Анатолий Ильяхов

Цицерон. Между Сциллой и Харибдой

© Ильяхов А.Г., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Анатолий Гаврилович Ильяхов

Об авторе

Анатолий Гаврилович Ильяхов, автор двух десятков научно-популярных и художественных произведений, родился в 1941 году в Сочи, в настоящее время живёт в Краснодаре.

До того как получить признание в качестве популяризатора Античности, писатель, по его собственным словам, прожил «большую и интересную жизнь инженера-строителя». Успешный карьерный рост от мастера участка до руководителя крупного производственного объединения сам по себе говорит о многом. Так же как и ответственная работа по контракту в Монголии и Афганистане в сложные для СССР годы.

В юности, общаясь со сверстниками из греческой диаспоры в Сочи, Анатолий Ильяхов услышал, что их предки – переселенцы из Греции. Возникший после этого интерес к греческой истории побудил познакомиться с трудами Геродота, Страбона, других историков. Так будущий писатель узнал, что греки ещё в VIII веке до н. э. «открыли» Чёрное море для торговли с местными племенами, массово организовывали поселения-колонии. Греческие полисы появились на побережье современного Крыма и Северного Причерноморья, в том числе города-государства Херсонес Таврический и Боспор Киммерийский, сосуществуя со скифами, таврами и прочими аборигенами Киммерийского полуострова.

В школьные годы Анатолий Ильяхов услышал имя Александра Македонского, воодушевился его полководческими подвигами и решил, что обязательно напишет о нём роман. Юношеская задумка стать писателем осуществилась через сорок лет, когда автор вышел на пенсию, ведь именно тогда появилась возможность перечитать собранные за всю жизнь в домашней библиотеке книги по античной тематике, переосмыслить собственные «литературные зарисовки», что велись все годы. В итоге помимо прочих трудов Ильяхов создал целых три романа о жизни Александра Македонского, каждый из которых отличается уверенной энциклопедичностью и захватывающей исторической фактологией. Даже подготовленный читатель обнаруживает в них немало любопытных сведений.

Античный мир канул в прошлое и, казалось бы, навсегда отдалился от современного бытия, но для писателя Анатолия Ильяхова древние греки, эллины, остаются живыми людьми со своими особыми страстями. Эти люди были способны на крайнюю жестокость и на удивительные прекрасные свершения, отчего их поступки и достижения, как и ошибки, преподают нам бесценный урок. По мнению автора, греческий историк Фукидид верно сказал, что «все исторические явления будут повторяться всегда, пока природа людей будет оставаться той е».

Дополнительные сведения о писателе А.Г. Ильяхове можно найти на сайте ilyahov.ru

Изданные книги автора:

Этимологический словарь. Античные корни в русском языке. 2006.

Зевсу посвящённые. Тайны древних олимпиад. 2006.

Вакху посвящённые. Секреты античной кулинарии, застолья и виноделия. 2007.

Эросу посвящённые. Античные любовные истории. 2007.

Афине посвящённые. Античная мудрость. 2007.

Пир мудрецов. Притчи, изречения, размышления. 2009.

Античные корни в русском языке. Этимологический словарь. 2010.

Эллада и Кубань. Путешествие в прошлое. 2012.

Игры эллинов у подножия Олимпа. Три тысячи лет до 2014 (2012).

Знак Зевса – роман. 2013.

Уроки Аристотеля – роман. 2014.

Наедине с мудростью. Древняя Греция. 2015.

Закон и право. Словарь правоведа. 2015.

Человек и природа. Словарь эколога. 2015.

Экономика и финансы. Историко-этимологический словарь. 2016.

Наука и производство. Политехнический словарь. 2016.

Медицина. Историко-этимологический словарь. 2016.

Избранник Вечности – роман. 2016.

Философия разума. Словарь эрудита. 2017.

Античность в русском языке. Этимологический словарь. 2017.

Три чаши Диониса. Античный код современного виноделия. 2018.

Предисловие

Каждый человек живёт в реальном времени – его дальнейшее существование прикрыто пластами неизвестности… Как морская волна ложится поверх прибрежного песка на пляже, так всё происходившее в прошлой истории человечества покрывается последующими событиями, чтобы исчезнуть под очередными волнами…

Время истории остановить нельзя – оно истекает подобно неукротимому горному потоку, при том что остаются имена людей, приговорённых своими деяниями к бессмертию. Марк Туллий Цицерон – один из таких людей, ставший самым влиятельным государственным деятелем республиканского Рима и до сих пор – востребованным писателем.

В природе существуют феромоны – особые запахи, воздействующие на эмоции, поведение и даже на обмен веществ у живых существ. Достаточно упомянуть ночных бабочек, способных «почувствовать» самку за многие километры. Учёные выявили некоторые из феромонных веществ – белую амбру, чёрный мускус, цибетин, а «феромон власти» остался неисследованным. Однако, судя по биографии героя произведения, именно под его гипнотическое влияние он и попал…

На всём пути преодоления служебной лестницы Марку Туллию Цицерону благоволила Фортуна, богиня удачи с повязкой на глазах. Она оберегала молодого адвоката от неприятностей, при великих потрясениях гражданского общества спасала от смертельной опасности. В гуще бурных событий гражданских войн линия жизни этого человека пересекалась с судьбами Суллы, Помпея, Цезаря, Антония и Октавиана Августа – главных «сотрясателей» республики.

К советам Цицерона прислушивались, просили поддержки, а он не мог определиться, с кем он, и бросал вызов всем, полагая, что его честности и добропорядочности хватит, чтобы сделать римское общество счастливым. Даже в изгнании своими призывами и увещеваниями он надеялся спасти республику, которая рушилась у него на глазах…

Удары молний поражают вершины… Марку Цицерону, по праву достигшему высоких государственных постов, в том числе почётнейшего титула «спаситель Отечества», изменило чувство меры – и Фортуна рассталась с любимцем. В конце жизни он напишет лучшему другу Титу Помпонию Аттику: «Слепа не только Фортуна, она подчас делает слепым и того, кого ей случается сделать счастливым…»

Глава первая. Растревоженный Рим

Лукуллов пир

Для Помпея дела на Востоке складывались настолько удачно, что о возвращении в Рим думать не приходилось. В затянувшейся военной кампании Рима против Митридата он получил то, чего давно желал – верховное командование армией. А первую победу одержал в военном лагере Лукулла, куда прибыл с посланием Сената о низложении полководца с должности командующего. Лукулл, получив распоряжение Сената, не мог понять, в чём его вина, упорствовал, грозил поднять мятеж верных легионов. Слава богам, вскоре покорился – но не молодому сопернику, а воле сенаторов, среди которых имел друзей.

Встреча Помпея с Лукуллом завершилась бурной пирушкой. Расстались без ожидаемого громкого скандала. Отставленный от командования армией на Востоке и в Малой Азии военачальник отбыл в Рим в сопровождении охраны, но унижения от Сената не забыл. А по отношению к «преемнику» чувство несправедливости тоже осталось, поскольку Гней Помпей незаслуженно отнимал у него все военные достижения, которых немало у Лукулла за восемь лет войны с Митридатом Понтийским.

И всё же полководец надеялся, что Сенат позволит римскому народу оказать ему триумфальные почести, поскольку он за это время присоединил к Риму огромные территории в Азии, переслал в казну бесценные трофеи! Но благодарности не дождался.

Причина скрывалась в противостоянии двух политических группировок. Для народной партии, популяров, он оставался ставленником Суллы Кровавого. К тому же не все военные трофеи отдавал в казну. Многое укрыл для личного обогащения, следовательно, прежний командующий – преступник, ему вместо триумфа положено уголовное преследование. Часть сенаторов требовала наказания Лукулла за ошибки в командовании, повлекшие ряд поражений в войне с Митридатом. В противовес оптиматы – сенаторы из аристократов – настаивали, чтобы Лукуллу позволили отпраздновать триумф.

На споры в Сенате и всяческие разбирательства в судебных комиссиях ушло почти три года, решения Лукуллу пришлось дожидаться в собственном имении за пределами Рима согласно заведённому предками порядку. И только в консульство Марка Цицерона на исходе третьего года неопределенности проблема для Лукулла разрешилась. Он получил согласие на триумфальные мероприятия.

Тысячи жителей с любопытством наблюдали за проездом боевых колесниц, захваченных войском Лукулла в сражениях с понтийцами. В цепях провели сотни плененных военачальников Митридата и союзных ему царей. По улицам Рима «плыли» на катках сто десять кораблей с металлическими носами. Чёрные рабы-силачи несли на руках золотую статую Митридата и осыпанный жемчугом его щит, ещё тридцать носилок с серебряной утварью и ещё тридцать две – с золотыми чашами, оружием и монетами. Завершали шествие сто сорок мулов, нагруженных кожаными мешками с золотом, серебряными слитками и монетами. С наступлением сумерек город озарили факельные шествия, а народ заторопился к столам, накрытым на всех площадях. Триумфатор не пожалел «ста тысяч амфор заморских вин».

И всё-таки торжества от такого «всеобщего народного праздника» Лукулл не испытал – приятно то, что своевременно.

* * *

Но Лукулл несильно огорчился сдержанностью официальных почестей. Он ведь прошёл в триумфе по улицам Рима, показав народу, сколь выдающимся он был полководцем. Рим увидел отнятые у Митридата богатства – славные свидетельства грабежа владений понтийского царя. После триумфа все ценности и рабов он передал в казну Сената. Или почти всё…

Поначалу друзья из сенатской партии предложили оставшемуся не удел Лукуллу принять на себя бремя их политического лидера. Назрела необходимость оказать противодействие Гнею Помпею в противовес его амбициям, проявленным за счёт популярности в армии и территориальных завоеваний на Востоке. Бывший командующий очень быстро получал опасное преобладание в общественном мнении. Но Лукулл отказался, сославшись на то, что ему чужды подобные устремления. Его пытались устыдить, обвиняли в неблагодарности, а он с достоинством отвечал:

– Не так страшны козни со стороны врагов, как беда, которая исходит от доброжелательства своих друзей. Мои удачи в войне с Митридатом каждый из вас приписывал себе, а вину за неудачи возложили на меня одного. Вы предлагаете мне ещё одну войну, но уже с Помпеем, вашим же ставленником. Нет, мне достаточно одной великой победы: всё остальное не более чем тщеславие!

Лукулл распорядился по-своему годами, отпущенными Небом, – жить в покое, роскоши и неге, ради удовольствия. Богатства он скопил немеряно: жители наблюдали прибытие в Рим личного обоза бывшего командующего: сотни верблюдов и мулов, гружённых тяжёлыми мешками и огромными тюками. Нетрудно догадаться, какое количество ценной добычи в них сокрыто: золота и серебра в монетах и слитках, драгоценных чаш, посуды и камней, восточных ковров, оружия, одежды и другого добра.

Неунывающий Лукулл начал удивлять римлян новым для него образом жизни, исполненным вызывающей роскоши, словно навёрстывал упущенный на военной службе время, своей непредсказуемостью деяния. После скромного походного быта увлёкся роскошью, сделал её частью личной жизни. Покупал имения и перестраивал их под свои затеи, возводил дворцы, парки и сады для развлечений, но, в отличие от других богачей, отставной полководец имел представление о вкусе, знал, на что тратить своё огромное богатство. Говорили, что Лукулл, став исключительным гурманом, для того, чтобы наполнить свои бассейны с морскими видами рыб – муренами, барабульками и прочими деликатесными рыбами, – распорядился прорыть в горных условиях канал от моря до своего имения.

Тем самым не был он похож на других полководцев, имена которых ушли в небытие. Ведь его имя осталось в истории Рима хотя бы даже небезызвестными «лукулловыми пирами»…

По праздникам, которые Лукулл часто сам придумывал, в нескольких обеденных залах просторного дворца выставлялось множество столов с яствами и напитками. Приходили все, кто знал Лукулла, часто без приглашения. Во время пира хозяин возлежал на ложе в одной из столовых, где находились друзья, но обязательно вставал и перемещался по другим залам, чтобы подойти к каждому гостю и полюбезничать, поспевая везде и проявляя ко всем доброе отношение. Все пиршественные ложа у Лукулла застилались тканями, окрашенными в ценный пурпур, что считалось привилегией только императоров и знати.

Цицерон посетил гостеприимный дом отставного полководца при неожиданных обстоятельствах. Лукулл знал, что Марк приложил немало усилий в Сенате, призывая разрешить бывшему командующему почести, положенные по закону, и при встречах источал искреннее радушие, приглашал в гости. На этот раз, уже вечером, они случайно встретились на Форуме; Лукулл возвращался из гостей, как он весело признался, после обильного ужина у старинного друга. Как ни отказывался Марк, Лукулл уговорил присоединиться к нему, отобедать «по-семейному».

В доме Лукулла случилось вовсе неожиданное – кухонные рабы, уверенные, что хозяин «в гостях» и вряд ли захочет «перекусить» на ночь, безмятежно спали. Лукулл сильно рассердился, грозил наказать домоуправителя. Когда же выслушал сбивчивые оправдания, и того больше разгневался:

– Как, ты не знал, что сегодня Лукулл угощает Лукулла?

Дальше он изводил поваров перечислениями блюд, которые следовало приготовить особым способом, по его собственным рецептам, а также какую посуду и приборы при этом выставить на стол. Марк обратил внимание, что гостевые чаши для вина и столовая посуда, искусно изготовленные из золота и серебра, сплошь украшены драгоценными камнями. Глядя на довольное лицо Лукулла, Марк предположил, что он получал удовольствие не столько от пиршества, сколько от распиравшей его гордости – мол, это мне доступно!

Немного погодя подоспели салаты и соусы, соленая и жареная рыба, моллюски и паштет из соловьиных языков, жареная дичь. Вино, прохладные напитки, фрукты и печенье. Марк попытался протестовать, что ему неудобно занимать внимание хозяина. Лукулл с усмешкой ответил:

– Кое-что из того, что достойный Марк Цицерон видит, действительно делается ради тебя. Но большая их часть – только ради самого Лукулла!

Во время ужина хозяин признался, что любит птичек, в прямом и переносном смысле:

– В готовом и живом виде, – уточнил он, сопроводив беззаботным смехом.

Затем похвастался, что на одной вилле велел устроить обеденный зал в центре обширной птичьей вольеры, где пели и щебетали, сидели по деревьям и летали с ветки на ветку разные птицы, от фазанов до соловьёв:

– Я вкушаю изысканные блюда и любуюсь не только жареными и разложенными на блюде птичками, но и другими, сидящими и летающими по клетке.

Понятно, что не ради застолья Марк согласился стать гостем Лукулла, который был всего на десять лет старше. Его как философа заинтересовал не полководец, а прежде всего человек. Он постарался расшевелить хозяина стола вопросами. Спросил, почему отказался от сражений в политике. Лукулл, не раздумывая, ответил:

– После множества злоключений и опасностей я нашел свой душевный отдых, когда убедил себя уже окончательно, что остаток жизни проведу вдали от должностей. Но не думай, однако, что я потрачу честный досуг в беспечной праздности. Хочу описать деяния народа римского в войнах, в которых сам участвовал. Мне показалось достойным занять место в памяти потомства. Но для этого мне необходимо чувствовать себя внутренне свободным от всяких увлечений, опасений, от всякой партийности.

Вопрос Марка задел Лукулла за живое. Он продолжил, будто оправдываясь:

– А что такое противоборство партий, Марк? Ты посещал цирк, когда в перерывах между утренними зрелищами показывают сражение привязанных друг к другу быка и медведя? Они с остервенением рвут и терзают друг друга. А в этот момент рядом поджидает случая человек, готовый прикончить обоих. То же самое делают политики, нанося удары людям, с которыми связаны. А рядом с победителем и побежденным уже проглядывает их конец, совсем близкий. Мне ведь осталось-то сколечко жить? Вот и хочу прожить эту капельку времени в мире и покое!

Марк намеренно тронул самолюбие полководца:

– Но Луция Лициния Лукулла римский народ любит. Помнит его победы над Митридатом, помнит триумфальное шествие по Риму. Разве это не признание героя?

– Вон ты куда хватил! Признание – это хвала, воздаваемая людьми. Хвала есть речь, а речь есть звук, обозначающий нечто, или голос. А голос, пусть даже и самых лучших людей, не есть благо. Значит, признание не есть благо. Я хочу каждый день чувствовать себя счастливым.

Марк горестно покачал головой.

– Никого нельзя назвать счастливым. Правильнее было бы сказать, к кому судьба благосклонна и добра, того не назовёшь несчастливым. У человека остается страх перед изменчивостью судьбы, а коли страх сидит в сознании, не бывать надежному счастью.

– Я сделал в жизни что мог и отныне хочу жить весело. Открою тайну, Марк, которую узнал от восточного провидца. Весь род человеческий обречен на смерть. Все города уничтожит какая-нибудь напасть: одних разрушит война, других истощит мир и праздность, обратившаяся в лень или роскошь – губительный плод великих богатств. Все плодородные поля скроет внезапно разлившееся море или поглотит сброс нежданно осевшей и разверзшейся почвы. Если людей ждёт такая участь, что же мне ещё делать, Марк? Пока живу, буду жить весело.

* * *

Лукулл был слишком образован, чтобы полностью погрузиться в болото развратной роскоши. Между частыми приёмами гостей и домашними празднествами он встречался с учеными, писателями и философами, писал научные трактаты. Помимо драгоценностей и благородного металла он собрал богатейшую библиотеку, причём разрешал всем желающим пользоваться книгами – «ради пользы образования». В искусстве и культуре о нём ходило мнение как о мудром покровителе, нуждающиеся в материальной поддержке художники и поэты заполучали в Лукулле ещё и бескорыстного друга. Его покой не нарушался раздорами, обиды не держал долго, в отношениях с друзьями проявлял снисхождение и миролюбие.

Увы, казалось бы, безмятежная жизнь старика омрачилась отношениями с женой Клодией, молодой красавицей, бывшей бесприданницей. Ему донесли, что она изменяла ему… со своим родным братом Публием, которому он, по её просьбе, помог сделать головокружительную карьеру военного!

Лукулл развёлся с развратницей и женился на Сервилии, сестре Катона Старшего, давнего друга, самого достойного из римских сенаторов. Но брак с Сервилией оказался недолгим.

Оставшись один в преклонных годах, Лукулл целиком предался философии, «пробуждая в себе наклонность к умозрению». Летом жил на небольшом острове близ материка в атмосфере света и спокойствия; зимой перебирался «в зимний дом». Однажды Цицерон оказался у него в гостях на острове, спросил, с удивлением оглядывая неприглядную на вид местность:

– Твоя вилла удобно устроена для лета, но непригодна для зимы. Чем привлёк тебя сей кусок суши среди моря?

Лукулл ответил с улыбкой:

– Разве ты не знаешь, что журавли и аисты меняют свои жилища сообразно временам года? Неужели я глупее этих птиц? Здесь я бываю только летом.

И, прищурившись, добавил:

– Ты слывёшь грекофилом, Марк, а не знаешь, что Гомер упоминал мой остров в «Одиссее». Здесь его герою пели сирены, приглашая остаться с ними.

Лукулл широко улыбнулся, показывая жёлтые зубы.

– Вот почему я купил остров и построил виллу. Надеюсь услышать их пение.

Марк поддержал шутку:

– Только не забудь привязаться к мачте, чтобы не стать жертвой их опасного обаяния.

Заговор Катилины

Одним из соперников Цицерона на консульских выборах был Люций Сергий Катилина. Родовитый патриций, предок которого, по семейной легенде, прибыл в Италию из Трои вместе с предводителем Энеем, родоначальником римлян и основателем поселения, из которого впоследствии развился Рим. Это была четвёртая попытка занять консульское кресло при поддержке влиятельных сенаторов – сулланцев – богача Марка Красса и аристократа Гая Цезаря. Уверенный в победе Катилина удивился, когда на Марсовом поле толпа с восторженными криками бросилась поздравлять Цицерона, «плебейского выкормыша», способного зарабатывать на жизнь словесным трудом. Катилина долго пребывал в глубоком унынии, воспринимая поражение случайной несправедливостью.

* * *

Невзгоды начались с неблагополучного детства. Отец обладал несколькими имениями, но, передав управление вольноотпущенникам, разорился и от огорчения умер; вслед умерла мать. Остатки семейного имущества достались старшему брату, а Сергий познал скудость детства. По этой причине, когда Италию потрясли кровавые события политических распрей и гражданского противостояния, восемнадцатилетний юноша с восторгом пришёл в лагерь сторонников Суллы. В сражениях отличался бесшабашной отвагой, однако прославился небывалой для его возраста свирепостью в расправах над пленными. Получил от диктатора должность трибуна легиона, затем легата.

Катилина первый начал охоту за политическими противниками Суллы по проскрипциям. Убивал без суда. С особой жестокостью расправился с сенатором Марком Гратидианом, своим личным врагом: колол кинжалом, заставляя просить о пощаде, затем протащил живого на аркане за конём по улицам; после схватил за волосы одной рукой, другой отсёк ему голову мечом, со смехом показывал «трофей» гражданам. После этого случая люди говорили, что он оправдывает свой когномен Катилина, то есть «зверёныш».

Привыкнув на войне убивать людей, в один из приездов в родовое имение, он в ссоре убил старшего брата. Заметая следы убийства, уговорил Суллу включить имя брата в проскрипционные списки задним числом как «врага римского народа». Переписав на себя имение, Катилина совершил нечто подобное с Квинтом Цецилием, мужем своей сестры, человеком абсолютно мирным, далеким от политики. Продолжая безнаказанно бесчинствовать, соблазнил весталку, девственную жрицу богини домашнего очага Весты. За кощунство ему грозила смерть, но вмешался Сулла: диктатору было достаточно объяснения Катилины, будто он «не совершал насилия, лишь пробовал на прочность веру отцов». Катилину оправдали, а весталку за её грехопадение замуровали в склепе, где она долго и мучительно умирала.

Интерес к девственным жрицам у Катилины не пропал. Его обвинили в кощунственной связи с весталкой, оказавшейся единоутробной сестрой Теренции, супруги Марка Цицерона. Дело передали в коллегию понтификов под председательством Катона Старшего, которая в эти дни рассматривала подобное обвинение против полководца и претора Марка Красса: его тоже уличили в совращении уже другой жрицы девственной богини Весты.

Процесс против Марка Красса инициировал консул Гней Помпей с целью помешать провести закон о восстановлении прав плебейских трибунов. Красс объяснил свои отношения со жрицей желанием купить у неё поместья, – «а святотатства себе он не позволял». К тому же должность претора давала Крассу иммунитет. Судьям этого оказалось достаточно. Вина Сергия Катилины также «не подтвердилась». Весталку освободили от обвинений, рассмотрение дела прекратили. Как позже выяснил Цицерон, для обвинительного приговора в делах Красса и Катилины у понтификов не хватило принципиальности. Если бы их осудили, выходило, что «осквернение весталок привело бы к нарушению мира с богами и гибельным последствиям в государстве».

* * *

Во время проскрипций на службе у Суллы Катилина нажил огромное состояние. Но из-за безудержного стремления к роскоши всё потерял и был вынужден вновь искать быстрых способов обогащения. В безденежье выручали друзья, давали в долг, а он снова вёл себя недостойно. В надежде на окончание чёрной полосы в жизни снова просил денег, легкомысленно брал в долг и вновь их проматывал ради роскошного существования. Не успокоился он и после смерти Суллы, продолжая бездумно тратить деньги и не задумываясь об их происхождении.

Несмотря на недавние судебные дела при поддержке друзей и воинов-ветеранов сулланцев Катилина получил выгодную должность претора. Отбыл наместником в римской провинции Африка, где снова сколотил огромное состояние. Расплатившись с долгами, продолжил безбедную жизнь. По возвращении в Рим пошёл на консульские выборы, но из-за доноса о незаконном обогащении в должности наместника, вымогательстве денег у местного населения предстал перед судом. Кое-как выпутался, затратив на взятки, подкуп судей и лжесвидетелей почти всё, что «нажил». Снова влез в долги, от которых намеревался избавиться, добившись должности консула.

Марк Цицерон, заняв курульное кресло, сломал его замыслы, среди которых главным было поправить материальное положение. Должность консула, при желании, прибыльная! А теперь надеждам конец! Страх предстать перед судом застилал уязвлённый разум. Закон требовал, чтобы суд, признав должника неплатёжеспособным, передал его одному из кредиторов. Кредитор имел право содержать должника в домашней темнице как осуждённого: в течение шестидесяти дней три раза водить в оковах к претору через весь город, чтобы услышать, какой долг за ним числится. Если родные или друзья, знакомые не погасят за него долги, или кредиторы не простят их, Катилину предадут смертной казни – разрубят на куски и отдадут на прокорм хищникам. Или продадут за пределы Рима в рабство…

Садиться в долговую тюрьму Катилина не имел желания, оттого лихорадочно искал выход. Затаился, обдумывая месть Марку Цицерону, сенаторам, народу – всему «неблагодарному» Риму…

* * *

В поисках средств на безбедную жизнь Катилина заинтересовался скандально известным законом о раздаче земли Сервилия Рулла, отклонённым в Сенате по инициативе консула Цицерона. Известно, где идёт распределение земли, у тех, кто распоряжается всем этим, появляется желание воспользоваться случаем в собственных интересах. Сергий Катилина подумал, что «если сенаторы и римский народ не приняли законопроект Рулла, он поменяет Сенат и, если понадобится, поменяет и народ». Первым делом он истребит неугодных сенаторов и прежде всего самого главного врага – Цицерона.

Катилина задумал следующее: через тайных агентов призвал сулланских ветеранов к походу на Рим. В назначенную ночь, когда римляне спали, они должны были ворваться одновременно через несколько ворот, застав охрану врасплох, и поджечь заранее отмеченные дома в разных районах Рима. Начнётся паника, а в это время запустить вовнутрь войско сторонников заговорщиков, чтобы убить должностных лиц и граждан по заранее составленному списку. После этого будет основание передать власть новым людям. Катилина получает на определённый период диктатуру и право составить новый Сенат. Народный трибун Сервилий Рулл предложит закон Катилины о прощении долгов, будь то частное лицо или казна. Кто осмелится протестовать, тому голова с плеч!

Авантюрная натура Катилины жаждала перемен, прежде всего в собственной судьбе. Он не задумывался о том, что замысел его неправомерен и может стать причиной больших потрясений в отечестве. Но таково его намерение! Он был готов на всё ради личной власти, поэтому возглавил заговор против собственного народа и Рима.

Ничего удивительного, что Катилина за короткое время собрал достаточно единомышленников, в основном из представителей обедневших родовитых семей, таких же беспринципных молодых людей, дерзких в поведении, безжалостных в расправах над беззащитными людьми. Новые друзья главаря так же, как он, имели унаследованные от отцов имущественные состояния и деньги, но из-за развратного образа жизни всё растеряли. Оттого при Сулле не брезговали убийствами богатых граждан, грабили их имущество; всё растратив, проводили время в ожидании повода для незаконного обогащения. К тому же в сообществе их притягивала таинственность сборищ, риск, оттого на все смотрели как на бодрящее душу приключение. С Катилиной рядом были и опытные военные, бывшие командиры-сулланцы, нуждавшиеся в материальном обогащении. А здесь случай – под прикрытием восстановления справедливости в распределении благ жаждали грабежей и убийств богатых сограждан.

В заговоре участвовали не люди из толпы, чернь, а представители высшего класса: одиннадцать сенаторов, пять народных трибунов, два квестора и один претор. На заговор недвусмысленно откликнулся «коллега по консулату» Цицерона – Гай Антоний и богач Марк Красс. Гай Юлий Цезарь, занимавший почётную должность верховного жреца-понтифика, судя по поведению, догадывался о существовании мятежа, но не слишком ревностно противодействовал этому и не открылся Цицерону как действующему консулу, обязанному противодействовать действиям, направленным на сожжение Рима и массовое убийство сограждан и грабежи. Как выяснилось позже, граждане из самых знатных семей приняли предложение Катилины.

* * *

Целый год римляне подозревали угрожающую опасность, особенно когда в город умышленно не завозилось продовольствие, хлебное зерно. Появлялись слухи о пропаже младенцев из благополучных семей, будто их приносят в жертву какие-то сектанты: совершая нечестивое поклонение тёмным силам, они связывали себя клятвой на крови безвинных детей. На этой же крови готовили «магический эликсир отваги». Во всех грехах римляне подозревали Катилину, но доказательства отсутствовали. Он же часто прогуливался по Форуму с беспечным видом, весело общался с друзьями. Но необычная бледность на лице и тёмные круги под глазами выдавали ночные бдения – наверное, во время тайных обрядов и обсуждений преступных замыслов…

Внимательные люди замечали, что Катилина стал ещё агрессивнее в общении. Мало кто выдерживал его пронизывающий холодом взгляд – сразу отводили глаза, у человека появлялись неприятные ощущения. Во время выступлений ораторов на Форуме или в Сенате он появлялся в окружении молодых людей, одетых вызывающе модно, все с ухоженными волосами и по моде бритые или с укороченными бородками. Они ходили в укороченных тогах, каких никто не осмеливался носить. Народ сторонился встречаться с ними, оборачивались вслед и шептались, будто Катилина с друзьями выходил ночью на улицы, чтобы грабить запоздалых прохожих. Если так происходило на самом деле, похоже, эти преступные «проделки» служили заговорщикам тренировками, подготовкой к убийству людей во время мятежа.

* * *

Пришло время, когда тайное стало явным. В лесистых горах неподалёку от города Фезулы, в Этрурии, возник военный лагерь, куда со всей Италии начали стекаться наёмники. Они говорили, что готовы идти на Рим. Кто их набирал, откуда деньги – никто не знал, если только не упоминали имена Марка Красса и Гая Цезаря. Командование нелегальным войском принял на себя Манлий, сулланский ветеран. Ему оставалось накапливать силы и ожидать тайного сигнала от Катилины.

Мятежные дни и ночи

Главный заговорщик находился в Риме, изучая настроения граждан, чтобы в подходящий момент назначить ночь для мятежа. Единомышленников собирал у себя дома редко, и то под предлогом дружеских вечеринок. Однажды Катилина призвал основных заговорщиков и сообщил точное время для поджога Рима, означавшее начало мятежа. Откровенно заговорил о том, что власть незаконно захвачена людьми, разделившими народные богатства между собой. Власть торгует должностями, богатея на нищете благородных людей. Как только самые храбрые из римлян, мятежники, выступят против власти, римский народ получит желанную свободу. Власть над Римом должна принадлежать избранным – тем, кто состоит в заговоре.

Сообщники сговорились, что Катилина распоряжается их жизнями, распределяет обязанности на время мятежа. Главарь назначил время, когда следует поджечь одновременно несколько домов в разных районах города. Катилина указал даже, чьи жилища нужно будет поджечь, назначил исполнителя, который ночью тайно откроет городские ворота и запустит войско Манлия, на прощание успокоил всех, что захват города произойдёт настолько внезапно, что жители не успеют опомниться.

В выбранную ночь наёмное войско во главе с Манлием осторожно, без шума подошло к главным воротам Рима. Остановились в ожидании знака. Но пожара не случилось. Простояли в недоумённом ожидании, пока не догадались, что никто не откроет им ворота. А когда увидели, что на стены вышли вооружённые горожане и стали кричать, чтобы незваные гости уходили, поняли: мятеж провалился!

* * *

Катилина заподозрил предательство среди единомышленников. Но кто? В чём неудача, провал. На следующую ночь собрал старших среди заговорщиков, бурно обсуждали, виновных не нашли, но договорились о том, что в следующую ночь несколько молодых людей пройдут в дом Цицерона, благо у него нет вооружённой охраны, а рабы, как правило, спят. А убить консула нужно прямо в спальне, откуда вряд ли кто из слуг услышит шум. Замысел более чем удачный – убить даже одного из двух действующих консулов означало обрушение всей государственной власти. Начнётся хаос в управлении, поиск мнений и предложений от кандидатов на досрочные выборы – чем не прекрасная возможность захватить власть?

Поручение Катилины показалось молодчикам несложным и неопасным, так как по закону двери консульского дома для посетителей должны быть открыты и день, и ночь, чтобы консул мог отреагировать на любой донос гражданина. Ночью у входной двери обычно спал невооружённый раб. Трое исполнителей затемно подошли к дому консула и увидели, что у входа стояли вооружённые люди. Пришлось отступиться и продумать дальнейшие действия…

Наутро к Катилине явился посыльный от консула Марка Цицерона с приглашением – немедленно явиться в Сенат. Катилина не на шутку встревожился, но ослушаться не осмелился. На скорую руку собрался и в сопровождении охраны и рабов направился в курию. Увидел сенаторов, всюду знакомые лица, но заметил, что они как-то странно смотрят на него, хмурятся и отворачиваются, не желая встречаться взглядом. Заметил необычную картину – у выхода толпились вооружённые люди, недружелюбно поглядывающие на него. Противный липкий холодок пробежал по спине…

Катилина увидел Цицерона на курульном кресле. Второе консульское место пустовало – Гай Антоний находился в Македонии. Почувствовав опасность, напустил безразличный вид и приготовился к худшему…

Цицерон обладал бесспорным правом введения чрезвычайного положения в государстве, но в тех случаях, если Рим оказывался в опасности. Причём консул без решения народного собрания ничего подобного совершить не мог. Сейчас же для этого времени у Цицерона было недостаточно, нужно принимать срочные меры, а прямых доказательств измены Катилины не было, веских и надёжных, что он имеет отношение к мятежникам! Катилина необычайно хитёр, нигде, ни при каких свидетелях он не проговорился о мятежных замыслах, на Форуме не призывал граждан к свержению власти. Если Цицерон в присутствии сенаторов затеет допрос Катилины и ничего не докажет, ему не поздоровится…

Он проследил, как Катилина прошел к своему месту, которое обычно занимал на заседаниях. Дождался тишины и начал уверенно и резко:

– Луций Сергий Катилина, твои преступные замыслы обнаружены, твой тайный заговор раскрыт перед всеми сенаторами! Ты думаешь, нам неизвестно, что ты собрался совершить прошлой и сегодняшней ночью? Какие опасные для жизни римлян и государства принимал ты решения? Ты ошибся: ни мрак ночи, ни стены дома не скрыли твоих преступных намерений. Это по твоему злому замыслу народ в Италии напитался враждой и недоброжелательностью к нам, римлянам. Ты указал, кому и куда следует направиться, наметил тех, кого из римлян оставить в живых. Ты разделил город на участки для поджога, назначил убийц для умерщвления должностных лиц Рима и твоего консула. Но ты уже ничего не можешь не только исполнить, но даже задумать! Твоё положение, Луций Сергий Катилина, безнадежно. Тебе остается одно – немедленно удалиться в изгнание. Так ты лишишься римского гражданства и собственного имущества, но избежишь смерти.

Катилина от неожиданности и удивления замер, настолько поразился тому, что только что услышал. До этого момента он надеялся, что о заговоре не знает ни один непосвящённый. Никто из единомышленников не способен на то, чтобы выдать замыслы мятежа. Тем более о намерении убить консула. Но Катилина ошибался…

Среди заговорщиков пребывал некто Курий, не в меру хвастливый и разгульного образа жизни молодой человек. У него имелась любовная связь с замужней женщиной, которая в отсутствие супруга принимала его ухаживания. В ночь после первого сбора заговорщиков он появился у неё, изрядно выпил и уже у неё в объятиях, чтобы придать себе значимости, хвастливо проболтался о готовящемся мятеже. Пообещал, что щедро одарит любовницу, так как скоро станет богатым.

Женщина вначале не придала значения его словам, а когда вслушалась, пришла в ужас: какие-то люди убьют представителей власти, заменят на других. Она догадалась выпытать имена заговорщиков, а когда услышала, ужаснулась… Воображение живо представило горы трупов, реки крови, разорение города, и едва протрезвевший любовник оставил её постель, поспешила к консулу…

Глава вторая. Спаситель отечества

Принуждение к бегству

Цицерон догадывался, что Сергий Катилина способен на что угодно, на любую провокацию. Но представить недавнего соперника на консульских выборах в роли заговорщика не мог. И всё-таки из осторожности поручил штатным шпионам следить за каждым его шагом, ловить каждое неосторожно обронённое слово. Так что появление женщины с сообщением от любовника его не удивило. Но он поразился наглости заговорщиков, которых знал лично. Вот почему в ту ночь, когда войско Манлия подошло к городу, на стенах стояла стража. И дом консула охранялся, отчего молодчики не смогли устроить подлое убийство.

Цицерон понимал, что заговорщики не остановятся и продолжат попытки опрокинуть власть преступным путём. За руку их не поймали, есть лишь подозрения, а словам замужней блудницы никто не поверит… Как изолировать преступников, не нарушая закона? Без доказательств тяжкой вины арестовать нельзя. По этой же причине нельзя открыть уголовное дело. Без доказательства вины будет незаконным арест и сопровождение в тюрьму до суда. Подобные действия Цицерона будут восприняты как нарушение гражданских прав и свобод Катилины и его друзей-пособников.

Понадобится немало времени, пока суд на основании фактических доказательств и показаний свидетелей определит виновность Катилины… А до тех пор он останется на свободе, торжествуя собственной безнаказанностью, а следовательно, продолжит свою преступную деятельность? От безысходности Цицерона посетила подходящая, на первый взгляд, идея: он арестует Катилину – консул имеет исключительное право без суда арестовать любого гражданина по наговору в государственном преступлении, но только на сутки! А если за столь ограниченное время вина не будет доказана и Катилину отпустят, уголовное дело возбудят уже против Цицерона.

Да, он вызовет Катилину в Сенат, где неожиданно для него устроит досудебный процесс – закон позволяет! Подозреваемый будет вынужден защищаться от обвинения, отвечать на вопросы – тогда он и проявит себя. И хотя среди сенаторов у Катилины немало друзей, возможно, и сообщников, оправдаться ему будет нелегко.

* * *

Пользуясь замешательством Катилины после первого вопроса, Цицерон обрушился на него с тяжкими обвинениями. Не подбирал выражения, наоборот, создав впечатление, что знает о заговоре много, по ходу усилил натиск. Можно было подумать, будто остальные заговорщики схвачены и уже дают показания против главаря:

– Луций Сергий Катилина, твои тайные замыслы раскрыты! Твои люди, посаженные нами на цепь, предали тебя, признались, что ты организатор заговора. А пока расскажи, зачем так поступил с нами, что делал прошлой ночью и накануне. Кого ещё призывал к мятежу и убийствам мирных граждан? Говори, а мы послушаем, не вводишь ли в заблуждение, поскольку нам и так всё известно! Где предел необузданных дерзостей твоих?! Говори, не злоупотребляй нашим терпеньем!

Цицерон видел сенаторов, по их лицам было заметно, что они сильно удивились и теперь замерли в ожидании услышать страшное обвинение. Некоторые растерялись, не понимая, как поступить дальше. В глазах Катилины отразился ужас; по бледному лицу текли ручьи пота…

– О времена, о нравы! – воскликнул Цицерон, артистично воздевая вверх руки. – Сенат и консул знают о заговорщиках и главаре мятежа, а главарь до сих пор не арестован, не осужден и, главное, ещё жив! Мало того, он, как ни в чём не бывало, продолжал являться в Сенат, участвовать в обсуждении важных государственных дел, а сам тайно замышлял предать смерти тех из нас, кого считает неугодным для своего чудовищного замысла – разрушения республики! А мы сидели рядом с ним спокойно, воображали, что всё делали для спасения государства!

Цицерон возвысил голос до такой степени, что лица сенаторов, кто ещё сомневался, посерьёзнели:

– И вы, сенаторы, и я, ваш консул, не предпринимаем ничего, чтобы обезопасить республику от гибели, уготованной Катилиной с заговорщиками. Спасти Рим, римский народ и себя самих от заговорщиков-убийц! Это случится, если мы не осудим преступных действий Катилины, если уклонимся от наказания за покушения на нашу свободу!

Цицерон перевёл дух и, не снижая накала, решительно заявил:

– Сенат и консулы способны укротить вредного для государства гражданина. Мы намерены, Катилина, отправить тебя на смерть, обратить твою голову на гибель.

До того момента Катилина ещё надеялся на то, что слова консула не предназначены лично ему, что это фарс, выпад политического противника, что всё обойдётся, поскольку у Цицерона нет доказательств. Но консул, словно издеваясь над его сомнениями, продолжал:

– Уважаемые сенаторы! Пока мы медлим и не осуждаем заговор против республики, лагерь врагов, поддержавших Катилину, находится недалеко от Рима, в Этрурии. Со дня на день растет число неприятелей Рима, а их вдохновитель находится среди нас, продолжая каждый день вредить республике, которая его приютила как любимого своего гражданина. Вот он – преступник, которого сейчас мы видим как равного среди нас внутри священных стен Сената.

Марк указал на Катилину правой рукой, словно пригвоздил к скамье.

– Вот главарь заговорщиков, уважаемые сенаторы! Вот организатор мятежа против граждан Рима и республики! – Он перевёл дух. – А теперь я спрашиваю вас, сенаторы, почему Катилина ещё живой, каждый день имея какой-либо гибельный замысел против нас? Почему мы медлим, надеемся на признание вместо того, чтобы немедленно казнить преступника?

Цицерон, говоря это, не отводил глаз от растерянного лица Катилины, умело добивая его с неистовством:

– Катилина, тебе до сих пор сходили с рук убийства, притеснения и ограбления населения городов, союзных с Римом. Если бы я распорядился, Катилина, тебя схватить, казнить, никто бы не упрекнул меня в излишней жестокости! Римляне выразили бы только недовольство, что я поздно принял решение. Но я отправлю тебя на казнь, когда не останется ни одного римлянина, который не согласится, что это сделано совершенно законно. И вот моё решение: знай, что я не намерен переносить, чтобы по твоей вине отечество пребывало в сотрясении. Вследствие этого, Катилина, оставь наш город: ворота сейчас открыты – уезжай.

Сенаторы с возмущёнными криками повскакивали с мест, кричали в лицо Катилине с неподдельным возмущением:

– Убийца!

Катилина, не терявший хладнокровия по природной наглости, сидел под шквалом негодующих криков, затем вскочил, растерянный и опустошённый. Не выдержав позора, опустив голову, выбежал прочь мимо расступившихся стражников.

* * *

Назавтра стало известно, что в ту же ночь Луций Сергий Катилина оставил Рим. На это и рассчитывал консул Марк Цицерон, ибо добровольным бегством главный заговорщик признал свою недоказанную никем вину…

Возмездие

С утра Форум кипел. Римляне заговорили о консуле как о человеке, способном действовать решительно и, главное, своевременно. В атмосфере всеобщей признательности Цицерон, используя благоприятную для себя ситуацию, взошёл на ростры, откуда произнёс проникновенное обращение:

– Римский народ, не знаю, как и сказать: изгнал я Луция Катилину, или он ушел сам. Будет вернее, он удалился, ускользнул от вашего справедливого гнева. Исчез перед натиском неопровержимых доказательств о готовящемся им преступлении, что предъявил ему я, ваш консул. Одно нам ясно, что в Риме больше нет вашего врага, желавшего вам смерти…

Захватив внимание толпы, Цицерон в подробностях изложил, как ему удалось проявить бдительность, выявить главаря и тем самым предотвратить кровавый мятеж против республики. После торжествующей речи консула у римлян не оставалось сомнений, что заговор действительно готовился, и Катилина, будучи инициатором, вовлекал в него единомышленников из жителей Рима. Но люди понимали, что опасность существует до тех пор, пока не выявлены все заговорщики. Они с надеждой смотрели на консула как на спасителя. Второй же консул, Гай Антоний, занял выжидательную позицию, вызывая у Цицерона подозрения в поддержке заговора против республики.

* * *

Тем временем Катилина, испытав перед опасностью ареста естественное состояние растерянности и страха, направлялся к военному лагерю сообщников в Этрурию. К полудню спохватился и уже сожалел, что совершил непростительную ошибку – попросту попался «на крючок» красноречивого Цицерона. Катилина клял себя за оплошность: вчера перед сенаторами он ни словом не обмолвился, не признался в организации заговора, в чём его обвинил консул. Ведь Цицерон так и не произнёс ни одного имени якобы задержанных заговорщиков, не привёл ни одного случая измены республике… Одни только догадки! А он, Катилина, вместо того чтобы защитить своё честное имя, позорно сбежал, что означало признание обвинения Цицерона…

К тому же закон требовал соответственных процедур – это Катилина был обязан помнить. Прежде нужно, чтобы консул подал заявление о возбуждении уголовного дела в придачу с доказательствами причастности Катилины к преступлению. Даже сейчас, когда обвиняемый в бегах, закон позволяет избежать судебного расследования до его добровольной явки на суд. Так что неизвестно, что получится из затеи Цицерона…

Цицерон предполагал, но мало надеялся на неожиданное исчезновение из Рима главного зачинщика мятежа. А тут – свершилось, и это отразилось на росте популярности консула Марка Цицерона. Но не приходилось рассчитывать на то, что Катилина успокоится, он рождён, чтобы сеять зло. Он слишком расчётлив и коварен, этот враг Рима, при поддержке наёмников постарается добиться задуманного.

С той ночи, как Катилина бежал, встревоженные римляне ежедневно приходили к Сенату и на Форум. Требовали от консула подробностей о заговоре, дальнейшего расследования и поиска других преступников. Марк успокаивал, убеждал, что сделает всё возможное и не допустит мятежа. Говорил о Катилине:

– Он похож на опаснейшую ядовитую змею! Дотронешься – ужалит до смерти. Как себя обезопасить? Если змею схватить посредине, она тоже ужалит, а если же ухватить её за голову, тогда с ней можно справиться.

Хотя консул успокаивал граждан, обещал принятие охранительных мер и призывал успокоиться и не бояться новых заговоров, страх не оставлял сердца римлян. Всё имело основание, так как в городе оставались сообщники Катилины, они притаились и ждут нового приказа главаря. А имена их до сих пор неизвестны! На улицах редко слышались радостные возгласы, не устраивались торжества и публичные развлечения, прекратились показы спектаклей в театре и цирковые представления. Римляне посещали храмы, совершали жертвы и молили богов о защите их жизни и покровительстве Риму. А на другой день люди опять обращали взоры к консулу Марку Цицерону, гаранту законности и порядка…

* * *

Оказавшись под надёжной защитой вооружённых наёмников Гая Манлия, Катилина продолжил подготовку к захвату Рима. Он отправлял тайных гонцов с письмами к влиятельным сенаторам, где подробно объяснял своё участие в подготовке мятежа. Ссылался на то, что Цицерон оговорил его, а он не желал зла римскому народу и теперь вынужден защищать своё доброе имя. В каждом письме Катилина писал о своих намерениях настолько открыто и бесстыдно, что сомневаться в его преступлении не приходилось. Знал бы он, что люди, которым приносили его воззвания, остерегались даже брать, словно некую заразную вещь, и немедленно отсылали их с рабами к консулу. И консул, обнаружив, что среди сенаторов мало осталось сочувствующих Катилине, повёл себя чрезвычайно решительно.

Отдельным эдиктом объявил жителям Рима об установлении нового порядка в городе. Призвал молодёжь в особый отряд патриотов, нацеленных на ликвидацию скрытных врагов отечества, распорядился вооружить из казённого арсенала, назначив своего командира. Поручил оберегать жилые дома от поджогов и грабежей, организовал охрану храмов и общественных зданий и порядка на улицах, днём и по ночам. Позже выступил перед народом:

– С этого дня у вас есть защитники. Они добровольно взяли в руки оружие, чтобы отражать любые нападки врага не оставляя города, находясь среди вас. Молитесь, квириты, за здоровье ваших защитников и верьте моим словам: положение преступных сообщников Катилины безнадёжно!

Но из Этрурии приходили тревожные сообщения. Катилина отказался от повиновения представителям законной власти Рима, объявив себя консулом с диктаторскими полномочиями. Издал первый свой эдикт: «Я отменяю действующую власть в Римской республике», заявив, что для обеспечения уже своих «законных» прав скоро войдёт в Рим. И войско у него оказалось достаточно многочисленное, поскольку он подстрекал к возмущению жителей Этрурии, недовольных безземельем, бедностью и преступными действиями наместников.

Цицерон не сообщал гражданам о реальной опасности, своих тревогах, но думал, как предотвратить катастрофу. Он понимал, что притаившиеся в городе заговорщики скоро проявят себя, едва узнают о подходе к городу наёмников Катилины, нанесут удар неожиданно.

Но оказалось, что с возникновением опасной ситуации Цицерон проявил себя с решительной стороны, чего раньше не замечал за собой. Он вставал чуть свет и подолгу сидел в домашнем кабинете, читая письма встревоженных граждан и сообщения осведомителей из окружения Катилины, часто забыв о завтраке. Принимал всех, кто сообщал о людях, поддерживающих Катилину. С этой же целью направлял своих людей в города Италии и провинции, анализируя полученные сведения и делая выводы.

* * *

Обескураженные бегством своего главаря сообщники не оставили своих намерений, рискнули остаться в Риме. Затаились, выбрав новых предводителей – Гая Цетега и Публия Лентула: первый – квестор, проявивший себя особой жестокостью против населения Испании, другой – бывший правитель Сицилии в должности претора. Оба из родовитых семей, по распущенности имели огромные долги, отчего были готовы пойти на любое преступление, лишь бы вернуться к прежней роскошной жизни. Зря времени не теряли, часто выступали на сходках, где подстрекали народ на проявление недовольства, призывая к расправам над представителями власти. И всегда называли имена некоторых сенаторов, противников Катилины, и особенно часто – консула Марка Цицерона, открыто требуя их устранения насилием, обвиняя в том, что это они способствовали появлению заговора.

Для координации действий заговорщики собирались в доме Цетега, где прятали оружие и составы для поджогов. Катилина знал об этом, слал им письма; в одном предложил начать пожары в Риме и учинить избиение граждан, проживающих в заранее обозначенных домах, но в ту ночь, когда он подойдёт с войском. Дату укажет позднее.

Но Катилина не учёл, что для «новых заговорщиков» он уже не представлял интереса как лидер с того дня, когда сбежал, предав их. У Цетега имелся собственный замысел. В случае успеха он не думал делиться славой с Катилиной. Наблюдая за действиями Цицерона, Цетега отмечал слабые места и спешил. На сборах с заговорщиками требовал проявить решительность в действиях.

Он назначил мятеж в самом начале праздника Сатурналий, когда консул и сенаторы утратят бдительность, а народ будет беспечно веселиться. Торжества в честь бога Сатурна продлятся семь дней, когда в домах устраивают праздничные столы, а родным и друзьям вручают подарки – для заговорщиков самая что ни на есть подходящая ситуация!

Как оказалось, консул не зря содержал тайных агентов, хорошо платил за каждую новость, признавая ценной любую подозрительную сплетню. Соглядатаи Цицерона негласно наблюдали за настроениями римлян, прислушиваясь к каждому разговорам на улицах. Поэтому Цицерон знал и о замыслах Гая Антония, о том, что коллега по консульству знает о собраниях заговорщиков, но прибегает к притворству, опровергая любые подозрения.

Марк Цицерон знал о настроениях среди сенаторов, что некоторые из них ожидают прихода Катилины. Из-за чего не стал ждать, начал действовать. Экстренно призвал граждан на Форум, где пообещал, что с помощью богов сделает всё, чтобы не допустить новой гражданской войны. Народ поддержал консула, а он, уловив общее настроение, заявил, что в таком священнейшем и важнейшем органе власти республики, как Сенат, есть люди, желающие реализации заговора. Их целью является уничтожение честных законопослушных граждан. Об этом говорил Цицерон, выступая с речью перед народом, но имён дальновидно не называл, зная, что толпа, призывая его к откровенности, готова растерзать любого, на кого он укажет. Цицерон ни на кого не указал, но в Сенате предупредил, что у него больше нет желания терпеть ничьего двуличия.

Возможно, речь разгневанного консула подействовала на умы сенаторов, так как все впервые стали возмущаться Катилиной, называли «врагом отечества», требовали от консула сурово наказать преступника. Цицерон пошёл на хитрый шаг – предложил сенаторам, чтобы они поручили второму консулу, Гаю Антонию, возглавить войско и выйти навстречу наёмникам Катилины и таким образом предотвратить захват Рима. Кислая гримаса второго консула, Гая Антония, откровенно указывала на то, что подчинился он воле Сената с явной неохотой…

Рим замер в тревожном ожидании мятежа. В эти дни из Галлии появилось посольство союзного племени аллоброгов: они жаловались на римского наместника, просили отозвать за непомерное мздоимство и поборы. Главари мятежа Цетега и Лентул воспользовались их появлением, тайно встретились с послами, обещая аллоброгам всяческие блага за их военную поддержку. Передали письмо для вождя племени с предложением поддержать мятеж, захватить в назначенный день Рим. Послы письмо приняли, но содрогнулись от опасной затеи, и на другой день отправились к консулу Цицерону.

По совету консула аллоброги продолжали вести переговоры с Цетегом и Лентулом, каждый раз получая новые сведения о замыслах мятежников. Затем Цицерон предложил послам запросить новое письмо к вождю, уже с подписями верхушки заговорщиков. Цетег и Лентул исполнили требование послов, после чего письмо оказалось в руках консула.

Марк Цицерон действовал решительно. Уличённых участников заговора арестовали в одну ночь у них в домах. Консул немедленно призвал сенаторов на внеочередное заседание, где известил с радостью, что заговор раскрыт, участники арестованы и под тяжестью улик сознались в преступных действиях…

Наутро римляне услышали от глашатаев, что несколько известных граждан задержаны и находятся в тюрьме. Но суда над ними ещё не было. Народ на Форуме требовал от консула объяснений. Тревожило сообщение, что римляне содержатся в тюрьме без оформленного по всем правилам доноса и без предварительного расследования и судебного процесса, как требует римское законодательство.

Как адвокат Марк Цицерон понимал своё положение. Если он не оправдается, уголовное преследование грозит уже ему. В толпе находилось достаточно людей, убеждённых в том, что консул напрасно наговаривает на политических противников, даже из личных интересов. Народ потребует доказательства вины арестованных, а не рассуждения об опасности, нависшей над отечеством. Выход один – объяснение.

Марк Цицерон разразился речью, из которой даже сомневающимся стало понятно, кем и как готовился мятеж, о чём вели переговоры с аллоброгами и что ожидает римлян в случае победы Катилины. Цицерон не забывал повторять, что заговор раскрыт благодаря его прозорливости и решимости. У него спросили, почему позволил Катилине скрыться, благодаря чему он угрожает Риму. Разве нет его вины?

– Я сделал разумный шаг, – уверенно ответил консул. – Если бы Катилина остался в городе, заговор не раскрыли бы так безопасно для граждан. Что касается нашей победы, не следует сомневаться – консул Гай Антоний с легионами идёт навстречу Катилине. Моя же задача – не допустить развития ужасных событий в городе.

Завершил он речь пафосно:

– Я не требую от вас, квириты, ни памятников, ни знаков отличия в свою честь. Прошу лишь помнить о том, что я для вас сделал, и защитить меня и семью, если случится непредвиденное.

На следующий день консул опять призвал сенаторов в храм Согласия, где предложил немедленно решить судьбу пособников Катилины, поскольку арестованные заслуживают смерти. И умолк, так как высшее должностное лицо не имеет права влиять на ход обсуждения и принятие решения сенаторами.

Сенаторы понимали критичность ситуации – или сейчас осудить арестованных, или передать дело в суд, как требует закон. Кто-то соглашался признавать арестованных граждан виновными, к тому же они сознались, но приговорить к смерти не решались. Ждали обсуждения и голосования.

Первым выступил Юний Силан, недавно избранный консулом на следующий год, что придавало ему юридическую защищённость. Без обиняков он осудил преступников и сразу предложил казнить за злодейские замыслы. Только лишить жизни через удушение, ибо по-иному закон запрещал убивать гражданина. Желающих обсуждать его предложение или высказывать иную точку зрения не оказалось. Приступили к голосованию.

Кто соглашался с Силаном, поднимались и вставали рядом с ним, остальные – напротив. Неожиданно поднялся Гай Юлий Цезарь, молодой человек, избранный на следующий год претором. В Сенате он значился в новичках, хотя с недавних пор к его выступлениям прислушивались. На похоронах сестры отца Цезарь заявил: «Род мой, Юлиев, восходит к бессмертным богам, от богини Венеры»…

Начало противоречило сказанному Силаном, но Цицерон невольно напрягся, ожидая неприятности:

– Пожалуй, я соглашусь с Силаном, что подобное преступление наказывается смертью. И всё же советую отцам-сенаторам не спешить. Когда вы думаете о спорных вопросах, отрешитесь от ненависти, дружбы, гнева и сострадания. Дух с трудом различает истину, если ему мешают чувства и страсти. Римляне вознесены слишком высоко, чтобы нам позволять лишать их жизни не считаясь с законом. В этом смысле я обязан указать на незаконность такого решения, ведь общеизвестно, что смертную казнь свободнорожденному римлянину выносит только народ на собрании, и то в порядке обсуждения судебного дела и общим голосованием. Если мы с вами примем сегодня своё решение, народ Рима будет говорить не о преступлениях заговорщиков, а о том, как их наказали не по закону.

Цезарь на мгновение умолк, словно подготавливая сенаторов к тому, что они услышат дальше, и продолжил, веско бросая каждое слово:

– Я предлагаю не сразу лишать их жизни, а предоставить право мучиться всю оставшуюся жизнь. Дайте преступникам пожизненное заключение с конфискацией имущества, запретив в дальнейшем добиваться смягчения наказания.

Марк Цицерон поймал себя на мысли, что не удивлён предложению Гая Цезаря. Он высказывает здравые мысли и доводы, уместные в данном случае, не противоречащие гражданской позиции приверженца республики. Но в многословии молодого сенатора почему-то угадывается тайное желание – сохранить жизнь преступникам, оказавшимся под стражей благодаря его, Цицерона, усилиям! Гай Цезарь или их соучастник, или его завистник. Если принять это явно двусмысленное предположение, отдалённая смерть для преступников покажется им не наказанием, а, скорее, избавлением и возможностью насладиться свободой…

Судя по вниманию, с каким слушали Цезаря сенаторы, его выступление становилось опасным для замысла консула:

– Разве не существуют у нас другие законы, которые предписывают, чтобы осужденных граждан не лишали жизни, но отправляли в изгнание? Зачем убивать сразу, а не сечь плетью долго и больно?

Цезарь с грустью в голосе напомнил о жестоком времени диктатуры Суллы, когда убивали людей, действительно преступных и как будто заслуживающих смерти. Но это стало началом великих бед для многих римлян. Затем сенатор посмотрел на Цицерона и придал голосу примирительную интонацию:

– Я не опасаюсь этого в консульство Марка Туллия Цицерона и вообще в наше время. Но кто гарантирует, что подобное не случится при другом консуле, у которого в руках будут послушные ему легионы, когда какое-нибудь ложное обвинение выдадут за истину? А когда, опираясь на сегодняшний пример беззакония, консул обнажит меч, кто укажет ему границы дозволенного законом? Кто его остановит?

Марк Цицерон понял, что слова Цезаря способны изменить настроение сенаторов. Речь выстраивается не ради жизни для преступников – он метил в консула Цицерона! Блеснула догадка: Цезарь – тайный покровитель Катилины!

От неприятного предчувствия в груди Цицерона сдавило, стало трудно дышать… Было ясно, что никто из сенаторов не догадывался об истинных намерениях Цезаря, полагая, что молодой коллега обеспокоен лишь возможным нарушением закона и предостерегает консула как знатока римского права и сенаторов от легкомысленного решения! Как только подобные мысли посетили сенаторов, они вместе с Силаном стали отказываться от прежнего намерения поддержать Цицерона.

Марк Цицерон с ужасом наблюдал за происходящим и ничего не мог поделать. На всех заседаниях в Сенате консул исполнял обычные обязанности председателя – открывал и закрывал заседания, следил за соблюдением выступлениями ораторов и процедурой голосования. Но он не имел права навязывать другим своё мнение. Слушая Цезаря и с горечью наблюдая за меняющимися настроениями сенаторов, Марк не мог ни кого-то поддержать, ни кому-то возразить.

Однако, если не вмешаться, лихорадочно думал он, ситуация для республики сложится чрезвычайная, необратимая, а в таких случаях консул обязан совершить то, что считает необходимым, принимая ответственность на себя. Если следовать предложению Цезаря и оставить преступников в тюрьме до их естественной смерти, ни в одном городе Италии не найдётся условий для надёжного содержания преступников такого уровня. В каждом городе найдутся сторонники, они предпримут меры по их освобождению. И Катилине с наёмным войском нетрудно выручить сообщников, сидящих в любой тюрьме. А если на очередных выборах победят сочувствующие им люди, им тоже захочется вытащить преступников из тюрьмы. И никто им не помешает! Нет, допустить такое нельзя! Выход один – сегодня предать их казни!

Заседание Сената проходило при открытых дверях. Люди толпились в проёмах, а кто расположился дальше, с нетерпением спрашивали, к чему ведёт голосование. В толпе находились как сторонники Катилины, так и те, кто желал ему смерти. Все чего-то ждали…

Цицерон понял, что, если не вмешаться, случится самое ужасное – преступление останется ненаказанным. Он резко поднялся и поднял правую руку, что означало остановку голосования. По залу пронёсся ропот удивления и недовольства. Консул заговорил, предупреждая любые возражения:

– Я благодарю тебя, Гай Цезарь, за то, что проявил заботу об авторитете консула и Сената. Я действительно готов жертвовать собой, своей жизнью ради того, чтобы жила и процветала Римская республика. Именно по этой причине я исправляю нарушение, которое непозволительным образом случилось в начале обсуждения вопроса о наказании преступников.

Заметив удивление на лицах сенаторов и Цезаря, поспешил сказать главное:

– Первым выступил Юний Силан; он предложил предать снисходительной смерти заговорщиков, признавших вину. Гай Цезарь говорил, что желает им жестокого наказания, как он считает, вечную муку – поместить в тюрьму пожизненно, отняв у них последнее утешение – надежду. Что лучше подходит для Рима – вам принимать решение, уважаемые сенаторы, в связи с чем вы будете голосовать по двум предложениям, поступившим от Силана и от Цезаря. Но если кто из вас оставит преступникам жизнь хотя бы и в темнице, подумайте, что вы скажете римскому народу, как вы будете оправдываться перед гражданами тех городов, кто, по вашему замыслу, будет содержать заговорщиков до конца их жизни.

Консул объявил имена арестованных: главные заговорщики – Лентул, Цетег, Габиний, Статилий и Цепарий. Известны ещё четверо, но они успели сбежать из города, пока арестовывали первых.

– Мы схватили только верхушку! А сколько их осталось в городе? Они ждут момента, чтобы спровоцировать толпу и освободить арестованных. Нельзя тянуть с приговором! Если жалеете разбойника или пирата, не забывайте об их жертвах, сенаторы!

Поднялся не успевший проголосовать Катон. Сенаторы замерли от чрезмерного внимания и услышали негромкий голос:

– Вы голосуете не за жизнь или смерть преступников, а за то, чтобы спасти от них свои жизни. Даже если арестованные консулом лица ещё не совершили преступления, при случае они непременно совершат задуманное.

Повернувшись в сторону Цезаря, Катон говорил не отводя строгого взгляда.

– Ловко и искусно ты, Гай Цезарь, изложил суждение о жизни и смерти. Только забыл сказать, что, когда Рим сгорит, а римляне погибнут, некому будет обращаться в суд. Мы утратили способность понимать истинное значение слов: раздачу чужого имущества называем щедростью, наглость преступника – мужеством. И вот когда нам предоставляется возможность защитить отечество, мы почему-то рассуждаем о милосердии к преступникам. Пока мы будем жалеть нескольких преступников, не погибли бы все честные люди. Увы, ошибка будет для нас роковой.

Если во время изящной речи Марка Цицерона сенаторы учтиво покачивали головами, слова же Катона восприняли с оживлением. Его дед Катон Цензор, известный политик и писатель, с завидным упорством обличал засилье аристократии в Сенате и судах и всеобщий упадок морали. Римляне помнят его слова: «Карфаген должен быть разрушен!»… Его правнук характером ему не уступал: подростком оказался с воспитателем на Форуме, где увидел человеческие головы, грудой сваленные у ростр. Мальчик застыл от ужаса и громко спросил у воспитателя:

– Кто убил столько людей?

Стоявшие рядом люди оглянулись, а наставник зажал ему рот и прошептал на ухо:

– Так приказал Сулла. Бойся его!

И увёл подростка подальше, а тот спросил его с гневом:

– Почему люди позволили Сулле убить себя? Дай мне меч – я хочу убить этого Суллу.

Вероятно, по этой причине Катон Младший с детства редко улыбался, выглядел задумчивым, при этом неудержимо стремился к знаниям, любил философию, выделяя труды Платона, и мог переубедить в диспуте любого оппонента. Познакомившись с Марком Цицероном, часто с ним спорил, не сдавался, даже если оказывался не прав. В общении с близкими по духу людьми Катон блистал меткими фразами; Марку понравилось выражение: «Если присмотреться, то окажется, что основная часть жизни многих растрачивается на дурные дела, немалая часть – на безделье, а вся жизнь в целом – вообще не на то, что полезно». В душе у Катона словно горел внутренний огонь, который воспламенял каждого, кто слышал его. Никакая опасность не могла его остановить, никакая угроза – сломить. Видя зло, он бросался в бой, не заботясь о том, кто ему противостоит и насколько сильны оппоненты.

По этой причине, выслушав Катона, участники заседания поняли, что пришло время голосовать за смертную казнь. Сенаторы будто спохватились, стали на сторону Силана, оставив растерянного Цезаря в одиночестве. Даже родной брат Цетеги поддержал смертную казнь. Поняв в итоге, на чьей стороне победа, сенаторы тесно окружили консула, выражая ему восхищение и благодарность. При этом Марк Цицерон по недовольному лицу Гая Цезаря понял, что приобрёл ещё одного лютого врага…

* * *

Поздно вечером консул Цицерон, исполняя обязанности, вслед за факелоносцем и двумя свидетелями спустился в нижнюю часть тюрьмы. Ступени уходили вниз на двенадцать футов и отовсюду были виды каменные стены, прикрытые мрачным сводом; грязь, потёмки и смрад составляли мерзкое и страшное впечатление; в нос ударило труднопереносимое зловоние…

Марк не был готов встретиться с этим отвратительным и ужасным миром. Приподнятое настроение разом исчезло, он едва справился с собой, чтобы не возвратиться немедленно на свежий воздух. Он передал указ главному палачу, и тот приступил к исполнению, отведя вместе со свидетелями в соседнее помещение Лентула, патриция из прославленного рода Корнелия, когда-то облечённого консульской властью. Палач удавил его первым, накинув петлю на шею… Подобным же образом расстались с жизнью Цетег, Статилий, Габиний, Цепарий…

Когда Цицерон поднялся из тюрьмы к народу, уже была глубокая ночь. Люди не расходились, желая узнать, что с арестованными. Консул поднял правую руку, и немедленно установилась тишина, которую будто разорвали его слова:

– Они мертвы!

Площадь наполнилась восторженными криками одних людей и возгласами разочарования – других, судя по всему, сочувствующих участникам заговора. Оставшись без главарей, они ушли, стараясь не привлекать внимания, потому что в их душах поселились растерянность, страх. Друзья же и сторонники Марка Цицерона, радостно приветствуя, окружили его и тесной гурьбой сопроводили до дома. По дороге радостно выкрикивали: «Рим спасён!», «Цицерон наш спаситель!».

Народное шествие по ночному городу с горящими факелами сравнимо лишь с триумфальным проходом полководца, выигравшего жестокую битву с врагом. Услышав шум, жители близлежащих домов выбегали навстречу. Осознав, что тот самый заговор подавлен и что Рим избежал смуты и кровопролития, присоединялись к толпе и орали приветствия своему спасителю.

Триумф Марка Цицерона

Удивительное единодушие сенаторов по поводу казни главарей заговорщиков и, самое страшное и непредсказуемое немедленное исполнение приговора, разрушило уверенность сторонников Катилины в успехе, а следом посеяло панику в лагере наёмников. Военачальник Манлий узнал, что его воины покидают лагерь в основном по ночам.

Накануне сражения с наёмниками Катилины консул Гай Антоний «заболел» и передал командование своему легату – Марку Петрею, и тот одержал полную победу. Катилина погиб под ударами мечей. Обнаружив его труп под грудой наёмников, Антоний велел отрезать голову и отправить в Рим – показать Марку Цицерону и сенаторам, что слухи об участии второго консула в заговоре не подтверждаются…

Торжества по случаю разгрома опасного врага длились в Риме три дня и три ночи. В Сенате прошло торжественное заседание, на котором мудрейший Марк Порций Катон, избранный трибуном, от имени римского народа предложил присвоить Цицерону почётный титул «Спаситель Рима» или «Отец нации» – на выбор. До этого дня такого звания никто из римлян не имел.

Ни одного голоса «против». В ответной речи Цицерон скромничал:

– Ничего героического я не совершил, а если совершил что-то, вызывающее одобрение римского народа, то в пределах священных обязанностей консула. Я не совершил ничего без совета Сената, без одобрения римского народа. И прежде я на рострах защищал республику, в Сенате – народ, объединяя народ с Сенатом.

На свою беду Цицерон воспринял титул «Отца нации» как подлинное признание собственного участия в разгроме готовящегося мятежа, не подумав, что приобрёл несчётное число завистников и недоброжелателей. А всё потому, что восхвалял себя при всяком удобном случае, и даже без повода. Где бы ни выступал – перед сенаторами, на Форуме, гражданских сходках или в судах – он обязательно напоминал слушателям о своей победе над Катилиной, призывая благодарить его, и только его. Он мечтал о славе, вкусил её и не мог ею насладиться. Вёл себя как актёр, которому благодарные зрители рукоплещут за отлично исполненную роль. Марк жаждал восхвалений, упивался ими, не замечая, что даже друзья смотрят на него с недоумением и в то же время потакают его такой слабости. Но упоение собственной славой стало выглядеть совсем неприлично и смешно после того, как он заявил:

– Я думаю, что среди венцов славы великих римлян, таких как Сципион, победивший Ганнибала, Эмилиан, разрушивший Карфаген, и Павел, сломивший могущество Великого Македонского царства, найдётся место и для моего золотого победного венка.

После разгрома заговорщиков Цицерон на самом деле долго ещё считал себя героем, спасшим Рим, о чём мечтал с детства. Гордился, что не в пример римским полководцам, сгубившим тысячи жизней ради своей победы, утопивших в море крови народы, он спас Рим «не облачившись в доспехи», а мудро – речами. И казнил-то всего пять человек, после того как вина их стала очевидной, после того как они сами признались в преступлении. И не он сам, а суд Сената приговорил всех к смерти. Разве это не чудесно, не удивительно, не великолепно, когда оружием его стали не копье и меч, а ум и слово?

В самовосхвалении Цицерон дошёл до того, что призывал римлян почитать великим праздником дату казни заговорщиков как «День спасения Отечества», чтобы праздник «встал в памяти потомков рядом с днём основания Рима». Мечтал, чтобы, «как римляне причислили Ромула к богам, так и нашлось бы некоторое место в благодарной памяти потомков так же и тому, кто этот самый… город сохранил», то есть Марку Туллию Цицерону. Однажды он написал письмо учителю и другу, Посидонию, на Родос, предложив «описать по-гречески подвиги римского консула Марка Цицерона в раскрытии и подавлении заговора». Благо мудрец учтиво отказался, сослался на занятость. Получив отказ, Марк сел за труд и написал «Записки о моём консульстве», по-гречески, затем по-латыни «Историю моего консульства», отдав сочинения торговцам книгами, чтобы сделали копии и продавали в греческих и римских городах.

Будучи по натуре философом, в самовосхвалении Марк, однако, забыл мудрую заповедь: «Когда великий человек долго обращает на себя всеобщее внимание, это делает его менее интересным». Но за это его не осуждали. Большинство римлян понимали служение Отечеству в духе, в каком воспитывались с детства. Дело обстояло именно таким образом, оттого даже молодой сенатор Гай Юлий Цезарь после провала в Сенате неожиданно заявил на заседании:

– Триумф и лавры консула Цицерона достойнее триумфа и лавров полководца, ибо расширивший пределы римского духа предпочтительнее того, кто расширил пределы римского господства.

Глава третья. Дела семейные

Туллиола

В канун очередных январских календ Цицерон сложил полномочия консула. Срок для него сложился с кровавым оттенком, но Рим не обрёл желанного успокоения, напротив, время пришло смутное, полное неопределённости и ожидания чего-то для римлян очень страшного…

Казалось бы, бескорыстное служение Марка Цицерона на высшей государственной должности принесло ему заметное повышение имущественного состояния. Умеренный в запросах, бывший консул, консуляр, бросил вызов собственным принципам – купил у того самого богача, Марка Красса, огромный дом на Палатине, в самом престижном квартале города, заплатив, по слухам, три с половиной миллиона сестерций, что вызывало у простых римлян и его противников помимо справедливой зависти и гнева немало вопросов.

Разоблачений по этому поводу Марк не боялся, а кто интересовался, отвечал, что залез в имущество жены, да ещё занял у клиента, которого спас от тюрьмы и позора. Окунувшись в среду высшей римской знати, Марк испытывал огромное желание владеть жилищем сообразно высокому положению. Не задумывался, где и сколько добудет денег, отдаст ли долги, когда речь шла о приобретении ценной мебели, посуды, уникальных греческих статуй богов.

Он действительно опрометчиво просил кредиты у всех, кто имел деньги, даже у своей жены Теренции, но одалживал в основном у друзей. Брал и брал, чтобы немедленно купить то, что присмотрел, и переносил безденежье весело. Помпоний Аттик тщетно журил друга за неосторожное отношение к долгам, а Марк отшучивался. Если Аттик отказывался давать деньги, неугомонный друг обращался к его дяде – богатейшему ростовщику Цецилию. Аттик приходил в ужас, так как знал о грабительских процентах родственника. Однажды Цицерон занял восемьсот тысяч сестерциев даже у Гая Цезаря, хотя терпеть его не мог! В этом случае удивительно то, что Цезарь дал столь крупную сумму без надежды на возврат. На все уговоры Аттика образумиться Марк отвечал с улыбкой:

– У меня столько долгов, что я бы рад вступить в какой-нибудь заговор, как некоторые наши знакомые, чтобы заполучить ещё кредиты!

Но, сколько ни одалживай, строгие законы требовали возврата кредиторам денег с наступлением календ каждого месяца. В эти дни Цицерон благоразумно укрывался в дальней загородной вилле, предоставляя верному диспенсатору – управляющему домашним хозяйством и прислугой, своему вольноотпущеннику, до хрипоты спорить с требовательными кредиторами. Нередко в «сражениях» принимал участие секретарь Тирон, умевший убедить разгневанных посетителей не подавать в суд, а подождать, когда у клиента появятся деньги. Отводил беду от дома Марка Цицерона.

Огромные затраты и заботы об устройстве дома, расположенном в живописном районе Рима, оправдались – всюду роскошь, удобство для работы и вообще для пребывания в нём. Палатинский холм утопал в зелени, по тенистым аллеям среди всевозможных цветущих кустарников и диких роз мирно прогуливались жители. Отсюда просматривались Форум, Капитолий и другие публичные места, дома представителей знаменитых старинных семей. Роскошное соседство грело самолюбие Марка от одного сознания, что он живёт среди римской аристократии. И надеялся жить счастливо и дальше…

* * *

Пока Марк занимался карьерой и политикой, он заметно отдалился от семьи, но только не от дочери Туллии. Любил её с появления на свет, называл нежным именем Туллиола и восторгался, наблюдая, как она вышагивает пухленькими ножками по дому, звонкоголосо смеётся и шалит. Он радовался каждому движению девочки, первым словам, проводил с ней досуг. Туллиола врывалась в кабинет отца, когда он что-то писал или читал, взбиралась на колени и дальше уже мешала работать. Он не сердился, слушал её лепет, нежно обнимал и целовал пухленькие щёчки, испытывая великое счастье. Как правило, в такие моменты оставлял занятия и занимался дочерью: рассказывал о Греции, о мудрецах, богах и героях мифов и легенд.

В его консульство Туллиоле исполнилось тринадцать лет. Она не оставила привычку приходить к отцу в кабинет, когда ей вздумается – сядет рядом и смотрит, как он работает или пишет письма. Она взрослела, и он читал ей уже не мифы, а стихи греческих поэтов или записи своих речей для предстоящих судебных заседаний, объяснял правовые казусы, случавшиеся в практике, при этом уверенный, что его речи недоступны детскому разуму. Если дочь заставала отца за письмом Помпонию Аттику в Афины, она требовала, чтобы он передал от неё привет. От подобных «выходок» отец приходил в восторг и умиление, с удовольствием исполнял любую её просьбу. И она его обожала, он казался ей самым умным, самым лучшим, самым необыкновенным человеком на всём свете.

Личиком, телосложением девочка была очаровательна, росла в родительской любви, с детства требуя к себе внимания и уважения – качества, свойственные знатным римлянкам. Марк непременно рассказывал друзьям при случае, что с дочерью забывает любые заботы, но никому не признавался, что, если ему приходилось оставлять Рим по делам дольше чем на один день, начинал тревожиться за её здоровье, мучился догадками и непременно грустил. По этой причине едва ли не каждый вечер писал письма «самой сладкой дочери», своему «солнышку», а наутро отправлял с рабом-посыльным, чего бы то ему ни стоило.

Желая дать дочери отличное образование, Цицерон нанимал учителей по всем наукам, обычным для римлянок, прививая восхищение и любовь ко всему прекрасному, знакомил с искусством Греции и Рима. Всё шло Туллии на пользу – у неё проявилось дарование отца «всё схватывать на лету». А ещё она не по годам проявляла необыкновенное остроумие, пробовала сочинять стихи о пастушках, овечках и нимфах. Помимо всего неожиданно увлеклась совсем неженским делом – атлетической гимнастикой. Отец нанимал дорогостоящего искусного тренера из греков, чтобы присматривал на занятиях, через день давал уроки. Со стороны любящего отца не существовало запретов или ограничений, он желал, чтобы дочь напоминала ему образованнейших афинянок, к примеру, Аспасию, супругу мудрейшего правителя Перикла. Он никому не говорил, но втайне мечтал увидеть Туллию среди ораторов или философов. Для этого имелось основание: жена Гнея, Помпея, музицировала, знала геометрию и «привыкла с пользой для себя слушать рассуждения философов». Дочь оратора, Гортензия, с кем Цицерон сражался в судах, произносила речи не хуже любого образованного римлянина. «…Я с каждым днём нахожу в Туллии всё больше своих черт, свои слова, свою душу», – написал он Аттику, не зная, радоваться этой схожести или огорчаться.

Теренция, наблюдая усердие супруга в воспитании дочери, в суть не вникала, но однажды спросила с раздражением:

– Приобщая нашу дочь к мужским занятиям, к чему ты её готовишь – к замужеству или к разврату?

Супруг «отразил нападение»:

– Теренция! Не покажись мне Ксантиппой, глупой и сварливой женой Сократа! А он говорил, что в семейном воспитании нет ничего более ответственного, чем образование самого себя и своих ближних. Я намерен обучать дочь не только грамоте и математике, но ещё сообщить целый ряд других знаний. К примеру, привить навыки к рисованию, помогающему определению физической красоты.

Теренцию не устроило объяснение мужа, она привычно вступила с ним в спор:

– Я не пойму, зачем моей девочке вникать в философию, учиться размышлять и заумно говорить о простых вещах? Ты надеешься, что её красноречие понравится мужу и новой родне?

– Теренция, услышь меня разумом! – вскипел Марк. – Философия приучает разговаривать с самим собой, а это великий дар и великое искусство. Их следует постигать с детства – что мужчине, что женщине, следует научиться делать наилучший выбор между добром и злом и наилучшим образом его использовать. Люди нуждаются в руководстве со стороны философии, так как именно она призвана открыть им высшее благо!

С взрослением Туллия хорошела, обнаруживая нежный и кроткий нрав, при этом поддерживала отца в его стремлении дать дочери достойное образование, отчего разногласия супругов в отношении её воспитания проявлялись всё чаще. Теренция могла ревновать даже за его излишнюю самозабвенную любовь к «малышке». Одно огорчало – несмотря на увлечение физическими занятиями Туллия часто простужалась и почему-то с трудом выходила из болезненного состояния. Тогда она чувствовала себя несчастной, проявляла раздражительность или, ещё хуже, впадала в депрессию, словно прислушивалась к себе…

* * *

Марк уже не раз задумывался о том дне, когда в дом придёт какой-то чужой мужчина и уведёт Туллию от родного очага под свою опеку. Мальчики в играх заявляли о своей мужественности с четырнадцати лет; девочки достигали половой зрелости в двенадцать лет. В римском обществе наблюдался упадок семейных добродетелей, нравы насаждали свободную любовь и сексуальную распущенность. В эту пору для родителей важно было прежде всего целомудрие дочерей и подготовка приданого.

Дом Цицерона посещал Гай Кальпурний, представитель знатной плебейской семьи. Его предок Луций Кальпурний – автор первого закона о преследовании взяточничества. Когда Туллии исполнился всего годик, Марк устроил семейное торжество, пригласил Кальпурния вместе с другими гостями. Гость подарил ей амулет в виде двух рук, соединённых в рукопожатии, из золота, на золотой цепочке, и повесил на шею девочки. В ответ она… улыбнулась. Кальпурний со смехом обратился к Марку:

– Прибереги эту славную девочку для моего малолетнего наследника. Породнимся?

– Не возражаю, – ответил Марк так же шутливо.

С той поры Кальпурний не забывал посещать дом Цицерона, беспокоился за Туллиолу, когда дело касалось её здоровья. Детские врачи – исключительная редкость для римлян, а его домашний врач, вольнонаёмный грек, разбирался в детских недомоганиях. В таких случаях Кальпурний отправлял своего грека к девочке, который советовал Теренции, как пеленать ребёнка, как подносить к груди и как определять качество грудного молока; сколько времени полагается спать, какой режим должна соблюдать кормящая мать или кормилица. Грек возмущался, если узнавал, что плачущему ребенку, чтобы успокоить, давали грудь. Требовал кормить младенца регулярно и только днём, возражал против искусственного кормления.

Когда Туллия вошла в подростковый возраст, Марк поручил её рабыне-гречанке, чтобы прислуживала и заодно учила греческому языку. Следил за тем, чтобы с девочкой «правильно» говорили на латыни – если с детства слушать неправильную речь, потом будет трудно переучиваться.

* * *

При встречах Кальпурний и Цицерон часто говорили о политике, придерживаясь схожих суждений, что Римская республика погибнет, если вовремя не принять меры. Но какие принимать меры для её сохранения – развивать демократию, внедрять олигархическую форму правления или возвращать царей, монархию, не знали. Из-за этого спорили, обоих настораживало, что в городах Италии затаились многочисленные заговорщики Катилины. Их немало, поэтому угроза мятежа по-прежнему существует…

Цицерон пригласил к себе Кальпурния провести очередной досуг в беседах. Разместились в атриуме, где ожидал обед с мясными блюдами, рыбой и десертом со сладким вином. От фонтана, вырезанного из цельного куска голубого мрамора, доносился умиротворяющий шорох падающих струй. Уловив в госте благостное настроение, Марк на правах хозяина пригласил его к беседе:

– Сенат нуждается в обновлении. Но что происходит сейчас? Сенаторами становятся люди, которых римляне совсем не знают, кто недавно переселился в Рим из провинции. Они обзавелись роскошными домами в центре города, подкупая всех и вся по каждому поводу и мешая добропорядочным римлянам, не столь богатым, но честным, попасть в Сенат.

Кальпурний согласно закивал головой и поддержал Марка:

– Я тоже не могу равнодушно наблюдать, как «новые римляне» рвутся к власти, обладая единственным преимуществом – огромным состоянием. А мы же знаем происхождение их богатства? Оно добыто грязными руками путём убийства добропорядочных граждан, занесённых в проскрипции по их же доносам! Я называю таких сенаторов «дурными гражданами», поскольку озабочены они не могуществом отечества, а собственным обогащением.

Кальпурний прервал высказывание, переключив внимание на жирную перепёлку. Цицерон подождал, затем осуждающе сжал тонкие губы и подхватил его мысль:

– Ты прав, Гай! На первых порах они убивали добропорядочных римлян, отбирая у них имущество, а сейчас стремятся занять «хлебные» должности в государстве. Вспомни Верреса.

Кальпурний к этому моменту прожевал кусок птицы и успел высказаться:

– Но как остановить обогащение преступников из Сената? Ведь всем должно быть ясно, кто крадёт из казны, откуда по этой причине ничего не доходит до народа!

– На мой взгляд, более всех наживаются откупщики налогов, а договоры с ними заключают главы сенатских комитетов. Одни с готовностью дают взятку, другие с удовольствием берут. А откупщик обязательно соберёт с населения сумму в размере взятки да ещё накинет за свои «труды». Вот и получается, что в виде определённых законами налогов в казну население отдаёт откупщику сумму, часто вдесятеро превышающую начальную! Когда население не способно выплатить долги сразу, откупщики требуют от проконсулов помочь военной силой, что тоже незаконно. Нетрудно догадаться, что при всей демократичности и гуманности нашего законодательства республика так долго не протянет. Не так ли, Гай?

Гость не успел ответить. Он сидел напротив арочного входа, перевитого побегами жёлтой розы, любимого цвета Теренции. Неожиданно в атриум, будто бабочка, впорхнуло юное белолицее создание с необычными для римлянок светлыми золотистыми волосами, сочетающимися с контрастирующими карими глазами. Туллия! Щёки алели пятнами, словно подкрашенные винными дрожжами; глаза шаловливо подведены сурьмой, губы подкрашены растительной краской – девочка только что «похозяйничала» у зеркала в комнате матери, пока та отдыхала в спальне. Обнаружив гостя, девочка исчезла из виду.

Кальпурний давно не видел дочь Марка. Разглядев юную прелесть, он прервался на полуслове и произнёс:

– Я намерен потребовать от тебя исполнить обещание, Марк.

В тот день Цицерон и Кальпурний сговорились о свадьбе. Не беда, что жених не видел невесту – отцы знали что делали. Римляне в таких случаях шутили: «Лошадь, осла и быка осматривают, прежде чем купить; женщина – единственная вещь, которую берут не глядя». Марк имел право выдавать дочь замуж, тем самым уступая отцовскую власть чужому мужчине. Гай Кальпурний обладал правом женить сына – для продолжения рода.

Через несколько дней молодым устроили встречу в доме невесты. Сын Кальпурния, Пизон, показался Туллии милым молодым человеком. Правда, он ходил медленно, вразвалку, и Цицерон не удержался:

– Пизон, ходи как мужчина!

Будущий зять не оскорбился, даже попытался ходить решительнее, большими шагами, что выглядело забавно. Туллия тихо рассмеялась, а Пизон смущённо улыбнулся. Отец наблюдал за дочерью, убедившись, что его Туллиола не отвергала юношу, успокоился. Кальпурний Младший имел репутацию порядочного и доблестного человека, в Риме его знали как начинающего политика, подающего надежды…

* * *

Помолвка состоялась при согласии сторон. Отец жениха посылал в дом Цицерона повивальную бабку, чтобы осмотрела невесту. Таков порядок, убедиться, способна ли она к исполнению супружеских обязанностей и деторождению. Непорочность тоже важна, поскольку в день свадьбы девушка вместе с приданым приносит супругу «нетронутый цветок целомудрия как плод невинности юной души». Недаром девственность по праву и по достоинству – самая угодная порука всем мужьям, ибо всё прочее, что получает муж в приданое, возвращается: отсчитал деньги, отослал слуг, недвижимость уступил, из дома съехал… Одну только девственность, раз получив, нельзя вернуть, так что из всего приданого она одна навек остается у мужа…

Свадьба состоялась нероскошная, но и небедная; гостей с обеих сторон набралось достаточно – кто хотел поздравить молодых, тот явился. О приданом договорились при помолвке, с участием ближайших родственников и должностного лица муниципалитета вдесятером подписали брачный контракт. Когда Пизон увозил Туллию в свой дом, Цицерон подошёл к зятю поближе и прошептал:

– Береги мою дочь, будешь мне любимым сыном. Радей о ней, как радел я. Заботься со вниманием, ласковым сделай привычное слово. Для молодой жены всяческий повод для участия хорош, ведь она привыкла к обращению нежному.

В свои четырнадцать лет Туллия без труда вошла хозяйкой в супружеский дом. Мужу не перечила – нельзя же идти против человека, за кого сам отец выдал. Наладила неплохие отношения с новой роднёй, терпеливо выслушивала советы свекрови, хотя часто не исполняла. Правда, в делах семейных упорно отстаивала собственную позицию, не стесняясь в резких выражениях. Но если сердилась, вмиг отходила, не упорствовала. Многое прощала – отцовский нрав…

* * *

Расставшись с любимой дочерью, отец не мог привыкнуть, что её нет под крышей его дома. Он чувствовал себя опустошённым, с тревогой ждал чего-то ужасного и непредсказуемого. Своими думами поделился с Аттиком, который немедленно откликнулся с возмущениями.

– Марк, дорогой, ты зря страдаешь, радуйся счастью дочери! Многое мучает нас больше, чем необходимо; многое преждевременно, а многое из-за того, что по правде мучиться не следует. Ведь страдаем мы в основном от подозрений. Беда случится или не случится, а пока её нет, рассчитывай на лучшее. Лишь бы ты имел здоровое тело, лишь бы не томила тебя болью забота. Вот верное мерило!

Супружеская жизнь

Теренция охотно распоряжалась семейным имуществом: как собственным приданым, состоявшим из нескольких доходных домов в центре Рима и лесным массивом в Тускулане, так и собственностью мужа – домами, виллами, имением и родовым поместьем. Успевала уделять внимание дочери, заботилась о здоровье младшего сына, Марка, родившегося за три года до консульства Цицерона. Отец обожал сына, но… после дочери.

В начале семейной жизни отношения между супругами складывались достаточно ровные, наверное, оттого, что вникать в проблемы ведения домашнего хозяйства Марк отказывался по причине занятости. После рождения второго ребёнка характер у Теренции изменился: если она намеревалась что-нибудь сделать или купить, настаивала и делала по-своему, нередко вопреки мнению супруга. Марк, не приемля скандалов, предпочитал не отвлекаться от своих дел, и постепенно отдалялся от жены и своего влияния на неё. Хотя, справедливости ради, со стороны Теренции причина крылась в ревности из-за излишней, по её мнению, любви к Туллии… Поэтому она поступила как настоящая замужняя римлянка, матрона: «Хорошая жена умело повелевает мужем, подчиняясь ему…»

Одна из наиболее любопытных особенностей той эпохи состояла в том, что богатые римлянки ради собственной финансовой свободы не стеснялись извлекать доходы от покупки имущества на одних торгах ради перепродажи с выгодой на других аукционах – любимое занятие римлян, или же давать кредиты гражданам под огромные проценты. Для таких «процентщиц» главным мерилом успеха были деньги, а не совместная с супругом семейная жизнь. Марк поздно это понял, однажды уличив Теренцию в мотовстве и хищении денег из семейного бюджета. Как выяснилось позже, заботясь о личном состоянии, она сознательно разоряла Цицерона!

Как правило, женщины подобные Теренции, не могли выступать в подобных делах от своего имени, приходилось прибегать к посредничеству какого-нибудь ловкача вольноотпущенника, не упускавшего и своей выгоды. Их ремесло состояло в том, чтобы быстро обогатиться за счёт очередной богатой женщины, как правило, не очень умной. У Теренции был такой Филотим, её бывший раб. Получив вольную и занявшись денежными делами хозяйки, он быстро разбогател, прикупил дом и собственных рабов, обзавёлся собственными вольноотпущенниками, которые работали его агентами. Ловкий в делах и не особо щепетильный в расчётах, словом, проныра. По совету Теренции Цицерон вначале пользовался услугами Филотима, хотя каждый раз обнаруживал в нём плута, и каждый раз жена защищала своего вольноотпущенника.

Однажды Цицерон поймал Теренцию на том, что она без его ведома потратила шестьдесят тысяч сестерциев из приданого своей дочери, другой раз уличил в том, что она утаила от него две тысячи сестерциев из семейного дохода. Когда такое случалось, Марк возмущался и огорчался, а Теренция переходила в наступление, убеждая в его неправоте, прибегнув к верному женскому средству – увёрткам. Она плакала, подолгу не выходила из спальни в ожидании, пока муж смягчится и успокоится, понимая, что женские слезы действуют безотказно, они и камень расплавят! После ссор он делал вид, что простил Теренцию, они мирились, но со временем недоверие возрастало. Пережитое он держал в себе, но однажды пожаловался Варрону, опекуну Теренции. В ответ услышал в утешение:

– У всех народов мужчины властвуют над женщинами, и только у римлян они властвуют над мужчинами. Могу дать совет от Сократа: «Женские пороки или исправь, или терпи: исправишь – жена твоя будет лучше, а стерпишь – лучше будешь сам».

Варрон залился смехом, будто шуткой облегчил семейную жизнь сразу всех мужчин в Риме.

Марк запомнил совет, оттого в дальнейшем старался снисходительно терпеть подобные проделки Теренции. В этой ситуации его устраивало, что она не мешает заниматься любимым делом – приобретать антикварные вещи, писать письма и сочинять речи. Но когда выпадал случай, из мужской мести высмеивал её излишнюю религиозность:

– Ты зря тревожишь богов молитвами, когда просишь того, чего они не могут тебе дать. Ты и так уже получила от них много, но всё тебе мало! Не лучше ли довольствоваться тем, что имеешь?

Теренция не любила слушать рассуждения мужа по этому поводу, сердилась. Оттого не слишком любезно принимала его гостей, беседующих неуважительно о богах. Её раздражали посещения младшего брата мужа, Квинта Цицерона, что доставляло страдания Марку, за то, что Квинт безбоязненно высказывал вольные суждения о богах.

С годами своенравие Теренции усиливалось, а отношение к домашнему хозяйству наполнилось равнодушием. Марк терпеливо сносил её придирки и потому, что постоянно нуждался в деньгах – на пополнение и без того обширной библиотеки, покупку новой мебели, подлинных статуй и картин из Греции.

Почёт граждан, ораторская слава Цицерона, успехи в судебных процессах – к этому Теренция не проявляла интереса, но помогала мужу деньгами и связями, понимая, что тем самым она оказывается женой одного из самых известных и уважаемых людей в Риме.

В первые десять лет она так и поступала, но позже, оценив собственную значимость в пополнении семейной казны, по многим вопросам перестала советоваться с мужем. На ухудшение отношений повлияло приданое Теренции, стоимость которого в несколько раз превосходило состояние мужа. Поскольку у неё не было братьев, а сводная сестра стала весталкой, после смерти отца к приданому добавилось семейное наследство, приносившее ей доход. Не зря греки в таких случаях говорили: «Не на приданое, не на знатность, не на красоту свою следует полагаться жене, а на озабоченность – чем привязать к себе мужа: на любезность, добронравие и уступчивость, и качества эти проявлять каждодневно не через силу, как бы нехотя, но с готовностью, радостно и охотно». Ничем подобным Теренция не отличалась…

* * *

С раннего утра Теренция отдавала распоряжения домашним слугам, затем уединялась в косметической комнате, заполненной принадлежностями богатой замужней римлянки – зеркалами, гребнями, сундучками и ларцами с украшениями. Повсюду стояли амфоры разнообразной формы и цветовых оттенков, флаконы и чаши из керамики, серебра и золота – всё для хранения духов, цветочных эссенций, бальзамов и мазей; дорогая посуда для чудодейственных составов и лечебных настоек. У стены возвышался массивный мраморный стол на бронзовых «львиных лапах», заваленный флакончиками и чашами. Аромат благовоний, мазей и эссенций наполнял воздух в комнате.

Когда Теренция задумчиво всматривалась в ручное зеркало – начищенный до блеска бронзовый диск, – она видела отражение, увы, не прежней светловолосой улыбчивой девушки с озорными глазами… Пятнадцать лет замужества и роды не прошли даром: лёгкая походка осталась в прошлом, прежний блеск глаз исчез…

Зеркало безжалостно выдавало мелкие морщинки у глаз, поблёкли щёки… Если не следить за внешностью, супруг в недалёком будущем увидит вместо жены безобразную старуху… Допускать нельзя, благо для этого существуют всякие лечебные составы, к тому же старательные рабыни…

В последние годы Теренция пользуется ночными масками для лица на основе масла миндального ореха и парного молока молодой коровы. Душистая мазь из льняного масла и молочного жира неплохо разглаживает морщины. Для придания коже белизны служанка усердно натирает госпоже лицо, спину, грудь и руки меловым порошком со свинцовыми белилами. Однажды знакомый торговец принёс ещё более верное средство из Египта – пудру из высушенных экскрементов нильского крокодила. Один раз в месяц Теренция прибегает к массажу лица чудной мазью из селитры и киновари, которая возвращает лицу едва ли не девичью свежесть. Чтобы глаза выглядели эффектнее, замужние женщины веки подкрашивали шафраном.

Если Теренция готовилась выйти в город, к кому-то в гости, обязательно принимала длительные ванны с лепестками роз, их она специально выращивала в домашнем саду. В дополнение ко всему супруга Цицерона посещала общественные термы, где в общении со знакомыми женщинами проводила досуг; заодно, пользовалась услугами специальных рабов, умевших удалять волосы с любой части тела – волосы накручивали на прочную нитку и резким движением выдергивали или долго тёрли пемзой. После довольно болезненных процедур Теренция чувствовала недомогание, кружилась голова, а тело требовало ароматических мазей и духов с запахом розы, вербены и лимонника…

Служанки Теренции ежедневно готовили для госпожи кремы и мази; деревянными ложками и шпателями тщательно смешивали ингредиенты. Однажды Марк, просматривая греческий трактат, выписал для жены: «Маленькие улитки, высушенные на солнце на черепицах, затем истолчённые в порошок и разведённые отваром из бобов, представляют собой средство, способное сделать кожу женщины белой и нежной». Она потребовала от слуг, чтобы в саду собрали улиток и сделали отвар. Особой пользы для себя не заметила, за что обругала мужа. Хотя, возможно, это были не те улитки…

Теренция с детства имела веснушки, которые проявлялись каждой весной. Лекарь-фармакон, торгующий в лавке у Форума, посоветовал «эликсир», в состав которого вошли чечевица, родосский мёд, ячмень, укроп и, для аромата, выжимка цветков миртового дерева. Но предупредил, что делать это нужно при убывающей луне – тогда будет результат.

От подобных занятий и увлечений Теренции супружеский дом благоухал дорогими духами и ароматными эссенциями из Египта, Азии и Востока. Траты на косметические процедуры и средства её не заботили, хотя за одну унцию платила четыреста динариев – месячное содержание одного легионера! Главное для неё в эти годы было поддержание быстро убывающей привлекательности…

Глава четвёртая. Схватка начинается

Гражданин Марк Туллий Цицерон

Нельзя утверждать, что Цицерон настоял на казни заговорщиков без сомнений и угрызений совести. Он сожалел о том, что сограждане пошли не по пути добродетели, а дорогой зла. Ведь они тоже называли себя патриотами, по-своему любили отечество. А попали в мрачное царство Аида, где «люди с огненным обличьем бросились на них, связали по рукам и ногам, накинули им петлю на шею, повалили наземь, содрали с них кожу и поволокли по бездорожью, по вонзающимся колючкам». Марк поделился своими переживаниями с другом – Катоном Младшим, а тот вознегодовал:

– Разве мы не видим злодеев в золоте и пурпуре? Мы наблюдаем грешников всюду – они богаты, довольны, окружены раболепием и мирно оканчивают дни в своей постели, оплаканные домашними. А где кара небес? Где боязнь наказания за грех? Страх наказания богов или ужас преисподней удерживает человека от совершения зла!

– А ещё грешник пусть задумается о раскаянии, – глубокомысленно произнёс Марк. – Я сейчас подумал о преступлении Верреса. Ни раскаяние, ни угрызения совести не пришли к нему после суда, как ожидалось от него. А нераскаявшиеся преступники, подкупая суд людской, должны помнить, что они не уйдут от суда богов. Очевидно, что Верресом овладело безумие, которое сопутствовало его злодейству и привело к моральной гибели как гражданина республики. Вот я о чём!

* * *

Цицерон успешно вёл адвокатскую деятельность. Ему довелось защищать бывшего наместника Галлии Гая Пизона, обвинённого в убийстве галла. Адвокат отвёл обвинение, ссылаясь на исполнение своим подзащитным закона при исполнении должностных обязанностей. Памятным оказался процесс против Луция Мурена, только что избранного очередным консулом, – «за домогательство должности незаконными путями», иначе – подкуп избирателей. Главной проблемой защитника явилось обстоятельство, что обвинителем выступил «идеально честный римлянин» Катон Младший, о котором Цицерон однажды высказался, что «ведет он себя так, словно находится в идеальном государстве Платона, а не среди подонков Ромула»…

Против Катона испробованные ранее Марком методы защиты представлялись невозможными. Цицерон начал с достоинств… обвинителя, что Катон – «самый лучший, самый воздержанный, самый справедливый, самый твердый. Словом, он – само совершенство, выше которого даже вообразить ничего нельзя»… Цицерон хочет не исправить его, а только направить. Но как? Можно было бы, если бы у Катона «добродетели смягчались прекрасным чувством меры».

– Ну, а если ты ошибся, Катон? Ты заявил в Сенате, что привлечёшь к ответственности кандидата в консулы Мурена. Но произнёс в гневе, все видели, а мудрец не поддается гневу! Я полагаю, что для тебя, мудрого человека, милосердие казалось прекраснейшим чувством, и ты можешь судить о проступках человека, которого осуждаешь, не в порыве гнева и раздражения.

Цицерон выстраивал речь в защиту Мурены, опираясь только на чувства Катона. Говорил о его мудрости и принципиальности, которая «обязывает не уступать своей симпатии к кому бы то ни было, не прощать чьей-либо вины». Вот почему адвокат уверен, что Катону не свойственно милосердие, которое возможно лишь у неразумных и легкомысленных людей.

Люди на Форуме, следившие за сражением ораторов, поняли, какую игру ведёт адвокат, смеялись. Катон в ответ тоже усмехался:

– Римляне! Консул-то, оказывается, изрядный шутник!

Цицерон обращал внимание судей на сосуществование нескольких законов, принятых в разные годы, о домогательстве должности, из-за чего предложил отрицать подкуп Муреной избирателей. А значит, кандидат в консулы не совершил ничего противозаконного.

Суд оправдал Мурену, а Цицерон обратился к огорчённому Катону шуткой:

– Я уверен, друг мой, жизнь, время, зрелый возраст сделают тебя мягче.

Цицерон взялся защищать всадника Гая Рабирия, человека пожилого, по обвинению трибуна Тита Лабиена из окружения Гая Цезаря. Рабирию грозила смерть за то, что… тридцать семь лет назад он якобы убил мятежного трибуна Луция Сатурнина. Для Цицерона трудность защиты заключалась в том, что Рабирий предстал перед специально назначенными судьями – Гаем Цезарем и Луцием Цезарем. В случае вынесения приговора преступник подвергался казни «по обычаю предков» – избивали палками и отрубали ликторским топором голову.

Гай Юлий Цезарь принял участие в процессе как заинтересованное лицо. Он добивался контроля над Сенатом. В случае доказательства вины Гая Рабирия влияние сенаторов на принятие законов ослаблялось. Цицерон опровергал все доводы обвинителя и доказал, что «Рабирий совершил убийство не римского гражданина Сатурнина, а заговорщика Сатурнина». Невзирая на злобные выкрики сторонников Цезаря, адвокат продолжал доказывать суду, что убийство оправдано государственной необходимостью.

– Вы ждёте пояснений, по которой причине я взялся защищать Гая Рабирия? Ему угрожает смертельная опасность, и я вижу в этом достаточно вескую причину для исполнения своего долга. Хочу защитить его доброе имя, всё его достояние и жизнь. Думаю, что мои аргументы должны показаться вам столь же обоснованными для оправдания.

Недовольные выкрики зрителей смолкли, конец речи Цицерона встречали рукоплесканиями.

После ряда подобных процессов с участием Марка к нему за адвокатской помощью стали обращаться люди с необычными просьбами. Встречались такие, кого он недавно привлекал к суду за измену отечеству, заговоры. Он имел право отказаться, но защищал их, что приносило ему глубокое профессиональное удовлетворение. Но в судебных заседаниях с таким же пылом говорил он вещи, обратные прежним своим речам и убеждениям. Однажды среди клиентов Марк узнал человека, которому заговорщики Катилины поручали убить его. Он взялся и ему помочь! Когда друзья внушали ему, что немыслимо быть защитником заговорщиков, он будто не слышал. Продолжал быть адвокатом обвиняемых, объясняя самым несговорчивым друзьям со сдержанной улыбкой:

– Делаю так по мягкости своего характера. А если я выносил им приговоры, то на самом деле скрепя сердце и боясь гражданской резни. Сейчас же, когда беда миновала и я с радостью сбросил с себя суровые обязанности консула, во мне опять объявился адвокат, который обязан защищать всех, кто нуждается во мне.

Тайное и явное

Предчувствие не подвело Марка Цицерона. По окончании консульской службы, которую он оценил для себя и отечества успешной, политическая ситуация оборачивалась не в его пользу. Как случается в суетном обществе со сложной демократией, побеждённые затребовали пересмотра результатов деятельности консула. Но если раньше препятствия в делах и неудачи заставляли Марка активно мыслить и действовать, осознание того, что Фортуна поворачивается к своему любимцу спиной, отражалось на настроении. Он вовсе упал духом…

Как предполагалось, продолжатели дела уже мёртвого Катилины затаились в ожидании подходящего момента. Они выискивали любой повод встретиться с римлянами на Форуме, Марсовом поле и народных сходках, чтобы под понятными всем призывами к улучшению жизни простонародья лишний раз напомнить о себе как о противниках действующей власти. Они возбуждали в народе протестное настроение, направленное прежде всего против почти обожествлённого «Спасителя Отечества» Марка Цицерона. По Риму ползли слухи, что казнённые по его инициативе главные заговорщики Лентул, Цетег, Габиний, Статилий и Цепарий оклеветаны, а ведь они могли оправдаться по закону. Но консул нарушил закон и настоял на казни, заставив сенаторов голосовать по его воле. У преступников, приговорённых к смерти, имелся шанс избежать судебной ошибки подачей аппеляции к Народному собранию. Но этого не произошло, что явилось грубейшим нарушением законодательства в отношении прав свободнорожденных граждан Рима.

С этого всё и началось. Первым публичным обвинителем Марка Цицерона оказался трибун Квинт Метелл – родственник бывшего наместника Сицилии Луция Метелла. После известного процесса над Верресом представители семьи Метеллов имели к консуляру своё отношение. Квинт Метелл начал наступление исподволь, предъявляя претензии к исполнению Цицероном должностных обязанностей, намекая на превышение полномочий. Позволял резкие выпады, осуждая казнь участников заговора Катилины, катилинариев. Осознавая опасность дальнейших действий противников в этом направлении, Цицерон обращался за поддержкой к Гнею Помпею. Но, облечённый диктаторскими полномочиями на Востоке, главнокомандующий отмалчивался. Не решался принимать чью-либо сторону. Марк попытался примириться с противником, действуя дозволенным среди политиков методом – через женщин. Обратился к жене Помпея, Муции, сводной сестре Метелла, затем к Клодии – жене брата Квинта. Но встретил равнодушный отказ…

Марк собрался обратиться к римлянам на Форуме, но Метелл, пользуясь правом трибуна, поспешил запретить. Объяснил тем, что гражданин Цицерон намерен возбуждать толпу к неповиновению должностному лицу. После перепалки в Сенате с трибуном Марк всё-таки добился разрешения выступить перед народом, но «только для произнесения возможной в подобных случаях клятвы верности республике». В тот день со свойственным ораторским искусством Марк превратил произнесение клятвы в страстную речь, в которой напомнил о своей роли в подавлении смертельно опасного для Рима заговора. Он добился восторженного одобрения римлян, потребовавших от трибуна прекращения гонения на любимого консуляра.

Неугомонный трибун не пожелал сносить неудачу, вновь ораторствовал на конциях, народных сходках, формируя общественное мнение по-своему. Но Цицерон успешно отражал яростные нападки трибуна и добился того, что в Сенате его поддержал Катон Младший. Сенаторы приняли постановление, осуждающее «всякого, кто попытается требовать отчёта от участников казни катилинариев, иначе он будет объявлен врагом государства».

Метелл обратился за поддержкой к Гаю Юлию Цезарю, на тот момент «великому понтифику». И не зря…

* * *

В шестнадцатилетнем возрасте Гай Юлий Цезарь потерял отца. Честолюбивый юноша начал карьеру с должности фламина Юпитера – жреца главного римского бога. Но должность фламина предназначалась юным патрициям, а мать Цезаря происходила хоть и из древнего, но плебейского рода. Чтобы исправить «ошибку», он в семнадцать лет «по любви» женился на Корнелии, дочери консула Луция Цинны, второго человека в Риме после Суллы. Невесте не исполнилось и двенадцати лет. Должность фламина стала свадебным подарком зятю от влиятельного тестя.

Фортуна отвернулась от Гая Цезаря во время диктатуры Суллы. Цинна приходился дальним родственником Гаю Марию, а значит – сторонником республиканцев, вследствие чего он оказался непримиримым врагом абсолютной власти. Цинну убили собственные легионеры во время бунта, а Сулла, присматриваясь к молодому командиру всадников Гаю Юлию Цезарю, велел ему развестись с Корнелией. На тот момент многие римляне поспешили отказаться от «неудобных» родственных связей. Цезарь думал недолго, наотрез отказавшись от мысли расстаться с любимой женой, к тому же родившей ему замечательную дочь Юлию. Даже страх перед расправой по воле Суллы не вынудил изменить решение, после чего последовали обещанные репрессии: его лишают должности фламина, родового имущества и приданого Корнелии. В окружении диктатора имя непокорного Гая Юлия Цезаря уже обсуждалось для внесения в смертельные списки, проскрипции.

Богатые родственники обратились за помощью к весталкам. По древней традиции, жрицы девственной богини Весты имели огромное влияние на правителей. Они имели законное право требовать помилования обратившихся к ним преступников, осужденных на смерть. Поначалу Сулла и слышать ничего не хотел, отказал главной весталке. Самая уважаемая в Риме жрица настаивала, ссылаясь на нерушимость римского брака – священного таинства и опоры государств. Диктатор не стал сопротивляться, но с раздражением воскликнул:

– Получай своего Цезаря! Но знай: тот, о чьём спасении ты так стараешься, когда-нибудь станет погибелью для дела оптиматов, которое я так настойчиво отстаиваю. Вспомните меня: в одном Цезаре таится много Мариев!

Получив известие о «прощении», Цезарь оставил тайное укрытие, где прятался все дни. Осознавая шаткость собственного положения, в одежде простолюдина ночью исчез из города. Долгое время скрывался в сабинском племени на севере Италии, переболел лихорадкой, едва не попался в руки убийц, всё же подосланных сторонниками Суллы. Удачно откупился и, добравшись до моря, отплыл на корабле в Вифинию к понтийскому царю Никомеду. Атлетически сложенный юноша с мужественным лицом пришёлся ко двору царя Никомеда; недоброжелатели Цезаря позже отзывались о нём, как о «подстилке Никомеда».

Двадцатилетний Гай Юлий Цезарь вернулся в Рим в 79 году до н. э., когда Корнелий Сулла отказался от диктаторских привилегий. Римляне молчали вслед человеку, бывшему «бессрочным всевластным правителем» столько лет. Одного слова его боялись все – мирные граждане и полководцы, по воле его рушились государства и гибли народы. Уходящему в историю диктатору вслед уже не раздавались аплодисменты и не слышались восторженные слова – только тихие проклятия. Лишь молодой человек, высокий и худощавый, пошёл вслед за Суллой, не отставая всю дорогу. Он громко обвинял шестидесятилетнего старика в злодеяниях, выкрикивал упрёки и угрозы. Несмотря на сопровождавших телохранителей, Сулла на поношение не реагировал, вёл себя так, словно не слышит ничего унизительного для себя. На пороге своего дома обернулся и произнёс с укоризной:

– Когда я вознамерился убить тебя, Гай Цезарь, твои любовницы убедили сохранить тебе жизнь. А я им говорил, что в тебе сидит много мариев. Римляне ещё пожалеют, что я так поступил с тобой.

* * *

Кажущееся спокойствие в римском обществе продержалось недолго. Метелл поставил цель устранить из политики яростного защитника республики и законника – Марка Цицерона. Цезарь стремился не допустить сближения Помпея с Сенатом. Ослабив влияние сенаторов на государственное управление, обоим лидерам нетрудно будет захватить власть над Римом.

Пока Помпей Великий победоносно завершал войну на Востоке, различные политические группировки в Риме возлагали на него надежды сообразно своим сословным интересам. Главнокомандующий войсками всем казался «сильной рукой», каждый призывал его в Рим, сохранив военную силу. Когда Метелл изложил свой законопроект о возвращении Помпея, а Цезарь поддержал, сенаторы возмутились. Понимали, что в таком случае ослабевает их роль в управлении, статус в римском обществе. Первым, кто выступил с резким протестом, был Катон, ставший народным трибуном. Его ссылки на законы предков и традиции оказались убедительны, доводы разумны. Когда же ему попытались помешать говорить, бледнея от гнева, воскликнул:

– Пока я жив, Помпей с войсками не войдёт в Рим!

В тот момент сенаторам показалось, что Катон явно не в своём уме. Что означали слова «пока я жив» и «Помпей с войсками не войдёт в Рим»? Кто помешает прославленному военачальнику совершить то, чего он захочет? Катон один собирается встать преградой в воротах города? По крайней мер если не грустно, то смешно…

Цезарь и Метелл призвали римлян на Форум, чтобы заручиться «народной поддержкой». В Риме заговорили об опасности для трибуна Катона.

Накануне друзья Катона у него дома обменивались новостями, все – неутешительные. Цезарь нанял подозрительных людей, вооружил их; они повсюду. Выслушав, Катон спокойно заявил:

– Завтра я отправлюсь на Форум.

Друзья обступили, запрещали даже думать об этом. Женщины сильно переживали. Рыдали, визжали и хватали за одежду. Катон переносил все их проявления сдержанно, затем вырвался из объятий и объявил, что пора спать.

Друзья долго не расходились, спорили, как уберечь Катона. К согласию не пришли, в полночь отправились по домам. Когда через какое-то время жена заглянула в спальню, заметила, что муж спит крепко.

Едва над Римом забрезжил рассвет, в дом постучался трибун Мануций Терм, восторженный поклонник Катона. Вместе позавтракали и ушли под женские причитания. К Катону с Мануцием присоединились несколько их друзей.

Продвигались в направлении Форума, пока с удивлением не заметили людей, бегущих навстречу. Все в ужасе кричали, что убивают людей. Хватали за руки Катона и Мануция, призывали:

– Назад! Назад! Не ходите туда! Там – ужас!

Трибуны вместе с сопровождавшими друзьями продолжили путь сквозь перепуганную толпу. Неожиданно Мануций остановился, наверное, засомневался в необходимости своего «подвига», но Катон схватил его за руку и потащил за собой, хотя тот упирался.

Когда они добрались до места, увидели ужасную картину. В центре Форума возвышался храм Кастора, куда вели широкие каменные ступени, занятые… гладиаторами с мечами! Выше их на складных креслах расположились Цезарь и Метелл, довольные собой, уверенные в собственной безнаказанности. Катон попытался пройти через ряды гладиаторов, но встретил отпор. Он глянул наверх, увидел улыбающегося Цезаря, крикнул:

– Ты набрал целое войско против одного безоружного человека! Римляне, вы только посмотрите на этого наглого труса!

Повернулся к гладиаторам и решительно произнёс:

– Мы – трибуны, мы приказываем вам пропустить нас на собрание!

Охранники в ожидании распоряжения замешкались, ничего не услышав, пропустили одного Катона. А он сумел затащить за собой Мануция. Друзья трибунов попытались просочиться вслед, но не смогли, и после чего с опаской наблюдали за развитием событий со стороны.

Катон решительно приблизился к Метеллу и Цезарю. Они напряглись, не зная чего ожидать. Он же… занял кресло между ними. Толпа, наблюдавшая с придыханием снизу, зааплодировала, поддерживая любимца.

Метелл открыл собрание и тут же поручил секретарю огласить законопроект об ограничении полномочий Сената. При первых словах трибун Катон крикнул: «Вето!», означавшее прекращение дальнейшего обсуждения. Законопослушный секретарь замолчал. Метелл немедленно отобрал свиток и сам начал громко читать. Катон выхватил у него свиток, но Метелл начал говорить текст по памяти. Неожиданно Катон зажал ему рот рукой, после чего, по знаку Цезаря, гладиаторы набросились на трибуна, опасно размахивая мечами. Мануций вскинулся помешать, но его с силой бросили наземь. Друзья Катона и его сторонники наблюдали за происходящим, не предполагая, чем всё закончится…

По счастливому стечению обстоятельств во время потасовки на Форуме появился консул Мурена с положенными ему по закону двенадцатью вооружёнными ликторами. Оценив смертоубийственную ситуацию, он, сам храбрый воин, бросился выручать Катона. Его ликторы немедленно оттеснили гладиаторов, и Мурена сумел добраться до Катона. Прикрывая трибуна собой, втащил его, едва живого и оглушённого ударами, в храм Кастора, куда гладиаторы не отважились войти. Главное в этой истории заключалось в том, что несколько месяцев назад Катон привлекал к суду Мурену за преступление против закона.

На этом собрание не закончилось. Метелл с Цезарем решили, что противники потерпели поражение, и распорядились, чтобы принесли урны для голосования. Затем «призвали оставшийся народ свободно подавать голоса».

События этого страшного дня развивались следующим образом. Римляне, бежавшие утром с Форума, увидев, как их любимец Катон с риском для жизни борется за справедливость, одумались и вернулись. С криками негодования набросились на вооружённых мечами гладиаторов, несмотря на то что в руках у самих отсутствовали даже палки. Праведный народный гнев победил – гладиаторы бросились наутёк, а вместе с ними отступили Цезарь и Метелл.

Возбуждённые победой римляне добрались до храма Кастора, откуда вызволили едва не убитого Катона. От побоев и ушибов трибун едва стоял на ногах, но, пересилив себя, с помощью друзей поднялся на ростры и заявил оттуда уверенным голосом:

– Римляне, будьте тверды в своей правоте – и вы сокрушите любое зло!

Народ в восторге слушал бесстрашного трибуна. На другой день Метелл и Цезарь привели с собой на заседание в Сенат вооружённых людей, приверженцев и гладиаторов, что представлялось серьёзнейшим нарушением закона. У входа, затем в зале завязывались потасовки, грозившие кровопролитием. Заседание не состоялось, сенаторы поспешили разойтись по домам, но вскоре вернулись, облачённые в тёмные траурные одежды. Консулам немедленно вручили чрезвычайные полномочия, что дало право отрешить Метелла и Цезаря от государственных должностей и отправить «под домашнее сидение». Подумав, нарушители общественного спокойствия разумно «ушли в тень», подобно змее, накапливающей яд для смертельного броска…

* * *

Убедившись в посрамлении противников, Марк вернулся к тому, что считал своим непосредственным делом, к чему относился с любовью – к адвокатуре. Одним из значительных для него событий в этот период стал процесс Публия Корнелия Суллы, племянника умершего диктатора. Он обвинялся в том, что пять лет тому назад принимал участие в так называемом «первом заговоре Катилины», участники которого стали известны только сейчас. Цицерон неожиданно согласился на защиту, рассказывая всем, что ему как адвокату показалось «забавным» на этот раз представляться не государственным обвинителем. Он блестяще справился с поручением своего клиента, после чего друзья узнали, что Марк «занял» у Публия Суллы… два миллиона сестерциев! А вот отдал ли когда-нибудь долг – до сих пор никто не знает…

Глава пятая. Знакомство с Клодиями

Порочная красавица

Элитный район на Палатинском холме издревле осваивался богатой римской знатью, аристократами. Отсюда – незаурядная архитектура домов, привлекательные фасады, роскошная отделка и обустройство садов и рощ. В последнее время стали появляться собственники с невнятными родословными и подозрительными доходами. Старые домовладельцы с подозрением поглядывали на «новых римлян», игнорируя общение с ними и не теряя бдительности.

Марк Цицерон не был исключением, поселившись рядом с роскошными владениями Метелла Целера. Сосед не увлекался политикой, но прославился в должности народного трибуна, когда привлёк к суду предводителя всадников Эмилия Лепида за злоупотребления в должности пропретора Сицилии. Пути обоих пересеклись в процессе Гая Рабирия, которого защищал Марк Цицерон. Целер распустил Народное собрание – закон позволял, – предотвратив вынесение подкупленными судьями смертного приговора. В заговоре Катилины поддержал консула Марка Цицерона, отправившись с войском добровольцев блокировать горные проходы, чтобы помешать мятежникам перейти через Апеннины в Галлию. Но при встречах Метелл Целер особого дружелюбия к Цицерону не проявлял, пожалуй, из-за своей необщительности. С досады Марк написал Аттику: «…Метелл Целер не человек, а камень, кусок меди, совершеннейшая пустота…»

Марку нечасто, но приходилось видеть рядом с домом Целера молодую красавицу, его жену Клодию. «О ней говорил весь Рим». Супруг отдавал предпочтение тишине, душевному покою и домашнему уюту, а она любила ночную жизнь и шумное общество поклонников, которым виртуозно кружила головы. Появляясь на улице, красавица сразу оказывалась в окружении восторженных молодых людей, готовых отдать жизнь за счастливые мгновения с ней.

Клодия, в девичестве Клавдия Пульхра Терция, принадлежала к древнейшему патрицианскому роду Клавдиев, который со времен республики в каждом поколении давал Риму консулов, диктаторов и цензоров. Римляне с благодарностью поминают легендарного консула Аппия Клавдия, при котором появился первый водопровод, названный его именем, и дорога от Рима до Капуи – знаменитая Аппиева дорога. Оттого родня Клодии являлась частью высшего общества. Старшая сестра вышла замуж за консула Квинта Марция, младшая – за полководца Лукулла, сводная стала женой Гнея Помпея.

Метелл нередко отлучался по делам из Рима, в его отсутствие Клодия устраивала «поэтические вечера», превращавшиеся в шумные пирушки до глубокой ночи. В качестве «главного литературного десерта» хозяйка однажды представила гостям двадцатипятилетнего поэта – Гая Валерия Катулла, недавно прибывшего из Вероны, что в Цизальпинской Галлии. С её «легкой руки» он сразу стал любимцем аристократической молодёжи. Рассказывали, что Клодия любила посещать городской «Сад наслаждений» на высоком берегу Тибра, откуда наслаждалась зрелищем обнажённых молодых купальщиков. Приглянувшегося любовника брала на содержание, но часто продолжала принимать подарки от богатых поклонников.

Впервые Марк рассмотрел Клодию, когда появился в её доме вместе с Катуллом; поэт с восторгом отзывался о восхитительной хозяйке. В то время поэзией увлекались многие государственные деятели, политики, учёные и даже военачальники. Этим объясняется появление «сообщества свободных поэтов» в доме Метелла Целера. Цицерон тоже писал стихи и целые исторические поэмы. Несмотря на занятость, разносторонне образованный и общительный Цицерон посещал городские собрания поэтов, где участники обсуждали едкие эпиграммы на влиятельных в Риме людей, слушали и читали стихи, жарко спорили «о настоящем искусстве». Такое общение привлекало Марка ещё и тем, что в своих произведениях поэты стремились к миру и согласию между людьми, единству интересов граждан, а дружбу превозносили превыше всего.

Несмотря на разницу в возрасте – Катулл младше Марка на двадцать лет, – они сдружились, и ничего удивительного, что однажды Катулл признался, что у него есть возлюбленная, которую он нежно называл «моя Лесбия». Марк, пятнадцать лет как женатый, позавидовал поэту, пока друг не открылся, кого он называл Лесбией. Она не знаменитая поэтесса Сапфо, гречанка с острова Лесбос, и не размытый поэтический образ влюблённости. Она – Клодия, супруга Метелла Целия, соседа Марка по кварталу.

Цицерон понимал, что молодые, как Катулл, поэты постоянно влюбляются в предмет страсти, навеянной собственными стихами. А кто она – девушка или замужняя женщина, знатная дама, пастушка или падшая проститутка – всё равно! Молодые люди влюбляются, не задумываясь, отвергая законы, условности и устои общества; отсюда призыв Катулла: «…Будем жить, будем любить, а ропот угрюмых стариков будем ценить в один медный грош»… Такие, как Катулл, играючи влюбляются и так же расстаются с возлюбленными, их постоянно сменяющиеся чувства позволяют творить переполненные страстями стихи, которые с упоением читает молодёжь. Катулл так и объяснил своё увлечение Клодией – случайно увидел прекрасную незнакомку на улице в окружении поклонников и влюбился…

Для Клодии влюблённость в неё множества мужчин не вредила, хотя и страдала репутация в «порядочном» обществе. Ей понравилась увлечённость модного поэта, волновала его неистовая страсть. Катулл посвящал возлюбленной стихи, которые она воспринимала дороже любых подарков от любовников. В итоге поэт и замужняя женщина стали любовниками и, по примеру пчел, «жили жизнью сладкой, как мёд»…

По складу характера супруг Клодии не был ревнивцем. Образованный законопослушный римлянин примирился с эмансипацией римлянок, оттого полагал безобидным развлечением всё, что совершала избалованная супруга. Но если бы муж заметил за ней измену, чтобы не стать посмешищем, ему пришлось бы развестись, оставив у себя в качестве компенсации её приданое. А Клодия всё равно искала чувственных и разнообразных удовольствий вне брака, наверное, видя в этом какую-то захватывающую игру.

Общение с Катуллом, знакомство с его стихами, наполненными изощрённым поэтическим воображением, неожиданно раскрыло Марку, отцу двоих детей, неведомые ранее преимущества любовных отношений с другими женщинами. Поэт утверждал, что слишком просто обладать теми, кто каждый день с тобой рядом:

– В браке ты исполняешь долг, ведущий в супружескую постель, даже если с женой в ссоре. Когда же ты любовник – имеешь дело только с любовью, что означает только наслаждение обладанием – и больше ничего. В наслаждении самые глубокие чувства, но до тех пор, пока наслаждение не превратится в обязанность.

Сети амура

Цицерон слышал от Катулла немало откровений о своей возлюбленной. Поневоле прежде стойкий семьянин потянулся к ней, хотя бы из любопытства. Помимо двух сестёр – старшей и младшей – Клодия имела трёх братьев. Старший, Аппий, избирался консулом, средний, Гай, имел важную государственную должность. Более всех Клодия привязалась к младшему брату, вспыльчивому Публию Клодию, поскольку он постоянно попадал в неприятные ситуации.

После нескольких посещений «поэтической гостиной» Клодии Марку привиделся странный сон – на пару с Катуллом он играл в сферу – туго набитый шерстью кожаный мяч; перехватывал после подачи поэта. Самостоятельно разобраться с видением не смог, обратился к толкователю.

– Игра в сферу – достойное занятие мужчины, – пояснил жрец. – Тебя ожидает связь с гетерой: она, как мяч в игре, переходит из рук в руки, и ни у кого из игроков не задерживается.

Марк не придал значения его словам, сон забылся, но события разворачивались в неожиданном для него направлении. При первом посещении знакомство с красавицей-хозяйкой произвело на него благоприятное впечатление. Он отметил живость ума и остроумную речь, грациозную походку, привлекательный изгиб бедер, белую кожу и призывно влажные губы. Поразили глаза – широко раскрытые, темные, сияющие. По ним Марк сразу дал Клодии прозвище «Волоокая». Хозяйка дома случайно узнала об этом, ей понравилось – Гомер так называл Геру, супругу Зевса. В ответ Клодия поощрительно улыбнулась, показав белые, словно жемчужины, зубки. Клодия знала, кто такой Цицерон. Среди гостей, посещавших «поэтические вечера», он выделялся умением слушать, остроумием, увлекательно рассказывал всякие истории, порой, комичные. Но главное для Клодии в оценке женатых мужчин любого возраста оставалось содержимое их кошелька. Известный адвокат и консуляр Марк Туллий Цицерон имел достаточное влияние в обществе, что особенно ценила Клодия у влюблённых в неё мужчин.

Прошло немного времени с первого их знакомства, и Клодия пригласила Цицерона «на дружескую беседу, попозже к вечеру». Марк увидел хозяйку в откровенном одеянии – укороченной полупрозрачной тунике с оголённой грудью. Он повёл себя как молодой повеса: откровенно восторгался её выразительными женскими прелестями, целовал гибкие руки и нежную кожу плеча.

В новом поклоннике Клодию привлекли старомодность ухаживания и скромность, приверженность к семейной жизни. Она специально не торопила события, а когда видела его спокойным, притягивала к себе на достаточно близкое расстояние, затем прибегала к уловкам, отвлекающим от сближения. Клодия на этот раз задумала попридержать влиятельного и богатого соседа, на всякий случай, чтобы однажды покорить его своим обаянием и женской хитростью…

Случилось то, к чему он так легкомысленно устремился, но благодаря немалому любовному опыту Клодии они продолжали быть близкими друзьями. В счастливые для Марка дни молодая любовница не тяготила его. Она имела хорошее домашнее образование, не оставалась равнодушной к политике, отчего часто проводила время с Марком в беседах на острые темы. На многие вещи, в том числе на политику, имела собственное мнение, и чтобы не убеждать собеседницу в её неправоте, Марк порой с улыбкой отступал. Но в спорах о республике и демократии своих позиций не сдавал.

Они долго прятали от посторонних свои отношения, пока Клодии это не надоело – не в её правилах было скрывать от других женщин своё превосходство над мужчиной, обладающим большим весом в обществе! Она потребовала, чтобы он сопровождал её в Байи, самый известный курорт для богатых римлян. Ей не терпелось похвастаться общением с Цицероном на людях в тех местах, где раньше проводила время с прежними любовниками. Клодия добилась своего – их видели, о ней вновь заговорили: мужчины восхищались, женщины ненавидели и завидовали…

В Байях Марку запомнились тёплые ночи с верещавшими в кипарисах цикадами. Друзья-любовники купались обнажёнными при луне, катались на лодке под нежные звуки греческой кифары. Сопровождавший их молодой кастрат звонкоголосо воспевал проделки Амура. С Волоокой Марк почувствовал себя абсолютно безответственным человеком, молодым и беспечным, не обременённым семейными заботами и политическими интригами. Держа в объятиях жаркое упругое тело Клодии, он старался не задумываться о том, что они расстанутся. Причина появилась – Теренция, хотя и находилась в своём дальнем имении на севере Италии, получала письма от «подруг» с намёками.

Но Клодия вела себя бездумно, беззаботно. Лунной ночью в Байях рассказала, по какой причине лечебные воды горячие:

– Морские нимфы увидели Амура, спящего на берегу. Ради шалости надумали украсть у него факел, которым он разжигал любовную страсть у людей. Им это удалось, они бросили факел в воду, но чудесный огонь не погас. С этих пор местные воды стали горячими и приобрели чудесное свойство – у каждого, кто окунётся в воды Байи, зажигается любовный пыл.

Марк расхохотался.

– Вот почему я вижу здесь столько стариков! Набираются сил для молодых жён и любовниц?

В их отношениях произошёл неожиданный поворот. Совместно проведённое время для безответственной и бездушной женщины не прошло даром. Клодия долго не могла разобраться в чувствах к Цицерону, и вдруг, к своему ужасу, поняла, что… влюбилась! Произошло чудо – она теперь не представляла себе жизнь без Марка, не желала довольствоваться случайными встречами! Она надумала женить «драгоценную» для неё находку на себе. Приняв решение, Клодия прекратила всякое общение с поклонниками. Её посыльные рабы чуть ли не каждый день доставляли письма с чувственными признаниями к Цицерону, передавали ему лично в руки и терпеливо ожидали ответа. И в каждом письме предлагала развестись с Теренцией, обещая то же самое сделать с собственным мужем. Она взялась за Марка с привычной страстью и энергией, а он не воспринял её намерений, отделывался остроумными и ни к чему не обязывающими фразами. Почти обезумившая от своей идеи Клодия умудрялась передавать записочки с общими знакомыми и даже случайными людьми, не задумываясь о том, что содержание посланий станет публичным достоянием.

* * *

Теренция не читала писем соперницы, потому что не имела такой привычки, но её служанки иногда ей докладывали, что узнали, но и тогда она не придавала особого значения слухам. Мужские увлечения «женщинами для утех» она допускала, уверенная в том, что до развода дело не дойдёт. Знала, Марк горячо любил дочь и сына, оттого уживался с прихотями жены. Тем более при безусловном авторитете Цицерона среди римлян бросать тень на собственную репутацию ему не имело смысла. Но пришло время, когда у Теренции широко раскрылись глаза и она многое узнала…

По складу ума и характера Теренция обладала мудростью мужчины-стратега, удвоенной женским коварством. Над головой супруга засверкали молнии и грохотали громы семейного скандала. Марк оправдывался, решительно отрицал обвинения, стараясь умиротворить Теренцию. В те дни ему достались тяжкие испытания, но, что удивительно, он не просил совета у Аттика, как прежде, не жаловался. Написал только: «…Я не буду рассказывать о колючках и острых камушках своей семейной жизни. Я не могу позволить, чтобы мои тайны стали известны неизвестному мне посланцу».

Теренция не остановилась на нескольких скандалах, она хотела убедиться в том, что супруг окончательно порвал с распутной женщиной. Чтобы обострить ситуацию, в очередной ссоре «выдала тайну семьи Клодиев», о которой говорил весь Рим, а Марк не догадывался. Он услышал, что у его возлюбленной «не совсем братские отношения с младшим братом, Публием»… Было похоже на правду, поскольку, по слухам, «Красавчик», как за глаза называли порочного брата Клодии, с юности имел репутацию безобразного извращенца!

Поначалу Марк отказывался верить. Тёмная история с инцестом, о котором в Риме ходили слухи, что стало причиной развода Лукулла с младшей сестрой Публия и Клодии. По этой причине, когда Цицерон встретил в городе Публия, завязался ничего не значащий разговор, но когда Публий упомянул сестру, Марк с неожиданной резкостью спросил:

– С той, с которой ты переспал?

Расстались они врагами, а Марк отписал Аттику в Афины: «…Ты скажешь, консуляру не к лицу такие слова. Согласен. Но я её ненавижу».

С этого дня Цицерон резко порвал с Клодией. Перестал отвечать на письма, не реагировал на приглашения встретиться, забросил «поэтические посиделки». С его стороны такое поведение в отношении повелительницы мужских сердец выглядело слишком грубо. В ответ взыграло женское самолюбие. Властная, мстительная и коварная по натуре Клодия не смогла пережить того, что не она первая рассталась с любовником. Как?! Какой-то плебейский выскочка бросил ей вызов?!

Поначалу оскорблённая женщина пыталась вернуть поклонника в лоно хотя бы дружеских отношений. Ему пришлось выдержать шквал упрёков и обвинений, а когда она поняла тщетность своих усилий, в ней проснулись все качества злобной представительности рода Клавдиев. Месть царицы Медеи, убившей от безумной ревности соперницу, её отца и собственных детей, не шла в сравнение с необузданной решительностью брошенной любовницы. Изгнать бывшего любовника из Рима, нет, лучше из Италии, или ещё лучше – убить, обесчестить семью, разорить дом, оставить без средств жену и детей…

Под грациозной внешностью и ветреной красотой Клодии Пульхра Терции возродилась разъярённая Фурия. Для Цицерона, который пока не представлял всех последствий её гнева, Клодия представляла реальную угрозу. Для осуществления мести она привлекла друзей и поклонников, готовых с удовольствием причинить вред её обидчику.

* * *

Неожиданно умер муж Клодии – отходил тяжело, в бреду. По Риму поползли слухи, что Метелл Целер узнал об изменах супруги, и она отравила его. Но об этом лишь догадывались, к тому же Клодия недолго пребывала в трауре. Стараясь досадить Цицерону, вдова вернула расположение к себе брошенного ею поэта Катулла, который немедленно предложил выйти за него замуж. Прежде она ему обещала, следом увлеклась Цицероном. Клодия мало того что отказала жалкому бывшему возлюбленному, она поступила безжалостно – призналась, что любит Марка Целия, его друга, молодого оратора и политика. У Катулла взыграли оскорблённые чувства, но проявил их как истинный поэт – в стихах, переполненных ненавистью к обольстительнице и плутовке, столь же сильной, как былое любовное чувство! Вскоре поэт заявил друзьям, что его «Лесбия» – легкомысленная и капризная потаскуха, она недостойна преданной любви.

По Риму ходили его острые стихи с обличением «Лесбии», но неутешный поэт продолжал любить её. Осознав, кого теряет, пришел в ужас от проклятий, насланных на её прелестную голову. Раскаявшись, он появился у «развратницы», припал к ногам. Но отступление не привело к примирению – измены красавицы хоронили все его надежды. Над поэтом смеялись уже почти открыто. Однажды он рискнул пойти на «мужской шаг» – записался наёмником в свиту претора, отбывшего в Малую Азию. На прощание передал записку бывшей возлюбленной с проклятиями и грубой бранью:

«Я разрешаю тебе дружить со своими кобелями;

По три сотни их обнимать сразу,

Никого душой не любя,

Но печень каждому руша…»

Катулл о бывшей возлюбленной больше не вспоминал и стихов не посвящал, а с Марком Цицероном остался «на дружеской ноге», в переписке.

Скандал в доме Цезаря

В Риме случилось ужасное происшествие, перекрывшее все прочие до него, в том числе и предполагаемый развод Марка Цицерона с Теренцией. Новость, что в скандал вовлечён Публий Клодий, отодвинула все другие, обсуждавшиеся на улицах Рима. Оказывается, переодетый в женское платье мужчина, похожий на Клодия, проник в чужой супружеский дом. Не с целью хищения ценностей, а ради святотатства!

Римляне два раза в год – весной и зимой – отмечали праздник «девственной богини», относящийся к женскому плодородию и невинности. В её честь совершались таинства, на которые допускались исключительно замужние женщины и весталки. Весной празднества проводили в храме богини, а в последний месяц года – в доме одного из высших должностных лиц. На время проведения мистерий мужчины удалялись из дома.

Дом, где на этот раз проходило священное таинство, принадлежал великому понтифику Гаю Юлию Цезарю. Нарушитель успел сбежать, но люди предполагали, что ради жены Цезаря Клодий отважился на нарушение священных канонов. Если Клодий виновен, он достоин жуткой смерти.

Обвиняемого знали как яростного противника привилегий сенаторов, оттого дело Клодия рассматривалось в Сенате поспешно. Обратились в Коллегию понтификов, чтобы выяснить, имелся ли случай святотатства. Заседание во главе с Цезарем вынесло вердикт: «Совершено святотатство». Затем Сенат поручил обоим действующим консулам подготовить закон о назначении членов особого чрезвычайного трибунала для участия в процессе Публия Клодия.

Брак двадцатидвухлетней вдовы Помпеи с немолодым Цезарем выглядел странным с самого начала. Прежде всего она была внучкой Суллы, гонителя Цезаря. До происшествия супруги прожили шесть лет; детей в этом браке у них не было. Хотя неопровержимых доказательств её вины в данном случае не было, Цезарь поспешил с разводом, передав жене через своего раба уведомление.

Клодий тоже зря времени не терял: на сходках обрушивался с критикой на сенаторов, обвинял их во всех бедах римлян. Народ успел полюбить «пламенного борца за справедливость», Клодий получил сочувствие и поддержку плебса. Народный трибун Квинт Фуфий, желая прославиться, предложил отменить закон о рассмотрении дела Клодия в коллегии понтификов. Созвал Народное собрание, на котором предложение поддержали, обязав рассматривать дело о святотатстве обычными судьями, по жребию. Вместо рядового судебного разбирательства произошла схватка политиков, когда каждый преследовал личную цель – выгоду или месть. Цицерон оказался среди тех и других.

Расследование обстоятельств по делу растянулось на три месяца, так и не прояснив истину. В ту ночь в доме Цезаря оставались одни женщины – молодая хозяйка Помпея, мать Цезаря Аврелия и женщины рода, подруги, служанки, рабыни. Глубокой ночью, когда обряд почти завершился, служанка заметила в тёмном коридоре человека с капюшоном на голове. Лица не было видно. Служанка, уверенная, что это женщина, окликнула, но «незнакомка» не отзывалась. Заподозрив неладное, служанка крикнула, призвала на помощь, а «незнакомка» бросилась бежать к двери, оказавшейся почему-то незапертой. В последний момент у незваного гостя с головы слетел капюшон, открыв лицо. Мать Цезаря узнала… Публия Клодия! Он раньше посещал их дом…

Рим гудел от слухов. Всем было ясно, почему молодой человек оказался в «гостях» в столь неподходящее время и месте. Помпея была с ним знакома, оказывала знаки внимания. Клодий захотел острых ощущений, и молодая жена Цезаря предложила женское облачение. Её служанка открыла запертую на ночь дверь, провела любовника в дом…

Пока длилось расследование, понтифики провели слушания по дела и постановили, что все женщины, участвовавшие в обряде той ночью, «прокляты богиней», а искупление великого греха может наступить только в результате повторного таинства. Проклятие распространялось и на беременную супругу Публия Клодия, которая, оказывается, посетила дом Цезаря в ту ночь: её заставили вытравить плод особым снадобьем.

* * *

Просенатские свидетели обрушились на Публия Клодия с обвинениями в кровосмесительстве и развратных действиях. Даже уравновешенный в высказываниях Лукулл напомнил о порочной связи с сестрой, бывшей женой полководца.

Клодий отрицал все обвинения, поясняя, что в тот момент находился далеко от Рима и есть свидетели, что ещё до праздника отбыл в своё загородное имение. Указал на Марка Цицерона, тогда ещё своего друга, который якобы был тем самым свидетелем. Но в суде, куда вызвали Цицерона, Клодий услышал от него совсем не то, что ожидал:

– В тот вечер Клодий приходил ко мне, и мы с ним немного поговорили, а потом он ушёл. Куда – не сказал.

Слова Цицерона прозвучали как гром среди ясного неба – это означало, что Клодий к тому же клятвопреступник! Если бы Цицерон подтвердил показания Клодия, ещё неизвестно, какое бы решение вынесли судьи – ведь никто не знал, был ли Клодий в доме Цезаря. Но Цицерон поступил так не из-за плохого отношения к брату своей бывшей любовницы или, ещё хуже, по причине глупой мести. Он давал показания против Клодия из побуждения убедить жену Теренцию, что он полностью разрывает связи не только с Клодией, но и с её семьёй. Под впечатлением процесса Марк написал Аттику в Афины: «…Я думаю, ты уже знаешь, что Публия Клодия застали в женском платье в доме Гая Цезаря, когда совершались моленья за народ… Это так непристойно. Уверен, что ты тоже огорчен…»

Несмотря на то, что толпы римлян громко выражали у стен суда сочувствие Публию Клодию, улики оказались слишком очевидными и весомыми, а свидетели – уважаемыми. К концу мало кто сомневался в исходе судебного процесса: смерть преступника или изгнание с конфискацией имущества. Однако произошло иначе.

* * *

За два дня до вынесения приговора римляне замечали, как в дома судей, ведущих процесс по громкому делу Клодия, заходили подозрительные люди с мешками, а к дому главного судьи вечером прибыла в крытом паланкине молодая особа, похожая на сестру Публия Клодия…

Публия оправдали на том основании, что он поклялся богами, будто «в доме Цезаря его в ту ночь не было». Зрители на суде онемели от неожиданности, услышав решение заседателей. Сенаторы в отчаянии опустили головы, стараясь не смотреть в сторону торжествующего Клодия. Цицерон вскочил с места и бросил в лицо Клодию:

– Мы сегодня испытываем позор, но не собственный, а судебной системы, когда на неё смогли повлиять кошельки Красса, покровителя Клодия, и даже ночи некоторых женщин, служившие приплатой кое-кому из судей. Благие боги, какой позор!

Он повернулся к сенаторам:

– Отцы-сенаторы, не надо так падать духом. Дважды был оправдан Лентул, дважды Катилина, это уже третий, кого судьи выпускают безнаказанным. Но кара всё равно настигнет врагов государства. Вот почему, отцы-сенаторы, будьте добрее.

Клодий вскочил и с ненавистью выкрикнул:

– Ты оболгал меня, Цицерон! Твои наветы не убедили судей!

Цицерон отбил наскок:

– Двадцать судей пришли к согласию со мной по главному вопросу – ты преступник. А тридцать один судья, считай, тоже не оправдал тебя, поскольку деньги взяли с тебя ещё до заседания.

Цицерон расстроился, отчего некоторое время приводил в порядок свои чувства, старался понять, в чём ошибка. Конечно же, оправдание Публия Клодия повергло в прах авторитет консула и поколебало веру в единодушие благонамеренных граждан, желавших укрепление республиканских основ, ибо в поддержку явного преступника из недр римского общества выступили значительные силы. А после суда все эти силы станут злейшими врагами и обязательно выступят против него. Кто они поимённо – станет ясно позже…

Имя одного из них уже известно – богач Марк Красс. Мешки с его золотом оправдали негодяя! Но вторым человеком, поддержавшим Клодия, оказался… Гай Юлий Цезарь, заявивший на суде:

– Знаю точно, что в ту ночь этого человека не было у меня в доме.

Кто-то из судей спросил:

– Почему же ты в таком случае развёлся со своей ни в чём не повинной женой?

– Даже тень подозрения не должна коснуться супруги Цезаря, – был ответ.

После суда Цицерон объяснялся на Форуме:

– Не спрашивайте, почему оправдали Клодия! Причину знаете лучше меня – бедность и подлость судей. Их замечательный состав удалось подобрать путем ловких махинаций и подкупа. Даже для игры в кости не собиралось ещё такой сволочи, как нынешние присяжные! И всё же среди них были честные люди – они остались верны присяге, честно и бескорыстно голосовали против его оправдания.

Цицерона долго ещё одолевали мысли – зачем Крассу и Цезарю понадобился такой проходимец и лжец, как Публий Клодий? Догадка пришла к нему позже…

* * *

С этого момента в лице Публия Клодия Цицерон обрёл смертельно опасного врага. После суда он вместе с сестрой Клодией и остальной роднёй стали выискивать слабые места в его адвокатской деятельности и результатах работы во время консульского срока, готовя смертельный удар. С этой целью Клодия приглашала к себе своих обожателей из влиятельных аристократических кругов, чтобы придумывать козни против Цицерона, который реально винил только себя, вспоминая Еврипида:

От змеиного укуса лекарства имеются,

И пламени яда загладятся следы, —

Лишь женщина неисцелимо жалит…

Глава шестая. Триумвиры

Два счастливых дня Помпея Великого

Гней Помпей отправился в Азию с намерением окончательно сокрушить Митридата, армию которого за двадцать лет не смогли одолеть прославленные военачальники Корнелий Сулла и Лициний Лукулл. Причины лежали на поверхности – сытое общество свободных римских граждан не желало нести бремя войн и походных лагерей. Обязательная повинность продолжала существовать, но она уже применялась в случае недобора наёмников. А что это была за категория воинов? Сюда шли в основном неудачники, не нашедшие себя в сельских трудах или в городе. Вместо служения отечеству молодежь предпочитала совершенно иное – удовольствия и развлечения. Военное ремесло постепенно становилось уделом тех, кто нуждался в гарантированном жалованье и продвижении на военной службе. Огромным стимулом являлись определенная законами доля в военной добыче и контрибуциях, подарки от командиров за храбрость. Отсюда пополнение новобранцами шло неорганизованно, численность армии катастрофически уменьшалась. Приходилось удерживать в строю на годы римских ветеранов как элиту, а набирать основной состав у союзников и даже в недавно покорённых Римом областях.

После ряда побед Гнея Помпея в Малой Азии Митридат запросил мира, не скрывая намерения пережить неудачи, накопить новые силы и продолжить войну за территории. Римский главнокомандующий отказался и вскоре в ночном бою разгромил лагерь царя, после чего тот с жалкими остатками армии добирался горными тропами Кавказа на Киммерийский полуостров (Крым). Здесь Митридат застал врасплох собственного сына, Махара, выказавшего мятежное неподчинение отцу, принудил к самоубийству.

Преследуя Митридата, Помпей неожиданно узнал о сокровищах беглеца, припрятанных в потайных местах. Об этом поведал евнух, захваченный вместе с гаремом в брошенном царском обозе. В одной из тайных крепостей Митридата в кавказских горах римские воины обнаружили одну из тайных царских сокровищниц с несколькими тысячами столовой посуды, инкрустированной золотом, драгоценными чашами из оникса, вазами и ритуальными сосудами, пиршественными ложами и позолоченным оружием, тканными золотом царскими одеждами; были там и несколько парадных тронов. В другом укромном месте нашлась «библиотека» понтийского царя с редкими книгам, личными письмами и записями государственных тайн. Великое изумление вызвали свитки с личными записями Митридата по изготовлению секретных ядов, противоядий «любовных настоев». Все это бесценное богатство стало законной добычей Гая Помпея.

На Киммерийском полуострове Митридат спешно возрождал былую мощь войска, готовился к решительному сражению с Помпеем. Набирал пополнение из жителей подвластных городов и рабов, обещая свободу. Раздал много оружия и военных устройств, «не щадя ни лесу, ни рабочих быков для изготовления тетив из их жил, и на всех наложил налоги, даже на немощных». Но его опять настигло предательство: любимый сын Фарнак пошёл на сговор с римлянами. Отец остался без поддержки войска и добровольно принял смерть. Испил чашу с ядом, а когда яд не подействовал, попросил единственного раба, который не оставил его до смертного часа, убить царским мечом.

Закончил жизненный путь злейший враг Рима, свободолюбивый семидесятилетний царь Понта Митридат VI. Соотечественники звали его Великим Евпатором, рождённым, как новый бог, под свет кометы, чудом избежавший смерти от молнии в младенчестве и от козней врагов в детстве. Он возмужал в горах, сражаясь с дикими зверями, в войне изощрённый, славный доблестью, а подчас и воинским счастьем, великий духом, вождь в замыслах, воин в бою, в ненависти к римлянам.

Фарнак, завернув остывшее тело отца в просоленные ткани, отослал его Помпею как доказательство своего подчинения воле Рима. Но Помпея не зря называли Великим: он приказал захоронить тело в царской усыпальнице у Синопа на Понте. Фарнака, сына Митридата, назвал верным своим «вечным другом и союзником Рима», в благодарность посадил на царство в Боспоре

* * *

В Риме известие о смерти Митридата встретили с огромным воодушевлением и радостью. На улицах городов Италии не было человека, кто бы не прославлял Гнея Помпея. Гай Цезарь поспешил добиться в Сенате постановления об оказании ему торжественных почестей. Цицерон ожидал встречи с другом Помпеем в надежде создать обещанный «Союз оратора и воина». Но все понимали, что победитель Митридата не захочет оставаться в политике на второстепенных ролях. А если так, последует повторение диктатуры Суллы, способное разрушить веками устоявшийся государственный строй. Многих сенаторов беспокоили такие мысли, но только не Марка Красса и Юлия Цезаря. Они имели свои виды на Помпея Великого.

Но верховный главнокомандующий не спешил с возвращением в Рим. Его устраивало положение полноправного правителя Понта и Малой Азии. На войне он безмерно обогащался грабежами, контрибуциями и поборами народов, с каждым днём становился ещё богаче, могущественнее среди римской знати. Взращённый войной, он отвык от гражданского общества, с его назойливой демократией и вульгарной демагогией. Он получал от интригана и неудачника Красса и любимца римской толпы Цезаря намёки «на крепкую дружбу», но связывать с ними собственное будущее не желал. В интригах и заговорах Гней Помпей чувствовал себя неуверенно, а в политике – несообразительным. О Марке Цицероне полководец был лучшего мнения, но давал понять, чтобы на его помощь не рассчитывал. А вот на войне Помпей рассчитывал только на себя и свои легионы.

Имелась ещё причина, по которой прославленный победитель Митридата не спешил домой, к семье. Ему передали сплетню о любовной связи супруги Муции, от которой имел троих детей, с Цезарем. Дочь консула, оставшись вдовой, вышла замуж за Гнея Помпея, тоже недавно овдовевшего. С первых лет совместной жизни он замечал за ней «склонность к свободному образу жизни», хотел развестись, но каждый раз останавливала любовь к детям и нежелание скандального бракоразводного процесса.

Помпей не ожидал от Цезаря предательского удара, ведь он совсем недавно клялся в дружбе, хотя знал за ним черту делать карьеру через влиятельных матрон. От чар этого молодого аристократа уже пострадала Постумия, супруга Сервия Сульпиция, затем Лоллия, супруга Авла Габиния, а ещё Тертулла, супруга Красса. А теперь ещё и Муция Терция – молодая супруга самого Гнея Помпея! В последнем случае Помпей предполагал, что Цезарь не столько увлекался знатными женщинами, сколько тешил себя намерением унизить более успешного полководца. В итоге народный герой и победитель Митридата скрепя сердце послал своей Муции уведомление о разводе, после чего ушёл с армией в Сирию, где на «законных» римских территориях одно за другим стали появляться княжества, желавшие жить богато и счастливо без римского «покровительства».

Умело используя межрелигиозные распри и дворцовые заговоры, римский полководец положил конец беспорядкам, сделав сирийскую провинцию верной Риму. В местечковых сражениях с непокорными племенами римская армия прошлась по Финикии и Палестине, пока не встретила отчаянное сопротивление жителей Иерусалима. Многодневная осада ничего не давала; нашёлся предатель, тайно открывший ночью городские ворота.

Оставшиеся в живых защитники укрылись за высокими стенами храма своего Бога на высоком холме и с отчаянной храбростью отражали неоднократные вражеские нападения. Римляне долго бы ещё добивались города, но однажды Помпея надоумили обратить внимание на тот факт, что каждые семь дней осаждённые оставляли стены, не выставляя даже караульных. Оказывается, суббота – священный для иудеев день, когда они воздерживаются от всякой работы и даже, невзирая на опасность потерять свои жизни, откладывают оружие и молятся своему единственному Богу. Помпей быстро сообразил выгоду для себя и приказал возводить осадные башни на высоту стен храма, после чего римляне произвели приступ города. Иерусалим пал, началась ужасная резня жителей…

В храме, куда Бог запрещал входить неверным, тем более в обуви, Помпей пожелал увидеть иудейские святыни. Хотел понять, что с такой яростью защищали жители города, умирая без сожаления. Представлял себе золотую в драгоценностях статую или картину, изображавшую божество, а увидел странный семисвечник, к которому иудеи имели особое почтение, да ещё золотой стол. Удивился огромному хранилищу благовоний для божественных церемоний. Удовлетворив любопытство, полководец распорядился отправить иудейские ценности в Рим; обнаруженные в кладовых богатства раздал своим воинам. Услышав его распоряжения, первосвященник храма, сопровождавший Помпея по храму, «одним словом убедил его не совершать святотатства. Пораженный истинной верой, варвар оставил храм, не тронув священные дары, затем и Иерусалим…»

Римская армия действительно оставила Иерусалим по приказу Помпея неразграбленным, но его жители выплатили полководцу огромную военную подать.

Закончив умиротворение Сирии, армия Помпея проследовала в Иудею и Палестину, затем вернулась в Италию на кораблях. Воины были довольны походами – каждый получил по шесть тысяч сестерциев, а центурионы и трибуны – втрое больше. Победитель Митридата по пути высадился в Брундизии, где задержался, давая сенаторам в Риме возможность хорошо подумать, какие почести ему ещё оказать помимо третьего в его военной карьере триумфа.

Не придя ни к какому решению, сенаторы перессорились, но Помпей не стал противопоставлять себя им, что показалось всем удивительно в такой ситуации: не ставя Риму условий, он добровольно распустил армию и как обычный гражданин направился в имение под Римом. А если бы пожелал, войдя с армией в Рим, заставил бы Сенат подчиниться его воле. Как показали дальнейшие события, Помпей допустил непозволительную слабость, проявив или слабоволие, или до сих пор не определился в предпочтениях на власть.

Только через год, оценив поступок Помпея, Сенат позволил ему пройти по Риму в триумфе.

* * *

Шествие проходило по знаменитой дороге Аппия Клавдия. Впереди несли доски с наименованиями стран, покорённых Помпеем. Перечислено было всё – Понт и Армения, Каппадокия и Пафлагония, Мидия и Колхида, Иберия и Албания, Сирия и Киликия, Месопотамия и Финикия, Палестина, Иудея и Аравия. Несли доски с текстами, что римскому полководцу пришлось штурмовать тысячу крепостей, завоевать девятьсот городов, потопить восемьсот кораблей и основать сорок новых римских поселений. На особых золочёных щитах виднелись надписи с деяниями Помпея и выгодой, какую они принёсли Риму. За войну с Митридатом казна обогатилась на двадцать тысяч талантов.

Проходила нескончаемая вереница колесниц с вражескими доспехами, шлемами, отрубленными носами пиратских кораблей – рострами; шли мулы, гружённые сокровищами Митридата. Рабы несли на плечах драгоценные вещи: столы, постели царей, сосуды из золота с драгоценными камнями, золотые статуи богов и царей покорённых государств. Римляне увидели серебряный бюст Помпея, украшенный драгоценными камнями, исполненный искусным восточным мастером. На повозках везли диковинные цветы и растения, среди которых выделялись чёрные стволы ценного эбенового дерева. Триумфатор, одетый в греческую тогу и боевые доспехи Александра Великого, ехал на украшенной жемчугом колеснице в сопровождении внушительной свиты празднично одетых конных и пеших римских легатов и трибунов.

На следующий день по Риму провели в оковах пленных из всех стран, куда Рим распространил свою власть. В толпе шли князья и вожди, сын царя Армении Тиграна и сыновья Митридата, сирийские цари с сыновьями и дочерьми. Следом рабы несли картины с изображениями выигранных Помпеем сражений.

За торжественным проходом военной добычи с изумлением и восторгом следили тысячи римлян, терпеливо переносивших жару, пыль и тесноту. Они без устали радостно приветствовали любимого полководца восторженными криками и аплодисментами.

По завершении, казалось, нескончаемого шествия триумфатор сошёл с колесницы, снял доспехи Александра и как обычный гражданин прошёл в родительский дом. Римляне оценили криками и аплодисментами поступок Гнея Помпея, скромного гражданина и великого полководца.

Красочный спектакль сменился тишиной и покоем. Мусорщики приступили к уборке города. Через несколько дней римляне уже забыли, что видели и чему радовались. Другие заботы и события оттеснили триумф Помпея в прошлое…

Значительная часть сенаторов, как не доверяли Помпею, так, остались при своём мнении. В Сенате наметился раскол, усилилось недовольство всадников, к коим принадлежал и Марк Цицерон, законотворческой деятельностью некоторых сенаторов. Каждая сторона по-своему понимала роль и значение сильной власти. Всё меньше политиков осуждали недавний заговор Катилины, жаловались на слабость власти, что не зря тревожило Марка Цицерона.

В этой мудрёной ситуации Цицерон всё-таки добился давно ожидаемой поддержки Помпея, приняв продвижение скандально известного законопроекта о земле. Предлагалось, чтобы желающие приобрести свободную государственную землю в собственность платили не полную цену и не единовременно, а в рассрочку до пяти лет. Главным в предложении Помпея было то, что на эти цели расходовались бы средства «с доходов и податей, поступающих гражданам от провинций, завоёванных Помпеем в последней войне».

Цицерон выступил в защиту законопроекта с присущей ему ораторской энергией. Но часть сенаторов и даже обычно поддерживающий его Катон сопротивлялись. Не желая обострять отношения с Сенатом, Помпей отозвал проблемный законопроект, оставив Марка Цицерона в глупейшем положении.

Время действовать

Судебный процесс по делу Публия Клодия показал очевидность подкупа присяжных заседателей. Катон предложил коллегам в Сенате начать расследование, но патриции и всадники разошлись в подборе членов комиссии. Произошёл раскол по политическим мотивам – комиссию отвергли. Ситуация усложнилась, когда после неудачи с законопроектом о земле Помпей покинул сенатскую партию. Неожиданно для многих политиков он сблизился с Крассом и Цезарем, главными противниками Сената, в котором ведущая роль отведена аристократам.

В поисках надёжных политических связей Помпей, расставшись с Муцией, предложил Катону выдать за него замуж одну из опекаемых им племянниц. Другую племянницу просил для своего старшего сына, Гнея. Катон отказал женихам, сославшись на слишком юный возраст родственниц. Цезарь, используя выгодный для него момент, поспешил закрепить с сорокашестилетним Помпеем родственный союз, выдав замуж дочь Юлию несмотря на то, что она была давно обручена с Сервилием Цепионом и «между ними царила настоящая, глубокая любовь». «Взамен» Цепиону обещали дочь Помпея, также обручённую с сыном Корнелия Суллы, Фавстом. Сам Цезарь, прогнав неверную жену, женился на Кальпурнии, дочери Пизона, которая была в два раза младше мужа.

* * *

В год консульства Марка Цицерона Цезарь возвратился из Испании, где управлял провинцией. Он рассчитался с кредиторами по всем долговым обязательствам, которых до предела набрался до отъезда. Подходил срок очередных консульских выборов на следующий год, он выставлял свою кандидатуру. Сенат, почувствовав опасность с его стороны, среагировал и выдвинул Марка Бибула, с которым у Цезаря сложились далеко не дружеские отношения. Оба прошли выборы, потеснив других соперников, причём кандидаты едва ли негласно покупали голоса продажного плебса, не опасаясь наказания.

После выборов Цезарь предложил Цицерону и Катону объединить усилия, чтобы «поставить неуправляемых сенаторов на колени». Катон отказался от любого содействия Цезарю, заявив, что в Риме нет ни одного достойного политика, которому бы он без сомнений доверил верховную власть. А любое объединение противоборствующих политиков приведёт к гражданской войне, развалу римского государства и затем к монархии, деспотии одного вождя.

Марк Цицерон, услышав предложение Юлия Цезаря, засомневался. Он привычно терялся, когда ему приходилось что-то решать без промедления или, ещё хуже, рисковать. Его подводило обострённое чувство справедливости, опасное для зрелого политика. Не хватало решимости, позволяющей государственному деятелю в чрезвычайной ситуации брать на себя ответственность. В то же время Марк ясно видел полезную и дурную сторону существующих партий – примкнув к одной, он будет вынужден противоборствовать с остальными. Да и в любой партии ему остаётся не лидировать, а подчиняться. А если вообще не принимать ничью сторону, надлежит быть уверенным в себе, обладать решимостью, отвагой и энергией, чтобы ни от кого не зависеть.

В Риме объявился Помпоний Аттик. Он временно оставил дела в Греции и первым делом навестил друга. Услышав о предложении Цезаря, неожиданно обрадовался:

– Чего медлишь, Марк? Ты нуждаешься в поддержке сильных личностей, таких как Помпей и Цезарь. И тому и другому нужен оратор, искусно владеющий речью, способный словом сразить любого политического противника, как мечом. Они – военачальники, умеющие только воевать с врагами Рима и разрушать чуждые им города, они так далеки от твоих забот о республике, Марк. Но при поддержке Цезаря ты сохранишь себя и республику. Так что послужи ей пока таким образом.

– Я стал сомневаться в своих силах, Аттик, – нехотя проронил Марк. – Рим не Афины, а я не Демосфен, который лишь призывами увлёк Грецию на борьбу с Македонией. Не ораторы сегодня правят народом, их заменили деньги и происки кандидатов на выборах, а при обсуждении законов – тайная и страшная власть грязных политиков. Любая партия, проигравшая выборы, взывает к справедливости; но, как только побеждает, легко позволяет себе то, за что строго осуждала своих врагов. Виноват Сулла прежде всего, приучивший римлян к тому, что власть возвышается и низвергается преимущественно благодаря стараниям военных. Вот и я уверен, что Цезарь не зря рвётся к власти, и деньги ему на это даёт Красс, и у Помпея та же цель.

От огорчения у Марка сдавило в горле. Справившись, он вяло продолжил:

– Ты предлагаешь мне спасать отечество, а сам толкаешь на союз с хищниками, думающими о личной выгоде. Чем грустнее настоящее и чем грознее видится мне будущее, тем чаще сожалею о славном прошлом Рима.

– Марк, дорогой, твоё красноречие всесильно. Ведь ты обращаешься к разуму людей, убеждаешь логикой. У тебя всё получится!

– О нет! Моё слово перестало господствовать над людьми, и моё красноречие уже не влияет на ход событий.

* * *

После памятного разговора с Аттиком Марк так и не дерзнул на содружество с Цезарем. Состояние неопределённости вызвало хандру, он потерял веру в себя, а за поддержкой обращался, как всегда, в письмах к Аттику: «… Я покинут всеми, и нахожу утешение в обществе Туллиолы и сыночка Марка…

…Вокруг меня показная дружба, словно покрытая слоем позолоты. Она дает определённый блеск на Форуме, но дома от неё нет радости…

…Когда утром мой дом переполнен людьми, когда я затем спускаюсь на Форум, окружённый толпой друзей, во всей этой толпе я не могу найти ни одной души, с кем мог бы запросто пошутить или вместе повздыхать…»

Цезарь, не дождавшись ответа Цицерона, вновь сообщил ему о своём намерении объединить единомышленников и стать лидером, успокаивая Марка, что его замысел не навредит республике, а наоборот, спасёт Рим от гражданской войны. «Сейчас я в мучительных сомнениях, – писал Цезарь, – мне нужен совет. Единственный, кто даст совет, это Цицерон». И далее следовали лестные оценки оратора Цицерона.

Письмо ввергло Марка в панические сомнения, тревогу. С одной стороны, лесть Цезаря доставила удовольствие, с другой – он опасался, что тот использует его и откажется. Но если Марк примет предложение, за этим последуют почёт, слава и уважаемая старость…

Проведя несколько дней в глубоких раздумьях, Марк решительно отверг протянутую руку Цезаря. Оставалось ждать – то ли благоприятной погоды, то ли сногсшибательной бури. Но дождался вместе со всеми чудовищного урагана, обрушившегося на Рим…

* * *

До вступления в консульскую должность Цезарь заявил о намерении возродить полузабытый проект аграрного закона, предложенный тогда трибуном Сервилием Руллом и не прошедший «по вине» Цицерона. Теперь избранный консул Гай Юлий Цезарь в первый же день предложил Сенату принять его закон. Недовольный этим Катон применил обструкцию – обычный приём помешать обсуждению законопроекта и сорвать голосование, когда сенатор из оппозиции безостановочно произносит речь порой на любую тему, лишь бы не уступить ростры оратору от соперника. Цезарь, понимая, что до конца заседания Катон не остановится и тогда не удастся подойти к процедуре голосования, на правах председателя неожиданно прервал заседание и приказал своим ликторам… арестовать Катона, невзирая на обладание неприкосновенностью сенатора, и сопроводить в тюрьму как нарушителя законного порядка.

Ликторы грубо стащили сенатора с ростр, не обращая внимания на его сопротивление и гневные выкрики из зала. А Катон говорил и говорил своё, продолжая обструкцию. Сенаторы, недовольные происходящим, бурно запротестовали, затем, увидев, как их коллегу поволокли из зала, в порыве последовали за ним.

Народ увидел странное зрелище: из Сената с угрожающим молчанием вышла толпа. Сенаторы с озабоченными лицами окружали Катона, арестованного консулом Цезарем. Удивившись непривычному состоянию любимца, народ преградил дорогу, требуя от ликторов освободить арестованного. Катон, увидев перед собой слушателей, с привычной для него страстью заговорил о произволе Гая Цезаря. Всякую толпу можно запросто увлечь словами о беззаконии со стороны власти. Люди услышали, что Катон опасается за республику, за народовластие, то есть страдает за них, а когда к власти приходят такие, как Цезарь, не миновать беды…

На Форуме толпа начала волноваться, послышался глухой недовольный ропот… А Катон не умолкал…

Раздосадованный Цезарь уже не был рад тому, что совершил. Но по закону отменить распоряжение консула имел право только народный трибун. Цезарь попросил одного из трибунов, следившего за регламентом в Сенате, освободить от ареста Катона. Но пригрозил сенаторам, что за поддержкой законопроекта обратится к народу.

Через несколько дней консул созвал Народное собрание, взошёл на Ростры вместе с Гнеем Помпеем и Марком Крассом. Когда удивлённый Форум умолк, объявил уверенным голосом:

– Римляне, вы желаете получить закон, который даст вашим семьям благополучие?

В ответ послышались одобрительные возгласы и аплодисменты.

– Римляне, этого закона боятся богачи, засевшие в Сенате! Вы поддержите меня, если придётся добиваться принятия его силой? Я буду с вами! Я возьму в руки не только щит, но и меч!

Римляне с воодушевлением слушали консула. А как иначе, если он обещал бесплатную раздачу государственной земли – всем поровну! Римский народ забыл, что теряет силу, когда ставит себя в зависимость от подачек правителя. Но правители тоже себя губят, когда используют толпу ради тщеславия и власти, потому что толпа делается уверенной и дерзкой, ибо ей кажется, что в её власти что угодно дать и что угодно отнять…

Второй консул, Бибул, зять Катона, поспешил на Форум, чтобы предостеречь Гая Цезаря от беззакония. Он крикнул народу, что гаруспики, наблюдавшие за полётом священных птиц, видели неблагоприятные знамения. Это ли не грозное предупреждение об опасных последствиях закона Цезаря? На Бибула и его ликторов набросились неизвестные люди с дубинами и короткими мечами. Находившиеся рядом с Бибулом, включая трибунов, были ранены; Бибула успели защитить, хотя на голову вывалили корзину с навозом. Консул, устояв перед угрозами, обнажил шею и крикнул, с ненавистью глядя на Цезаря:

– Я не могу убедить Цезаря поступать по закону, но смертью своей навлеку на него тяжкий грех и преступление!

Друзья Бибула вовремя подхватили его, прикрыв собой, отвели в расположенный поблизости храм Юпитера. Объявившийся вдруг Катон метнулся в гущу толпы и стал произносить речь. К нему бросились сторонники Цезаря, схватили за руки, подняли и вынесли с Форума. Через некоторое время Катон снова вернулся и занял ораторское место, откуда выкрикивал угрозы Цезарю до тех пор, пока враги не подняли его на руки и не вынесли с Форума…

Катон опять появился на том же месте, от людей Цезаря в него полетели камни и дротики. Стоявшие рядом получили ранения, они постарались покинуть Форум. Последним с опустевшей площади медленным шагом уходил Катон, с высоко поднятой головой, призывая римлян в свидетели…

После всего случившегося скандальный проект Цезаря, творившего беззаконие, всё-таки приняли. Попытка Бибула на следующий день при поддержке части сенаторов объявить закон недействительным результата не дала.

Вскоре Цицерон уловил смену настроений в римском обществе. Сенат вступил в противостояние сразу с тремя лидерами – Помпеем, Цезарем и Крассом, которые договорились между собой править Римом посредством тройственного союза – триумвирата, нарушившего привычный образ жизни Римской республики. Но никто не мог даже представить себе, какие тучи сгущаются над Римом…

* * *

Дикое происшествие на Форуме не прошло для римлян без последствий. Вооружённые люди Гая Цезаря, незаконно набранные из разбойников, гладиаторов и люмпен-пролетариев, «следили за порядком» в городе. Сенаторы остерегались выходить на улицу, встречаться на заседаниях, принимать какие-либо решения. Главный их правозащитник, консул Бибул, пренебрегая данной ему властью, не предпринимал мер. Он сам без охраны не рисковал выйти из дома.

Так продолжалось до тех пор, пока Цезарь не призвал сенаторов на чрезвычайное заседание. Обязал всех быть, разослав со скороходами записки, но, когда явился в Сенат, обнаружил пустой зал. На скамье заметил лишь убелённого сединой сенатора и спросил с удивлением:

– Где же остальные?

– Они боятся.

– А ты?

– Моя старость освобождает меня от страха, – невозмутимо ответил сенатор.

Консул предвидел сопротивление, он вновь послал приглашения сенаторам, пригрозив на этот раз уголовным делом «за вред, нанесённый республике». А когда заседание всё же состоялось, предложил всем дать клятву, что каждому по душе новый закон о земле. Испуганным сенаторам пришлось уступить Цезарю, и они совершили клятву – все, кроме Катона. Его умоляли уступить Цезарю, но сенатор отказался. Когда стало ясно, что от разъярённого неповиновением Цезаря добра не жди, вмешался Цицерон. Подошёл к другу и тихо спросил:

– Неужели Катон добровольно примет смерть в то время, когда он понадобится республике? Мало того, сейчас Катон, как никогда, нужен Цицерону, которому угрожает смертельная опасность, и спасёт его только Катон!

Сенатор не устоял против такого довода. А Цезарь, не останавливаясь на достигнутом успехе, предложил составить «земельную комиссию» из двадцати своих приближённых людей, поручив руководство коллегии из пяти человек с участием Помпея и Красса. Сам Цезарь отказался в неё войти, но приглашал Марка Цицерона, но тот отказался.

Подкупив народ земельным законом, Цезарь использовал этот самый народ в собственных интересах. Бесплатно наделяя граждан государственной землей по своему усмотрению, консул видел себя вождём римской нации. Предпочтение отдавалось отцам семейств, имеющих трёх и более детей – таковых оказалось более двадцати тысяч граждан. Были ещё ветераны, увечные и раненые, больные, дети-сироты из семей воинов. Единственным условием владения земельными наделами по этому закону являлся запрет отчуждать их в течение двадцати лет. Таким образом, не потратив ни единого сестерция из личного состояния, Цезарь в одночасье заполучил огромное число приверженцев для исполнения его личных далеко идущих замыслов.

* * *

В ближайшее время Цезарь внёс ещё два законопроекта, которые, минуя Сенат, прошли голосованием непосредственно в Народном собрании. По первому из них претендент на египетский престол Птолемей Авлет провозглашался «царём Египта, союзником и другом римского народа». Римский народ не узнал, что «союзник» передал шесть тысяч талантов Цезарю, часть из которых получил Помпей. По второму закону на треть снижались обязательные платежи откупщиков государственных налогов в казну, что было сделано в угоду ещё одному члену триумвирата – Крассу, и значительной части всадников, занимающихся сбором налогов и податей в провинциях.

Цезарь выполнил обязательство перед Помпеем: провел закон, утвердивший все распоряжения Помпея во время войны на Востоке, до сих пор отвергавшиеся Сенатом. Запротестовал один Лукулл, бывший полководец и ветеран войны с Митридатом, но Цезарь пригрозил ему судебным преследованием за тот период командования. Услышав, старик бросился Цезарю в ноги, запросил снисхождения его возрасту…

В Риме начали печально шутить, что всё происходит не «в консульство Цезаря и Бибула», а «в консульство Юлия и Цезаря».

Проделав подготовительную работу для укрепления своего влияния во власти, Цезарь подумал и о своём будущем. Для предстоящих консульских выборов предложил Кальпурния Пизона, своего «тестя», а из окружения Помпея – Авла Габиния. Катон с негодованием отвергал его кандидатуры, заявляя, что выдвижение во власть по родственному принципу оскорбляет демократию. Но на деле случилось так, как желал Цезарь.

К этому времени среди племён в римской провинции Трансальпийская Галлия усилились мятежные настроения. По инициативе Цезаря вождь германского племени свевов Ариовист признавался царём, союзником и другом римского народа. Сенат направил Цезаря ему в помощь, разрешив взять с собой три легиона. Заодно передавал в управление Цизальпинскую Галлию вместе с Иллирией на пять лет, «позволив присоединить также Нарбоннскую Галлию с правом набора ещё одного легиона». И опять далеко смотрящий вперёд сенатор Катон возражал в одиночестве, называя Сенат «покровителем нового тирана».

До конца консульского срока Цезарь провёл ещё один чрезвычайно важный законодательный акт, регулирующий провинциальное управление, которому Марк Цицерон мог только рукоплескать. Новый закон Цезаря содержал более ста пунктов, устанавливающих ряд запретов в деятельности римских наместников. Им запрещалось покидать свои провинции и вести вне их территории по своей инициативе военные действия. Строго регламентировались и ограничивались поставки продовольствия от местного населения для обеспечения пребывания наместников, членов семьи и свиты. Суровому преследованию и штрафам подвергался прямой и косвенный подкуп судей, ценные дарения и подношения должностным лицам, а также лжесвидетельство и ложное доносительство.

В период консулата Цезарь приказал составлять и вывешивать в общественном месте ежедневные отчеты о заседаниях Сената – «деяния отцов», и Народного собрания – «хронику деяний народа». Когда Цицерон спросил Цезаря, зачем он пошёл на это, консул ответил:

– Римский народ заслуживает того, чтобы те, кого народ поставил над собой, отчитывались перед ним. Заодно узнают всех интриганов.

Гай Юлий Цезарь стремился к положению лидера, как до него поступали все римские государственные деятели. Реальность требовала действовать таким образом, чтобы популярность его в обществе росла и не требовала одобрения его дел ни со стороны Сената, ни Народного собрания, без участи которых он желал бы обойтись уже в недалёком будущем…

Глава седьмая. Месть Публия Клодия

Главарь черни

Обнаружив действенность морального давления на оппонентов, угроз и жестокой расправы над сенаторами и должностными лицами, Цезарь не менял тактику. Пришла догадка, что террор есть лучшее средство для успокоения общества, но это если террор исходит не от Гая Юлия Цезаря – слишком наглядно и вызывающе грубо, – а от уголовников, послушных его воле. Вспоминая убитого Катилину, Цезарь начал поиски подходящей кандидатуры главаря, способного увлечь не аристократов, а римскую чернь, готовую выполнить любой приказ вплоть до убийства, и сделал выбор, на первый взгляд, странный – Публий Клодий. Цезаря не остановило, что он посягнул на его мужскую честь, соблазнив жену Помпею, а во время таинства Доброй богини совершил святотатство. Судя по прочим «заслугам» и духовным качествам этот человек, как никто другой, подходил для дела.

У них состоялась встреча. Молодой авантюрист не терпел ничьего давления, но, когда Цезарь поддержал его претензии на должность народного трибуна, обещал создать с ним временный союз «по реализации совместных интересов».

В республиканской структуре власти трибун (от «триба» – городской избирательный округ), избираясь в Народном собрании, имел почти неограниченные полномочия, значительно превосходящие права и обязанности государственных должностных лиц. В мирные дни римляне избирали десять трибунов, на время войны – четырнадцать. Каждый имел запрет – вето – на действия любого должностного лица, проявлявшего беззаконие и несправедливость по отношению к гражданам. Трибуны присутствовали на заседаниях Сената, следили, чтобы сенаторы принимали законы не во вред народу Рима, предостерегая от ошибок и злоупотреблений должностными лицами. В случае несоответствия закона или сенатского постановления критериям народовластия, и если они противоречили убеждениям трибуна вето лишало их законной силы.

При необходимости трибун принимал участие в судебном процессе, восседая на возвышении – трибунале. Трибуны обладали правом своей неприкосновенности, что позволяло им без оглядки действовать в интересах своих избирателей. Применение насилия против них воспринималось как страшное преступление. По истечении двенадцатимесячного срока народные трибуны отчитывались на Форуме о результатах собственной деятельности.

* * *

Желание Публия Клодия выставить свою кандидатуру на выборы в трибуны не могло осуществиться по той причине, что только представитель низшего сословия, плебей, мог занять эту самую высокую «народную» должность, а он родился в семье аристократов. Но новоизбранного консула Цезаря столь определённое ограничение не смутило, он увидел в законе лазейку, чтобы протащить фаворита. Закон позволял плебеям усыновлять представителя любого сословия, придав ему необходимые признаки своего рода. В римском обществе подобная форма семейных связей практиковалась издавна в богатых бездетных семьях. Но ради такой низменной цели – ещё никто не додумывался!

Консул сам нашёл плебея Фонтея, подходящего на роль «отца», а когда на заседании куриатной комиции стали сомневаться по этому поводу, настоял на положительном решении. Так потомственный аристократ Публий Клодий превратился в плебея Клодия Фонтея, что позволило ему принять участие в выборах народных трибунов. Прекрасно обученный греческому красноречию, он произносил перед простыми римлянами убедительные речи, говорил о кровной связи с ними, а когда его просили объяснить причину «усыновления», заявлял, что порвал отношения со своим классом только ради борьбы с несправедливостью и беззаконием в римском обществе.

Цезарь, негласно устранив препятствия на пути Клодия к трибунатству, теперь задумался, как кипевшую в молодом человеке разгульную энергию направить на борьбу с Сенатом и отдельно с Цицероном, в отношениях с которым ещё до конца не определился. Цезарь издавна питал симпатию к оратору, скрывая при этом зависть к его огромной популярности. Полководец «до мозга костей», Цезарь остро нуждался в поддержке большого интеллектуала, знатока римского права и непокорного идеалиста, каким видел Цицерона. Оттого не обрубал тонкие нити, связывающие их отношения. На днях Цезарь вновь встретился с Марком, предложил сопровождать его в Галлии, где Сенат определил ему наместничество, должность посланника, легата. Любезные слова сопроводил широкой улыбкой и дружеским похлопыванием по плечу. В ответ – отказ, достойный мудреца:

– Я не хочу ни от кого бежать. Я жажду сражаться на месте.

* * *

С отъездом Цезаря в души жителей Рима вселились страх и ужас. По улицам ходили вооружённые люди неясного происхождения и назначения, но судя по дерзкому поведению и злобным выкрикам в отношении сенаторов – сторонники отбывшего в Галлию консула. Они никого не боялись, никому не подчинялись, показывая всем, кто здесь хозяин города. Цицерон громил их речами в Сенате и на Форуме, называл отребьем с общественного дна… Так продолжалось довольно долго, пока, возвращаясь из Сената, он не обнаружил, что за ним увязалась кучка людей подозрительного вида. И хотя рядом с Марком находились рабы с дубинками, с этого дня он стал опасаться за свою жизнь.

Пришлось подумать, как в дальнейшем избежать неприятностей, и прежде всего пришла мысль до лучших времён оставить дом на Палатине и перебраться на пригородную виллу. Оттуда написал Помпонию Аттику: «…Поселился в Анциуме. Никто меня здесь не мучит, но все любят. Вот здесь только и заниматься политикой. А в Риме некогда и даже противно… Навеки распрощался с Римом и политикой… Я ненавижу мерзавцев, мошенников и взяточников… Здесь я буду жить без всякой горечи, испытывая наслаждение сочинением литературных трудов… Я в восторге от этого городка у моря. Остаток дней проведу здесь, на лоне природы, в тишине и покое…»

В следующих письмах Аттику отменное настроение сохранилось. Он сообщает, что о Риме совсем забыл. Начал было расспрашивать приезжающих оттуда, что в городе происходит, но тут же отказался от своей затеи: «Зачем я вспоминаю о том, что всей душой хочу забыть…» Марк жалуется Аттику, что не в состоянии забыть всю подлость, всю грязь, что наблюдал в последнее время за некоторыми политиками: «Меня принудили сойти с корабля, причём из рук моих насильно вырвали рулевое весло. А теперь я очень хочу наблюдать их крушение, находясь на суше». Такими словами завершил последнее письмо.

Через месяц Марк оповестил друга, что свой неожиданный досуг посвятил литературе и философии: «Я обязан был сделать это с самого начала. Здесь никто не злословит; и я никого не браню, разве что себя за плохую работу. О правильная жизнь, о сладостный, честный досуг, который прекраснее всякого дела! Море, берег, настоящий уединённый храм муз, сколько вы мне открыли, сколько продиктовали! Ни надежда, ни страх меня не тревожат, слухи не беспокоят; я разговариваю только с собой и книгами. Всё другое для меня суета!»

Внезапно Цицерона охватило ранее неведомое чувство лени. Не найдя сил ей сопротивляться, он предался невиданному раньше безделью – «такому, что многие дни не в силах был освободиться от непривычного для него состояния…». По утрам любил прочесть несколько страниц из какой-нибудь книги, затем, поддавшись зову моря, надевал широкополую шляпу и отправлялся поплавать на лодке с рыбаками. Увы, он страдал морской болезнью, и потому для рыбалки требовался полный штиль. Обожал расслабленно сидеть на морском берегу, слушая шорох гальки и радостно считая вслух волны…

Очнулся, когда получил ещё предложение от Цезаря: консул призывал поехать послом в Александрию, в Египет, – а Марка вновь охватили сомнения. Но Цезарь не оставлял намерения приблизить его к себе, заманчиво предлагая переждать бурю в тихой гавани под благовидным предлогом… Ведь кто из философов ни мечтал оказаться среди учёных греков и латинян, пребывавших на тот момент в знаменитой Александрийской библиотеке!

Догадываясь о нечистоплотной игре Юлия Цезаря в политике, Марк опять отказался – иначе с его стороны это будет выглядеть предательством лагеря оптиматов во главе с другом Катоном, который для него был дороже тысячи новых друзей!

В ответном письме Цезарю Марк тщательно подбирал достаточно вежливые слова, чтобы не обидеть отказом, и сослался на «вечные слабости с желудком». Поступить иначе не мог, ибо республика призывала граждан защищать её даже в безвыходном положении.

По письмам из Рима Марку показалось, что время мрака и печалей для него прошло, лихо не затронет семью и дом. Ему сразу опротивело положение сельского отшельника. Он поймал себя на мысли, что одиночество не всегда способствует появлению порядочных философских мыслей, а вообще-то, он, оказывается, нуждается в публичности, во внимании к себе. Ведь здесь некому обсматривать тебя с ног до головы и указывать пальцем, и зачем тогда нужна красивая одежда, пурпур и украшения, если некому себя показывать? К чему выставлять на стол золотую посуду, ужиная в одиночку в тени сельского дерева? Никто не прихорашивается напоказ самому себе или немногим и близким людям. Оттого в селе утихают пороки, как награда… Это в городе на виду у всех разворачивают всё пышное убранство своих пороков, смотря по числу глазеющих. Не удержался и поделился такими мыслями с Аттиком: «Поклонники и сообщники – вот кто подстрекает нас на все наши безумства. Чтобы ничего не выставлять напоказ, нужно перестать желать – тогда многого ты добьёшься. Честолюбие, роскошь и безудержность хотят подмостков – если спрячешь их, ты вылечишься сам и вылечишь общество».

Марк появился в Риме так же неожиданно, как исчез, и встретил восторженный приём друзей – по нему скучали. В глазах друзей он увидел прежнее восхищение и надежду на него… Вечером Марк делился впечатлениями в новом письме Аттику: «…Друг мой Аттик! Ничего подобного я здесь не ожидал. Мой дом полон народу, все бегут ко мне навстречу. Воскресла память о моём консульстве, все выражают мне горячую симпатию. Призывают к политике… Однако я по-прежнему чуждаюсь её. Сейчас ни один честный человек не способен заниматься политикой, не замаравшись в грязи…»

На следующий день, по обыкновению, посетил Форум, удивился многолюдности. Из разговоров открыл ужасную истину: Сенат передал власть над Римом трём не знающим удержу людям – Цезарю, Помпею и Крассу.

Высказался резко, без оглядки:

– Ещё не было столь позорного, столь подлого и столь ненавистного положения для людей разного возраста и сословий!

Слушая любимого оратора, толпа кипела ненавистью к триумвирам. Но что могли сделать эти люди? Народная ярость напоминала узника, который с проклятиями бьётся головой о тюремную решётку… Мгла беспросветная… На перемены ни проблеска надежды…

* * *

Выборы народных трибунов прошли при активном участии плебейского сословия. Люди Публия Клодия Фонтея пришли на Форум со спрятанными под одежду короткими мечами. Специально показывали сомневающимся, чтобы долго не думали.

Клодий – трибун! Сбылась мечта! В первой же речи, обращаясь к римлянам, осыпал Цицерона страшными обвинениями в спровоцированной им казни граждан и впервые открыто назвал их безвинными страдальцами. Речь свою густо унавозил грязной бранью и угрозами. Марк всё слышал, видел обращённые на себя взгляды – осуждающие, любопытствующие и сожалеющие, – но сохранял внешнее спокойствие в надежде, что трибун вдруг произнесёт слова, которые могут быть признаны как нарушение закона. Это позволит ему подать жалобу на трибуна в суд как на оскорбителя. Опытный адвокат, Цицерон знал, что делал, он способен защитить себя сам, дав отповедь врагу республики.

Но ситуация в городе разворачивалась не на пользу Марку Цицерону. Какой суд! Неряшливо одетые незнакомцы теперь подстерегали его на улицах, угрожали членам семьи. Во время выступлений на Форуме ему безбоязненно выкрикивали злые оскорбления, потешались над словами, издеваясь и перевирая ради смеха. Громко аплодировали, но не ради восторга, а «захлопывали», чтобы сорвать выступление. Трибун Клодий Фонтей развернул бурную законотворческую деятельность, сочинил и быстро провёл понятный только ему закон «о квартальных товариществах»: оказалось, речь шла о сборищах вооружённых людей, нанимаемых Клодием, якобы для охраны общественного порядка. Сюда записывались люди «без рода и племени», хулиганствующие молодчики и вольноотпущенники, бывшие рабы, которым свобода позволяла безнаказанно грабить и убивать беззащитных граждан. Приходили гладиаторы, обученные биться насмерть, для которых чужая жизнь – ничто.

Спустя время римляне поняли, что «товарищества» – это хорошо организованные отряды отвратительных преступников, которые возглавляет Клодий. Ни один честный римлянин не вступил в их ряды, а порядочные граждане теперь не уверены в личной безопасности, опасаются насилия – в Риме постоянно кого-то грабят, убивают, запугивают…

Друзья Цицерона беспокоились за его жизнь, советовали укрыться подальше от разбойничьего Рима в провинции, и он обратился к Помпею за советом. Триумвир успокоил:

– Не беспокойся, дорогой Марк, я защищу тебя! Клодий раньше пронзит моё сердце, чем посягнет на жизнь моего друга!

Уверенный в поддержке второго властителя, Марк остался в Риме, но продолжал сомневаться, делясь опасениями с другом Аттиком: «…Неужели мне предстоит иметь дело… с убийцей из-за угла, с разбойником, а вовсе не с политическим противником?»

Клодий действительно готовился уничтожить своего личного врага, иначе не мог освободиться от страха перед авторитетной личностью. Но на последний смертельный удар не решался. Боялся Катона, сенатора с безупречной репутацией патриота и верного друга Цицерона. Поэтому, чтобы справиться с Цицероном, следует, прежде всего, удалить Катона из Рима или в провинцию, но куда-нибудь подальше и надолго…

Новоизбранный трибун пригласил уважаемого сенатора к себе в дом, предупредив запиской, что имеет предложение государственного значения. Катон, отложив свои дела, явился в назначенное время. Хозяин встретил с нарочитой учтивостью, говорил обходительно без привычного бесстыдства. Катону в тот момент показалось даже, что Клодий заискивает.

Клодий начал без обиняков:

– Дорогой Катон! Тебе, конечно, известно, что на Кипре сменилась власть. Рим доверял прежнему царю кириотов, а как поведёт себя новый – неизвестно. К тому же Кипр задолжал Риму большую сумму. Зная тебя как самого честного сенатора, трибунат предлагает тебе, Катон, отправиться на Кипр. Необходимо упредить нежелательные последствия и в счёт долга арестовать царскую казну и проконтролировать перепись ценностей с тем, чтобы затем в сопровождении охраны вывезти в Рим.

– Есть острая нужда в тебе, Марк Катон. Это в интересах римского народа, – уверенно заявил Клодий, не отрывая взгляда от его лица. – Немедленно! Ценности огромные, а ревизию их нельзя поручить никому, кроме Катона.

Удивлённый наглым предписанием, сенатор замотал головой, думая, как достойно выйти из ситуации.

Клодий настаивал спокойно, но напористо:

– Марк Катон, отказываться от такой чести преступно для гражданина, к тому же сенатора. Предлагаю отправиться на Кипр через день-два, произвести учёт ценностей и доставить казну с надёжной охраной в Рим.

Катон отказался уже увереннее. Припомнил Клодию прошлое судебное дело и другие грязные делишки. Трибун вспылил:

– Понимай, Марк Порций Катон Младший, моё предложение не как распоряжение трибуна, а как глас римского народа! Откажешься – принудим, пошлём силой, а будешь упорствовать – народ осудит по закону за преступление против Рима!

Катону пришлось подчиниться. Для Цицерона это был удар, наступили чёрные дни. Трибун подготовил законопроект «О лишении воды и огня тех магистратов, которые повинны в казни римских граждан без суда». Послал по всем кварталам глашатаев с вооружёнными людьми, они принудили граждан собраться в цирке, объявив «народной сходкой», на которой новые консулы Пизон и Габиний поочерёдно призывали граждан осудить «расправу над многострадальными жертвами произвола консула Цицерона». Объявили, что законопроект поддержал отсутствующий Гай Юлий Цезарь. Люди слушали и не хотели никого осуждать, а когда пришло время для голосования, начали расходиться по домам. Но не тут-то было!

Все выходы из здания цирка оказались заблокированы людьми из «товарищества Клодия». Кто отказывался голосовать, не выпускали, угрожали оружием. Сенаторы тоже находились на «сходке», охранники издевались над ними, рвали тоги, не позволяя защищать.

Сенатор Катон целый день ничего не знал о происходящем в цирке, собираясь в дальнюю дорогу. Вечером в дорожном плаще явился к Цицерону с мрачным лицом.

– Марк, дорогой! – озабоченно воскликнул с порога. – Меня долго не будет – кто тебя защитит от чудовища, называвшего себя священным званием трибуна?

Цицерон растерянно молчал. Поговорили, а когда друг предложил ехать с ним вместе, отказался:

– Бежать мне позорно. Есть в Риме у меня ещё один друг. Не сравнить с тобой, но обещал помощь. С утра отправлюсь к Помпею. И к Пизону и Габинию пойду. Они консулы, их обязанность – защитить меня от беззакония. Не откажут! Я буду умолять их! А не помогут – брошусь в ноги. Нельзя лишать меня гражданства, как требует злодей Клодий.

Наутро Цицерон исполнил своё намерение. Как бедняк, в поношенной мешковатой тунике и деревянных башмаках посетил триумвира Помпея и консулов. Посетил каждого, всюду получил отказ. «В глубоком горе, вопия, ударяя себя руками», отправился по улицам Рима искать сочувствия у прохожих, просил униженно помощи и покровительства влиятельных римлян.

Нашлись люди, сочувствующие Цицерону, многие из тех, кого он выручал от судебного преследования как адвокат. Все собрались на Форуме, откуда толпой отправились к Сенату, чтобы протестовать против его изгнания, говорили о нём только хорошее. Но по дороге они неожиданно подверглись нападению вооружённых людей и в страхе разбежались.

В эту ночь Марку приснился неприятнейший сон: люди кидали в него камни, целились в голову; он уворачивался, не всегда неудачно… Проснулся от резкой боли в голове, испил снадобье, принесённое лекарем, и призвал прорицателя, который пояснил:

– Камни во сне – твои дневные неприятности вроде оговора, кляузы и насилия. Что делает человек, в кого кидают камни? Стремится убежать. Не хочешь стать жертвой – избегай своей гибели.

После ужасных раздумий Марк последовал совету жреца. Торопливо попрощался с семьёй и незаметно оставил Рим. Его сопровождали некоторые из друзей, которые не могли оставить его наедине с бедами, рабы из охраны и прислуга.

* * *

Когда Клодий узнал об исчезновении Марка Цицерона, его охватило давно забытое ощущение счастья. Три года он вынашивал свой план унижения Цицерона, как мог приближал это событие и ни о чём другом не думал, и вот – свершилось! Его месть, стремление причинить вред заклятому врагу, сделать ему больно, и всё – за нанесённое оскорбление.

Ещё немного, и жажда мщения съела бы Клодия изнутри, но скоро он удовлетворился случившимся и стал размышлять. Он догадался: Цицерон намеренно не показал своих страданий, спрятав их глубоко, чтобы не доставлять удовольствие Клодию. Тогда Клодий пойдёт дальше, чтобы по-настоящему насладиться местью, на этот раз ужасной… Клодий уж постарается, отберёт у Цицерона его роскошный дом на Палатине! Отберёт, развалит и сожжёт, а на пепелище воздвигнет храм Свободы… А до тех пор трибун поручил главарю разбойничьей шайки пройтись по имениям опального консуляра Цицерона в Италии, разграбить и по возможности сжечь.

Трибун не забыл услуги действующих консулов Пизона и Габиния в его деле против Цицерона. Провёл в Сенате закон о провинциях, по которому им в управление отдавались богатые «угодья»: Пизону – Македония, Габинию – Сирия.

В бегах

Прежде чем оставить Рим, Цицерон под охраной двух рабов ночью посетил храм Юпитера на Капитолийском холме. Отдавая предпочтение философии, где в основе мироздания существовал Разум, оратор не страдал излишней верой в богов. Но в трудные моменты жизни обращался к ним за поддержкой, часто повторяя, что «без благочестия в душе происходит смятение, иначе можно потерять веру в справедливость».

При дрожащем на сквозняке свете факела пробрался к алтарю. Ощутил характерно легкий аромат ладана. На цельном куске мрамора с искусной резьбой и гирляндами живых цветов заметил следы недавно совершённого обряда: капли крови, жаровня с тлеющими головешками и обуглившимися остатками подношений богам.

Совершив смиренную молитву, отлил на алтарь жертвенного вина и преклонил колени перед сумрачной статуей Юпитера. Покидая храм, заметил бдительного жреца, наблюдавшего за странным паломником. Марк велел рабу передать в дар храму принесённое с собой бронзовое изображение Минервы, со смыслом: чтобы богиня разума наделила мудростью сенаторов, дабы в будущем они не принимали несправедливых законов.

Спускаясь с Капитолия, Марк уже не испытывал растерянности. Надежда блеснула в душе, подумал, что произошедшее с ним – недоразумение. Его оболгали, вот-вот всё прояснится, неприятности развеются, как утренний туман. Он вернётся в Рим, любимый народом…

Наутро, когда римляне узнали, что Цицерона с ними нет, часть сенаторов сменили белые тоги на скорбные тёмные одеяния. Их поддержали поклонники оратора, молодые люди, кто не раз слышал его речи. Они собирались группами, ходили по улицам с нечесаными волосами, в трауре. Громко высказывались о том, что сожалеют о случившемся, выкрикивали проклятия преступному трибуну. Триумвир Красс, торжествовавший вместе с Клодием победу, увидел в толпе на улице родного сына. Строго призвал вернуться домой, бранил, а когда услышал, что говорит сын о Цицероне, понял свою ошибку…

Известие о несправедливости, учинённой трибуном над консуляром Цицероном, достигло всех городов Италии. В Риме появились посланцы с траурными знаками на одеждах из городов. Люди приходили к Сенату и подавали прошения о прекращении преследования оратора, не забывая выражать недовольство трибуном Клодием.

«Народная дипломатия» вскоре надоела мстительному трибуну: на людей нападали его молодчики, вооружённые короткими мечами и дубинами. Наносили побои и смертельные ранения, люди гибли. С этого дня на улицах и в жилищах Рима поселился страх…

* * *

Марк затаился на ближайшей вилле римского друга. Не хотел слышать, что страшное недоразумение продлится долго. Пережидал лихое время. Жизнь вне бурлящего страстями Рима для оратора утратила всякий смысл. Он чувствовал себя подобно кораблю, выброшенному штормом на берег вместе с ценным товаром и оказавшемуся вдруг без надобности… Слава богам, Аттик в этот момент оказался рядом – узнал о беде и незамедлительно покинул Афины. Общался с друзьями-сенаторами, пытаясь помочь изгнаннику.

Марк всё же надеялся на Цезаря: ведь главный триумвир даже из Галлии имел влияние на «своего» трибуна. Главное, что нужно Марку, – это вернуться в Рим, где он обратится в суд и расскажет, кто на самом деле Клодий и для чего он стал Фонтеем. Марк способен доказать незаконность его действий при переходе из сословия патрициев в плебеи, что непременно повлечёт за собой отмену его избрания в трибуны и как следствие его ужасного и преступного закона против Марка Цицерона.

Но Цезарь отмалчивался. Второй триумвир Помпей тоже не предпринимал никаких действий в защиту беглеца. У Марка начали роиться сомнения в их якобы непричастности к происходящему. Если дело обстояло именно так – тогда всё плохо! Помпоний Аттик, чутко воспринимая настроение друга, находился рядом с ним, оберегая от сумрачных мыслей. Но когда от Теренции пришло сообщение, что какие-то молодчики подожгли дом на Палатине, выслеживают её в городе и преследуют, оскорбляют и угрожают убийством, Марк умолял Аттика, чтобы он немедленно отбыл в Рим и передал письмо для супруги со словами, полными жалости… к себе: «…О, я несчастный! Как мне просить приехать ко мне тебя, больную женщину, сломленную и телом и духом? Значит, не просить? И жить без тебя?! Знай одно – если у меня останешься ты, я буду думать, что не совсем погиб… Когда я пишу эти строки, я захлёбываюсь от слёз, и мне кажется, что сейчас умру… Я жажду увидеть тебя и умереть в твоих объятиях… Боги, которых ты так благоговейно чтила, и люди, которым я служил, оказались неблагодарными…»

Провожая Аттика, Марк заклинал друга, чтобы он оберегал Теренцию и детей, «не отходил ни на шаг». В то же время настаивал, чтобы друг сразу возвращался к нему на виллу, «иначе умрёт от тоски»…

Марку показалось этого недостаточно. Не дожидаясь новых сообщений из Рима, он вдогонку отправляет со слугой ещё послание Теренции: «…Но что будет с моей Туллиолой? Подумайте об этом – у меня мешаются мысли. Но, что бы ни случилось, бедняжка должна сохранить своё имущество и доброе имя. А как мой сынок Марк? Ах, если бы я мог взять его на руки, посадить на колени! Нет, я не могу дальше писать – меня душит отчаяние!.. Моя Теренция, самая преданная, самая лучшая жена! Моя доченька, моя самая любимая! Мой сынок Марк, моя последняя надежда, прощайте!»

Помпоний Аттик выполнял обещание Марку, предоставил охрану его семье, снабжал деньгами и вёл переговоры с сенаторами. Понимая ответственность за Марка, возвращался к нему и через несколько дней торопился назад, чтобы завершить начатые дела по его реабилитации.

Не успел Аттик появиться в Риме, как получал новое письмо с нервными упрёками: «…Бесспорно, если бы была хоть крошечная надежда на моё спасение, ты при твоей любви ко мне не бросил бы меня в такую минуту. Лучше бы я поехал вместе с тобой в Рим – где пусть меня сразу убьют, уж прости меня, пожалуйста, за эти слова…»

Аттик оставлял все дела в Риме и появлялся у друга, стыдил как капризного или больного ребёнка…

Тем временем ситуация для Цицерона усугубилась. Трибун Клодий предложил Сенату новый закон. По нему преступник Марк Туллий Цицерон обязан покинуть пределы Римского государства. Изгнанник лишался имущества, которое распродавалось желающим на аукционе. Чтобы завершить расправу, трибун нанёс страшный удар по авторитету Цицерона: обязал сенаторов принять его предложение, что прежнее постановление о казни заговорщиков принято ими по подложному обвинению консула Цицерона. Тем самым добровольное изгнание из Рима, коему он себя подверг, превращалось в акт официального возмездия за «преступления перед римским народом». По этому закону на всей территории Римской республики запрещалось предоставлять Цицерону убежище. Нарушителям грозило уголовное преследование. Клодий настоял, чтобы в новый закон включили пункт о «запрещении даже в самом далёком будущем пересматривать или отменять настоящий закон».

Узнав о новом шаге мести Клодия, Марк в отчаянии пишет брату Квинту: «…Вести эту жизнь дольше не могу. Никакая мудрость, никакое учение не дают столько сил, чтобы выдержать такое страдание».

В письмах Аттику, застрявшему по сенаторским делам в Риме, изливает безнадёжную скорбь, что «влачит самое жалкое существование и тяжко страдает»… Грозит наложить на себя руки: «…Я подавлен в такой степени, какой ты ни у кого не видел и о какой не слыхал… Но скажи, есть ли какое-либо злоключение, которого я не был бы лишён в моём бедственном положении? Пал ли кто-нибудь, когда-нибудь с такой высоты, такого положения, за такое правое дело, при таких дарованиях, опыте, влиянии, несмотря на защиту всех достойных граждан?»

Подобные письма Марк чуть ли не ежедневно отсылал друзьям и знакомым семьи, также близким к его страданиям сенаторам с призывами, полными отчаяния и горя; умолял добиваться – но не прощения его, а отмены несправедливого закона, чтобы мог вернуться домой без страха быть убитым. Послания отправлял пачками с оказией или, неимоверно рискуя, собственными рабами, сопровождавшими его в изгнании. Если бы их схватили люди трибуна, под пытками они выдали бы его местонахождение, или могли убить в дороге разбойники, позарившиеся на вещи при них.

Радовали только сообщения, что глашатаи трибуна Клодия каждый день на площадях предлагали римлянам что-либо купить из имущества изгнанника на аукционе, но желающих не находилось.

Через полтора месяца после бегства из Рима Марк понял, что дальнейшее пребывание на чужой вилле опасно как для него, так и для хозяина. Аттик посоветовал поселиться на Сицилии, где со времени наместничества у Марка оставались верные друзья; благодарные сицилийцы помнили своего защитника в деле против Верреса.

От берега к берегу

Из Италии на Сицилию путешественники попадали из Регия, крайней точки на юге страны. Путь неблизкий. Марк со спутниками добирался на нескольких конных повозках по найму; пыль, грязь, дожди, холод и ветер, бессонные ночи. Если бы не поспешные сборы и не скрытность, поездка собственным транспортом не казалась бы столь утомительной. А так, отсутствовали многие необходимые «удобства» – для сна и приятного времяпрепровождения, например, обеда в пути, чтения книг или настольных игр и даже «ночной вазы» по нужде. В Риме осталась дорожная повозка с убранством внутри, соответствовавшая имущественному и должностному статусу Марка: драгоценная отделка, мягкие подушки и ковры, шелковые занавески, наборы ценной посуды и даже любимые вещи, бронзовые статуэтки греческих муз, с которыми он не желал расставаться даже на время. Ситуация усугублялась плохим состоянием придорожных гостиниц, где Марк и его люди вынужденно укрывались от непогоды, утоляли голод и получали ночлег. Ловкие трактирщики ухитрялись неплохо заработать, подавая малопривлекательную пищу и вино или недодавая овса лошадям.

Всё омрачало Марка в этой вынужденной поездке по Италии. Когда овладевали слишком тревожные мысли, омочив палец в слюне, он слегка потирал им за ухом – приходило облегчение… От головной боли, которая в последнее время так сильно мучила Марка, что однажды в зеркале он усмотрел, что появилась седина и волосы стали редеть. По совету лекаря, во время приступа он поливал голову вином, настоянным на хамелеоне. Приходило облегчение, после чего мир вокруг не казался столь мрачным и недоброжелательным. В такие моменты Марк с благодарностью вспоминал беседы с Аполлонием с Родоса – как старик помогал справляться с трудностями, но уже из прошлого…

…Зима приносит стужу – приходится мёрзнуть. Лето возвращает тепло – приходится страдать от жары. Неустойчивость погоды грозит здоровью – приходится хворать. Где-нибудь встретится дикий зверь, где-нибудь – человек, который опаснее свирепого зверя. Одно отнимет вода, другое – огонь. Изменить такой порядок вещей мы не в силах, но в силах обрести величие духа, достойное мужа, добро, и стойко переносить любые превратности судьбы, не споря с природой.

А природа изменениями своими вносит порядок во всё, что ты видишь: за ненастьем следует вёдро, после затишья на море встают волны, дуют и прекращаются ветра, ночь сменяется днём, одна часть неба «поднимается», другая «опускается» – всё вследствие того, что природа состоит из противоположностей. К этому закону следует лишь приспособить наш дух, заставить ему повиноваться; что бы ни случилось, иначе быть не могло… Вот почему никому и никогда не следует бранить природу…

Вспоминая слова родосского мудреца, Марк невольно пропускал их через себя, осмысливая, и уже не роптал, воспринимал то, чего не мог изменить…

* * *

Жители узнавали Цицерона, многие радовались и печалились, в ночлеге не отказывали, как и в фураже и продовольствии для него и свиты. Были и такие, кто следовал жестоким указаниям трибуна Клодия.

Регий показался Цицерону невзрачным городом, в основном его населяли потомки переселенцев с материковой Греции. Не желая здесь задерживаться, Марк поручил Тирону разыскать владельца корабля, на днях направлявшегося на Сицилию.

Неожиданно объявился давний римский друг Марка и предложил ночлег в своём доме, откуда открывался великолепный вид на море ласкового лазурного цвета. Это был узкий пролив, где встречались воды двух морей – Ионического и Тирренского, что было заметно по разным оттенкам вод каждого. Заметив, с каким интересом Марк разглядывает дальний берег, хозяин произнёс со значением:

– Ты видишь знаменитое место, воспетое Гомером. Именно здесь проплывал Одиссей с товарищами.

Он показал вдаль на противоположный сицилийский берег.

– Вот где пряталась чудовищная Харибда, а на нашем берегу – не менее ужасная Сцилла.

На следующий день Марк не удержался от соблазна посетить «коварную Сциллу». Пролив выглядел слишком мирным, чтобы поверить Гомеру; вместо ужасных водоворотов наблюдал едва заметное течение. Случайный рыбак пояснил, что из-за подводных течений в проливе довольно часто появляются смертельно опасные водовороты, но сейчас не то время года.

Восседая на тёплом живительном камне и «считая» морские волны, Марк с удовольствием провёл почти полдня. Вернулся, наскоро разделил трапезу с другом и прилёг отдохнуть в отведённой ему спальне. Заснул и словно провалился в бездну…

Проснулся от стука в дверь – слуга сообщал, что хозяин приглашает на ужин. За столом Марк признался, что заснул и видел сон:

– Я бродил по незнакомой и безлюдной местности. Неожиданно передо мной появился человек. Он сказал мне, что он консул Гай Марий. И действительно, рядом с ним появились ликторы с фасциями, перевитыми лаврами. Марий спросил, в чём моя печаль. Я ответил, и он успокоил: «Из Рима, от моего памятника придёт к тебе спасение».

– Вот и замечательно, Марк! – обрадовался друг. – Сон твой пророческий, какие бывают у царей и героев. Памятник Марию поможет тебе вернуться в Рим.

Марк с досадой отмахнулся.

– Зря этот сон, ты же знаешь! В Риме нет ни одной статуи полководцу Марию. Он был врагом Суллы, а значит, римского народа!

Друг не сдавался:

– Подумай, должно быть, в Риме установлен памятник Марию?

Цицерон вспомнил: Марий построил храм чести и доблести в ознаменование победы над царём Югуртой.

Сновидение вселило в Марка надежду, что всё образумится. Но ненадолго. Тирон вернулся без хороших вестей: после захвата римлянами Регия гавань потеряла главное торговое значение, так что корабли в эту пору – здесь большая редкость, лишь проходящие, случайные.

Вслед за этой пришла ещё одна дурная новость. Явился комендант римского гарнизона с письмом от сицилийского наместника с запретом Цицерону «высаживаться на берег в пределах его власти». За ослушание – смерть.

Переживая сильнейшее унижение, изгнанник направился в обратном направлении, на север. Из Брундизия собирался перебраться на корабле в гавань Диррахия уже на греческой земле.

Путешествие по морю сопровождала сносная погода, а на подходе к Диррахию неожиданно задул сильный встречный ветер, не позволявший кораблю двигаться вперёд. Пришлось возвращаться в Брундизий, и только со второго захода Цицерон ступил на греческую землю.

В тот же миг случилось землетрясение – частое явление в этих местах. Позже Марк в подробностях записал свои ощущения в письме Аттику: «…Люди падали, теряя равновесие, кричали от ужаса свершившейся кары богов. На море поднялись волны, раскидавшие все корабли в гавани; многие бросило на скалы…»

Местный прорицатель, к которому обратился встревоженный Цицерон, неожиданно успокоил: «боги дали знак, что земля греков не рада римлянину, отказывается принимать. Пребывание в Греции не будет продолжительным». В какой-то мере толкование сгладило Цицерону печаль разлуки с семьёй и друзьями.

Увидев в гавани знакомого римлянина, который садился на корабль в Брундизий, а далее следовал в Рим, Марк уговорил взять письмо для Теренции, написанное на пути в Грецию. Помимо подробного описания событий просил прощения за то, что «сделал их несчастными»: «…Тебя измучили, ты в слезах, в трауре – и во всем виноват я! Я спас других, а вас погубил!.. Ты стоишь у меня перед глазами день и ночь. Я вижу, ты взвалила на свои плечи все труды. Боюсь, ты не выдержишь… О, будьте только здоровы, мои ненаглядные, будьте здоровы!»

* * *

В Диррахии римский изгнанник не оставался в одиночестве. В Греции о нём слышали как об искусном ораторе, защитнике простонародья; посланцы из ближних и дальних городов навещали каждый день, и каждый желал пообщаться с ним, спросить совета для ведения судебных дел. В Диррахии Цицерон часто проводил время на морском берегу, подолгу вглядываясь в размытую маревом даль в надежде увидеть очертания вожделенного берега Италии. Грустил и сильно переживал, когда получал неутешительные вести из дома.

Чуда не происходило! В Риме словно забыли о Цицероне. Прошла зима, затем весна, наступило второе лето на чужбине. На грани нервного срыва Марк отправил Аттику послание, будто перед самоубийством: «…Я вижу, что погиб безвозвратно. Умоляю тебя, не оставь моих близких среди этих бед…» На что друг справедливо посоветовал срочно менять образ жизни, обстановку и предложил отвлечься в путешествии. Куда направляться, долго думать не пришлось, вспомнил молодость, замечательное времяпрепровождение в Афинах. По пути из Диррахия вдруг представил, что в Афинах проживает немало сообщников Катилины: Марк не обладает правами римского гражданства, и они тем воспользуются – убьют, и сойдёт с рук…

Он передумал и направился в Фессалоники, живописную область Греции, где его с дружескими объятиями встретил римский друг квестор Планций и без лишних расспросов поселил у себя. Понимая, что гость в скитаниях растратился, вручил достаточную сумму денег, не спрашивая, куда потратит и когда вернёт. Столь открытое сочувствие к изгнаннику изумило Марка, ведь квестор мог сильно пострадать! Но для Планция, казалось, официальные запреты не существовали, он продолжал заботиться о госте.

* * *

Из Рима пришли досадные вести. Квинт Цицерон вернулся домой из римской административной провинции Азия, где пребывал в должности наместника. Лишь бы навредить опальному Марку Цицерону, люди Клодия обвинили Квинта «в вымогательстве при исполнении». Марк немедленно оставил хандру и забросал брата письмами с наставлениями, какой линии поведения в защите придерживаться, если по доносу состоится судебный процесс. Отвлекшись на любимое дело, Цицерон почувствовал улучшение в настроении, к тому же Планций чуть ли не ежедневно обнадёживал:

– Поверь, Марк, закончится срок полномочий трибуна Клодия – закончатся и твои мучения. Народ прикажет Сенату вернуть тебя. Готовься, в Рим поедем вместе. У меня тоже есть там дела, я и Клодию намерен задать вопросы.

Поздней осенью по письмам Аттика и друзей Цицерону показалось, что в Риме того и гляди произойдёт нечто такое, что затронет и его судьбу. Он стал готовиться к отъезду, вновь зажил между надеждой и отчаянием…

На форуме нет спокойствия

Прошло достаточно времени, чтобы римляне разобрались в происходящем по вине трибуна Публия Клодия Фонтея. Даже те, кто недолюбливал Цицерона, изменили к нему отношение из-за страха перед очередным деянием Клодия. Граждане подвергались насилию и угрозам со стороны небезызвестных «товариществ Клодия». Теряя веру в законность и порядок, римляне постепенно утрачивали страх быть убитыми.

Начало положил известный актёр Эзоп, народный любимец, игравший греческие трагедии, как всегда, царственно, величественно. Зрители позволяли ему на сцене многое, лишь бы наслаждаться его необыкновенным талантом. В тот памятный день Эзоп блистал на сцене в роли микенского царя Агамемнона, разорителя Трои, произносил слова о предательстве подданными своего царя. Зрители слышали полный страсти монолог и… понимали, о ком шла речь. Когда актёр взволнованно заговорил о сожжённом доме своего героя, преданного собственным народом, публике не требовалось уточнений – его имя Марк Туллий Цицерон… Это он спас Рим от мятежника Катилины, а римляне вместо благодарности незаслуженно и несправедливо предали своего «Отца нации», позволили сжечь его дом, глумиться над членами семьи… Кульминацией сцены оказался жест Эзопа – рукой в сторону зрителей, будто насквозь пронзая. Трагик загремел «Зевсовым голосом»:

– Римляне! Не уподобляйтесь неблагодарным грекам, не забывайте бесстыдно героев, которым недавно поклонялись, словно божествам! Ради памяти предков не позволяйте недругам изгонять из отечества спасителя! При этом кажущийся безумным взгляд блуждал по зрительским рядам в поисках несогласных с ним. Голос его, казалось, достигал небес, его, наверное, услышали боги:

– До каких пор вы, гордые римляне, будете терпеть над собой злодея?

Реакция последовала немедленно: из многотысячных глоток вырвался вопль негодования и торжества. Зрители кричали, хлопали и топали ногами, а после спектакля вынесли неистовую силу на улицы. Город забурлил страстью неповиновения власти…

С этого дня римляне каждый день приходили на Форум. Заполняли площадь до отказа, смелые ораторы произносили громкие заявления, требуя от сенаторов закона о возвращении Марка Цицерона. Столь нетерпимое проявление гражданских свобод не прошло мимо Публия Клодия, уже сенатора. Его заметили в театре, когда ставилась комедия. Актёры, будто играя по сценарию, соскочили с подмостков, окружили Клодия и начали по-шутовски приплясывать и строить гримасы. Не обращая на него внимания, выкрикивали злые стишки о нём, ходившие в народе. Он испуганно втягивал голову в плечи, краснея от злости. Зрители с увлечением поддержали актёров; они вскочили с мест, смеялись и выкрикивали в его сторону проклятья. Под улюлюканье, свист и топот Клодий спешно ретировался.

Новоизбранный трибун Анний Милон, воспользовавшись непокорностью граждан, на другой день заявил на Форуме, что привлекает Публия Клодия к суду по обвинению «за незаконные насильственные действия во время исполнения своего трибуната». Народ криками одобрения поддержал трибуна, но сторонники Клодия с угрозами бросились к рострам, стащили оратора, не дав продолжить речь. Тут же вмешались защитники Милона из граждан и его рабы, сопровождавшие хозяина в городе. Завязалась драка с участием единомышленников обеих сторон.

Помпоний Аттик находился в Риме по своей воле и только ради Марка. Следил за стремительно развивающимися событиями, готовый вмешаться, действовать, даже вооружить недовольных Клодием людей. Встречался с сенаторами, убеждал их, возбуждал вопрос о возвращении Цицерона. Настал день, когда консул Лентул Спинтер огласил законопроект, но ставленник Клодия трибун Гавиан заблокировал его своим вето.

Спасением старшего брата занялся Квинт Цицерон. Защитив себя от клеветы Клодия, вместе с Гаем Пизоном, зятем Цицерона, и двоюродным братом консула, Лентула Спинтера, инициировал новое заседание Сената с той же повесткой. На этот раз участники заседания не испугались угроз молодчиков Клодия и потребовали вернуть Цицерона решением Народного собрания.

Однако в ночь накануне заседания собрания многочисленный вооружённый отряд занял ближние подступы к рострам с намерением помешать народным ораторам. В результате произошли столкновения вооружённых противников и сторонников Цицерона и, что самое ужасное, ранили нескольких трибунов, обладавших неприкосновенностью. Вследствие тех ужасных событий «сточные канавы были забиты телами граждан, Тибр переполнился плывущими мертвецами… Несколько дней смывали губками кровь с площади…».

Квинт Цицерон тоже принял участие в потасовках на Форуме; «избежал гибели, прикинувшись мертвым, и лишь ночью, когда стих весь ужас, выбрался из-под трупов»…

Вскоре Рим потрясло известие. Народный трибун Сестий проигнорировал угрозы сенатора Клодия, заявив в Сенате, что в своём намерении помочь Марку Цицерону воспользуется древнейшей традицией римских предков, позволяющей молитве гражданина принять обличие закона. Молитва, чтобы её услышали боги, должна твориться непосредственно в храме.

Сестий явился в храм легендарного героя Кастора, один и без оружия, чтобы помолиться о свершении божественного правосудия. Во время обряда в храм ворвались люди во главе с Клодием и в нарушение религиозных и всех прочих запретов накинулись на трибуна. Сестия били до беспамятства, а когда он упал к ногам статуи Кастора, его искололи ножами и оставили умирать, истекающего кровью.

Узнав о чудовищном преступлении, Рим содрогнулся, но праведное народное возмущение тут же угасло, утонуло в море страха в предчувствии новых преступлений Клодия. Марк совсем упал духом и написал Аттику: «…Из твоего письма и из самого дела вижу, что я окончательно погиб».

От безысходности часть сенаторов обратилась ко второму триумвиру – Гнею Помпею, «теневому правителю Рима», и потребовала решительных действий против беззакония, творимого Клодием. Триумвир пообещал защитить римлян, но видимых результатов не последовало. Сенаторы договорились между собой и объявили, что «не будут решать ни одного государственного вопроса, не примут ни одного закона или постановления до тех пор, пока не вернется их коллега, сенатор Марк Туллий Цицерон».

Чтобы окончательно определиться, как себя вести в дальнейшем, заседание назначили в вестибюле храма Кастора, печально известного недавним убийством трибуна Сестия. Неожиданно раздался звон металла об пол – упал короткий спартанский меч, скрытый под одеждой раба. Ношение оружия в храме – тягчайшее преступление гражданином перед богами, законом и Сенатом, да ещё человеком низкого происхождения! Под пытками удалось выбить у раба признание, что Клодий, его хозяин, поучил ему убить Гнея Помпея, когда тот явится в храм. После столь страшного признания Помпею пришлось действовать уже более решительно.

Триумвир отправил глашатаев в города Италии с извещением, что хочет вернуть Цицерона из незаконного изгнания. Но без поддержки римского народа не обойтись. Триумвир предложил немедленно произвести в каждом городе голосование по этому вопросу и не ждать, пока на это решатся сенаторы.

Едва люди услышали имя Марка Цицерона, в Риме и других городах, во всех муниципиях и колониях прошли народные сходки и шествия в поддержку предложения Гнея Помпея.

Это было воистину всенародное голосование! Римский народ никогда прежде не голосовал с таким единодушием. Такой признательности Цицерон не испытывал давно: повсюду говорилось о великих заслугах Марка Цицерона во время консульства, что он спас республику от мятежей, гражданской войны и вообще от исчезновения. Ему возвращалось римское гражданство, он восстанавливался в имущественных правах. Более того, сенаторы согласились выдать из казны средства, достаточные для устранения разрушений в его доме на Палатине и виллах, произошедших по приказу трибуна Клодия. Сенат в особом постановлении выразил благодарность городским общинам и отдельным гражданам, дававшим приют Цицерону в течение ужасных полутора лет изгнания, пренебрегая запретам Клодия.

* * *

Цицерон, узнав о последних событиях на родине, вспомнил пророческое сновидение о его «спасении из Рима». Оно действительно пришло от памятника, связанного с Гаем Марием – Сенат в тот памятный день собрался не в курии Цезаря, а в храме Кастора и Поллукса, когда-то освящённом полководцем в ознаменование своих побед…

Глава восьмая. Возвращение к жизни

Снова в Риме

В Диррахии, не дожидаясь итогов «италийского» голосования, Марк сел на корабль, следующий в Брундизий. Находясь на палубе, некоторое время с улыбкой вспоминал, что в Диррахии оставил «близкого друга», настолько маленького, что о его существовании не знал более никто. Это был паучок, который, судя по ажурной сети, давно обитал в доме, где поселился Марк…

Они «познакомились» в первый день. В комнату через оконце заглянул лучик солнца; блеснула паутина с мечущейся в ней мухой. Было от чего – рядом качались мумии жертв хозяина ловчей сети. Паучок крадучись подбирался к добыче крупнее его в три раза. Муха встрепенулась на пределе сил и… с торжествующим жужжанием улетела прочь. Случайно подсмотрев эту почти житейскую картинку, Марк припомнил мудрость скифа Анахарсиса: «Закон – что паутина: мелкие букашки в ней запутываются и погибают, а крупные насекомые благополучно проскакивают сквозь прорехи».

Марк часто навещал своего «друга»-паучка; подходил и долго наблюдал, как тот ловко латает дыры в порванной местами сети – результат схватки с крупной добычей. Марк заметил, что сей процесс наблюдения его здорово отвлекает от неприятных воспоминаний, успокаивает, а ещё, что паучок не всегда ведёт себя одинаково – к изменению погоды. К дождю паук замирал, вероятно, уверенный, что насекомые не станут летать, а перед ясной погодой охота происходила у него на славу…

Вскоре Марк почувствовал необходимость заботиться о маленьком «друге», назвав Диогеном за отшельнический образ существования: подбрасывал ему в сеть живых мух, которых сам излавливал на столе во время обеда. Диоген проявлял к Марку интерес, спускался по нити и разглядывал огромными сетчатыми глазками, а однажды без опаски позволил погладить спинку. При этом Марк с удивлением отметил, как после таких «свиданий» Диоген всегда разрушал полностью паутину и с каким-то «вдохновением или азартом» ткал новый узор, но каждый раз совершеннее предыдущего. Марк воспринимал это как «подарок» за своё внимание к Диогену. А за день до отплытия из Диррахия Марк, «как уже сложилось в отношениях между ними, спросил паучка о погоде», – и паутина вдруг заблистала новым орнаментом, предвещая удачное плавание…

Наблюдая приближающийся берег Италии, Марк ощутил в груди болезненные толчки, казалось, сердце вот-вот выскочит. Что ожидает его в Риме, как воспримет народ его возвращение?

Корабль вошел в гавань и осторожно приближался к причалу. Марк разглядел много людей. Кого-то встречали – махали руками, восторженно кричали…

В толпе он увидел до боли родное лицо… Туллиола, любимая дочь! Как она оказалась здесь? О, люди на причале радостно встречали его, Марка Цицерона!

Дочь, рыдая, бросилась в его объятия, и он тоже не совладал с чувствами – заплакал. Обратил внимание, что Туллия в трауре: из последнего письма Марк знал, что муж Пизон, с которым дочь прожила шесть лет, недавно умер – сильно промок под осенним дождём, простудился, да так и не оправился от болезни. Детей у них не было. Бедная девочка! Сегодня у неё день рождения, а она в трауре…

Туллиола ожидала возвращения отца в Брундизии, куда поспешила, как только получила первые сообщения о принятии закона в пользу отца. Знала, что лучшего подарка он не мог и предположить. Они разместились в коляске и в окружении восторженных жителей поехали в город. Возвращение Цицерона совпало с торжествами по случаю основания города греческими переселенцами; почётного гостя не отпускали несколько дней. В муниципалитете состоялся приём, на котором не утихали здравицы в честь римского оратора.

Туллия поделилась с отцом не только радостными подробностями. Имелись опасения, касающиеся его появления в Риме. Не для всех он желаем в Риме. Более всех – Публий Клодий, проигравший сражение, но не войну с Цицероном. Для обеих сторон враг не повержен. Разбойничьи банды бесчинствовали на улицах и в окрестностях Рима, наводя ужас на владельцев вилл, кто когда-то выступал против Клодия. Вот почему Цицерону пока не следует рисковать…

Уговаривать Марка не пришлось, он сам давно хотел проехать по городам и поселениям Италии – напомнить о себе – «Отце нации». Жители семьями выходили приветствовать его, встречали с ликованием, бросали под ноги цветы, словно победителю, устраивали городские шествия с состязаниями атлетов и гладиаторскими схватками. Знатный гость благодарил всех, кто радовался его возвращению, кто выступал против беззаконных действий Публия Клодия. Каждый город просил Цицерона принять почётное гражданство, которое он с благодарностью принимал. В результате Рим пока отдалился от бывшего изгнанника не менее чем на полгода.

* * *

Цицерон продумал до мелочей своё прибытие в Рим. Он специально подгадал к началу Всеримских игр в честь Юпитера Капитолийского. Вот почему, когда въехал через Капенские ворота, его встречали толпы празднично одетых людей. На самом деле все радовались предстоящим бесплатным зрелищам: кулачным и звериным боям, гладиаторским сражениям, стремительным гонкам колесниц, театральным постановкам и состязаниям музыкантов. Но Марка Цицерона в коляске, которая с трудом продвигалась по улицам, узнавали, радостно приветствовали. Рядом с гордым видом сидела Туллия, радовалась за отца. Часть людей двинулась вслед, ожидая, что оратор что-то скажет им. Торжествующе поглядывая на людей, Цицерон чувствовал себя настоящим триумфатором.

Коляска остановилась у Форума, дальше продвигаться не имело смысла из-за царившей толчеи. Римляне с радостными возгласами подхватили «спасителя Отечества» на руки и понесли… в Сенат.

Для участников заседания такое появление Цицерона вызвало некоторое замешательство, но все были счастливы видеть несчастного изгнанника; даже триумфатору Крассу ничего не оставалось как расплыться в улыбке и, широко раскрыв объятия, произнести дружеским тоном:

– Поздравляю тебя, дружище Марк! Отныне считай и меня своим другом, как просил сделать мой сын.

Хотя Цицерон готовил себя к встрече с сенаторами, друзьями и недругами, думал, что скажет тем и другим, что думает о них, о каждом. А сейчас растерялся и, забыв всё, от радости прослезился. Обнимал всех подряд, говорил, что счастлив их видеть, друзей намного прибавилось, и что для него всё плохое позади. Для него прощать лучше, чем сердиться, тем более ненавидеть.

Восторженная душа Марка запросила не менее возвышенную речь:

– Друзья мои, я люблю вас всех! Право, стоило побывать в изгнании, чтобы испытать такое великолепное возвращение. Мне кажется, что я, словно по ступенькам, всхожу на небо.

В сопровождении сенаторов и всяких празднично настроенных людей Цицерон поднялся на Капитолий, вошёл в храм Юпитера, дабы возблагодарить бога. Заметив на стенах бронзовые доски с текстами законов и указов трибуна Клодия об его изгнании, Цицерон сорвал их и бросил под ноги под одобрительные крики.

На следующий день, возмущённый «незаконным самоуправством», Клодий подал жалобу в сенатскую комиссию, но тут же прозвучали угрозы Марка Цицерона с обещаниями раскрыть его преступление в подлогах «усыновления» Фонтеем. Всё громче раздавались голоса: Клодий – ненастоящий плебей, а значит, в трибуны избирался незаконно, следовательно, все его действия и законы являются недействительными! Публия Клодия – в тюрьму!

Возвращённый в повседневную жизнь Рима, Цицерон не удовлетворился народной встречей и поздравлениями сенаторов. На очередном заседании Сената он произнёс благодарственную речь; его переполняли чувства гордости за себя и восторга от прежних собственных дел. Сенаторы с удивлением услышали, что с его отъездом Италия постепенно превратилась в территорию заброшенности, дикости и безмолвия, народ преисполнился горя и печали… Отсутствовали законы, суды, права магистратов, авторитет Сената, свобода и обильный урожай:

– Вот почему вы призвали меня своим решением, народ потребовал, государство умолило, а вся Италия внесла меня обратно на собственных плечах.

На другой день Марк выступал перед народом на Форуме, где чувствовал себя безмерно счастливым. Его внимательно слушали, восторженно приветствовали, а он говорил, что «удалился из Рима только потому, чтобы не дать повода к гражданской войне, не быть причиной гибели многих людей».

– Дважды я спасал государство, – услышали люди на Форуме, – когда я, консул, носящий тогу, победил вооружённых людей и когда я, частное лицо, отступил перед вооружёнными консулами. Я подумал: лучше пусть честные мужи оплакивают мою участь, лишь бы они не отчаивались в собственной жизни!

* * *

Настал день, когда Марк заметил, что не все проблемы для него благополучно закончились. Не только Публий Клодий продолжал враждебные действия и речи, среди сенаторов оставались недоброжелатели, и среди них Цезарь, Красс и Помпей. Но каждый триумвир желал видеть знаменитого оратора при себе, ожидая, «к какому берегу решит причалить»…

Цицерон понял это и поначалу мостил дорожку к Гнею Помпею – понятному для него человеку, признававшемуся в дружбе и обещавшему сотрудничество. При обсуждении в Сенате вопроса обеспечения города продовольствием Марк обвинил Клодия в том, что он своими преступными действиями способствовал росту цен на хлеб. И для наведения порядка предложил наделить Гнея Помпея чрезвычайными полномочиями «диктатора по продовольствию» на пятилетний срок. Предложение прошло, после чего Помпей был вынужден заниматься неблагодарными делами, Клодий потерпел поражение, а Сенат укрепил авторитет среди римского населения.

* * *

На фоне ослабления влияния Клодия Цицерон выдвинул ему претензии за разрушенный дом. Речь шла о восстановлении разрушенного дома на Палатине и разграбленных имений. Марку пришлось потрудиться, чтобы доказать реальный материальный ущерб. Сенаторы пришли к согласию, но платить в полном объёме отказались. В итоге он получил из казны два миллиона сестерциев на дом, двести пятьдесят тысяч – на виллу в Формиях и пятьсот тысяч сестерциев – за виллу в Тускулане.

Консул Габиний, его сосед по тускуланской вилле, за это время успел вынести оттуда всё, что представлялось ценным. Больше всего Цицерон переживал за похищенные полубюсты Гермеса – гермы – из пентеликонского мрамора с бронзовыми головами. Редкие статуи, стоившие ему огромных денег. По приказу Габиния рабы вырубили из стен даже мраморные барельефы, а уникальные коринфские колонны установил на собственной вилле. Так что восстановление обошлось Цицерону в три раза дороже компенсации из казны за разорение имущества. Много добра было разграблено или погибло в пожаре…

Занимаясь важным, казалось, делом – компенсацией затрат на восстановление своего порушенного имущества, Цицерон потерял время и бдительность. В потоке радостного ощущения, что все вокруг рады ему, не заметил реальных изменений в политике, настроений во власти, и значит, не оценил собственного положения в обществе. Новые политики успели его оттеснить на второстепенные роли, будто он не знаменитый оратор, а лишь актёр второго плана. Но этого своего состояния Марк ещё не успел осознать.

Первым ударом для него явилось новое обвинение Клодия в том, что «Марк Цицерон повинен в дороговизне и нехватке хлеба в городе», якобы в провинции недовольны его возвращением. Днём на него напала возбуждённая чернь, а прибежавшие на шум вооружённые люди хотели его убить. Спасся чудом, но с этого дня ходил с охраной из рабов и возвращался домой засветло.

Последняя страсть Клодии Пульхр

Настал черед Цицерона мстить личным врагам. К нему, адвокату, обратился Марк Целий. На молодого человека поступил донос «о попытке убийства женщины», возбуждено уголовное дело. Цицерон неплохо знал отца Целия, богатого всадника из провинции; он привёз юного сына в Рим для обучения наукам. Уроки ораторского искусства, греческого и латинского красноречия юноше давал Марк Цицерон, для чего предоставил ученику жильё в своём доме. С тех лет Целий отличался в громких процессах обвинителем; это обстоятельство послужило причиной последнего дела.

Донос поступил от… Клодии Пульхр, не зря таившей столько лет жажду мести к Марку Цицерону. В другой ситуации он бы не отказался от защиты Марка Целия. Увы, при всей одарённости в ораторском искусстве личную жизнь Целий вёл беспутную: «устраивал пирушки, на улицах преследовал хорошеньких женщин», по всякому поводу затевал драки с возможными соперниками и бездумно тратил отцовские деньги»… несмотря на просьбу отца стать юноше наставником, назидания уважаемого оратора не действовали.

К тому же Целий познакомился с Публием Клодием, разделявшим его стремление свободно распоряжаться временем и желаниями. Предложил перебраться в его вместительный дом, арендовать часть флигеля. Здесь Марк Целий познакомился с Клодией, а уже она не осталась равнодушной к его активной молодости и мужской стати.

С первых дней пребывания молодого человека в их доме Клодия прибегала к различным женским уловкам, чтобы привлечь его внимание. Старалась выманивать из флигеля, приглашала «постояльца» на поэтические вечера и дружеские ужины. Отец Целия, зная его склонность к разгульной жизни, ограничивал его в расходах, а Клодия, зная это, предлагала молодому человеку «бескорыстную» денежную поддержку и при случае бесхитростно одаривала подарками. Самовлюблённый молодой человек, избалованный вниманием женщин, отказывался от такого внимания к себе, и если брал деньги, то взаймы. Она не догадывалась, что Целий оставался верным дружбе с поэтом Катуллом, её возлюбленным.

Но затем что-то произошло между ними – Целий ответил на её знаки внимания. Первым узнал об этом Катулл: обезумевший от любви к «Лесбии» поэт проклял возлюбленную и отказался от дружбы с Целием, назвал «подлым предателем и вором! Дружбы убийца и бич!». В отчаянии Катулл покинул Рим, оставив парочку «предаваться страсти любовного слияния».

Когда же Целию наскучила любовь молодящейся кокетки, он без сожаления сменил жильё и прекратил общаться с разъярённой Клодией Пульхр. Но ни одна женщина не хочет быть «брошенной», не отомстив виновнику. Клодия Пульхр не прощает подобных оскорблений!

Вначале она действовала осторожно, умно, исподволь настраивала против Целия всех, кого он когда-то задел неосторожным словом или как-то унизил даже в роли обвинителя в суде. Настроив общественное мнение в нужном русле, Клодия подала в суд донос, обвинив Целия в… краже семейного золота и, о ужас – в намерении отравить! Если обвинение будет доказано, грозило изгнание с лишением имущества и гражданских прав. Целий – неплохой оратор, был способен защищаться самостоятельно, но он попросил адвокатской поддержки у своего наставника Марка Цицерона. С этого дня Рим замер в ожидании громкого судебного скандала: римляне помнили дело о святотатстве Публия Клодия в доме Цезаря, роль в нём Цицерона, знали об отношениях Цицерона с Клодией Пульхр.

* * *

Адвокат Марк Цицерон начал речь с удивления, что дело Целия разбирается в дни празднества общественного масштаба – всеримских игр. Состязания лучших атлетов и кулачных бойцов, гонки колесниц, гладиаторские бои, театральные постановки и конкурсы музыкантов-исполнителей – вот что интересует и сплачивает римский народ. Как правило, назначенные судебные производства приостанавливаются. И только в случае ужасного преступления, способного нанести вред государству, проводится судебное расследование с целью определения причин и меры наказания.

Сумев привлечь внимание в речи неожиданным началом, адвокат уверенно продолжил:

– Как вы догадываетесь, уважаемые судьи, дело моего подзащитного Марка Целия, юноши блестящего ума, деятельного и влиятельного, не относится к такому случаю. К тому же оно инициировано не общественным обвинителем, стоящим на страже государственных интересов, а женщиной. И не за злодеяние, не за дерзкие поступки обвиняемого, и не за насилие над ней, но за то, что он отказался унять её похоть, не принял от неё денежное вознаграждение. Вот чем вызвана такая нетерпимость, безмерная жгучая ненависть обвинителя.

Цицерон слово за слово устранял страшные обвинения Клодии Пульхр. Упрёки в безнравственности Целия признавал справедливыми, но объяснял, что юношам многое дозволено, тем более привлекательным молодцам, которых, как правило, в начале самостоятельной жизни совращают замужние распутницы. Податель доноса Клодия Пульхр, ни для кого не секрет, таковой являлась с давних пор. Адвокат просил судей принять во внимание, что одно дело – хулить, другое – обвинять.

– Обвинение предполагает наличие преступления, которого я не увидел, поскольку нет подтверждения свидетелей. Остаётся хула, ставившая одну цель – поношение, причём наглое и огульное.

Адвокат перешёл к вопросу о безнравственности Целия и приведённой в доносе «возможной причастности молодого человека к заговору Катилины, осуждаемого обществом». Молодой человек подозревался в «тесной дружбе с заговорщиками против республики». Цицерон без особых усилий опровергал доводы, «хотя бы уже одним участием Марка Целия в судебных процессах в качестве обвинителя заговорщиков».

– Будь Целий участником заговора, не стал бы он добиваться успеха, обвиняя другого в заговоре!

Защитник перешёл к самому главному – подробнейшему анализу отношений подсудимого с Клодией Пульхр. Околосудебная публика замерла в ожидании, словно в захватывающем спектакле.

Адвокат уверенно заявил суду, что причиной всех бед для юноши, всех пересудов стал переезд в дом Клодии – он назвал её «палатинской Медеей». Произнеся эти слова, Цицерон сделал вид, что смутился, но продолжил предельно осторожно:

– Простите меня, уважаемые судьи, но я ощущаю ужасную неловкость. Более того, я оказался в глупом положении. Ведь мне, мужчине, приходится сражаться с женщиной, заранее зная, что поступаю недостойно. Но обещаю, я буду говорить так, как потребуют мой долг и само по себе дело.

Цицерон неожиданно улыбнулся и огляделся по сторонам.

– Хотя нет! Как мне воевать с доброй снисходительной женщиной, коей является истица, если она успела побывать подружкой для многих мужчин в Риме?

Публика оживилась, по залу прошёл весёлый гул голосов. Уловив необходимую поддержку, защитник продолжал:

– Я спрашиваю у вас: так что же мне делать? И я думаю, что вы разрешите мне в речах быть предельно правдивым и при этом деликатным. Но если что нелестное о себе услышит подательница жалобы на моего подзащитного – придётся ей потерпеть.

Цицерон повернулся к Клодии.

– Я прошу ответить, почему тебя привлекали пороки твоего развратного братца, а не добрые качества отцов и дедов? Вспомни своего замечательного предка Аппия Клавдия, который увековечил имя своё в прекрасных каменных дорогах, построенных за собственные деньги! Римляне знают одну такую как «Аппиева дорога».

Неожиданно адвокат заговорил так, будто это был голос Аппия, исходящий из подземного царства мёртвых Аида:

– Для того ли я, Клодия, расстроил заключение мира с Пирром, чтобы ты изо дня в день заключала союзы позорнейшей любви? Для того ли провёл я воду, чтобы ты пользовалась ею в своём разврате? Для того ли проложил я дорогу, чтобы ты разъезжала по ней в сопровождении посторонних мужчин?

Мрачный юмор Цицерона вдруг дошёл до судебных заседателей, претора и неравнодушных к подобным сценам зрителей. По залу прокатились волны хохота, и это обстоятельство долго не позволяло адвокату продолжать речь. Уловив тишину в зале, Цицерон съязвил:

– В твоём доносе, Клодия Пульхр, не обошлось без участия близкого тебе родственника, младшего брата Публия? У него такая сильная к тебе братская любовь, что по странной робости или из-за пустых ночных страхов он ложился спать с тобою вместе, как малыш со старшей сестрой. Ты должна считать, что это он тебе говорит: «Что ты шумишь, сестра, что безумствуешь?»

Зрители ожидали подобных откровений в речи защитника Целия, но без столь завлекательных подробностей. Зал снова взорвался смехом и выкриками с именами Клодия и Клодии, что позволило Цицерону обстоятельно разобрать суть обвинения в краже золота из дома Клодиев.

Свидетелей, что у Клодии было золото, украшения, было достаточно, а что оно якобы похищено, нет. Обращаясь к судьям, адвокат начал с неопровержимых аргументов:

– Если принять версию Клодии, что Целий всё-таки взял золото, и взял без свидетеля, я вижу, что у них были доверительные отношения, и золото она отдала добровольно.

Сей аргумент пока не вызвал возражений, и адвокат принялся за так называемую «попытку отравления Клодии через подкуп её домашних рабов»:

– Но если они были влюблены друг в друга, какой расчёт Целию травить Клодию? Чего они не поделили?

– Женщина, – обратился Цицерон к Клодии, – какие у тебя были отношения с этим юнцом, если ты отдала ему своё золото? За что, если не за близость с ним! Либо ты была так близка с ним, что дала ему золото, либо столь враждебна ему, что боялась яда! И в том, и в другом случае ему не было надобности травить тебя ядом, как крысу!

Все заметили, как бледное лицо Клодии покрылось пятнами, выдававшими сильное волнение. Адвокат развивал доводы дальше:

– Если Целий всё же пошёл на убийство ядом, зачем ему для этой цели подкупать её верных и добродетельных слуг, как утверждает Клодия, и передавать им мгновенно действующий яд? Они бы сразу сообщили об этом любимой госпоже! А ещё обвинение не предоставляет ни названия яда, ни продавца яда, ни прочих леденящих душу подробностей. Неужели неясно, что он мог совершить злодейство другим способом! Но Клодия заявляет, что её слуги якобы согласились помочь преступнику, чтобы выведать его замысел, о чём донесли хозяйке. А она, собрав друзей, рассказала им, что с ней могло произойти…

Когда оратор говорил о баночке с таинственным ядом, судьи смутились, делая вид, что внимают всерьёз; среди зрителей послышалось шушуканье и смех. Заметив, что его слова ложатся на благодатную почву, Цицерон сам не скрывал насмешки:

– Уважаемые судьи! Если рассматривать донос Клодии Пульхр как шутку, её шутка должна показаться вам весьма неприличной. Я всё сказал, мне нечего добавить, но я умоляю: не губите юношу в угоду ревнивой распутнице! Прошу, сохраните отцу сына и отца сыну. Если вы сохраните юношу для нас, для его родных, для государства, он будет до своей смерти благодарен, предан, обязан вам и вашим детям. А от всех его неустанных трудов именно вы, судьи, будете получать в течение многих лет обильные плоды.

Усилиями Цицерона суд оправдал Марка Целия. Посрамлённая Клодия Пульхр была повержена в общественном мнении. Но родной брат её, Публий Клодий, был жив…

Схватка продолжается

Публий Клодий не оставлял надежду морально и физически уничтожить Марка Цицерона. Став сенатором, безуспешно опротестовывал решения коллег о прекращении уголовного преследования, но не только… Едва Марк отправился в провинцию, чтобы осмотреть собственные имения, пострадавшие от людей Клодия, в пути его догнали дурные вести.

Банда Клодия угрожала рабочим, занятым на восстановлении римского дома Цицерона, с первого дня. Помпоний Аттик, взявшись оберегать друга, приставил для охраны несколько крепких рабов с дубинами. Не помогло! Однажды днём на рабочих снова напали, избивали, едва не убили, пока они не убежали вместе с рабами-охранниками. Что было ценного во дворе: материалы, инвентарь – всё разбили, испортили и подожгли почти восстановленный дом. На крики и шум прибежали рабы брата Цицерона, Квинта, арендовавшего рядом жильё, чтобы тоже наблюдать за строительством. Нападавшие злодеи забросали камнями людей Квинта, погнались за ними и ворвались в его жильё и подожгли. Квинт тоже пострадал.

Публий Клодий на этом не остановился. Он собирал в разных местах города народные сходки, где всячески поносил братьев Марка и Квинта. Угрожал расправой. И это случилось через несколько дней, когда Марк возвращался из поездки – его едва не убили неизвестные с ножами, напав днём прямо на многолюдной улице. Выручили прохожие, узнавшие оратора.

Был ещё случай, когда он с двумя рабами и секретарём Тироном шёл улицами к Форуму по многолюдной Священной дороге. На Форуме ожидали обращения Цицерона к римскому народу по поводу беспорядков в городе. Группа людей с палками набросилась на Марка и едва не сбила с ног. Безоружные рабы как могли отчаянно защищали хозяина. Тирон, орудуя палкой, как мечом, прикрывал отход Марка. Его рабы сильно пострадали от побоев, а ему удалось вырваться из окружения, он побежал к дверям соседнего дома. Бандиты устремились за ним, и в тот момент из дома выбежала толпа людей, обративших нападавших в бегство. С того дня Цицерон теперь вынужден был выходить по своим делам в город только в сопровождении наёмной охраны, хотя ранее осуждал богачей за подобное «излишество».

Подобные случаи в городе участились с пугающей частотой. Страдали видные общественные деятели, политики, сенаторы и судьи, кто посмел критиковать Клодия. Улицы и площади Рима время от времени превращались в арену внезапных стычек между вооружёнными отрядами граждан. С одной стороны те, кто признавали себя «товарищами Клодия», с другой – нанятые Милоном горожане. При встречах они задирали друг друга, оскорбляли, а когда дело доходило до драки, походя ранили и убивали без сожаления и опаски понести наказание. По ночам наёмники Клодия устраивали факельные шествия с погромами домов противников. Пострадали кварталы, где жили сторонники Цицерона. Жилища брали штурмом, словно вражеские крепости, забрасывали камнями, вырезали семьями, имущество грабили. В низких облаках долго отсвечивали жуткие кровавые сполохи пожарищ, устрашая людей безысходностью. Порядочные честные граждане боялись занимать должности в органах муниципальной власти – их заполняли недостойные люди посредством угроз, подкупа или с помощью камней и мечей. Государственная власть, призванная управлять обществом посредством законов, оказалась деморализована и дезорганизована.

Гней Помпей, исполнявший на тот момент обязанности главы города Рима, явно не справлялся с беспорядками. Он либо боялся Публия Клодия, либо находился в сговоре, но в любом случае их странные отношения были очевидны. При всех Помпей говорил о Клодии с презрением, а его при встрече называл другом, что лишь усиливало подозрение. Рим медленно опускался в омут анархии и смуты. Гнею Помпею предстояло силой навести порядок и укрепить государственную власть или, показав собственное бессилие, устраниться вообще от дел…

Недавний триумфатор предпочёл второе. Цицерон встречался с ним, убеждал занять во власти жёсткую позицию, но понял: Помпей сознательно допускает хаос! Он надеется, что запуганный Клодием римский народ попросит его взять на себя обязанности диктатора, как случилось, когда Средиземноморье одолели пираты. Иначе не вернуть республике мир, порядок на улицах и покой в дома римских граждан.

Уличные стычки между отрядами Клодия и сторонниками народного трибуна Анния Милона не прекращались. Трибун во время изгнания Цицерона одним из первых заявил в Сенате о необходимости вернуть его в Рим и способствовал принятию соответствующего закона.

Однажды Милон едва не пострадал. Ещё не рассвело, а Клодий привёл вооружённых людей к его дому, когда все спали. Мерзавцы устроили осаду ограды и ворот с намерением ворваться вовнутрь. В крепкую дубовую дверь били бревном. Внезапно створки открылись, и наружу выскочили рабы и слуги Милона с оружием. Завязалась схватка, удары сыпались на головы нападавших бандитов; они дрогнули духом и ретировались, унося с собой раненых и убитых. Сам Клодий, руководивший нападением, едва не погиб.

Цицерон нервно обсуждал тревожные события в городе с друзьями. Пытался понять, почему Публий Клодий без всякой опаски и осуждения народа нападет на людей, облечённых властью и, главное, защищённых законом. Кто стоит за преступными действиями и какую цель преследует? В чём его сила и как её преодолеть?..

Выводы напрашивались неутешительные. Дерзость бывшего трибуна вызвана поддержкой части «низкого народа», черни, уставшей от неблагополучной жизни, бедности и судебного бесправия. Плебеи же увидели в действиях Клодия «меч» справедливого возмездия аристократам и богачам. Он вождь, способный сокрушить неугодную римскому народу власть…

Продолжение этой истории оказалось непредсказуемым. После нападения на жилище Милона Клодий подал в суд жалобу с обвинением в «насильственных действиях против сенатора» – насильник претендовал на роль обиженного истца, требуя уголовного наказания Милона!

Заседание проходило при огромном скоплении народа на Форуме. Неожиданно для всех триумвир Помпей взялся защищать обвиняемого, но, едва он начал адвокатскую речь, сторонники Клодия устроили гвалт, орали и улюлюкали, не давая продолжать защиту. Провокация удалась, потому что Помпей так и не смог довести до судей смысл заготовленной речи. После него выступал Клодий, но ему долго не давали начинать уже сторонники Милона, встречали каждое слово яростными выкриками. Но Клодий выбрал момент и обратился к толпе:

– Народ поручил Помпею накормить Рим, ему дали диктаторские полномочия. Кто сегодня морит людей голодом?

В ответ хор голосов:

– Помпей!

Клодий тут же добавил к врагам Марка Цицерона, обвинив в измене отечеству. Во время его выступления враждебно настроенные группировки обменивались проклятиями, затем милоновцы смогли прорваться к Публию Клодию и едва не убили. Пришлось ему бежать с Форума под прикрытием рабов-гладиаторов, своей наёмной охраны.

* * *

Судебное разбирательство по жалобе Публия Клодия было приостановлено, но он понял, что его безнаказанность за преступления заканчивается. Ситуация на улицах немного успокоилась. Цицерон продолжал адвокатскую практику, был занят настолько, что написал Аттику: «… Я занят до такой степени из-за дел и по судам, притом в самое тяжёлое время года, в сильнейшую жару, что не бывает дня, чтобы не приходилось защищать обвиняемого».

Он опять защищал людей, с кем прежде не желал общаться, даже презирал. По просьбе Помпея участвовал в процессе Марка Друза, обвинённого в «сговоре с обвинителем». Благодаря грамотной интерпретации старых и новых законов Цицерон «подсказал судьям, как оправдать обвиняемого».

Гай Юлий Цезарь, не теряя надежды на сотрудничество с Марком Цицероном, опять обратился за помощью. Предложил защищать своего родственника Публия Ватиния, который в должности квестора, затем трибуна нарушил сразу несколько законов. Цицерон без раздумий взялся за дело Ватиния и, преодолевая презрение к его преступной личности, вескими ораторскими приёмами избавил подзащитного от заслуженного наказания.

Так же поступил с Габинием, бывшим консулом, который не так давно способствовал его изгнанию и ограбил имение в Тускулане. Обвиненный в злоупотреблении обязанностями наместника провинции, Габиний, к тому же друг Публия Клодия, «оказался в руках» адвоката Марка Цицерона. Повторялась ситуация противостояния с наместником Сицилии Верресом. На сей раз адвокат «с величайшим усердием» выступил в суде, да так, что заседатели оправдали явного преступника.

И в дальнейшем адвокат Марк Цицерон выступал в суде по просьбе людей, когда-то оказавших ему личные услуги, как и в защиту тех, кто таких услуг ему никогда не оказывал. Он продолжал это делать, хотя понимал, что подобное отношение к профессии подрывает его репутацию принципиального противника должностных правонарушений и коррупционных сделок. Положение, в котором находился Марк Цицерон в этот сложный для него период, лишало поддержки многих сенаторов, ранее почитавших его за лучшие качества. Они и дали ему отвратительное прозвище «предатель», «перебежчик».

* * *

К середине лета подоспели очередные выборы консулов, прошедшие без привычной предвыборной схватки. Поначалу записались одиннадцать претендентов, что предвещало захватывающую избирательную кампанию. Но как только Помпей и Красс объявили о своих намерениях, остальные безропотно снялись с выборов. Вернувшийся с Кипра Марк Катон придумал, как помешать задуманной триумвирами игре – уговорить кого-то выставить свою кандидатуру. Сам Катон не избирался, предложил Домицию, мужу своей сестры. Родственник отказывался, но сенатор пристыдил:

– Не показывай себя трусом! Это борьба не за должность, а за свободу римлян!

Ранним утром перед голосованием Катон с друзьями явился в дом к Домицию, поторапливал, чтобы успеть занять на Форуме удобные места. Впереди шли два раба с факелами. У спуска на Форум из полутёмного проулка на них напали. Страшные крики, стоны раненых… Один раб упал замертво, выронив из рук горящий факел. Другой в страхе убежал… Катона ранили в шею; он зажал рану рукой, сдерживая кровь… Задыхаясь, схватил другой рукой Домиция за тогу и воскликнул:

– Не вздумай убегать! Сейчас решается, быть ли Риму свободным! Не позволяй победить тирании!

Домиций в ужасе вырвался из слабеющих объятий Катона, побежал назад, словно напуганный заяц. Уже дома велел рабам запереть двери на все засовы и оберегать его жизнь.

Выборы состоялись без участия Домиция; народу объявили, что он отказался. Во время голосования сын Красса, легат Цезаря, привёл с собой воинов, что запрещалось законом, поручив «следить за порядком», а на самом деле угрожая тем, кто выступал против выставленных кандидатур.

Красс и Помпей стали избранными консулами. По жребию, Гней Помпей оставался в Риме, а Марк Красс получал в управление Сирию – как договорились заранее.

Катон не успокоился, обвинив новых консулов в подкупе избирателей. Он возмущался в Сенате, произносил на Форуме протестные речи, не думая об опасности для своей жизни:

– Если каждый год на государственные должности граждане переизбирают одних и тех же лиц, это значит, что или общество недостойно власти, или сама власть недостойная!

Одна часть народа с одобрением слушала его выступления, другая освистывала, закидывала камнями. Часто Катона стаскивали с ростр и несли на руках… в тюрьму. Но сенатор продолжал призывать римлян не доверяться обещаниям консулов, требовал справедливых судебных решений, призывал вернуть законный порядок для всех.

В городе всё чаще появлялись «новые римляне», привозившие из Галлии золото и ценности мешками, рабов – сотнями. Все «пришлые» воевали в Галлии, прославляя своего хозяина – Гая Юлия Цезаря. Они беззастенчиво скупали в Риме не только дома и земельные участки, но и подкупали должностных лиц и судей, разрешая любые вопросы в свою пользу.

Глава девятая. Трудный выбор

Одиссей в политике

Опьянённый ликованием толпы и терпимым отношением сенаторов, Цицерон до сих пор не задумывался, нужно ли ему принимать участие в политике. Отсюда неопределённость в выборе партнёров по власти. Он не желал мести вчерашним врагам или хотя бы конфронтации с недругами. Но эйфория от успехов вдруг закончилась, словно пелена с глаз спала – оказывается, и он с ужасом понял это, во власть проходят не в результате острых дискуссий на Форуме и в Сенате. Победители – это не люди, заслужившие помыслами и делами безграничное народное доверие, как прежде, по республиканским канонам. Нет! Реальностью «избирательных кампаний» стали уличные нападения полубандитских отрядов кандидатов на своих оппонентов, убийства соперников на выборах. И победитель не изрекает народу слово мудрости, а навязывает волю покорному обществу. В этой вопиющей ужасами обстановке от Марка требуют, чтобы он примкнул к такой власти, поступившись собственными принципами, а если он будет протестовать, тогда уже с риском для жизни.

Он – Одиссей, выбирающий курс корабля между Сциллой и Харибдой, одинаково опасными чудищами, – как Цезарь и Помпей. Третий триумвир, Марк Красс, не в счёт – отбывает наместником в Сирию.

Помпей пребывал в Риме, но до сих пор уклонялся от встреч с Цицероном, хотя по-прежнему заверяет в дружбе. Цезарь находился в Галлии и тоже не подавал знаков, что нуждается в общении с Марком. Оставалось одно – заняться делом, о чём давно мечтал, но не находил времени – литературными трудами. Он пишет Помпонию Аттику: «…Меня предали! Трудно это понять, но сколько предательства живёт в душах людей, жаждущих власти! Они, наверное, могли бы достичь своей цели, будь в них хоть капля верности истине и слову… Прощай, политика доблести, чести и правды!.. Попытаемся сделать так, чтобы меня полюбили те, кто имеет власть…»

* * *

Имение в Тускулане, уединённое место, для умственного труда подходило как нельзя лучше, когда «в Риме он лишний». Отойдя от привычной для него публичности, Марк задумал сочинить нечто, что заставило бы римлян говорить о нём как о зрелом, мудром политике. Скорее потребуется «пособие для сограждан, чтобы они сделали своё государство удобным и справедливым для всех». Затея реальная, поскольку у него имелся значительный опыт судебного оратора и исполнения высших государственных должностей.

В процессе работы над рукописью Марк почувствовал в себе существование сразу двух человек – писателя и политика. Как правило, один мешал другому: писатель соответствовал живой впечатлительностью и слишком восприимчивой натурой, а политик в нём был слишком мягок и откровенен. Правда, ловил себя на том, что писатель слишком увлекается предсказаниями, чем брал верх над политиком.

Результатом совершенного затворничества в Тускулане явились эпические произведения «О моём времени» и «О моём консульстве», трактат «Об ораторе», диалоги «О государстве», «О законах». От собственного вдохновения и усердия он получал огромное удовлетворение, нередко забывал о сне, еде и отдыхе.

* * *

Секретарь и помощник Тирон, вольноотпущенник Цицерона, обладавший утончённым умом и знанием литературы, с усердием помогал ему в литературных трудах. Читал рукописные листы, вносил согласованные коррективы, давал оценку готовым работам, при необходимости копировал. Марку было приятно вести с ним просвещённую беседу. В своих чувствах он был неодинок. Тирон был любимцем всей семьи. Теренция благоволила нему, имела о нём чрезвычайно высокое мнение. Дети его обожали.

Марку в радость была поддержка, но крепким здоровьем Тирон не отличался. «Каждое дуновение ветра, каждая капля дождя попросту валили его с ног. Он болел часто и с редким постоянством, после переездов из имения в имение…» Собираясь в Тускулан, Цицерон хотел оставить его, но Тирон отказался. Едва прибыл в Тускулан, случилась непогода, – немедленно свалился с жесточайшей простудой.

Марк, натура впечатлительная, впал в отчаяние. Переживал случившееся намного сильнее, чем окружающие. Более того, наделённый ярким воображением, Марк внушил себе, что Тирон умирает. Он видел его бледным, дрожащим, испускающим последний вздох. Удивительно, но успокаивал его Тирон:

– Во всякой болезни тяжелы три вещи: страх смерти, боль в теле, отказ от наслаждений. Страх смерти – это не перед болезнью, а перед природой. Многим болезнь отсрочила смерть; и то, что они казались умирающими, служило к их спасению. Если я умираю, то не потому, что заболел, а потому, что жив ещё. Та же участь ждёт всех выздоравливающих: исцелившись, мы уходим от смерти, а не к здоровью.

Бывший раб, несмотря на молодость, говорил господину разумные вещи о том, что самое неприятное в любой болезни – тяжкие боли. Но и они терпимы. Ведь боль, достигнув высшей точки, кончается.

– Никто не способен страдать и сильно и долго: любящая природа устроила всё так, что сделала боль либо переносимой, либо краткой, – со слабой улыбкой завершил Тирон.

– Я буду считать, что ты подарил мне всё на свете, если только увижу тебя здоровым, мой друг Тирон! – воскликнул со слезами Марк. – Ну, постарайся поправиться, если меня любишь. И, когда совсем окрепнешь, мы с тобой приступим к нашим рукописям.

Судя по всему, слова господина, внимание к больному в дополнение к дорогим лекарским назначениям, помогли Тирону. Он поправился. Но его замучила мысль, что он доставляет лишние хлопоты вместо того, чтобы служить Цицерону. Марк успокаивал, ласково шутил с ним, утешал, ободрял.

* * *

Пришло время, когда Марк понял, что оставаться «в тени» не имеет смысла. Римляне – народ забывчивый, могут и не вспомнить, кто такой Цицерон. Но – удача! Цезарь напомнил о себе из Галлии, что намерен снести ветхие постройки на Марсовом поле, вместо них возвести монументальный комплекс публичных зданий. Через посланца просил Марка стать доверенным лицом, взять на себя наблюдение за строительством и, главное, контроль расходования материалов и денежных средств, которые предоставлял Гай Цезарь из личных сбережений.

С общественной точки зрения, Цезарь затеял благое дело, способное занять умы римлян на долгое время. Для начала у собственников выкупались земельные участки и строения, а Цицерон – опытный адвокат и городской эдил, оформлял земельные участки уже на Гая Юлия Цезаря.

Цезарь рассчитывал затратить на «свой Форум» шестьдесят миллионов сестерциев; на самом деле ушло в полтора раза больше – огромнейшие средства, большая часть которых прошла через руки Цицерона. «Доверенное лицо» разумно распоряжалось деньгами триумвира или имело свой «интерес» – остаётся лишь догадываться. Но вскоре на месте пустыря появились грандиозный храм Венеры-Прародительницы и «Серебряная базилика». За «посреднические труды» Цезарь не платил Цицерону, но известно, что «одолжил» ему восемьсот тысяч сестерциев, которые тот по объективной причине отдать не успел.

Заметив усердие Цицерона, Цезарь намекнул, чтобы он предложил сенаторам отметить торжествами его успехи в войне с галлами. По инициативе Цицерона в Риме прошли благодарственные молебны с жертвоприношениями и «всенародные» торжества в честь Гая Юлия Цезаря – «главного усмирителя галлов», продолжавшиеся пятнадцать дней. Цицерон откликался на другие поручения Цезаря, лишь тревожила мысль: как долго продлится их «товарищество». Будет ли Цезарь служить нравственным республиканским принципам? У Марка есть своё понятие нравственности, он верен собственным убеждениям, верен республике, а Цезарь однажды всё разрушит. Следовательно, Марк обязан беречь свои убеждения, отстаивать во что бы то ни стало, независимо от того, какие последствия принесёт ему дальнейшая борьба.

Обуреваемый подобными мыслями Цицерон не решался на открытый разрыв с Цезарем; наоборот, надеялся «присматривать за ним, чтобы в своих намерениях не зашёл слишком далеко». Хвалил, отмечая завидные природные данные – звонкий голос, осанку и выразительную жестикуляцию. Признавал за ним высокое мастерство речи, остроумной, краткой и выразительной. Однажды не посовестился сказать сенаторам одобрительное слово:

– Кто острее Цезаря, кто богаче мышлением, кто пышнее и изящнее в выражениях?

Цезарь делал вид, что не замечает лести Цицерона, но бдительно следил за сенаторами, не давая повода подозревать его в домогательстве верховной власти. Но к этому его настойчиво вели даже не его сторонники, а враги, которые надеялись таким образом вызвать недовольство у римского народа.

Тем временем в Рим приходили ликующие сообщения о победах наместника Гая Юлия Цезаря в Галлии. Римский народ реагировал на все события с радостным воодушевлением, а сенаторы удручались. Победоносная война давала повод военачальникам не упускать власть из своих рук. Рим не забыл диктатора Суллу…

Сумерки над Италией

Война стала частью жизни Гая Юлия Цезаря. Походы и сражения занимали его время и внимание. Пять лет для него пролетели стремительно и результативно. Наместник запросил Сенат, чтобы остаться в Галлии ещё на срок. За это время он неплохо поправит своё материальное положение, и настроения в Риме изменятся в его пользу.

Сенаторы продолжали сомневаться в истинных замыслах Цезаря по Галлии, а он поспешил разобраться в отношениях с коллегами по триумвирату. На границе Цизальпинской Галлии с Италией в городе Лука у него состоялась почти тайная встреча с Помпеем и Крассом. Но коллеги явились с толпой сторонников из бывших консулов, сенаторов и членов магистратур. Это разнообразило встречу и в то же время подтвердило необходимость реформирования Сената и государственной власти вообще.

Гай Цезарь не забыл о Цицероне, с гонцом передал приглашение – «поговорить о будущем». Но нерешительность остановила Марка: он уклонился от опасных разговоров – отговорился, будто слишком занят. В подтверждение немедленно отправился с ревизией семейного имущества в Арпине, в Формиях и в Помпеях. Отказав всесильному Гаю Юлию Цезарю, Марк Туллий Цицерон уже не влиял на изменения ни в личной жизни, ни в судьбе дряхлеющей Римской республики.

На симпосии «товарищей по власти» в Луке Цезарю обещали продление срока наместничества в Галлии; взамен Помпей получал в пятилетнее управление Испанию, Красс – Сирию, с правом каждого держать при себе войско. Остальным участникам встречи были обещаны «хлебные» должности.

Сразу после встречи в Луке по всей Италии отмечались странные знамения: в провинциях «слышался глухой подземный гул и будто бы бряцали мечами, сотрясалась земля, а при ясном небе гремели громы и сверкали молнии»… Сенаторы запросили пояснений у жрецов-гаруспиков: нарушались ли правила проведения Римских игр? Или осквернялись святилища богов? Или были убиты чужестранные послы? Или должностные лица нарушали клятвы? Или римские боги выявили, что где-то осквернены «древние и тайные», и тем оскорбились?..

Ничего подобного! По всей Италии обычаи и обряды проходили сообразно со священными установками. Сенаторы обратились к древним пророчествам – «свиткам Сивиллы», которые открыли будущее для Рима:

«…Рим избежит распрей, если не отдаст себя одному человеку… Пусть никто не вынашивает тайных замыслов против Рима…

Не доверяйте власть дурным людям…

Главное, чтобы неизменным оставалось государственное устройство».

* * *

Консульский срок Помпея и Красса подходил к концу, когда на Востоке произошли важные события, потребовавшие вмешательства Рима. Окрепшая Парфия угрожала границам республики. Цезарю было удобно, чтобы соперник оказался подальше от Рима. По его совету, Цицерон предложил Сенату оказать честь Крассу, мечтавшему о полководческих лаврах Гнея Помпея, возглавить поход против парфян. Многие сенаторы протестовали, понимая, что для него война служит только предлогом для ещё большего обогащения. В ход шли официальные гадания, по которым становилось ясно, что римские боги не одобряли войну с Парфией.

Марк Цицерон не отступал, красноречиво убеждая в обратном. В ответ трибуны угрожали вето, но слово популярного оратора оказалось сильнее знамений – Красс получил одобрение значительного числа сенаторов. На следующий день он с отрядом всадников в красной накидке командующего выдвинулся из Рима. Через три дня прибыл в военный лагерь в Кампании, откуда с армией отправился в Сирию.

Отсутствие у Красса способностей для успешного командования армией выяснилось с первых дней восточного похода. Среди союзных Риму военачальников оказался предатель, который, обещая лёгкую победу над парфянами, повёл римлян через безводную пустыню… в западню. Ночью бежал к врагу. Парфяне окружили войско Красса, издали пускали в римлян тучи стрел, безнаказанно убивая сотни римских воинов. Погиб юный сын Красса, напросившийся в свой первый поход. Отец не справился с личной трагедией: в горе упал на землю, сражением не руководил; до ночи лежал недвижимо, закутавшись с головой в плащ, бесчувственный к происходящему вокруг.

Боги, наверное, одумались, не допустили полного разгрома римского войска. Противники договорились о переговорах; что-то пошло не так: случайно или преднамеренно, но парфяне убили Красса. Его голову долго хранили у себя как самый почетный трофей.

Из сорокатысячной римской армии из Парфии в Рим вернулась четверть состава; половина воинов погибла, выжившие в панике рассеялись по местности, спасаясь от смерти и рабства.

Получив весть о гибели Красса и его армии, Рим ужаснулся – оказывается, варвары способны выигрывать войну у римлян с их непобедимой мощью! А ещё унизительное поражение показало, что командование армией нельзя доверять непрофессионалам. Но кому отдать командование римской армией? Цезарю или Помпею?

Гней Помпей не терзался подобными мыслями, он давно сделал вывод, что не допустит главенства Цезаря. По этой причине воспользовался диктаторскими правами, полученными для разрешения продовольственной программы, и провёл указом продление своих консульских полномочий ещё на пять лет, соответственно, был продлён срок наместничества в Испании. А по поводу продления полномочий Цезаря в Галлии он начал в Сенате дебаты.

* * *

Цицерон сознавал реальную опасность для республики. Рушились демократические основы выборов высших должностных лиц, уступая изощрённым подкупам в избирательных кампаниях. Политические разногласия лидеров разрешались не полемикой на Форуме, а вооруженными столкновениями на улицах. Осознавая собственную беспомощность, он пишет Аттику: «…Простимся со справедливыми и честными правилами! Трудно осознать, до чего вероломны главари… Одураченный, оставленный, брошенный ими, я почувствовал это на себе… Меня же, если я говорю о государственных делах то, что следует, считают безумцем, если то, что требуется, – рабом, а если молчу – то побеждённым и пленником… Выходит, быть мне спутником! Мне, который не захотел быть предводителем?»

В письме брату Квинту выразил тревогу: «…В Риме положение следующее: есть подозрение, что готовится диктатура. На Форуме полная тишина, что указывает на скорее стареющее, чем отдыхающее государство. Мои высказывания в Сенате таковы, что другие соглашаются со мною чаще, чем я сам… Дело идёт к междувластию, то есть к диктатуре; разговоров, во всяком случае, много».

* * *

В связи с предстоящими выборами назревал скандал с непредсказуемыми последствиями. Одним из претендентов на консульскую должность был Анний Милон, а Публий Клодий выставил кандидатуру в преторы – должность, способная по своему усмотрению интерпретировать существующие законы и предлагать новые. Для убедительности приготовил законопроект о предоставлении вольноотпущенникам права римского гражданства с участием в выборах, что, безусловно, влияло на общий исход голосования вообще. Пришло время Цицерону и сенаторам ужаснуться от одной только мысли, что Публий Клодий способен «целиком отдать Рим своим рабам».

Положение в Риме стало ещё более напряжённым.

Труп на Аппиевой дороге

Первая же попытка провести консульские выборы завершилась вооружённым столкновением; ранили обоих консулов истекшего года. А вскоре недалеко от Рима на Аппиевой дороге произошла случайная встреча двух непримиримых врагов – Клодия и Милона…

…Публий Клодий с семьёй возвращался в Рим, сам верхом, в сопровождении немногочисленных единомышленников и вооружённых рабов. По роковой случайности Милон выезжал из города в повозке с женой; за ним следовала внушительная охрана из домашних рабов и собственных гладиаторов. Кто-то из людей Милона на ходу обругал рабов Клодия; началась словесная перепалка, затем потасовка с палками. Клодий с двумя рабами поспешил к этому месту, чтобы выяснить причину, вмешаться и прекратить, и здесь ему в спину нанесли смертельный удар ножом. Рабы подхватили раненого на руки и бегом понесли в таверну, оказавшуюся поблизости. За ними вдогонку, считая себя победителями, устремились люди Милона. Ворвались в таверну, увидев Клодия в беспомощном состоянии, начали колотить палками. Следом появился Милон, велел добить раненого и выбросить в придорожную канаву. Под натиском преобладающей силы со стороны Милона спутники и рабы Публия Клодия с криками ужаса разбежались.

Уже затемно по дороге проезжал один сенатор со слугами. Заметил труп человека, велел осветить лицо и узнал Клодия, изрубленного мечами. Тело подняли и привезли поздно ночью в дом Клодия. К утру весь Рим облетела новость, уже знали, кто и кем убит неоднозначный герой римской истории. Отсюда и реакция жителей была разной…

Сторонники Клодия с безумными воплями ворвались к нему в дом, сорвали с мертвеца одежду и, увидев раны, подняли на руки и, завывая от горя, понесли обнажённого на Форум. Прохожие в испуге бежали в стороны; кто не успел, того сбивали с ног, с яростью топтали ногами, иных насмерть. Труп Клодия вознесли на ростры, для обозрения всем, затем кто-то надоумил перенести в курию Цезаря, где находились сенаторы. Те в страхе покинули заседание, а молодчики пошвыряли деревянные скамьи, столы, подмостки – всё, что могло гореть, – положили сверху труп своего вождя и всё это подожгли…

В тот день в городе наблюдалось ужасное зрелище. «В небо взметнулся огромный столп пламени; налетевший ветер подхватил его и понес на город. Соседние дома, лавки и постройки охватил огонь…»

Марк Цицерон, немало устрашённый произошедшим событием, написал Аттику: «…Не буду говорить о курии, о Форуме, но что эти люди сделали со своим вождём? Они отняли у него обычные человеческие похороны, в которых не отказывают даже беглому преступнику. Он был сожжён, как чужой, без выноса, проводов, плача, похвал, весь в крови и грязи, лишённый даже той чести последнего дня, какой недруг не лишает недруга».

В ответном письме друга из Афин прочитал: «…Мне кажется, Марк, дорогой, ты не прав! Клодий не мог бы пожелать себе лучших похорон, чем быть сожжённым в пламени пожара, охватившего город, среди гибнущих домов и книг, пронзительных воплей толпы, заменявших торжественную религиозную музыку!»

После столь пламенных похорон кумира озверевшая от крови и насилия чернь долго ещё носилась по кварталам зажиточных граждан, убивая всех, кто встречался на пути, кого называли врагами Клодия. Безнаказанно грабили имущество, поджигая жилища. Таким же образом напали на дом семьи Милона, выкрикивали проклятия, кидали в людей камни, закидывали во двор горящие факелы. Неожиданно им дали жестокий отпор: вместо робких слуг со двора решительно выскочили озлобленные люди, вооружённые мечами и дротиками и оттеснили с квартала.

Многие римляне предполагали, что Милон не станет дожидаться вызова в суд, оставит Рим, пока не затихнет возмущение определённой части жителей, не уляжется само собой. А он, будто ничего не произошло, на другой день объявился на Форуме, переместился в Сенат, где с невозмутимым видом общался с коллегами. Кто-то спросил Милона, провоцируя: «Ты не знаешь, кто убил Клодия?» – он невозмутимо ответил, чтобы все услышали: «Подлеца и насильника убил я, и тем горжусь!» Его спросили: «Не лучше ли тебе оставить Рим?» – Милон отвечал: «Чтобы добиваться консульства, я обязан находиться среди граждан, а не пугливо прятаться!» Слова сенатора поражали – он совершил тягчайшее преступление: лично убил римлянина, кандидата на государственную должность!

Во избежание хаоса в республике Сенат объявил чрезвычайное положение и вручил диктаторские полномочия Гнею Помпею. В Риме появились легионеры, положившие конец бесчинствам «клодийцев» и наёмников Милона. Но сделал это не ради сохранения демократии, а потому, что боялся за свою жизнь тоже. Помпею, с этого момента диктатору, всюду грезились убийцы, подосланные Цезарем. По этой причине изменил привычный образ жизни: перестал ночевать в собственном доме, каждый раз оставался то в доме одного друга, то у другого, и повсюду его охраняли легионеры.

Подозрения имели под собой почву, поскольку однажды в дом Цицерона прибежал запыхавшийся посыльный Помпея с призывом срочно явиться.

Помпей выглядел усталым и бледным. Перед ним стоял неряшливо одетый человек. Помпей кивнул на него.

– Послушай, Марк, что говорит!

Человек, трясясь от страха, признался, что сторонники Милона предлагали деньги за убийство Помпея.

– Как честный человек я отказался, – поспешил он признаться.

Цицерон недоверчиво спросил:

– Если ты отказал тем людям, тебя должны были сразу убить. А ты жив и нам врёшь. Что скажешь на это?

– Меня хотели убить, меня ранили, но я убежал. Вот рана от меча. Человек задрал тогу и показал место на спине ниже пояса, покрасневшее и с неглубокой ранкой.

Цицерон с сомнением покачал головой и промолчал. А когда странного человека увели, заявил:

– Это провокатор. Бывшие друзья Клодия хотят, чтобы ты убил Милона. Но ты этого не сделаешь. Это не доказательство.

В следующий раз сенаторы собрались в храме для свершения обряда. Помпей и Милон был среди них. Кто-то нервно крикнул:

– У Милона меч под тогой! Смотрите, Милон пришёл убить Помпея!

Все взгляды устремились на Милона, который со спокойствием задрал одежду, показывая, что при нём нет оружия.

После безрезультатных попыток заставить Помпея воспользоваться диктаторскими полномочиями, уничтожить Милона, клодианцы намерились обезвредить его законным путём. Официально привлекли к суду. Милону ничего не осталось делать, как искать защитника. Попросил Марка Цицерона, и тот нехотя, но дал уговорить себя.

С этого дня для Цицерона начались новые беды. Жизнь превратилась в сплошной кошмар или преодоление страхов и опасностей… На улицах средь бела дня «люди Клодия» совершали нападения, пытаясь убить, угрожали ножами. В него летели камни, кричали в лицо оскорбления, требовали, чтобы он отказался от защиты убийцы «героя римского народа». На Форуме орали:

– Цицерон, ты ненавидел нашего вождя Клодия! Это Цицерон поручил Милону убить его!

Подобные проблемы с угрозами для его жизни подействовали на Марка удивительным образом. Неожиданно он обрёл качества храброго воина, сражавшегося за справедливое дело. В нём проснулось упорство в борьбе за справедливость. В ответ мужественно заявлял, что от преступных действий Клодия пострадала демократия, римский народ; вот почему ради спасения республики и народа он не оставит Милона без своей защиты и будет действовать по римским законам. Цицерон совершил смелый поступок не по природной храбрости, которой у него не оказалось, и в силу собственной нерешительности он мог предать политическую партию, но человека – никогда.

Милона втайне поддерживали многие римляне. И Катон с сочувствием заявил: «Прав Милон, избавил государство от зловредного чудовища!» – и посоветовал Цицерону выстроить защиту, доказывая, что совершено не убийство, совершён подвиг.

Казалось, успех защите предопределён. Во избежание вооружённых столкновений во время процесса Сенат передал Помпею председательство в суде и обеспечение безопасности во время процесса. Помпей приказал разместить рядом с Форумом отряд военных, а Цицерону посоветовал прибыть туда в закрытых носилках.

Марк позже написал Аттику: «…Выйдя из носилок, первым увидел Помпея. Он сидел на возвышении, словно командующий посреди военного лагеря. А когда увидел сверкающий оружием Форум, я растерялся и едва смог приступить к речи. Голос мой прерывался, руки и ноги дрожали…»

Цицерон повёл дело профессионально, без эмоций и ссылок на обстоятельства – всё по закону, доказывая, что Милон убил Клодия защищаясь. Ведь закон не осуждает человека, убившего бандита, который забрался к нему в дом ночью, или напавшего на него на дороге убийцу. Именно в таком положении оказался в тот день Тит Анний Милон. Есть много свидетелей, которых обвиняемый предупредил о своём отъезде за несколько дней. Следовательно, враги знали заранее время, когда он уедет. И хотя враги обвиняют Милона в преднамеренном убийстве, не всякий совершивший убийство – преступник и заслуживает уголовного наказания. Так говорить могут только люди, вовсе не сведущие в праве.

На суде адвокат Милона убеждал судей ещё многими доводами, «когда в общей сумятице никто не понимал, что происходит»… Пускал в ход риторические вопросы с намерением вызвать у них симпатию к обвиняемому. Умолял пощадить Милона, «который слишком горд, и уверен в своей невиновности, чтобы самому просить о снисхождении»… В завершение речи артистично показал, будто «слезы мешают дальше говорить…».

Увы, суд вынес приговор Милону «в намеренном убийстве». Он вынужденно удалился в изгнание, его имущество было конфисковано и выставлено на продажу для уплаты огромных долгов и судебных издержек.

Глава десятая. Феромон власти

В природе феромоны – стойкие и почти неосязаемые запахи, привлекающие во имя продолжения рода особей одного вида друг к другу. У человека тоже имеются неосознанные влечения, такие как стремление к власти. От рождения им движет страсть к приобретению и страх всё потерять. А чтобы обезопасить себя от всяких потерь, человек тяготеет к власти в надежде защититься ею, будто надёжным щитом…

А ещё человек склонен к тому, чтобы не только повелевать, но и подчиняться. Состояние власти держит человека всё время в напряжении – прежде всего он обязан завоевать власть, затем думать о том, как удержать её, зная, что вокруг полно конкурентов, и у каждого свои цели…

От силы закона до закона силы

Близость к наукам и к философии привела Марка Цицерона к осознанию того, что не каждому человеку дано достичь олимпа власти да ещё в ней удержаться. Власть даётся тому, у кого есть непреклонная воля, способная воплотить в жизнь намерения, во что бы то ни стало добиться целей. В последнее время он спрашивал себя, способен ли на это. Но тут же появлялись неразрешимые, на его взгляд, вопросы. Выступая перед сенаторами или на Форуме, в судебном заседании он наблюдал лица восхищённых слушателей, готовых с восторгом внимать его речам, но не был уверен, что римляне готовы пойти за ним, покорившись его воле, куда позовёт. А проявление власти есть умение одних людей подчинять себе волю других, склонных к подчинению. Если не будет подчинения – не будет и власти. Не будет власти в государстве – не будет государства…

А Марк знал за собой, что, когда ему приходилось выбирать между подчинением и властью, он немало сомневался и терял волю, после чего его охватывали беспомощность и страх. Несомненно, желал этого Марк или нет, он больше тяготел не к политике и не к занятию высоких государственных должностей, а к адвокатуре – судебному ораторству. Его не интересовала власть над людьми, но он стремился быть на виду, по сути, «стать господином слушателей». Судебный процесс против Милона окончательно похоронил его надежду на то, что римляне желают придерживаться моральных принципов, основанных на соблюдении законов. Мораль уходит в прошлое! И так будет в силу того, что одна часть римского общества поддерживала преступника Клодия, а восхваляла его убийцу – Милона вместо того, чтобы сообща следовать в пределах законодательства. Такие неутешительные для себя выводы сделал Цицерон, преданный республиканским канонам.

Он до сих пор не сделал для себя вывода – в чью лодку нужно сесть, чтобы удачно пристать к нужному берегу… Из-за страха потерять привычную для себя республику и как следствие собственную жизнь, Марк явственно ощущал ненависть к Публию Клодию, а Милона в то же время был вынужден терпеть и спасть его на суде, оправдывая убийство человека – в случае с Клодием – только за то, что Милон в своё время ратовал за возвращение Марка из изгнания. Вся разница! Цицерон сильно расстраивался и болел, если наблюдал политиков, которые вместо публичной защиты собственного мнения прибегали к лицемерию, ожесточённой вражде и угрозам несогласным с ними. Но, принимая как неизбежное зло, продолжал надеяться на возвращение римлян к лучшим республиканским традициям и законопослушанию. Вот почему, взывая к справедливости и равенству, в глазах многих римлян Цицерон выглядел старомодным и не совсем привлекательным политиком.

Сложившийся расклад между политическими группировками в Риме лишний раз убеждал Цицерона в том, что пятисотлетняя республика, или «общественное дело», погибает. Уходят её главные ценности – выборность органов власти, гражданские и политические права, свободы. Для римского общества возникла опасность перерождения системы народного управления государством в монархию. Республика, где ни один отдельный гражданин не должен стоять так высоко, чтобы его нельзя было призвать к ответу, неизбежно попадёт под власть временщика, монарха. Такой правитель станет неподвластен закону хотя бы потому, что «он сам и есть закон». Только вероятность привлечения к суду любого гражданина и даже самое могущественное лицо отвечает равенству и свободе человека в республике.

Думая о таких, казалось бы, отвлечённых вещах, Марк припомнил встречу с Цезарем, перед его походом в Галлию. Тогда Цицерона неприятно удивили слова триумвира:

– Сулла глуп, если добровольно отказался от власти, когда никто уже не сомневался в его силе.

Марк попытался сгладить остроту его высказывания:

– Я думаю, что Сулла всё должным образом сделал. Он понял, что дальнейшее пребывание его у власти ведёт к тирании, отчего неизбежно возникнут гражданские распри. Римлянам оставалось радоваться, что восторжествовали свободы и справедливость, провозглашённые в законах Римской республики. При этом какое счастье испытывает диктатор?

Марк ярко представлял себе диктаторов и тиранов несчастнейшими людьми, как их оценивали греческие мудрецы: они живут во дворцах под охраной, как в темнице, ненавидимые своим народом; у них нет места, куда бежать, спрятаться от гнева народного, даже если понадобится жить изгнанниками. Разве не безумие – идти кому-то из просвещённых римлян столь страшной дорогой?!

Цезарь покачал головой, и было неясно, соглашался или хотел возразить.

– Соглашусь с тобой, Марк, что власть одного человека плоха для остальных людей. Но согласись с тем, что римляне любят тех, кто личной честью и славою демонстрирует своё величие. Народ готов подчиняться тому, кто властвует не по итогам народного голосования, а в силу своих природных свойств. Точно так же, как свободный человек отличается от раба. Кто думает не о собственном достоинстве, а только о своей безопасности, пускай тот пасёт домашний скот, а не людей.

Высказывания Цезаря не удивили Цицерона, с некоторых пор он подозревал в нём осторожного лидера. Волновало другое – он понимал, что Цезарь проверяет его. Но отступать от собственных принципов Цицерон себе не позволил:

– В твоих словах немало правды, Гай Цезарь, против которой трудно подобрать разумные слова. И всё же правители должны прежде прислушиваться к образованным советникам, лучше к философам – коли так, все граждане станут жить свободно и радостно. Когда в управлении государством появится необходимая гармония, восторжествуют свободы и справедливость, так необходимые римскому народу.

Цезарь произнёс с презрительной улыбкой:

– Но ты сам понимаешь ужасную правду, что справедливость – это лицемерие и вынужденное соблюдение законов. Все законы искусственны и произвольны, поскольку затеяны людьми, исходя из веления времени или настроения тех же людей. Ты хочешь видеть римский народ свободным, но в том ли состоит его свобода, чтобы вести себя как угодно и где угодно, проявляя естественную вульгарность? Если ты настаиваешь на всём этом, Марк, ты противоречишь самому себе! То, о чём ты говоришь, что мечтаешь увидеть в римском народе, ещё не показатель свободы.

– Но, Гай Цезарь, если ты берешься управлять кораблем, прежде научись этому делу. Иначе пустишь ко дну корабль. Точно так же, если желаешь властвовать над народом, тебе необходимо изучить великое искусство управления им, иначе доведёшь государство до окончательного падения.

Они расстались. Цезарь отбыл в Галлию, а Марк долго ещё вспоминал их разговор, пытаясь понять, насколько искренен был собеседник, и мысленно продолжал спорить с ним…

Как убедить таких, как Цезарь, что, получая от народа власть над государством, они обязаны сознавать, что государство не становится их собственностью, а продолжает являться достоянием всего народа, что свобода и демократия – благо, когда принадлежат людям здравомыслящим. Недавние гражданские войны показали, что римляне неразумны. Давать свободу таким людям – всё равно что давать меч в руки ребёнку или сумасшедшему. Разве такие вожди, как Катилина и Клодий, ещё Цезарь или Помпей, не должны настораживать римлян? В таком случае почему римский народ не догадывается, что только безразличие в управлении собственным государством способствует появлению заговоров, мятежных вождей?

Политики добиваются власти не честными выборами, а подкупом избирателей и судей, использованием черни в беспорядках на улицах и не брезгуя убийством сенаторов и трибунов, – и чем ужаснее они поступают, тем безнаказаннее остаются. Но это результат всеобщего малодушия римского народа, общества. О, если бы граждане так же ревностно охраняли свои свободы, как их правители отстаивают своё владычество! Республика не терпела бы теперешнего разгрома, и все благодеяния доставались бы самым лучшим, а не самым дерзким.

Почему так происходит с Римом, Цицерон догадывался. Это богатство, нежданно свалившееся на римский народ по итогам последних войн на Востоке и Азии. Римляне погрязли в роскоши, мотовстве и в чревоугодии. Они преступно отказались от мудрого наследия предков. А говорить с сытым народом – всё равно что обращаться к набитому желудку, у которого нет ушей… Римляне похожи на отару овец, которые порознь не желают повиноваться. Все вместе покорно следуют за теми, кто задумал стать их пастухами, не ведая того, что пастух прикончит любую из них ради своей сытости. И если власть над людьми окажется в руках у злодея, последствия сравнимы с извержением Этны или с наводнением…

Но народу своему властители несут огромную опасность тем, что не склонны к созидательной мирной жизни. Поэтому они постоянно с кем-то воюют – если не за пределами Рима, то с врагами в собственном государстве. Казалось бы, сильным людям в нашем мире бояться некого, но собственная сила не даёт им покоя…

Наместник поневоле

Марк чувствовал себя в Риме одиноко ещё оттого, что младший брат Квинт, с которым часто общался, отбывал службу у Цезаря в Галлии. Отослал ему письмо с сообщением, что исполнил обещание, которое он когда-то дал секретарю Тирону, своему рабу. Дал вольную. Тирон стал свободным человеком. Из Галлии пришел ответ: «Ты меня сильно обрадовал. Ты захотел, чтобы он был нам другом, а не рабом… И я благодарю тебя и поздравляю… И хотя у меня есть тысячи причин, чтобы любить тебя, я буду любить тебя ещё и за это…»

Тирон стал римским гражданином Марком Туллием Тироном. Но вольноотпущенник не захотел менять свою жизнь. «Ему казалось, что хозяин без него сразу же погибнет, и он следовал за ним повсюду как верный пёс».

* * *

Марку исполнилось пятьдесят пять лет – возраст политика, способного беспристрастно оценивать не только деяния высших должностных лиц, но и собственные намерения и поступки. Четыре года назад завершил труды «Об ораторе», «Законы» и «Диалоги о государстве», которые подготовил к изданию и продаже. Судя по высказываниям друзей, кто слушал фрагменты, ожидался литературный успех. Это радовало, хотя выводы по больной для него теме напрашивались неутешительные…

Марк обнаружил для себя главное и самое ужасное – римляне привыкают к несправедливости. Они не возражают, когда управление провинциями отдаётся наместникам не для пополнения государственной казны, а ради личного обогащения. И когда военная добыча, трофеи, контрибуции расхищаются военачальниками и высшими армейскими командирами и когда командирам достаются почёт, слава и триумфы, а простонародье обременяется лишь военной службой и нуждой.

Происходит непомерное обогащение знати и военной верхушки при разорении малоимущих граждан. Последние вынуждены продавать земельные наделы и дома за долги, становясь нищими и униженными. А Сенат в это время призывает народ к завоеваниям новых территорий, якобы «способствующим росту могущества Рима», не ведая, что чем круче очередная ступень к вершине, тем ближе к краю пропасти. Хотя в стремлении государства возвыситься нет ничего плохого, надо только разглядеть предел той высоты, откуда станет больно падать…

Настало слишком неопределённое время, когда мало кто из сенаторов, знати заботятся о могуществе Римской республики, им ближе роскошь и личное благо. Марк это познал в своих размышлениях, как и то, что его республика замерла в ожидании больших потрясений. Так он и написал Помпонию Аттику: «…Дело идёт к межвластью и даже пахнет диктатурой – разговоров, во всяком случае, много…»

* * *

Сенат наконец-то принял постановление об очередности управления провинциями бывшими консулами. Такая необходимость назревала давно, поскольку его отсутствие позволяло претендентам получать выгодное место службы по договорённости или подкупом сенаторов. Теперь появилась «очередь», пресекавшая разного рода правонарушения. В список попал и Марк Цицерон, хотя он вовсе не жаждал оставлять Рим по такому поводу. Но в середине лета ему пришлось направиться на юг Малой Азии в Киликию, не привлекательную для должностного лица римскую провинцию.

Бытовало стойкое представление о наместнике Рима в отдалённой провинции как о временщике, облечённом полномочиями высшей власти, что позволяло резко улучшить личное состояние должностного лица. Люди на улице поздравляли Марка, желали материальных благ, на что он вяло реагировал, отговариваясь, что ему приятнее и полезнее занятия литературой. Он уже знал, что предыдущий наместник, Аппий Клавдий, оставил Киликию разграбленной.

По этой причине Цицерон не спешил к месту службы, в Киликию добирался окольными путями почти четыре месяца! Помимо домашних слуг и рабов его сопровождала внушительная свита – проконсульские ликторы, помощники, секретари, писари, порученцы и вооружённая охрана. Впервые Цицерон взял с собой пятнадцатилетнего сына Марка – пусть приобщается.

По дороге Марк остановился в Арпине в доме брата, где стал невольным свидетелем семейного скандала. В ожидании гостя Квинт поручил управителю заняться подготовкой встречи. За семейным обедом Квинт благодушно попросил супругу Помпонию – он был женат на младшей сестре Аттика – быть хозяйкой за столом. Она в гневе ответила, что в собственном доме давно чувствует себя не хозяйкой, а гостьей. Между супругами произошла ссора; Помпония ушла в слезах на женскую половину дома. Позже Квинт не выдержал, в качестве примирения послал к ней рабов с блюдами, а она не приняла. Брат с расстроенным видом пожаловался Марку:

– И вот так, чуть ли не каждый день мне приходится терпеть её несносный нрав!

Марк ответил шуткой:

– Я виноват, что убедил Аттика выдать сестру за тебя замуж. Ты уже терпи. Не зря наш общий друг Теренций Варрон говорит: «В жене пороки или исправь, или терпи: исправишь – жена твоя будет лучше, а стерпишь – лучше будешь сам».

Квинт изобразил кислую улыбку.

– Я догадывался, что в законном браке супруги меж собой ссорятся, но характер супруги достался мне вместе с богатым приданым. Приходится терпеть.

На следующее утро Квинт с удручённым видом опять пожаловался, что супруга не спала в супружеской постели, оставшись у себя. Марк понимающе посочувствовал:

– Женщины все одинаковы! У меня такая же история с Теренцией. Не зря поэт Гесиод предупреждал: «Женщины – губительный род, происходящий от Пандоры, нам на великое горе меж мужчин обитают. В бедности горькой они не спутницы нам – спутницы только в богатстве… Лучше бы вовсе отказаться от женщин!»

Марк любил Квинта; такого рода сцены заставляли его страдать. По пути в Киликию посетил Кумы, куда съехались многие римские вельможи, проводившие погожие весенние дни в своих виллах на побережье. «Отметился» в Помпеях, где несколько дней отдыхал на собственной вилле, оттуда отправился в Беневент и дальше, в Венузию и Тарент. В Таренте узнал, что Помпей ожидает его в гости. Марк немедленно явился; они провели вместе три замечательных дня, заполненных застольями и дружескими беседами. Марк отметил для себя необычайную разговорчивость консула-диктатора, после чего поделился впечатлениями с Помпонием Аттиком: «…Сам понимаешь, мой друг, не могу сообщить всего, что услышал от Помпея. Скажу только, что я расстался с образцовым гражданином, который, я уверен, устранит всё то, что вызывает опасения не только у меня, но у многих…»

Аттик догадался, что речь могла идти об открытом конфликте Сената с Цезарем, а Помпей надеялся, что мир с Цезарем ещё возможен. И Марк поддерживает его намерение.

Удовлетворённый встречей с Помпеем, Марк направился к Брундизию, откуда военный корабль доставил его со свитой к берегам Греции. Всё время путешествия по Италии Цицерон изводил сопровождавших его друзей и свиту дурным настроением, он проклинал себя, что не смог отказаться от назначения в Киликию. Не забывал излить горечь в письмах к Аттику. Однажды друг пришёл в негодование: «…Да что с тобой, Марк?! Ты ведь ещё даже не приступил к исполнению своих обязанностей!»

А Марк на это с присущим ему унынием отвечал: «…Знаю. И думаю, что худшее впереди…»

Двигаясь по тряским дорогам Греции, остановился в Афинах, чтобы задержаться на десять дней в общении со старыми друзьями и знакомыми.

К берегам Малой Азии его доставил нанятый корабль торговца с Родоса. Погода постоянно менялась в худшую сторону, кормчему приходилось держать корабль ближе к берегу. Хиос… Самос… На Делосе пережидали непогоду семь дней. В Эфесе произошла встреча с прежним наместником Киликии Аппием Клавдием. Он проговорился Цицерону, что в Риме его ожидало обвинение в вымогательстве при исполнении должности. Просил Марка «не усердствовать» на месте, добывая доказательства против Аппия. Если Цицерон займётся поиском, ему не поздоровится.

Аппий Клавдий был родным братом Клодии Пульхр и Публия Клодия, прежде поддерживал их во время гонений на Цицерона. Он был единственным из трибунов, кто разогнал Народное собрание, на котором обсуждался вопрос о возвращении изгнанного из Рима Цицерона. Помня это, сам Цицерон поддерживал в Сенате обвинения Аппия Клавдия в коррупции и крупных взятках. Но бывший наместник Киликии выдал дочь за сына Гнея Помпея и стал одним из самых энергичных его сторонников. Именно о нём говорил в Таренте Помпей, «настаивая на примирении с Аппием».

Наместничество Аппия Клавдия длилось почти два года. За этот срок он успел не только разорить богатую провинцию, но и бездарно проиграть войну с парфянами. Подначальное ему войско понесло потери, воины деморализованы, из-за невыплат жалованья назревал бунт.

И вот в Эфесе Аппий просит у Цицерона помощи – «не копать под него», словно забыл, что погряз в грехах и он не бывший враг Марка. Недолго думая, Марк принял предложение мировой, но не из сочувствия к Аппию. Поддерживать обвинения против него не входило в расчеты нового наместника – себе дороже! Личных врагов у Марка Цицерона и без Аппия хватало, к тому же он сомневался в неотвратимости наказания преступников такого рода. После встречи с Аппием настроение у Марка испортилось вовсе, и он поспешил написать Аттику: «…Мне противны мои обязанности… Я даже не могу передать, как мучит меня тоска по Риму. Как я уже скучаю по месту, где я был бы на виду, по Форуму, по Риму, по дому, по вас тоскую я! Но я перенесу все, лишь бы мне не продлили полномочия. В таком случае для меня всё кончено…»

* * *

Киликия как провинция оказалась под протекторатом Рима после военной кампании Гнея Помпея. Сообщение осуществлялось из Сирии через Киликийские ворота – узкий горный проход в Таврских горах. Больших населённых городов здесь не существовало, а в остальных проживали потомки греческих переселенцев.

Только «окунувшись с головой» в дела провинции, Марк понял, насколько тяжёлое наследие оставил ему Аппий. Положение оказалось слишком тревожным, чтобы наместнику заниматься чем-либо кроме прямых обязанностей. Задержка жалованья воинам привела к неповиновению войска командирам: половина римского легиона снялась с места расположения и разбила лагерь в Ликаонии. Чтобы прокормиться, воины грабили местное население, вызывая справедливое возмущение. Всё происходило в то время, когда парфяне грозили нашествием на приграничные земли.

Наместник объехал всю подведомственную провинцию и убедился, что население, обобранное римскими должностными лицами, оказалось неспособным не только платить Риму налоги и давать отпор парфянам, но и выжить. В каждом поселении Цицерон созывал народные сходки с участием местных чиновников, составлял суммы общественных и частных долгов и государственных налогов, со скрупулёзной точностью проверяя каждую графу. Половину признавал незаконными поборами, которые запрещал отныне взыскивать. Посещал дома жителей, выслушивая жалобы на местную власть и судебный произвол, обещая помочь. В этом он был неутомим.

Новость о том, что новый наместник совершенно не похож на прежнего правителя, облетела провинцию. К нему зачастили римские откупщики налогов и ростовщики, по привычке жалуясь на местное население за то, что недобросовестно выплачивают долги – из-за отсутствия денег. Просили наместника для устрашения направить военные отряды, что не запрещалось законами Рима. Цицерон отказывался и только радовался, что основные откупные договоры уже подписаны прежним наместником, и тогда ему меньше заниматься делом, столь непристойным для честного человека.

Окружавшие Цицерона люди заметили его личное бескорыстие и умеренность в расходах. Он рано вставал и сразу садился за чтение документов и деловых писем. В отношениях с подчинёнными проявлял удивительную для наместников мягкость и справедливость: «никого не высек розгами, ни с кого не сорвал платья, в гневе не бранился, не накладывал унизительных и позорных наказаний».

В то же время он понимал, что отмахнуться от проблем не удастся, и занялся наведением порядка в провинции. Острая жалость к ограбленным, униженным и бесправным людям заглушила остальные чувства. Цицерон отменил излишние «непредвиденные» расходы городов, связанные с содержанием наместников и отправлением посольств в Рим. Своим приказом уменьшил негосударственные подати и налоги. При таком отношении к своим обязанностям окружению наместника жилось несладко: сам не знал покоя и подчинённым не позволял лениться. Об обогащении никто не думал, поскольку Цицерон сурово пресекал любые попытки такого рода.

В конце срока Марк получил удовлетворение от того, что делал. «…Я сравниваю себя с врачом, а провинцию – с тяжелобольным, – написал он Аттику. – И, как превосходный врач радуется, видя, как к его пациенту постепенно возвращаются силы, так радуюсь я, когда вижу, что Киликия начинает приходить в себя. Прямо начала оживать после нашего приезда… Ничто за всю мою жизнь не доставляло мне такого наслаждения, как эта вот моя порядочность. И радует меня не молва, которая столь велика, а сами мои поступки… Я сам не понимал себя и не знал до конца, на что я способен. Сейчас у меня есть повод гордиться собой».

Как на войне

За время наместничества Марк Цицерон принял на себя… командование легионами и имел неожиданный успех, хотя военные заслуги частью принадлежали брату Квинту. Марк пригласил его военным легатом из-за боевого опыта в Галлии у Цезаря.

Но прежде надлежало рассчитаться с легионерами, которым задолжал прежний наместник. Цицерон велел заплатить из первого же поступления налогов. Чтобы во время походов и сражений кто-то подавал пример новобранцам, он принял предложение Квинта о формировании отряда из ветеранов последних войн. При этом наместник оказался строгим и требовательным военачальником, так, однажды, производя смотр конному отряду, увидел, что под всадником слишком худой конь.

– Как же это, – обратился он с вопросом к всаднику, – ты о себе так заботишься, что забыл о своём боевом друге?

– Но за ним ходит мой раб; а он, видимо, страшный лентяй, – бодро отвечал воин.

Ответ показался наместнику непочтительным; он распорядился отправить всадника в пехоту. В другой раз, когда Цицерон в боевом снаряжении обращался с речью к войску, один воин звучно и протяжно зевнул. Такое поведение воспринималось как оскорбление военачальника и поэтому сурово наказывалось. Воина вывели из строя, его ожидал приговор совета командиров. Они сочли поступок непристойным, а воин клялся, что одержим болезнью, которая выражается постоянной зевотой. Узнав об этом, Цицерон отменил уже назначенное наказание. Суровость командующего, как и его справедливость, в войске оценили по достоинству.

Обязанности командующего заставили Марка Цицерона заниматься реформированием войска, чего он сам от себя не ожидал. Он позволил командирам нанимать в пехоту за достойное жалованье новобранцев из местного населения. Из представителей вассальных царств укомплектовал отряд легковооружённых всадников, а также вспомогательные когорты, усилив боеспособность вверенного войска, которое разместил по границе Киликии. При Цицероне военная служба в его провинции перестала быть обязанностью жителей Киликии перед Римом, она превратилась в профессию, позволяющую не только прокормиться, но ещё разбогатеть благодаря хорошему жалованью и доле каждого воина в военной добыче.

Распространился слух, что парфяне перешли границу Сирии, откуда угрожают Киликии. В Риме вспомнили о Помпее Великом, заговорили, что только он способен устранить новую опасность. Помпей не возражал, но затребовал у Сената отзыва из Галлии двух легионов от Цезаря, намеренно ослабляя конкурента накануне возможной схватки. Цезарь, понимая дальновидный замысел, возражал. Пока сенаторы решали, чью сторону принять, Цицерон удивил Рим срочным сообщением, что справится своими легионами.

Намереваясь предотвратить вторжение парфян на территорию Киликии, Цицерон поспешил с войском в Горный Аман. Если бы он этого не сделал, воинственные племена аманцев, готовые помочь парфянам, ударили бы в спину римскому войску.

Сражение состоялось недалеко от Исса. Полководец Марк Цицерон одержал победу, а после хвастался, что его успех сродни знаменитому сражению Александра Великого с персами царя Дария – тоже при Иссе. Воодушевлённый успехом, он овладел укреплённой крепостью, где укрывались беглые рабы и разбойники, готовые при поддержке парфян напасть на римлян. После победы римское войско расположилось в разорённых селениях, чтобы переждать зиму, а Цицерон получил право на овацию – «малый триумф», означавший более скромное шествие полководца по улицам Рима.

* * *

Как командующему войском Марку Цицерону пришлось заниматься делами рядовых и командиров. Запомнился случай, который хотелось поскорее забыть…

Ему донесли, что Гай Луций, командир всадников, кстати, из рода Мариев, «не мог без дрожи желания смотреть на молодых людей». Такие проблемы разрешаются полюбовно и без публичного оглашения. Но в данном случае молодой воин, его имя Требоний, избегал личного общения с ним, а Гай Луций настолько увлёкся «предметом страсти», что потребовал прийти к нему в палатку после ужина. Требоний был вынужден явиться. «Но когда Луций, основываясь на строгом воинском подчинении, вознамерился потребовать у Требония уступить его домогательствам, тот вытащил меч и убил насильника».

Цицерон собрал совет командиров, на котором обсуждали судьбу Требония. Никто не захотел защищать «простонародного» убийцу командира, тем более из рода знаменитого военачальника Мария. Командующий, выслушав объяснения Требония и рассказы свидетелей, всех удивил:

– Советую следовать его примеру! – И вместо наказания наградил ценным оружием – мечом с богатой отделкой.

Общение Марка Цицерона с армией только войной с парфянами не ограничилось. Он поручал военным заниматься проблемами местного населения. Рядом с крепостью, где размещался римский гарнизон, с годами появилась канаба – стихийное поселение местного населения, состоящее из торговых лавок и всякого рода ветхого жилья, где ютились пришлые люди, мелкие торговцы, сожительницы воинов и их дети. На территории крепости истекали несколько родников, что было удобно для гарнизона, но местное население испытывало трудности в связи с недостатком питьевой воды.

Наместник призвал командиров разрешить проблему. Воины вырыли колодцы, откуда вода подавалась по деревянным трубам для нужд жителей. Выполнить задание наместника было чрезвычайно сложно с технической точки зрения. Шахту приходилось не рыть, а прорубать на глубину до двадцати метров в твёрдой, как базальт, окаменевшей лаве; последние перед водоносным слоем девять метров и более трёх метров под водой – в туфе. Первые три метра колодца от поверхности земли облицовывались каменными плитами, затем сооружалась крыша, защищавшая воду от солнечных лучей и загрязнения. Получалось, Марк Цицерон оставил о себе в Киликии добрую память.

Философ на престоле

При новом наместнике жители Киликии воспряли духом. Кто прежде скрывался от произвола римских должностных лиц, возвращались в заброшенные жилища, к разорённым полям и пастбищам с надеждой восстановить утраченное имущество. Селяне обзаводились домашней живностью, восстанавливали запущенные сады и виноградники. Благодарные киликийцы пожелали украсить площади статуями с изображениями Марка Цицерона, повесить в храмах бронзовые доски и каменные стелы со словами признательности ему «за деяния». Наместник всё это запрещал, но не из излишней скромности, а не желая, как он объяснял, вводить жителей в ненужные расходы, ибо «опять откроются раны, которые только что с таким трудом ими залечиваются».

Цицерон испытывал неподдельную гордость за результат своих усилий в провинции. Радовало, что действует он без наставлений далёкого Рима, Сената, но согласно собственным философским воззрениям. На этом высоком должностном поприще в Киликии он почувствовал себя «почти царём», памятуя о подобной деятельности Аристотеля в Троаде…

Ученик Аристотеля, Гермий, принявший наследственный престол небольшого царства в Малой Азии, пригласил его к себе в Троаду на роль советника и позволил осуществить философскую мечту об «идеальном государстве социального равенства», в котором народ и правитель могли быть счастливы. Но как совместить два противоречивых условия – «чтобы демос не терпел унижений от своеволия и высокомерия класса имущих, а богатые – ущерба своему имуществу от народных возмущений?»…

Гермий позволил воплотить платоновскую идею в управлении города Ассоса, куда Аристотель пригласил друзей-философов. С ними организовал гетерию – «товарищество философов», с которыми разработал демократическую конституцию с перераспределением властных полномочий от тирана до городского самоуправления.

В городах Киликии Цицерон сам назначал народные собрания, передавая им бразды местного управления. Издал эдикт, где применил основные положения из собственного трактата «О государстве», провозгласив высшей целью установление законности и права. Официально подтвердил намерение «облегчить тяготы разоренных городов от действия римских магистратов, на самом деле призванных ими честно управлять».

Он принимал участие в заседаниях гражданских судов при рассмотрении важных дел. Рассматривалось дело о неуплате огромного долга семейной парой. Возврата денег требуют у мужа, а он отказывается по причине того, что деньги занимала жена, не спрашивая его согласия, и потратила их на ювелирные украшения и дорогие наряды. Марк не был склонен к тому, чтобы прощать долг, но спросил у мужа, по доброй ли воле он женился. Тот пожал плечами и, хитро прищурившись, ответил:

– По доброй воле, уважаемый суд. Но только совсем не по своему вкусу!

Марк едва сдержал улыбку и вынес приговор:

– Если так, разрешаю высечь жену по праву главного в семье. А если жена не перестанет быть столь расточительной, так и строже наказывай.

Затем обратился к кредитору:

– Если у тебя нет имени мужа на заёмном списке жены, нет даже устного согласия мужа при свидетелях, муж по долгам жены платить не будет. Тебе наука – следуй закону, а не только собственной алчности!

Даже в таком рядовом для Киликии судебном процессе Марк Цицерон искренне желал восстановить справедливость, не говоря уже обо всём населении провинции. Он прилагал усилия для восстановления благополучия жителей Киликии с одной целью – чтобы не росла ненависть к римлянам, что делало бы их присутствие в провинциях нестерпимым, и не мешало бы установлению подлинного согласия всех слоёв населения.

* * *

В течение года Марк переписывался с Целием Руфом, своим доверенным лицом в Риме. Вести приходили с задержкой в двенадцать – пятнадцать дней, но Марку становилось понятно, что усложнение отношений между Цезарем, Помпеем и Сенатом ни к чему хорошему не приведёт. Беспокойство за своё неучастие в общественной жизни Рима одолевало его день ото дня сильнее и сильнее. Он жил воспоминаниями о своих речах на Форуме, живо представляя, как граждане в тревожном ожидании толпятся на площади с утра до вечера, ловят новости с заседаний Сената. В последнем письме Руф сообщал, что Гай Юлий Цезарь требует от сенаторов продления его консульских полномочий ещё на пять лет, при этом отказывается возвращаться из Галлии, где находится в должности наместника. А Сенат настаивает на том, чтобы он вернулся в Рим, и только в его присутствии предложение может быть рассмотрено, как требует закон. Цезарь-де настаивает на своём, боясь оставить армию, та как уверен, что в Галлию ему на смену тут же явится новый наместник, назначенный Сенатом. Цезарь так и ответил Сенату: «В Риме меня не ждите, галльские дела не отпускают. А в выборах консула участвую заочно!»

Первый, кто возражал Цезарю из Рима, был Гней Помпей, возмутившийся своевольным отношением к закону своего «коллеги». Говорил, что при таких обстоятельствах римлянам предстоит выбирать между законностью и угрозой диктатуры… Сообщения подобного рода тревожили Марка, его уже не могли удержать ни замечательные результаты управления провинцией, ни полководческая слава, ни любовь киликийцев. Неожиданно он почувствовал, что пресытился безграничной свободой, отчего охватила его мучительная тоска по Риму. Не дожидаясь своего «сменщика», Цицерон покидает Киликию ровно через двенадцать месяцев как прибыл сюда. В Риме его ожидали дела, от которых, как он себе представлял, зависела судьба республики.

* * *

У города Исса, где наместник победоносно сражался с парфянами, его ожидал римский военный корабль. С Цицероном его сын Марк и брат Квинт, тоже с сыном. На Родосе первая остановка; Цицерон показал юношам остров, поделился воспоминаниями о своём пребывании здесь тридцать лет назад. Встречный ветер вызывал волнение на море; добрались до Эфеса, где месяц отсиживались в ожидании погоды. Ничего не поделаешь – сентябрь!

Всё это время Цицерону передавали письма от римских друзей – безрадостные и тревожные. Всё говорило о назревающей гражданской войне. Читал он и расстраивался, оказавшись во власти дурных предчувствий, что «сразу после январских календ в Риме начнётся великая смута», как писал Аттику.

Несколькими переходами по осеннему морю, пережидая на промежуточных островах неблагоприятную погоду, всё жё через месяц Цицерон прибыл в Афины. Его встречали старые друзья, у всех один вопрос: с кем он – с Цезарем или с Помпеем? А он ещё не определился и отшучивался, что, наверное, пойдёт своим путём. Сам же понимал, что придётся выбирать между двумя великими римлянами – Цезарем и Помпеем. Но Цезарь настолько ослеплён жаждой власти, что не задумывается о последствиях…

Неужели он забыл, что в гражданской войне нет победителей! Помпей для него ближе! Ему бы набраться мудрой осторожности… Но он хотя бы подчиняется Сенату и не так сильно проявляет желание стать диктатором.

* * *

Вместе с Цицероном из Киликии возвращался и Тирон. В Патрах, на побережье Пелопоннеса, несносная осенняя погода окончательно свалила в постель верного помощника. Долго оставаться здесь Марк не мог, после тяжких колебаний он оставил больного на попечение хозяина дома Лисона, где они ночевали. Перед отъездом Цицерон оставил Лисону немало денег, заклиная окружить Тирона всевозможной заботой и, главное, приглашать самых умелых лекарей. Оставив Патры, Марк с дороги писал едва ли не каждый день, отсылая нежные письма Тирону и требуя от Лисона подробнейшего отчёта о состоянии больного. Писал врачу, которого порекомендовал Лисон, давал ему рекомендации, как нужно врачевать преданного друга.

Он постоянно волновался: ему казалось, что Тирона неверно лечат, что Лисон к нему недостаточно внимателен. Тирон напрасно уверял Цицерона, что о нём замечательно заботятся. Он был готов вскочить с постели, сесть на корабль и мчаться вслед за господином. Но болезнь пока не отпускала. Но едва Тирон почувствовал себя лучше, вопреки советам врача он отправился вслед за господином, хотя это стоило ему больших усилий – он даже плохо стоял на ногах…

* * *

Из Брундизия Цицерон со свитой отправился по накатанной дороге в Рим. В пути приятно грела мысль, что военные успехи в войне с вассалами парфян, победой в Амане дают ему право пройти шествием по улицам Рима в «малом триумфе», о чём ходатайствовал через друзей в Сенате. Он уже видел себя в парадной тоге триумфатора и в лавровом венке в шествии по улицам Рима, слышал приветственные возгласы жителей. Марий, Сулла, Помпей, Цезарь и он, великий полководец Цицерон…

Но Марк желал почётную для любого полководца награду – триумф – не столько как военный успех в Киликии, а за подавление заговора Катилины и спасение Рима от мятежа. Пусть его триумф станет воздаянием за позор изгнания и унижения. Но что ещё больше удовлетворяло Марка Цицерона – что впервые в истории Рима лаврами триумфатора увенчают философа! Ради этого стоило ему торопиться в Рим.

Глава одиннадцатая. Явление Цезаря

Гроза над Италией

Решение Сената относительно триумфального шествия Цицерону пришлось ожидать на вилле в пригороде Рима. Закон требовал его отсутствия до тех пор за пределами города – чтобы не оказывал давления на сенаторов, а потом он ещё обязан отчитаться и сдать полномочия наместника. Зато бездействие позволило Марку под благовидным предлогом не участвовать в бурных сенатских заседаниях в отношении Цезаря. Не пришлось начинать новый этап жизни с неприятных дискуссий, при этом не зная, к кому примкнуть…

У Цицерона уже сложилось представление о том, чего хочет наместник Галлии – нового консульского срока, чтобы продолжить успешное управление привычной для него территорией. Набрав силу, при поддержке армии затребует признания своих заслуг у Сената, станет претендовать на лидерство в структурах власти. Римский народ наслышан об успехах Цезаря по его «Запискам о Галльской войне». Основания так думать были – наместник Галлии настолько упрочил авторитет в армии, что мог надеяться на поддержку военных. К тому же он имел огромную популярность и влияние у рядовых римлян. Военная добыча, стекавшаяся к Цезарю, позволяла ему быть щедрым, что, в свою очередь, приносило народное обожание.

В Сенате предрекали неблагоприятные перемены в обществе, бурно обсуждая запросы Цезаря, но так и не определились с окончательным решением. Многие сенаторы не желали видеть его в Риме, но как продлевать полномочия наместника? Если требовать возвращения, то только в качестве рядового гражданина Рима, а не триумфатора. И пусть себе идёт на выборы в консулы как частное лицо. Всё по закону!

Чтобы Цезарю было до конца понятно, кто в Риме представляет верховную власть, Сенат распорядился из десяти его легионов оставить всего два, остальные передать Сенату. Проголосовали организованно и замерли в ожидании, как теперь поступит Цезарь. А он разрушил все предположения: передал восемь легионов, оставил при себе всего два, как требовал Сенат, и ни словом не возразил против разделения огромной богатой Галлии на две провинции – Трансальпийскую и Цизальпинскую. Первую передал другому наместнику – Домицию Агенобарбу, а себе оставил ещё не завоёванную часть Галлии.

Настроение Цезаря изменилось, когда ему доложили о задержании в расположении лагеря двух странно одетых людей – в одеждах рабов. Это были трибуны Марк Антоний и Квинт Кассий, рассказавшие о том, что с ними случилось…

…На днях Сенат обсуждал вопрос о назначении Гнея Помпея главнокомандующим римской армией и передаче ему легионов, возвращающихся из Галлии. Антоний и Кассий выступали против такого назначения, доказывая, что у Помпея недостаточно боевого опыта. Народ любит Цезаря, военного гения и благодетеля, обогатившего Рим. Когда сенаторы всё-таки приняли решение, трибуны от имени римского народа наложили вето, после чего их «позорным и бесчестным образом изгнали из Сената, подвергнув оскорблениям и угрозам расправы». В тот же день Антоний и Кассий, переодевшись рабами, тайно покинули Рим.

Рассказ беглых трибунов до глубины души потряс Цезаря. Он разгневался, призвал командиров, чтобы собрали войско посреди лагеря. Вышел и с возвышения обратился к воинам, указывая на Антония и Кассия:

– Они – народные трибуны, ваши избранники. Смотрите, в каком виде трибуны оказались здесь по вине аристократов из Сената! Трибуны просят вашей поддержки, воины!

Заметив «удивительную перемену в настроении войска», Цезарь с чувством произнёс:

– Врагов Рима в Галлии ещё достаточно, чтобы нам отсыпаться по зимним квартирам. Но в Сенате отказываются продлить мои полномочия. Не означает ли это, мои боевые друзья, что пришло время очистить Сенат от пособников врагов Рима?

Цезарь обвёл взглядом воинов и взялся за рукоятку меча у себя на поясе и уверенно добавил:

– Вот кто продлит мне консульские права и обязанности! А вы мне поможете!

Торжествующие возгласы и удары мечей по щитам лишний раз убедили Цезаря в том, что нет больше нужды призывать за собой армию – легионы сами пойдут за полководцем.

* * *

А в Риме Сенат продолжал торжествовать победу над строптивым наместником Галлии. Отняв у него полномочия главнокомандующего сухопутными войсками и флотом, сенаторы передали их верному им Гнею Помпею. От всех событий – волнений, радости и переживаний – он неожиданно заболел и в намерении исцелиться уехал в имение под Неаполем, где провёл длительное время, больше не интересуясь никакими событиями.

Причиной болезни оказалась банальная простуда, лекарь с недугом справился, настоятельно рекомендуя растительные отвары с медом. Но, даже почувствовав себя здоровым, Помпей никуда не спешил, не объявлялся в Риме, словно он не был главнокомандующим и от него не зависела судьба отечества, – возлежал в саду под ореховым деревом на матрасе из пахучей высушенной морской травы, словно ожидал чего-то неожиданного и не столь приятного. Тому была причины: во время обеда у него из рук выпал кусок хлеба, и он нечаянно затоптал его. Дурное предзнаменование: ведь предки учили, что хлеб, выпавший из рук на пол, обязательно поднимают, кладут на стол, после чего сжигают на семейном алтаре восковое изображение предка, лара… Не хотелось думать о плохом, но толкование случая относится к будущим событиям.

Помпей продолжал проводить бесцельный досуг в имении, изредка посылая раба в дальний угол сада, чтобы тот по солнечным часам с мраморным столом и бронзовым стержнем узнал время. А когда было пасмурно и солнце не показывалось, раб бегал под крышу дома, где хозяин велел установить новинку из Сиракуз – водяные часы, клепсидру, показывавшие время в любую погоду как днем, так и ночью.

Жители Неаполя, узнав об известном военачальнике, его болезненном состоянии, посещениями не тревожили. А когда прошёл слух о его выздоровлении и скором отъезде в Рим, устроили шумное благодарственное празднование с шествиями по городу, жертвоприношениями и накрытыми за счёт казны столами на площади. По пути остальные города и селения проводили торжества по случаю «божественного избавления Помпея Великого от смертельной болезни»: украшенные венками и гирляндами из цветов люди встречали и провожали Помпея Великого; осыпали его колесницу цветами, по ночам проходили факельные шествия. В итоге «гордыня и великая радость овладели Помпеем, вытеснив из его головы все разумные мысли об истинном положении дел»…

* * *

Ожидание смертельной схватки между двумя триумвирам, великими полководцами, тревожно витало в римском обществе. Если Цезарь многое знал о Помпее, его соперник не имел представления о нём – реалиях, силе и намерениях. В этом виновато окружение Помпея – командиры и друзья-сенаторы, без устали твердившие о его полководческом гении. Убеждали в лёгких победах на случай вооружённых столкновений с легионами Цезаря. Помпей настолько настроился на превосходство над соперником, что, когда его спросили, кто будет сражаться на его стороне против Цезаря, беспечно ответил:

– Стоит мне только топнуть ногой в любом месте Италии, как тотчас же из-под земли появится и пешее и конное войско!

Противостояние Цезаря Сенату усиливалось с каждым днём, отчего становилась реальной угроза приближавшегося гражданского конфликта. Речи сторонников обоих полководцев во время сенатских заседаний с каждым днём становились жёстче и отчаяннее. Среди римлян множились панические слухи, и вот настал день, когда стало известно, что армия Цезаря перешла через Альпы и движется на Рим.

Война? Трибун Марцелл, исполняющий обязанности временного консула, срочно призвал сенаторов в курию, чтобы обсудить ситуацию. Он объявил Цезаря врагом Отечества и потребовал от остальных согласиться с ним. Но сенаторы не верили, желали узнать подробности, считая всё зловредными слухами. Все сразу захотели выступать с речами, поднялся шум, крики, гвалт. Едва по требованию Марцелла шум утих, поднялся трибун Курион, в руках держа свиток.

– У меня письмо Цезаря. Послушайте, что он нам пишет!

Одни сенаторы возражали слушать письмо Цезаря, называя его изменником, но большинство поддержало Куриона.

Гай Юлий Цезарь в доброжелательной форме перечислял свои заслуги перед римским народом, победные битвы с галлами, напомнил о богатствах, которые он направил из Галлии в казну. Взамен просил «не лишать его дарованного ему народом права участвовать в выборах до того, как он сдаст провинцию и командование войсками». В конце письма подтвердил готовность сложить с себя все должностные полномочия и стать обычным гражданином при условии, что Помпей сделает то же самое. А если Помпей сохранит за собой консульскую власть и свои легионы, Цезарь тоже не отказывается от консульства и армии: «Гай Юлий Цезарь сумеет использовать легионы по своему усмотрению».

Послышались возмущённые возгласы:

– Он нам угрожает?!

– Не позволим глумиться над Сенатом!

В то же время никто из сенаторов не набрался смелости объявить чрезвычайное положение, как потребовал Марцелл. Последовал его протест:

– Я хочу провести наше общее постановление Сената на пользу государству. А вы препятствуете мне исполнять консульские обязанности! Это означает, что я проведу его от своего имени как консул.

Марцелл оставил заседание вместе с коллегами по должности в сопровождении избранных на предстоящий срок обоих консулов. Все вместе отправились на загородную виллу к Помпею, где он «восстанавливал силы после болезни».

Делегация нашла Помпея озабоченным, но никого его состояние не интересовало. Марцелл торжественно вручил ему меч со словами, уместными в подобных случаях:

– Гней Помпей, приказываю тебе выступить на защиту Отечества, передаю тебе командование набранными тобой легионами с объявлением дальнейшего набора в войско, достаточного для победы над узурпатором Цезарем.

Трибун Курион тем временем созвал в Риме народную сходку, на которой осудил действия Марцелла, но противодействовать не смог – власть трибуна прекращалась за городскими стенами! От огорчения и чтобы не навлекать на себя неприятности, Курион покинул город и отправился навстречу Цезарю, который действительно двигался к границе с Италией.

В лагере Цезаря Курион убеждал его идти на Рим, пока у Помпея не оказалось достаточно войска, чтобы противодействовать. Говорил, что только так принудит Сенат принять его условия. Однако Цезарь стал ждать благоприятного момента. Пока оставалась хоть малейшая надежда разрешить спор по закону, не пожелал проливать зря кровь римских граждан с той и другой стороны.

Сомневаясь во всём и во всех, Цезарь передал через общих друзей письмо для Цицерона, предложив выступить посредником в переговорах с Помпеем. Написал откровенно, что крайне нуждается в его поддержке.

Письмо Цезаря застало Марка врасплох, погрузив в раздумья. Но отвечать не спешил, а когда отправил с рабом ответ, оказалось поздно…

* * *

После памятного заседания Сената события развивались стремительно. На город Рим, республику, Италию неумолимо надвигалась катастрофа…

В связи с угрозой мятежа по вине Гая Юлия Цезаря сенаторы приняли декрет о чрезвычайном положении в республике. С этого момента Италия условно разделялась на военные округа, по которым была объявлена мобилизация граждан. Все должностные лица, находящиеся на государственной службе, были обязаны выступить на защиту отечества. На беду или к радости, Цицерон не успел сложить с себя полномочия наместника, что потребовало от него стать «военнообязанным» в армии Гнея Помпея.

Перейти Рубикон

Несмотря на утверждения трибуна Марцелла, с точки зрения военного преимущества, взбунтовавшийся наместник Галлии для Рима не представлял опасности. Непосредственно при нём оставались всего два легиона, остальные недавно ушли в распоряжение Помпея. Но Цезарь не желал добровольно оставлять должность, к тому же Марк Катон потребовал от сенаторов согласия на судебное расследование преступлений, совершённых Цезарем в Галлии в качестве наместника. Нет, под суд Цезарь не намерен идти!

Стало очевидно, что сенаторы не поддержали Цезаря и напрасно он посылал им унизительные для себя письма. События вокруг политического конфликта стремительно обрастали новыми слухами, как снежный ком, вызывающий лавиноопасную ситуацию…

Цезарь собрал верных ему легионеров, чтобы сообщить, что враги оклеветали его, настроив против него Сенат и консула Помпея, – а он Помпея всегда уважал, помог в своё время достичь высоких должностей. С тревогой в голосе Цезарь говорил воинам о том, в Риме попираются законные права народных трибунов, что привело к чрезвычайному положению в Италии. Это ли не предвестник гражданской войны? Но кто виноват? Только не Гай Юлий Цезарь!

По окончании «сходки» полководец подвёл итоги: он просил воинов защитить доброе имя от недоброжелателей и врагов и в ответ услышал, что военные поддерживают и готовы выступить на защиту республики по приказу своего командующего. Но Цезарь был уверен в том, что он не желал войны с другой частью римлян, наоборот, вступал в переговоры с сенаторами, пытаясь её избежать, и был готов на уступки…

Но время играло против него, нужно было готовиться к худшему. В его распоряжении находились всего пять тысяч пехотинцев и триста всадников – все испытанные в сражениях воины, на которых можно положиться, так как обычно полководец предпочитал действовать неожиданно и смело, когда количество ни при чём.

Идти на Рим зовут несправедливость врагов и знамения богов! Цезарю приснился сон: он в цирке в жестокой схватке с гладиаторами, что означает борьбу не на жизнь, а на смерть… Что ж, сражаться он умеет, не привыкать! Он умел побеждать, казалось, в самых безвыходных ситуациях храбростью воинов и своим умением. Он победит и на этот раз, поскольку осознаёт в себе самое прекрасное из всего, что имел – мощь собственного духа и необыкновенное его величие… Беспокоило ли его будущее? Да, хотелось знать, что ожидает впереди, чтоб не оступиться, в то же время не следует заглядывать в будущее, чтобы не сокрушаться о том, чему нельзя помочь, и не иметь надежды…

Цезарь созвал командиров на совет, чтобы ещё раз убедиться в собственной правоте. Сказал твёрдо и решительно:

– Приказываю поутру сворачиваем лагерь и двигаемся к Рубикону. Там снова станем лагерем.

После того как командиры ушли, Цезаря охватили сомнения, ведь перейти пограничную с Италией реку означало войну… римлян с римлянами! Следует подумать, какие бедствия за этим последуют. Ещё не поздно!

* * *

Войско остановилось у Рубикона. Цезарь сказал командирам:

– Если я воздержусь перейти, друзья мои, это будет началом бедствий для меня одного, а если перейду – для всех римлян.

Командиры и войско поддержали полководца, призвали не поступаться принципами…

Цезарь призвал армейских жрецов совершить жертвоприношение, затем обряд гадания по полёту священных птиц – ауспиции. Знаки оказались благоприятными, но полководца тревожили сомнения…

Привели табун коней, пустили на пастбище и стали наблюдать: поначалу кони в испуге разбежались, после успокоились, остановились и начали пастись – добрый знак!

Цезарь продолжал бродить на отлогом берегу, смотрел на реку, воды которой с тихим шелестом проносились мимо, видимо, пытаясь получить ответ тревожным мыслям. Вдруг он обратил внимание на цвет реки: после проливных дождей она обрела красноватый оттенок… И хотя Цезарь понимал, что это частицы цветной глины, поднятые со дна, вывод напрашивался сам собой – это кровь…

Рим ожидают кровавые бедствия! Но этого он не хочет! Но как предотвратить?!

Вспомнил недавнее ужасное сновидение: он насиловал собственную мать!.. Проснулся в холодном поту…

Прорицатель сообщил:

– Отечество тебе родная мать… Ты изнасилуешь отечество…

Сон предрекал выступление против Рима. В таком случае он объявляет согражданам войну… Если перейдёт Рубикон, будет ли это ему знаком победы?.. Вспомнил, что говорил ему Цицерон о Сулле:

– Он однажды перешёл границу нерешительности и стал циничным диктатором, каким оставался уже до конца.

Цезарь пересилит себя и тоже станет циничным. Уподобится человеку, который решительно бросается с кручи в бурлящий поток только потому, что надеется, что выплывет.

Поборов сомнения, Цезарь произнёс по-гречески слова из любимой трагедии Еврипида «Финикиянки»:

– Если преступить закон – то ради царствования; а в остальном его необходимо чтить.

Убедившись, что войско перешло на противоположный берег, Цезарь приказал не продвигаться вперёд, а обустроить временный лагерь. Не в правилах полководца позволять воинам праздно отдыхать. В каждом подразделении назначил командира, ответственного за проведение тренировочных боёв с «неприятелем». В землю врыли брёвна в рост человека, на которых легионеры отрабатывали удары мечами, куда метали копья и дротики. Всадники повторяли раз за разом боевые приёмы: запрыгивали на лошадь с обнажённым мечом или копьём, гастом, в руках – как с правой, так и с левой стороны, – кололи «противника» и бросали гаст в цель на скаку. Трудность заключалась в том, что при наличии уздечек и поводьев вместо сёдел использовалась попона из материи, шкуры или кожи с бахромой для красоты. Не было и стремян, которые появились лишь через шесть столетий…

Понаблюдав за войском до вечера, Цезарь пригласил на ужин гостей, среди которых не было военных, кто находился при его свите. Сидели допоздна, а когда стемнело, Цезарь, сославшись на недомогание, оставил гостей одних продолжать застолье и обещал вернуться. Сам же в крытой повозке в сопровождении охраны поспешил в сторону Аримина – первого крупного города в Италии.

Немногие командиры в войске знали, что накануне Цезарь велел доверенному центуриону набрать полсотни храбрецов, вооружённых только охотничьими ножами, и скрытно отправиться к Аримину, чтобы ночью без шума убрать стражу и захватить городские ворота, при этом рассчитывая только на внезапность и личную храбрость, и продержаться до подхода основного войска.

На подходе к Аримину встретился свой гонец. Командир «отряда храбрецов» сообщал, что «всё прошло как задумано Цезарем, воины ждут подкрепления…».

Когда жители Аримина проснулись, они узнали, что в городе находится галльский легион Гая Юлия Цезаря. Кто-то радовался, а кто-то огорчался или недоумевал.

Из Аримина Цезарь отослал Марка Антония, сопровождавшего все дни после бегства из Рима, обратно в Галлию, в районы, где стояли в резерве остальные когорты Цезаря. Без них начинать переговоры с Помпеем и Сенатом не имело смысла.

После неожиданного и блистательного успеха в Аримине Цезарь перестал колебаться, так как убедился, что способен побеждать даже с малочисленным войском: оказалось достаточно нападавшим иметь отвагу, перед их ошеломительным по быстроте ударом никто не устоит. С этого дня Гай Юлий Цезарь уже не опасался Сената… Он отослал в Рим письмо со своими требованиями: Помпей пусть отправляется наместником в Испанию с одним лишь легионом; войско, набранное как результат «чрезвычайного положения» в Италии, распустить. Если условия Цезаря выполняются, он откажется от наместничества в Галлии и явится в Рим, чтобы лично участвовать в консульских выборах.

* * *

Через пять дней известие о взятии Аримина достигло Рима, появились сообщения о занятии ещё городов на севере Италии. Сенаторы собрались на экстренное заседание, где от Помпея потребовали гарантий безопасности для себя, города Рима и республики. Но главнокомандующий заявил, что для исполнения у него слишком мало легионов.

В городе началась паника. Часть сенаторов предложила направить делегацию к Цезарю – Марк Цицерон был среди них, – однако прошло предложение Катона:

– Гней Помпей – виновник этих великих бед; пусть он сам положит им конец!

Брошенный Рим

Помпей заявил, что ему удобнее защитить Рим, если оставит его и встретит Цезаря на подступах. Призвал сенаторов, консулов, трибунов и магистрат – всех высших должностных лиц – следовать за ним, но тех, кто откажется, он объявляет своими личными врагами как сторонников Цезаря.

«Кто не за меня, тот против меня», – заявил решительно Помпей, а Цезарь разослал по городам Италии свои письма: «Кто не против меня, тот за меня».

Отъезд главнокомандующего и муниципалитета из Рима напоминал повальное бегство начисто проигравших в войне граждан. Впопыхах бросили казну. Не совершили полагающиеся жертвоприношения на случай военного положения. Граждане бежали от страха неизвестности, прихватив с собой ценности. Оставляли дома, имущество на произвол и разграбление чернью, которой всё это было кстати. Жители города метались по улицам, утратив рассудок, с ужасом вспоминали «кровавого» Суллу и его проскрипции… Огромный город стал похож на корабль в бурю, которым уже никто не управляет и брошен на произвол слепому случаю.

Вскоре в Риме затихло, словно в городе мёртвых, некрополе…

* * *

Продвижение войск Цезаря по Италии не сопровождалось захватом городов с сопротивляющимся населением. Народ знал знаменитого полководца, победителя галльских царей и вождей – перед ним без опаски распахивались главные ворота. В те же дни соратник Цезаря Марк Антоний занимает север Италии.

Помпей пока не решается ни на одно сражение, отступает, оправдываясь тем, что занимает более удобные для предстоящего сражения позиции и ради сохранения жизни своих воинов. На самом деле у него не хватало сил.

Единственным городом, гарнизон которого достойно сопротивлялся Цезарю, стал Корфиний. Краткая осада завершилась тем, что городские ворота открыл предатель. Домиций Агенобарб, руководивший обороной, пытался покончить с собой; врач вместо яда, который он затребовал, дал снотворное. Когда Домиций очнулся, Цезарь отпустил его на свободу. А что пленный военачальник ушёл вместе с семьёй, ценностями и внушительной суммой из армейской казны, произвело на командиров Гнея Помпея сильное впечатление. Они стали задумываться, с кем им оставаться…

Через два месяца с начала объявленной Цезарем войны он овладел почти всей территорией Италии. Опустевшая столица покорно ожидала своей участи, и Цезарь воспользовался правом победителя – торжественно вошёл в город. Оставшееся население ожидало жестокости, репрессий и казней, но ничего подобного не последовало!

Пострадал только трибун Метелл, да и то, когда попытался помешать людям Цезаря проникнуть в казённое хранилище ценностей – «из-за отсутствия разрешения Сената». Воины слегка помяли народного трибуна, а когда к ним подошёл Цезарь, он похвалил Метелла за приверженность закону и порядку.

* * *

После падения Корфиния стало очевидно, что Цезарь долго в Риме не задержится – нужно «выяснять отношение» с Гнеем Помпеем. Цезарь клял себя, что «просмотрел» честолюбца, потворствовал корыстным намерениям и слишком поздно понял это. Военачальники Гнея Помпея – Маний Лепид, Марк Антоний, Сервий Сульпиций – уже перебежали к сопернику. Ради сохранения имущества и жизни аристократы, знать и богачи, отбросив разногласия и убеждения, были готовы ринуться в лагерь Цезаря…

В обстановке всеобщей паники и неопределённости Марк Цицерон не отважился оставаться в Риме. Помпей настойчиво звал его к себе, предлагал отбыть в восточные римские провинции, где он бы набрал наёмников, и с ними вернуться в Италию. Отрезать армию Цезаря, а заодно и Рим от поставок продовольствия. Марк отверг его предложение, объяснил, что пострадают обычные граждане, жители Рима – а их-то за что морить голодом?

В следующий раз Помпей попросил заняться призывом ветеранов в Кампании. Это устраивало Цицерона, поскольку рядом находилась его вилла, где он разместился вместе с семьёй. Занимаясь набором войска для Помпея, Марк увидел отсутствие надёжного командования и боевого духа у воинов. В хаосе, что творился в Кампании, невозможно выстоять против профессионалов Цезаря. За всё время Помпей не смог сформулировать командирам ни одной реальной боевой задачи, когда же приказ поступал, никто не знал, как его исполнять…

При встрече с главнокомандующим Марк однажды опрометчиво усомнился в боеспособности армии:

– Я советую тебе, Помпей, заключить мир с Цезарем – пока есть такая возможность.

На что Помпей ответил с мрачным подозрением:

– Скорей бы ты переходил на его сторону! После этого я бы знал тебя как врага, чтобы ты меня боялся!

После таких встреч Марка охватывала тоска, сменявшаяся тревогой. Среди окружения Помпея он не чувствовал себя не только «своим», но и ощущал безмерное одиночество и в полной растерянности оставлял расположение лагеря, укрывался от всех на вилле в Кампании, где находил хоть какое-то спокойствие.

Забыв все тревоги, словно отрезанный от внешнего мира, он наслаждался живописными картинами степенной сельской природы. С раннего утра, едва вставало солнце, велел рабам нести себя на маленьких носилках к побережью Неаполитанского залива. Прогуливался у кромки моря, глядя на чаек, слушая их крики, похожие на всхлипывания обиженных детей… Подчас его посещали светлые мысли, которые записывал секретарь, – и тогда Марк подступался к новой книге… Если он оставался в доме, то устраивался перед большим окном, наблюдал издали крохотные лодчонки рыбаков, «танцевавшие» на освещенной солнцем морской глади… А по вечерам обходился без застолий, поскольку здесь друзья его посещали редко…

* * *

Беспокойство за республику, долг чести обязывали Марка Цицерона следовать за Гнеем Помпеем, отбросив колебания и сомнения, хотя знал наперёд, что такой выбор не сулит ничего хорошего. Но не идти же к Цезарю, который в случае победы безжалостно расправится прежде всего с сенаторами, настроенными против, не забудет его и всех римлян, оказывающих ему сопротивление. Цезарь разрушит основы республики, и что взамен? Неужели не ясно, что, подчинив своей власти общество, он не найдёт людей, способных ответственно вести государственные дела, а главное, отвечать за результат? Люди в его окружении – временщики, способные лишь проматывать отцовское наследство, наживаться на войнах и человеческих бедах. Его сторонники, называвшие себя друзьями, служит не ради справедливой идеи, а ради грабежа и насилия – вот и управляют провинциями и сидят на высоких должностях бездарные люди. А других единомышленников у Цезаря нет!

Ясное понимание противостояния Помпея и Цезаря рождало у Марка мрачные предчувствия, о которых написал Аттику: «…Если нас победят, мы попадём в проскрипции. Если победим мы, то всё равно станем рабами верховного господина. “Что же ты думаешь делать?” – спросишь ты. А я отвечу: последую за честными людьми, даже если они бегут в бездну».

Зная, что Цицерон находится в расположении лагеря Помпея, Гай Цезарь не оставлял его в покое, подсылая близких ему людей, которые уговаривали, умоляли, убеждали и требовали присоединиться к Цезарю, утверждавшему, что «только красноречие известного оратора будет способствовать установлению мира в Италии и прекращению кровопролития между римлянами!»

Цицерон угадывал в настойчивых посланиях Цезаря скрытую лесть по отношению к себе, будто триумвир только и мечтает следовать его советам, пользоваться ораторской поддержкой. Цицерон склонялся к тому, что Цезарю как военному человеку в этом смысле можно довериться, он действительно нуждается в особом друге – ораторе и философе. Потому что только философ способен «руководить тираном, внушая гуманность, защищая невинных, стараясь обратить его мысли к добру и тем спасти Рим от новых проскрипций». Разве не заманчиво предложение в том положении, в каком находится сейчас Цицерон? Наверное, это гораздо лучше, чем набирать безродное воинство для Помпея, а значит, продолжать братоубийственную войну…

Марк продолжал оставаться погружённым в раздумья: с одной стороны, он был готов умереть за Помпея, спасая остатки республик, с другой – желал ожидаемых почестей от Цезаря, но выбрать верное решение так и не смог!

В Формиях Марк получил новое письмо Цезаря, в котором полководец, оправдывая враждебные действия против Помпея, всё же обещал простить противника и предложить руководство государством… Но при условии прекращения боевых действий. В письме благодарил Марка «за ничегонеделание в Формиях», оценив как нежелание соглашаться с Помпеем. Цезарь надеялся на встречу с Цицероном с одной лишь целью – «чтобы поговорить обо всём, что обоим интересно…».

Письмо показалось Марку подозрительным: одно дело – не находиться в одном лагере с Гнеем Помпеем, и совсем другое – в открытую перейти к Цезарю, который тотчас объявит мятежниками всех, кто поддерживал или даже не принял его сторону Цезаря, а значит, осудит и Цицерона.

Следовать за Помпеем Цицерон не спешил, идти на поклон к Цезарю – не позволяли убеждения. Но чтобы Цезарь посетил его на вилле – Марк не мог себе представить!

Это была непростая встреча. Цезарь вновь предлагал вести речь о мире с Помпеем.

– Ты заставишь его прекратить войну со мной, – обозначил задачу Цезарь.

– А что дальше? Что будешь делать ты?

– Я пойду в Испанию, где для Рима есть немало дел.

– Но ты знаешь, что сенаторы боятся повторения режима Суллы. Я первый буду против тебя, если ты себе это позволишь.

Цезарь невозмутимо ответил:

– Говори и поступай как угодно, но помни: я – друг твой!

– По этой причине я не хочу находиться в Риме, где мне придётся говорить о том, что хочет услышать Цезарь. Мне либо следует говорить то, о чём не могу молчать, либо вообще не приезжать.

Цезарь сделал вид, что не придал значения словам Марка:

– Ты всё-таки подумай, Марк Цицерон, – произнёс он при расставании, стараясь увидеть ответ в его глазах.

Вскоре Цезарь прислал в Формий письмо, где, как ни в чём не бывало, просил принять участие в заседании Сената, где ставил для себя важные вопросы. Марк и на этот раз проигнорировал просьбу триумвира, чем вызвал его недовольство. Но Марк поступить по-другому не желал, о чём поделился с Аттиком: «…Я не угодил Цезарю. Но сам себе угодил, как мне уже давно не доводилось… Я увидел людей, окружавших Цезаря; они не заслуживают ни малейшего уважения. Я понял, что будет представлять собой его власть… Остаётся одно – покинуть Италию… Я всё ещё хочу служить республике. Если всё потеряно, надо следовать за теми, кто ненавидит тиранов. Это Помпей. Его не хотят видеть, его преданность законам устарела, все размышления на этот счёт утратили всякий смысл».

Цицерон решил ещё раз «спрятаться от всех проблем» в родном Арпине. Для этого имелся подходящий повод – семейное торжество по случаю совершеннолетия сына Марка. Поселился он в старом родительском доме, который давно уже передал брату Квинту. Здесь и случилась большая неприятность для всей семьи…

Причиной стал сын Квинта: юнец, наслушавшись откровенных разговоров своих близких, сгоряча вдруг написал Цезарю, своему кумиру, что не разделяет точку зрения на политику ни родного отца, ни дяди – Марка Цицерона. Цезарь, прочитав письмо, удивился и немедленно отправил в Арпин воинов, приказав сопроводить юнца в Рим, где долго расспрашивал о Марке Цицероне, выведывая «чёрные замыслы». Это был удар для всех Цицеронов!

Поступок племянника сильно возмутил Марка, он требовал от брата наказать сына, но тот объяснил это «детской болезнью роста», после чего братья надолго поссорились…

* * *

После этого случая Цезарь воспринимал Марка Цицерона ещё не как врага, но относился к нему сдержанно и говорил своим людям:

– Я сильно огорчён! Придётся, очевидно, прибегнуть к советам других лиц, поскольку едва ли буду теперь рассчитывать на Цицерона.

Марк рассудил, что в этой ситуации будет лучше, если он на какое-то время уедет из Италии – подальше от Помпея и Цезаря. Так будет лучше для всех…

Глава двенадцатая. Диктатор поневоле

На распутье

После неудач в пределах Италии Помпей перенёс военные действия в Грецию, затем в Македонию и Эпир, где у него как у главнокомандующего стояли в резерве сенатские легионы. Рим, в одночасье лишившийся законной верховной власти, ожидал прихода нового правителя. Когда это случилось, оставшиеся сенаторы вручили Цезарю чрезвычайные полномочия для формирования всей структуры государственного управления. На это ему понадобились одиннадцать дней: он провёл выборы двух консулов, одним стал сам; назначил наместников в провинции и других должностных лиц, заполнил вакансии в жреческих коллегиях, приравненных к государственным структурам.

Чтобы жители Рима не скучали, новый консул распорядился организовать праздник в честь Юпитера, на котором римляне увлечённо наблюдали в цирках за сражениями гладиаторов и травлей диких зверей, на улицах шли представления фокусников и циркачей, на стадионе состязались атлеты, а юноши из знатных семей правили колесницами. Цезарь несколько раз порывался принять участие в конных состязаниях, но после опасного падения с повозки больше не рисковал. Самое сильное впечатление оставил почти настоящий «морской бой» – навмахия. Для этого Цезарь велел выкопать целое озеро, где разгорелось сражение между военными судами – биремами, триремами и квардиремами со множеством воинов…

Чтобы увидеть всё своими глазами, перед праздником отовсюду в Рим прибыло столько народу, что приезжие ночевали в палатках на улицах и в переулках; «а давка во время праздника была такая, что многие были задавлены до смерти, в том числе два сенатора»…

Цезарь в качестве консула обязал представителей Народного собрания даровать права римских граждан всему населению Транспаданской Галлии – провинции, где он был наместником. Такое случилось в истории Рима впервые! Цезарь даровались такие же права жителям испанского Гадеса, к управлению которого имел отношение. Добился принятия закона о возвращении из изгнания римлян, осужденных в консульство Помпея, и обязал восстановить кредитные отношения, нарушенные из-за гражданской войны; соответственно, должникам строго советовал возвращать кредиторам долги.

Первые постановления и действия нового диктатора вызывали у римлян приятное удивление: вместо расправ с противниками и неминуемых при этом проскрипций пленники получали свободу, с оставшимися в городе сенаторами обошёлся чрезвычайно мягко. Перед тем как оставить по своим делам Рим, Цезарь провёл щедрую «хлебную раздачу» малоимущим жителям.

На время своего отсутствия хозяином города он назначил предводителя всадников Лепида, а своему трибуну Марку Антонию поручил следить за настроениями граждан.

* * *

Марк Цицерон болезненно воспринял военные поражения Гнея Помпея, как он говорил, ему «показалось, что в мире погасло солнце»… Осознавая, что во время войны за республику он отсиживается у себя на вилле, ему становилось стыдно. Но признание собственной слабости не приносило облегчения; он не был в состоянии изменить образ жизни, и это ещё больше приводило его в состоянии тоски. Не утешали ни чтение книг, ни сочинительство, ни прогулки по местности.

Написал Аттику, что надумал «улететь отсюда, подобно птице»… А когда друг попросил уточнить, что это значит, ответил: «Я не хочу быть соучастником победы Помпея над Цезарем, и при этом не откажусь разделить его трагедию, если он проиграет… Никто меня не осудит: ведь я покидаю победителя Цезаря, а не побеждённого Помпея».

Первым делом Марк посоветовался с дочерью. Поначалу Туллия испугалась за отца, да и за себя тоже. Несколько дней находилась в удручённом состоянии, но, когда услышала жаркие объяснения отца, одобрила:

– Отец, за нас не волнуйся, поступай, как велит тебе совесть. Ты же так меня учил?

Слова любимой дочери обнадёжили отца, и он не изменил своего решения.

Цезарю стало известно о намерениях Цицерона в то время, когда он находился за пределами Италии. Новость потрясла его; сжав в кулаке письмо, он выскочил из палатки и ворвался к Марку Целию. Называя себя другом Цицерона, в последнее время тот переписывался с оратором, зазывая на службу к Цезарю.

Сильное возмущение выдавала краснота, проявившаяся на посеревшем от забот лице Гая Цезаря.

– Ты можешь сказать, что задумал твой друг? – вскричал он с раздражением. – Я был уверен, что мы договорились! Ведь я ему предложил отличную должность – место своего друга! Что ещё?

Цезарь нервно схватил Целия за руку и посмотрел в глаза. Заметив растерянность, отпустил, затем строго приказал:

– Сейчас же пиши Цицерону! Употреби своё влияние на него, удержи от фатального шага, иначе случится беда – это Цезарь говорит!

Целий написал Марку сообщение об ужасном настроении Цезаря. Умолял Цицерона одуматься, не губить себя и детей последствиями, если тиран разгневается – он и так вне себя!

Пока Целий сочинял письмо, Цезарь вдруг надумал сам написать, другое: называл Цицерона другом и просил не ездить в лагерь противника, «когда его дело проиграно»… Но в конце предупредил, чтобы «друг» не делал опрометчивого, необдуманного шага…

Потом ещё, не рассчитывая на понимание ситуации, на разумность Цицерона, Гай Цезарь поручил Марку Антонию всеми мерами мешать отъезду оратора, и тот рьяно взялся за поручение: ежедневно отсылал Цицерону посыльных с письмами, уговаривая его остаться «ради безопасности семьи». Когда же Антонию надоело любезничать, он пригрозил Марку арестом, если только будет замечен его отъезд, объясняя тем, что это приказ Цезаря. Подобные письма с угрозами, как ни странно, дали обратный эффект: они укрепили Марка в принятом решении – отправиться в лагерь Помпея, «пусть к обречённым на смерть, чтобы разделить их участь, думая уже не об этой короткой жизни, но о жизни вечной»…

* * *

Летней ночью Марк попрощался с семьёй, сел в крытую повозку и отправился в Брундизий, не привлекая нездорового внимания. Через три дня он стоял на палубе следовавшего в Эпир грузового судна, наблюдая за юркими дельфинами, пересекавшими курс. Но вместо радости от встречи с общительными морскими существами Марк ощутил холодок неприятных предчувствий – будто едет навстречу собственной гибели. И тут же появлялись мысли, что всё равно он счастлив, ведь он совершает достойный поступок…

В Эпире, где размещался военный лагерь Помпея, Цицерона встретили с воодушевлением и радостью. Зная его военный опыт в Киликии, ему предложили немедленно возглавить отряд всадников, но он отказался, сославшись на недомогание с дороги. На самом же деле он хотел присмотреться, чем занимаются помпеянцы: «заметит ли преданности республике, ради чего воины должны сражаться с Цезарем?»

На деле Марка поразило слабое командование войском; он повсюду слышал разговоры не о защите республики, а о грабежах, наживе и скоро понял, насколько всё, что творится вокруг, далеко от его идеалов, и с ужасом представил, сколько эти люди проявят жестокости, если победят…

Цицерону так и не пришлось участвовать в боях с цезарианцами по причине своего настоящего болезненного состояния. Симулировать не пришлось: в условиях военного лагеря – от неправильного питания и нервного переживания – пробудилась застарелая желудочная болезнь. Марк надолго слёг, но по искреннему убеждению всё время надеялся, что вот-вот поправится и возвратится к жизни, и уже тогда обязательно принесёт Помпею настоящую пользу.

Когда теряют голову

Из Испании в Эпир приходили сообщения, что легионы помпеянцев терпят поражение за поражением, а на Албанских Балканах Цезарь неожиданно проиграл сражение у Диррахия. Помпею показалось, что ход войны с Цезарем переломился в его пользу, вот-вот города Италии начнут освобождаться от власти нового диктатора…

Стало известно, что Цезарь готов пойти на переговоры, найти путь к примирению римлян. Но представитель Помпея в грубой форме заявил, чтобы «забыли о мире, пока им не выдадут голову Цезаря». Помпей не учёл, что длительное противостояние враждебных сторон дало повод для разговоров о мире. Желания продолжать непонятную по целям гражданскую войну римляне не хотели, и Цезарь, уловив это настроение, наглядно проявил свой полководческий гений и у Фарсала разгромил легионы Помпея, несмотря на численное преимущество противника.

* * *

Для Гнея Помпея видеть, как его воины в беспорядке бегут с поля боя, – смерти подобно! Он почти лишился рассудка, видимо, поэтому не предпринял решительных мер, чтобы помешать панике и взять в руки управление войском. Он просидел в палатке в угнетённом состоянии молча, и лишь когда в лагерь ворвались враги, телохранители предупредили о реальной опасности. Помпей встал, накинул плащ и вышел из палатки; в сопровождении нескольких всадников он быстро покинул место своего позора, не обращая внимания на отчаянные вопли раненых за спиной.

После Фарсала Гней Помпей остался без боеспособного сухопутного войска. Оно оказалось деморализованным, воины переходили к Цезарю или дезертировали. Но в распоряжении главнокомандующего находился боеспособный морской флот, какого у Цезаря не было. Боевые корабли могли перевозить войско куда угодно и объявиться в любом невыгодном для Цезаря месте. Но Помпей почему-то им не воспользовался.

Отъехав достаточно далеко от Фарсала и убедившись в отсутствии преследования, Помпей успокоился и наметил направление своего дальнейшего бегства – Митилены на Лесбосе, где в безопасности находилась его семья – жена Корнелия и младший сын. В ближайшей гавани сел на первое попавшееся римское судно, повернув его на Лесбос.

Забрав семью, направился морем в Египет, где надеялся найти надёжное убежище, а ещё военную поддержку от царя Птолемея…

Двенадцатилетний Птолемей Дионис находился под тройной опекой – главного евнуха Потина, учителя – грека Феодота и командира греческой охраны Ахилла. Опекуны регулярно получали сообщения с театра военных действий в Италии и уже знали о поражении Гнея Помпея. Намерение беглого римского полководца найти в Египте убежища ввергло их в тревогу: стоит ли проигравшему римлянину помогать, если это вызовет гнев победителя? Но отказать Помпею так же опасно – у него обязательно найдутся союзники, кто может отомстить египтянам…

На совете опекунов Феодот предложил принять нежданного гостя, затем убить – ведь «мёртвые не кусаются»… Никто не возражал, только спорили, как всё исполнить, чтобы не вызвать подозрений.

* * *

Корабль с римскими беглецами приближался к египетскому берегу, уже просматривалась александрийская гавань. Помпей понимал, что рассчитывать на торжественную встречу на берегу не приходится – не будет ни царствующей особы, ни придворных вельмож, ни блестящей свиты.

При входе в гавань он заметил корабли египтян: прикажут – они потопят его судно или пленят всех и убьют. В этот момент Помпей думал не о себе: ради близких он пойдёт на любые договорённости… Ещё теплилась надежда на лучший исход печального путешествия…

От берега отчалила лодка; усилиями обнажённых гребцов она быстро приближалась. Помпей насчитал троих воинов – по обличью римлянин и двое греков. В римлянине узнал центуриона Септимия: когда-то он воевал под началом Помпея против Митридата. У Помпея отлегло от сердца, он бодро крикнул:

– Узнаю старого товарища! Я не ошибаюсь?

Септимий ответил невнятно и указал на спутников с угрюмыми лицами:

– Феодот и Ахилл, советники царя.

Греки не произнесли ни слова, а Помпей заметил, что все трое старательно отводили глаза… Ему стало не по себе…

Все трое поднялись на палубу по верёвочному трапу. Грек высокого роста, Ахилл, слегка склонив голову, приветствовал Помпея и предложил спуститься в лодку из-за опасности посадить на мель корабль. Септимий молчал. Феодот, соглашаясь с Ахиллом, жестом показал на лодку.

Помпей не рассчитывал на такой приём со стороны царя Египта. Ладно, если на пристани не ожидала царская свита, так ещё подозрительное плавание на рыбацкой лодке. Он в растерянности оглянулся назад – на жену, прижимавшую к себе сына. Ахилл настаивал, обещая тотчас же сопроводить к царю.

Долго раздумывать не приходилось, но тревога не оставляла Помпея. Он обернулся к рыдающей Корнелии и произнёс по-гречески строки из Софокла:

«Когда к тирану в дом войдет свободный муж,

Он в тот же самый миг становится рабом».

Лодка под дружными ударами вёсел понеслась к берегу. Помпей устроился впереди и, достав папирус с заранее сочинённой речью по-гречески, стал просматривать. У самого берега он приподнялся, готовясь ступить на землю, и неожиданно ощутил резкую боль в спине – Септимий с силой воткнул сзади меч. Помпей застонал и упал в лодку, успев натянуть на голову плащ, и уже не шевелился. Последнее, что он услышал, был страшный крик Корнелии; она увидела, как оба грека добивали мужа…

Кормчий римского судна, увидев этот ужас, поспешил поднять якорь и развернуться на выход…

* * *

Через несколько дней в гавани Александрии появились несколько боевых кораблей Цезаря. Он преследовал беглеца, намереваясь взять в плен с одной только целью – чтобы завершить противостояние двух «первых полководцев», доказать, кто достоин почётного звания «Великий».

Цезарь издали заметил на берегу вооружённых людей – он заранее выслал вперёд быстроходное судно, известить римский гарнизон о своём прибытии.

С корабля на пристань перебросили трап. На палубу поднялся воин в кожаном нагрудном панцире; это был Ахилл.

– Аве, Цезарь, приветствую тебя! – произнёс он, вытягивая вперёд правую руку. Обернулся, взял у раба, следовавшего за ним, серебряное блюдо, накрытое куском палаточной материи.

– Тебе подарок, Цезарь! – И, загадочно улыбаясь, откинул ткань…

На блюде лежала… голова с пятнами запекшейся крови и золотой всаднический перстень-печатка.

Цезарь смотрел на то, что осталось от злейшего врага. Радости не испытывал, как и ненависти, – достаточно того, что соперник побеждён… Неожиданно глаза Цезаря увлажнились, он отвернулся, чтобы никто не заметил…

В тот же день он распорядился найти тело римского полководца. Как выяснилось, убийцы вывезли его на безлюдный берег, где обезглавили и бросили на растерзание зверям. Раб Помпея, следивший за ними, подобрал обезображенный труп, омыл морской водой, снял с себя плащ и завернул в него бывшего господина. Из обломков старой рыбацкой лодки устроил погребальный костёр для человека, кто проводил в своих триумфах по Риму побеждённых врагов и великих царей. Пепел захоронил на месте.

Цезарь велел предать голову Помпея сожжению, по обряду, как положено для умершего римлянина – сложив «погребальный костёр» из драгоценных благовонных палочек; прах захоронили с почестями, приличествующими римскому полководцу.

Позже Цезарь предписал арестовать Септимия, Ахилла и Феодота за незаконную расправу над римским гражданином без суда. Почти всех приближённых Помпея, кто оказался в Египте по воле своего командующего, помиловал и постарался приблизить к себе. В этом отношении Гай Юлий Цезарь остался верен себе.

Марк Цицерон, узнав о нелепой смерти Гнея Помпея, удивлялся настроениям, бурлившим в народе. Многие жалели или завидовали могуществу, крепкому здоровью, храбрости, а кто-то – богатству и лёгкости, с какой он рассыпал щедроты, приобретая себе друзей и приверженцев. Напрашивался вывод, что Помпей растерял ореол былой полководческой славы в тот момент, когда восхищение толпы, раболепство льстецов переполнило его честолюбием, тщеславием. Он с удовольствием носил почётный титул «Великого», и подарки Фортуны воспринимал уже как плоды собственной гениальности; думал о себе, как о человеке действительно великом, а может, даже боге. И путь настоящего полководца, храброго и успешного, усыпанный цветами народной любви и восхищения, стал покатым и скользким. Удержаться и при этом не упасть в бездну сделалось неисполнимым…

Юная дочь царя Птолемея

Намерения задерживаться в Египте у Цезаря не было. Помпея нет, а без него не будет проблем с властью над Римом! Но случилось ранее невообразимое – в Александрии произошла смута среди населения, а причиной стала открытая борьба за царский престол. Претендентов двое, родные брат и сестра – несовершеннолетний Дионис и семнадцатилетняя Клеопатра. Дети недавно усопшего царя Птолемея по завещанию имели равные права на престол, а до совершеннолетия одного из них власть в Египте осуществлял главный царский евнух Потин. Он защищал интересы малолетнего Диониса, и для реализации своего замысла привлёк в поддержку воинов римского гарнизона, которые давно уже почти сроднились с александрийцами.

У Цезаря под началом было достаточно легионеров, чтобы предотвратить ненужную междоусобицу. Он приказал прекратить, а когда египтяне ему не подчинились, захватил дворец вместе с царской семьёй. Чтобы всем стало понятно, кто хозяин положения, приказал регенту Потину выплатить ему огромный долг в семнадцать миллионов денариев, которые в своё время занимал у Рима царь Птолемей. Выслушав жалобы евнуха на недостаток денег в казне, Цезарь позволил уменьшить долг до десяти миллионов денариев, причём потребовал выплатить немедленно, даже священной для египтян храмовой утварью и реликвиями. Этим и была вызвана вспышка негодования населения Александрии, вероломно подогретая Потиным.

Цезарь ответил на вызов как подобает расчётливому полководцу. Для начала сжёг корабли египтян, находившиеся в гавани, что дало преимущество римским кораблям на море. Затем военные действия происходили на суше, не совсем успешно для римлян. Сказывалось знание египтянами местности и природных особенностей. Однажды Цезарь едва не погиб: удар копья о щит сбил его в воду; пришлось спасаться вплавь до своего корабля. Бой шел как на улицах, так и в окрестности гавани. Положение спас легион из Сирии, заранее вызванный Цезарем в преддверии событий. Египетское войско было разгромлено, население Александрии умоляло о пощаде.

В пожаре сгорела часть знаменитого Библоона, огромного хранилища книг, центра мудрости и науки, возведённого по воле Александра Великого; уничтожены тысячи рукописей с бесценными научными знаниями – культурным наследием человечества.

Победитель проявил великодушие – кто выжил после ужасной бойни, не брал в плен и не наказывал. Казнил только царского сына Диониса и евнуха Потина, зачинщика мятежа.

Чтобы убедиться в успехе, Цезарь оставался в Египте два месяца, «наслаждаясь» обществом Клеопатры, юной дочери царя Птолемея. Покидая страну, римский полководец передал египетской любовнице престол, обязав «дружить с Римом, скорее возродить торговлю и благосостояние Александрии». Оставив в Александрии три римских легиона, отплыл в Малую Азию, где происходили неблагоприятные для Рима события.

Милость победителя

Цицерон осознал, что оставаться в лагере Помпея опасно. Воины отказывались подчиняться командирам, многие дезертировали; в городах начались грабежи домов, оставленных хозяевами. В гавани грабили и поджигали торговые суда и склады с товарами и продовольствием; город окутывали смрадные клубы дыма…

После взаимных обвинений Цицерон примирился с братом Квинтом – не обошлось без участия друга Аттика, – после чего Марк со своим сыном и семьёй брата отправился на Коркир, где находилась основная часть флота республиканцев. Друг Катон, возглавлявший на острове военную группировку, обрадовался его появлению и с одобрения совета командиров предложил передать… верховное командование остатками армии и флота! Таково было правило: после трагичной гибели главнокомандующего Гнея Помпея закон требовал назначения его преемника. На тот момент Марк Цицерон как бывший консул, консуляр, и наместник Киликии, на Коркире оказался старшим по военной должности. А сенатор Катон, обладавший большим опытом баталий, состоял лишь в преторах – рангом ниже!

Цицерон и в дурном сне не мог предположить подобное «доверие», поэтому он предусмотрительно отказался, сославшись на преследовавшие его болезненные недуги. На военном совете он объяснял свою ситуацию неестественно, чем вызвал возмущение старшего сына, Помпея, возглавлявшего отряд всадников. С яростным криком: «Ты предал моего отца!» – он с мечом бросился на опешившего Марка. Спас Катон: крепко перехватил руку командира, с трудом, но удержал в безопасности для Марка. Затем почти вытолкал Цицерона из палатки, а ночью посадил на корабль до Греции.

Так Марк Цицерон оказался на Пелопоннесе, в Патрах, где его с сыном, братом и племянником приютил старый римский друг Маний. Кроме них в доме расположились также ликторы и свита наместника Киликии. До того момента, пока Цицерон не сдаст полномочия Сенату, он считается при исполнении обязанностей наместника. И ему положено официальное сопровождение. А пока помимо удовлетворения почестями «свита» доставляла Марку массу хозяйственных хлопот, что стоило значительных затрат на содержание из личных средств.

В Патрах узнал, что его друзья, служившие у Цезаря, похлопотали за него о прощении. Успокоили, что диктатор не сердится, разрешает появиться в Италии, но посещать Рим пока запрещает.

Марк не стал ждать новых сообщений. Ни одного дня в Патрах! В очередной раз погрузился на корабль, чтобы высадиться в Брундизии.

* * *

Ожидание лучшего для Цицерона времени растянулось непозволительно долго – почти на год! В полупустом городе с улицами, заваленными мусором и нечистотами, бродили неопрятно одетые подозрительные личности. Не так давно Марка едва не зарезали грабители, когда вышел со слугой за продуктами на рынок – те замешкались, увидев прохожих, и он спасся бегством. Оттого старался не выходить лишний раз из дому, а когда нужда подпирала, передвигался по городу с опаской и только в сопровождении двух-трёх рабов… Приходилось бояться даже своих воинов, как правило, пьяных, тоже способных ограбить любого и даже убить…

Он невольно вспоминал своё пребывание в этом городе девять лет назад, когда тысячи людей встречали корабль, на котором он после изгнания возвращался в Рим. Устраивались шумные празднества, народ ликовал, он проезжал по улицам, утопавшим в цветах… О, как не похож на это день сегодняшний! Жители в городе прежние, но кому нужен знаменитый в прошлом оратор?

Положение Цицерона усугубилось ещё тем, что в Брундизии объявился Марк Антоний, на время отсутствия Цезаря молодой командующий армией в Италии. Вёл он себя как хозяин, господин всех жителей города. Фаворит Цезаря проезжал в колеснице, по-царски украшенной золотом, коврами и цветами, распугивая прохожих запряжёнными в неё львами. По ночам устраивал пирушки с командирами и доступными женщинами. К полудню появлялся заспанный, опухший от пьянства, злой и принимался творить, как хвастался, «справедливый суд» над жителями, словно перед ним были не римские граждане, а варвары. Однажды Антоний случайно встретил Цицерона, вначале обрадовался, а когда заметил, что ему не рады, начал досаждать «вниманием». Требовал благодарности за то, что «не позволил Цезарю убить Марка, и за это обязан ему жизнью».

Мрачные предчувствия Цицерона сменялись проблесками светлых чаяний. В глубине души он надеялся на то, что и при Цезаре ещё послужит во благо республики и римскому народу. Но прощён ли он Цезарем, не знал, оттого часто впадал в отчаяние. В такие моменты со слезами и безудержными жалобами на судьбу садился за письмо Аттику и изливал душу, вкладывая в слова свои едва уловимые надежды, после чего последующие дни казались ему не столь серыми, унылыми.

Всплески хорошего настроения случались нечасто и были настолько короткими, что Марк спешил сесть за стол, чтобы поработать над очередной рукописью. В начале лета, когда он занимался сочинительством, дверь неожиданно распахнулась, и ему показалось, что солнышко ворвалось в темницу… Оказалось, дочь Туллия, любимая Туллиола, с ликующим визгом повисла у него на шее, и с этого момента жизнь Марка осветилась полным счастьем!

Когда первые эмоции улеглись, Туллия объяснила своё появление в Брундизии. С первых дней, как только получила весточку, что отец остановился в этом городе, она засобиралась в дорогу. Исполнить задуманное не представлялось возможным: Италия кишела разбойниками и дезертирами. Существовали и другие опасности, подстерегающие молодую женщину, поэтому мать её отговаривала, пригрозила оставить Туллию без денег, достаточных на дорогу, и не дать надёжных рабов для сопровождения. Но Туллия поступила по-своему…

Не передать чувств, что испытал отец при виде дочери в мрачном и опасном во всех отношениях городе Брундизий, к тому же кишевшем пьяными моряками и проститутками. На другой день, осознав опасность пребывания для молодой женщины, отец велел дочери собираться в обратную дорогу, обещая дать для охраны вооружённых ликторов из его свиты. Но Туллия заупрямилась:

– Мой отец забыл, что, выдав замуж дочь, он уступил другому мужчине власть, которую имел над ней? Теперь только муж – мне судья, а он мне не запретил быть рядом с тобой, облегчив твоё пребывание здесь.

Уговоры на дочь не действовали. В отчаянье он написал Аттику, чтобы близкий друг и родственник убедил Туллию уступить воле отца. Но при всех хлопотах дочь показала характер, наотрез отказавшись оставлять отца в его беспомощном состоянии. В препирательствах проходили дни, месяцы, во время которых отец с дочерью с любовью и заботой общались, заботились друг о друге и были тем счастливы.

Осенью в Брундизий пришла весть, что Цезарь появился в Италии. Пришёл день, когда жители города встречали героического консула. Верхом на породистом коне он проезжал по улицам, сплошь заполненным восторженными жителями, не обращая на них внимания. Его давно не трогали приветственные восклицания римлян, как и льстивые здравицы, но всегда сохранял на усталом лице милостивую улыбку.

По воле Фортуны острый взгляд полководца вдруг выделил из людской массы… Цицерона!

– Марк Цицерон, это ты! – воскликнул Цезарь. Придержав коня, соскочил на землю. Толпа вмиг расступилась; Цезарь подошёл к растерявшемуся Марку и, широко раскрыв объятия, крепко прижал к груди – как старого друга, которого долго искал и неожиданно нашёл. Взял под руку и дальше пошел с ним до храма Юпитера, где готовился торжественный обряд жертвоприношения.

* * *

Через несколько дней Цезарь пригласил Марка на пирушку, уточнив, что организует её «в узком кругу» для друзей. Участников было немного, действительно из ближайшего окружения диктатора. Пили достаточно много, произносили здравицы в честь богов и хозяина застолья; в завершение Цезарь приподнялся с ложа и с пафосом начал читать стихи, заставив всех умолкнуть. Цицерон сразу узнал автора стихов – это был диктатор…

В молодые годы Цезарь прислал Цицерону поэму собственного сочинения – сказание о бесстрашном Геракле, посвятившем двенадцать подвигов торжеству справедливости на Земле. Просил оценить известного знатока греческой литературы. Марк отозвался довольно скромным отзывом, а Цезарь вновь сочинил новую поэму «Эдип», удивив тем, что мало кто из римских интеллектуалов в то время обращался к греческой трагедии. В последующие годы Цицерон не получал от Цезаря стихов, но восхищался «удивительно изящными» судебными речами, что позволяло ставить Цезаря в один ряд с лучшими ораторами Рима. А от чтения его личных писем Марк получал настоящее удовольствие, о чём не преминул сказать при встрече в Брундизии.

Во время застолья в Брундизии Цицерон, услышав новые стихи Цезаря, заметил с долей искренности:

– Такого чистого слога, как у нашего Гая Цезаря, я ни у кого из римских авторов не встречал! – И предложил здравицу. За этим последовал возглас Цезаря:

– Цицерон мне старший друг! – И предложил наполнить чаши в его честь, после чего Марку пришлось произнести целую речь о том, что недавно с удовольствием прочитал новую поэму Цезаря «О моём путешествии», где тот описал путь из Рима в Испанию; особой похвалы оратора заслужило недавнее сочинение «Записки о Галльской войне».

Цезарь не отпустил Цицерона после застолья, провёл в библиотеку, где показал широкий стол, заваленный папирусными свитками. Это был известный разборный стол из дубовых частей, сопровождавший его повсюду – полководец за ним работал в походах и в бесконечных переездах.

Марк заметил развёрнутые листы, склеенные между собой так, что показывали широкое изображение звёздного неба, и не удержался от вопроса:

– Что я вижу! Гай Цезарь собирается гадать по звёздам, как персидский маг?

Консул показал на лист, испещрённый загадочными символами и линиями:

– Ты разве забыл, что я ещё и верховный понтифик? Моя обязанность – контролировать время, по которому живут римляне. В Александрии я познакомился с Созигеном, который знает всё о движении планет. Он убедил меня, что римлянам пора заменять действующий календарь – вместо лунных циклов переходить на расчёт по солнечному календарю, более точному по факту. Я поручил Созигену привести в порядок годовое исчисление времени соразмерно перемещению Солнца между звёздами. По его расчётам, для римлян выгоднее иметь двенадцать месяцев и триста шестьдесят пять-шесть дней в году.

* * *

Из Брундизия Цицерон прибыл в Рим уже без опаски. Прежде чем вступить в город он без всякой надежды запросил у Сената разрешения на полагавшийся ему пять лет назад триумф или хотя бы на овацию за заслуги перед народом Рима в должности наместника Киликии, и удивился, когда узнал, что получил одобрение. На деле ему это не понадобилось, поскольку за это время многое произошло, он «перегорел» ожиданиями и отказался, после чего с лёгким сердцем распустил своих ликторов и всю свиту наместника, став обычным римским гражданином.

Гай Юлий Цезарь отправился в Малую Азию, где сын понтийского царя Митридата, Фарнак, воспользовавшись долгим отсутствием римлян в регионе, занял богатейшую провинцию Вифинию. Цезарь ускоренным маршем провёл армию через сирийскую территорию и без промедления вступил в сражение.

На шестой день после этих событий в Сенате появился уставший посланец Цезаря с донесением, где были начертаны три слова:

«Veni, vidi, vici» (Пришёл, увидел, победил)».

Глава тринадцатая. Тяжкое бремя супружества

Отец и дочь

В конце пребывания в Киликии Марк узнал досадную новость – дочь развелась с Публием Крассипедом, с которым во втором браке прожила пять лет – для отца событие невероятно печальное! Любимая Туллиола не посоветовалась с ним, когда решалась на развод, возможно, он бы повлиял на ситуацию. С другой стороны, она взрослая, в состоянии сама прогнозировать собственные действия, но что произошло на самом деле, ему не удалось выяснить. Возможно, сыграла неказистая внешность мужа. Он был настолько мал ростом, что, когда Марк впервые увидел его, опоясанного мечом, невольно воскликнул:

– Кто привязал моего зятя к мечу?

После развода Цицерон сохранил с Крассипедом дружеские отношения, посодействовал в устройстве на доходную должность. Подыскивая дочери нового мужа, просматривал окружение друзей и единомышленников, хотя знал, что в третий раз надеяться на чувства избранника к его дочери не следует. Нынешние женихи ценят в женщинах не столько природные достоинства, сколько приданое и знатных родителей.

Цицерон остановил выбор на Сервии Руфе, молодом человеке из семьи уважаемого консула. Руф придерживался умеренных взглядов, тоже призывал враждующих политиков к примирению, как и Цицерон. Но Туллия поступила по-своему – не зря отец с детства приучал её к самостоятельному мышлению. Она влюбилась в Корнелия Долабеллу, не задумываясь, что он моложе на десять лет. Её не насторожило, что избранник недавно развёлся с женщиной, намного старше его, на которой, как говорили, женился из-за богатого наследства. Сердцу не прикажешь – Долабелла понравился Туллии с первого взгляда: атлетически сложенный, умный, с прекрасными манерами, из порядочной семьи. Теренция, супруга Марка, одобрила выбор дочери.

Марк доподлинно знал, что Долабелла пользовался в обществе дурной славой – Цицерон дважды выступал в суде его адвокатом в делах по обвинению в… убийстве! А ещё молодой человек отличился тем, что подавал донос на Аппия Клавдия «за оскорбление величия римского народа при исполнении должности наместника». Одно утешало Цицерона – очередной зять и его влиятельная семья находились в политическом союзе с Гаем Цезарем. Понимая, что всё свершилось, брачный договор подписан, отцу оставалось надеяться, что для дочери на этот раз жизнь сложится счастливо.

Смирившись с выбором дочери, Марк придерживался мудрого правила – не вмешиваться в их семью. С зятем имел ровные отношения и даже давал уроки красноречия. Родные и друзья Долабеллы, зная его легкомысленность, надеялись, что женитьба на дочери уважаемого политика образумит его, а скромность Туллии и разумная забота о семье обуздает его пороки. Увы…

Супруг Туллии продолжал себя вести, как жила в Риме остальная молодежь из аристократических семей. И после женитьбы не оставил прежних увлечений: шумел по ночам в компаниях на улицах под окнами женщин, «бывших в моде». Увлёкся Цецилией Метеллой, замужней женщиной, прославившейся любовными приключениями. Недавно Рим потрясла новость, что сын известного трагического актера Эдипа разорился по её вине. На обеде в её честь этот безумец растворил в вине жемчужину ценностью в один миллион сестерциев(!) и выпил. С этой особою и связался супруг Туллии.

Долабелла скоро растратил своё состояние и стал подбираться к приданому Туллии. Когда же она его упрекала, он «грозил отослать её от себя»… Догадываясь о том, что происходит в доме зятя, отец советовал дочери развестись. Но Туллия, как видно, сильно и мучительно любила супруга, отчего ни в какую не соглашалась на уговоры отца «всё бросить и уйти». Вконец расстроенный Марк признался Аттику: «…Я уничтожен и сражен глупостью моей дочери, несчастнейшей девочки; ничего подобного, по-моему, не рождалось. Если я чем-либо могу сколько-нибудь ей помочь, жажду твоего совета».

Туллия разрывалась между отцом и мужем. Месяцами жила в доме родителей, возвращалась к мужу, который не менял дурных привычек. Марк возмущался и восхищался дочерью: «…Ее доблесть, право, удивительна, – написал он Аттику. – Как она переносит бедствия государства, как переносит домашние неприятности! Какое присутствие духа при моём отъезде! Существует любовь, существует высшее единение».

Однажды после очередного скандала Туллия нашла в себе силы и рассталась с мужем. Это случилось, когда Долабеллу призвали в армию Помпея, откуда он переметнулся к Цезарю. Об этом Туллия рассказала отцу, когда появилась в его доме, как и о том, что забеременела…

Несмотря на слабое здоровье, Туллия и в тридцать лет желала родить ребёнка и в надежде на восстановление нормальных семейных отношений не решалась на развод. Вот и сейчас, узнав о беременности, написала супругу в армию нежное письмо, но ответа не получила. Это стало решающим доводом для окончательного разрыва.

* * *

Обострение политической обстановки в обществе, гражданское противостояние, преследование отца внушало страх, угнетало беременную Туллию. Начались преждевременные роды, и мальчик, прожив несколько дней, умер. Семья Цицерона погрузилась в глубокую печаль…

Хлопоты домашнего лекаря дали немного, после родов Туллия выглядела совсем бледной, почти ничего не ела. Сильно исхудала и целыми днями лежала в постели.

Обеспокоенный состоянием дочери, Марк засиживался в библиотеке до глубокой ночи, перечитывал труды Гиппократа, выискивая описание снадобья. Трепетный свет лампадария освещал поверхность стола с рукописями; всё остальное погрузилось в сумерки…

Марку показалось, что в наружную дверь дома кто-то постучал. Он прислушался… Через мгновение стук повторился… Марк удивился тому, что слуги не просыпаются… Озадаченный, прихватил светильник и прошёл сумрачными коридорами к выходу…

Открыл дубовый засов. За дверью никого не было… От порыва ветра светильник погас, дверь захлопнулась…

Марк поспешил вернуться в дом, на ощупь добрался до спальни и с отяжелевшей головой лёг спать…

Утром он проснулся от истошных криков… Умерла Туллия!..

Храм Туллии

Отец не успел к умирающей, не смог прильнуть к губам дочери, вдохнуть её последний выдох. Она умерла неожиданно для всех, тихо. Рабы и слуги громко оплакивали усопшую. Причитали, выкрикивали её имя, чтобы удержать отлетавшую душу… Тело уложили на пол – чтобы оно коснулось земли; в домашнем очаге погасили огонь, затем послали слугу в храм Либитины, богини смерти и погребения, – пригласить ритуальных жрецов с похоронными принадлежностями.

Вскоре огромный дом Цицерона наполнился полликторами – людьми, совершающими обряд до места последнего упокоения, от умевших бальзамировать труп и до носильщиков, плакальщиц, флейтистов и хористов.

* * *

Соболезнования и утешения Цицерону присылали со всех концов Италии. На огромное горе отца отозвался каждый, кто хотя бы раз имел с ним дело. Поразил Сервий Руф, кандидатуру которого Цицерон не так давно рассматривал на роль зятя. Соболезнуя, он поделился впечатлениями о недавней поездке в Грецию, проведя сравнение страшной утраты отцом дочери с гибелью некогда цветущих городов по вине римлян, обративших поселения в прах, ввергнув жителей в нищету: «…И вот я размышляю сам с собой: “Что же мы, жалкие людишки, возмущаемся, если умрёт или будет убит кто-нибудь из нас, кому дана краткая жизнь, когда здесь, в одном этом месте, мёртвыми лежит столько городов? Смирись же, Марк, и помни, что ты рождён человеком!”»

Письмо Сервия Руфа не оставило Цицерона равнодушным. Как правило, он не отвечал на подобные письма или отделывался коротенькими записочками с благодарностью. Ему с горечью ответил: «У отца отнято единственное утешение – любимая дочь, и республика не в силах спасти меня! Я ставлю потерю дочери гораздо выше потери своей республики, потому что у меня было прибежище, я находил рядом с дочерью утешение от скорби, причинённой горем республики. Страшная рана разбередила затянувшиеся раны, и сейчас в моём домашнем горе я не могу прибегнуть к республике, чтобы успокоиться, глядя на её счастье…»

Но благодаря своей глубокой скорби Цицерон осознал главное – всё, что происходило с ним, результат собственного безволия и неопределённости. Оттого слёзы душили его, едва он вспоминал, что не увидит любимую дочь, не услышит её милый и, когда требовалось, уверенный голос. Однако при посторонних не выставлял горя напоказ.

Тит Помпоний Аттик откликнулся одним из первых. Немедленно собрался в дорогу и увёз друга к себе в имение под Римом. К тому времени Аттик изменил собственный образ жизни, всё чаще уезжал из Греции и появлялся в Италии, а вскоре вовсе оставил Афины. Он сам нуждался в общении с друзьями, как говорил: «с величайшими умами и разумнейшими душами». По этой причине ему был нужен Марк, ибо дружба с известным человеком дарила ему не только приятное общение, но и возвышала в собственных глазах. Помпоний допускал мысли, что рядом с Цицероном он сможет прославить и своё имя.

Приглашая скорбящего Цицерона к себе в семью, Аттик намеревался отвлечь его общением со своей недавно родившейся малюткой-дочкой. Но через несколько дней Марк покинул гостеприимный дом друга, объяснив странным намерением «посвятить остаток жизни увековечиванию памяти своей милой Туллиолы…».

Он уехал в имение в Астуре у Тирренского моря, спрятался от людей, даже от тех, кто любил его, жалел и сочувствовал, готовых облегчить ему горестные дни. В Астуре при впадении реки в море присмотрел островок, заросший кустарником – замечательное место для творческого уединения. Приходил сюда с самого утра и сидел до вечера совершенно один – день за днём, в течение нескольких месяцев, чем давал слугам повод для тревоги за своё душевное состояние.

Тревоги были напрасны, поскольку Марк использовал время вдали от Рима с пользой для себя и, как оказалось, для общества. Дни, проведённые на берегу моря или у лесного ручья, он использовал для записи приходящих мыслей, чтобы по вечерам, засиживаясь в библиотеке до глубокой ночи или до утра над рождающимися текстами, осмысливать происходящее в римском обществе как писатель или пророк…

Цицерон всё-таки нашёл способ облегчить собственное горе – он посвятил Туллии философский трактат, назвав его «Утешение». Обнаружив за собой, что погружение в философию приносит ему облегчение, поспешил сообщить другу Аттику: «…Пишу целыми днями – не потому что это приносит какую-нибудь пользу, но это на время меня отвлекает. Признаюсь, увы, отвлекаюсь недостаточно, но нахожу облегчение и напрягаю все силы для восстановления духа или хотя бы выражения лица. Оказывается, скорбь сильнее всякого утешения. Но я стараюсь утешиться с помощью литературного произведения; эту книгу я и пришлю к тебе, как только переписчики перепишут. Подтверждаю тебе – нет “Утешения” подобного этому»…

Все друзья Цицерона беспокоились за его состояние. Многие хотели навестить Марка в его убежище; он никого не желал видеть и по-прежнему слышать не хотел о Риме. А когда Аттик стал настаивать, ответил, что теперь намерен построить храм в честь Туллии: «пусть в этом храме ей молятся как богине…»

Аттик ужаснулся кощунственной мысли друга, но отговорить не смог. Однако эта безумная затея заметно оживила безучастного ко всему Цицерона. С этого дня в каждом письме к Аттику он только и говорил о храме. О чём бы в письмах Аттика ни шёл разговор, как ни старался друг отвлечь Марка посторонними темами, Марк переводил разговор на «свой храм», с увлечением описывая, каким он его видит, давал поручения что-нибудь приобрести для его оснащения. Подробнейшим образом описывал стены и колонны, «расставлял» статуи и «украшал» картинами. «Рассаживал» рощу вокруг храма и уже «видел тысячи паломников, которые будут стекаться, чтобы поклониться новому божеству»… Просил найти лучшего зодчего и не торговаться, если тот много запросит – для любимой Туллиолы никаких денег не пожалеет! Так в письмах к Аттику и наказывал:

«…Считай это моей блажью, но это единственное, чего мне ещё хочется в жизни… Это для меня самое святое, самое значительное…

…Если кто-либо когда-либо был достоин божеских почестей, так это моя Туллия… Я хочу, чтобы самая образованная, самая лучшая из женщин с согласия богов заняла место в их сонме и чтобы все люди считали её богиней».

Единственно, в чём страдающий отец не определился, так это место, где возвести храм. Поначалу подумал, что лучше на речном острове под Арпином, но тут же опасался, «что удалённость уменьшит почёт». Предложил Аттику присмотреть «какие-нибудь сады за Тибром рядом с Римом – место многолюдное, а значит, подходящее для храма», на что здравомыслящий друг отвечал, что сады в Риме стоят огромных денег. Но подобные обстоятельства не смущали Марка: «…Продай всё, что у меня есть – серебро, одежду, мои виллы – я отказываюсь от всего, но купи участок для моей дочери».

В таком состоянии Цицерон пребывал довольно долго. Всяческие трудности – ни отказ целого ряда владельцев участков продать их, ни необходимость уплаты пени в случае строительства храма – не могли остановить намерений Цицерона. По истечении года упоминания Аттику о храме и о садах становились всё реже. Последнее замечание, которое сделал Марк: «…роща, которую ты присмотрел для храма, не совсем подходит, так как она заброшена»… Больше Марк к больной для него теме не возвращается.

Но отец всё-таки воздвиг дочери памятник – нерукотворный, посвятив великие произведения её памяти, а также республике, уходящей у него на глазах в прошлое.

* * *

Всё же Помпоний Аттик сумел пробудить у старого друга интерес к жизни. В каждом письме он вставлял эпизоды борьбы Цезаря и сыновей Помпея в Испании, рассказывал об отвратительных спекуляциях с имуществом изгнанников со стороны Марка Антония, которому Цезарь отдал в управление Италию. Сообщал о жизни римского общества в условиях победившей диктатуры оптиматов, выражавших интересы аристократов.

На первых порах Марк неизменно отвечал, что его «не волнует Антоний и не интересует ничто, что от него исходит… Что он совсем не встревожен известием и уже не будет встревожен никакими другими». В следующих письмах Аттик изменил тон, стал играть на тщеславии друга. Написал, будто «в Риме его осуждают, поскольку не подобает мужчине думать только о своём личном горе и забывать о государстве». Призвал вернуться к привычному для него образу жизни.

Благодаря усилиям Помпония Аттика Цицерон постепенно возвращался к своим неотложным делам. Нужно было срочно заняться сыном Марком, который учился в Афинах! Отец хотел сделать из дочери философа и оратора – не получилось. Хотел того же от сына, а он пожелал стать профессиональным военным, грезил о полководческих лаврах. Ему быстро надоели школьные учителя, не привлекали знания, наука и риторика, хотя этому отец мечтал его больше всего научить. И когда началась война между Помпеем и Цезарем и Марк Младший засобирался в лагерь к последнему, отец против желания сына отправил его в Афины – учиться мудрости греков. Отец решил, что Марк ни в чём не будет нуждаться: назначил приличное денежное содержание, сто тысяч сестерциев на год, отдал двух домашних рабов в услужении и оплатил хорошее жильё. И чтобы юноша не скучал, вместе с ним отправил в Грецию племянника, сына брата Квинта.

Увы, как сообщал раб, обученный письму, Марк Младший, попав в плохую компанию таких же молодых римлян, частенько отвлекался от учёбы. Виноватым оказался его греческий учитель, который смекнул, что лучше будет, если потакать порокам, чем тратить силы на учёбу. Сын Цицерона полюбил вино вместо учения Платона и Аристотеля, «пил на спор и перепивал многих». Разочарованный отец прогнал учителя, а от сына затребовал раскаяния и обещание не повторять подобных безобразий.

А ещё Марку Цицерону пришлось подумать о состоянии личного имущества, брошенного на произвол судьбы – в руки своей деловой супруги. Марк давно подозревал – а Помпоний Аттик подтвердил, – Теренция после смерти дочери «определилась, и всю активность направила на изъятие собственной доли из семейного имущества»…

Аттик предупреждал Марка, что дальнейшее уклонение от разрешения проблемы позволяет Теренции грабить оставленного ею мужа. «Она отберёт у тебя последнее. Надо же защитить себя, в конце концов», – взывал друг к Марку.

Ответ последовал такой: «…Ради всех богов, Аттик, не мучай меня. Пусть берёт всё, что хочет. Не спорьте с ней, а меня оставьте в покое».

Брак по расчёту

Отношения Цицерона с Теренцией ухудшились не сразу. Раньше он старался быть уступчивым, внимательным к её прихотям; когда находился в изгнании, находил нежные слова: «…Будь уверена, что у меня нет ничего тебя дороже… О жизнь моя! Я желал бы ещё раз увидеть тебя и умереть в твоих объятиях…»

За тридцать лет супружества они оба ничем не выдавали перемены в отношениях. Хотя Марк замечал безразличие Теренции к воспитанию сына и дочери, и это его сильно раздражало. Но разводиться не осмеливался: «не хотел радовать недругов, к тому же отнимать у детей мать или отца было бы ужасной жестокостью…»

С годами копилось охлаждение. Вначале проявлялось безразличие к делам друг друга, общесемейным заботам и проблемам. К тому же Марк не простил влияния Теренции на дочь со всеми женитьбами и разводами. Получалось, мать выбирала ей мужей, и всё время неудачно. Имя Теренции почти исчезло из писем Марка к Аттику, кому раньше сообщал о своих чувствах к жене и детям… А когда Теренция написала ему в Брундизий о желании навестить его, он грубо оборвал её: «Если ты приедешь, я не вижу, в чём ты можешь быть полезной…»

Поведение Теренции в отношении к нему насторожило Марка после возвращения из Киликии. Его ужаснуло финансовое состояние личного имущества, переданного в управление Филотему, вольноотпущеннику Теренции. Выяснилось, что он не столько занимался работой на хозяина, сколько извлечением дохода в свою пользу. Даже поверхностная проверка счетов возмутила Марка. Он, заметив немало жульнических приёмов в записях доходов и расходов, вознегодовал:

– Ты изумительный вор, Филотем! – И пообещал через суд взыскать с него убыток. Теренция не поддержала мужа, наоборот, защищала своего «ставленника», давая повод думать, что действуют они в сговоре.

Теренция имела право измениться по отношению к супругу после скандальной связи с Клодией Пульхр – она не перенесла оскорбления хотя бы по той причине, что он получил её огромное приданое. Это обстоятельство давало ей право требовать от супруга верности. Первым шагом к разрыву стало её решение извлечь из сложившихся обстоятельств свою выгоду.

Месть Теренции заключалась в том, что она стала получать денежные кредиты под залог имущества Цицерона, его деньгами оплачивала покупку имущества на аукционах, чтобы затем продать с большой выгодой для себя. Обращала в оборот с прибылью средства из состояния мужа, занимаясь спекуляциями и ростовщичеством. Деньги стали первой заботой Теренции; она их зарабатывала рассудительно и ловко, не принимая во внимание материальные интересы супруга, в которых он всё чаще нуждался.

Это Теренция посоветовала мужу передать Филотему все наличные средства, объяснив, каким образом Марк заработает кучу денег: всего лишь на торгах приобрести имение Милона, осужденного на изгнание, – «чтобы при продаже совершить выгодную сделку». Принять личное участие в торгах Цицерон не отважился – «дело ведь не совсем деликатное для известного оратора и политика». Пришлось пойти на предложение жены, – и не замедлил раскаяться. Филотим исполнил задание, но оставил себе почти всю прибыль. Остальное растратил якобы на домашние дела, показав хозяину новые счета кредиторов.

На кого было Марку жаловаться, если он не внял пророческому сновидению?! Перед тем как вручать деньги Филотему, Цицерон увидел во сне, будто сам укладывает его… в постель к своей жене Теренции! Жрец пояснил сновидение:

– Ничего удивительного нет. Твоя жена, без сомнений, отдаёт рабу управление своим домом. Ты не сомневаешься в искренности отношений к тебе жены твоей, а значит, этому рабу. Насколько далеко будет твоё терпение – тебе решать.

Понимая, что общими усилиями с Филотемом состояние супруга приходит в упадок, практичная хозяйка принялась незаметно продавать из супружеского дома ценную мебель, посуду и прочие дорогие вещи – якобы для содержания семьи, – а деньги оставляла себе. Когда Марк это понял, оказалось, поздно, но именно такое поведение супруги, которой доверял, поразило его. В последнее время вместо семьи у него только долги…

С мужем-неудачником дальше жить Теренции не имело смысла. Она первая сделала этот шаг, заявив о разводе – законодательство допускало свободный развод как по обоюдному согласию супругов, так и по одностороннему заявлению отказа от брака.

Марк воспринял развод не без огорчения, тяжело разрывал семейные узы, скреплённые за тридцать лет любовью и супружескими привычками. Он и после вспоминал счастливые дни, прожитые вместе с Теренцией, переживал невзгоды, перенесённые сообща.

Чтобы избежать осуждения, Теренция приняла на себя вид оскорблённой добропорядочной матроны: жаловалась подругам, что муж «довёл её до нищеты и после того, как она отдала ему свою молодость и все силы, выгнал из дому на старости лет»…

Когда бракоразводный процесс завершился и Теренция осталась владелицей большей части бывшего семейного имущества, она быстро решила свою судьбу. Покинув Цицерона, вскоре поселилась в доме Саллюстия Криспа, который был на десять лет моложе. Этот шаг показался Марку символичным, поскольку в судебном процессе об убийстве Клодия Саллюстий выступал обвинителем Милона, а Цицерон – защитником. Не отличаясь порядочностью в добывании денег и пользуясь покровительством Цезаря, молодой супруг Теренции нажил немалое состояние. Купил роскошные сады под Римом и построил великолепный дворец, чем и привлёк её внимание.

Теренция, похоже, решила окончательно оборвать все связи с Цицероном, затеяв спор по разделу имущества, которое ещё оставалось у бывшего мужа. А он, устав от судебных разбирательств и, главное, финансовых издержек, не утруждаясь, попросил Помпония Аттика заняться этим пренеприятнейшим делом без него.

* * *

Недруги Цицерона не упустили случая посмеяться над ним по поводу развода. Хотя ему не следовало возмущаться или обижаться, так как он сам слишком часто смеялся над другими и не мог рассчитывать, что его при случае пощадят. А спустя несколько месяцев после развода о Марке Цицероне вновь заговорили…

В шестьдесят три года он снова женился на юной особе, Публилии, которую он опекал по просьбе её умирающего отца. Женитьба вызвала нездоровый интерес у всех, кто знал Марка Цицерона, ещё и потому, что вдохновлённая местью к бывшему мужу Теренция распускала о нём всяческие дурные слухи – хотя бы такие, что женился он из-за денег. Ведь если бы девушка вышла замуж за другого «жениха», опекуну пришлось бы отчитываться за «ненадлежащее» распоряжение чужими средствами. Тогда и под суд можно пойти – лишиться чести и выплатить огромную неустойку из того, что ещё оставалось у него из собственного имущества.

Но Теренция оказалась неправа: неожиданно для всех Публилия действительно влюбилась в Марка Цицерона, своего кумира. Неприспособленная воспитанием к семейной жизни, девушка была предана немолодому супругу, ревновала ко всем женщинам, с кем приходилось ему общаться, но, главное, требовала ответных чувств. А когда Публилия стала ревновать Цицерона даже к памяти об умершей дочери, это показалось ему непростительным, и он сразу порвал отношения с ней, выставил из своего дома на Палатине «с вещами».

Она же, вместо того чтобы воспользоваться свободой, решила продолжать отношения, всеми способами стараясь вернуть расположение к себе Цицерона. Публилия продолжала появляться в его доме, сопровождала без надобности в городе, привлекая к себе внимание римлян. Куда бы он ни поехал, чтобы скрыться, влюблённая женщина докучала ему письмами с предложением воссоединиться вновь в семейном союзе. Однажды это ему надоело, и он решительно запретил Публилии его преследовать, и в своём решении был непреклонен.

* * *

Римские свахи оживились – предлагали дочерей, сестёр и племянниц из богатейших семей. А он объявил, что «женится только на философии», как поступали греческие мудрецы. Так и случилось: когда его друг Гиртий предложил в жёны свою сестру, отказался:

– У меня достаточно опыта в браках, чтобы отказаться под тем предлогом, что неудобно заниматься одновременно и женщиной и философией. Мне бы следовало догадаться немного раньше.

Но столь заметный в обществе человек, как Цицерон, долго оставаться неженатым не мог по многим причинам. Брак у римлян не был личным делом, скорее политическим. Друзья предлагали жениться на Помпее, дочери Помпея Великого, но он помнил, что её братья воевали против Цезаря в Испании. Неожиданно в кругу «претендентов на сердце жениха» оказалась Цереллия, горячая поклонница всех его талантов, немного старше него возрастом. Она с самого начала семейных разногласий знала о сложных отношениях Марка с Теренцией, приходила к ним, мирила. Образованная знатная дама имела на Цицерона некоторое влияние, но «как следствие совместной любви к философии». Цицерон сообщал «подруге Цереллии» о литературных успехах, она отвечала, что с нетерпением ожидает новой рукописи, чтобы тотчас переписать экземпляр для себя. В переписке позволяла Марку не стесняться в выражениях и эмоциях; возбуждалась острой дискуссией, при случае давала живой отпор. Когда узнавала о его разводах с жёнами, окружала заботой, «проявляя в отношениях свободную веселость».

Но для друзей Цицерона так и осталось загадкой, живут ли они в браке или им достаточно интеллектуальной дружбы…

Глава четырнадцатая. Мартовские иды

Терзания души

После смерти дочери – «пытки, которая терзает душу, выедает её, мучит, язвит, жжёт огнем, не даёт дышать», также после развода с Теренцией и с Публилией Цицерон осунулся лицом, исхудал телом и, главное, утратил непринуждённость в общении с друзьями. Но не зря греки говорили: «Глупцов вылечивает от горя время, умных – их ум» – действительность вернула Марка к привычной жизни в роскошном доме на Палатине. Появилось желание вновь бывать «на людях». Он посещал Форум, где не выступал, но наблюдал со стороны, как ведёт себя народ. В курии слушал новых сенаторов, посещал дома старых друзей. Но часто радость встреч у него сменялась дурными настроениями…

Марк обратил внимание на ставший в последнее время почти безлюдный Форум, некогда самое посещаемое место в городе. Народное собрание не бурлит страстями, не предлагается обсуждение новых законов. Претенденты на государственные должности не спрашивают разрешения у народа быть им полезными своей работой. Разве больше не о чём и не с кем договариваться или, обсуждая, спорить?

В центре города часто проводились аукционы по продаже имущества знатных семей, убитых в последней войне партий, или из домов, брошенных хозяевами при спешном отъезде. Продавцами выступали, как правило, «тёмные» личности, безнаказанно грабившие оставленные дома, зарабатывая на преступном промысле состояния. При этом ни один адвокат не брался защищать права представителей обездоленных семей.

Даже на первый взгляд стало заметно сокращение численности населения в Риме. Почти половина погибла в гражданской войне или изгнана из Италии. Гай Юлий Цезарь нашёл выход – принудил Сенат дать гражданство тысячам «новых римлян», уроженцам греческих городов – риторам, врачам, учителям. Вот почему Форум безмолвствовал!

По распоряжению нового диктатора в Сенате произошло замещение мест убитых аристократов новыми сенаторами из вольноотпущенников, представителей провинциальных городов и даже варваров – финикийцами и галлами. «Новые римские граждане» из благодарности раболепствовали перед Цезарем, не осмеливаясь спорить и не произнося противных ему речей, и прямо-таки впадали в экстаз от одного его присутствия в Сенате, одобряя любое предложение.

После одного из заседаний в курии Марк зашел к Помпонию Аттику. Отдышавшись с дороги, с нескрываемым озлоблением бросил с порога:

– Из всех свобод Цезарь оставил нам свободу молчать.

Пока Аттик соображал, что бы это означало и что ответить нежданному другу, Марк вывалил на хозяина все впечатления, накопленные за дни пребывания в Риме после своего исчезновения:

– Я убит! Жизнь для меня потеряла смысл. В такое время мне и в голову бы не пришло желать что-нибудь лично для себя… Мне кажется, я совершил грех уже тем, что остался жить.

По растерянному лицу друга Аттик понял, что это не просто слова, а кровоточащая рана, и постарался успокоить, тем временем поручив слугам подавать обед в триклиний.

Марк не говорил, он страдал:

– Раньше я целый день готовил выступления в Сенате, ночи напролёт при лампаде писал речи для суда. А сегодня кто-то в этом нуждается? Помимо своего желания я превратился в совершенно свободного человека – могу спать хоть до полудня! Ведь я родился для постоянной деятельности, достойной мужчины, а отныне меня лишили не только дел, но и дум. Потеряв всё, к чему приучили меня природа, характер и привычки, я стал в тягость не только другим, но и самому себе.

Высказав, что накипело, немного успокоился, потом добавил с огорчением:

– Я часто вижу во сне прежний Форум и прежний Сенат, – о, какой сладкий для меня сон!

Аттик успокаивал друга как мог; приобнял, придавая голосу благожелательность:

– Марк, дорогой, нашёл что вспомнить! Разве ты мало нажил врагов в прошлом Сенате? Не от них ли ты, рискуя, сбегал дважды из Рима? А сейчас, смотри, у них тишь и благодать – нет споров и разногласий между сенаторами и, главное, нет крови. Цезарь любит тебя, а это всем сигнал – и тебя полюбят. Неужели не хочешь пожить остаток лет в благостной тиши и покое?

В отношении Марка Цицерона Аттик говорил правду. Общество встретило знаменитого оратора с восторгом и с некоторой надеждой услышать вновь его протестный голос. На улицах он ловил на себе восхищённые взгляды, его преследовали любопытные, пытались заговорить, а если это случалось, проливали обильную лесть и похвалу. По утрам у порога его дама по привычке сходились люди – для приветствия и просьб о помощи. Опечаленные своими заботами, все нуждались в его поддержке, в то время как он, знаменитый Марк Туллий Цицерон, не был в состоянии помочь… У него не было ни должности, ни связей, ни власти, ни даже денег!

Аттик успокаивал друга:

– Марк, согласись с этим, и тебе будет жить легче. Посмотри на людей – не все так озабочены спасением республики, как ты. Многие из римлян живут не задумываясь, и потому ещё живы.

Цицерон отвечал с грустью в голосе:

– Ты прав, Аттик, на улицах я и впрямь вижу таких людей. Они узнаваемы по какой-то легкомысленной бездумной радости на лицах. Они же победители, которые в безумной жажде наслаждений пользуются всеми благами, забыв стыд, честь, верность. Для них не существуют веками накопленные ценности предков, они сегодня разбиты и отброшены, будто хлам. Но мне страшно, Аттик! Такие явления обыкновенно вызывают великую кровь.

Аттик лишь посоветовал другу отвлекаться от мрачных мыслей и предчувствий, не отказываться от приглашений друзей на званые обеды, чего Марк обычно сторонился. Цицерон согласился, но только ради того, чтобы убежать от пустоты вокруг и мрака в собственной душе.

Он участвовал в застольях, чуть ли не через силу употреблял изысканные блюда и дорогие вина и не сторонился доступных женщин. Но скоро почувствовал, что сей образ жизни ему не приносит радости, – и он с большой охотой погрузился в литературные труды, прерванные мрачными событиями в личной жизни…

Прости врага, Цезарь

Цезарь объявился в Риме и сразу вспомнил о Цицероне, прислал приглашение. Надежда вновь осветила помрачневшую душу Марка.

На следующий день поднялся чуть свет, привёл себя в порядок, достойный прежних должностей и званий, не позавтракав, велел рабам нести себя в дом Цезаря, благо он находился рядом, на Палатине.

Солнце едва осветило верхушки ближнего храма, а в приёмной Цезаря уже толпились его клиенты, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу в ожидании выхода хозяина. Рядом с этими людьми Марк почувствовал себя не совсем спокойно, хотел было уже уйти, но взял себя в руки. Ему показалось, прошла целая вечность, пока Цезарь появился в приёмной. Оглядев цепким взглядом притихшую толпу, его заметил. Широко улыбнулся, распахнул объятия и радостно воскликнул:

– Марк, друг мой! Рад видеть тебя!

Приобняв за плечо, ввёл в кабинет, на ходу, будто оправдываясь:

– Я уверен, Марк Цицерон, ты сейчас меня сильно ненавидишь! Как же, ты сидишь в общей прихожей вместе с клиентами и ждёшь приглашения ко мне войти. А ведь я пригласил тебя без умысла, чтобы ты убедился, что я соскучился по речам мудрого человека.

Цезарь продержал Марка до полудня, делясь впечатлениями о подавлении очагов сопротивления остатков армии Помпея, на этот раз сторонников сына Помпея Младшего. Цицерон понял, чего хочет от него диктатор – упомянет его имя в будущих литературных трудах и речах. На прощание участливо спросил:

– Ты нуждаешься в чём-нибудь? Говори, проси – не откажу ни в одной просьбе друга Марка!

Тот пожал плечами и заявил с огорчением:

– Благодарю, Гай Цезарь, у Марка Цицерона для жизни всё есть, кроме уверенности, что я как адвокат могу защищать кого-нибудь без всяких мытарств и унижений. Я, который раньше помогал даже преступнику, не могу обещать помощь даже лучшему другу!

Цезарь не удивился его ответу. Ему было известно, что после поражения республиканцев многие сторонники Помпея переселились в Грецию, откуда не собирались возвращаться, как говорили, «на порабощённую родину». Они писали Цицерону, чтоб он не вздумал за них хлопотать о возвращении, другие же писали удручающие письма, рвались в Рим. Зная это, Цезарь отказывался даже слышать об их возвращении.

– И те, и другие молят меня о помощи, Цезарь! Им непристойно жить на чужбине, им нужен Рим – это их отечество. Вот такая моя просьба, Цезарь, если сможешь им помочь. Позволь делать то, к чему у меня есть призвание – защищать людей.

– Добрый адвокат будет защищать от злого меня? – недовольство всё же вырвалось у Цезаря.

– Не ради твоих милостей, а ради справедливости.

Цезарь не ответил, но по крепкому рукопожатию дал понять, что препятствовать не будет. По крайней мере, пока Цицерон будет показывать ему лояльность.

* * *

Слухи о встрече Цицерона с диктатором муссировались в обществе. То ли сам оратор проговорился, то ли друзья постарались, но вскоре изгнанники Цезаря забросали письмами Цицерона. Все надеялись на «всеобщего заступника» как на единственную надежду. Марк никому не отказывал, обещал каждому участие в прощении перед судом или Цезарем. За всех хлопотал, да ещё предлагал беднякам пользоваться его деньгами как собственными, хотя сам в них нуждался, обращаясь к Аттику и другим кредиторам.

Марка Цицерона было не узнать! Если раньше друзья слышали бесконечные жалобы и сетования, сейчас он представлял собой сильного духом защитника несправедливо приговорённых к смерти людей. Среди его клиентов встречались римляне разных взглядов, все – переживавшие унижение республики. И хотя у него самого «сердце кровоточило от несправедливости», для своих клиентов он находил нужные слова:

– Наша скорбь безутешна – мы потеряли всё. Но наша совесть чиста – мы сражались за республику, исполняли свой долг. Всё, что бы с нами ни случилось, мы должны принять со смирением. Но никому не говорите, что всё потеряно, что Рим не возродится. У нас осталось только это одно-единственное утешение.

Помпоний Аттик догадывался о причинах, побудивших лучшего друга рисковать близостью к диктатору. Не ради совершенно чужих ему людей! Им двигало тщеславие: он азартно желал напомнить о себе, укрепить доброе имя среди сограждан. И это не главное! Более из-за того, что Марк продолжительное время томился без дела, скучал по сражениям в судах, когда в прежние времена блестяще громил известнейших ораторов. При Гае Юлии Цезаре забрезжила надежда на занятие любимым делом с пользой для всех.

В этом смысле знаковым явилось выступление Цицерона в суде по делу бывшего сенатора Лигария, ярого республиканца. Обвинённый Цезарем в измене и изгнанный по решению суда, он мечтал о возвращении к семье в Рим, отчего нуждался в адвокатской защите. Обвинителем выступил Туберон, переметнувшийся в лагерь сторонников Цезаря незадолго до разгрома помпеянцев; теперь он должен был перед диктатором непременно выслужиться. Подсудимый Лигарий отсутствовал, и хотя закон не позволял судить человека заочно, Цезарь велел начать процесс.

Марк защищал Лигария на том самом месте, где тридцать пять лет назад он спасал Секста Ростина, обвинённого в смерти родного отца по наговору родственников. В те годы Цицерон – единственный из адвокатов, кто осмелился защищать беднягу от пособников кровавого Суллы. Тогда он с юношеской страстью взывал к милосердию судей и состраданию и сегодня будет говорить о том же. Но результат будет зависеть не от красноречия участников судебного заседания, а от решающего голоса главного судьи Гая Юлия Цезаря.

Цезарь появился одновременно с обвинителем Тубероном и судейскими секретарями. Он основательно устроился в кресле, оглядел заполненный народом Форум, затем повернулся к Марку.

– Почему бы нам не послушать Цицерона после такого долгого перерыва? – зловеще произнёс он. – Тем более что дело это уже решённое: Лигарий – негодяй и мой враг! – Приняв равнодушный вид, добавил безразличным голосом: – Меня трудно переубедить, адвокат преступников! Неужели ты до сих пор не понял?

Цицерон побледнел, ноги не слушались, когда он поднялся на ростры. Видимо, понимая его состояние, Цезарь усмехнулся и, отвернувшись, выказывал полное безразличие к дальнейшему.

Цицерон собрался с духом, справился с мешающими ему чувствами и начал речь. Построил её на том, что обвиняемый Лигарий и обвинитель Туберон прежде находились вместе в одном лагере, противоположном Цезарю. Но беда первого в том, что он не успел перебежать к победителю, как это сделал обвинитель.

– И я сам добровольно и сознательно встал под знамёна Помпея, как требовал долг законопослушного римлянина, и по этой причине оказался на стороне побеждённых римских граждан. Но когда противостояние закончилось, все мы – я, Лигарий, Туберон – остались живы и теперь процветаем. Почему? А всё благодаря тому, что Цезарь отказался залить Италию кровью собственных граждан, не захотел следовать примеру диктатора Суллы. Цезарь проявил к своим врагам милосердие, и за это ему почёт и уважение римлян!

Продолжая речь защитника Лигария, Цицерон заговорил о милосердии, как о самом прекрасном из всех чувств, дарованных человеку. О милосердии, противоположном жестокости, самом прекрасном из всего, чем наделен Цезарь. А если Туберон против этого чувства, он ставит себя не только против бывшего товарища по лагерю, но ещё против Цезаря.

– Туберон, ты задумал отвратить Цезаря, победоносного триумфатора и хранителя мира в Риме, от пути сострадания?

Адвокат призывал прекратить преследование униженных проскрипциями изгнанников, проявить снисхождение и милосердие. Он повернулся к Цезарю, сидевшему на председательском месте:

– Уважаемый суд, остаётся одна надежда – на вашу доброту и милосердие. Но если жажда крови, обуявшая в последнее время римлян, успела ожесточить, озлобить и ваши сердца, в таком случае Рим погиб, и тогда лучше нам жить среди зверей, чем среди людей, не доступных чувству сострадания!

Он продолжал с неутомимым убеждением, что римский народ, некогда известный крайним снисхождением к врагам, в настоящее время одержим жестокостью по отношению к своим гражданам. Этому пора положить конец, ибо таким ужасным образом нетрудно истребить всё гражданское общество.

– Посмотрите, как милосердные боги спасают людей. Вы скажете: «На то они и боги!» Отроду люди не бывают ближе к богам, чем когда спасают других. Самое завидное, Цезарь, в твоей судьбе то, что ты можешь спасти людей, а самое прекрасное – в твоём характере, который хочет этого. Прошу тебя, прости вчерашнего врага, и это станет величайшим поступком, который затмит любой твой триумф, ведь ты протянешь руку поверженному врагу.

Во время речи Цицерон испытывал обычную в таких случаях взволнованность. Затем понял, что захватил внимание слушателей «игрой на душах»; он наблюдал слёзы людей, слышал аплодисменты во время речи – всё было на пользу, как птице крылья для полёта. В это время Цезарь часто менялся в лице, выдавая свои чувства. Сейчас он вздрогнул и замер в замешательстве. Ему ничего не оставалось, как оправдать Лигария…

Сегодня Марк Цицерон вновь уходил с Форума победителем. На другой день римляне переписывали друг у друга «Речь в защиту Лигария», копировали для себя и друзей, торговцы издавали, но все читали и обсуждали, во всеуслышание прославляя человека, сумевшего смягчить сердце могущественного диктатора.

У Цицерона были ещё выигранные процессы и снова читались в римских домах оправдательные речи «За Марцелла» и «За Дейотара»: последнего обвиняли в подготовке покушения на Цезаря. И каждый раз защитник призывал к милосердию, настаивал на том, что такой акт является ценностью не только у граждан Рима – ведь милосердие в греческой философии считается добродетелью, присущей «царственной душе». Цицерон ухитрялся «обожествлять» Цезаря, не вызывая недовольства римлян, лишь намекая, что диктатор «поднялся выше людей и их страстей». Ради этих слов Цезарь, видимо, терпел оратора и не отпускал его далеко от себя.

Каникулы в Тускулане

Оправдательные судебные решения по делам изгнанников непременно добавляли Марку Цицерону славы и почёта. Диктатор Рима Гай Юлий Цезарь уважал его, прислушивался к советам, просьбам и высказываниям. Особый случай произошёл на заседании в Сенате, когда Цезарь предложил восстановить поверженные статуи Помпея; по всей Италии их разрушили цезарианцы в дни гражданского противостояния, как и памятные доски военных заслуг полководца. Нашлось немало сенаторов, кто возражал, а Цицерон поспешил похвалить:

– Цезарь, вернув статуи Помпея, ты водрузил свои собственные.

Марк начал чувствовать раздражение – от него все что-то требовали, просили, на чём-то настаивали, не оставляя времени для личных дел. Досаждали толпы малознакомых и вовсе незнакомых людей, пришедших в дом, чтобы пожелать доброго утра. Почти с каждым он вынужден был говорить, обнадёжить, обласкать. После завтрака показывался на Форуме, шёл в Сенат, где общался с сенаторами, участвовал в заседаниях – и повсюду его отвлекали от собственных дел. Возвращался домой, а там ждали друзья, пожелавшие с ним отобедать, обменяться новостями и поругать власть, в то время как он собирался заняться подготовкой речи к предстоящему судебному процессу, переговорить со свидетелями, и прочее…

Своими сомнениями в полезности обществу он поделился с Помпонием Аттиком:

– Среди непроглядного мрака и развалин республики, когда мои знания и речи оказались в общественных делах лишними, я не желаю предаваться чуждой мне праздности, не предаюсь скорби, которой противлюсь. Для этого я предпочту вдали от суетного Рима заняться полезными науками и литературой.

Он заявил другу, что вдали от Рима хочет подумать, как возродить «союз первых людей Рима», способных воссоздать могущество почти утраченного государства. Чтобы этим заняться, ему понадобится уединение, какое Марк находил только в окружении природы, в библиотечной тиши среди любимых книг.

Цицерон выбрал для себя надёжное убежище на тускуланской вилле, чтобы не привлекать излишнего внимания соседей и шпионов Цезаря. Ведь диктатор, оставляя Рим, всегда поручал Марку Антонию приглядывать за Цицероном, чтобы не исчез в неизвестном направлении.

* * *

На вилле в Тускулане Марк наслаждался интеллектуальным трудом, и климат не располагал к безделью. Удивительно, но он привык вставать вместе с прохладным рассветом, садился за написание нескольких писем при свете висячей лампы – подарок брата. Днём в основном занимался чтением книг, записывал интересные мысли, которые могли пригодиться в судебных речах. Дышалось свободно от воздуха, напоенного ароматом цветов, в перерывах наслаждался великолепным видом на долину…

В счастливой безмятежности текли дни, дававшие ощущение благостного наслаждения, далекого от опасной суетности огромного города-монстра.

Из-за болезненных желудочных колик, появлявшихся в последнее время, по совету лекаря постепенно начал голодать, лучше сказать, воздерживался в еде и напитках. На первых порах приходилось тяжело, дальше стало проще. Со временем Марк уже смотреть не мог на то, до чего прежде был охоч – а обходиться без того, чего не хочется, ничуть не трудно.

С того времени как Марк присмотрел в Тускулане старенькую виллу, он заметно её преобразил. Все годы украшал, не считаясь со средствами. Переделал дом, сделав удобным для отдыха и творчества. Вокруг устроил рощи и сады, напоминавшие академию в Афинах, с помещениями для атлетических занятий – гимнасием и палестрой, хотя сам ими не пользовался. Словно в Греции, вдоль аллей и колоннад расставил статуи и барельефы; в прежние приезды по аллеям прогуливался с друзьями и чувствовал себя Аристотелем среди учеников. Это необыкновенно вдохновляло на творческий труд – чтение и сочинительство. Отсюда главной гордостью Марка представлялась библиотека с бесценными рукописями греческих учёных и мудрецов.

Разместившись на вилле, Марк в первый же день отправил с посыльным письмо Помпонию Аттику в Рим: «…Не подумай, что я здесь обжираюсь жирными устрицами из Лукринского озера. Но если хочешь знать, я действительно обжираюсь… собственной библиотекой… Науки утешают и воскрешают меня. И я предпочитаю сидеть здесь в твоём маленьком кресле под статуей Аристотеля, чем в их курульном кресле…»

Время в Тускулане текло размеренно и удивительно полезно. За год Цицерон сочинил здесь несколько философских трудов, среди которых ценил «Похвальное слово Катону» и диалог «Гортензий» – историю римского красноречия, нацеленную на изучение римской философской мысли. Как только панегирик «Катон» появился в издательских лавках, он произвёл среди римлян эффект грома без туч на небе. Настолько был велик интерес к великому патриоту республики, закончившему жизнь самоубийством. Почти в каждой римской семье появилась копия «Катона», её жарко обсуждали, заодно оценивая литературный дар Марка Цицерона.

Ажиотаж внимания к автору и герою панегирика усилился, когда на него откликнулся Цезарь: несмотря на занятость военными делами в Испании он написал труд противоположного содержания – «Антикатон», в котором оспаривал достоинства «несгибаемого республиканца», прибегая порой ко лжи. Ведь Катон был не только злейшим врагом Цезаря, он посвятил жизнь героической борьбе за республику, проводил законы против революций и диктатур. Участвуя в «литературном поединке» с Цицероном, Цезарь открыто не осуждал Цицерона, хотя не мог быть довольным его взглядами.

В уединённой тиши Тускулана Марк довёл до совершенства первое сочинение «Об ораторе», посвящённое красноречию. Знаменитый оратор понимал, что, достигнув вершины славы, он должен будет передать кому-то свой опыт. Увы, дочери Туллии уже не было, сына Марка интересовала военная карьера. Но оставалась замечательная римская молодёжь, пытливая до наук, жаждущая познавать искусство риторики! Ради молодого поколения Рима сочинил Цицерон «пособие с объяснениями, как строить речь, как вызвать у слушателей гнев, жалость или смех». Выстроил – что ценно – на примерах из жизни знаменитых ораторов и героев своей юности – Люция Красса, Марка Антония Оратора, Катула, Сульпиция.

Оригинальность сочинения заключалась в том, что герои якобы стали гостями Марка в Тускулане, вместе гуляли по тенистым аллеям, вели беседы под раскидистыми платанами, спорили в поисках истины. Цицерон давал начинающему оратору совет: «Только тот становится оратором, кто умеет высказываться о незначительных вещах скромно, о возвышенных – с достоинством, а о тех, что лежат посредине, – с должной умеренностью».

В труде «Об ораторе» главное действующее лицо – Люций Красс; он в центре событий гражданской войны, рассуждает, прорицает и побеждает в спорах и в жизни… красноречием: «…Он жил одной жизнью с республикой и погиб, когда она погибла».

В Тускулане Цицерон приступил к сочинению «О государстве», о котором размышлял всю жизнь. Снова использовал приём обсуждения проблем известными людьми, которые надеются возродить настоящую демократию. Пусть она пребывает хотя бы в форме сенатского господства, ибо Сенат – единственный полномочный представитель римского народа. Цицерон не оставляет без внимания и Цезаря. Напоминает о необходимости возрождения административной структуры управления, расстроенной по причине распрей политических вождей: «…Таков твой жребий – тебе придётся потрудиться над тем, чтобы восстановить государственный строй и затем самому наслаждаться им в тишине и спокойствии… Но если этот город не будет укреплён твоими заботами и установлениями, то твоё имя будет только блуждать по городам и весям, но постоянного местопребывания и определённого обиталища иметь не будет».

На тускуланской вилле Цицерон написал «Академические исследования», посвящённые проблеме познания. Летом завершил работу над сочинением «О границах добра и зла». Обе работы состояли из диалогов с участием Манлия Торквата, Катона Утического, Квинта Цицерона, Марка Пупия, Пизона, Луция, Аттика и его самого – Марка Цицерона. Обсуждалась модная тема эпикурейства – учения о наслаждении и высшем нравственном благе – добродетели.

Следующий трактат, «Тускуланские беседы», состоял из лекций Марка Цицерона в образе учителя, выступающего перед слушателями, когда он выдвигает тезисы для обсуждения, отвечает на вопросы. Основные темы – «эвдемония», или счастливая жизнь, и способы её достижения; вопросы жизни и смерти человека. В них Цицерон-философ осознаёт, что после политических катаклизмов последних лет прежние республиканские формы управления государством недееспособны, что порождает атрофию власти. Как вывод потребуется реформирование государства, но непременно с учётом дополнительных прав у всаднического сословия, к которому он принадлежит.

* * *

Многое в Тускулане у Цицерона не получилось бы без участия верного помощника и секретаря Тирона. Он правил тексты хозяина, переписывал начисто, копировал их, не считая работу с огромным количеством писем, и по распоряжению Марка нередко самостоятельно отписывал некоторым адресатам. Отмечая трудолюбие и преданность Тирона, Цицерон сделал ему невероятно ценный подарок – купил небольшое имение. Возможно, хозяин подумал, что сам уже немолод – кто знает, сколько ещё проживет, – и решил обеспечить бывшему рабу достойное будущее. Сын Цицерона Марк, узнав о случившемся, весело поздравил Тирона: «…Тебе надо забыть свой столичный лоск. Ты стал сельским жителем. У меня прямо перед глазами стоит твоё славное лицо. Мне кажется, я прямо вижу, как ты покупаешь сельскохозяйственные орудия, беседуешь с вилликом, а во время десерта собираешь себе в полу косточки».

Тирон не успел насладиться подаренной собственностью. Узнав, что Цицерон отправляется в Тускулан, запросился с ним. Его отговаривали, а он заявил, что, до тех пор пока нужен хозяину, в своём имении не появится. Так все дни и проводил с Марком за литературными трудами.

Однажды Цицерону доставили письмо из Испании от Цезаря, после получения которого Марку показалось, что «над головой взошло солнце и долго не заходило»: Цезарь даже в походе всё это время покупал его сочинения, «читал и восхищался искусной речью»… В том же письме поделился новостью, что написал новую книгу на латинском языке, посвящённую… Цицерону! Просил принять к сведению, что он как автор называет друга Марку первооткрывателем всех сокровищ латинского языка, славой римского народа… Особенно поразили слова Цезаря: «Что значат по сравнению с лаврами Цицерона лавры всех полководцев-триумфаторов?! Триумфаторы лишь немного раздвинули границы римской державы, Цицерон же широко раздвинул границы разума»…

Цезарь ожидал, что Цицерон ответит подобной любезностью и обязательно включит в один из своих философских трудов его имя, героического полководца, – как увековечил в истории имена Аттика, Брута, Катона, Варрона…

Цезарь очень надеялся на дорогой его сердцу знак внимания Марка Цицерона – не дождался! Возможно это и послужило причиной трагедии Рима…

Пожизненный консул

Цезарь силой верных ему легионов погасил последние очаги сопротивления помпеянцев в Испании. Потопил в крови лучших граждан Рима, несогласных с его диктатурой. Гражданская война закончилась; осенью Цицерон оставил Тускулан, чтобы встретить победителя в Риме.

В городе начались многомесячные триумфы Цезаря, один за другим: первый – за покорение Галлии, «александрийский» – за «мир» в Египте; «понтийский» – за победу над царём Фарнаком в Понте Эвксинском, ещё были «африканский», «испанский» – за окончательный разгром армии преемников Гнея Помпея в Испании, их последнем оплоте. И каждый поражал римлян массовостью, роскошью и убранством тысячных процессий. Диктатор отвлекал народ от проявлений недовольства дармовыми угощениями, азартными бегами конных колесниц, смертельными схватками гладиаторов, также целыми воинскими подразделениями с реальными жертвами – покалеченными и убитыми. По ночам на улицах города устраивались праздничные шествия и бега атлетов с факелами – лампадодромии, а храмы до утра освещались огнями.

Римский народ с неизменным восторгом принимал грандиозные представления, не задумываясь о том, что потраченные из казны огромные средства могли быть потрачены на другие цели, более приземлённые, для их же блага. А Цицерон наблюдал в дорогостоящих показных торжествах оскорбительное напоминание об ужасах недавней гражданской войны, явно унизившей былое величие Рима. Цезарь праздновал победу не только над варварскими царьками, он ради собственного величия преступно растоптал героический образ Помпея, отдавшего жизнь во имя процветания Римской республики. Унизил народную память о великом полководце и продолжателями дела его – сыновьями и гражданами, кто остался верен республике. Особенное негодование вызывали у Марка прислужники диктатора, нажившие колоссальные ценности, дома, имущество за счёт убийства и грабежа опальных граждан.

Среди всех Цицерон отличал Марка Антония, выставлявшего напоказ свои богатства. Что стоит, например, недавний «подарок» своему главному повару, архимагейру. Ничего удивительного не было, когда богатые римляне дарили вольноотпущенникам немалые ценности и даже дома. Марк Антоний подарил повару… поместье в Магнесии – так понравился приготовленный им ужин! При этом поместье было реквизировано Антонием у аристократа, обвинённого в преступлении «против народа и Рима» и убитого без суда по его приказу – с некоторых пор римляне стали ценить выдающихся поваров невероятно высоко!

Одолеваемый мрачными мыслями по такому поводу Цицерон однажды осторожно намекнул диктатору:

– Цезарь, если откровенно, у меня создалось впечатление, что ты зря так много доверяешь дел своему коллеге по власти – второму консулу.

Цезарь не удивился, словно ожидал таких слов от «друга Марка», ответил:

– Ты хочешь сказать, что Антоний – чудовище. Я это знаю, но он – моё чудовище, и будь на его месте другой разбойник или головорез, я бы так же доверял ему, и ему быть моим любимцем, и с этим ничего не могу поделать.

Будто в подтверждение своих слов, после этого разговора в очередном триумфе Цезарь проехал по городу в «царской» колеснице, которой сам управлял, а рядом с торжествующим видом сидел счастливый Марк Антоний.

Разрушение республики тихо и неприметно продолжалось, причиняя Цицерону страдания. И чем дольше длилось всеобщее безразличие римлян к тому, что происходит в повседневной жизни, тем явственнее проявлялось желание Цезаря обожествляться, недоставало всенародного поклонения кумиру. В его честь в Риме появился храм Юпитера Юлия, где жрецы совершали ритуальные процедуры «живому богу». По этому поводу Цицерон с раздражением заметил Аттику:

– Власть портит любого человека, даже если он воспитан добропорядочным гражданином. Я вспомнил ученика Платона и Аристотеля, философа Гермия: став царём Троады, он со временем превратился в спесивого правителя!

Аттик глубокомысленно заметил:

– Но ты забыл, что Аристотель, приехав в Троаду, сумел изменить своего ученика в лучшую сторону, правление Гермия стало менее деспотичным. И когда он в результате предательства оказался в оковах перед царём Персии, перед смертью заявил, что не сделал ничего недостойного философии.

Марк покачал головой, то ли соглашаясь, то ли сомневаясь.

– Цезарь не нуждается в помощи философа. Я слышал, в храме на Марсовом поле рядом со статуей божественного Ромула недавно появилась статуя Цезаря. История никого не учит – ведь царя убили за то, что он захотел быть богом!

Скоро всем в Риме стало очевидно, что при всём незаурядном уме Цезарю лесть нравилась, поэтому льстецы наперебой проливали её на него сладостными потоками. Уже повсюду говорили, что Цезарь – «великий, гений, несравненный, почти бог, он способен на всё», а сенаторы преподнесли ему титул «защитник отечества» – как в своё время Марку Цицерону.

С этого дня Цезарь появлялся в Сенате и в судах в пурпурном одеянии триумфатора и с лавровым венком на голове, сидел на курульном кресле из золота. С разрешения сената Цезарь впервые в римской истории приказал выбивать на золотых монетах своё изображение. По примеру древних римских царей носил сапоги-крепиды из красной кожи. Не только в Риме, но и в городах по всей Италии, и в провинциях спешно устанавливали его статуи, а на религиозных торжествах наравне с изображениями римских богов несли на руках и везли в священных колесницах статуи нового бога Цезаря.

Марк Антоний, избранный на год понтификом, предложил Сенату принять новый «солнечный календарь Созигена», в котором появился месяц, носящий имя Юлия Цезаря – квинтилий (от лат. «квинкве» – пять), иначе – июль. Цезарь настоял, «чтобы правильный счёт времени вёлся уже с очередных январских календ», после чего первым месяцем каждого нового года становился январь, посвящённый богу всякого начала Янусу. Семь дней недели в каждом месяце считались рабочими, на восьмой день обычно устраивали городские ярмарки, куда сходились люди из окрестных деревень; поскольку ярмарки имели название нундины, эти дни назывались также, обозначая воскресенье, или «день Солнца». Для римских земледельцев, являвшихся в нундины в город со своим товаром, этот день поистине был праздничным.

* * *

После плодотворных «тускуланских каникул» жизнь в суетном Риме показалась Цицерону странной и утомительной. Здесь «больше не обращают внимания на законы, а потому отсутствуют свободы, многое зависит от воли одного человека». Марк старательно поддерживал ровные отношения с цезарианцами, при встречах был подчёркнуто предупредительным, осторожным в высказываниях и даже с проверенными друзьями проявлял бдительность, ибо догадывался, что неосторожное слово может быть услышано Цезарем. Как оставаться верным себе, сохранить чистую совесть ради возрождения республики? В поисках ответа, Цицерон погружался в философию, в мир размышлений греческих стоиков, всё ещё сохраняя надежду, что диктатор призовёт его в работе над обновлением государства.

С разгромом политических сил Гнея Помпея и его сторонников Цезарь, сам не желая, достиг вершин тиранической власти. Ему не пришлось оставлять консульскую должность, участвовать в выборах народных трибунов. Униженный им Сенат сам преподнёс высшую в иерархии власти должность «бессрочного консула» с полномочиями диктатора и цензора. С этого времени Цезарь лично просматривал состав Сената, пополняя своими сторонниками поредевшие от репрессий ряды сенаторов. Во время избирательных кампаний рассылал в города Италии «рекомендательные письма» с именами нужных ему ставленников. Никто не возражал.

Желая превратить Рим в столицу, «достойную великой Империи», Цезарь издавал законы, предписывающие благоустраивать город за счёт казны и благотворительных пожертвований. Предложил воздвигнуть колоссальный храм в честь бога войны Марса, предварительно засыпав болото. У Тарпейской скалы, откуда во все времена сбрасывали приговорённых к смерти преступников, распорядился возвести вместительный цирк с театром. Он намеревался открыть греческие и римские библиотеки для публичного посещения, поручив ответственное дело республиканцу и большому интеллектуалу Марку Варрону. Цезарь настойчиво предлагал римскому муниципалитету осушить окружающие болота, выступал в Сенате за строительство удобных каменных дорог между Римом и городами по всей Италии. Наместнику Греции поручил прокопать на Пелопоннесе судоходный канал в самой узкой части у Коринфа, открыв тем самым доступ к двум морям.

Цицерон следил за действиями «пожизненного консула», присутствовал на заседаниях при обсуждении его предложений, согласно собственным убеждениям поддерживал или отвергал. Но каждый день ожидал, что Цезарь начнёт укрепление государства. А пока ничего подобного от него не исходило. Диктатор понял, что Римом позволительно управлять единолично, при этом республиканская система сохранялась – существовали Народное собрание, Сенат, наместники в провинциях, в городах – муниципалитеты. Цицерон не зря жаловался Аттику, что «республика стала пустым звуком».

Отношение римского общества к диктатору изменилось в худшую для него сторону после того, как в его доме появилась Клеопатра с младенцем. Египетская царица намеревалась получить разрешение отца дать ребёнку имя Цезарион. Но дело было даже не в этом. Цезарь поселил у себя любовницу в присутствии жены Кальпурнии, что вызвало в римском обществе широкое осуждение, и даже среди единомышленников Цезаря зрело недовольство.

Однажды сенаторы на заседании пожелали оказать ему дополнительные почести. При этом, по древнему обычаю, он был обязан встать, но вопреки здравому смыслу продолжал сидеть в консульском кресле. А всё потому, что льстецы наперебой повторяли при каждом удобном случае: «Цезарь – наше божество!»

Однажды в Сенате произошёл совсем уже неприятный случай. Прежде чем начать речь, с ростр выступающий приветствовал председателя заседания Цезаря – по обычаю. Сенаторы встали и дружно зааплодировали, кроме одного – это был пожилой народный трибун. Цезарь повернулся к нему.

– Ты бросаешь вызов традициям предков? – вкрадчиво спросил он.

– Я не желаю оказывать кому-либо незаслуженные почести! – невозмутимо ответил трибун, продолжая сидеть. Неожиданно Цезарь почти в бешенство, гневно воскликнул:

– Тогда не уйдёшь ли ты от нас в свой народ?

Трибун не стал больше испытывать судьбу и при полном молчании сенаторов вышел.

Однажды жрец священной коллегии гаруспиков, совершавший ритуал гадания, предупредил Цезаря о неблагоприятных знамениях для него, и все это слышали. Диктатор презрительно махнул рукой.

– Всё будет так, как я пожелаю!

Присутствующий при этом Марк Цицерон не удержался от шутки:

– Слава богам! Солнце утром появится на небосклоне, если позволит наш Юпитер Юлий.

Цезарь имел острый слух и отличную память, замечал и слышал всё, что ему нравилось и не нравилось. В тот момент он сделал вид, будто не услышал Марка, хотя все обратили внимание, что тонкая шутка диктатору понравилась.

Конец тирана

В последнее время Гай Цезарь в разговорах с приближёнными и на сенатских заседаниях всё чаще обращался к древней истории, когда римлянами правили цари. Убеждал сенаторов, что Рим нуждается в возрождении священных традиций с участием единоличных правителей. Цицерон слушал доводы, приходилось напоминать, как плохо кончил последний царь Тарквиний Гордый: бежал от гнева собственного народа, на который шёл войной с помощью врагов. Вот почему через пять столетий царского правления римляне избрали для себя более приемлемую форму власти – республику.

Цезарю приходилось цепляться за древние республиканские традиции, проявляя интерес к царской короне – к этому его приучило длительное пребывание на Востоке, в Египте и Азии, где раболепие, низменная лесть и обожествление являлись непременными атрибутами царской власти. Именно это обстоятельство заставило Цезаря однажды потребовать от Сената права занимать во время заседаний «именное» кресло из чистого золота, что делало похожим на царский трон, также позволить ему постоянно носить пурпурное одеяние и головной золотой венец…

Весной во время праздника луперкалий второй консул Марк Антоний проходил в шествии мимо сидящего на возвышении Гая Цезаря. Неожиданно Антоний отделился от толпы, подбежал к нему и простёрся у ног – «по-придворному, по-восточному». Став на одно колено, протянул диктатору золотую царскую диадему. В этот момент из толпы раздались явно заранее предусмотренные аплодисменты, приветственные возгласы клакеров… Цезарь немного наклонил голову – будто готов принять диадему, но, прислушавшись «к изъявлению народной радости», нашёл его неубедительным. Он ясно услышал крики недовольных граждан, оттого с брезгливой решимостью оттолкнул Антония с диадемой в руках.

Форум тут же взревел восторженными возгласами – римляне приветствовали поступок Цезаря. Но Марк Антоний снова протянул диадему, и снова Цезарь отверг драгоценное подношение. И снова восторженные рукоплескания… Так продолжалось несколько раз, пока Цезарь не вскочил с кресла. Сбегая с возвышения, закричал с раздражением:

– Если кто уверен, что Гай Юлий Цезарь хочет принять царскую власть, пусть перережет мне горло!

После празднования римляне медленно расходились по домам. По дороге замечали, что все статуи Цезаря в городе увенчаны позолоченными царскими диадемами. Льстецы заранее постарались угодить диктатору… Два трибуна приказали городским рабам убрать диадемы, чем вызвали восторг у народа.

Реакция Цезаря превзошла все ожидания – он приказал отрешить тех трибунов от должностей, а когда они пытались оправдаться перед народом, запретил это делать. Цезарь даже не принял во внимание, что его приказ, как и запрет в отношении народных трибунов, не входили в полномочия консула. Трибуны лишались всего, что им разрешалось по закону, лишь по решению Народного собрания или суда! Но это диктатора не остановило! Как показали дальнейшие события, «спектакль» с диадемами представлял собой часть подготовленного Антонием замысла. Он почему-то надеялся, что водружение этого главного символа царской власти на Цезаря пройдёт успешно, затем последует «всеримское народное одобрение»… Диктатор же, уловив настроение на Форуме, вовремя среагировал, подставив под удар Марка Антония.

На следующий день Цицерон в Сенате лицом к лицу столкнулся с Антонием и, не уступив дорогу, строго спросил великого льстеца:

– Вчера я заметил, как ты нижайше умолял консула стать римским царём. Но если хочешь, можешь стать его рабом, а я спрашиваю: почему ты позволяешь себе думать, будто все римляне этого хотят? Для себя одного ты проси что угодно у царя, но ни я, ни сенаторы, ни римский народ тебя не уполномочивали говорить и действовать за них!

Осознавая, что на Форуме случился откровенный скандал и Рим бурлит негодованием, Цезарь оставил «царскую затею», на время. К тому же назрела война с Парфией, которая долго испытывала терпение Рима. Цезарь не сомневался в победе над дикими варварами, хотя на это потребуется нескольких лет. Перед тем как оставить Рим, назначил двух преемников – главного начальника объединённых отрядов всадников – Лепида и Марка Антония, коллегу по консульству на текущий год. Перед сборами в Сенате заявил, что есть пророчество: «Парфию победит царь», ввиду чего сенаторы должны объявить Цезаря если не римским царём, так царём Востока с правом носить золотой венец и багряницу – царскую мантию багряного цвета.

Всем в Риме стало понятно, что Гай Юлий Цезарь не оставляет мыслей о царском престоле в Риме. Среди сенаторов и других влиятельных римлян стихийно возникло «патриотическое дело», иначе – заговор элиты. Возглавить попросили Тита Помпония Аттика, но он отказался, указав на молодых людей: Марка Брута и Кассия Лонгина как главных участников, остальные – приверженцы Помпея, которых Цезарь не только простил, но и поручил им ответственные посты преторов. Кроме них участие принимали ещё шестьдесят человек – как помпеянцы, так и цезарианцы, близкие к диктатору. Лонгин предлагал устранить и Марка Антония, «чтобы спасти Рим от тирании, поскольку живой пособник тирана постарается перехватить власть», но Брут не придал большого значения его словам, а Лонгин не настаивал.

* * *

Поскольку Цезарь торопился покинуть Рим, заговорщики наметили убийство в первой половине марта. Оставалось выбрать место, и это оказалось непростым делом. Как вариант во время голосования на Марсовом поле в тесноте постараться сбросить его с «разделительных мостков», а внизу подхватить и в суматохе заколоть. Или напасть по дороге в Сенат, или на входе в курию. Но Цезарь, так получилось, определил сам свою судьбу, назначив внеочередное заседание в недавно выстроенной курии Гнея Помпея.

В группе заговорщиков оказался осведомитель Цезаря, который решил наутро отослать в дом диктатора своего раба с посланием.

За последнее время жрецы не раз предупреждали Цезаря, о дурных предзнаменованиях:

…Недавно люди видели в ночном небе необъяснимые вспышки света, сполохи, странные шумы…

…На днях во время заседания Сената вовнутрь влетела неизвестная серенькая птица с оливковой веточкой в клюве. Её преследовали другие птицы, на лету клевали бедную и всё же растерзали…

…Вчера Цезарю передали совсем плохую весть: кони, которых он посвятил богам и отпустил пастись на лугах у Рубикона, «отказываются от еды, и глаза их наполняются настоящими слезами…».

Об опасениях жрецов Цезарь со смехом сообщил Бруту, говорил уверенно, что для него нет плохих знамений. Но не рассказал, как сегодня ночью проснулся от шума: оказалось, дверь в спальню распахнулась сама собой, с окна упала плотная ночная штора, и в глаза резко ударил яркий свет луны…

Жена тоже проснулась и закричала от страха, рассказала, что видела во сне, как сенаторы, окружив Цезаря, убивали его кинжалами, а он истекал кровью и умер в её объятиях…

Когда Цезарь засобирался уходить, Кальпурния со слезами цеплялась за тогу мужа, не отпускала и умоляла остаться. Столь странного поведения с её стороны Цезарь раньше не замечал, поэтому согласился и послал в курию гонца, чтобы распорядиться, – сначала устроить жертвоприношение, чтобы узнать у богов, что ему угрожает. Может, зря тревожится Кальпурния?

В этот момент в дом пришёл Децим Альбин, близкий Цезарю человек – один из заговорщиков, – и озабоченно произнёс:

– Я уверен, сенаторы подумают, что великий полководец Гай Юлий Цезарь чего-то испугался или, ещё хуже, отказал им в заседании из высокомерия. Цезарь, не давай повода для новых упреков, иди к сенаторам, хотя бы для того, чтобы объяснить про знамения. А после распустишь заседание, уже как сам пожелаешь.

Цезарь ещё колебался, будто кто удержал в доме, но появился Брут, стройный, оживлённый, говорливый. Молодой сенатор поддержал Альбина, и они вместе отправились в курию.

На пороге путь преградил незнакомый раб; он тронул Цезаря за тогу и выкрикнул:

– Остановись, Цезарь, выслушай, что велел сообщить тебе мой господин!

Брут с Альбином его оттеснили, но раб не ушёл. Он сказал Кальпурнии, вышедшей проводить мужа, что останется ждать, чтобы сообщить нечто значительное.

Цезарь шёл навстречу судьбе, отказавшись от положенной ему надёжной охраны, – по статусу, семьдесят два ликтора с топориками и фасциями! Одно только это обстоятельство напрашивалось на вывод, что у заговорщиков пока всё шло будто по плану. По дороге Брут не умолкал, будто издевался над приговорённым диктатором:

– Цезарь, представь себе, если твоя жизнь окажется сегодня в смертельной опасности, что будешь делать?

Цезарь ответил с удивительным равнодушием:

– Я не живу в постоянном страхе, так как знаю, что боги решают за нас всё. К тому же я не боюсь людей, которые любят жизнь и умеют наслаждаться ею, как, например, ты, Брут.

С хитроватым прищуром он посмотрел на Брута, и в это время тот ощутил, как по спине пролился холодный пот: «Неужели он всё знает?» – пронеслось в голове…

– Мне внушают опасение люди бледные и худощавые, например как… твой друг Кассий.

У самой Курии им встретился старый гадатель. Несколько дней назад жрец предсказал: «Наступят иды марта – остерегайся личной тебе опасности». Цезарь узнал его, крикнул:

– Ну что, жрец! А ведь мартовские иды уже наступили!

– Согласен, Цезарь. Но они еще не завершились, – ответил старик. Хотел что-то сказать, но промолчал и долго смотрел вслед…

Уже на самом пороге в курию к Цезарю кинулся мужчина, по одеянию, грек, вручил свиток со словами:

– Прочитай, Цезарь, и никому не показывай! Но прочитай сейчас же!

Брут замахал руками на незнакомца, не давая Цезарю возможности взять в руки свиток. Подобные «прошения» подавали едва ли не каждый день! Цезарь привычно получал их и передавал секретарю, следовавшему за ним. На этот раз секретаря он не взял. Грек наклонился к нему и приглушил голос:

– Здесь написано о весьма срочном деле, тебе неизвестном. Поспеши, Цезарь!

Цезарь с нетерпеливым раздражением забрал свиток и так с ним в руке и вошёл в курию Помпея, не успев прочитать…

* * *

Когда Цезарь оказался в проёме двери, сенаторы поднялись с мест. Неожиданно к нему наперерез поспешил Попилий и отвлёк каким-то разговором. Выражение лица Цезаря вдруг посерьёзнело, а Брут и Кассий переглянулись – похоже, донос, – посмотрели на остальных заговорщиков: все напряглись, лица побледнели, кое-кто подумал: прежде чем их схватят, придётся покончить с собой…

Но Попилий, видимо, удовлетворённый разговором, спокойно вернулся на место, а Цезарь занял курульное кресло.

В тот день перед заседанием Сената совершалось жертвоприношение, чтобы определить отношение богов к делам сенаторов. Оказалось, что у жертвенного животного долго не находили… сердца; оно не в том месте… Прорицатель в тревоге потребовал, чтобы заседание отменили. Диктатор, придав голосу бодрости, презрительно проронил:

– Не смущай богов, жрец! Подобное со мной уже случалось, последний раз в Испании, во время войны. Всё обошлось!

– Не гневи богов, Цезарь! – вскричал жрец с недовольной гримасой. – Если раньше ты лишь подвергался опасности, что я увидел сейчас предсказанное богами – для тебя ужасно!

Сенаторы, не участвовавшие в заговоре и остальные, каждый по-своему забеспокоились, а Цезарь с непонятным ожесточением велел совершить новое жертвоприношение – но и оно оказалось неудачным! И этим предвестником плохих событий он пренебрёг, заставив жрецов продолжать «общение с богами».

Заговорщики решили, что хватит испытывать судьбу – пора действовать! Дальше всё происходило, как замышляли участники заговора. Входить в Сенат с оружием запрещалось законом; они принесли в складках своих тог кинжалы, ножи и даже заострённые бронзовые стило для письма.

Первым к Цезарю приблизился Тиллий Цимбер: он держал в руках ходатайство о помиловании родного брата, изгнанника. Цезарь, услышав просьбу, с которой сенатор уже обращался, недовольно сморщился. Неожиданно для него Цимбер с силой ухватил консула за тогу и резко дёрнул, обнажив шею и плечо. Это стало сигналом к убийству – к ним подбежали другие заговорщики и окружили Цезаря. Остальные сенаторы подумали, что те желают уберечь Цезаря. Но трибун Публий Каска выхватил из-под тоги кинжал и нанёс Цезарю сверху удар в шею – неудачно… Диктатор резко повернулся к нему, схватил за руку и закричал: «Что ты делаешь, негодяй?» Публий Каска оробел и крикнул брату, находившемуся за его спиной: «Брат, помоги!»

Заговорщики условились заранее – чтобы ни у кого не возникло подозрений в измене, все до одного примут участие в убийстве тирана. Поэтому «желающих убить» Цезаря оказалось сразу слишком много, все суетились и кричали, пытаясь в страшной тесноте, да и в нерешительности дотянуться до сакральной жертвы – ведь не каждый день убивают главу государства. Многие удары не представляли смертельной угрозы, а среди нападавших оказались случайно раненые…

Отбиваясь как мог, Цезарь уворачивался и кричал, призывая на помощь хоть кого-нибудь; ему удалось проткнуть кому-то руку стилосом, который был всегда при нём, – тот человек дико закричал от боли… Цезарь попытался привстать и, отряхнув с плеч убийц, бежать, но ему не дали… Ослеплённый кровью, раненный в нескольких местах, Цезарь споткнулся и упал, забрызгав кровью подножие статуи Помпея… Ещё в сознании, среди убийц он узнал Лигария, прощённого им в суде после речи Цицерона на Форуме. Последнее, что промелькнуло в его сознании, замахнувшийся кинжалом Марк Брут… Цезарь вздрогнул и, с усилием прикрыв тогой голову, уже не делал попыток защищаться…

Сенаторы в зале, не посвящённые в заговор, всё это время словно окаменели от страха. Никто не осмелился ни защищать Цезаря, ни бежать прочь. Они оказались молчаливыми свидетелями убийства избранного ими законного правителя Рима, пожизненного консула республики.

Марк Брут, потрясая окровавленным кинжалом, перешагнул через мёртвого диктатора и направился к трибуне. Хотел воззвать к свободе с торжественным обращением к заседанию, однако сенаторы в ужасе выбежали прочь из курии Помпея…

Брут с участниками убийства тирана, сверкая обнажёнными кинжалами и мечами, шумной толпой в тот же час направились к Капитолию, навеянному трагичной римской историей, чтобы с величественных каменных ступеней объяснить народу свой героический поступок. По пути они кричали во весь голос, что свергли свирепого тирана, он мёртв и уже никому не угрожает… Республика спасена! Они приглашали народ разделить с ними большую радость, присоединиться к их праздничному шествию.

Но люди, услышав страшную новость, вновь ожидали смутного времени; спешно закрывали торговые лавки и прятались в домах, не желая рисковать жизнями. Хотя находились римляне – таковых набралось немало, – которые с нетерпением бежали к месту убийства, чтобы взглянуть на человека, которого только что все боялись, как собственную смерть…

На другой день группе сенаторов во главе с Брутом удалось всё же собрать народ на Форуме. Заговорщики произносили пламенные речи, объясняя убийство Цезаря справедливым возмездием в ответ на тиранию, стремлением к свободе Рима. Их слушали, но было не понятно – одобряют или осуждают их действие римляне, – лишь по лицам можно было догадаться, кто жалеет Цезаря и скорбит, а кто чтит тираноубийцу Марка Брута.

Тело диктатора лежало у статуи Помпея в курии до конца дня. К ночи, когда неравнодушные любопытствующие разошлись, появились рабы Кальпурнии, и они забрали тело в дом.

* * *

Цицерон слышал ходившие в Риме сплетни о Марке Бруте; его мать была когда-то любовницей Цезаря, и когда у неё родился сын, он воспылал к нему отцовской привязанностью. Брут с юности отличался привязанностью к идеалам республики, во время гражданской войны принял сторону Помпея.

Цезарь «просил начальников не убивать его в сражении, но всячески щадить и привести к нему, если бы тот согласился сдаться добровольно, в случае сопротивления с его стороны, оставить в покое…».

Несмотря на знакомство с Марком Цицероном молодой человек не посвятил его в свои замыслы; надо полагать, приберегал для случая, например, в качестве судебного защитника заговорщиков. После убийства Цезаря Брут с товарищами к вечеру появился у Цицерона; на бледном лице главного заговорщика блуждала безумная улыбка, глаза горели шальным огнём… Юноша держал в руке кинжал с побуревшими пятнами крови… При виде возбуждённых молодых людей Цицерон отпрянул, не в силах произнести ни слова… Брут, отдышавшись, выкрикнул:

– С тираном покончено! Хвала тебе, Цицерон, отец отечества!

В этот момент Цицерон понял – в Риме случилось нечто ужасное…

Глава пятнадцатая. Агония

Страх и растерянность

Марк Цицерон не случайно отсутствовал в курии, когда убивали Гая Юлия Цезаря. За четыре дня до гибели диктатор объявил о войне с Парфией, и сенаторы готовились принять постановление о том, что «Цезарю разрешается быть царём на всей римской территории, кроме Италии, и носить царскую корону». Марк Антоний, второй консул, готовился к заседанию, муссировал слухи в пользу намерений Гая Цезаря. Этого было достаточно, чтобы у Цицерона не возникло желания принять участие в «трагикомедии».

Слух об убийстве диктатора распространился по Италии, а вместе с ним – растерянность и страх. Консул Марк Антоний, по закону, стал единоличным правителем Римской республики, но ещё не представлял, что предпринять в этой ситуации, опасаясь за свою жизнь, укрылся в собственном доме под надёжной охраной ликторов, вооружённых гладиаторов и рабов.

На следующий день заговорщикам стало понятно, что население в основной своей массе не поддерживает их, а военные – ветераны Цезаря – агрессивно настроены против убийц.

Положение прояснилось, когда Марк Антоний получил доступ к завещанию Цезаря, которое принесла Кальпурния, его вдова. По воле диктатора каждый плебей – их насчитывалось в Риме сто пятьдесят тысяч – получал от Цезаря по триста сестерциев. Огромные деньги! Городу Риму переходил обширный комплекс садов у Тибра для публичного посещения. От такой щедрости римляне не только забыли прежние обиды на диктатора, но и, напротив, были ему благодарны…

Антоний воспользовался подавленным состоянием Кальпурнии, вдовы Гая Юлия Цезаря, и убедил передать ему личные сбережения консула «как доставшиеся незаконным образом», всего сто миллионов сестерциев. Заодно прошёл в его кабинет, где, к своей радости, обнаружил подписанные Цезарем и не переданные назначения должностных лиц и важные государственные распоряжения, и прочие незавершённые документы. Марк Антоний забрал всё в надежде, что кое-что ему обязательно пригодится. Затем консул появился в казначействе, где объявил главному хранителю, что вступает в распоряжение государственной казной – а это семьсот миллионов сестерциев, бывших в пользовании у Цезаря по праву консула-диктатора. Завладев важнейшими документами и личными бумагам Цезаря и, главное, огромными денежными средствами, Марк Антоний сразу воспрянул духом. Решив, что пора ему действовать, призвал сенаторов на чрезвычайное заседание.

* * *

Брут и Кассий не рискнули появиться в Сенате, хотя среди сенаторов было достаточно сторонников. Участники заседания расселись по разные стороны зала, демонстрируя два противоположных лагеря. Одни предлагали объявить Цезаря тираном, а убийцам присвоить почётные звания «Благодетель отечества», другие требовали привлечь к суду виновных в насильственной смерти высшего должностного лица, как требует закон республики.

Цицерон не отсиживался у себя на вилле, появился в курии и поддержал признание Цезаря тираном. Консул Марк Антоний, чувствуя, что теряет управление ситуацией, заявил, что в таком случае всем придётся не признавать должностные назначения сенаторам, которые он нашёл среди документов Цезаря! В подтверждение слов консул потрясал пачкой рукописных свитков с печатями Гая Юлия Цезаря. Пришлось голосовать заново, ради чего Цицерон предложил применить к заговорщикам амнистию и достойное погребение убитого диктатора. На том и сошлись!

Организацию погребального костра за казённый счёт взял на себя консул Марк Антоний. Мероприятие готовили на Марсовом поле, затем передумали и перенесли на Форум. Тело убитого диктатора положили в деревянный гроб, прикрыли тогой в кровяных пятнах и местами порванной и водрузили сверху огромного погребального кострища.

По традиции Марк Антоний выступил с похвальной речью умершему консулу, затем подцепил копьем окровавленную одежду, приподнял, чтобы все увидели. Толпа зарыдала в голос. Когда восстановилась тишина, Антоний обещал римскому народу покарать убийц. Народ живо откликнулся на призыв, у многих появилось желание мстить немедленно; люди бросились громить дома известных им богачей… Как водится, по пути растоптали народного трибуна – оказалось, по ошибке…

Костёр для покойника получился знатный! Тысячи римлян наблюдали за обрядом; у некоторых граждан появилось желание буйствовать: разгромили близстоящие городские здания, повытаскивали оттуда всё, что могло гореть: скамейки, судейские кресла, столы, полки и шкафы… Нанятые для похорон актёры и музыканты срывали с себя одежды и в экстазе бросали в огонь. Воины из ветеранов Цезаря метали в огонь походные плащи, мечи и щиты. Женщины, впадая в транс, бездумно швыряли свои драгоценные украшения в жадное пламя…

Когда костёр догорел, прах собрали и развеяли в разных концах Рима. Марк Антоний распорядился установить над рострами восковую фигуру Цезаря с двадцатью тремя ранами и в окровавленной тоге: фигура медленно вращалась на специальной подставке, а люди подходили и видели его, словно настоящего…

Вызов принят

Согласно ранее подписанным Цезарем документам присутствующие на заседании получили высокие должностные назначения, чем остались довольны. В числе наместников оказались Брут и Кассий; первый получал в управление Македонию, второй – Сирию. Этой же ночью они покинули город, дабы не угодить под репрессивные жернова Марка Антония, нового правителя Рима.

Цицерон оставил запись своих впечатлений от убийства диктатора: «Разве есть хоть один человек, который не желал этого и не обрадовался, когда это произошло? Его ненавидели все, но молча… Одним не хватало ума, другим – мужества, третьим не представился случай… Но желали этого все, и виноваты все, а честные люди, насколько могли, приняли участие в убийстве Цезаря… О, прекрасное дело, но незаконченное!.. Дерево срублено, но не вырвано с корнем; ведь мы проявили отвагу мужей, разум же – детей… Ведь мартовские иды не дали нам ничего, кроме радости отмщения за ненависть и скорбь…»

Цицерон осознавал, что о возрождении республики в прежнем виде, расширении демократических свобод говорить больше не приходится. Как невольный преемник Цезаря Марк Антоний заражён той же диктаторской болезнью, а начало положено сразу после убийства! Ведь Антонию удалось провести через Народное собрание, минуя Сенат, закон, предоставлявший ему «право оглашать распоряжения Цезаря, обнаруженные в его доме». Всем понятно, что документы находятся в бесконтрольном распоряжении Антония, гарантии же, что очередной указ от имени покойного властителя Рима на самом деле принадлежит Антонию, отсутствует.

Марк Цицерон ещё не разобрался в ситуации и настроении римского общества, оттого счёл за благо удалиться из Рима. Время от времени перемещаясь из одного своего имения в другое, занимался литературными трудами. Так он проводил время до осени, пока Антоний не призвал его, объявив заседание Сената. Он появился в Риме и узнал, что консул будет предлагать законопроект, позволяющий обожествление Цезаря. Голосовать за него Марк не соглашался, поэтому предпочёл пропустить заседание, отослав консулу сообщение со слугой о внезапно случившейся болезни.

Однако Антоний принял отказ за личное оскорбление, пообещав, когда понадобится, привести упрямца в Сенат силой, что походило на объявление недружелюбных действий с обеих сторон.

На следующий день Цицерон явился в Сенат и, обнаружив отсутствие консула на заседании, выступил с резким осуждением действий Антония, откровенно предлагавшего свои законы, ссылаясь на «волю Цезаря». Марку Цицерону пришлось также отвергать обвинения в том, что он якобы являлся предводителем убийц Цезаря. При этом оратор избрал оригинальный ход своеобразных «дебатов» – он обращался к его консульскому креслу, как к самому Антонию:

– Не могу оставить без ответа твои обвинения, Марк Антоний. Ты заявляешь, будто бы Цезаря убили по моему наущению. Боюсь, что под видом обвинения ты превозносишь меня за чужие заслуги. Разве ты слышал моё имя в числе участников этого славнейшего деяния?

Цицерон повернулся в сторону сенаторов и показал пальцем на кресло Антония.

– Отцы-сенаторы, обратите внимание на тупость этого человека, или, лучше сказать, животного, ибо он заявил так, исходя из того, что Брут, держа в руке окровавленный кинжал, воскликнул: «Цицерон!» Разве из этого следует заключить, что Цицерон соучастник убийства?

Цицерон продолжал гневную речь, обращённую к отсутствующему Антонию:

– Если ты спросишь меня об отношении к Цезарю, отвечу: «У него были талант, ум, память, образование, настойчивость, он умел рассуждать и предопределять будущее. На войне он совершал дела, хоть и гибельные для государства, но великие…» Какими твоими делами нам сравнивать тебя с Цезарем, чтобы восхищаться тобой, как им, Марк Антоний? И вот меня, которого ты только подозреваешь, называешь преступником, а тому, кто размахивал кинжалом, с которого капала кровь, ты желаешь выразить уважение?!

Одни сенаторы с воодушевлением воспринимали каждое слово Цицерона, другие морщились, давая понять, что им неинтересно то, о чём говорил оратор. Часть участников слушала с усердным вниманием, собираясь позже передать всё, что запомнили, Марку Антонию.

После заседания довольный собой Цицерон ушёл в окружении друзей, не испытывая ни капли тревоги за собственную жизнь.

Но он недооценил своего законченного врага. Решив, что достаточно посчитался с Марком Антонием, Цицерон вернулся в Путеолы. Антоний, узнав все подробности речи строптивого оратора, немедленно назначил новое заседание Сената и на нём обвинил Цицерона в том, что, будучи консулом, он подстрекал Сенат к вынесению противозаконных смертных приговоров в отношении участников заговора Катилины, способствовал убийству Клодия. Это он, Цицерон, намеренно поссорил Помпея с Цезарем, он и был вдохновителем убийства Цезаря.

Марку Цицерону тут же сообщили, и он, долго не думая, прислал из Путеол политически заострённый ответ, записи которого вмиг разошлись в копиях по Риму. Им зачитывались друзья и враги оратора, следившие за неожиданно возникшим противостоянием двух личностей. Оставаться равнодушными к такому обращению автора никто не мог: «Проспись и выдохни винные пары… Ты был шлюхой, доступным всем… О, нестерпимое бесстыдство, ничтожность и низость этого человека…»

Чтобы у врага не оставалось сомнений, Цицерон заканчивает словами: «Будучи молод, я защитил государство. Не покину его и стариком. Я с презрением отнёсся к мечам Катилины – знай, не устрашусь и твоих бредней!»

* * *

В римском государстве, внезапно расстроенном убийством абсолютного правителя, события развивались слишком стремительно. Поспешные и оттого незаконные старания консула Антония учредить свою диктатуру приводили к недовольству всего общества, что было чревато очередной гражданской войной. В течение короткого времени на востоке республики сложилась довольно сильная военная коалиция, возглавляемая Юнием Брутом, а в противовес ему Антоний и Лепид собирали верные Цезарю легионы. И никто из них не заметил, как на политическом небосклоне объявилось новая, пока малозаметная личность…

Наследник Цезаря

Из всех родственников Цезарь выделял внучатого племянника, Октавия, которого с юности приучал к воинской службе и даже взял в Испанию. В момент убийства диктатора Октавий находился на Балканах, откуда Цезарь предполагал выступить на Парфию. В тот день Октавий узнал от прибывшего из Рима посланца, что бездетный Цезарь оставил завещание, в котором указывал его приёмным сыном и главным наследником. Несмотря на совет матери избрать более безопасную жизнь частного человека, отказаться от усыновления и от наследства, восемнадцатилетний Гай Октавий, приняв унаследованное от Цезаря имя – Гай Юлий Цезарь Октавиан, не устоял перед искушением повторить деяния великого родственника. Оставил свой легион и оказался в Риме в самом начале противостояния Цицерона и Антония.

Прежде посетил Марка Антония, которому заявил о желании смыть кровью убийц смерть «отца», и потребовал завещанные ему средства, чтобы выполнить волю покойного и раздать долю народу. Речь шла о деньгах, которые передала вдова Цезаря Марку Антонию по его требованию. Консул, успевший вкусить сладость единоличного правления, увидев перед собой тщедушного незнакомца, воскликнул с вызывающим пренебрежением:

– Ты в своем уме? Ты лишен не только разума, но и добрых друзей, если хочешь принять на свои плечи такую непосильную ношу, как наследство Цезаря, тем более что все эти деньги твой родственник украл из государственной казны! Они пойдут на нужды римского народа.

Решив, что такого ответа достаточно, консул отвернулся, давая понять, что занят более важными делами. Но Октавиан уже знал, что после гибели Цезаря Марк Антоний рассчитался по своим огромным долгам и стал самым богатым человеком в Риме. Молодой наследник не уходил, продолжал настаивать. Антоний со снисходительной улыбкой заявил, что «деньги Цезаря потрачены в его интересах и для его памяти, а большая часть пошла на подкуп влиятельных лиц, чтобы они не препятствовали принятию решений»… Но давать отчёт за израсходованные деньги не намерен.

Октавиан, разгневанный отказом, отправился на поиски влиятельного защитника. Марк Цицерон показался ему полезным для этой цели тем, что находился в смертельном противостоянии с Антонием. Юноша ежедневно отправлял к оратору нарочных с письмами, умоляя о сострадании к нему, несправедливо оскорблённому сыну великого Цезаря. Искал встречи, пока Марк Цицерон не увидел в нём орудие борьбы с Антонием.

Несмотря на молодость Октавиан оказался крайне честолюбив, настойчив, но не блистал благопристойностью, как обычный молодой человек в его положении. Марк Цицерон увидел в нём проявление «сыновнего уважения», слышал убедительные слова признательности за преданность республике… Подпав под его обаяние, старик вообразил, что ему по пути с наследником диктатора, что Октавиан станет надёжным партнёром в справедливой борьбе за возрождение республики. Он заключил с юношей негласный договор о совместных действиях против Марка Антония и прежде всего посоветовал молодому человеку привлечь к себе внимание обращением к римскому народу и к ветеранам Цезаря.

Октавиан призвал римлян на сходку, чтобы заявить о своём существовании и законном праве на наследство Цезаря. Упомянул, что готов исполнить его волю, произвести обещанные Цезарем выплаты каждому римлянину. Но вот беда, Марк Антоний не торопится передать законному наследнику то, что принадлежит ему по праву. Следовательно, он, Гай Юлий Цезарь Октавиан, принимает единственно возможное в таких обстоятельствах решение – распродаёт принадлежащее ему личное имущество, а вырученные деньги раздаст по триста сестерциев каждому гражданину Рима, а воинам-цезарианцам – по двести пятьдесят драхм, как завещал великий Цезарь. Ещё устроит в его честь за свой счёт «Цезаревы игры».

С этого дня в Риме в каждом доме и на улицах заговорили о «новом Цезаре». Но когда Октавиан приступил к исполнению обещания, денег от продажи имущества не хватило. Пришлось просить поддержки у матери, отчима и других родственников, но это лишь добавило популярности молодому Цезарю. На выборах народного трибуна народ пожелал видеть его в этой должности, после чего Антоний был вынужден его опасаться. Острейшая схватка за власть в Риме между Антонием, Октавианом и… Цицероном началась!

Марк Антоний в должности консула считал себя преемником бывшего диктатора – Цезаря, а Цицерон, приняв сторону Октавиана, имел другое мнение, предполагая вместе со своим юным «подопечным» заняться реформированием и управлением государства. При всём неприятии единоличной власти оратор понимал, что укрепление могущества Римской республики невозможно без «крепкой руки» властителя, но «обязательно управляемого законами». Именно на такую роль нового кормчего республики Цицерон прочил Октавиана.

Наследник Цезаря вскоре понял, что его самые опасные враги – не убийцы «отца», а те, кто желает использовать его ради достижения собственных целей. Принимая поддержку Цицерона и других сенаторов, юноша осознавал, что союз с ними недолговечен. Не понимал этого только Цицерон!

Консул Марк Антоний созвал Сенат, на котором объявил Октавиана… «новым Спартаком», а Цицерона – его пособником, «коварным змеем», подстрекателем новых политических убийств. Октавиану пришлось защищаться: действуя по согласованию с Цицероном, он обращался к народу со всех «возвышенных мест» в городе за поддержкой, обвинял Антония в присвоении чужих денег. Заявлял, что выступает в защиту Гая Юлия Цезаря, своего «отца» и благодетеля Рима. Требовал от Антония объяснений, почему позволил убийцам Цезаря избежать заслуженного наказания. С этого времени его постоянно окружали ветераны Цезаря, исполненные ненависти к «узурпатору», консулу Марку Антонию.

Всё произошло, как предполагал Цицерон: Октавиан направился в Кампанию, где в основном были расселены ветераны, прежде воевавшие под командованием Цезаря. Каждому, кто вступал в ряды Октавиана, он выплачивал единовременно по две тысячи сестерциев, обещал достойное жалованье. В короткий срок удалось набрать десять тысяч «добровольцев», с которыми Октавиан направился в Рим, чтобы успеть занять город до возвращения Марка Антония. А консул набрал в Македонии только шесть тысяч легионеров. На всей территории Италии оживились наёмники, готовые за деньги убивать любого, кого назовут врагом Рима.

В конце года Цицерон, выступая в Сенате, указал на опасность для республики от Марка Антония, предлагал дать Октавиану дополнительные полномочия для борьбы «с врагом Рима». По его словам, Антоний – мятежник и беглец, которого похвально убить всякому без суда. Убедившись, что Антоний не вернётся в Рим, пока не истечёт срок консульства, Цицерон постоянно выступал в Сенате и на Форуме, доказывая злоупотребление им властью. Октавиан тем временем, имея под началом два «личных» легиона, получил от Сената ещё два и вошёл в Рим, где был избран консулом вместе со своим кузеном – Квинтом Педием. Довольный результатом Цицерон говорил друзьям:

– Как только представился случай, я защитил Рим, объявив себя главой перед Сенатом и народом. А всё потому, что ко мне вернулось былое присутствие духа.

* * *

Римляне жадно внимали известному оратору, речами которого вселялась надежда на то, что с Антонием вот-вот будет покончено. Но это ещё не победа, говорил Цицерон, у Антония с Лепидом есть достаточно легионеров для сопротивления. Против силы надо противопоставить только силу, – и он опять возбуждал Рим речами, призывая к защите республики:

– Мы переживаем критический момент, борьба идёт за свободу! Квириты, я верю, что мы добьёмся победы своим единодушием и преданностью делу. Всё, что угодно, но только не рабство. Другие народы могут сносить неволю, а римлянин всегда остаётся свободным.

Страстные призывы оратора, исполненные мести к узурпатору Антонию, давали результат. Молодые люди массово записывались добровольцами в ополчение, торговцы оружием и продовольствием отказывались брать с ополченцев деньги, горожане вносили пожертвования на «армию свободы». На патриотической волне Цицерон поднялся до главы государства, не желая замечать, что Римская республика давно напоминает корабль, терпящий бедствие в страшную бурю.

А когда пришла весть, что легионы Антония потерпели поражение от ополченцев Цицерона, жители Рима собрались у его дома. Когда он вышел, они с ликованием подхватили на руки «спасителя отечества» и понесли к Форуму, к рострам, желая вновь и вновь слушать увлекательные речи о свободе и народном управлении, демократии. В Сенате оратор призывал оказывать почести Октавиану и Бруту, называя их защитниками республики, не забывал напоминать о собственных заслугах в борьбе против тирана Марка Антония.

Цицерон не желал замечать, что призывы к уничтожению тирании Марка Антония не по душе многим сенаторам. Они достаточно мудры, чтобы осознавать, что личная вражда способствует новому этапу гражданского противостояния. Оратор настойчиво требовал его смерти, так же как некогда для главаря заговора Катилины. Но сенаторы возражали: если так продолжать, существование Рима как государства окажется под угрозой. Оттого призывы «спасителя отечества» объявить консула Марка Антония «врагом Рима и римского народа» в Сенате сочли мятежными.

Дальше – больше. Поскольку речь шла о дальнейшем существовании Римской республики, Сенат в ускоренном режиме принял резолюцию о начале переговоров о «согласии сословий», для чего направил секретное посольство к Антонию и Лепиду. После этого военные действия между республиканскими и «мятежными» армиями заметно сократились, а командующие стали выжидать. Но цели посольство не достигло: Антоний в резкой форме заявил, что власть в Риме и Сенате захвачена помпеянцами, а Октавиан вступил в преступную связь с убийцами Цезаря; Марка Цицерона и его друзей он называл преступниками. Путь к примирению вновь был отрезан.

Дальновидное предательство

Противостояние Цицерона и Антония получило новое развитие после того, как Сенат неожиданно передал верховное командование армией опытному и авторитетному среди военных Дециму Бруту, хотя на эту высокую должность рассчитывал сам Октавиан, особенно после победы при Мутине, где он проявил яркий полководческий талант. Ведь он шёл к славе, потратив на создание двух легионов состояние! И когда молодой человек запросил у Сената позволения на триумфальное шествие в честь признания боевых заслуг, ему недальновидно отказали. А вот такого отношения к себе наследник диктатора Цезаря сенаторам простить не мог! Боги назначили ему участь преемника знаменитого родственника, и он поднимется над всеми, хотя для этого придётся действовать решительно, но скрытно.

Начал с того, что, не обращая внимания на возражения командиров своих легионов, стал милостиво обходиться с пленными воинами Марка Антония. Предлагал служить в своих рядах, кто не соглашался, отпускал с миром, взяв только обещание не воевать против него. Однажды в палатку Октавиана доставили пленного командира Деция, как оказалось, близкого друга Антония. Вместо допроса «с пристрастием» усадил за стол, «предложил разделить трапезу». Состоялся, на первый взгляд, странный разговор, из чего Деций понял, что Октавиан настроен к нему дружелюбно. Испытывая его настроение, пленный осторожно заявил:

– Мой командир Марк Антоний был близким другом и первым помощником твоего отца. Отказываюсь понимать, что Гай Юлий Цезарь Младший питает неприязнь к Марку Антонию, другу Цезаря!

Слова Деция не застали Октавиана врасплох. Было заметно, что он готовился к доверительному разговору:

– Я проявляю свои чувства достаточно ясно, чтобы умные люди не могли их не понять. – Вопрошающе посмотрел на «гостя» и добавил: – А глупцам всё равно мне не растолковать.

Наутро велел отпустить Деция.

Несколько дней Октавиан не предпринимал военных действий. Ожидал знака, послания или хотя бы намёка. Что-то получил, так как свернул лагерь и ушёл с пятью легионами к Бононии[1]. Остановился у реки, заметив на противоположном берегу легионы Антония и Лепида. Военачальники уединились на небольшом островке для переговоров.

В ожесточённых спорах провели три дня, пока военачальники договаривались о прекращении междоусобицы. Поклялись богами, что «будут иметь общего врага, никто из них не будет действовать во имя личной выгоды, и все трое равны по статусу». Но прежде договорились покончить с убийцами Цезаря, «республиканцами», и прежде всего с Брутом и Кассием.

С целью создания сильного Римского государства необходимо реформирование существующего. Для этого военачальники создают «временное тройственное управление», триумвират, на пять лет. Триумвиры распределили между собой права на получение каждым годового дохода при управлении Римом, Италией и провинциями таким образом, «чтобы каждый получал выгоду, не ущемляя интереса других триумвиров». Лепид взял управление Испанией и южной частью Галлии. Антоний получил две Галлии – Цезальпийскую и Трансальпийскую, Октавиан – богатейшие провинции: Сицилию, Сардинию и часть «римской Африки».

Согласно тройственному соглашению каждый из триумвиров назначал на территориях влияния своих управленцев. Триумвиры получали неограниченные и невиданные прежде права: назначать по своему усмотрению сенаторов, издавать законы, устанавливать налоги, чеканить собственную монету. Им принадлежала высшая судебная власть – без права осуждённых на апелляцию.

После подписания соглашения Октавиан как консул объявил об этом вначале в армии, затем в Сенате, что позволило закрепить очередной триумвират в качестве законного органа власти.

* * *

Однако римляне не сразу узнали, что в соглашении есть ещё условия, касающиеся ликвидации «некоторых римлян», объявленных «врагами народа и Рима» по знакомой схеме – проскрипции и убийство с конфискацией имущества. Всё – «для достижения окончательного мира и согласия», таково было главное условие взаимного согласия между Октавианом, Антонием и Лепидом.

Триумвиры в сопровождении верных легионов вступили в Рим в преддверии зимы, после чего состоялось обнародование проскрипций из трёхсот сенаторов, две трети состава. Пострадали две тысячи представителей всаднического сословия. Всякий свободный гражданин, кто приносил на Форум голову приговорённого к убийству, получал на месте сто тысяч сестерциев. Рабу доставались две пятых суммы, свобода и социальный статус своего убитого хозяина – римское гражданство. Против такого соблазна устоять было невозможно!

Имена людей, получивших таким образом награду, и доносители получали свой интерес, тем более их доходы не записывали ни в какие отчёты, а имена хранили в тайне. Поэтому в списки несчастных включались не столько политические враги триумвиров, как личные враги и богачи из знати. Конфискованное имущество и денежные средства поступали на жалованье армии триумвиров.

Кровавый закат

Втайне от общества и без участия Форума римского народа, прежде чем составить «кровавые списки», триумвиры до хрипоты спорили, отстаивая «кандидатов в мертвецы». Каждый доказывал своё «право на смерть» неугодного человека. К ужасу населения Италии, через сорок лет после диктатуры Суллы Кровавого появились списки наиболее уважаемых республиканцев, подлежащих физическому уничтожению. Они объявлялись «вне закона»: при бегстве лишались «имущества, воды и огня»; кого настигали в пути, любой негодяй убивал на месте. Первым, по требованию Антония, в списке стояло имя Марка Туллия Цицерона.

Триумвиры спешили «напиться яда мести», стараясь вспомнить всех своих врагов, вписать как можно больше имён, «несущих опасность для Рима». Не пощадили даже людей из своего ближнего окружения. Лепид приговорил к смерти собственного брата Павла, Антоний – своего дядю, Луция Антония. «Божественный юноша» Октавиан, как называл его Марк Цицерон, недолго помнил заботу старика и свои заверения в дружбе, тут же уступив Антонию, пожертвовал собственным дядей по матери – Луцием Цезарем…

Разгул убийств римских граждан при новом триумвирате показал уровень морали в обществе. На глазах разрывались родственные связи и дружеские отношения. Дети, стремившиеся получить наследство, предавали родителей, рабы ради получения свободы указывали на добрых к ним господ, жёны – на преданных им мужей. Расправы производились прилюдно в течение нескольких дней и ночей.

Для начала легионеры согнали граждан на Марсово поле, якобы для проведения собрания, где ознакомили с проскрипциями. Немедленно из толпы начали выхватывать указанных лиц и тут же казнили, а головы выставлялись на Форуме. Поиски и убийства проходили по всему Риму, затем по Италии. Ворота городов запирались стражей, как и другие выходы. Центурионам приказано было с целью обыска обойти все улицы и площади, гавани, пруды, болота и все места, пригодные для убежища. «Преступников» находили повсюду: в подвалах и кладовых, колодцах и в клоаках, трубах для стока нечистот, в каминах и дымовых трубах под кровлей и даже в могильных склепах.

Одни умирали, защищаясь от убийц, другие смиренно ожидали удара меча. Некоторые умерщвляли себя сами или без сопротивления отдавались убийцам. Были такие, кто униженно молил о пощаде, пытаясь спастись подкупом. Иные погибали по ошибке, когда их принимали не за тех, кого имели в виду триумвиры. Находили и убивали всех! При этом убийцы произносили: «Ты приговорён к смерти!» – и всё! Убивали детей казнённых отцов, если они не отказывались от наследства казнённого отца. Никого не трогали ни слёзы осуждённых, ни уговоры родных и близких о снисхождении. В те дни торжествовало насилие и беззаконие – беспрецедентное и беспощадное. Хотя находились рабы, не выдававшие или до последнего оборонявшие своих добрых хозяев…

* * *

Сами триумвиры и их ближайшие «помощники» во время проскрипционных репрессий сколотили огромные состояния. Но денег на армию всё равно не хватало, а конфискованное имущество с торгов продавалось плохо из-за того, что римляне остерегались покупать добро убитых – стань они богаче, тоже навлекут на себя такую же кару! Тогда триумвиры обложили налогом знатных замужних женщин, матрон, коих посчитали наиболее богатыми гражданами. Таковых набралось полторы тысячи. Но неожиданно триумвиры получили достойный отпор… от Гортензии, дочери оратора Квинта Гортензия, знаменитого соперника Цицерона по судебным процессам.

Решительная женщина, в совершенстве владевшая ораторским искусством, подала на триумвиров… в суд! Взялась за дело, вести которое отказались лучшие судебные ораторы, мужчины. Гортензия в своей речи не просила у триумвиров милости или снисхождения к свободнорождённым женщинам: в их присутствии выступила на Форуме, бросая страшные обвинения:

– Вы уже отняли у нас родителей, мужей и братьев… Если же вы отнимете у нас средства к существованию, то поставите нас в тяжёлое положение, недостойное нашего происхождения, образа жизни и природы женщин. Если вы считаете себя обиженными нами так же, как мужчинами, то подвергните нас, подобно им, проскрипциям… Однажды наши матери уже сдавали свои украшения и ценности на военный налог. Но это случилось, когда нам угрожал Карфаген… Если грянет война с галлами или парфянами, мы не хуже своих матерей будем стремиться сохранить отечество. Но мы не станем вносить деньги для убийства оставшихся в живых римлян.

Пособники триумвиров пытались силой стащить Гортензию с ростр, но на защиту бросились разъярённые женщины. Триумвиры возмущались и угрожали расправой, но пришлось до конца выслушать речь защитника. В итоге пришлось аннулировать скандальный закон, но взамен придумали ещё один способ пополнения казны – установили особый налог на граждан, владевших имуществом стоимостью более чем на сто тысяч сестерций – с него полагался пятидесятипроцентный налог.

Но и этого оказалось недостаточно, и тогда жителям Италии пришлось выплачивать налоги за несколько лет вперёд и продавать свои земельные участки, чтобы погашать долги за всё новые и новые пошлины.

Глава шестнадцатая. Дорога в вечность

Волчица Фульвия

После смерти Цезаря огромный дом Марка Антония превратился в политический штаб, а заправляла здесь всем его супруга Фульвия, показавшая себя настоящим «диктатором». Она принимала прошения от делегаций из областей Италии и римских провинций, предлагала мужу кандидатуры для назначения на государственные должности, при этом без стеснения брала деньги «за содействие» в решении разных вопросов. Цицерон знал это и обвинял Антония в том, что его «жена устраивала аукцион провинций и царств, поддерживая материальное состояние мужа…».

* * *

Для Марка Туллия Цицерона предательство Гая Октавиана представилось неожиданным падением в бездну. Сей молодой человек с учтивым выражением на лице обманул шестидесятитрёхлетнего опытного в таких делах сенатора? Судя по всему, он уже не в состоянии повлиять на ход событий, не понимал, что делать дальше…

Всего полгода назад Цицерон, пользуясь влиянием в Сенате и поддержкой официального наследника Цезаря, добился почти неосуществимого – признания Антония «предателем государства и врагом римского народа». Но он недооценил способности его супруги, Фульвии.

Это был её третий брак. Она была замужем за Публием Клодием Пульхром, погибшим в стычке с Милоном на Аппиевой дороге. Затем три года была в браке с трибуном Гаем Курионом, пока неожиданно не овдовела. Правда, печалилась она недолго и уже через полгода обрела нового супруга, Марка Антония, которому помогала сотрудничать с Гаем Юлием Цезарем.

Сейчас же, исходя из абсолютной безнадёжности положения мужа, она призвала на помощь друзей из сенаторов-цезарианцев и мать Марка Антония, влиятельную в аристократических кругах особу. В траурных одеяниях женщины вместе с малыми детьми и профессиональными плакальщицами ходили ночами с факелами по городу, стучались в дома знатных граждан, умоляли пожалеть Антония – любимого сына, супруга и отца. Они стояли целыми днями у входа в курию, где заседали сенаторы, и с раздирающими слух воплями останавливали всех, кто заходил и выходил, падали на колени, призывая к милости и состраданию…

Наблюдая унижение знатных матрон, слыша стенания и жалобный плач детей, суровые римляне «сдались». Они вспомнили заслуги Марка Антония в войне с внешними врагами республики, на фоне которых его преступления не казались уже такими страшными. И сенаторы изменили решение в пользу Марка Антония, а когда обвинения в измене сами собой снялись, смертельная опасность для него и его семьи миновала. Консул вернулся на военную службу, и Сенат передал ему командование частью своей армии.

Возглавив легионы, прибывшие из Македонии, Марк Антоний отправился к месту службы – в Брундизий. Фульвия его сопровождала. В Брундизии новый военачальник столкнулся с неповиновением легионеров из-за долгов по жалованью. Антоний смог договориться с ними, и мятеж был предотвращён, но Фульвия потребовала от мужа крайне жестоких мер к зачинщикам. Как Антоний потом говорил с трибуны Сената, «на глазах у своей жены – женщины не только самой алчной, но и самой жестокой из всех – он приказал перерезать горло храбрейшим мужам… На ней кровь наилучших граждан Рима!». После его выступления Фульвию в Риме справедливо называли не иначе как «бестия» или «злобная фурия».

Используя благоприятную для семьи ситуацию, Фульвия выдала дочь от второго брака, Клодию, замуж за Гая Октавиана. Породнившись с подающим надежды молодым человеком, тёща способствовала сближению мужа с зятем в тройственном союзе. Именно она внушила мужу, что злее врага, чем Марк Цицерон, для него не может быть. А когда узнала о создании проскрипций, настояла на том, чтобы имя ненавистного Цицерона попало туда первым. Она не могла простить старому оратору оскорблений – того, что он слишком часто презрительно называл её «блудницей» и «полководцем собственного мужа» (за то, что Марк Антоний безропотно повиновался ей даже в военном деле).

Погоня

О том, что триумвиры внесли Марка в «кровавые списки», он узнал в тускуланском имении, где находился вместе с братом и племянником. Помпоний Аттик немедленно прислал своего раба с запиской, предупреждавшей о смертельной опасности. В ней он умолял, чтобы Марк не терял времени и скрылся за пределами Италии. Но Цицерон ответил: «Благодарю за совет. За смертью далеко ходить не надо». Он также написал, что ему приснился олень с огромными рогами, которого преследовали собаки. Они выгнали животное на охотников, которые убили его. А когда разделывали тушу, голову отсекли и подвесили на ствол дуба, словно нос вражеского корабля – на ростру…

Квинт и Тирон, как и Аттик, настаивали на том, чтобы Марк бежал. Но его внезапно охватил животный страх, мешающий принять хоть какое-то разумное решение. Он лежал в постели, словно насильно обездвиженный, отказываясь от еды. А в разгорячённой от тревоги голове метались мысли о том, что Фортуна перестала ему покровительствовать, хотя и умом, и энергией, и всеми делами своими он не раз доказывал, что достоин её внимания…

Так продолжалось до тех пор, пока Квинт едва ли не принудил брата повиноваться здравому смыслу. Крепкие рабы подхватили хозяина, уложили в лектику и понесли в гавань Астуры, откуда он должен был отправиться на проходящем судне в Македонию, к Бруту. По слухам, тот располагал значительными силами, чтобы противостоять легионам триумвиров, и Марк мог рассчитывать на его помощь. Когда, придя в Македонию, Брут призвал к оружию молодых римлян, именно сын Цицерона – семнадцатилетний Марк, находившийся в тот момент в Афинах, командуя конным отрядом у Цезаря при Фарсале, – откликнулся первым. Брут писал Цицерону, что его сын – искусный и храбрый командир, и осчастливленный отец отправил своему наследнику рассуждения «Об обязанностях» – своё последнее и, очевидно, лучшее произведение…

Это приятное воспоминание немного встряхнуло Марка, и он стал более оживлённо реагировать на слова Квинта, сопровождавшего его.

– У нас недостаточно денег и продовольствия, – услышал он уже совершенно отчётливо. – Будет лучше, если я вернусь. Прихвачу всё, что нам понадобится в путешествии. Неизвестно ведь, как долго оно продлится. А ты, Марк, продолжай путь. Найдёшь корабль – и отправляйся к Бруту. Я догоню тебя.

Братья крепко обнялись и в слезах расстались…

* * *

Тем временем в тускуланское имение ворвались вооружённые люди во главе с центурионом Гереннием. Он устроил в доме полнейший разгром, начал допытываться у домочадцев, куда направился Цицерон. Но все стойко молчали… Все, кроме одного. По иронии судьбы этим человеком оказался вольноотпущенник Квинта, которому Марк «покровительствовал с детства, дал благородное воспитание и отличное образование, за что прозвал его Филологом». Неблагодарный, он не устоял перед соблазном получить вознаграждение за предательство и всё рассказал.

Как раз в этот момент Квинт с сыном вернулись в Тускулан и… пали оба от меча Геренния.

* * *

Цицерону не составило труда нанять в Астуре парусное судёнышко. Когда же снялись с якоря и попутный ветер наполнил парус, ко всеобщему изумлению, Марк потребовал, чтобы его высадили назад на берег. Его отговаривали, а он кричал Тирону, который тревожился за его душевное состояние, что сомневается в необходимости покидать Италию. Кормчему пришлось повиноваться. Он осторожно подвёл судно к безопасному месту на берегу. Отсюда Цицерон вместе со слугами пешком направился в Рим. Кто наблюдал в тот момент за ним, мог подумать, что он сошёл с ума. Не переставая воздевать руки к небу, он без конца повторял:

– Я не могу вот так покинуть родную мне землю! Я не могу покинуть мою Италию, мой Рим!

Пройдя несколько десятков стадий, Марк остановился, постоял немного в смятенных чувствах и… повернул назад. Он кричал, требовал от слуг, чтобы они снова несли его в Астуру.

Добравшись туда засветло, он провёл в скромной гостинице ночь без сна. Его одолевали мысли одна несуразнее другой. Марк всё же думал, что следует вернуться в Рим, где он ночью тайно проберётся в дом предателя Гая Октавиана. Разбудит его и вонзит кинжал… себе в грудь… Только пусть это случится перед алтарём, чтобы видели богини мщения… Они отомстят Октавиану…

Но когда Марк представил собственные мучения, которые будут сопровождать «жертвенный акт», он отказался от своего намерения. С трудом пережив ночь, он распорядился доставить его морем в Лаций, где в Кайете у него было ещё одно имение.

* * *

Марк стоял на палубе, открытой ядрёному просоленному ветру, и напряжённо вглядывался в приближавшийся берег Кайеты. В лучах заходящего солнца он распознал на берегу очертания древнего греческого храма Аполлона. Но на этот раз черепичная кровля храма показалась ему зловещим кровавым пятном. От этого неприятно кольнуло в груди…

Убрали парус. Судно подходило к берегу крадучись, на вёслах. С крыши храма снялась шумная стая ворон; птицы с резкими криками кружились над ними и, как по команде, метнулись вниз. Одни приземлились на влажных от морских брызг камнях у самого берега, другие, облюбовав мачту, стали долбить крепкими клювами снасти. Когда Марк сходил по доске на берег, вороны поглядывали на него красными бусинками глаз и недовольно каркали… В этом он тоже увидел дурное предзнаменование…

Виллу на берегу Тирренского моря Цицерон купил не так давно по сходной цене у старого римлянина, державшего её для летнего отдыха. Ремонта в ней давно не было, двери и окна заколочены старыми досками. Затхлый запах за много месяцев пропитал здесь всё – стены, мебель… сам воздух. Повсюду царило непривычное запустение, сейчас, в начале декабря, ощущаемое острее прежнего…

Слуги стали торопливо приводить жилище в порядок. Марк кое-как добрался до спальни, ничком упал на застланную накидкой постель и с головой закрылся плащом. Вошёл Тирон с переносной бронзовой жаровней, в которой потрескивали разожжённые уголья. Было слышно, как в кухне готовят ужин. Дом наполнился теплом и уютом, и казалось, что за его пределами тоже не происходило ничего страшного. Марк задремал…

Проснулся он от внезапного шума – огромная ворона, сидевшая на подоконнике, настойчиво долбила клювом по деревянной раме, а две её «соплеменницы» с прогибающейся под их весом ветки дерева словно издевались: «Кар-кар, давай ещё, кар-кар!»

Сон вовсе пропал, и ночь прошла в тревоге. Наутро прибежал испуганный слуга, наблюдавший за морем, крикнул с порога:

– Корабль!

Рабы засуетились. Не в силах больше безучастно наблюдать, как страдает их гибнущий без вины господин, они, не обращая внимания на громкие возражения Цицерона, подхватили его, положили в лектику и понесли прочь от виллы. Нужно было добраться до берега, найти судно или хотя бы рыбачью лодку.

Тем временем в опустевший дом ворвались Геренний с воинами. С ними был военный трибун Попиллий, которого Цицерон когда-то спас от обвинений в отцеубийстве. Сейчас он хотел «отблагодарить» своего защитника… убив его, как того требовали триумвиры. Всё это время погоня шла по следу беглеца, которого каждый знал в лицо. И всякий раз находился человек с подлой душой, с готовностью указывавший преследователям, куда он направился. Вот и сейчас, не обнаружив Цицерона в доме, «охотники» без труда узнали от местного пастуха о «странной процессии с закрытыми носилками, спешно проследовавшей в сторону моря»…

* * *

Носильщики оратора услышали позади тяжёлый топот, крики и хруст ломающихся веток. Цицерон осипшим от волнения голосом велел опустить носилки на землю. Рабы подчинились и с палками в руках окружили лектику.

– Ради спасения твоей жизни, хозяин, мы не пожалеем своих жизней! – крикнул один из них.

– Не стоит – всё зря! – произнёс хозяин с полным равнодушием. – Отойдите от меня. Пусть делают своё дело… – И отбросил занавеску.

Рабы встали поодаль и со слезами на глазах наблюдали, как их добрый господин, грязный, давно не стриженный, с иссушенным мукой лицом, подперев, по своему обыкновению, подбородок левой рукой, замер в ожидании своего конца.

Воины окружили лектику. Центурион Геренний выступил вперёд и взялся за рукоять меча. Но трибун Попиллий опередил его:

– Дай мне!

Криво улыбнувшись, он обратился к Цицерону:

– Я трибун Попиллий, ты меня знаешь.

– О да, – печально усмехнулся Цицерон, – я помню старых друзей. Слушаю тебя, Попиллий! Для тебя у меня найдётся время.

– Я принёс тебе много свободного времени, – злобно выдохнул Попиллий и приблизился к лектике.

После его слов Цицерон высунул голову из лектики, прикрыл глаза и смиренно вытянул шею…

Трибун взмахнул мечом…

Наверное, он нервничал, так как с первого удара не удалось совершить задуманное. Воины отвернулись, делая вид, что не заметили жестокую неловкость трибуна…

Второй удар был точным…

Попиллий с удовлетворением глянул на упавшую к ногам седовласую голову, затем распорядился рабам вытащить тело из лектики. Посмотрел и… поднял меч и отсёк правую руку по запястью…

* * *

Марк Антоний был в Народном собрании, когда появился Попиллий и с торжествующим видом подал ему корзинку, прикрытую мешковиной. Триумвир с любопытством заглянул в неё и расплылся в ликующей улыбке. Он распорядился выплатить гражданину Попиллию вознаграждение – вдвое больше обещанной суммы.

Антоний подозвал своего раба и прошептал ему на ухо:

– Отнеси Фульвии. Скажи, мой подарок.

Позже голова и правая рука гражданина Марка Туллия Цицерона появились на Форуме, как было обещано – над рострами. И посмотреть на это ужасное зрелище народу приходило больше, чем некогда послушать знаменитого оратора.

На следующий день Антоний заявил на Форуме, что «враги Рима повержены, проскрипции не понадобятся, они выполнили своё предназначение».

И действительно, гонения на римлян, занесённых в проскрипционные списки (тех, кто остался в живых), прекратились.

Эпилог

Через десять дней после убийства Цицерона людской поток к рострам иссяк. Римляне весело отмечали сатурналии – праздник, знаменовавший окончание текущего года и начало нового. В эти дни приостанавливались все судебные и государственные дела, даже войны. В школах прекращались занятия… Самая долгая в году ночь осталась позади, день начинал прибывать, а значит, наступала пора освобождения от накопленного ранее зла…

Празднество начиналось с жертвоприношения в храме Сатурна. Из числа осуждённых римляне выбирали «царя сатурналий», которого вели через весь город, а затем убивали… После этого жизнь снова возвращалась в нормальное русло. По крайней мере, так думали древние…

Гражданская война на суше и на море, в Европе и Азии бушевала ещё тринадцать лет. В смертельном противостоянии с Октавианом ушли из жизни бывшие триумвиры Антоний и Лепид. Началась сорокачетырёхлетнее правление Рима Гаем Юлием Цезарем Октавианом Августом. Он считается основателем Римской империи.

Однажды Август зашёл в комнату внука. Мальчик с увлечением читал папирус. Он поздно заметил деда и, испуганный, спешно попытался спрятать свиток. Но Август перехватил его и узнал запрещённое им сочинение Цицерона. Он вернул папирус мальчику со словами:

– Полезное чтение, внук. Это был учёный человек, который любил свою родину.

* * *

Секретарь и верный помощник Цицерона, вольноотпущенник Туллий Тирон, несмотря на множество болезненных недугов, пережил бывшего хозяина почти на сорок лет. После его гибели Тирон жил на подаренной ему Цицероном вилле. Трудился над биографией прославленного политика и блестящего оратора, которому был верен до конца. Главная заслуга Тирона состоит в том, что все свои интеллектуальные силы и денежные средства он потратил на сохранение богатейшего литературного наследия Марка Туллия Цицерона, увековечив благодарную память о нём.

Литературное наследие Марка Туллия Цицерона

Речи политические и судебные. 56 из них дошли до нас почти полностью, 20 сохранились во фрагментах, 35 речей известны по заглавиям.

Риторические сочинения сохранились полностью. Это «Риторика», «Об ораторе», «Брут», «Оратор», «Разделение риторики», «Топика для Требатия», «О лучших ораторах».

Из философских сочинений сохранились: «О государстве», «О законах», «О пределах Добра и Зла», «Академика», «Тускуланские беседы», «О природе богов», «О дивинации», «О судьбе», «Парадоксы», «Катон Старший, или О старости», «Лелий, или О дружбе», «Об обязанностях».

Особый род писательской деятельности Цицерона составляют его письма. Сохранилось всего 864 письма (включая 90, адресованных самому Цицерону) в четырёх сборниках.

Поэзией Цицерон всерьёз не занимался, только в качестве любительских упражнений.

Из трудов, которые сохранились до наших дней частично, наиболее интересны отрывки: «О гражданском праве», «Об авгурах», «Утешение», «Гортензий», «Тимей», «О славе».

Библиография

Аппиан. Гражданские войны / Пер. под ред. С.А. Жебелева и О.О. Крюгера. Л., 1935.

Бартошек М. Римское право. М., 1989.

Богомолов А.С. Античная философия. М., 1975.

Боднарский М.С. Античная география. М., 1953.

Витрувий. Десять книг об архитектуре / Пер. Ф.А. Петровского. М., 1936.

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей / Пер. М.Л. Гаспарова. М., – Л., 1964.

Гиро Поль. Быт и нравы древних греков. Смоленск, 2002.

Гиро Поль. Быт и нравы древних римлян. Смоленск, 2002.

Гиро Поль. Частная и общественная жизнь греков. СПб., 1995.

Гиро Поль. Частная и общественная жизнь римлян. СПб., 1995.

Грант Майкл. Римляне: Цивилизация Древнего Рима. М., 2005.

Егоров А.Б. Рим на грани эпох. Л., 1985.

Зелинский Ф.Ф. Римская империя. СПб., 1999.

Ирмшер Йоханнес: Словарь Античности. М., 1989.

Кечекьян С.Ф. Всеобщая история государства и права. Древний Мир. М., 1944.

Куманецкий К., Дождев Д.В. Практический курс римского права. Ч. 1. М., 2000.

Любкер Фридрих. Иллюстрированный словарь Античности. М., 2005.

Марк Порций Катон Старший. Земледелие / Пер. М.Е. Сергеенко. М.-Л., 1950.

Марк Теренций Варрон. Сельское хозяйство / Пер. М.Е. Сергеенко. М.-Л., 1963.

Марк Туллий Цицерон. Речи / Изд. подгот. В.О. Горенштейн и М.Е. Грабарь-Пассек. М., 1962. Т. I–II.

Марк Туллий Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах / Изд. подгот. И.Н. Веселовский и др. М., 1966.

Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве / Пер. Ф.А. Петровского, И.П. Стрельниковой, М.Л. Гаспарова. М., 1972.

Марк Туллий Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях / Изд. подгот. В.О. Горенштейн, М.Е. Грабарь-Пассек, С.Л. Утченко, М., 1974.

Марк Туллий Цицерон. Философские трактаты / Пер. М.И. Рижского. М., 1985.

Письма Марка Туллия Цицерона к Аттику, близким, брату Квинту. М., Бруту / Пер. В.О. Горенштейна. М., 1949–1951. Т. I–III.

Марк Фабий Квинтилиан. Двенадцать книг риторических наставлений / Пер. А. Никольского. СПб., 1834. Ч. 1–2.

Моммзен Т. История Рима. СПб, 1999.

Письма Плиния Младшего / Изд. подгот. М.Е. Сергеенко и А.И. Доватур. 2-е изд., перераб. М., 1982.

Платон. Сочинения. В 3-х т. / Пер. Я.М. Боровского, А.Н. Егунова, С.А. Ошерова и др. М., 1968–1972. Т. 1–3.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания / Изд. подгот. С.И. Соболевский. М., 1961–1964. Т. I–III.

Плутарх. Моралии. Римские вопросы / Пер. под ред. Л.А. Фрейберг и М.Л. Гаспарова // Вестник древней истории. 1976, № 3–4.

Разин Е.А. История военного искусства. Т. 1. М., 1956.

Роббер Жан Ноэль. Рождение роскоши. Древний Рим в погоне за модой. М., 2004.

Страбон. География / Пер. Г.А. Стратановского. Л., 1964.

Тит Ливий. Римская история от основания города / Пер. под ред. П.А. Андрианова. М., 1892–1899. Т. I–VI.

Феофраст. Характеры / Пер. Г.А. Стратановского. Л., 1974.

Ярхо В.Н. Античная культура: Литература, театр, искусство, философия, наука. Словарь-справочник. М., 1995.

Примечания

1

Бонония – город Болонья.

Content

Анатолий Ильяхов
Цицерон. Между Сциллой и Харибдой

Об авторе

Предисловие

Глава первая. Растревоженный Рим

Лукуллов пир

Заговор Катилины

Мятежные дни и ночи

Глава вторая. Спаситель отечества

Принуждение к бегству

Возмездие

Триумф Марка Цицерона

Глава третья. Дела семейные

Туллиола

Супружеская жизнь

Глава четвёртая. Схватка начинается

Гражданин Марк Туллий Цицерон

Тайное и явное

Глава пятая. Знакомство с Клодиями

Порочная красавица

Сети амура

Скандал в доме Цезаря

Глава шестая. Триумвиры

Два счастливых дня Помпея Великого

Время действовать

Глава седьмая. Месть Публия Клодия

Главарь черни

В бегах

От берега к берегу

На форуме нет спокойствия

Глава восьмая. Возвращение к жизни

Снова в Риме

Последняя страсть Клодии Пульхр

Схватка продолжается

Глава девятая. Трудный выбор

Одиссей в политике

Сумерки над Италией

Труп на Аппиевой дороге

Глава десятая. Феромон власти

От силы закона до закона силы

Наместник поневоле

Как на войне

Философ на престоле

Глава одиннадцатая. Явление Цезаря

Гроза над Италией

Перейти Рубикон

Брошенный Рим

Глава двенадцатая. Диктатор поневоле

На распутье

Когда теряют голову

Юная дочь царя Птолемея

Милость победителя

Глава тринадцатая. Тяжкое бремя супружества

Отец и дочь

Храм Туллии

Брак по расчёту

Глава четырнадцатая. Мартовские иды

Терзания души

Прости врага, Цезарь

Каникулы в Тускулане

Пожизненный консул

Конец тирана

Глава пятнадцатая. Агония

Страх и растерянность

Вызов принят

Наследник Цезаря

Дальновидное предательство

Кровавый закат

Глава шестнадцатая. Дорога в вечность

Волчица Фульвия

Погоня

Эпилог

Литературное наследие Марка Туллия Цицерона

Библиография

Примечания