Сергей Мусаниф

И уйти в закат

Пролог

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города…

Николай Гумилев

Есть истории, которые можно шумно рассказывать в большой компании.

Есть истории, которые можно рассказывать только шепотом.

Есть истории, которые лучше вообще не рассказывать.

Есть вопросы, ответы на которые известны всем. Есть вопросы, которые можно задавать только узким специалистам. И еще есть вопросы, ответы на которые вроде бы несложно найти, и они должны лежать на поверхности, но вам их никто не даст.

А есть вопросы, которые вообще лучше не задавать.

Например, вам не стоит спрашивать у жителей маленького городка Йеллоу-Парк о катаклизме, который произошел неподалеку чуть более двух лет назад, и почему часть леса до сих пор обнесена забором, на котором через каждые два метра висят таблички «Запретная территория. Проход запрещен.». И вам лучше не узнавать, что будет, если вы все-таки попытаетесь пройти. Ни один горожанин, будь то добропорядочный отец семейства, безбашенный подросток или словоохотливая старушка, не станет разговаривать с вами на эту тему, и вам повезет, если они просто замолчат или отвернутся от вас, а не позвонят, куда следует. Ведь они подписали документ о неразглашении, навязанный им теневым правительством, а все знают, что с теневым правительством шутки плохи.

А если вам настолько не повезет, что придется иметь дело с сотрудниками ТАКС (а это агентство тоже контролируется теневым правительством), то не стоит спрашивать у них о судьбе директора Доу. По официальной версии директор Доу пропал без вести… чуть больше двух лет назад, и с тех пор его так и не нашли. Да и не особенно искали. И для вас же будет лучше, если вы никогда не услышите неофициальную версию. Вот Стивен Прайс услышал, и к чему его это привело?

А вот вам факт, который вы нигде больше не раздобудете.

Все знают, что в штате Невада, на берегу высохшего озера Грув-Лейк стоит знаменитая воздушно-военная база, получившая известность под названием «Зона-51». Все также знают, что в одном из ангаров этой базы хранятся обломки корабля пришельцев, который потерпел крушение над пустыней. Но мало кто знает, что под этой базой находится подземный бункер, стены которого могут потягаться своей прочностью и толщиной со стенами Форт-Нокса, и лишь несколько десятков человек в мире обладают специальным допуском в этот бункер и знают, что за предметы там хранятся. И даже среди этих нескольких десятков человек есть всего трое, которым известно о дополнительной камере хранения, которая находится еще ниже бункера.

Вход в эту камеру закрыт сейфовой дверью, открыть которую в одиночку не может никто. Даже сам командующий зоной 51. Ибо эта дверь открывается тремя ключами, а у командующего есть только один.

Второй, соблюдая все соответствующие секретные процедуры, хранит действующий директор ТАКС.

Третий находится в личном сейфе теневого министра финансов, и лишь несколько десятков человек в мире (и это другие несколько десятков человек) могут похвастаться тем, что знают, в каком здании расположен его кабинет.

В этой камере хранения лежит серый куб из армированного высокопрочного бетона, с длиной грани около трех метров и весом больше пятнадцати тонн. И даже если вы сам Джеремайя Питерс или еще каким-то чудом окажетесь в компании сильных мира сего и попадете в это помещение, то ничего более любопытного вы в нем не увидите.

Теперь вы знаете чуть больше, чем знали до этого. Вы стали обладателем секретных знаний.

Но если вы думаете, что это часть той истории, которую лучше вообще никому никогда не рассказывать, то черта с два вы угадали.

Возможно, это совсем не такая история.

***

Еще год назад Стив был студентом, и, скажем прямо, студентом не слишком прилежным. Он носил рваные джинсы, застиранные футболки и стоптанные кеды, длинные волосы собирал в довольно неаккуратный конской хвост, а всем другим занятиям предпочитал компьютерные игры и просмотр забавных видео в интернете. И посмотрите на него сегодня — он одет в белую рубашку и деловой костюм с галстуком (с галстуком!), его черные туфли тщательно начищены, он коротко пострижен и является особо ценным сотрудником секретного правительственного ведомства. Правда, работает он не по той специальности, на которую учился.

С графическим дизайном его сегодняшняя работа никак не связана.

Зато теперь он стал добропорядочным членом общества. У него есть хорошая квартира, неплохая машина и даже счет в банке, и это в то время, когда его ровесники только обивают пороги более-менее серьезных контор в надежде пройти хотя бы первую ступень интервью.

Правда, у его нынешнего благополучия была цена, и Стиву на самом-то деле не очень нравилось то, чем ему теперь приходилось заниматься. Не то, чтобы у него был какой-то выбор…

Точнее, выбор у него все-таки был.

После той неприятной истории в колледже, когда ему казалось, что волнение уже улеглось и даже полиция была готова спустить дело на тормозах, к нему в кампус наведались люди в строгих деловых костюмах, примерно таких же, какой он носил сейчас. И эти люди рассказали ему о двух вариантах его собственного будущего. Либо Стив переводится за заочное отделение и начинает работать на них, либо он прямо сейчас может отправляться под мост и присматривать себе уютную коробку из-под холодильника, которая будет служить ему домом на весь остаток его жалкой никчемной жизни. Те люди продемонстрировали ему свои полномочия, и, в общем-то, были более, чем просто убедительны, так что много времени для размышления ему не потребовалось.

С теневым правительством шутки плохи.

И хотя где-то глубоко внутри себя Стив возмущался таким положением дел, снаружи ему казалось, что он заключил одну из самых выгодных сделок в своей жизни. Они помогли ему оформить документы для перевода на заочное. Они выплатили его студенческий кредит. Они сняли для него квартиру в не самом фешенебельном, но и не самом отстойном районе Города, выдали ему служебную тачку и подкинули денег для того, чтобы он мог привести в порядок себя и свой гардероб.

Следующие полгода они учили его довольно странным вещам, но он уже не возмущался. К тому же, ему объяснили, что он работает на благо государства и общества, и что если бы деятельность агентства не была строго засекречена, он мог бы стать народным героем, в одном ряду с Мышем или Стальным Толстосумом.

Саму работу нельзя было назвать непыльной, но все же она была не особо обременительна. К услугам Стива прибегали не так уж часто, не больше двух раз в месяц, а то и еще реже. Все остальное время он был предоставлен самому себе.

Казалось бы, можно заняться учебой, но колледж Стив все-таки забросил. Современный дизайн меняется слишком быстро, и чтобы оставаться в струе, надо заниматься им непрерывно, а старшие товарищи ясно дали ему понять, что совмещать работу ему никто не даст даже в качестве фрилансера. К тому же, с появлением нейросетей у Стива возникли сомнения по поводу востребованности выбранной им профессии уже в ближайшем будущем. Он подозревал, что как только машины перестанут путать количество пальцев и зубов, у огромной армии выпускников колледжа возникнут серьезные проблемы с трудоустройством. И в конечном итоге им все равно придется заниматься не тем, чему их учили. А для того, чтобы подбирать референсы, правильно формулировать задание для искусственного интеллекта и ретушировать мелкие недостатки университетское образование, в общем-то, без надобности.

Сегодня был один из тех неприятных дней, когда его таки вызвали на работу. Причем, вызвал не его постоянный куратор, а высшее начальство, что было довольно необычно. И, скорее всего, это означало, что грядут неприятности.

Перед дверью директора висел под стеклом портрет какого-то седобородого старика в форме Конфедерации. Стив понятия не имел, что это за чувак, и, по большому счету, его это и не особенно интересовало. Наверное, кто-нибудь из отцов-основателей.

Бросив короткий взгляд на свое отражение в стекле и найдя его вполне пристойным, Стив постучал в дверь, и, не дождавшись приглашения, вошел в кабинет директора.

Ага, и куратор тоже здесь. Предчувствие грядущих неприятностей еще сильнее надавило на плечи.

— Садитесь, Стивен, — сказал директор.

Один из гостевых стульев был отодвинут от стола, и Стив счел это за приглашение. Когда он уселся, куратор толкнул по полированной поверхности стола тонкую бумажную папку, и бросок его был настолько выверен и точен, что папка остановилась прямо перед Стивом.

Бумага, мрачно подумал он про себя. Это в двадцать-то первом веке. На каких динозавров я тут работаю?

— Могу я посмотреть? — спросил Стивен. Скорее всего, для этого его сюда и пригласили, но, когда имеешь дело с такими типами, лучше лишний раз спросить, чем огрести незаслуженный нагоняй.

— Конечно, — сказал директор.

Стивен раскрыл папку, которая содержала всего один листок, на котором была распечатана фотография человека. Лет тридцать-тридцать пять, то есть уже почти такой же динозавр, как и его начальство, светлые волосы, голубые глаза, футболка с неизвестным Стиву логотипом. Скорее всего, бесплатная сувенирная продукция малоизвестной компании или какого-нибудь провинциального фестиваля.

И больше ничего. Текста вообще нет, ни абзаца, ни даже строчки с именем и фамилией.

— Это объект, — сказал директор.

— Понятно, — сказал Стив. — То есть, понятно, сэр. И что мне следует с ним сделать?

— Ликвидировать, — сказал директор.

— Э… — сказал Стив. Конечно, такое в его контракте оговаривалось, и ему говорили, что рано или поздно он столкнется и с этой стороной работы, но до сегодняшнего момента таких заданий у него не было, и он не ощущал в себе внутренней готовности к. — А нельзя ли…

— Нельзя, — отрезал директор. — Более того, работать придется с дистанции, а вы, если верить вашему личному делу, прошли только базовый курс стрелковой подготовки и еле-еле набрали процент, необходимый для приема на работу. Я уже предвижу ваш ответ, но все равно спрошу. Как у вас со стрельбой из снайперской винтовки?

Стив никогда не пробовал, но подозревал, что со стрельбой из снайперской винтовки у него плохо.

— Я так и думал, — сказал директор. — Поэтому прямо сейчас вы отправитесь в один из наших тренировочных лагерей и пройдете ускоренный курс по обращению с этим видом оружия. Сроку у вас — неделя.

— Сэр, со всем уважением, но я не уверен, что этому можно научиться за неделю…

— Мы не хотим сделать из вас Бобби Ли Суэггера. Нужно всего лишь чтобы вы освоили общие принципы работы. Вам выберут позицию. Вы будете работать с наблюдателем, который поможет вам прицелиться, и на дистанции всего около пятисот метров, — несколько раздраженным тоном объяснил директор. — Вам подскажут направление ветра, влажность воздуха и точно скажут, в какой момент нужно потянуть за спусковой крючок. Вы нужны лишь для того, чтобы произвести выстрел, и вы должны понимать, что это обусловлено спецификой вашего… дарования.

— Понимаю, сэр, — сказал Стив. Собственно говоря, этому… дарованию он и был обязан всем тем, что сейчас имел. — Но вы уверены, что нельзя решить эту проблему как-нибудь по-другому?

— Мы уверены, — сказал директор.

— Могу я спросить, кто этот человек?

— Лидер какого-то культа из Алабамы, — сказал директор.

— И в чем его история?

— Вам этого знать не нужно, — сказал директор. — Вы — Цензор, вы работаете на нас, мы вам платим, и мы говорим вам, что этого человека надо вырезать из реальности. Теперь вы можете идти. У служебного входа номер три вас уже ждет машина, которая отвезет вас в тренировочный лагерь.

На выходе Стиву очень хотелось щелкнуть каблуками, но он воздержался.

***

Когда дверь за Стивом закрылась, куратор, доселе не проронивший ни одного слова, постучал пальцами по столу и печально вздохнул.

— И что вы об этом думаете, Леннокс? — поинтересовался директор Смит.

— Вы прекрасно знаете, что я об этом думаю, Эллиот. Я думаю, что он не готов.

— Готовность к подобного рода вызовам черными буквами прописана в его контракте, и он не может этого не понимать.

— Я думаю, что он морально не готов. Я думаю, что это может его сломать, и тогда мы лишимся очередного Цензора.

— По крайней мере, в этом случае мы получим только одного сломанного Цензора, без всего остального, — вздохнул директор Смит.

— Он слишком молод.

— Для такой работы все слишком молоды.

— Его атрибут — тазер. Его максимальная дистанция — десять метров.

— Всем нам приходится учиться чему-то новому.

— Он никогда раньше не убивал.

— Ваша задача объяснить ему, что это на благо государства.

— И я бы с удовольствием это сделал, Эллиот, если бы сам понимал, в чем в данном случае заключается это благо, — сказал агент Джонсон. — Может быть, вы хотя бы мне расскажете, в какой истории участвует этот лидер какого-то культа из Алабамы?

— Я этого не знаю, — сказал директор Смит.

— То есть, вы не знаете, какой сюжет дает ему броню? — уточнил агент Джонсон.

— Разве я только что не это сказал?

— Но тогда почему?

— Потому что у меня приказ, — директор Смит ткнул пальцем в пол. — Оттуда.

Особую прелесть этому жесту придавал тот факт, что кабинет директора ТАКС находился на минус девятом этаже штаб-квартиры.

— И насколько низко? — спросил агент Джонсон.

— Ниже не бывает, — сказал директор Смит. — Поскольку Бюро Ликвидации Теневого Министерства Финансов обломало об объект зубы двух своих специальных групп, они предположили, что его прикрывает сюжетная броня и спихнули дело на нас. Дескать, это по нашему профилю. И, кстати, именно ликвидаторы сообщили мне, что работать на близкой дистанции против этого объекта нельзя.

— Почему?

— Этого они не уточнили. Но мне известно, что никто из тех, кто подобрался к объекту слишком близко, на базу уже не вернулся. Они настаивают на снайперском выстреле, но их собственные снайперы оказались бесполезны.

— А они знают, что наш единственный Цензор слишком молод и не обкатан в такого рода делах?

— Это проходит по разряду наших проблем, которые мало кого интересуют, — вздохнул директор Смит. — Леннокс, если вы думаете, что мне нравится сложившаяся ситуация, то вы ошибаетесь. Конечно, я постараюсь узнать об этом деле больше по нашим особым каналам, но сейчас нам нужно играть с теми картами, что уже на руках.

Агент Джонсон вздохнул.

Миром правят деньги, и министерство финансов — самое влиятельное из теневых министерств. Если оно о чем-то тебя просит, то отказать ты не можешь.

— Но он действительно молод, он неважный стрелок, и он даже не сможет использовать свой атрибут, — сказал агент Джонсон. — Кроме того, сам выбор нелетального оружия в качестве атрибута…

— И?

— И я боюсь, что он не справится. Даже не так, — поправился агент Джонсон. — Я боюсь нашего следующего шага, который мы сделаем после того, как он не справится.

— Если, — сказал директор Смит. — Если он не справится. И лучше бы он справился, потому что вы прекрасно знаете, перед каким выбором я окажусь в случае неудачи. Либо мы откажем министру финансов в его маленькой просьбе, после чего гарантировано лишимся всякого финансирования и агентство в том виде, в каком мы его знаем, перестанет существовать…

— Либо нам придется применить орудие Судного дня, — продолжил за него агент Джонсон.

— И, честно говоря, я почти уверен, что выберу первый вариант, Леннокс, — сказал директор Смит. — Поэтому лучше бы ваш мальчик справился. Проследите за тем, чтобы у него получилось. Приложите к этому все усилия. В конце концов, все, что нам от него сейчас нужно, это один удачный выстрел.

Глава 1

Джон Кларк, бывший секретный агент, работавший на несколько правительств, отставной городской детектив, а ныне — владелец и руководитель преуспевающего частного охранного агентства «Кларк и сыновья» вышел из лифта на минус второй уровень подземной парковки делового центра, в котором размещался головной офис его конторы, и направился к своей машине.

«Мерседес» распознал ключ, находящийся в кармане Кларка, и услужливо распахнул перед владельцем водительскую дверь. Кларк уселся на сиденье, машинально поправил и без того идеальный узел галстука и положил одну руку на подлокотник, а вторую — на карту двери.

— Между прочим, — сказал он. — Полностью заправленный, но абсолютно пустой автомобиль и полностью заправленный автомобиль, на заднем сиденье которого лежит кто-то весом от семидесяти до ста килограммов, стоят на колесах по-разному. Должен признать, что разница эта совсем небольшая, и лишенный должной наблюдательности человек может ее не заметить, но тот, кто давно в этом бизнесе, обнаружит ее еще до того, как подойдет к машине на расстояние выстрела.

— Даже не оглянешься?

Кларк пожал плечами.

— А зачем? — спросил он. — Убийца попытался бы перейти к делу, не дав мне договорить. Кроме того, ты — не единственный мой друг, предпочитающий такие экстравагантные появления. Признаться, я ждал тебя куда раньше, Проф.

— Какое-то время я собирался с мыслями, — сказал Реджи. — А потом собирал информацию.

— Я так понимаю, что теперь ты набрал должное количество и того, и другого, — сказал Кларк. — Но почему ты прячешься?

— Официально я мертв, — сообщил Реджи. — Моя семья получила страховку от «Ван Хельсингов», и я не хочу подставлять никого из девчонок.

— И ты думаешь, они с радостью не променяли бы все эти деньги на известие о том, что их любимый брат жив? — поинтересовался Кларк. — Не говоря уже о том, чтобы встретиться с ним?

— Я не уверен, что это надолго, — сказал Реджи. — Они уже оплакали меня один раз, и я не хочу, чтобы им снова пришлось через все это пройти.

— Что ж, бывает и такое, — согласился Кларк. — Мертвецы умирают, живые не живут. Что же заставило тебя воскреснуть и прийти ко мне?

— Я вижу, ты не особенно удивлен.

— Может быть, я был бы удивлен больше, если бы у нас не было столько общих знакомых, к некоторым из которых ты обращался уже после своей «смерти», — сказал Кларк. — А к некоторым — до, и они помогали тебе ее организовать. Должен признать, все было обставлено на высшем уровне. При любом другом раскладе даже я бы купился.

— Я передам Джейсону твой комплимент.

— Он и без того знает, что я высоко его ценю, — сказал Кларк. — Должно быть, его услуги стоили тебе целое состояние.

— В былые времена я неплохо зарабатывал, — сказал Реджи.

— Сентенцию про мокрую воду и зеленую траву мы опустим, — сказал Кларк. — Зачем тебе вообще это понадобилось?

— За мной слишком плотно следили, — сказал Реджи. — Это помешало бы мне заниматься… тем, чем мне нужно было заняться.

— Понимаю, — сказал Кларк. — Некоторые вещи мертвецу делать сподручнее. Выходит, что теперь ты созрел для разговора со мной?

— Да, — сказал Реджи.

— Предпочитаешь говорить здесь? — спроси Кларк. — Или поедем ко мне, выпьем и поговорим, как цивилизованные люди? Я приму любой твой выбор, но предпочел бы второй вариант. Уже почти семь вечера, а я все еще трезв.

— Поехали к тебе, — сказал Реджи.

***

Кларк бросил в бокалы кубики льда, разлил виски.

— Добавить содовой?

— Нет, спасибо.

Передав Реджи его бокал, Кларк уселся в кожаное кресло, стоявшее перед искусственным камином, и одним нажатием на кнопку разжег огонь. Ему не было холодно — центральный кондиционер поддерживал в доме комфортную температуру, просто с возрастом Кларк обнаружил, что ему нравится смотреть на пламя.

Реджи в довольно напряженной позе замер около окна, из которого открывался прекрасный вид на один из самых престижных районов пригорода, жилье в котором могли позволить себе только очень обеспеченные люди.

— Итак, — сказал Кларк, глотнув виски.

Хотя Реджи и явился без своего портфеля, Кларк не мог не заметить, что тот неплохо вооружен. Как минимум, при себе у него был один пистолет и два ножа. И еще что-то не очень большое в правом кармане куртки. Может быть, еще один нож. Может быть, кастет.

— Для начала, я хотел бы услышать твою историю, — сказал Реджи. — Почему они оставили тебя в покое?

— Потому что драться со мной — это довольно утомительное и абсолютно бесприбыльное занятие, — сказал Кларк. — Они достали меня дважды, хотя попыток предпринимали неизмеримо больше. В конце концов, им это надоело, и мы сумели договориться.

— Вот так просто?

— Это было непросто, — сказал Кларк. — И мне пришлось задействовать кое-какие старые связи. Стребовать, так сказать, давние долги. В итоге мы достигли компромисса: я ушел из полиции, а они оставили попытки отправить меня на тот свет.

— Это не похоже на теневиков.

Кларк достал из кармана пиджака пачку сигарет, прикурил от «вечной» зажигалки «зиппо».

— Мне удалось их убедить, что я просто помогал коллеге, попавшей в неприятности, — сказал он. — Не вдаваясь в подробности этих самых неприятностей.

— И они поверили?

— По крайней мере, сделали вид, — сказал Кларк. — Как бы там ни было, сейчас у меня с ними вооруженный нейтралитет.

— И тебе даже не пришлось менять имя.

— Я слишком стар, чтобы привыкать к новому имени, — сказал Кларк. — Но мне кажется, ты меня в чем-то подозреваешь. В чем?

— В работе на теневое правительство, — сказал Реджи.

Кларк фыркнул.

— Я слишком стар, чтобы снова работать на правительство, — сказал он.

— Значит, вы просто заключили сделку?

— Я уже говорил, что это было непросто.

— Ты подписывал какие-нибудь документы?

— Нет. Это было джентльменское соглашение, заключенное на словах.

— Ты должен понимать, как это выглядит со стороны, Джон.

— Мы знаем друг друга довольно давно, Проф, — сказал Кларк. — Если у тебя есть ко мне какие-то претензии, то выскажи их прямо. Если ты пришел для того, чтобы попробовать меня убить, то давай уже начинать драться. Я слишком стар, чтобы весь вечер ходить вокруг да около.

— Какое-то время я думал, что ты работал на них с самого начала, — сказал Реджи. — Этакий «спящий агент». Тебе ведь доводилось бывать «спящим агентом», Джон? За всю твою долгую и успешную карьеру шпиона и диверсанта?

— Доводилось.

— Но все это не вяжется между собой, — сказал Реджи. — Ты пришел работать в полицию раньше, чем она. И намного раньше, прежде чем выяснилось… какая она. Даже ТАКС не смогло бы все это просчитать и внедрить тебя заранее.

— И?

— Потом я думал, что тебя купили, — сказал Реджи.

— Но?

— Я не смог представить себе сумму.

— Я стар и богат, — согласился Кларк. — Что вообще заставило тебя подозревать меня во всех этих пакостях?

— Только один факт, — сказал Реджи. — Тебя там не было.

— Нас обоих там не было, — сказал Кларк. — И мы оба отсутствовали по довольно уважительным причинам. Ты лежал в коме, а я был мертв. Но я скажу тебе крамольную вещь, Проф, которая может тебе не понравиться. Я не уверен, что даже если бы мы оба там были, это могло бы что-то изменить.

Реджи глотнул виски.

— Что ты имеешь в виду?

— Я был там уже следующим днем, — сказал Кларк. — Подобрался настолько близко, насколько это вообще было возможно. Я знаю, что ты читал некоторые отчеты, но они не в полной мере отражают ту картину, что я видел на месте. Я видел искореженные танки. Я видел воронки в земле, как после удара авиабомбы. От дома вообще ничего не осталось, и ТАКС до сих пор не рассекретило потери. Той ночью в Йеллоу-Парке бушевала сила, с которой мы не смогли бы совладать. Там бушевал ураган, в котором мы были… ну, чуть более, чем просто песчинками.

— Я думал, ты скажешь что-то вроде «сила, которую мы не можем себе даже представить».

Кларк пожал плечами.

— За свою долгую и успешную карьеру шпиона и диверсанта я был свидетелем многих событий, — сказал он. — Однажды я даже встретил человека, который был способен топить корабли и сбивать боевые самолеты с небес, не используя при этом вообще никакого оружия. Меня в этом плане трудно удивить, Проф.

— И что потом случилось с этим человеком?

— Не знаю, — сказал Кларк. — Это было очень давно и очень далеко отсюда. Но когда я стоял рядом с ним и смотрел, как он делает то, о чем я тебе рассказал, я чувствовал свою полную беспомощность. И бесполезность. Это стихия, Проф, а мы — всего лишь люди. Когда стихия начинает буйствовать, единственное, на что мы способны — это бежать, ибо ни помочь ей, ни противостоять ей мы не можем.

Реджи поставил стакан на подоконник и потер лицо рукой.

— И как ты думаешь, чем там дело кончилось? — спросил он. — Основываясь на твоем богатом жизненном опыте?

— Я уже говорил тебе, это было очень давно и очень далеко отсюда.

— Нет, я не про того парня, — сказал Реджи. — Я про нее.

Кларк затушил сигарету в пепельнице.

— Я не знаю, как именно там все закончилось, — сказал он. — Но вывод можно сделать только один, и я тебе о нем уже говорил. Она проиграла, Проф. Она проиграла, иначе мы бы о ней еще услышали.

***

Стив нервничал.

Он начал нервничать с самого начала своего пребывания в тренировочном лагере, и чем больше познавал азы искусства снайперской стрельбы, тем не уютнее и тревожнее ему становилось.

И дело даже не в том, что его инструктор, сержант Бэйн, оказался тем еще чертовым сукиным сыном, который не только аставлял Стива не только часами валяться на земле и посылать в мишень пулю за пулей, но и приказывал ему бегать кроссы, преодолевать полосу препятствий, ползать по земле под пулеметным огнем и каждый вечер читал лекции о том, что именно Стив сделал не так в течение всего дня.

А когда на третий день занятий в лагере появился агент Джонсон, его непосредственный куратор, нервозность Стива достигла апогея.

В тот миг, как он увидел агента Джонсона, вылезающего из черного служебного «эскалейда», Стив со всей отчетливостью осознал, что игрушки кончились, его жизнь никогда уже не станет прежней, и ТАКС действительно хочет, чтобы он убил человека.

Конечно, теоретически эта возможность существовала с самого начала его работы на агентство, она возникла в тот самый миг, когда он поставил свою подпись под контрактом, но теперь она стала слишком зримой. Слишком близкой.

Слишком неотвратимой.

И все старания агента Джонсона убедить Стива, что это убийство пойдет на благо общества, ситуацию почему-то никак не улучшали. Ну, потому что…

— Объект — глава культа, и это деструктивный культ, практикующий человеческие жертвоприношения, — рассказал ему агент Джонсон в первый же вечер после своего приезда. Как раз после лекции сержанта Бэйна, в которой инструктор распекал Стива за то, что тот лежал в болоте недостаточно незаметно и имел наглость слишком громко дышать. — Под его непосредственным влиянием находится уже больше десяти тысяч человек, и эти цифры ежедневно растут.

Проблема заключалась в том, что Стив был раздолбай (как и многие люди в двадцать с небольшим лет) но все-таки не дурак (как немногие люди вообще), и он счел объяснения агента Джонсона недостаточно убедительными. Может быть потому, что агент Джонсон и сам не слишком в них верил и так и не смог объяснить, в какой именно истории замешан тот культ, чтобы им занималось ТАКС.

— Мы точно не знаем, — сказал он. — Скорее всего, это какой-то политический триллер, потому что объект уже не единожды заявлял о своем намерении баллотироваться в президенты страны.

— Значит, это будет политическое убийство, — сказал Стив.

— Нет, — сказал агент Джонсон. — Зачастую мы нейтрализуем…

— Убиваете, — поправил его Стив.

— … людей вовсе не из-за финала истории, к которому они должны прийти, а из-за того, что они творят по дороге и как влияют на жизни других людей, — закончил агент Джонсон, не позволив сбить себя с толку. — Его прикрывает сюжетная броня, но нам не столь важен сюжет, как то, что он творит со своими прихожанами прямо сейчас.

— И что же он творит? — поинтересовался Стив. — Я искал информацию в интернете и там нет ни слова о человеческих жертвоприношениях.

— Нельзя же верить всему, что пишут в Интернете.

— Если одна и та же информация получена от нескольких независимых и несвязанных друг с другом источников, то она с некоторой долей вероятности может оказаться правдой, — сказал Стив.

— И что же там пишут?

— Что он способен исцелять безнадежных больных, — сказал Стив. — Там упоминаются и другие чудеса, но про исцеления пишут чаще всего. В этом все дело, да? Нас подрядило министерство здравоохранения, лоббирующее интересы фармацевтических компаний, которые стремятся избавиться от конкурента?

— Ты видел доказательства?

— Я видело несколько десятков роликов, — сказал Стив. — Слепые начинали ходить, хромые — говорить, парализованные вставали со своих инвалидных колясок. Может быть, это и постановка, но выглядит все достаточно убедительно.

— Подобные ролики может состряпать любой шарлатан.

— Да, — согласился Стив. — Для этого нужно не больше пары актеров и умение работать с нейросетями, чтоб эта пара выглядела целой толпой. Но я видел и медицинские документы…

— Которые легко подделать и которые еще надо уметь читать, для чего требуется специальное образование.

— Значит, вы утверждаете, что он не может исцелять?

— Дело в любом случае не в этом.

— Я понимаю, что у нас тут что-то типа армии, — сказал Стив. — Вы отдаете приказы, я выполняю, вы говорите мне прыгать, и я даже не спрашиваю, насколько высоко. Но когда это все начиналось, вы обещали мне, что я не буду слепым орудием вашей воли, что вы будете объяснять мне, что именно и зачем я должен сделать, и до сего дня эта модель даже вроде бы работала. Но как только дело дошло до столь радикального задания, как убийство…

— Ликвидация.

— Да какая разница? Я сомневаюсь, сэр, а сержант Бэйн говорит мне, что я должен отбросить свои сомнения.

— И он прав.

— Но вы же понимаете, как это непросто, — сказал Стив. — Я имею в виду, легко думать, что мы — хорошие ребята, пока дело не доходит вот до такого. Как бы я ни старался вам поверить, я вижу обычную сельскую общину. Ну, может быть, они и сектанты, но это же не преступление. Не помню, чтобы теневое правительство отстреливало каких-нибудь мормонов или кришнаитов просто потому, что они верят в какие-то другие странные вещи, нежели подавляющее большинство населения.

— Помнишь теракты в Токийском метро? — поинтересовался агент Джонсон. — Мы же не хотим, чтобы такое повторилось у нас в стране. А очень похоже, что к этому все и идет.

— И вы это знаете, потому что…

— Я не хочу на тебя давить, Стив, — сказал агент Джонсон. — Но ты подписал контракт, который подразумевает, что, когда мы прикажем тебе прыгать, ты прыгнешь. И сейчас крайне неподходящее время, чтобы его пересматривать.

— Ага, — сказал Стив. — Я все ждал, когда вы дойдете до этого аргумента.

— На самом деле, я мог бы принести тебе кучу доказательств, подтверждающих каждое мое слово, — сказал агент Джонсон. — Но это бы тебя все равно не убедило, потому что в наше время любое доказательство можно сфабриковать при помощи двух актеров и нейросетей, которые сделают так, чтобы эта пара выглядела целой толпой. Есть вещи трудные, неприятные, может быть, даже опасные, которые просто должны быть сделаны именно для того, чтобы остальные люди могли испытывать постоянные сомнения. Потому что сомнения — это роскошь, которую может позволить себе только человек в спокойных обстоятельствах. Человек, жизни которого ничего не угрожает. И чтобы другие люди могли беспрепятственно наслаждаться этой роскошью, некоторые из нас должны отринуть сомнения и жалость.

— И просто выполнять приказы?

— Да.

— Но ведь…

— Я знаю, — вздохнул агент Джонсон. — Я знаю.

***

В гостиной респектабельного особняка Кларка, находящегося в фешенебельном районе пригорода и освещаемом только светом искусственного камина, некоторое время властвовало молчание. Двое мужчин были погружены в свои мысли, в воспоминания о том, что они сделали и чего не смогли сделать из-за помешавших им обстоятельств.

Потом Кларк закурил следующую сигарету и выпустил клуб дыма к потолку.

— Я все же не думаю, что ты явился сюда только за тем, чтобы осуждать прошлое и разбрасываться нелепыми обвинениями, — сказал он. — Так что же ты на самом деле хочешь мне сказать, Проф?

Реджи повертел бокал с недопитым виски — лед уже растаял — в длинных гибких пальцах, а потом поставил его на подоконник и отодвинул подальше.

— Я думаю, что она жива, Джон.

Глава 2

— Так это не новость, — сказал Кларк. — Помню, что ты носился с этой теорией еще до своей смерти.

— Теперь у меня есть доказательства, — сказал Реджи.

Он достал из внутреннего кармана куртки планшет, проделал с ним несколько манипуляций и протянул Кларку. Пожилой шпион уставился на выведенную экран фотографию, черно-белую и довольно низкого качества. На ней было изображено несколько человек, запечатленных в весьма драматический момент своей жизни. Довольно привлекательная (даже при низком разрешении) молодая женщина в упор стреляла в невзрачного молодого мужчину с аккуратной черной бородкой. Судя по положению тела мужчины, это был уже не первый выстрел.

Дело происходило на улице, на выходе из какого-то ночного заведения, но сама вывеска в кадр не попала.

— Кто это? — спросил Кларк, постучав пальцем по лицу мужчины.

— Какой-то физик, — сказал Реджи. — Какая разница? Ты ж понимаешь, что я эту фотографию тебе не ради него показываю.

— Каким числом датирован снимок? — поинтересовался Кларк.

Реджи сказал.

— Больше года назад.

— Но это она.

— Или какая-то женщина, при плохом освещении очень на нее похожая, — сказал Кларк. — Почему она в очках?

— Это может быть частью маскировки.

— Боб — правша. Почему эта женщина держит пистолет в левой руке?

— Правая рука в кадр не попала, — сказал Реджи. — Мы не знаем, что она в ней держит. Может быть, там второй пистолет.

— Допустим, — сказал Кларк. — И как ты этот снимок интерпретируешь?

— Посмотри следующий, — сказал Реджи.

Кларк тапнул по экрану и перед ним открылось новое изображение, на котором та же молодая женщина уже сидела в машине, за рулем которой был молодой человек в строгом деловом костюме. Снимок был еще более отвратительного качества, чем предыдущий, похоже, что этот кадр был изъят из записи с камер наружного наблюдения.

— Качество так себе, — сказал Реджи. — Но опознать парня за рулем все-таки можно. Это агент Джонсон из ТАКС.

— А это не тот, который попал под грузовик еще до событий в Йеллоу-Парке?

— Тот. Видимо, это его все-таки не убило.

— Как ты думаешь, после этого он стал сильнее?

Реджи покачал головой.

— Мне сейчас не до шуток, Джон.

— Есть еще какие-нибудь снимки, которые я должен увидеть?

— Нет. Я сам обнаружил эти снимки всего пару месяцев назад и они стали отправной точкой для моих поисков.

— Если судить только по фотографиям, то эта женщина работает на ТАКС, — сказал Кларк. — А Боб вряд ли стала бы работать на ТАКС после того, что было в Йеллоу-Парке. И хотя теневые агентства славятся серой моралью и определенной гибкостью, я сомневаюсь, что и ТАКС согласилось бы на такое сотрудничество.

— Возможно, это не сотрудничество, — сказал Реджи. — Что если они ее просто используют?

— Ну, первым моим порывом было бы сказать, что тогда это точно не Боб, — задумчиво произнес Кларк. — Но я в этой жизни видел и более драматические коллизии. В любом случае, этим фотографиям больше года, и они ни черта не помогают нам понять, где Боб сейчас.

— Она у ТАКС, — сказал Реджи. — И они удерживают ее против ее воли.

— Ты сам бывал в Йеллоу-Парке? — поинтересовался Кларк.

— Да, но к этому моменту там не осталось ничего, кроме дырок в земле и поваленных деревьев, — сказал Реджи.

— Не пытался поговорить с местными?

— Нет, — сказал Реджи. — Вряд ли они могли бы рассказать что-то по существу, а вот сообщить кому-нибудь, что кто-то интересовался теми событиями — вполне могли.

— Разумно.

— Но я понимаю, что ты пытаешься сказать, — Реджи потер переносицу. — Что силу, которая сотворила такое, невозможно удержать против ее воли.

Кларк кивнул.

— Но ты сам говоришь, что она проиграла, — сказал Реджи. — Возможно, они нашли какой-то способ заблокировать те ее способности. Возможно, они до сих пор их блокируют.

— И они продолжают использовать ее, как Цензора? — скептическим тоном уточнил Кларк. — Забивают гвозди ядерной боеголовкой?

— Судя по всему, теперь уже не забивают, — сказал Реджи. — Возможно, до них дошло.

— Ты заметил, сколько раз употребил слово «возможно» за последние две минуты? — сказал Кларк.

— Я не знаю подробностей, — сказал Реджи. — Но я знаю, что она у них, Джон. И я знаю, где именно.

— Сколько человек тебе пришлось убить, чтобы завладеть этой информацией?

— Ни одного.

— Значит, удача пока на твоей стороне, — сказал Кларк и замолчал.

— Ты даже не спросишь?

— Хорошо, я спрошу, — сказал Кларк. — Где она?

— Здесь, в Городе, — сказал Реджи. — В их штаб-квартире.

— И ты пришел сюда, потому что…

— Потому что мне нужна помощь, чтобы вытащить ее оттуда.

— Что у тебя уже есть?

— План здания. Он в отдельном файле на планшете, который ты держишь в руках.

Кларк несколько раз стукнул пальцем по экрану, открыл файл, увеличил изображение.

— Насколько можно доверять этой информации? — спросил он.

— Она получена из источника, который я считаю достоверным, — сказал Реджи.

— Допустим. И где ее держат?

— Там отмечено.

— И правда, — сказал Кларк. — Минус двенадцатый уровень. Думаю, что ты прав, вряд ли кто-то согласился бы жить там по своей воле.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, что это самоубийство, — сказал Кларк. — Туда невозможно пробраться незамеченным, иначе ты бы сделал все сам и не пришел ко мне. Значит, прямой штурм. Взрывчатка, автоматическое оружие, старое доброе ультранасилие, бронежилеты в труху, кровь на стенах, мозги на потолке, все, как я не люблю. Я вижу в этом только одну проблему.

— И какую же?

— У нас не получится, — сказал Кларк. — Даже если бы у меня была под рукой моя лучшая команда, которая только была за все эти долгие годы, максимум, на который мы могли бы рассчитывать — это войти. Войти, пробиться вниз, может быть, при некоторой доле везения, добраться до нее. Но выйти мы уже не сможем.

— Почему?

— Ты — боец, Проф, — сказал Кларк. — На ножах — так вообще один из лучших, что я встречал за свою долгую и полную самых разных встреч жизнь. Но ты не солдат. При всем моем уважении, это не твой уровень. Ты можешь победить в любой… ну, почти в любой драке, но то, что ты предлагаешь, это уже не драка, а война.

— Пока это только слова.

— Так мы же беседуем, — сказал Кларк. — И сегодня вечером мы в любом случае не можем выйти за пределы слова. Смотри, я объясню тебе, как диверсант, спланировавший не одну такую операцию, и часть из них даже не провалилась. Мы сможем ворваться туда, используя подавляющую огневую мощь и эффект внезапности. ТАКС — все-таки не военная организация, они не ждут вторжения на свою территорию и не могут быть готовы отразить его в любой момент, но какое-то сопротивление все-таки окажут. Лифты заблокируются автоматически, так что нам придется либо использовать шахты, либо идти по лестницам. Какое-то время у нас это займет, но я уверен, что спуститься до нужного этажа мы все-таки сможем. Сколько крови, своей и чужой, нам придется при этом пролить, это другой момент, который мы пока обсуждать не будем.

— Пока выглядит, как вполне рабочий вариант, — сказал Реджи.

— Но пока мы спустимся, пока мы найдем ее, они вызовут подкрепление, — сказал Кларк. — У них есть свой спецназ, Проф, и там работают достаточно крутые парни. Наверное, такие же крутые, как и те, кого могу привлечь на эту операцию я. И пробиваться наверх нам придется уже через совершенно других людей. И даже если у нас получится, за то время, которое у нас уйдет, они смогут оцепить район и подтянуть туда армию. А мы говорим о центре Города, между прочим. Кто бы ни победил в итоге, количество жертв, в том числе и тех, что проходят по категории «попутный ущерб», будет колоссальным. И вот тебе спойлер — мы не победим. Против армии, которая располагает практически безграничными ресурсами, у нас нет шансов.

— А ты уверен, что атака в лоб — это лучший вариант? — спросил Реджи. — Насколько я помню, однажды тебе уже удалось заслать внутрь своего человека…

— Это была авантюра, — сказал Кларк. — Лихой кавалерийский наскок, который мне уже не повторить. Потому что лихой кавалерийский наскок срабатывает только один раз и тогда, когда его не ждут. А я уверен, что они прикрыли ту дырку в безопасности, которой воспользовался мой человек, и повторить этот трюк у него не выйдет.

— И что ты предлагаешь? — спросил Реджи.

— Если она на самом деле там, — сказал Кларк. — Если это на самом деле она, то я предлагаю ждать.

— Ждать?

— Ждать, собирать информацию, готовиться, искать подходящий случай, — сказал Кларк. — Но с тем, что ты мне сообщил, вытащить ее оттуда невозможно.

— И сколько же ты предлагаешь ждать?

— Пока не представится подходящий случай, — сказал Кларк.

— Но она у них, — сказал Реджи. — Уже и так прошло больше двух лет…

— Вот именно, — сказал Кларк.

— Что ты имеешь в виду?

— Уже больше двух лет прошло, а сколько вы были знакомы? Сутки? Я знаю, какое воздействие Боб может оказывать на людей, но тебе самому не кажется, что твое навязчивое желание ее спасти какое-то слишком уж навязчивое? Вы провели вместе ночь, а уже утром тебя отправили в кому, в которой ты валялся два месяца. То, что ты вообще можешь сейчас ходить и говорить — это уже чудо.

— И его сотворила она, — сказал Реджи.

Кларк изумленно задрал бровь.

— Я не знаю, как, — сказал Реджи. — Но я чувствую, что она к этому причастна.

— Я понимаю, что это очень старый и привлекательный сюжет, — сказал Кларк. — Дева в беде, доблестный рыцарь на всех парах мчит на помощь, и ты сам назначил себя сэром Галахадом, но мне кажется, что в этой истории ты упускаешь один немаловажный нюанс.

— Это который?

— Это тот, в котором дева одновременно является и драконом, — сказал Кларк. — Послушай, Проф, кого бы ты ни нашел на минус двенадцатом этаже штаб-квартиры ТАКС, это вряд ли будет та милая девочка из отдела по расследованию убийств, с которой ты однажды здорово провел время.

— Знаешь, Джон, если бы что-то такое сказал бы мне не ты, а какой-то другой человек, я бы его ударил, — сказал Реджи.

— Я стар, — сказал Кларк. — Я богат. Я устал. Хочешь подраться, давай подеремся. Хочешь, чтобы я тебе помог, предложи мне план, в котором у нас есть хоть какие-то шансы. Взамен я хочу попросить тебя только об одном. Подумай о том, что ты сейчас делаешь и зачем.

— Я пытаюсь ее спасти.

— Зачем? Почему именно ее? В мире тысячи женщин, которые тоже нуждаются в спасении.

— Может быть, потому что я должен?

— Но в какой момент ты успел задолжать?

— Я не знаю, — сказал Реджи. — Но я чувствую, что это правильно. Когда я был в коме, моим сестрам говорили, есть только один шанс на многие миллионы, что я из нее выйду, и даже если это произойдет, нет ни единого шанса, что я вернусь к своей прежней форме. И своей прежней жизни. И вот я здесь. Это ли не чудо?

— Медицина…

— И я чувствую, что этим чудом я обязан ей, — сказал Реджи.

— Вы друг друга практически не знаете, — сказал Кларк.

— Может быть, дело как раз в этом, — сказал Реджи. — Может быть, я хочу ее узнать. Мне рассказывали, что она приходила ко мне в больницу. Несмотря на то, что творилось в ее жизни в те дни. Может быть, она просто искала опору посреди шторма…

— Тот шторм отгремел.

— Именно поэтому ты на старости лет решил обзавестись собственной армией, — сказал Реджи. — Или факт, что у тебя на жаловании находится несколько сотен вооруженных мужчин и женщин, большинство из них с реальным боевым опытом, говорит о чем-то другом?

— Может быть, я жду какого-то другого шторма, — сказал Кларк.

***

Стив лежал на поросшем высокой травой холме где-то посреди Алабамы, таращился в оптический прицел и думал о том дерьме, в которое вот-вот вляпается.

Община сектантов раскрывалась перед ним, как на ладони. Вот главный дом, в котором живет предводитель культа и наиболее приближенные к нему адепты, вон молельный дом, в котором они собираются каждое утро и каждый вечер, вон там, справа, несколько бараков, в которых размещаются обычные оболваненные… в смысле, верующие. Дальше — заборы, коровники, какая-то сельхозтехника и поля, которые надо возделывать.

Конечно же, большая часть площади отдана под кукурузу. Какой зловещий культ в Алабаме может обойтись без кукурузных полей?

Было солнечно, погода стояла безветренная, влажность была такова, что можно не принимать ее во внимание. Отличный день для того, чтобы пристрелить кого-нибудь с расстояния в семьсот метров.

Да, насчет дистанции стрельбы ему, конечно же, наврали. Говорили о не более, чем пятистах метрах, а тут добрых семьсот с лишним. Впрочем, для новичка разница, должно быть, несущественная. Тот, который с пятисот метров промажет, промажет и с семисот…

“О чем еще мне наврали?” — спросил себя Стив.

Опасный деструктивный культ не выставил вокруг своей общины охрану. За все время наблюдения — а он валялся в этой траве уже минут сорок — Стив так и не сумел рассмотреть ни одного человека с оружием. Прихожане выглядели… обычными людьми, по крайней мере, если смотреть на них через оптический прицел. Ни тебе обагренных по локоть в крови рук, ни дьявольских печатей на лице…

Сержант Бэйн валялся в траве рядом с ним, в руках у него вместо винтовки был бинокль, а в остальном он был экипирован так же, как Стив. Только, в отличие от Стива, отчаянно потеющего в бронежилете и каске, чувствовал себя вполне комфортно. Судя по выражению его лица, он даже получал удовольствие от происходящего.

Лежать в засаде, высматривать цель…

Помимо инструктора, Стива сопровождали еще четверо спецназовцев ТАКС, здоровенных, немногословных и вооруженных до зубов. Пятый ждал их в минивене, припаркованном у подножия холма, на непросматриваемой со стороны общины стороне. И, разумеется, где-то рядом ошивался агент Джонсон, куратор Стива, который и руководил этой операцией.

— Пятиминутная готовность, — сказал сержант Бэйн, и сердце Стива бешено заколотилось.

Жизнь общины шла по расписанию, и ТАКС это расписание было хорошо известно. Днем, перед обедом, верующие собирались рядом с молельным домом, и лидер толкал перед ними речь. Наверное, воодушевляющую, но Стив не понимал, как можно каждый день воодушевляться одним и тем же.

А лидер каждый день произносил примерно один и тот же текст, меняя в нем всего несколько слов, и иногда — расположение абзацев. Текст был максимально безликий, и, в принципе, мог бы прокатить за проповедь в какой угодно церкви.

Мы за все хорошее и против всего плохого, и только Джеремайя Питерс (это имя легко вычеркнуть и вписать вместо него любое другое) может указать нам правильный путь.

По мнению Стива, который читал эти речи в расшифровках, скука смертная. И хотя быть скучным плохо, вряд ли это можно назвать преступлением, за которое положено карать смертью.

— Он выходит, — сказал сержант Бэйн.

Стив глянул в прицел. У молельного дома собралась небольшая толпа народу (днем они внутрь по каким-то непонятным Стиву причинам не заходили. Впрочем, может быть, там просто слишком душно), а Джеремайя Питерс уже занимал свое место на небольшом возвышении.

Среди своих адептов Питерс чувствовал себя, как рыба в воде. Ходил без охраны, даже не пытался держать дистанцию, улыбался людям, пожимал руки, хлопал по плечам…

Что за чудовище…

— Целься в корпус, — в очередной раз напомнил сержант Бэйн. — Стреляй по готовности.

Ах да, все-таки придется стрелять…

Стив поймал фигурку Питерса в перекрестье прицела. В компьютерных играх ему нечасто приходилось отыгрывать за снайпера, но, когда приходилось, он целился в голову. Как правило, хэдшот — это мгновенная смерть.

В реальности в голову попасть труднее, чем в корпус, никакой брони Питерс не носит, и нет смысла усложнять. Сержант Бэйн утверждал, что для радикально инвазивного снаряда, котором заряжена его винтовка, достаточно одного попадания, которое практически гарантирует летальный исход.

Питерс воздел руки, призывая собравшихся к тишине, и начал говорить. Длительность его дневной речи обычно не превышала трех минут, так что времени на сомнения у Стива уже почти не осталось.

— Огонь по готовности, солдат, — напомнил сержант Бэйн.

И Стив потянул за спусковой крючок.

Глава 3

— И когда же, по-твоему, грянет этот другой шторм? — поинтересовался Реджи.

— Я не знаю, — сказал Кларк.

— Но на всякий случай решил найти для себя тихую гавань?

— Что-то грядет, — сказал Кларк. — Я не знаю, что это, я не знаю, когда это будет, но если ты давно в этом бизнесе, то такие вещи ты просто чувствуешь.

— И ты думаешь, что это как-то связано с ней? С тем, что произошло в Йеллоу-Парке?

Кларк покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Было время, когда я опасался чего-то такого, но два года — достаточно большой срок. Последствия Йеллоу-Парка уже проявили бы себя.

— Но ты мне все равно не поможешь?

— Проф, мы знаем друг друга… Сколько? Больше десяти лет, а это вполне порядочный срок даже по моим меркам. Я не отказываю друзьям в помощи, и я помогу тебе. Если тебе нужна моя помощь в любом другом деле, то ты получишь ее тотчас же.

— Но не в этом, — уточнил Реджи.

— И в этом тоже, — сказал Кларк. — Но не тотчас, а сразу после того, как ты покажешь мне, что у твоей затеи есть хоть какие-то шансы на успех.

— Два года назад, когда ты помогал ей, ты тоже подсчитывал эти шансы с дотошностью бухгалтера? — поинтересовался Реджи.

— Нет, — сказал Кларк. — Но тогда я помогал сержанту Кэррингтон.

— И что же изменилось?

— Она больше не сержант Кэррингтон, — сказал Кларк. — И кто эта женщина сейчас, я не знаю.

***

Неделя — срок небольшой, но Стива все-таки достаточно неплохо поднатаскали.

Для него не стал неожиданностью звук выстрела, громкий и резкий в зудящей тишине дня, он был готов к толчку приклада в плечо, он, в общем-то, сделал все на удивление правильно, но даже если вы делаете что-то правильно, это еще не означает, что результат вас удовлетворит.

К чему Стив не был готов, так это к тому, что человек, получивший пулю из снайперской винтовки, лишь чуть покачнется, а не рухнет на землю, истекая кровью. Стив, вне всякого сомнения, попал, в момент выстрела цель была неподвижна, потом цель дернулась, но как-то… неубедительно. Словно Питерса легонько толкнули ладонью в бок, а не всадили туда радикально инвазивный снаряд, который должен был прервать его жизнь.

— Еще! — рявкнул над ухом сержант Бэйн, Стив машинально подчинился и выстрелил второй раз.

Питерс выбросил вперед правую руку и извлек пулю из воздуха. Конечно, Стив с такого расстояния не мог рассмотреть деталей, но что еще это могло быть?

Питерс посмотрел на свою ладонь, небрежно отшвырнул пулю в сторону и воздел руки над головой.

— Уходим! — рявкнул сержант Бэйн. Очевидно, даже до него дошло, что стрелять в третий раз смысла нет.

Один из спецназовцев упал рядом со Стивом и подхватил его винтовку, за что Стив был ему практически безгранично благодарен. Тащить эту дуру вниз по склону ему совершенно не хотелось. Не поднимая головы, он пополз назад, покидая вершину холма. Еще немного, всего несколько метров, и можно уже будет подняться на ноги и припустить к фургону со всей возможной скоростью. Вернуться в Город, уточнить у начальства, какого черта в Алабаме не действуют законы физики, а потом постараться забыть последнюю неделю, как страшный сон…

Он уже поднялся на четвереньки, готовясь встать в полный рост и броситься к машине в сопровождении бравых спецназовцев, бравого инструктора и не менее бравого куратора, как что-то ударило его в плечо. Удар был такой силы, что Стива бросило обратно на землю, а боль пронзила всю левую сторону тела. Стив недоуменно посмотрел на землю и сразу же увидел снаряд, который его поразил. Это была градина.

Здоровенная, размером с кулак сержанта Бэйна. А рядом падали другие, такое же здоровенные. Пара штук ударили его в спину, и впервые Стив порадовался, что его заставили надеть бронежилет. Еще одна градина прилетела в каску, и, хотя она смягчила удар, в голове загудело, а зрение Стива слегка затуманилось.

Если бы каски не было… Ну, наверное, в лучшем случае можно было бы рассчитывать на проломленный череп и сотрясение мозга.

Еще один кусок льда ударил Стива в заднюю поверхность бедра, и Стив перестал чувствовать ногу. Из его рта вырвался жалкий всхлип, пальцы скребли по земле.

Самым абсурдным было то, что в Алабаме по-прежнему царил ясный солнечный день, а на небе не было ни облачка. Град прилетал как будто бы из ниоткуда.

Кто-то, наверное, ребята из спецназа, подхватили Стива под руки, рывком вернули в вертикальное положение и потащили вниз. Левую ногу Стиве все еще не чувствовал, поэтому помогал им, подпрыгивая на правой, хотя они, наверное, в его помощи и не нуждались. Градины быстро таяли на жаре, склон холма быстро покрылся жидкой грязью и стал скользким, но спецназовцы, чертыхаясь, продолжали тащить Стива вниз.

Когда до фургона осталось сделать какой-то десяток шагов, град кончился так же внезапно, как и начался. Все то же синее небо, желтые поля вокруг, агент Джонсон уже стоял у открытой двери и его взгляд метался между небом и вершиной холма, словно куратор Стива пытался определить, откуда ждать следующую опасность…

Словно он даже не сомневался, что еще ничего не закончилось.

Бравые парни подтащили Стива к фургону и буквально швырнули в открытую боковую дверь. Они тут же прыгнули следом, агент Джонсон уже уселся рядом с водителем. Снаружи остался только сержант Бэйн и спецназовец, который тащил снайперскую винтовку.

Небо оставалось таким же ясным, когда с него ударила молния. Она угодила прямо в спецназовца с винтовкой. Если бы кто-то наверху специально в него целился, у него и то не получилось бы лучше.

Боец рухнул в траву, выронив винтовку. Одежда его дымилась.

Ребята из фургона рванули было наружу, но сержант Бэйн перехватил их у двери. Ему пришлось силой заталкивать бойцов в салон, а потом он сам запрыгнул в машину, и водитель ударил по педали газа, не дожидаясь, пока будет закрыта боковая дверь.

— А как же «мы своих не бросаем», сержант? — спросил кто-то из пытавшихся вырваться наружу спецназовцев.

— Сейчас есть задачи важнее, — ответил вместо сержанта агент Джонсон.

— Например?

Агенг Джонсон ткнул пальцем в Стива.

— Мы должны сохранить ему жизнь и доставить его в безопасное место.

— А что это вообще такое было, сэр?

— Это секретная информация, — сказал агент Джонсон.

Иными словами, они и сами не знают, подумал Стив.

Фургон несся по проселочной дороге, подскакивая на ухабах так, что его пассажирам пришлось вцепиться в подлокотники. Стив бы вообще предпочел лежать на полу, держась за металлические крепления сидений, но, к сожалению, эта опция отсутствовала.

Даже сквозь затонированные стекла фургона они заметили, что снаружи как-то неожиданно начало темнеть. Стив успел подумать о том, что в Алабаме просто нарушена причинно-следственная связь, здесь сначала идет град и шарашат молнии, а только потом на небе сгущаются тучи, из которых все это прилетает, когда воздух наполнился стрекотом.

— Какого…

— Ходу, ходу! — возопил агент Джонсон.

По крыше фургона что-то забарабанило, и это что-то явно было крупнее капель дождя. Но все же не такое жесткое, как округлые куски льда.

Пока Стив пытался сообразить, что же все это может означать, туча сошла с небес и обрушилась на фургон.

***

Реджи смотрел на огромную статую голой шестирукой женщины с крыльями и кучей оружия и уже в который за последние пятнадцать минут раз спрашивал себя, почему ему назначили аудиенцию именно здесь. Очевидно было, что это было сделано не просто так, что это намек на какие-то обстоятельства, но выводы, которые приходили в его голову в первую очередь, ему самому не очень-то нравились.

На улице стояла ночь, в святилище было пусто и темно, свет исходил лишь от пары светильников, установленных позади статуи, отчего фигура женщины становилась еще более грозной и зловещей.

“Это не она” —, подумал Реджи. Внешнее сходство не оставляет сомнений в том, кто именно был прототипом этой скульптурной композиции, но это не она.

Боковая дверь, незаметная, практически сливающаяся со стеной, бесшумно отворилась и в храм вошел Тайлер Пирпонт, основатель и глава культа. Сегодня на нем не было ни маски, ни мантии, он был одет в дорогой спортивный костюм и кроссовки.

— Вы уж простите что я так по-домашнему, — сказал он, кривя губы в неискренней улыбке. — Время неурочное и я не стал переодеваться. Надеюсь, вас не смущает мой обыденный внешний вид, мистер Гарднер?

— Отнюдь, мистер Пирпонт, — сказал Реджи. — Многие из нас совсем не те, кем выглядят.

— Верно подмечено, — сказал Тайлер, протягивая Реджи руку. Ладонь была холодной, рукопожатие — вялым. У Реджи сложилось впечатление, будто он потрогал дохлую рыбу. — Можете называть меня брат Тайлер.

— А человек со стороны может вас так называть?

— Полноте, Реджинальд, — сказал брат Тайлер. — Вы все-таки не совсем посторонний. Вы не против, если я буду называть вас Реджинальдом?

— Не против, — Реджи было все равно.

Ему не нравился брат Тайлер, не нравилось это место, и он уже почти жалел, что вообще сюда пришел.

— И зачем же вы пришли ко мне, Реджинальд? Зачем просили об этой встрече?

— Мне нужна помощь, — сказал Реджи.

— Похоже, что у вас кончились друзья, — констатировал брат Тайлер. — Если вы пришли просить о помощи незнакомых вам людей. Или речь идет о таком деле, в котором друзья не могут вам помочь? Чего же вы хотите, Реджинальд?

— Речь идет о вашей… — Реджи замялся, пытаясь подобрать нужное слово. Он много раз прокручивал эту беседу внутри своей головы, но, когда дошло до дела, все усилия пошли прахом.

По части переговоров Реджи был не самым большим умельцем.

— О нашей богине? — спросил брат Тайлер. — А Матери Хаоса и Нового порядка? О Провозвестнице Ночи Черепов, Хлада Бледного и Града Огненного? Иными словами, мы говорим о той, которую вы знали под именем Роберта Кэррингтон?

— Она в беде, — сказал Реджи.

— Почему вы так считаете?

— У меня есть доказательства, что она находится в руках ТАКС, — сказал Реджи. — И что ТАКС удерживает ее против ее воли.

— Давайте я угадаю, — сказал брат Тайлер. — И вы хотите ее спасти? Вырвать ее из рук теневого агентства? Пойти против теневого правительства? Бросить немыслимый вызов тем, кому уже несколько десятков лет никто не решался бросить вызов?

— В общих чертах, — признал Реджи.

— Но вы понимаете, что сами вы не справитесь, — продолжал брат Тайлер. — И вам нужна помощь. Какого рода? Финансы? Связи? Бойцы? Вы хотите, чтобы мы помогли вам взять штаб-квартиру ТАКС штурмом?

“Я не говорил им, что она в штаб-квартире” —, отметил Реджи. А он это явно не для красного словца сказал.

Они знают.

Зря я сюда пришел…

— Давайте теперь я угадаю, — сказал Реджи. — Сейчас вы объясните мне, почему вы этого не сделаете.

— Разве это нужно объяснять?

Реджи кивком указал на статую.

— А как же вот это вот все?

— Дело как раз вот в этом вот всем, — сказал брат Тайлер.

— Вы ей поклоняетесь…

— Мы ей поклоняемся, мы ее чтим, — сказал брат Тайлер. — Но вы должны понять одну очень важную вещь, Реджинальд. Мы поклоняемся богине. Мы чтим Дщерь Мести и Войны. Ту, кем она является на самом деле. И ради нее я могу отправить своих братьев куда угодно, хоть в ад, и они даже ни о чем меня не спросят. Мы готовы на все ради богини.

— Э… — сказал Реджи.

— Ради богини, а не ради ее временной физической оболочки, — сказал брат Тайлер. — Роберта Кэррингтон — привлекательная молодая женщина, но не более того. Для нашей церкви она не имеет никакого значения. Ее тело — это сосуд, это клетка для настоящей богини. Мы поклоняемся не Роберте Кэррингтон, а той, кто должен вырваться из этой клетки.

— А если ТАКС как раз-таки мешает ей вырваться?

— ТАКС не может помешать случиться неизбежному, — сказал брат Тайлер.

— Но, полагаю, может…э… затормозить процесс.

— Не беда, — сказал брат Тайлер. — Мы долго ждали. Мы можем подождать еще несколько лет. Теперь, когда мы видели ее, когда мы узнали о ее пришествии в наш мир, ждать будет совсем нетрудно.

— Понятно, — сказал Реджи. — Ничего личного, да? Только деловой подход?

— Именно так, — сказал брат Тайлер. — Я не стану вам помогать, Реджинальд. Но я не стану и препятствовать вам. Идите же и обретите свою судьбу.

— А вы не думаете, что если… когда я добьюсь успеха, я расскажу ей о том, как вы отказались ей помочь, и она… затаит на вас обиду? — поинтересовался Реджи, тщательно подбирая слова.

Брат Тайлер пожал плечами.

— Значит, именно так мы обретем свою судьбу.

— Вы не верите, что у меня получится.

— Я наводил о вас справки, Реджинальд, — сказал брат Тайлер. — Я знаю, насколько вы искусный боец. Но при помощи искусства можно победить в поединке. Может быть, в битве. Но войну так не выиграть. Для этого нужно кое-что еще. Много чего еще.

Не так уж много, подумал Реджи, если представить войну, как одну очень длинную цепь поединков.

Но на самом деле он понимал, что брат Тайлер прав. И Кларк тоже прав.

Только это понимание не приближало его к цели.

— Я не буду желать вам удачи, — сказал брат Тайлер. — Но не буду желать и поражения. Пусть ваша история закончится так, как должна.

***

— Что ж, теперь мы знаем больше, — сказал директор Смит.

Агент Джонсон сидел на стуле прямо, и смотрел перед собой. В какую-то точку, о которой директору ничего не было известно. Скорее всего, она находилась где-то за пределами его кабинета.

— Саранча, значит?

— Да, Эллиот, — сказал агент Джонсон. — Саранча посреди Алабамы. Целая туча саранчи, которая игнорировала посевы и сосредоточила свое внимание на нашем автомобиле. Несколько нетипичное поведение для саранчи, вы не находите? Как вы выбрались? У вас были с собой огнеметы?

— Насекомым не удалось прорваться внутрь фургона, — сказал агент Джонсон. — Мы просто ехали сквозь них, не разбирая дороги, и надеялись на лучшее. А потом саранча кончилась.

— Исчезла, как будто ее и не было, — сказал агент Джонсон. — Но техники до сих пор выковыривают мертвых насекомых из двигательного отсека.

— Значит, саранча все-таки кончилась, — сказал директор Джонсон. — Полагаю, это случилось после того, как вы отдалились от их коммуны на достаточно большое расстояние.

— Возможно, — сказал агент Джонсон.

— Саранча — это зрелищно, но в современных условиях малоэффективно, — заметил директор Смит.

— А до этого был град, а потом молния, которая поразила нашего человека. И это было вполне эффективно. Один наш человек мертв.

— Да, я читал отчет, — сказал директор Смит. — Как вы думаете, Леннокс, на то, что молния поразила именно агента Дональдсона, как-то повлиял тот факт, что у него в руках была винтовка, из которой стрелял Цензор?

— Я не знаю, Эллиот, — сказал агент Джонсон. — Но то, что мы всерьез обсуждаем избирательность попадания молнии, меня тревожит. И кое-что еще не попало в отчеты.

— Что же?

Агент Джонсон поставил на стол сумку-холодильник, открыл замок и откинул крышку.

— А я-то все думаю, на кой черт вы ее сюда притащили, — заметил директор Смит.

Он поднялся со своего места и заглянул в сумку. В ней обнаружилось несколько пластиковых бутылок, наполненных густой красной жидкостью.

— Это то, о чем я думаю, Леннокс?

— Это кровь, — подтвердил агент Джонсон.

— И вы принесли ее сюда, потому что…

— Потому что раньше в этих бутылках была газировка, — сказал агент Джонсон. — Там самая, о которой написано на этикетках. Все эти бутылки были у нас в машине.

— То есть, вы хотите сказать, что вода обратилась в кровь?

— Именно так, Эллиот.

— Отправьте ее в лабораторию, — сказал директор Смит. — Надо же узнать, чья это кровь.

— Уже сделано. Бутылки уже в лаборатории. То, что я, принес с собой, это малая часть.

— А зачем, кстати, вы вообще принесли это с собой? — поинтересовался директор Смит. — Зачем эта склонность к дешевым театральным эффектам? Или вы опасались, что я не поверю вам на слово?

— Я просто хочу, чтобы вы отнеслись к этой ситуации со всей серьезностью, — сказал агент Джонсон. — Прежде, чем мы сделаем следующий шаг, любой следующий шаг, мы должны точно понять, с кем мы имеем дело. Проблема уже не только в его неуязвимости, Эллиот. Град, молнии, саранча, вода, превращенная в кровь… Мы должны точно знать, что за сюжет им управляет.

Глава 4

— Какой-нибудь очередной триллер про религиозного шарлатана, провозгласившего себя богом и наживающегося на своей пастве.

— Шарлатана, Эллиот? — агент Джонсон покачал головой. — Может быть, шарлатаны обычно выглядят именно так. Но они так не действуют. Шарлатаны не насылают на своих врагов половину казней египетских.

— Я понимаю, что вы только что из «поля» и находитесь под впечатлением от произошедшего, Леннокс, — сказал директор Смит. — Я не сомневаюсь, что все это было достаточно зрелищно и впечатляюще, но, согласитесь, оно все же было недостаточно эффективно. Вы же все еще живы, так что я не стал называть бы инцидент «казнями».

— А как насчет агента Дональдсона?

— Удар молнии не всегда приводит к смерти, — заметил директор Смит. — Возможно, он вызвал только сбой телеметрии, а сам агент Дональдсон еще жив.

— В любом случае, это не похоже на действия шарлатана, — сказал агент Джонсон.

— Чем же вы объясните столь низкую поражающую способность его «казней»?

— Я думаю, что он не собирался нас убивать, — сказал агент Джонсон. — По крайней мере, всех нас. Я думаю, это была декларация о возможностях. И заодно демонстрация таблички с надписью «не лезь».

— К сожалению, такая возможность у нас отсутствует, — сказал директор Смит. — Министр финансов требует результата.

— Это невозможно. Наш Цензор не справился без атрибута, — сказал агент Джонсон.

— А вы уверены, что он не справился именно как Цензор? — поинтересовался директор Смит. — Может быть, он просто промахнулся?

— Сержант Бэйн все время был рядом и утверждает, что дело не в промахе.

— Сержант Бэйн, конечно, отличный специалист, но даже он не может отследить пулю в полете.

— Цензор произвел два выстрела с рабочей дистанции по практически неподвижной мишени, — напомнил агент Джонсон. — Дело не в промахе.

— Может быть, проблема в атрибуте, но его атрибут в этом деле никак не поможет, — сказал директор Смит. — Как нас угораздило найти Цензора-пацифиста?

— Может быть, вселенная решила соблюсти баланс, нарушенный нашим предыдущим Цензором, — предположил агент Джонсон.

— Ваше чувство юмора навсегда останется ушибленным общением с Робертой Кэррингтон, — сказал директор Смит. — Как бы там ни было, нам придется попробовать еще раз.

Агент Джонсон покачал головой.

— Я не думаю, что Стивен способен это сделать. Похоже, что сюжетная броня Питерса превосходит поражающие способности нашего Цензора.

— Разве мы сталкивались с таким раньше?

— Нет, Эллиот. Но, возможно, раньше у нас не было такого слабого Цензора. Мы об этом не подозревали, но похоже, что способности Цензоров неоднородны и тоже имеют свою градацию. Но в этом деле есть кое-что еще, чего я не могу понять.

— Что же?

— Оклахома довольно далеко отсюда, — сказал агент Джонсон. — Церковь Питерса насчитывает всего несколько тысяч прихожан, это капля в море даже по меркам штата. Я еще могу хоть как-то представить, чем он мог бы заинтересовать нас, но как он сумел перейти дорогу самому министерству финансов, чтобы они подрядили людей на его ликвидацию? Как они его заметили, как узнали о его существовании в принципе? Чем этот мелкий культ, счет которым идет на десятки, если не на сотни, и это только в нашей стране, может представлять опасность для теневого правительства?

— Официально мне на этот вопрос все еще не ответили, — сказал директор Смит. — Но неофициально… как обычно, это вопрос власти. А какой главный атрибут власти? Что движет этим миром?

— Деньги, — сказал агент Джонсон. — Но я не понимаю…

— То, что я сейчас скажу, не должно выйти за пределы моего кабинета.

— Разумеется, сэр, — агент Джонсон догадался, что сейчас ему расскажут нечто важное. Нечто, что поможет расставить все по своим местам. Ну ладно, не все, но хотя бы кое-что.

Понимание мотивов начальства не менее важно, чем структурированные данные об объекте разработки. А может быть, и более. Кроме того, агенту Джонсону было любопытно.

— На что существует теневое правительство?

— На добровольные пожертвования, — сказал агент Джонсон, раздумывая, стоит ли брать в кавычки слово «добровольные».

— Вот именно, — сказал директор Смит. — На деньги, которые жертвуют ему наиболее богатые и уважаемые члены общества, столпы земли.

Разумеется, не просто так. За эти деньги они хотят что-то получить. Влияние. Отстаивание своих интересов. Кусочек власти. Сохранение стабильности.

Министерство финансов берет деньги у всех и лавирует между запросами тех, кто ему платит. По счастью, в спокойные времена делать это достаточно несложно, ибо массовый запрос столпов общество состоит как раз в том, чтобы спокойные времена продолжались как можно дольше, а с остальными нюансами уже можно работать.

Вот в периоды смуты все осложняется настолько, что и внутри самого министерства может возникнуть раскол. Последний был больше ста лет назад, но стоил он очень дорого… Примерно тогда же создали ТАКС. В том числе, и как ответ на возникшие в смутные времена вызовы.

Но все это агент Джонсон знал и без директора, поэтому удивился, что Смит решил зайти настолько издалека.

— Там, где растет кукуруза, зловещие культы возникают чуть ли не каждый год, и так же быстро они исчезают, оставив после себя только неприятные воспоминания и записи в архивных книгах местных шерифов. Питерс, на первый взгляд, какой-то очередной мелкий проповедник из не самого важного штата, — сказал директор Смит. — Мы сами не обратили бы на него внимания еще очень долго, потому что культом больше, культом меньше… вы понимаете. Нам нет дела, кто и как выманивает деньги у прихожан, которые почти на сто процентов состоят из местных фермеров и реднеков.

— Он чудотворец, — напомнил агент Джонсон.

— Именно так, — согласился директор Смит. — Но истинное чудо, которое он сотворил, это совсем не то, в котором он превратил газировку в кровь или вызвал град с молниями. Он — бобер.

— Бобер?

— Он построил запруду и сумел перехватить несколько финансовых потоков, которые шли к теневому правительству, — сказал директор Смит. — Два очень крупных промышленника неожиданно отказались перечислить министерству финансов очередной взнос, заявив, что они выходят из круга жертвователей, потому что нашли своим деньгам куда лучшее применение.

— Питерс? — изумленно спросил агент Джонсон.

— По их уверениям, именно он сделает нашу страну великой, — сказал директор Смит. — Снова.

— Э… Даже если допустить, что страна утратила часть своего величия, то как это положение может исправить мелкий проповедник из Алабамы?

— Он намерен баллотироваться в президенты, — сказал директор Смит. — В качестве независимого кандидата. По крайней мере, так считает министр финансов. И он буквально требует от нас, чтобы этого не произошло.

Агент Джонсон был поражен.

Он был в Алабаме, он видел Питерса, пусть большую часть времени и в бинокль, он видел его общину и был свидетелем чудес, которые творил новоявленный кандидат в президенты, и готов был признаться, что некоторые продемонстрированные способности пугают его до чертиков.

Но вот чего он не увидел в общине, так это больших денег. Большие деньги выглядят совсем не так.

Большие деньги любят тишину и высокие заборы. Или шум и выставленную напоказ роскошь. Амбициозные проекты и…

— Большая часть айсберга скрывается под водой, — напомнил ему директор Смит. — Всегда.

— То есть, какие-то люди отказались платить министерству финансов и все? — уточнил агент Джонсон. — И министерство просто…э… утерлось? Не попытавшись их переубедить?

— Разумеется, переговоры имели место, — сказал директор Смит. — Но они ни к чему не привели. Эти люди потеряны для нас навсегда. Более того, по крайней мере один из них пожертвовал все свое состояние Питерсу и удалился жить в его общину.

Агент Джонсон вспомнил бараки, в которых размещались прихожане, работающие на полях.

— Он как-то влияет на людей, да?

— Похоже, что он качественно промывает им мозги, — сказал директор Смит. — Мы не знаем, как. Возможно, демонстрирует им какие-то из своих чудес. Возможно, подчиняет их напрямую. Нам известно, что перед тем, как эти люди разорвали свои социальные контракты с теневым правительством, Питерс встречался с каждым из них лично. И еще у меня есть информация, что ни один из агентов, пытавшихся внедриться в общину, больше не выходил на связь. Хотя точно известно, что эти люди живы, здоровы и работают на процветание Питерса. Просто они больше не наши люди.

— Поэтому вы настаивали, чтобы мы работали с дистанции? — сообразил агент Джонсон. — Близкий контакт…

— Это стопроцентная потеря агента, — подтвердил директор Смит. — Теперь вы понимаете, насколько он опасен и как важно его устранить?

— По правде говоря, не до конца, Эллиот. Выстроенная система стабильна. Мы выстояли в период нескольких демократий, империи и в два периода анархии. Мы можем пережить восемь лет — два президентских срока — с кем угодно у руля. Даже если то будет моя полоумная тетушка Мэри или горилла из центрального зоопарка.

— При том непременном условии, что это горилла не будет посягать на наши деньги, — сказал директор Смит. — Раньше люди одной рукой платили налоги официальным властям, а другой — жертвовали на дела тени. Сейчас же Питерс посягнул на святое святых, на наши деньги, и сделал это еще до того, как стал сколько-нибудь значимой политической фигурой. Вы представляете, в какой хаос он может ввергнуть нашу систему, если мы позволим ему вырваться за пределы Алабамы?

— Да, — агент Джонсон начал понимать.

В этом раскладе личность Питерса, его учение, его воззрения, его цели и даже чудеса, которые он творил, совершенно не важны. Он может быть святым, ходить по воздуху, накормить тысячу человек двумя гамбургерами и стремиться побороть мировой голод, или же, напротив, может быть кровавым маньяком, стремящимся к мировому господству диктатором, это не имеет никакого значения.

Важно то, что он нарушает баланс, шатает статус-кво, что его действия, вольные или невольные, спонтанные или спланированные, могут пошатнуть власть теневого правительства, вывернуть корабль этой страны в воды, по которым он еще никогда не ходил.

Это означало потерю контроля для теневого кабинета, значит, и потерю власти, а за власть тени будут стоять насмерть.

Что, собственно, уже и начало происходить, агент Дональдсон соврать не позволит.

— Теперь вы понимаете, что мы должны его ликвидировать, — сказал директор Смит. — Это угроза не только для существования ТАКС, это опасность для всего института власти.

— К сожалению, мы не можем усилить способности нашего Цензора, — сказал агент Джонсон. — Мы даже не знаем, существует ли такой механизм в принципе.

— Увы.

— Можем ли мы запросить помощи у наших европейских коллег? — агент Джонсон и сам понимал, насколько это непопулярное предложение. Ведь неспособность ТАКС решить задачу собственными силами — это слабость, а в теневых играх любая слабость может быть использована против тебя.

И хотя то противостояние вроде бы давно закончилось, Старый Свет все равно помнит. Старый Свет не преминет воспользоваться это слабостью.

Война закончилась, но это не значит, что бывшие враги перестали вставлять друг другу палки в колеса при первой же возможности.

— Вы не поверите, но это было первое, что я сделал после того, как услышал о вашей неудаче в Оклахоме, — сказал директор Смит. — Но у них тоже только один Цензор и мне дали понять, что он очень занят, пытаясь предотвратить очередной балканский кризис или что-то вроде того.

Агент Джонсон отметил, что ситуация еще серьезнее, чем он думал. Раз уж директор Смит обратился за помощью к европейцам так быстро…

— Возможно, они говорят правду, Леннокс. Возможно, они лгут, или тянут время, испытывая нас, хотят посмотреть, на что мы готовы пойти. Возможно, это начало долгого торга, в ходе которого нам придется пойти на уступки. Но в ближайшие месяцы они своего Цензора к нам не отправят.

Ситуация серьезная, а значит… Агент Джонсон решил, что можно попробовать.

— Но ведь на самом деле помимо мистера Прайса у нас есть другой Цензор, — сказал он.

Он ожидал, что директор ему откажет. Он был готов услышать твердое и решительное «нет» прямо сейчас. Такое «нет», после которого дальнейший разговор будет уже невозможен, по крайней мере, это его направление, и агенту Джонсону предложат поискать другие варианты.

Любые другие варианты.

Но директор опустил взгляд и устало потер виски.

— Знаете, что хуже всего, Леннокс? — спросил он. — Хуже всего, что министр финансов тоже об этом знает.

— И это плохо, потому что…

— Потому что, возможно, очень скоро он будет настаивать, чтобы мы это сделали, — сказал директор Смит. — Но это ровно та ситуация, когда мы попытаемся тушить лесной пожар напалмом.

— Мы использовали ее в этом качестве, — напомнил агент Джонсон.

— Четыре раза, и последний был больше года назад. И мы прекратили это, потому что возможный риск превышает любые бонусы, которые мы можем получить с ее помощью. Кроме того, тогда мы еще точно не знали историю ее происхождения. А теперь знаем.

— Она может убить кого угодно.

— Именно это, — мрачно сказал директор Смит. — Меня и беспокоит.

— Она ничего этого не помнит. И если текущий кризис настолько серьезный, мы можем выпустить ее на сцену. Еще один раз.

— Я знаю, что вы ей симпатизируете, — сказал директор Смит. — Не стоит об этом напоминать.

— Тогда мы допустили ошибку.

— И я не хочу, чтобы теперь мы допустили еще одну, — при одном упоминании той истории директор Смит как будто бы разом постарел на десяток лет. — В тот раз мы не знали, кто она. А директор Доу знал, и сознательно вел ее по пути разрушения. Директор Доу был членом культа Матери Хаоса и хотел спровоцировать Ночь Черепов, и, хотя мы знаем, чем он кончил, мы до сих пор понятия не имеем, почему тогда в Йеллоу-Парке Ночи Черепов так и не случилось.

— Поэтому мы заперли ее в камере, напоминающей банковский сейф, и пичкаем лекарствами двадцать четыре часа в сутки?

— А что еще мы можем сделать? — вопросил директор Смит. — Мы даже убить ее не можем, потому что Тайлер Пирпонт считает, что именно смерть физической оболочки высвободит ее… ту ее часть, на которую они молятся в своем культе, и тогда Йеллоу-Парк покажется нам пикником в летнем лагере для бойскаутов. И это не говоря о факторе ее отца.

— Мне кажется, вы слишком преувеличиваете эту опасность, — сказал Леннокс. — Приходя в наш мир, ее отец теряет большую часть своей силы. Да, в один из наиболее памятных своих визитов он ликвидировал Пеннивайза, но ведь Пеннивайз был мелким провинциальным монстром, и в оригинальном сюжете его побороли гражданские. И первое поражение они ему нанесли еще будучи детьми.

— Даже ослабленный, он зарубил древнее хтоническое чудовище тупым пожарным топором, — напомнил директор Смит. — Да, он не появлялся здесь больше двух лет, но это не значит, что он не может нанести нам визит в любой момент. Или послать кого-нибудь из своих приятелей, а ведь мы знаем, что в том мире в друзьях у него ходит сам Смерть.

— Смерть — не мальчик на побегушках, — заметил агент Джонсон. — К тому же, это всего лишь его прозвище, если я правильно понимаю.

— По их правилам игры, это не просто прозвище, — сказал директор Смит. — И хотя у нас тут другие правила, я сомневаюсь, что мы выйдем из этой схватки без потерь.

— Во время последнего визита ее отец вроде как дал понять, что может больше и не появиться, — напомнил агент Джонсон.

— Его слова — это слишком хлипкий фундамент, чтобы строить на нем свое будущее, — сказал директор Смит. — Я не знаю, что с ней делать, Леннокс, и никто этого не знает. Мы не можем ее убить, но и позволить ей жить мы тоже не можем, потому что если она вспомнит… Или если кто-то со стороны поможет ей вспомнить… Не уверен, что мы сможем остановить ее еще раз. Откровенно говоря, если бы сейчас в любой точке Земли открылся бы пусть даже нестабильный портал в другой мир, я без колебаний швырнул бы ее туда, даже не глядя, что там, с другой стороны. Я знаю, что вы часто просматриваете с записи камер наблюдений, установленных в ее комнате, Леннокс, и я знаю, что вы там видите. Красивую молодую женщину, которая не помнит, кто она такая, одурманенную лекарствами, уже больше года не покидавшую своей тюрьмы. Но если вы думаете, что она в ловушке, то это фатальная ошибка. Вы заблуждаетесь, Леннокс. Мы потеряли контроль. Это мы все в ловушке, весь наш мир угодил в ловушку, имя которой — Роберта Кэррингтон.

Глава 5

— При всем моем уважении, Эллиот, но мне кажется, что вы слегка драматизируете, — сказал агент Джонсон. Возможно, это была не лучшая стратегия в обращении с начальством, но никакой другой он придумать не смог. — Она — всего лишь человек.

— Это сейчас, — сказал директор Смит. — А в Йеллоу-Парке мы имели дело не с человеком.

— Нам удалось нейтрализовать эту угрозу.

— Но нет никакой гарантии, что мы сможем это повторить, — директор Смит вздохнул.

— Однако, — осторожно сказал агент Джонсон. — Насколько я понимаю, у нас нет выбора. Если министр финансов в курсе, что у нас есть этот инструмент, то он им непременно воспользуется. Даже если его будет держать и не наша рука.

— С нами или без нас, — мрачно подтвердил директор Смит. — Похоже, что это неизбежно.

— Значит, лучше, если это произойдет с нашим участием, — сказал агент Джонсон. — По крайней мере, мы знаем, с чем имеем дело.

— А мы знаем?

Агент Джонсон счел этот вопрос риторическим и не стал отвечать. Ему было очевидно, что это еще не конец разговора, что у директора есть еще какая-то тема для обсуждения, и он терпеливо дожидался продолжения.

И дождался.

— С мисс Кэррингтон есть еще одна проблема, — сказал директор Смит. — И имя ей — мистер Гарднер.

— Мистер Гарднер? — Леннокс честно попытался вспомнить кто это, но не смог.

— Реджинальд Гарднер, — пояснил директор Смит. — Отставной профессор литературы, отставной охотник на нежить из «Ван Хельсинга», единственный из кавалеров мисс Кэррингтон, кто сумел выжить после контакта с объектом М.

— Ах, этот, — вспомнил агент Джонсон. — А что с ним? Я думал после того, как он имитировал свою смерть, он заляжет на дно.

— Недавно он всплыл, — сказал директор Смит. — Он продолжает поиски.

— Два года прошло.

— А знакомы они были около суток, — подтвердил директор Смит. — И тем не менее.

— Это похоже на какую-то одержимость.

— Или на обусловленную сюжетом условность, — сказал директор Смит.

— Боюсь, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, Эллиот.

— После нападения объекта М он впал в кому, и не было ни единого шанса, что он может выйти из нее без необратимых повреждений, — сказал директор Смит. — Но, как мы знаем, объект Хэм по просьбе мисс Кэррингтон сотворил это медицинское чудо и теперь Реджинальд снова с нами.

— Мы его так и не нашли? — поинтересовался агент Джонсон. — Или это вопрос выходит за рамки того, что мне следует знать?

— Будем считать, что не выходит. Нет, мы его так и не нашли. Очевидно, что он сделал выводы после всего, что случилось, и озаботился вопросами собственной безопасности гораздо лучше, чем в первый раз. Полагаю, его уже нет в стране, и у нас не хватает ресурсов, чтобы обнаружить его самостоятельно.

— А к помощи заграничных коллег мы прибегнуть не можем.

— Разумеется. Объект Хэм — это довольно мощное оружие, и нам не стоит отдавать его в чужие руки. Его, разумеется, ищут, но мы не можем выделить на поиски достаточное число агентов, учитывая, с человеком каких талантов им приходится иметь дело. Единственное, что мы смогли сделать, это заблокировать его рукопись, изъять ее отовсюду, где он успел ее разместить, и не дать широкой общественности с ней ознакомиться.

— Но эпизода с воскрешением мистера Гарднера в этой рукописи нет.

— Вот именно, — сказал директор Смит. — Есть только просьба мисс Кэррингтон, и обещание объекта Хэма приложить к этому все усилия. Кстати, он тогда ей солгал. Он сказал, что займется этим незамедлительно, как только окажется в безопасном месте, а на самом деле между тем разговоров и воскрешением мистера Гарднера прошло несколько месяцев.

— Возможно, поиск безопасного места занял куда больше времени, чем он думал.

— Как бы там ни было, мы уверены, что именно объект Хэм приложил руку к возвращению мистера Гарднера, которое невозможно объяснить никаким другим способом, — сказал директор Смит. — Но этого фрагмента текста у нас нет, и мы не знаем, что он там написал и как обставил… э… процесс. Возможно, что одержимость мистера Гарднера мисс Кэррингтон имеет искусственное происхождение, возможно, именно объект Хэм вложил эту мысль в голову мистера Гарднера. Он ведь литератор, а эта идея весьма… литературоцентрична.

— Вы хотите сказать, что он вбил в голову Реджинальда мысль о том, что Роберта — это его «долго и счастливо»?

— Скажем, я допускаю такую возможность, Хэм вполне мог выкинуть подобный фортель, — сказал директор Смит. — Как бы там ни было, Реджинальд продолжает поиски. И, что самое плохое, он выяснил, что она у нас.

— Откуда мы об этом знаем?

— Он ищет союзников, — сказал директор Смит. — Он приходил с идеей штурма нашей штаб-квартиры к Тайлеру Пирпонту.

— Тайлер ему отказал?

— Разумеется. И сообщил об этом визите нам.

— Но если он пришел за помощью к Тайлеру, это значит, что ему некуда больше идти, — заметил агент Джонсон. — Значит, ему больше негде искать помощи, а один он много не навоюет, и ему самому об этом прекрасно известно.

— Однако, не стоит забывать, кто он, — сказал директор Смит. — Он был опасен и до знакомства с мисс Кэррингтон, а после того, как он вышел из комы… Я дорого бы дал за то, чтобы прочитать фрагмент текста с его воскрешением, Леннокс.

— Не понимаю, почему это так важно.

— Объект Хэм — творец. Не стоит недооценивать творцов. Смотрите, схема достаточно простая. С его точки зрения, Роберта спасла его… избавила его от нас. Возможно, он почувствовал себя обязанным отплатить ей той же монетой, в меру своих сил и способностей. Если он заронил в голову Реджинальда идею о спасении Роберты… Кто знает, какие еще дополнительные свойства он мог ему прописать.

— Вы полагаете, что он мог сотворить из мистера Гарднера нового метачеловека?

Директор Смит покрутил головой.

— Владелец этого кабинета должен исходить из худшего, — сказал он.

— Роберта его даже не помнит.

— Однако, нам неизвестно, какую реакцию может вызвать их встреча, — сказал директор Смит. — Возможно, она его просто не узнает. А возможно, спровоцирует каскад воспоминаний, после которого мисс Кэррингтон придет в ярость и захочет отомстить нам… за все, что натворил директор Доу. И мы получим второй Йеллоу-Парк.

— Значит, нам нельзя допустить, чтобы эта встреча состоялась, — сказал агент Джонсон. — И здесь напрашивается самый простой вариант. Вы не думали о его физическом устранении, Эллиот?

— Упрощать задачу, выводя за рамки части ее компонентов — это путь директора Доу, — сказал директор Смит. — И мы знаем, куда он его в итоге завел.

— Но все же…

— Искушение есть, и оно достаточно сильно, — признался директор Смит. — Но надо быть прагматиками. Мистера Гарднера голыми руками не возьмешь. Убрать его тихо мы пока не можем. Мы даже не знаем, где он. Как только мы начнем его искать, он об этом узнает. И противостояние перейдет в открытую фазу, а я не думаю, что для нас это самый подходящий момент. В этой истории слишком много хвостов, Леннокс, и если мы начнем рубить их все, то начнется бойня.

— Но и оставить все, как есть, мы тоже не можем.

— Поэтому я предлагаю разбираться с проблемами по очереди, — сказал директор Смит. — И первоочередная наша проблема — та, которую поставило перед нами министерство финансов.

— Питерс.

— Сколько…. Сколько времени у нас займет, чтобы вывести мисс Кэррингтон в рабочий режим?

— Что касается самой мисс Кэррингтон, но не больше пары дней, я полагаю, — сказал агент Джонсон. — Но если речь идет о ее атрибуте, то потребуется куда больше времени.

— Никакого атрибута, — отрезал директор Смит. — Это слишком опасно.

— Она — Цензор, никакие способности Питерса не могут на нее повлиять, так что мы можем забыть об ограничениях, связанных с дистанцией.

— Я говорил не об опасности для Цензора, — сказал директор Смит. — А об опасности того, что, получив в свои руки атрибут, она вспомнит. К тому же, мы не можем просто навести ее на цель и отправить на задание одну. Мы должны контролировать все, что мы можем контролировать. Выдадим ей оружие, пистолет, снайперскую винтовку, перочинный нож, что угодно. Но никогда и ни при каких обстоятельствах она не должна получить обратно свой топор.

“Топор” —, подумал агент Джонсон.

Обычный пожарный топор, здоровый, тупой, достаточно старый, на рукояти до сих пор можно увидеть клеймо пожарной части округа Дерри, из которой его когда-то позаимствовали.

Обычный пожарный топор, нарушающий законы физики. Брошенный вроде бы обычной женской рукой, он сминал танковую броню и сбивал вертолеты с небес. Кто-то мог бы предположить, что дело тут исключительно в свойствах руки, а не топора, но это было бы заблуждением.

Даже оставшись без хозяйки, топор вел себя не так, как положено инструменту из дерева и стали.

Во-первых, он оказался совершенно неразрушим. Его невозможно было распилить, расплавить, раздавить гидравлическим прессом или взорвать. Когда руководство (читай — директор Смит) поставил перед аналитиками задачу по его уничтожению, было выдвинуто множество предложений, в том числе и довольно экзотические, как-то: отправить в космос, опустить на дно Марианской впадины, бросить в жерло действующего вулкана (последний вариант рассматривали на полном серьезе, несмотря на некоторую анекдотичность ситуации, но от него было решено отказаться после того, как испытания в заводских условиях выявили, что топор способен без повреждений выдержать даже купание в расплавленном металле, против которого, как известно, не смогли устоять даже присланные из будущего роботы убийцы).

Во-вторых, периодически он начинал вибрировать, сам по себе и вне зависимости от внешних воздействий. Порою вибрации были настолько сильны, что в стакане, стоящем на столе соседнего кабинета, расплескивалась вода. На этот счет тоже существовало несколько теорий, но проверить ни одну из них без риска для жизни так и не удалось.

В конце концов ТАКС решило, что раз оно не может уничтожить могущественный артефакт, которого касалась рука бога (по другой теории, даже двух богов), то нельзя выпускать его из вида, поэтому от вариантов с космосом и Марианской впадиной тоже пришлось отказаться. Топор отвезли в место для хранения других странных и опасных артефактов, и закопали глубоко под землей, для верности залив толстым слоем бетона.

— Я понял, Эллиот, — сказал агент Джонсон. — Без топора. Как мы это сделаем? Посылать вторую снайперскую команду в Алабаму будет не слишком разумно.

— Спутниковое наблюдение свидетельствует о том, что они усилили оборону своей общины, — сказал директор Смит. — И второй раз подобраться к ней на расстояние выстрела будет уже куда сложнее. По счастью, нам этого и не потребуется. На следующей неделе Питерс отбывает в Техас, на встречу местных промышленников.

— В какой качестве?

— В качестве приглашенного лектора, — скривился директор Смит. — Мы полагаем, что он попытается использовать эту возможность для расширения своего влияния. Там мы по нему и отработаем.

— К тому же, Техас — это довольно далеко отсюда и от мистера Гарднера.

— Вы отправитесь с ней, как обычно, — сказал директор Смит. — И если вы заметите рядом с ней мистера Гарднера, или увидите хоть какой-то намек на его присутствие, или почувствуете его запах, вы должны будете немедленно свернуть ту операцию и доставить мисс Кэррингтон обратно сюда. Это должно быть вашей приоритетной целью. Это должно быть для вас важнее, чем ликвидация Питерса.

— Конечно, Эллиот.

— И возьмите с собой Прайса. Когда что угодно может пойти не так, лишний Цензор на месте не помешает.

***

Агент Джонсон не пошел домой.

Он остался ночевать на работе, как делал в последнее время довольно часто. У него в кабинете был небольшой диван и шкаф, в котором он держал сменную одежду, а двумя этажами выше находился спортзал, душем которого можно было воспользоваться утром. Запив невкусный бутерброд, купленный в автомате, чашкой отвратного кофе, Леннокс снял пиджак, ослабил узел галстука, скинул туфли и улегся на диван.

История двухлетней давности никак не оставит их в покое.

Было очевидно, что несмотря на давление со стороны министерства финансов и опасности, которую мог представлять Питерс, возвращения памяти Роберты Кэррингтон директор Смит боялся больше. И хотя большую часть ответственности за катастрофу в Йеллоу-Парке директор Смит пытался свалить на директора Доу, не было никаких гарантий, что Роберта ему поверит.

Вполне возможно, она и слушать-то его не станет.

Если она вспомнит.

Леннокса не было в Йеллоу-Парке, и он считал это большой своей удачей. В конце концов, очень немногие их тех, что там были, смогли дожить до утра. Директор Смит смог, но он приехал уже к самому финалу.

Директора Доу так и не нашли. Ни тела, ни хоть какого-нибудь его фрагмента с частичкой ДНК, которая помогла бы его идентифицировать. Хотя Леннокс не сомневался, что искали очень тщательно.

Он видел фотографии с места событий, но выводы, которыми венчалась эта нескончаемая череда отчетов, были засекречены даже для него. И даже тесное знакомство с нынешним директором не открыло ему доступ.

Скорее всего, их сближение произошло именно из-за Роберты Кэррингтон. Они оба знали ее до катастрофы, они оба с ней общались, они оба участвовали в преступном, как выяснилось, плане директора Доу, пытавшегося использовать ТАКС для достижения своих целей.

Леннокс покачал головой.

Ночь Черепов, локальный — а может быть, и вовсе не локальный — апокалипсис, предсказанный адептами культа Матери Хаоса. Кто мог подумать, что культ проник так далеко, что сумел пустить корни даже в тень… Конечно, Пирпонты богаты, и у их клана есть связи глубоко внизу, но Тайлер считался в семействе белой вороной и паршивой овцой, и как же было понять, что он сумел заполучить на свою сторону самого директора ТАКС?

А Смит? Как Доу сумел одурачить своего давнего напарника и партнера? Смит, конечно же, всячески отрицает свою причастность к тому плану, на насколько ему можно верить и чего именно он сейчас боится?

Несправедливого возмездия? Или справедливого?

Леннокс потянулся (благо, его кабинет был совсем небольшим) и взял со стола планшет. После того, как он приложил палец к датчику, отсканировал сетчатку глаза и вбил свой личный код доступа, он смог получить картинку в режиме реального времени.

Роберта Кэррингтон в серой больничной пижаме лежала на кровати и невидящим взглядом смотрела в потолок. Последний прием лекарств был менее часа назад, а значит, в этом состоянии она пробудет до… самого утра.

А утром очередного приема не случится, потому что директор приказал вывести ее в рабочее состояние. Вместо транквилизаторов ей будут колоть стимуляторы, и значит, всего через пару дней она снова начнет ходить, говорить, выполнять приказы и хотя бы внешне напоминать обычного человека.

Леннокс знал, что доза лекарств постоянно увеличивается, что медики ищут новые схемы «лечения», чтобы держать ее под контролем. И что список этих новых схем стремительно сокращается. Даже если не случится ничего экстраординарного, у них в запасе осталось не так уж много времени. Год, может быть, чуть больше. А потом последняя песчинка упадет на дно часов и ТАКС окажется перед необходимостью принять окончательное решение.

Леннокс знал, что подготовительные работы уже ведутся. Самый перспективный план был одновременно очень простым и очень дорогим в исполнении. Загрузить мисс Кэррингтон в специально для разработанную капсулу жизнеобеспечения и отправить в далекий космос с билетом в один конец. Чтобы в тот момент, когда случится то, что должно случится, она оказалась как можно дальше от планеты Земля и не смогла бы найти обратную дорогу.

И хотя на словах Леннокс поддерживал этот план, в глубине души он сомневался в его работоспособности. Если, как утверждал Тайлер Пирпонт, смерть для нее — всего лишь начало, то большое расстояние вряд ли станет непреодолимым препятствием.

А если в рассказах про ее отца есть хотя бы капля правды, то он однажды сумел вернуться из гораздо более далекого и опасного странствия.

И мало его врагам не показалось.

Глава 6

Я проснулась в комнате, в которой не было окна.

В теле — слабость, в голове — туман, на душе — неясная тревога, которая и должна возникать у человека, очнувшегося в незнакомом месте.

Впрочем, я довольно быстро поняла, что угодила в очередную больницу. У стены стоял выключенный из розетки монитор, а на самой кровати обнаружились ремни для удержания пациентов с нездоровой активностью. Разнообразия ради, ремни здесь и сейчас только присутствовали, но моей свободы не ограничивали.

Значит, все еще не так плохо.

Или нет.

Я попыталась пошевелиться и обнаружила, что правая рука у меня в гипсе. Начиная от кончиков пальцев, которых не видно, и до самого локтя. Может быть, не так все и хорошо.

Я абсолютно не помнила, как я ее сломала.

И обо что.

В углу палаты мигала красным огоньком камера. Я помахала ей левой рукой, а потом, для надежности, села на кровати и помахала еще раз. Чтобы у медицинского персонала с той стороны монитора, кто бы ни платил этому персоналу зарплаты, не осталось никаких сомнений в том, что я пришла в себя.

Это движение отняло у меня слишком много сил, так что я плюхнулась обратно на кровать и стала ждать, пытаясь сообразить, что это за клиника. Она не была похожа на милую сельскую психбольницу, в которой я лежала в прошлом году. Там в большинстве палат все-таки были окна. А в тех, в которых не было, стены были обиты мягким материалом, чтобы пациенты не смогли пораниться.

А здесь окон нет, а стены на вид вполне обычные.

Я протянула руку и дотронулась до стены. Твердая и прохладная. Именно такая, какой выглядит.

Островок стабильности в мире иллюзий.

Это была настолько не моя мысль, что я вздрогнула, услышав ее внутри головы. Ведь на самом деле в мире не так уж много иллюзий. И даже те плохие вещи, которых здесь и не должно быть, на поверку оказываются вполне реальными.

Воздушные шарики из канализации…

Прошло минут пять, а может быть, десять, а в палату ко мне никто так и не пришел. Что ж, тем лучше. Это значит, что мой случай не срочный, неважный и не особенно опасный.

Это хороший знак.

Решив, что я уже достаточно восстановила силы, я снова села на кровати и спустила ноги на пол. Тоже твердый и прохладный. Встала, опираясь левой рукой о кровать.

Палата была настолько маленькая, что кроме кровати и монитора в нее ничего не получилось втиснуть. Мне пришлось сделать всего пару шагов, и я уже оказалась у двери и толкнула ее, уже морально готовая к тому, что дверь окажется запертой.

Опять не угадала.

Дверь открылась, и за ней оказалась комната куда больше предыдущей. И гораздо более шикарно обставленная. Шкаф, стол, два стула, диван, кресло, книжные полки с наставленными на них томами в ярких обложках. Вот телевизора в комнате не было, но, может быть, оно и к лучшему.

Мама говорит, что я и так слишком много смотрю телевизор.

Еще в этой комнате было окно, но я сразу поняла, что оно ненастоящее. Окно выходило в идиллический сад с плодовыми деревьями, засыпанными белым гравием дорожками, идеально подстриженными газонами и белоснежными облаками, медленно ползущими по ярко-голубому небу. В саду никто не гулял, не было видно других зданий, даже вспомогательных, забор, без которых эксплуатация подобных заведений не обходится, тоже не просматривался. Да и в целом, там было слишком хорошо, чтобы это оказалось правдой.

Я доковыляла до окна и потрогала его рукой.

Так и есть, это не стекло. Это встроенный в стену монитор, на котором можно включить какой угодно пейзаж. Хоть сельскую идиллию с пасущимися на изумрудных лужайках белыми овечками, хоть постапокалиптический город, где по руинам зданий бродят голодные зомби и радиоактивные мутанты.

Дорого, красиво, современно, но зачем?

Гораздо дешевле было бы устроить обычное окно. Разве что от обитателей этого места хотят скрыть то, что их на самом деле окружает.

Еще здесь оказались две новые двери. За одной предсказуемо обнаружилась ванная комната, другая скорее всего вела наружу, и потому не менее предсказуемо была заперта.

Как обычно.

Правда, мне пришлось признать, что палата была куда более шикарная, чем обычно.

Чем раньше.

Один раз я вообще в общем отделении лежала…

Я зашла в ванную комнату, открыла кран и несколько минут бездумно смотрела на воду, размышляя, чего же мне здесь не хватает.

Не хватало зеркала.

Над раковиной не было зеркала. И в комнате тоже не было зеркала, ни висящего на стене, ни вмонтированного в дверцу шкафа. Даже самого дешевого, в обычной пластиковой рамке…

Я прикоснулась рукой к лицу, с ужасом ожидая, что сейчас пальцы нащупают какие-нибудь страшные шрамы или рубцы, но они не обнаружили ничего, кроме гладкой кожи. Даже прыщей вроде бы нет…

Ладно, наверняка у всего этого есть какие-то причины. Какие-то рациональные объяснения.

Я совершенно не помнила, как оказалась в больнице и что у меня случилось с рукой, и этот факт тревожил меня, хотя и не удивлял.

Если у тебя не все в порядке с головой, и ты знаешь, что у тебя не все в порядке с головой, то, скорее всего, со временем тебе будет становиться только хуже. Будут появляться все новые и новые симптомы.

Ну и что, что раньше у вас провалов в памяти не было? Теперь будут, наслаждайтесь.

Я поправила пижамные штаны и уселась в кресло с ногами. По моему опыту, сюда рано или поздно придет кто-то из медицинского персонала и ничего не прояснит.

Почему-то такие, как они, не очень любят отвечать на вопросы таких, как я. Как будто незнание помогает в терапии. Как будто хоть какая-то определенность может помешать лечению.

Не знаю, почему они так делают.

Я просидела в кресле полчаса, а может быть, год, когда входная дверь наконец-то открылась и в комнату вошла пожилая медсестра в личине милой безобидной старушки, что меня сразу же насторожило.

Обычно ко мне присылают кого покрепче.

— Как ты себя сегодня чувствуешь, милочка? — спросила она, доставая из широкого кармана белого халата планшет с прикрепленным к нему листком бумаги и карандаш.

Я пожала плечами.

— Нормально. Кстати, а где я? — я не стала спрашивать, что у меня с рукой. Перелом, даже сложный и множественный, вряд ли был главной причиной, по которой меня заперли здесь.

Это просто один из симптомов.

— Сначала я задам тебе несколько вопросов, — сказала медсестра. — А потом уже постараюсь ответить на твои. Такова заведенная у нас процедура.

— Ладно, — равнодушно сказала я.

Мне торопиться некуда.

— Ты помнишь, как тебя зовут?

— Разумеется.

Она выжидательно посмотрела на меня.

— И как тебя зовут?

Вряд ли они не знали, кого именно лечат, так что я решила, что это тоже часть заведенной у них процедуры.

— Роберта, — сказала я.

— Отлично, милочка. Не против, если я буду называть тебя Бобби?

— Мне все равно.

— А фамилию ты свою помнишь, Бобби?

— Кэррингтон.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать, — сказала я.

Она сделала пометку на своем листке бумаги. В первый раз.

И засобиралась на выход. Словно узнала уже все, что ей нужно было знать. Сунула карандаш в один карман, планшет — в другой.

— Есть какие-нибудь жалобы? — спросила она. Судя по тому, что она уже убрала письменные принадлежности, ответ на этот вопрос ее не слишком интересовал.

— Сколько я уже здесь? — спросила я. — И где это «здесь» находится?

— Скоро придет доктор, он ответит на все твои вопросы, Бобби.

И она ушла, так и не выполнив свою часть сделки. Ну, той самой, в которой сначала я отвечаю на ее вопросы, а потом — она на мои. Впрочем, я знала, что так будет.

Так всегда бывает.

Наверняка есть какая-нибудь специальная теория, которая объясняет, зачем нужно врать пациентам. Может быть, ее даже где-то преподают.

Зачем она вообще приходила? Уж явно не за тем, чтобы узнать, как меня зовут и сколько мне лет. Что же ее интересовало? Могу ли я разговаривать в принципе? Что именно я помню? Насколько я агрессивна и не попытаюсь ли всадить ее же карандаш ей в глаз?

Может, и стоило попробовать, но чего уж теперь…

Я устроилась в кресле поудобнее, готовясь к долгому ожиданию, но дверь снова открылась и ко мне явился молодой, улыбчивый и всячески располагающий к себе доктор.

Они что, решили собрать здесь все самые подозрительные типажи сразу?

— Как ты сегодня, Бобби? — поинтересовался он.

— Так себе, — сказала я.

— Отчего же?

— Я не знаю, где я, — сказала я. — А те, кто знают, мне не говорят.

— Я не такой, — заявил он. — Ты в больнице.

— В какой именно?

— Это частная клиника, — сказал он.

— Где она находится?

— В Городе.

— Ого. И кто платит за мое лечение? — поинтересовалась я. Мои родители, конечно, люди не бедные, но вряд ли их страховка покроет такие расходы. Суммы за медицинские услуги в Городе могут достигать совершенно астрономических величин.

— Благотворительный фонд, — сказал он. — Пусть эти мелочи тебя не беспокоят, Бобби.

— Тогда меня начнут беспокоить другие мелочи, — сказала я. — Например, от чего именно вы пытаетесь меня лечить?

— А что ты помнишь? — спросил он, по-хозяйски усаживаясь на стул. — Помнишь, как оказалась здесь?

— Нет.

— А что было перед тем, как ты здесь оказалась? — поинтересовался он.

— У меня проблемы? — спросила я.

— Нет-нет, — отмахнулся он. — Я имею в виду, какое твое последнее воспоминание?

Я задумалась. Я иду в школу, я сижу на занятиях, я валяюсь на кровати в своей комнате… Черт знает, какое из этих воспоминаний было наиболее свежим.

Правильно истолковав мое молчание, доктор пришел на помощь.

— Ты попала в аварию, — сказал он. — В автомобильную аварию. Удар по голове наложился на твои… более ранние проблемы, что вызвало кратковременную потерю памяти.

И это объясняет сломанную руку, отметила я. Но где другие переломы? Почему у меня не болит голова?

— Есть шансы, что я все вспомню? — спросила я.

— Как меня зовут, Бобби?

— Откуда мне знать. Я вас в первый раз вижу.

Он вздохнул, и лицо его омрачилось, что не предвещало мне ничего хорошего.

— И сейчас у тебя нет дежавю? — спросил он. — Ощущения, что этот разговор у нас уже был?

— Я знаю, что такое «дежавю», — сказала я. — Но сейчас такого ощущения у меня нет.

— Тем не менее, это не первый наш разговор, и ты видишь меня далеко не в первый раз, — сказал он. — Ты в нашей клинике уже больше двух недель, и каждый день мы знакомимся с тобой заново, Бобби.

— То есть?

— Твоя потеря памяти циклична, — сказал он. — Каждое утро ты забываешь то, что происходило с тобой в предыдущий день.

— Это лечится?

— Устройство человеческого мозга до сих пор является одной из самых больших медицинских загадок, — сказал он. — Но я надеюсь, что мы сможем тебе помочь.

— И как же вас зовут, доктор?

— Грег.

Я замолчала.

Конечно, мне о многом хотелось его спросить, но какой в этом смысл, если завтра я все равно забуду все завтра к утру?

— Откровенно говоря, твоя потеря памяти волнует меня меньше всего, — сказал Грег. — Ты молода, есть хорошие шансы, что мозг восстановит все связи, и ты перестанешь все забывать. Возможно, это случится уже завтра, возможно, через пару недель, возможно, потребуется чуть больше времени, но в конечном итоге все будет нормально. Я не могу гарантировать, что ты все вспомнишь, но в том, что перестанешь забывать, я уверен.

— Где мои родители? — спросила я.

— Они поехали домой, — сказал доктор Грег. — Я им посоветовал. Они были здесь всю первую неделю, но ты должна понимать, как тяжело им давалось каждый раз объяснять тебе одно и то же. Если ты считаешь, что он и должны вернуться, я тотчас же им позвоню…

— Но завтра я об этом уже не вспомню, так?

— По правде говоря, сейчас им не нужно здесь быть, — сказала Грег. — Их присутствие никак не поможет в твоем лечении.

— Я могу им хотя бы позвонить?

— А ты действительно этого хочешь? — спросил он. — Подвергнуть пожилых людей тяжелому эмоциональному испытанию? Они и так знают, что с тобой все хорошо.

— Вы нашли какое-то новое значение для толкования выражения «все хорошо», — сказала я. — Разве ж у меня все хорошо?

— Они знают, что ты в безопасности и получаешь квалифицированную медицинскую помощь, — сказал он.

— Мне даже температуру не измерили, — заметила я.

— Современные датчики, которыми нашпигованы стены этой палаты, получают эту информацию дистанционно, — сказал он. — И не только эту. Хочешь поесть?

— Что на этот счет говорят ваши датчики?

Он улыбнулся.

— Такими данными они не располагают. Так что насчет хорошего гамбургера и колы?

— А вы точно доктор? — спросила я. — Или все настолько плохо, что вредная еда уже не сделает мне хуже?

— Я считаю куда более значимым, что это привычная и вкусная еда, — сказал он. — А вред… в общем-то, его наверняка преувеличивают. По крайней мере, я не думаю, что один гамбургер и стакан газировки могут нанести непоправимый вред здоровью. Конечно, злоупотреблять не стоит, но в небольших дозах и яд может послужить лекарством… Так удалось мне тебя уговорить, Бобби?

— Считайте, что удалось, — сказала я. Особого голода я не чувствовала, но понимала, что поесть все-таки надо.

Хуже от этого точно не станет. А если они захотят что-то подмешать в еду…

С другой стороны, у них есть наверняка и более простые способы меня отравить. Если есть такое желание…

И все же, у меня было ощущение… нет, не дежавю. Ощущение какой-то неправильности всего происходящего. Мои уехавшие родители, особенно мама, которая никогда бы меня не оставила. Какая-то крутая частная клиника в Городе… Допустим, за благотворительным фондом, который оплатил мое здесь пребывание, теоретически мог стоять мой отец, не папа Джон, а другой, но только теоретически. Все это было непохоже на обычное поведение моих родителей.

И что ж там был за авария, если на мне ни одной царапины нет, если только правую руку во внимание не принимать? И от чего они на самом деле пытаются меня здесь вылечить?

Хотя может оказаться и так, что паранойя — это всего лишь часть диагноза. Но как говорил папа Бэзил, если ты параноик, это еще не значит, что за тобой не следят.

Тем временем Грег достал из кармана телефон и отбил сообщение. Видимо, гамбургер заказывал.

Я протянула руку.

— Дайте мне телефон, Грег.

Он снова улыбнулся, демонстрируя мне чью-то неимоверную щедрость. В смысле, то ли природа была щедра к нему, то ли он — очень щедр по отношению к своему стоматологу.

— Кому ты хочешь позвонить, Бобби? Если ты хочешь поговорить с родителями то будет лучше пригласить их сюда, но, откровенно говоря, я бы не рекомендовал…

На мой вкус, он слишком часто использовал выражение «откровенно говоря», что сразу заставило меня усомниться в его откровенности. Я имею в виду, если ты ведешь честную игру, тебе не надо декларировать это через каждые несколько слов.

— Существуют какие-то медицинские противопоказания, из-за которых вы не можете мне на минуточку дать свой телефон, Грег? — поинтересовалась я.

— Как твой лечащий врач, я ничего об этом не знаю, — вздохнул он. — Но…

— Вот до этого «но» вы нравились мне больше, — сказала я.

Я кувыркнулась вперед, стартовав из положения сидя и опрокинув кресло, поднялась на ноги, оказавшись прямо перед ним. Он этого не ожидал и только начинал вставать, когда моя правая пятка врезалась ему в челюсть, и мне даже показалось, что я услышала характерный хруст, а потом он начал падать, а я выхватила телефон у него из рук…

Я моргнула и наваждение прошло. Я все еще сидела в кресле (даже не представляю, как из этой позы можно кувыркнуться вперед), а он все еще сидел на стуле, и челюсть его все еще была на месте, а в протянутой ко мне руке был разблокированный телефон.

Звонить я никому не собиралась. Тапнула по экрану, активируя камеру, потом еще раз, разворачивая ее в положение для селфи, посмотрела на экран…

— Я просто не хотел, чтобы это произошло именно так, — сказал Грег. — Думал подождать хотя бы до после обеда.

— Тут включены какие-то фильтры? — спросила я.

— Нет, — сказал он. — Мне жаль, Бобби.

— Похоже, что это были чертовски долгие две недели, — сказала я.

С экрана его телефона на меня смотрела тридцатилетняя старуха.

Глава 7

Женщина на экране телефона была похожа на меня, поэтому в первую очередь я и подумала о фильтрах. Те же глаза, тот же взгляд, тот же нос, та же форма губ… наверное. Только щеки впали, скулы заострились, и, в целом, наверное, фильтры старят не так. Если, конечно, перед ними не ставят задачу показать не только повзрослевшего, но и подхватившего какую-то смертельную болезнь человека. Я пристроила аппарат на стол, по мере возможности придерживая его загипсованной рукой, а пальцами здоровой ощупывала свое лицо.

Нет, никаких сомнений, это не фильтры.

Мне около тридцати, если я совершенно не слежу за собой. И вообще никто за мной не следит. А если за моей внешностью кто-то все-таки ухаживал, то гораздо больше.

Но это я. И похоже, что уже никто не вернет мне мой две тысячи седьмой год.

— Мне жаль, — повторил Грег.

А мне-то как.

— Авария на самом деле была?

— Да. — сказал он. — Но больше десяти лет назад.

— Насколько больше? — спросила я. — Сколько мне лет на самом деле?

Услышать точный ответ было немного… ладно, не немного. Было страшно. Я уже понимала, что потеряла сколько-то лет своей жизни, и не просто потратила их впустую, а вообще их даже не помню, словно меня засосало во временной портал, а потом выплюнуло обратно, и конкретная цифра сделает это предположение реальностью. Заставит мой мозг окончательно в это поверить.

Смогу ли я принять свой новый возраст? Что мне теперь делать-то вообще? Как жить?

— Тридцать один, — сказал он.

— Ну, не так все и плохо, — сказала я с уверенностью, которой не испытывала. — И сколько раз мы с вами вели уже подобный разговор?

— Не так уж много, — сказал он, улыбнувшись. — Раньше твоим лечением занимались другие мои коллеги.

Логично. Он не выглядел человеком, пришедшим в профессию больше десяти лет назад. Он в это время должен был в колледже учиться.

Я вернула ему телефон.

— Что у меня с рукой? — на последствия аварии, случившейся пятнадцать лет назад, эта травма не тянула.

— Ты поранилась.

— Спасибо, кэп, — сказала я. — А как именно?

Он замялся.

Так обычно делают люди, готовящиеся сообщить не слишком хорошие новости и мучительно подыскивающие нужные слова.

Еще так иногда делают люди, готовящиеся соврать, но я не думала, что это тот случай. Я имею в виду, если они, допустим, врут мне из раза в раз, то текст у него давно отрепетирован, и он должен шпарить по нему, как по писаному.

— Ты не всегда воспринимаешь эти новости так спокойно, — сказал он. — Иногда ты бываешь… э… довольно агрессивна, и в один из таких случаев ты травмировала сама себя, устроив в своих апартаментах… э… погром.

— Почему вы думаете, что на этот раз такого не произойдет? — спросила я. — Почему вы один? Где пятерка дюжих санитаров со смирительными рубашками и бейсбольными битами?

— Ждут за дверью, — улыбнулся он, и я так и не поняла, шутит он или нет.

Скорее всего, не шутит.

У меня даже возникло желание устроить небольшой показательный погром и посмотреть, как быстро они среагируют. Одна только беда, погром — занятие довольно увлекательное, а я и так на грани истерики и не уверена, что смогу остановиться на малом.

Интересно, если человека останавливает перспектива оказаться в смирительной рубашке, говорит ли это о его нормальности? Или всего лишь о том, что он — хитрый и осторожный сумасшедший?

Мне требовалось узнать о своем положении как можно больше, но проблема в том, что я уже однажды поймала Грега на лжи. Пусть на относительно невинной и легкопроверяемой, той лжи, которая в любом случае раскрылась бы если не к вечеру, то к завтрашнему утру. А если ты поймала кого-то на лжи, как можно верить всему остальному, что он говорит?

Возможно, этой маленькой ложью они пытаются замаскировать ложь гораздо крупнее.

Не такую очевидную и не такую безобидную.

А в шестнадцать лет люди точно должны быть такими подозрительными?

И гамбургеры что-то долго не несут…

Не успела я додумать мысль с гамбургерами до конца, как дверь открылась и дюжий санитар (без бейсбольной биты) поставил перед нами на стол два подноса. Набор на них был одинаковый: тарелка с гамбургером, горсткой жареной картошки и пятнышком кетчупа. Плюс прозрачный стакан с колой, в которой плескались кубики льда.

Есть вещи, которые и за пятнадцать лет ни черта не меняются.

Не обед, а мечта ребенка, особенно если его родители (как, например, мои) зациклены на идее здорового питания.

Ну, по ощущениям, блюсти линию мне сейчас совершенно не требовалось, и я могла поглотить это все без вреда для фигуры.

Санитар вышел, а Грег принялся за еду, вцепившись зубами в булочку с котлетой.

— Как врач, авторитетно тебе заявляю, — сказал он. — Некоторое количество холестерина тебе сейчас совершенно не повредит.

Еда не выглядела купленной в забегаловке за углом, для каких-то целей распакованной и переложенной в более травмоопасную посуду, но и подумать о том, что в больничной столовой могут готовить вот такое, было странно.

Я взяла ломтик картошки, макнула в кетчуп, положила в рот, сразу же наполнившийся слюной.

— Вкусно? — спросил Грег.

— Нормально, — сказала я.

Что-то тут не билось, и дело было вовсе не в картошке.

Когда он впервые достал из кармана телефон, я сразу поняла, что это такое, хотя в шестнадцать лет своего мобильного у меня не было. И сами мобильные в то время выглядели совсем не так. Это были совсем не сенсорные телефоны с огромными экранами. Скорее, это были здоровенные кирпичи с маленькими монохромными дисплеями и обилием физических кнопок.

И фотоаппараты были далеко не во всех.

Тем не менее, я знала, как пользоваться телефоном Грега. Как разблокировать экран и как включить камеру.

Может быть, мои воспоминания не полностью обнуляются до шестнадцати лет, а могут захватывать с собой и какую-то более свежую информацию. Скажем, мне уже доводилось пользоваться этой штуковиной в одно из прошлых пробуждений, и память об этом сохранилась.

— О чем ты думаешь? — поинтересовался Грег.

— О том, что завтра утром и не вспомню об этом обеде, — сказала я. — Я ведь не вспомню?

— Сложно сказать, — ответил он, глотнув колы. — Цикл не всегда длится ровно сутки, твоя память не каждый раз обнуляется сразу после того, как ты ложишься спать. Твой мозг может продержаться и дольше. Несколько дней, может быть, неделю. Случай на случай не приходится.

— И от чего это зависит?

Он пожал плечами.

— От сочетания множества факторов, — сказал он. — Уровень стресса, внешние раздражители, период ретроградного Меркурия…

— И каков мой рекорд?

— Тринадцать дней, по-моему, — сказал он. — Или что-то вроде того.

Тринадцать дней — это лучше, чем сутки, но все равно мало.

Это значит, что через тринадцать дней (хотя скорее всего, гораздо раньше) я сегодняшняя исчезну. Умру, прекращу существовать. И не так уж важно, что после этого проснется (или родится?) какая-то новая я. Ведь у нее не будет воспоминаний об этом пробуждении, этом разговоре и этом обеде, и значит, это буду уже другая я.

Ведь что мы есть, если не сумма наших воспоминаний?

А еще я подумала, что подростки, наверное, должны мыслить не так.

В смысле, они не должны искать везде подвох. И, в первую очередь, они не должны думать о себе, как о «подростках».

Этот термин придумали взрослые.

Самый ужас в том, что мне теперь, похоже, всегда будет шестнадцать лет. Даже через полвека, когда я буду смотреть в зеркало (если заботливый персонал очередной лечебницы в очередной раз их не уберет) и видеть в отражении дряхлую старушку с глубокими морщинами, седыми лохмами и коричневыми пигментными пятнами на коже, я все еще буду думать о себе, как о шестнадцатилетней, и волновать меня будет совсем не то, ч о должно волновать человека на закате жизни. Какие мальчики, какое образование, какие, к чертовой матери, родители?

У меня украли целую жизнь. И продолжают ее красть.

И будут ее красть, если современная медицина ничего не придумает.

Это было настолько несправедливо, эта мысль повергла меня в такое отчаяние, что мне захотелось позвать на помощь. Хотя я и не представляла, как тут можно помочь.

Вместо этого я глотнула колы. Она была сладкая и холодная, но больше холодная, чем сладкая. А от пузырьков закололо язык.

Мне показалось, что я не пробовала колы целую вечность. Но ведь вполне возможно, что я пила ее только вчера.

— Поешь, — посоветовал Грег. — Тебе нужно поесть.

— У вас есть хоть какое-то представление о том, как меня лечить? — спросила я. — Есть какие-то шансы, что я снова стану… нормальной?

— А разве ты была нормальной, Бобби? — мимоходом между двумя укусами гамбургера бросил он.

Это была пугающая мысль, которую я всеми силами гнала от себя. То, о чем я старалась вообще не думать. Но вот он бросил эту фразу, и… и думать о чем-то другом я уже не могла.

— Что вы имеете в виду?

— Мы все летаем там, внизу, — сказал он.

Хорошо, что я в этот момент не жевала и не пила, иначе поперхнулась бы и заплевала все вокруг. Мир вокруг потускнел. Внутри у меня что-то оборвалось, какой-то холодный (холоднее даже, чем кола) комок плюхнулся где-то в районе желудка, распространяя вокруг себя онемение и озноб.

Мысли о собственной ненормальности были вытеснены из мозга тягучим липким страхом. Как до этого оттуда были вытеснены и моих вечных шестнадцати годах.

— Что вы только что сказали, Грег? — выдавила я.

— Мы все летаем там, внизу, Бобби, — повторил он. — Эту фразу ты очень часто произносишь во сне.

У страха не было лица.

У страха не было имени.

Просто сгусток тьмы, выбросивший свои щупальца во все закоулки моего мозга.

Я понятия не имела, что означает эта фраза, и почему от нее мне становится так плохо.

— И что она означает?

— Мы не знаем, — беззаботно сказал Грег, словно и не замечая произошедших со мной метаморфоз. Может, мне стоит задуматься о карьере игрока в покер, раз уж по моему лицу ничего прочесть нельзя?

А вот он бы стал так себе игроком, потому что когда он произносил эту фразу, в его лице что-то неуловимо изменилось. Моргнул ли он, скосил ли он на мгновение глаза…

Они знают, поняла я. И они считают, что и я должна знать, что означает эта фраза.

Это триггер, который не сработал. Крючок, на который я должна была попасться, но что-то пошло не так. Он явно ожидал от меня какой-то реакции.

Не той, которую я ему продемонстрировала.

Я не стала ничего спрашивать. Даже если он что-то скажет, как я пойму, что он не врет? Как я могу поверить любому его ответу?

— Ты выглядишь расстроенной, Бобби, — заметил он.

— С чего бы это? Разве у меня есть для этого какие-то причины?

— Я понимаю, как ты себя чувствуешь…

— Правда?

— И могу представить, о чем ты сейчас думаешь.

— Раз вы за столько лет ничего не смогли с этим сделать, значит, перспективы у меня не очень, — подтвердила я.

— У меня есть одна теория, — сказал он, дожевывая гамбургер и засовывая в рот последнюю картофелину. Моя же порция стояла практически нетронутой. — Экспериментальный метод, не имеющий никакого отношения к традиционной медицине. Да и вообще к медицине, честно говоря, не относящийся.

И он мне заговорщически подмигнул.

Молодой, симпатичный, улыбчивый, да еще и врач. Такие наверняка должны нравиться девочкам подросткам. Совместная трапеза нужна была для того, чтобы наладить контакт, создать доверительные отношения. А теперь он приступит к тому, ради чего, собственно говоря, это все и затевалось. Посвятит тебя в какую-нибудь тайну и скажет, что может тебя вылечить, но и ему потребуется твоя помощь. Потому что — посмотри вокруг — совсем ведь непохоже, что им ничего от тебя не надо.

Слишком роскошная палата для безнадежной пациентки, которая, вдобавок, завтра и не сможет вспомнить, как с ней обращались вчера.

Так они и работают.

Я выпила еще колы и помотала головой, стараясь выбросить из головы последние мысли. Они были словно не мои, словно их диктовал мне какой-то другой голос.

Обладательнице которого было уже далеко не шестнадцать.

— И что же это за метод?

— Это не совсем метод, просто удачная догадка, — сказал он. — Мы… я считаю, что ты ментально застряла в возрасте шестнадцати лет из-за того, что являешься героиней незавершенного сюжета.

— То есть?

— В шестнадцать лет ты должна была сделать что-то, — сказал он. — Что-то важное для этой истории. Но поскольку авария помешала тебе это сделать, история не может пойти дальше, и ты оказалась во временной петле, которая каждый раз отбрасывает тебя на исходный возраст, необходимый для этого поступка.

— Но это же не так работает, — сказала я. — Нам преподавали прикладную литературу в прошлом году… ну, в смысле, в прошлом, и ваша догадка противоречит тому, что мы знаем о сюжетах и их влиянии на жизнь. Если бы я была героиней, от которой требовался какой-то значимый для истории поступок, разве в таком случае меня не защищала бы сюжетная броня? Хотя бы до тех пор, пока я не сделаю то, что должна сделать? И в таком случае никакой аварии бы не было.

Он улыбнулся, но не так, как в прошлый раз. В прошлый раз это была улыбка человека, пытающегося казаться твоим искренним другом. В этот же раз он продемонстрировал немного снисходительную гримасу, с которой взрослые обычно выслушивают доводы детей, которые ни черта не понимают в том, о чем говорят.

И я была готова угадать его следующую фразу. Тот самый взрослый голос начал диктовать прямо в голове. В жизни все немного сложней…

— В жизни все гораздо сложней, чем в школьной программе, — сказал он.

— Всегда подозревала, что бездарно трачу время на этих уроках, — сказала я.

— Я думаю, что в твоем случае мы имеем дело с неопределенным сюжетом, — сказал он.

— Это вообще как?

Звучало, как чушь. Либо сюжет есть, и тогда он вполне определен, либо его нет. Для литературы это, конечно печально, хотя кого-то и устраивает, а вот для обычной жизни — самое оно.

Когда ты сама — хозяйка своей судьбы, сама принимаешь решения и не зависишь от того, что там тебе кто-то мог предписать.

— Считается, что есть два метода работы над какой-либо историей, — сказал Грег. — Первый, считающийся наиболее продуктивным и самым распространенным, это работа по плану. То есть, автор прописывает план, намечает персонажей, продумывает все события, которые должны произойти от завязки до кульминации и к самому финалу еще до того, как приступает к самому написанию книги. Когда ему все известно заранее, и он последовательно описывает то, что уже придумал.

— И в данном случае, автор — это…?

— Жизнь, — он развел руками. — Вселенная, высший разум, мы до сих пор точно не знаем. Разве в школе вам этого не объясняли?

— Я думала, в жизни все не так, как в школьной программе.

— Что-то и совпадает, — признал он. — И да, ты права. Если бы ты участвовала в сюжете такого типа, то никакая авария не смогла бы тебе помешать. Никакой аварии бы вообще не было.

Я невольно прикоснулась рукой к голове, которая все так же не болела.

— Но она была.

— И это приводит нас к второму способу, — сказал Грег. — У автора есть персонажи, есть стартовая ситуация, и есть какое-то ключевое событие в отдаленном будущем, но он точно не знает, каким образом герои доберутся до этого события, и он садится писать, рассчитывая, что все прояснится в процессе.

— Так правда делают?

— А ты не знала?

— Никогда об этом не задумывалась, — сказала я. — Значит, вы думаете…

— Что из-за аварии ты пропустила свое ключевое событие, — сказал он. — Но поскольку оно все равно должно произойти, а четких временных рамок для него нет, тебя раз за разом отбрасывает в то состояние, когда ты должна было это сделать.

— А автор — это все еще жизнь, вселенная, высший разум и вот это вот все? — уточнила я.

— Разумеется.

— Надо понимать, вам удалось выяснить, что это за событие, так? Иначе этого разговора бы не было.

— Удалось, — на этот раз в его улыбке присутствовало самодовольство. — И я думаю, что после того, как оно произойдет, ты вернешься в норму. И время для тебя пойдет снова.

— Ладно, — сказала я.

— Ладно?

— Ну да. Я это сделаю. У меня же нет выбора, правильно? Все другие методы лечения вы уже наверняка попробовали.

— И ты даже не спросишь, что нужно сделать?

— Зачем спрашивать о том, о чем вы сами мне расскажете?

Глава 8

Он сунул руку под халат, извлек оттуда фотографию — бумажную фотографию — и протянул мне.

На снимке был запечатлен смазливый голубоглазый светловолосый мужчина, чья прическа пребывала в творческом беспорядке. Располагающий взгляд, какие бывают у второсортных актеров, коммивояжеров или перспективных политиков. Легкий намек на бородку, которую не стоило бы отращивать человеку с таким цветом волос. На вид мужчине было лет тридцать-тридцать пять, и мне трудно было уложить в голове, что это — мой ровесник.

Кроме того, он был абсолютно не в моем вкусе.

— Он абсолютно не в моем вкусе, — сказала я.

— Это неудивительно, — усмехнулся Грег. — Если ты думаешь, что это твое «долго и счастливо», то ты ошибаешься.

— И что же в таком случае меня связывает с этим парнем? — спросила я.

— Смерть, — сказал Грег. — Вы двое должны попытаться убить друг друга, и один из вас должен в этом преуспеть. Мы искренне надеемся, что это будешь ты.

Как по мне, это был довольно радикальный способ лечения амнезии, но похоже, что Грег был сторонником нетрадиционной медицины. С другой стороны, мне импонировал тот факт, что он не стал ходить вокруг да около и сразу выложил, что они от меня ждут.

Еще я отметила, что шока это предложение у меня не вызвало. Мысль о том, чтобы кого-то убить, не встретила большого отторжения в моей голове. Может быть, вместе с памятью я потеряла еще что-то важное.

Эмпатию, например. Моральные принципы.

— То есть, — медленно сказала я. — Вы хотите подтолкнуть подростка к убийству?

— Ты не подросток, Бобби. На самом деле ты не подросток.

— Что же это за сюжет-то такой?

— Мы полагаем, что имеем дело с молодежным триллером про маньяка, — сказал Грег. — Ну, знаешь, молодые люди собираются на вечеринку или едут в какой-нибудь удаленный дом на берегу озера, и в самый разгар веселья появляется зловещий силуэт в маске и в черном плаще, и начинает кромсать их своим здоровенным охотничьим ножом. Я не говорю, что все было бы именно так, но что-то в таком роде и подразумевается.

— И вот это, — я потрясла в воздухе фотографией. — Маньяк?

Не то, чтобы я сомневалась в его ответе, но мне все же хотелось уточнить.

— Да. Попробуй мысленно добавить к его образу маску и окровавленный нож.

Я попробовала. Получилось неплохо.

— Кто он такой вообще?

— Джеремайя Питерс, — сказал Грег.

Это имя мне ни о чем не говорило, и я пожала плечами.

— Сейчас он уже лидер целой секты, — сказал Грег. — Кровавого культа, практикующего человеческие жертвоприношения.

Я еще раз глянула на фото. Джеремайя Питерс выглядел до отвращения хорошим парнем, этаким своим в доску чуваком, живущим на соседней улице.

То есть, вполне подходил под предложенную Грегом роль.

И меня совершенно не удивило, что в качестве жертвы он выбрал меня. Ко мне с детства липнет всякое… вот такое странное.

Но когда я попыталась вспомнить, что именно вот такое странное ко мне липнет с детства, у меня не получилось.

— Значит, если бы не случилось аварии, я бы оказалась на той вечеринке, и он бы попытался меня убить? — уточнила я. — А авария ему помешала, потому что…

— Потому что ты оказалась в больнице, и ваши пути не пересеклись, — сказал Грег.

Это звучало довольно логично. Ну, в рамках нашего безумного мира, где многие события происходят просто так. Просто, потому что.

Я положила фотографию на стол, и у меня снова случилось дежавю. Словно я уже переживала эту ситуацию, уже рассматривала лежащий на полированной поверхности снимок человека, которого мне предстоит убить.

Только это был другой человек.

— И как вы хотите, чтобы я это сделала?

— Мы бы хотели, чтобы ты это сделала наименее травмирующим для тебя способом, — вздохнул Грег. — Но боюсь, что таких способов не существует. Но если… когда это поможет тебе выбраться из временной петли, мы обеспечим тебя помощью лучших психологов, специализирующихся на работе с посттравматическим синдромом…

— Да я не об этом, — сказала я. — Как это сделать чисто технически?

— Мы знаем, где этот человек будет через несколько дней, и доставим тебя на место. Мы подскажем тебе, что делать и когда, чтобы все прошло хорошо. Ты все время будешь находиться под нашей защитой, и тебе ничего не будет угрожать. Это будет простая операция, подход, акция, отход…

— Звучит так, как будто вы уже проделывали это раньше, доктор.

***

— Самосознание на уровне шестнадцати лет — это один из худших для нас вариантов. Точнее, не то, чтобы худших… просто он не самый удобный. Она уже достаточно умна, и мы не сможем манипулировать ей, как ребенком. Подростковый максимализм, который плохо совместим с прагматичностью, свойственной ее более взрослым версиям…

— У нас нет времени на перезагрузку, Леннокс. Придется работать с тем, что есть.

— Разумеется. Мы уже имели дело с этой версией. Наиболее эффективный метод — это напрямую сказать ей, что мы от нее ждем, смешав ложь с небольшим количеством правды. Создать иллюзию полной открытости, так сказать.

— Меня не слишком интересуют эти подробности, Леннокс. Скажите лучше, на какой день к ней начинает возвращаться память?

— Что-то она может вспомнить почти сразу после пробуждения, но большей частью это происходит на уровне ощущений. Или какие-то не слишком значительные факты из недавнего прошлого. Затем процесс нарастает лавинообразно, и критической массы воспоминания достигают примерно к концу первой недели. После этого мы уже не сможем ее контролировать, но это не проблема. Мы вполне успеем завершить операцию до того, как возникнет необходимость перезагрузки.

— Вы должны понимать, Леннокс, что запасного варианта у нас уже нет.

— Она справится, я уверен. Нет такой сюжетной брони, которую она не смогла бы пробить.

***

Он смутился.

— По правде говоря, проделывал, — сказал он. — Но, разумеется, не с тобой, Бобби.

— Вот как? Полагаю, меня ожидает рассказ о вашей бурной молодости, события которой ураганом пронеслись по нашему миру еще до того, как вы стали доктором? Вы были солдатом удачи? Наемником в Иностранном Легионе? Сам Джейсон Стэтэм жал вам руку и вручил орден Почетного Крутыша?

— Разумеется, нет, — сказал Грег. — На самом деле, я тебя немножко обманул, Бобби. Я — никакой не врач.

— Вот как? — и снова я не особенно удивилась.

Зато удивилась тому, что не особенно удивилась от такой новости. Почему-то я с самого начала верила, что он никакой не доктор. Может быть, где-то на подсознательном уровне.

— Я — приглашенный твоими лечащими докторами специалист по… назовем это радикальным медицинским вмешательствам, — сказал он. — Я работаю на правительство и занимаюсь планированием… радикальных вмешательств, назовем это так.

— Правительство знает, что вы подрабатываете на стороне?

— Большую часть времени оно закрывает на это глаза, — сказал Грег. — Но сейчас не тот случай. Так уж получилось, что сейчас пожелания правительства и твоих лечащих врачей некоторым образом совпали. То есть, врачи не против, что ты примешь участие в…

— Радикальном вмешательстве, — подсказала я.

— Именно. При соблюдении должных мер для твоей личной безопасности, — согласился он. — А правительство заинтересовано в уничтожении маньяка.

— Давайте еще раз уточним, о каком правительстве идет речь, — сказала я.

— О том, которое на самом деле имеет значение, — сказал он и заговорщически мне подмигнул.

— Теневой кабинет? — вот тут я удивилась.

Конечно же, я знала, что он существует, но впервые встретила человека, который откровенно признался в работе на сильных мира сего. На тех, кто действительно управляет нашими жизнями.

— Я представляю небольшое агентство, которое отчитывается перед теневым правительством, — уточнил он.

— Говорят, что в теневом правительстве только масоны и рептилоиды, — сказала я. — Вы масон?

Он покачал головой.

— Я даже не рептилоид. Я — всего лишь человек. И поскольку я не вхож в теневой кабинет, поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эти слухи.

— А если бы вы были рептилоидом, вы мне бы об этом сказали?

Он улыбнулся и не ответил.

— Понятно, — я ничего другого и не ждала. — А как я должна это сделать чисто технически? Мне нужно вызвать его на поединок или что-то вроде того?

— Нет, — сказала он. — Просто застрели его. Ты ведь помнишь, что умеешь стрелять, Бобби?

— Наверное.

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить, умею ли я стрелять.

Перед внутренним взором тут же возникло поле, установленные мишени и набитый оружием кузов пикапа. Роса на высокой траве, тонкий аромат полевых цветов, смешивающийся с запахом оружейной смазки, легкий прохладный ветерок, по-весеннему яркое солнце и улыбающееся лицо дяди Бэзила, который учил меня стрелять, и который на самом деле…

— Папа, — сказала я. И зачем-то, сама не понимая, зачем, повторила это слово еще два раза. — Папа. Папа.

Картинка сменилась, и я увидела его в новой локации. Ночная городская улица, на которой я никогда не бывала, но которая казалась мне странно знакомой. На нем полинявшие джинсы, почти до неприличия стоптанные кроссовки, потертая кожаная куртка. Он сидит на ступеньках, курит сигарету и смотрит куда-то вдаль, прямо сквозь наступающие на него со всех сторон дома.

Самый опасный человек в мире.

Наверное, в определенный период времени все девочки думают о своих отцах, как о самых лучших, самых больших, самых сильных, самых умных людях в мире. Способных помочь в любой ситуации, решить любую проблему, поддержать, утешить, в конце концов, просто выслушать и дать дельный совет.

Со временем эти ощущения проходят, и чем лучше было твое детство, чем дольше оно длилось, тем сильнее держится эта иллюзия. Но рано или поздно, все папины принцессы вырастают, и даже если и удается миновать станцию «я не просила меня рожать», фигура отца теряет свой мистический ореол и превращается в обычную человеческую.

Но почему-то в моем сознании этой трансформации образа не произошло, и я убедилась, что до сих пор считаю его самым опасным человеком в мире. Хотя несколькими минутами ранее даже не помнила о его существовании.

Папа Джон — мой приемный отец.

Дядя Бэзил — настоящий. Именно он научил меня стрелять.

Я открыла глаза и обнаружила, что Грег сидит на стуле с совершенно серым лицом и с таким видом, будто ему приходится прикладывать огромные усилия для того, чтобы не озираться по сторонам. И, судя по всему, он явно к чему-то прислушивался.

Я тоже попробовала, но ничего, кроме тишины, мне услышать не удалось.

— В чем дело? — спросила я. — Что-то случилось?

— Нет-нет, все нормально, — торопливо сказал он. — Просто у меня случилось что-то вроде вьетнамского флешбека, если ты понимаешь, о чем я. Такое иногда происходит вне зависимости от окружения. Последствия моего личного ПТСР.

— А разве вам правительство не предоставило самых лучших психологов? — поинтересовалась я.

— И мы все еще прорабатываем эту проблему, — сказал он.

— Может быть, вам стоит позвать на помощь?

— В этом нет необходимости, — сказал он. — Мне надо просто посидеть пару минут в тишине и все пройдет.

— Ок, — сказала я.

***

— Что с вашим человеком, Леннокс? Что у него с лицом?

— Полагаю, это непроизвольная и естественная реакция для человека, который знает, кто ее отец. Вы же сами распорядились, чтобы мы ознакомили личный состав с некоторыми фактами о ее происхождении, потому что они должны четко отдавать себе отчет, с кем имеют дело.

— Не думал, что у нас в оперативниках ходят такие впечатлительные барышни.

— Думаю, людей можно понять. Признаться, мне и самому каждый раз не по себе…

— Не разочаровывайте меня, Леннокс. Ну, допустим, он знает. И что с того, что он знает? Она уже пыталась призвать отца и раньше… Сколько раз?

— Мы зафиксировали тринадцать. В основном это происходит с ее более ранними версиями.

— Он так и не пришел. И нет никаких оснований считать, что он может прийти. Возможно, он сейчас там, где не может услышать ее зов. Возможно, никогда больше не сможет. Он же живет в очень опасном мире, в котором может произойти что угодно и с кем угодно. В том числе и с такими, как он. Меня больше интересует ее реакция. Она помнит?

— Не думаю. Скорее, это просто реакция испуганного ребенка. Или подростка, как в данном случае.

— Она не выглядит такой уж испуганной.

— Возможно, у нее на подкорке отложилось, что это слово надо произносить три раза. В некоторых… э… случаях.

— Как бы там ни было, с момента, когда она позвала его в первый раз, прошло уже больше года, а он так и не пришел. Это позволяет надеяться, что он уже просто не в состоянии прийти.

— Возможно. Или же…

— Или что?

— Или ситуация еще недостаточно отчаянная.

***

Мы посидели пару минут в тишине, и у него действительно все прошло.

Он обратно порозовел и перестал смотреть на палату глазами загнанного в ловушку зверя. Я решила, что буду относится к этому с пониманием. Паническая атака, чего тут странного? Не мне же, человеку, страдающему цикличной потерей памяти, его осуждать.

И все же, довольно любопытное совпадение, что его синдром совпал по времени с упоминанием моего отца. Конечно, это может быть обычным совпадением, может быть, его ПТСР связан не с его работой на правительство, а с какими-то неприятными детскими воспоминаниями, которые я запустила, помянув дядю Бэзила всуе, но какие-то подозрения у меня все-таки остались.

Впрочем, они были достаточно смутные и внятно сформулировать их у меня пока не получалось.

— Итак, вернемся к нашему маньяку, — сказала я. — Какой план? Вы подведете меня к нему на расстояние удара, и я его застрелю?

— В общих чертах, — он попытался улыбнуться, но получилось у него куда хуже, чем в прошлые разы. — Чем проще план, тем больше вероятность, что он сработает.

Что ж, мне тоже нравятся простые планы, и мой был куда проще. Вряд ли они приведут этого маньяка ко мне в бункер, а значит, им придется выпустить меня наружу. Там-то я и постараюсь понять, что на самом деле происходит в моей жизни, какую часть правды они мне рассказали, а о какой предпочли умолчать. Я почему-то не сомневалась, что они о чем-то умолчали.

А еще я подумала о том, что же я за человек такой, раз мысль о предстоящем убийстве человека не вызывает у меня отторжения. Или это последствия травмы головы?

В любом случае, я не собиралась никого убивать просто потому, что какой-то не особо уравновешенный тип сказал мне, что это единственный способ исцелиться. Он уже однажды соврал мне, сказав, что он врач, а потом оказалось, что нет. Может быть, он наврал и в чем-то другом.

И если уж мне предстоит застрелить Джеремайю Питерса, мне нужно убедиться, что он на самом деле такой плохой человек, как о нем говорят. Пусть его личное дело покажут. Фотографии с мест преступлений, улики, показания свидетелей, протоколы допросов… И если у них все это есть, то что мешает им потащить этого человека в суд?

Впрочем, то, что правительство хочет кого-то убить, не стало для меня откровением. Методы теневого кабинета министров всем известны, и даже если что-то можно сделать в рамках закона, не значит, что так они и поступят.

— Кстати, — сказала я. — А как называется то агентство, на которое вы работаете?

— АРВ, — сказал Грег. — Агентство Радикальных Вмешательств.

— Вот прямо так и называется?

— У нас нет официального названия, — сказал он. — А даже если бы и было, ты бы все равно никогда раньше о нем не слышала, так что пусть будет АРВ.

— Хорошо, — легко согласилась я. — Пусть будет.

Если бы дело происходило в книге, и я была бы автором склонным к театральным эффектам и излишне пафосным оборотам, в этом месте я бы заметила, что в воздухе моей палаты повис густой и удушающий запах лжи.

Глава 9

Я окончательно убедилась в том, что это ни черта не больница, когда выяснилось, что тир, в который мы со специалистом по радикальным вмешательствам отправились, чтобы проверить мои навыки стрельбы, оказался в том же здании, только тремя этажами ниже. Или еще ниже, если лифт был не обычный, а скоростной.

В тире никого не было, кроме парочки скучающих охранников в полной боевой выкладке и со здоровенными дробовиками в руках. Если бы я все еще верила, что это больница, то могла бы задаться вопросом, что за пациентов они тут лечат. Но поскольку я уже понимала, что это здание принадлежит теневому правительству, известному своими зловещими схемами, вопросов у меня не возникло.

Мы подошли к огневой позиции, и Грег положил передо мной оружие. Пистолет был отдаленно похож на «глок», только уж очень навороченный. Я бы даже сказала, излишне вычурный.

Похоже, что эта модификация стоила целую кучу денег, и конструкторы добавили в нее излишество только для того, чтобы как-то обосновать ценник.

Грег указал мне на мишени с нарисованными на них человеческими силуэтами и надел защитные наушники. Я пошевелила губами.

Он стянул наушники с головы.

— Что?

— Это же обычный пистолет, а вы — зловещая теневая контора, — сказала я. — Может, будет лучше, если вы вручите мне огромного человекообразного боевого робота?

— А ты умеешь управлять огромными человекообразными боевыми роботами, Бобби?

— Уверена, что там все интуитивно понятно, — сказала я.

— В любом случае, огромный человекообразный боевой робот привлечет к себе слишком много внимания там, куда мы направляемся, — сказал Грег. — Так что будем действовать по старинке.

Я потянулась за пистолетом и обнаружила, что сделала это правой, нефункциональной рукой. Я же правша, верно? И всю жизнь я держала пистолет в правой руке…

Ну, не всю жизнь, а сколько я там вообще его держала.

— Упс, — сказала я. — Вы вообще в курсе, что я правша, Грег? Я никогда не стреляла левой рукой.

— Ты стреляешь не рукой, — сказал он. — Ты стреляешь разумом. Тот, кто стреляет рукой, забыл… неважно. Просто попробуй, Бобби.

— Ладно, — сказала я. — И еще один момент, Грег. Раз уж мы выяснили, что мне ни черта не шестнадцать лет, не называйте меня Бобби. Мне это не нравится.

— А как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

— Робертой, — сказала я. — Или Боб. Но не Бобби.

— Ок, Боб, — сказал он и снова надел наушники, показывая, что не готов к продолжению разговора, пока я не отстреляюсь.

Я снова потянулась к пистолету, на этот раз уже нужной рукой, и несмотря на то, что я абсолютно точно помнила себя правшой, пистолет лег в левую ладонь с привычной тяжестью.

Ощущение не было новым. Ни ощущение от того, что я держу «глок» в левой руке, ни ощущение от оружия в принципе.

Что я еще про себя не помню? Насколько насыщенной была моя жизнь после аварии? И если я постоянно все забываю, то может ли быть так, что Грег или кто-то вроде него уже не первый раз ко мне с такими проектами приходят?

С другой стороны, а зачем? Неужели у теневого правительства такой дефицит исполнителей, что они готовы превратить в киллера потерявшую память девчонку?

По идее, должны быть решения куда эффективней этого.

Мишеней было три. Первая находилась на расстоянии около пяти метров от меня, и я без труда всадила пулю в центр нарисованной на листке бумаги условной головы.

Грег одобрительно кивнул.

Вторая мишень была уже в десяти метрах, и это тоже не вызвало проблем. Третья была уже далеко, у противоположной стены тира, в реальной жизни на такие расстояния из пистолетов, наверное, вообще не стреляют.

Я не стала рисковать и всадила две пули в условный корпус.

— Отлично, — сказал Грег, стаскивая наушники. — Полагаю, что с такими навыками дальнейшие тренировки тебе не нужны. Или ты хочешь пострелять еще, уже не в рамках проверки?

— Не хочу, — сказала я, вернув пистолет на место. — А что вы цитировали, когда говорили о том, что я стреляю не рукой?

— Почему ты думаешь, что я что-то цитировал? — спросил он.

— Назовем это наитием. Так что это было?

— Неважно, — сказал он. — Литература для внутреннего пользования. Тебе этой книги все равно не достать.

— Вы могли бы одолжить ее мне.

— Вряд ли, — сказал он. — Ее запрещено выносить из библиотеки, а у штатских туда доступа нет.

— Но я же на вас работаю, — сказала я. — Значит, я не совсем штатская.

— Это только один раз, Боб, — сказал он. — И только для того, чтобы тебе помочь.

— Ну да, — сказала я. — Теневое правительство же славится своим альтруизмом.

— Скажем так, это взаимовыгодная сделка, — сказал он. — Ты помогаешь нам, мы помогаем тебе.

— Угу.

Но если необходимость убрать Джеремайю Питерса возникла только сейчас, кто все эти годы оплачивал мое лечение и содержание в клиниках? Родители? Папе Джону, наверное, пришлось бы продать весь свой бизнес. Или теневики прибрали меня к рукам только сейчас? А как они вообще узнали?

Вопросов явно было больше, чем ответов, но я понимала, что нет смысла задавать их Грегу. Он — слишком мелкая сошка, исполнитель, почти такой же, как я, только стоящий одной ступенькой ниже. А чтобы узнать правду, мне нужно добраться до самого дна.

Но нужно ли?

Я подумала, что было бы забавно сломать их сценарий. Допустим, выстрелить Грегу в ногу… а еще лучше — приставить пистолет к его голове и потребовать два миллиона мелкими не меченными купюрами и вертолет. Конечно, шансы на то, что они меня отсюда выпустят, стремятся к нулю, но это могло бы быть весело.

Правда, даже если в результате я выживу, то всего этого веселья все равно не вспомню.

Так что я отказалась от этого плана и позволила Грегу сопроводить меня обратно в мою палату. Там меня уже ждала новая повседневная одежда и новая медсестра, которая должна была мне с этой одеждой помочь. Ну, потому что у меня работает только одна рука, что позволяет мне эффективно стрелять из пистолета, но здорово мешает справляться с пуговицами и прочими застежками.

Грег сказал, что зайдет за мной через полчаса, и к этому времени я должна быть готова.

С корабля на бал. Точнее, из больничной палаты сразу на боевую операцию. Они убедились, что я готова сотрудничать и что я умею стрелять, а больше им от меня ничего не надо.

— Давно здесь работаешь? — поинтересовалась я у медсестры.

— Не понимать английский, — сказала она с ярко выраженным восточноевропейским акцентом.

— Предсказуемо.

Одежда была весьма своеобразная. Джинсы, футболка, джинсовая куртка и ковбойские сапоги с подбитыми железом носами. Гипс в рукав куртки не пролез, так что я просто накинула ее на плечи.

— Я отправляюсь в Техас? — поинтересовалась я у медсестры. — А где мой «стетсон»?

— Не понимать английский, — сказала она.

Но я-то думаю, что все она «понимать». Просто у нее есть инструкции ни о чем со мной не разговаривать, потому что… Ну, потому что теневое правительство зловещее, любит все контролировать и… и вообще.

Убедившись, что я достаточной степени переодета, медсестра оставила меня в одиночестве. Это был хороший повод для того, чтобы устроить истерику в стиле «все меня бросили», но я решила воздержаться.

***

Пройтись по улице мне так и не удалось.

Лифт высадил нас на подземной парковке, и Грег проводил меня до черного минивена с затонированными стеклами. Возле минивена скучал молодой человек, представившийся Стивеном Прайсом.

— Боб, — сказала я. — Приятно познакомиться.

Он протянул мне правую руку, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить. Когда он поменял ее на левую, мы обменялись рукопожатиями, и я обнаружила, что Стивен Прайс слегка дрожит.

Позже, уже немного присмотревшись к нему в салоне микроавтобуса, я заметила, что Стивен очень нервничает, но что стало причиной его волнений, для меня было загадкой. Будем считать, что предстоящая операция, в которой он тоже должен был принять участие. Хотя и не очень понятно, какое.

Он не был похож на стрелка. Скорее, на студента какого-нибудь гуманитарного колледжа. Я попыталась представить его с оружием в руках, и у меня ни черта не получилось. Куда больше ему пошли бы длинные волосы и гитара.

— Стивен полетит с нами, — сказала Грег, когда минивен пришел в движение.

Грег сменил халат и брюки на ковбойский наряд, а пряжка на его ремне была такая здоровая, что какой-нибудь хоббит мог бы использовать ее в качестве щита.

Я посмотрела в окно. Пока мы не погрузились, я надеялась, что это односторонняя тонировка, и изнутри стекла будут прозрачными, но черта с два. Они были такими же непроницаемыми, как и снаружи, а поскольку водительский отсек был отделен от пассажирского перегородкой, я понятия не имела, где мы едем.

Я даже не была уверена, что мы уже выехали на улицу.

Может быть, у теневиков есть какой-нибудь секретный туннель до аэропорта, и мы окажемся там, минуя поверхность.

Я бы не удивилась. Да, наверное, никто бы не удивился.

— В Техасе сейчас тепло? — поинтересовалась я у Грега.

— Почему ты думаешь, что мы летим в Техас?

— Даже не знаю, — сказала я. — Может быть, потому что на всех нас прикид в стиле Дикого Запада?

Стивен неопределенно хмыкнул и попытался спрятать обутые в ковбойские сапоги ноги под сиденьем.

— Ладно, мы летим в Техас, — сказал Грег. — И да, в Техасе сейчас довольно тепло.

Тут можно было бы добавить очевидную шутку, типа, что после нашего прибытия там станет еще жарче, но он воздержался. Хотя я и видела, что ему хотелось.

Если маньяк Питерс живет в Техасе, как я могла бы с ним пересечься в рамках нашего с ним сюжета? Какого черта мне могло бы понадобиться в Техасе? А он какими судьбами мог бы оказаться в нашей глуши?

Все происходило слишком быстро, что вносило в мое окружение сюрреалистические нотки. А может быть, это последствия травмы головы.

— Это вся команда? — спросила я.

— Основная часть, — сказал Грег. — Группа поддержки уже ждет нас на месте. Не волнуйся, Боб, у нас все под контролем.

— Мой старик-отец однажды сказал мне, когда кто-то заявляет, что у него все под контролем, это реальный повод для того, чтобы начать беспокоиться, — сказала я, и тень той первой панической атаки снова мелькнула на его лице.

Впрочем, на этот раз он справился с собой гораздо лучше.

— Возможно, твой отец излишне категоричен.

— Но значит ли это, что он ошибается?

Впрочем, по правде говоря, ни один из моих отцов ничего такого не заявлял. Я просто хотела посмотреть на его реакцию, и та была вполне показательной.

Панические атаки провоцирует упоминание моего отца, и вряд ли речь идет о папе Джоне.

— А вы тоже оперативник, Стивен? — спросила я. — Специалист по радикальным вмешательствам?

— Что? А, да, — сказал он. — Больше второе, чем первое, конечно.

Я машинально опустила руку, нащупала панель регулировки сиденья и опустила спинку в более комфортное положение. Откуда я знала, что кнопки именно там? Это их стандартное расположение, или я уже каталась на этом минивене раньше?

— Вы посвятите меня в подробности операции? — поинтересовалась я.

— Займемся этим на месте, — сказал Грег. — Сначала я хочу убедиться, что наши люди все подготовили.

— А что будет потом?

— Когда потом?

— Ну, после нашего вмешательства, — сказала я. — Вы ведь хотите, чтобы я застрелила человека, а это, если у нас в стране ничего радикально не поменялось, довольно противозаконный поступок. Вы-то понятно, вам закон не писан, но я-то не из теневого правительства. Мне-то как потом быть?

— Мы избавим тебя от любых юридических последствий, если они возникнут, — заверил Грег, не вдаваясь в подробности.

Они снова запрут меня в этой как бы клинике, подумала я. И это, наверное, при самом хорошем раскладе.

Потому что если верить хотя бы половине того, что говорят про теневой кабинет и работающие на него агентства, ценность отработанного человеческого материала для них стремится к нулю. Какой смысл обеспечивать мне юридическое прикрытие и помогать хоть как-то обустроить жизнь, если гораздо проще закопать мое тело в соседней с Джеремайей Питерсом могиле?

Ведь если я выйду из цикла обнулений памяти, я стану для них слишком опасна. Многие знания — многие печали и вот это вот все.

А если не выйду, то…

То какая разница, что будет? Я ведь все равно ничего не вспомню, и я сегодняшняя перестану существовать. Но в таком случае, может быть, они хотя бы сохранят жизнь моему телу.

Что-то как-то все это мрачно.

Я подумала, не попытаться ли мне устроить побег прямо сейчас.

Стивен не выглядит опасным бойцом, так что им можно пренебречь. Вырубить Грега, отобрать у него пистолет… Перегородка между нами и водителем, скорее всего, пуленепробиваема, но можно попытаться высадить боковое окно и выпрыгнуть из машины во время движения. Если бы я хотя бы примерно представляла, где мы едем, и есть ли смысл пытаться.

Возможно, у нас три машины сопровождения на хвосте, а вокруг какие-нибудь пустыри, на которых не укроешься, или скоростное шоссе, или мы вообще по тому самому подземному туннелю едем, и тогда я буду выглядеть довольно глупо.

Кто-то когда-то говорил (скорее всего, речь шла о каком-то фильме, потому что вряд ли мои знакомые могли считаться большими специалистами по побегам), что для удачного побега, в числе других факторов, необходимо, чтобы у тебя был сообщник снаружи.

Ну, тут мне рассчитывать не на что. Снаружи у меня никого нет, кроме родителей, да и с теми связаться невозможно.

Выпрыгивать из самолета, наверное, тоже будет не самым умным с моей стороны ходом. Значит, Техас.

Одно я понимала точно — возвращаться в Город с Грегом нет никакого смысла. Ничем хорошим это для меня не закончится…

И тут до меня дошло.

Если даже я сбегу, до или после операции с Джеремайей Питерсом, это мне ничего не даст. Потому что в любой момент этот цикл может завершиться, и память снова откатится на состояние моего сегодняшнего пробуждения, и я не буду иметь ни малейшего представления ни о том, где я нахожусь, ни о том, как я сюда попала, ни о том, что на меня может охотиться теневое правительство. И поскольку никто не сможет объяснить мне, что происходит, я скорее всего впаду в панику, и эти ребята смогут взять меня тепленькой.

Безысходность и точка.

Единственный расклад, суливший мало-мальски позитивные шансы на будущее, это если я сбегу после того, как разберусь с маньяком Питерсом, и это действительно благодатно скажется на моей памяти. Что, в лучшем случае, просто теория каких-то неизвестных мне чуваков, а скорее всего — просто лапша, которую эти чуваки пытаются повесить мне на уши.

Что снова возвращает меня в общепит безысходности.

Я поняла, что одна не справлюсь. Мне нужна была помощь, но взять ее было неоткуда. Кавалерия не прискачет, белый маг не появится с первым лучом солнца утром пятого дня, и нет никакого смысла смотреть на восток.

Не знаю, как меня угораздило попасть в эту ловушку, но выхода из нее нет. В реальной жизни одиночка не может противостоять системе. Точнее, может, но крайне ограниченный промежуток времени.

А потом система его сожрет.

Судя по ощущениям, минивен сбросил скорость, а потом и вовсе остановился. Я посмотрела на Грега.

— Мы приехали, — сказал он и нажал кнопку, открывая дверь, за которой обнаружилось внутренности здоровенного летного ангара с несколькими бизнес-джетами. — Прямо к трапу.

— А как же предполетный досмотр и всякие процедуры безопасности? — поинтересовалась я. — Вдруг мы оружие с собой протащим или еще что-нибудь незаконное?

— Сегодня мы избавлены от всех этих бюрократических процедур.

— Как говорил мой старик-отец, — сказала я, и Грег снова вздрогнул. — Если и лететь в Техас, то только на бизнес-джете.

Конечно, он и этого не говорил, но наверняка мог бы.

В работе на теневое правительство есть свои плюсы. Но у меня слишком краткосрочный контракт.

Глава 10

Как выяснилось уже на месте, определенного плана у теневиков не было.

По словам Грега, Джеремайя Питерс остановился за городом, на ранчо одного из адептов своего культа, а поскольку этот адепт был богат и помешан на личной безопасности, землевладение его охранялось круче, чем военная база нашей страны в какой-нибудь другой стране с не особо дружественным населением. Грег заявил, что атаковать ранчо в лоб будет слишком дорого, слишком опасно и слишком шумно, поэтому Джеремайю надо «отработать» на конгрессе предпринимателей, где он должен будет выступить в роли почетного гостя.

Из аэропорта Далласа мы сразу же отправились в отель «Континенталь», заселились в номера (для того, чтобы найти свободные номера в отеле, куда в это время слетелись все местные предприниматели, теневикам наверняка пришлось задействовать весь свой административный ресурс), и Грег принялся утверждать, что мне нужно отдохнуть перед завтрашним днем. Я на самом деле устала после перелета и всех этих поездок, однако, меня все-таки смущала одна немаловажная деталь.

— А если завтра я проснусь и ничего про сегодняшний день и цель нашей миссии вообще не вспомню?

— Это не так работает, Боб, — заверил меня Грег. — На пару дней тебя должно хватить.

— Почему ты так в этом уверен?

— Я видел твою историю болезни, — сказал он. — Обычно цикл длится около недели. Плюс-минус.

— А если на этот раз случится «минус»?

— Значит, мне придется объяснить тебе все еще раз.

Согласно моей теории, это буду уже не я, а какая-то другая Боб Кэррингтон, но озвучивать свои опасения Грегу было бесполезно. Потому что ему-то глубоко наплевать, с какой именно Боб Кэррингтон ему придется иметь дело. Ему важно лишь, чтобы одна из нас этого Питерса застрелила, а дальше хоть трава не расти.

— Если тебе что-то понадобится, стучи в эту дверь, — продолжил Грег. — Мы со Стивом будем в смежном номере.

— Классно, — сказала я. — А если, например, я захочу прогуляться по отелю?

— Я бы не советовал, — сказал Грег. — В любом случае, сначала постучи в нашу дверь.

Он ушел, прикрыв ее за собой, но не запирая. Я сделала это за него.

Потом подошла ко входной двери, постояла перед ней, выглянула в коридор. Наверняка их группа прикрытия следит за всем этажом, на котором нас поселили. Я могла бы найти пару способов ускользнуть из-под их контроля, но бежать было еще рано.

Да и, по большому счету, некуда.

Я вернулась в свой номер и плюхнулась на диван, даже не снимая сапоги.

Если не считать неприветливой медсестры и поначалу прикидывавшегося врачом Грега, то я не общалась ни с кем из медицинского персонала, из чего можно было сделать вывод, что либо моя психика стабильнее, чем они пытаются меня уверить, либо им просто наплевать на все, что выходит за рамки операции по ликвидации Джеремайи Питерса. И если верно второе, то после ее окончания мне уготована невеселая судьба.

Избавятся ли они от меня на месте или увезут и снова запрут в палате под землей?

Выбор не очень богатый и не то, чтобы очень приятный.

У меня не было решения, но я надеялась, что в нужный момент оно найдется. Что последовательность событий приведет меня в ту точку, где я пойму, что мне делать дальше. Уверенности в этом, конечно, никакой не было, да и откуда бы взяться этой уверенности?

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, не сомневаясь, что у того, кто стоит в коридоре, есть такая возможность.

В дверь постучали еще раз. Пришлось вставать с дивана и идти открывать.

В коридоре обнаружился молодой мужчина в строгом деловом костюме. Лицо у мужчины было совершенно непримечательное, но мне показалось, что я когда-то его уже видела, хотя и не могла вспомнить, при каких обстоятельствах.

— Привет, Боб, — сказал он. — Могу я войти?

— А вы, собственно говоря, кто?

— Агент Джонсон, — сказал он и тут же поправился. — Специальный агент Джонсон. Я — начальник Грега и Стива и вообще руковожу всей этой операцией.

— Тогда входите, — решила я.

Я подумала, что он, наверное, не так давно получил добавку «специальный» перед словом «агент», потому с непривычки и титуловал себя не полностью. Он был довольно молод для «специального», так что должен быть на хорошем счету.

— С чем пожаловали, специальный агент Джонсон?

— Учитывая некоторую щепетильность твоего текущего задания, я принес материалы по Питерсу, — он достал из-под пиджака планшет и положил его на стол. — Здесь фотографии, описания, протоколы допросов свидетелей. Хочешь посмотреть?

Я прислушалась к себе, и решила, что не очень.

— Не могли бы вы описать своими словами? — поинтересовалась я. — Что там? Танцы вокруг чучела козла? Человеческие жертвоприношения?

— Что-то вроде того, — сказал он. — Ты знаешь, как работают тоталитарные секты?

— В общих чертах.

Он постучал пальцем по планшету.

— Здесь есть немного конкретики.

— Не уверена, что хочу со всем этим ознакомиться на ночь глядя, — сказала я.

Кроме того, как мне удостовериться, что все эти документы — подлинные? И что они касаются именно Джеремайи? И в мое-то время на компьютере можно было нарисовать, что угодно, а за все это время, о котором я ни черта не помню, технологии вряд ли стояли на месте.

— Я просто хочу, чтобы ты не сомневалась, — сказал специальный агент Джонсон. — В этой истории он — злодей.

Я зацепилась за слово «этой», хотя он вряд ли имел в виду что-то такое.

— Бывают и другие истории?

— По роду деятельности нашего агентства мы сталкивались с разными случаями, — сказал он. — Бывало и так, что для общего блага нам приходилось приносить в жертву не злодеев, а обычных людей. Может быть, даже хороших людей. Но сейчас не тот случай.

Спрашивать, кто определяет общее благо, я тоже не стала. Просто мысленно заменила слово «общее» на «теневой кабинет министров». Ради своего блага эти ребята были готовы пожертвовать кем угодно.

— Как на самом деле называется ваше агентство? — спросила я.

— ТАКС, — сказал он. — Тебе это название о чем-нибудь говорит?

— Нет. А должно?

— Разумеется, нет.

— Тогда почему вы спросили?

— Профессиональная деформация, — сказал он. — Задавать вопросы — это моя работа. Большая часть моей работы.

— А меньшая часть вашей работы — это убивать людей?

— Мы никого не убиваем просто так, Боб, — сказал он. — И каждая операция тщательно просчитывается на предмет последствий. Я бы даже сказал, мы прибегаем к убийству только в самых крайних случаях. Вопреки всеобщим заблуждениям о наших методах работы, большую часть проблем мы пытаемся решить без насилия. Просто эта часть работы теневого правительства, как правило, остается… в тени. А наружу просачивается информация о самых громких эпизодах, из-за чего у нас и сложилась такая зловещая репутация.

— Но вас эта ситуация, как я смотрю, вполне устраивает, — сказала я. — Я имею в виду, вы ведь ничего не делаете, чтобы свою репутацию улучшить.

Он пожал плечами.

— Иногда выгодно слыть опасным парнем, даже если на самом деле ты им не являешься. Помогает убеждать людей и всякое такое.

— Запугивать людей, вы хотите сказать.

— Это просто один из методов работы, — не стал отрицать он.

— Ладно, — сказала я. — Пусть так. И какой у нас план?

— Выступление Питерса запланировано на завтра, — сказал он. — Он появится здесь, а мы будем ждать. Мы будем готовы.

— Готовы к чему?

— Чтобы поймать момент.

***

Я сидела на кожаном диванчике в лобби отеля и пила холодный свежевыжатый апельсиновый сок через длинную соломинку. По правую руку от меня сидел Грег, специалист по радикальным вмешательствам. По левую руку — Стивен Прайс, младший специалист по радикальным вмешательствам.

Специальный агент Джонсон, их общий начальник, сидел метрах в пятнадцати от нас, сразу за растущей в кадке пальмой, и прятал свое лицо за сегодняшней газетой. Еще несколько агентов из группы прикрытия были распределены по местности и старались с ней слиться. Лично мне их не представляли, так что я попыталась вычислить их самостоятельно.

Как минимум, это был один портье, скучающая пара туристов, которая попивала кофе, уже два часа не решаясь ни выйти на улицу, ни подняться к себе в номер, и старик, который делал вид, что изучает расписание междугородных автобусов. Была еще пара кандидатов, в которых я не была уверена.

Мы ловили момент.

Наше занятие осложнялось тем, что очередное заседание конгресса предпринимателей уже началось, а Джеремайя Питерс на территорию отеля еще не прибыл. Хотя люди с мест сообщали, что процессия из трех бронированных машин уже покинула территорию приютившего Питерса ранчо.

У дверей возникла какая-то заминка, и я бросила свой взгляд туда, ожидая увидеть процессию Джеремайи Питерса, торжественно входящего в отель, но это оказалась всего лишь группа людей на инвалидных колясках, ради которых работникам отеля пришлось разблокировать двери.

— Какого черта главе тоталитарного культа вообще делать на съезде предпринимателей? — поинтересовалась я. — То есть, понятно, зачем это нужно ему — любая попытка заполучить дополнительных членов и выкачать еще денег идет в зачет. А им-то это на фига?

— Полагаю, его выступление проходит в рамках развлекательной программы, — сказал Грег. — Ну, вроде того, что нельзя же все время говорить о серьезном, давайте вот еще на этого клоуна посмотрим. Думаю, что именно так большинство присутствующих к нему и относится. Но это только до того момента, как он начнет выступать.

— Он настолько хороший оратор? — слово «клоун» вызвало у меня мимолетные неприятные ассоциации, но они быстро прошли, и я не успела за них зацепиться, чтобы выудить что-то полезное.

Или хотя бы что-то о моем прошлом.

— Он очень убедителен, — сказал Грег. — Впрочем, это общая черта всех основателей деструктивных культов. По крайней мере, успешных основателей. Разумеется, на вводных проповедях все они рассказывают исключительно о любви, добре, свете и радости самопознания, и только после того, как человек проваливается в их общину по уши, перед ним раскрывается страшная правда.

— Но к тому моменту у него уже шоры на глазах, и он не способен ее увидеть, — добавил Стивен. — Ты должна знать, как это работает. Типа, мы сжигаем молодую красивую женщину не потому, что мы злобные закомплексованные уроды, а потому что она ведьма и насылала проклятие на коров и младенцев, и молоко из-за нее кисло и самолеты с небес падали. А это прелестное дитя на само деле — исчадье Сатаны, но если мы порубим его на куски и разбросаем по полю, то засуха отступит и год будет необычайно плодородный. А этот парень…

— Мне кажется, я уловила общую мысль, — сказала я, останавливая поток жестоких примеров.

— Как-то вот так, — согласился Стивен.

В лобби вошла группа слепых людей. Их было шестеро или семеро, все в темных очках и с белыми тростями. У одного была даже собака-поводырь.

Они столпились посреди лобби и не знали, куда идти дальше, пока к ним не подошел служащий отеля, который отвел их в сторону.

— Но обычно в сети деструктивных культов попадают люди, у которых… ну, не все хорошо, — сказала я. — Страхи, депрессии, неуверенность в завтрашнем дне, поиски смысла… Предприниматели Техаса вряд ли являются целевой аудиторией этих ребят.

— Поиски смысла — это, наверное, ключевое, — сказал Грег. — Даже если ты богат и успешен, рано или поздно ты все равно задаешься вопросом, а зачем это все. И такие, как Питерс, предлагают тебе ответ. Цель этих, как ты выразилась, ребят, не завладеть ста процентами аудитории, но выцепить из нее хотя бы несколько человек. А учитывая, что на форуме нет людей, чье состояние не исчисляется в шестизначных числах, игра стоит свеч. Даже если завлечь в секту хотя бы одного.

— Хотя мы знаем, что Питерс может быть куда более эффективен, — мрачно сказал Прайс.

Очень толстая женщина с величественностью айсберга вплыла в отель и уверенно двинулась в сторону занятого предпринимателями конференц-зала. Она была настолько…э… величественна, что от ее шагов содрогалась земля, а колебания ее телес действовали гипнотизирующе и приковывали взгляд даже против твоей воли. Когда она, наконец, скрылась за дверьми (ради нее пришлось открыть обе), я наконец-то смогла оторвать от нее глаза и заметить, как с улицы вкатывают кого-то на больничных носилках. Рядом с носилками бежала медсестра, придерживающая капельницу.

Все это показалось мне чертовски странным.

— Все это кажется мне чертовски странным, — сказала я.

— Что именно?

— Повышенная концентрация инвалидов, — сказала я. — Их здесь гораздо больше обычного.

— Так это для шоу Питерса, — сказал Грег. — И мы больше не говорим «инвалиды», Боб. мы говорим: «люди с альтернативными возможностями».

— Что за шоу?

— Шоу исцеления. Стандартный ход — он явит людям чудо, и они уверуют. А вместе с ними уверует и кто-то из зрителей.

— Так эти люди — подставные? — слепые выглядели довольно убедительными, а медсестра с капельницей и вовсе вела себя так, будто ее пациент может помереть в любой момент. Впрочем, может быть, она просто хорошая актриса.

Больничная каталка тоже скрылась за дверьми. Вскоре к ней присоединилась группа слепых и общество парней на инвалидных колясках.

Все говорило о том, что Питерс уже на подходе.

— Я хочу посмотреть это шоу, — сказала я.

— Исключено, — отрезал Грег. — Никто из нас не войдет в зал во время проповеди.

— Почему?

— Потому что это опасно.

— Черт возьми, — сказала я. — Неужели он настолько убедителен?

— А ты думаешь, мы им просто так заинтересовались, Боб? Работать будем после его выступления, на выходе. Наши люди обеспечат безопасный коридор…

Джеремайя Питерс вошел в отель.

На нем были легкие парусиновые штаны, белая рубашка, сандалии на босу ногу, небрежно приглаженные кудри, легкая небритость и открытая доброжелательная улыбка. Его сопровождали пятеро мордоворотов в джинсах и клетчатых рубашках, и четверо профессиональных телохранителей в костюмах, которые слегка топорщились под мышками, и с наушниками, проводки от которых тянулись куда-то под одежду.

Если он хороший человек, то его как-то слишком тщательно охраняют, подумала я.

Его появление не вызвало большого ажиотажа, ибо все инвалиды уже скрылись в конференц-зале, агенты ТАКСа не стали демонстрировать свою радость, а обычным постояльцам, как и следовало ожидать, было пофиг. Питерс сотоварищи стремительно пересек холл и ворвался в конференц-зал, который встречал его довольно жидкими аплодисментами.

Двери закрылись.

— Почему не на входе? — спросила я, хотя момент уже был упущен.

— После удачной проповеди они все немного расслабятся и не будут ожидать подвоха.

Это замечание было справедливо лишь отчасти. Громилы, которых Питерс притащил с собой из своей общины, быть может, и могут потерять бдительность, но профессионалы — вряд ли.

— Какого черта его вообще так охраняют? — спросила я.

— Некая параноидальность в той или иной степени свойственна всем лидерам тоталитарных культов, — объяснил Грег, а Стивен смущенно закашлялся.

И до меня дошло очевидное.

— Это не первая ваша попытка, да? — спросила я. — Иначе откуда бы вы узнали, что обычными средствами его не побороть?

— Да, мы пытались, — не стал отпираться Грег. — Но это было до того, как мы узнали о его сюжетной броне и о том, что история связывает вас двоих.

Я допила сок, выплюнула соломинку в стакан и поднялась на ноги.

— Думаю, я все-таки послушаю его проповедь, — сказала я.

— Сядь, Боб.

— Заведите себе собаку, Грег, и с ней так разговаривайте, — сказала я.

Он попытался перехватить меня за правую бесполезную руку, я вывернулась и сделала шаг в сторону.

— Не думаю, что нам стоит устраивать сцены прямо сейчас, — заявил выросший слева от меня специальный агент Джонсон, все еще державший в руках газету. — Что происходит?

— Она хочет посмотреть на шоу, сэр, — доложил Грег.

— Это опасно, — сказал специальный агент Джонсон.

— Я ей об этом уже говорил.

— Может быть, ты и способна туда войти без ущерба, Боб, — продолжал Джонсон. — Но никто из нас не сможет тебя сопровождать. Сюжетные ограничения…

— Последние сутки меня заверяли в том, что я уже не ребенок, — сказала я.

— Ладно, иди, — сказал специальный агент Джонсон. — Только помни, для чего ты здесь. И возьми с собой пистолет.

Глава 11

Итак, у меня был пистолет, амнезия и прогрессирующее нервное расстройство, а значит, я была готова прикоснуться к чему-то прекрасному, доброму, светлому и вечному, но это оказалось не так-то просто. На моем пути к просветлению встали двое охранников конгресса, которые заявили, что вход в конференц-зал только по приглашениям.

Наверное, с точки зрения Джеремайи Питерса, проповедника, стремящегося расширить свою аудиторию, это было нелепо, но техасские бизнесмены почему-то не хотели видеть в своей среде случайных людей. Я уже собиралась расплакаться и вернуться к Грегу (на самом деле я прикидывала, на кого из охранников прыгнуть в первую очередь), когда за моей спиной снова вырос специальный агент Джонсон.

— Вот ваше приглашение, мисс, — сказал он. — Вы обронили.

Я посмотрела на бейдж, на котором красовалась какая-то вымышленная фамилия и фотография той тридцатилетней тетки, которую я теперь вижу в зеркале, мило (и немного торжествующе) улыбнулась охранникам и позволила им открыть для меня двери.

Обыскивать меня на предмет оружия они не стали.

Это ж Техас.

Когда я вошла внутрь, проповедь уже началась, и Джеремайя Питерс изрекал в микрофон милые сердцу любой домохозяйки банальности. Что-то про мир во всем мире, любовь, согласие, относись к своему ближнему так, как ты бы хотел, чтобы он относился к тебе (что вообще бред, потому что у людей могут быть совершенно разные вкусы), и всякое такое прочее.

Я прошла в зал, нашла свободное место около стены и прислонилась к ней плечом.

И сразу же заметила нечто странное.

Вопреки моим ожиданиям, техасских бизнесменов проповедь заинтересовала. Я-то думала, что они будут слушать вполуха, ну вот как я, смотреть вполглаза и лениво переговариваться о чем-то своем в ожидании, пока эта тягомотина закончится, но они прямо-таки внимали. В зале была тишина, прерываемая лишь легкими шорохами, когда кто-то кивал в такт мыслям Питерса. Несколько человек записывали лекцию на телефоны. Несколько предпринимателей (и это только в моем поле зрения) и вовсе прослезились.

Поведение публики настолько не вязалось с набором банальностей, которые нес проповедник со сцены, что я даже заподозрила устроителей конгресса в коллективном розыгрыше, который они решили устроить для Питерса.

С какой-то непонятной мне целью.

Но люди выглядели достаточно искренне. Пожалуй, в Далласе не найти такого количества безработных актеров массовки, чтобы они могли заполнить этот зал.

Возможно, подумала я, дело не в том, что он говорит, а в том, как. Я прислушалась повнимательнее. Голос у Питерса был вполне обычный. В смысле, громкий, пропущенный через динамики, хорошо поставленный приятный голос какого-нибудь ведущего прогноза погоды с местного канала. Он не пробирал до мурашек, не вызывал никаких мистических вибраций, он просто говорил слова, и эти слова почему-то западали людям в душу. Даже профессиональные телохранители слушали его, раскрыв рты.

Все слушали и внимали, и впитывали мудрость, которой в этих речах даже не пахло.

Все, кроме меня.

Может быть, ТАКС знало об этом эффекте, и именно поэтому агенты отказывались сюда заходить?

— … и тогда этот человек понял, что все, что ему было нужно для счастья, у него уже было. У него было хорошее здоровье, красивая жена, умные и любящие дети, прекрасный дом с уже почти выплаченным ипотечным кредитом, комфортная машина и интересная работа. У него было все, для счастья, но он не был счастлив. И знаете, почему? Потому что ему все равно не хватало одного элемента. Нематериального, и, на первый взгляд, не такого уж и важного, элемента, о котором не говорят в новостях и почти не снимают фильмов…

Вообще, с таким текстом можно было продавать все, что угодно. Трансгендерный переход, новые пылесосы «Кирби», таймшер на Мальдивских островах, сайт знакомств для свингеров, новое технологичное покрытие для крыши, но поскольку Питерс был проповедником, было очевидно, что речь идет о…

— … именно! — провозгласил он. — Вы совершенно правильно поняли, что я говорю о вере!

Я зевнула.

Этой ночью я проспала всего несколько часов не потому, что мне не хотелось, а потому что я боялась засыпать и старалась всячески оттянуть этот момент при помощи кофе и энергетиков. Но усталость в конце концов взяла свое, и где-то в четыре утра я отключилась, и тогда мне уже было все равно, проснусь ли я собой или кем-то еще.

И хотя я проснулась (точнее, меня разбудил проникший из смежного номера Грег) почти не отдохнувшей, это все еще была я.

Грег, очевидно, тоже не был уверен до конца, потому что сначала задал мне несколько контрольных вопросов, а лишь потом выдохнул с облегчением.

— Но я не говорю о вере в какой-то всемогущий и непостижимый сверхразум, существующий непонятно где, и я не говорю о вере в древнего мудрого бородатого старца, сидящего на облаке, — продолжал гнуть свою линию Джеремайя. — И теперь вы спросите меня, братья и сестры, о какой же вере я говорю. О той вере, что изменит вашу жизнь раз и навсегда, стоит лишь вам впустить ее в свое сердце. О той вере, для которой нет ничего невозможного! О той вере, что способна творить чудеса!

Я подумала о том, что сейчас прямо-таки идеальный момент для начала «шоу исцеления», и не ошиблась.

— И прежде, чем я продолжу, давайте я продемонстрирую вам некоторые из этих чудес! — сказал Джеремайя Питерс.

Он подал кому-то знак и на сцену выпустили первую порцию инвалидов. Это были те самые колясочники, что привлекли мое внимание в лобби.

— Расскажи, что с тобой случилось, брат, — обратился Питерс к первому из колясочников.

— Я сломал позвоночник, когда катался на лыжах в Аспене, — ответил колясочник. — Это произошло двенадцать лет назад, и с тех пор нижняя половина тела у меня парализована.

— Веришь ли ты, что когда-нибудь снова сможешь встать на ноги?

— Врачи говорят, что на это нет ни единого шанса.

— Нет! — широким жестом Питерс отверг мнение специалистов в сторону. — Я говорю не о врачах. Врачи — это муравьи, случайно забравшиеся под капот автомобиля и копошащиеся там, но муравьи не способны постичь принцип работы двигателя внутреннего сгорания. Врачи — это нейросети, компилирующие результат из уже известных фрагментов, но они не способны написать симфонию. Речь сейчас идет не о врачах, брат, а о тебе. Веришь ли ты, что когда-нибудь снова сможешь встать на ноги?

И Питерс снова поднес микрофон к лицу инвалида.

— Наверное, я должен был бы ответить «да», — сказал тот. — Но я не уверен…

— Ты не уверен, брат?

— Нет…

— Итак, братья и сестры, он не уверен! — провозгласил Питерс. — Он не уверен, потому что вера его слаба, но здесь и сейчас это не имеет никакого значения и не может помешать его исцелению, ибо я верю в то, что он снова сможет ходить, и моя вера сильна и безгранична, и ее хватит на всех! Сейчас я поделюсь с этим человеком своей верой, и вы узрите, что она на самом деле может творить чудеса!

На мой вкус, он несколько затянул с прелюдией, но, наверное, таковы правила игры в мире, где обретаются подобные личности.

— Я верю в то, что ты можешь ходить, брат! — проорал Питерс, сунул микрофон под мышку и протянул обе руки колясочнику. — Встань и иди!

Неудачливый лыжник потянулся ему навстречу, их запястья переплелись, а потом Питерс одним мощным рывком вытащил человека из его кресла. На лбу у проповедника выступила испарина, но это скорее от миссионерского экстаза, чем от физического напряжения.

Инвалид изобразил на лице напряжение, а потом сделал робкий, неуверенный шаг. Питерс тут же выпустил его руки из своих и быстро отошел в сторону.

Инвалид не падал.

Более того, он сделал еще один шаг, и безмерное удивление отразилось на его лице.

— Я хожу! — крикнул он в заботливо подставленный помощником Питерса микрофон.

— Это чудо! — заявил Питерс, и зал зашелся в экстазе.

Меня происходящее не слишком впечатлило, потому что я не была знакома с историей болезни данного конкретного индивидуума и видела его в первый раз в жизни. А так кого угодно можно посадить в инвалидную коляску, а потом помочь из нее выбраться, даже меня.

Дальнейшее общение с колясочниками произошло уже без первоначального пафоса, но в итоге все они оказались на ногах и после обязательных дифирамбов в адрес чудотворца смогли самостоятельно спуститься со сцены.

Настала очередь слепых, но вряд ли это будет зрелищно. Он просто начнет сдирать с их лиц темные очки и кричать, чтобы они прозрели, и они прозреют.

А зал наблюдал за сим нехитростным действом, как будто на их глазах адронный коллайдер из глины и костылей построили.

Когда Питерс снял очки с первого слепого, рядом со мной нарисовался какой-то излишне худощавый чувак в мешком висевшем на нем деловом костюме. Он был похож на предпринимателя примерно так же, как я — на русскую балерину, но это ж Техас, так что черт его знает…

— Веришь ли ты, сестра? — спросил он.

— Во что? — машинально спросила я.

— В то, что если ты хочешь жить, то тебе стоит пойти со мной.

Это заявление заставило меня посмотреть на него повнимательнее. Он был худой и одновременно с этим какой-то мощный, и это был тот род мышц, которые невозможно накачать в спортзале. У него было открытое (и совершенно незнакомое мне) лицо и доброжелательная улыбка, но в глубине зрачков его глаз жила тревога.

А может быть, ему просто туфли натирали, я не уверена. Я не слишком хороший физиономист.

Надежда на то, что это и есть прискакавшая мне на помощь кавалерия, отголосок той жизни, о которой я ни черта не помнила, было загорелась в моей душе, но почти тут же потухла.

Я совершенно не помнила этого человека, и если он действительно мог бы быть на моей стороне, не существовало ни единой причины, которая могла бы объяснить, как он тут оказался.

Разумеется, я тут же задала ему вопрос, который напрашивался в числе первых. Вопрос, который с некоторой вероятностью мог бы прояснить ситуацию и объяснить мне, что тут происходит. Вопрос глубокий, жизненный, и, можно даже сказать, философский.

— А ты, собственно, кто такой?

— Я Реджи, — сказал он. — Неужели ты меня не помнишь, Боб?

Я скосила глаза и посмотрела на его бейдж. Там было написано другое имя — Джозеф. А фотография выглядела так, словно ее вклеивали туда впопыхах.

Он знал мое имя. Настоящее, а не то, что было вписано в приглашение. Возможно, он и есть та помощь, которая была мне нужна, и которую я уже отчаялась ждать.

А возможно, это очередной развод.

— Совершенно не помню, — сказала я. — Значит, мы были знакомы?

— Крайне недолго, но я до сих пор не могу тебя забыть, — сказал он. — Почему-то.

И вот еще одна странность.

Все смотрели на сцену, где Питерс исцелял страждущих, и не могли оторвать от этого представления глаз, а мы с Реджи смотрели друг на друга. Значит, на него местная магия тоже не действовала.

— Как мы познакомились? — спросила я.

— Меня пригласили для экспертизы горсти праха, которая могла оказаться твоим знакомым вампиром, — сказал он.

— Звучит правдоподобно. У меня даже был один знакомый вампир, правда, я не слышала, чтобы он упокоился…

— У нас мало времени, — сказал Реджи. — Какое у тебя задание?

Этот вопрос меня напряг.

Он говорил, что знал меня по прошлой жизни, это было… ну, вполне нормально, если сделать небольшую скидку тому бреду, что он нес про экспертизу горстки праха. Это можно было как-то объяснить.

Но он знал, что у меня есть какое-то задание, и это означало, что он знает и про мою нынешнюю жизнь. Откуда? Зачем? Кто он такой?

— Это он, да? — Реджи мотнул головой в сторону сцены. — ТАКС уже не первый раз пытается его устранить.

Он знает о ТАКС.

Знает о Питерсе и о том, что ТАКС играет против него. Он каким-то образом нашел меня здесь, куда агенты ТАКС почему-то не захотели зайти. Или продекламировали такое нежелание.

Все это было очень трудно объяснить.

— Пойдем со мной, — сказал Реджи, так и не дождавшись ответа. — Они перекрыли черный ход, но мы прорвемся.

Я перевела взгляд на сцену. Там как раз вскакивал с больничной каталки неизлечимо больной, а медсестра отбросила капельницу и кричала в микрофон:

— Эту чудо! Чудо!

Реджи аккуратно взял меня под локоть нефункционирующей руки.

— Пойдем со мной, — настойчиво повторил он.

Наверное, это было хорошее предложение, учитывая обстоятельства. И, наверное, мне стоило бы с ним согласиться.

Но тут у меня взыграло…

Не знаю, что. Просто взыграло.

Пойти с ним — это паллиатив. Возможно, он поможет мне ускользнуть от ТАКС и объяснит, какого черта тут, собственно говоря, происходит, но какой в этом толк, если завтра, послезавтра или через неделю я все равно все забуду? Реджи не мог вылечить мою амнезию.

А Питерс, возможно, мог.

Грег говорил, что мы с ним как-то связаны, и если я исполню свою роль в этой истории, то память вернется. Или хотя бы перестанет обнуляться.

Питерс говорил, что способен творить чудеса.

Если хотя бы кто-то из этих двоих не врал, то у меня есть шанс.

Тем временем на сцене на Джеремайю с неотвратимостью сползающего ледника наплывала та монументальная женщина из лобби.

— Веришь ли ты, сестра?

— Верю, брат!

— Веришь ли ты?

— Верю!

— Так исцелись же!

— Верю!

Зал ахнул.

Я тоже ахнула, потому что взобравшийся на сцену айсберг внезапно исчез. Точнее, он превратился в сосульку, запутавшуюся в складах платья, из которого можно было бы сшить парковый шатер.

Ну ладно, сказала я своей циничной и ни во что не верящей половине. А это он как сделал? Колясочников, слепых и даже больного на каталке можно было легко подделать, но колышущиеся телеса этого бегемота в человеческим обличье казались вполне настоящими. И как он это провернул?

Проткнул булавкой замаскированный под одеждой дирижабль? А ошметки куда делись? И, если уж на то пошло, и она по-настоящему похудела, куда делись излишки растянутой кожи? Как вообще сама эта кожа сейчас выглядит? Есть ли растяжки и целлюлит, или косметологам страны пора бить тревогу, ибо с таким конкурентом им не совладать?

Я поняла, что мне необходимо подобраться поближе, высвободила локоть из руки Реджи и двинулась к сцене.

— Я мог бы увести тебя силой, — прошипел он.

— Ты мог бы попробовать, — сказала я. — И даже если бы у тебя получилось, я хотела бы посмотреть, как ты будешь пробиваться через заблокированный черный ход, если я стану тебе мешать.

— Мне следовало догадаться, — сказал он. — Боб, ты ни черта не понимаешь в том, что происходит…

— Я пытаюсь разобраться, а ты мне мешаешь.

— А… Ладно, помни, что я где-то здесь. Посмотрим, что из всего этого выйдет.

Из-за этой чертовой заминки я опоздала. Пока мы препирались с Реджи, и он хватал меня за руки, сдувшийся дирижабль успел покинуть сцену, и помощники Питерса технично спрятали его за кулисами.

Джеремайя вытер со лба пот, простер руки к залу и обратился к публике.

— Теперь, когда все страждущие получили утешение, когда больные получили исцеление, а сомневающиеся, если таковые здесь были, перестали сомневаться, пришло время рассказать вам, во что именно я верю! — провозгласил он.

— Минуточку! — крикнула я. — Минуточку, брат!

Он услышал и посмотрел на меня.

И весь зал посмотрел на меня.

— К слову о страждущих, — сказала я на полтона тише. Орать уже не было смысла, все внимание присутствующих и так было приковано ко мне. — Возможно, мне тоже нужна твоя помощь, брат.

— Так поднимайся на сцену, сестра, — сказал он, не выказав ни капли раздражения от того, что мое явление вынудило его отказаться от заготовленного сценария. — Поднимайся на сцену и поведай мне, что тебя беспокоит.

О, тут целый список.

Меня беспокоила мутная история с потерей памяти, мое туманное прошлое и не менее туманное будущее, скользкие ребята из ТАКС, которые настаивали, что я должна убить человека, непонятный Реджи, который, похоже, знал обо мне что-то, чего не знала я сама, глава деструктивного культа, который мог оказаться настоящим чудотворцем, по крайней мере, все к этому шло, и тот факт, что пистолет, который засунула сзади за пояс джинсов, сместился во время ходьбы и грозил вывалиться на сцену в любой момент, из-за чего я могу оказаться в довольно неловком положении.

Что меня беспокоит, брат?

Я не знаю, с чего и начать.

Глава 12

Там было-то всего четыре ступеньки, так что я быстро оказалась на сцене, и мы с Джеремайей Питерсом, проповедником, чудотворцем и лидером деструктивного культа уставились друг на друга. Я смотрела на его открытое, дружелюбное, слегка вспотевшее то ли от выступления, то ли от сотворения чудес лицо и пыталась понять, шарлатан передо мной или нет. Что он думал обо мне, осталось тайной.

— Итак, что же тебя волнует, сестра?

Он выглядел совершенно спокойно, чего не скажешь о его помощниках, стоявших с напряженными лицами. А один из телохранителей за его спиной и вовсе сунул руку под пиджак. Может быть, у него сработали инстинкты, и он что-то почувствовал, а может быть, ему просто не нравилось, что все пошло не по плану.

Я замялась с ответом, и Питерс решил угадать, начав с самого очевидного.

— Твоя рука? Врачи говорят, что к ней никогда не вернется былая подвижность?

Вообще-то, ни о чем таком врачи мне не говорили, да и вообще, настоящих врачей я с самого пробуждения не видела, но былая подвижность руки не казалась мне чем-то критически важным. В конце концов, я же не музыкант или нейрохирург.

Хотя, черт его знает. Я же ничего не помню. А вдруг перед аварией я как раз собиралась стать музыкантом или нейрохирургом?

— На самом деле, у меня есть проблема посерьезнее, — сказала я. — Я не знаю, кто я.

— Как и большинство присутствующих людей, — провозгласил он. — Разве не этим вопросом мы задаемся большую часть сознательной жизни? Кто мы? Зачем мы здесь? Щепки ли мы, подхваченные течением, листья ли мы, гонимые ветром, есть ли смысл в нашем существовании, или оно — всего лишь случайное отклонение, и не будь нас — ничего не изменится? Ты пришла за ответами, сестра, и я дам тебе этот ответ, как и всем остальным.

— Боюсь, что такой ответ мне не совсем подходит, — сказала я. — Мне бы что-то более конкретное. У меня амнезия.

— Ты потеряла память, сестра?

— Да, брат.

— Как это случилось?

— В этом и проблема, — сказала я. — Я не помню.

Либо участие, отразившееся на его лице, было искренним, либо он — превосходный актер, заслуживающий своего персонального Оскара.

— И ты хочешь все вспомнить?

— Ну, такая была идея.

— А ты уверена, что это правильная идея? — поинтересовался он. — Ты уверена, что это на самом деле тебе нужно? Может быть, это знак. Может быть, это шанс начать свою жизнь с чистого листа, отстроить все заново, не опираясь на предыдущие ошибки? Ведь сказано было, что многие знания — многие печали, и…

— И я уверена, что это не мой случай, брат, — сказала я.

Может быть, я и прислушалась бы к его словам в какой-нибудь другой ситуации. В той, где на меня не наседали агенты ТАКС, в той, где я знала бы, что за гусь этот подваливший ко мне Реджи, в той, где можно было бы хотя бы зафиксировать все, как есть, не боясь, что через неделю оно опять исчезнет.

Кстати, об этом нюансе я Джеремайе Питерсу говорить не стала. Если он тот, за кого себя выдает, то сотворенное им чудо само поймет, что мне надо.

А если нет, то какой смысл?

Оказавшись с Джеремайей лицом к лицу — нас разделяло всего около двух метров — я окончательно убедилась, что этот человек мне не знаком, но это была не новость. Реджи тоже оказался мне незнаком, хотя он утверждал, что раньше мы встречались при довольно странных обстоятельствах из разряда тех, о которых фиг забудешь.

Но судя по реакции Питерса, он тоже понятия не имел, кто я такая. Если Грег прав, и нас с Джеремайей действительно что-то связывает, эта связь пока никак себя не проявила.

— Веришь ли ты, что можешь вспомнить все тобой позабытое, сестра?

— Ну так, — сказала я. — Пятьдесят на пятьдесят.

— Другого ответа я и не ожидал, — провозгласил он. — Но моя вера необъятна и ее хватит для нас двоих. Исцелись!

Он воздел руки. Аудитория затаила дыхание.

А больше ничего не произошло. Я не почувствовала в своем состоянии никаких изменений. Каскад воспоминаний не обрушился на мое сознание бурным потоком и не смыл остатки вменяемости в море безнадеги.

— Похоже, осечка, — сказала я. — Со всяким может случиться.

— Ты помнишь все! — крикнул он, снова воздевая руки.

— Э… боюсь, что нет.

Он удивился.

Это было искреннее удивление человека, раз за разом успешно проделывающего какую-то рутинную, отработанную до автоматизма операцию, ну, типа забивания гвоздей, посреди которой внезапно что-то пошло не так. Причем, не просто не так, а сильно не так.

Как если бы гвоздь выхватил у него из рук молоток и заговорил.

Кроме удивления, на его лице отразилось непонимание.

И тревога.

У него не получилось. Он понял это по выражению моего лица еще после первой попытки. У него не получилось, и он не понимал, почему.

У меня была версия: до меня он имел дело с подставными, с липовыми больными, но сам этого не знал. Наверное, помощники в курсе, и они все организовали, вот парень и уверовал в свои способности.

Эта версия не билась с тем фактом, что на лицах ассистентов, которые я могла рассмотреть, читались ровно те же эмоции, что у их босса.

Зал хранил гробовое молчание.

— В любом случае, спасибо за попытку, — сказала я по возможности ровным голосом, пытаясь игнорировать подкативший к горлу комок.

Неужели на какой-то миг я на самом деле поверила, что все может решиться вот так просто, по мановению руки самопровозглашенного целителя? Откуда во мне вдруг взялась эта вера в чудо? Прослушанная проповедь так повлияла?

— Подойди ближе, сестра.

— Наверное, не стоит. Я лучше пойду…

Он сам сделал два шага мне навстречу и возложил правую ладонь на мой лоб. Его лицо исказилось от напряжения.

— Исцелись!

Мне уже стало перед ним неудобно. Перед ним и перед аудиторией, которая так благосклонно принимала предыдущие чудеса. Я уже начала подумывать о том, чтобы подыграть ему и прокричать на весь зал о свершившемся чуде, когда он отнял ладонь, сделал шаг назад и снова уставился на меня.

— Я не понимаю, — сказал он. — Ты для меня — как закрытая книга, сестра. Такого со мной раньше никогда не случалось.

Все когда-нибудь бывает в первый раз. Обидно, конечно, что его таланты дали осечку именно на мне, но, видимо, исцелять слепых, хромых и жирных куда проще. А тут — очевидная болезнь мозга, а мозг для современной медицины до сих пор является тайной за семью печатями и всякое такое.

Конец выступления был смазан, но похоже, что Питерса это абсолютно не занимало.

— Ты не останешься без моей помощи, сестра, — сказал он. — Найди меня после того, как мы здесь закончим. А еще лучше — приезжай в нашу общину, и я посмотрю, что я могу для тебя сделать. Помни, что надежда всегда есть.

Он казался абсолютно искренним. Он говорил с такой страстью и таким участием, что я была готова ему поверить. Он был настолько убедителен, что на какой-то миг показалось, ему это даже нужнее, чем мне.

Не думаю, что дело было именно в помощи. Скорее, ему хотелось разобраться, что происходит. И ему было наплевать на то, что он мог потерять часть аудитории из-за того, что представление пошло не по плану.

— Ладно, — сказала я. — Найду тебя после.

Я на самом деле собиралась уйти.

Джеремайя Питерс не выглядел, как глава деструктивного культа и кровавый маньяк, и я не была готова пристрелить его на глазах у всех этих людей. А может, вообще не была готова в него стрелять.

И пожалела, что не стала изучать документы, которые принес мне специальный агент Джонсон.

Я смущенно улыбнулась, помахала Питерсу рукой и направилась к лестнице. Ко мне тут же подскочил один из его ассистентов, видимо, чтобы взять контакты и не потерять со мной связи. Он машинально попытался приобнять меня за талию и это стало последней каплей для плохо спрятанного под поясом моих джинсов «глока».

Чертов пистолет вывалился прямо на ступеньки.

***

— Со всем моим уважением, сэр, но вы уверены, что это была такая уж хорошая идея? — спросил Стивен.

Специальный агент Джонсон покинул здание. Сейчас он стоял в переулке рядом с отелем, прислонившись к капоту черного бронированного «эскалейда», и взор его был устремлен в голубое безоблачное небо Техаса.

Поскольку других приказов у него не было, Стивен последовал за ним. Специальный агент Джонсон не возражал.

— А что, по-твоему, я сделал? — спросил он.

— Вы отпустили ее внутрь. Одну.

— Ты же знаешь, что сотрудники ТАКС ни под каким предлогом не должны вступать с Питерсом в визуальный контакт, — сказал агент Джонсон. — Для нас это слишком опасно. А для нее — нет. Я просто сделал то, что должен был сделать. Вывел ее на расстояние удара.

— Но по нашим прикидкам, в зале не менее двух десятков его людей, среди которых как минимум пять профессиональных стрелков, — сказал Стивен. — Вы не думаете, что это немного… чересчур? Для любого человека, кем бы он ни был.

Специальный агент Джонсон покачал головой.

— В тот момент, когда она скрылась за дверьми конференц-зала, в который нам нельзя…

— И вы лучше других должны понимать, почему нам туда нельзя.

— … мы потеряли всякую возможность контролировать ситуацию.

— Нет, не так, — сказал агент Джонсон. — Ваше умозаключение ложно, потому что вы исходите из ошибочной предпосылки, что мы когда-нибудь ее контролировали.

— Поэтому вы предпочли просто уйти, сэр?

— У нас восемнадцать человек внутри отеля и две группы быстрого реагирования в минутном доступе, — сказал агент Джонсон. — В конце концов, там внутри — Грегори, а Грегори — это практически наш Киану Ривз. Не думаю, что при такой расстановке сил мое личное присутствие сможет что-то изменить.

— Вся эта операция выглядит… странно.

— Разве за время службы вы еще не привыкли иметь дело со странными вещами?

Стивен привык, но это были странности совсем другого рода.

Привычные странности, как правило, исходили от тех, с кем ТАКСу приходилось иметь дело, сами же агенты всегда старались действовать по инструкции, тщательно планируя свои действия и подстраховывая друг друга на всех этапах операции, чего совершенно не наблюдалось во время их текущей миссии в Техасе.

Она выглядела, словно ТАКС бросил в бой свои наиболее подготовленные части, надеясь, что их сил хватит, и они уже по ходу дела разберутся, как именно им следует действовать. Как будто их команда, всегда основанная на порядке, четком планировании и основательной подготовке, сейчас пыталась выехать тупо на классе.

Но если следовать этой спортивной метафоре, Джеремайя Питерс тоже был весьма талантливым игроком, и счет на табло пока был в его пользу.

— Значит, вы думаете, что она может это сделать?

— Может, — сказал агент Джонсон. — Она может. Но не факт, что она это сделает, а если и сделает, то не факт, что удобным для нас образом. Это же Роберта Кэррингтон, а когда ты имеешь дело с Робертой Кэррингтон, все что угодно может пойти не так.

— Тогда зачем здесь я? — спросил Стивен.

— Наверное, для того чтобы набираться жизненного опыта, — сказал агент Джонсон. — Видите ли, Стивен, мне кажется, вы до сих пор не понимаете глубинной сути того, чем мы сейчас занимаемся.

— И чем же мы сейчас занимаемся, сэр? Если по сути?

— По сути, мы пытаемся потушить лесной пожар ядерной бомбой, — сказал агент Джонсон. — И самое неприятное в том, что это — моя идея. Признаться, когда я ее предлагал, я не думал, что директор Смит ее примет. Я надеялся, что у кого-нибудь найдется план получше. Но его не нашлось.

— И поэтому вы решили пустить все на самотек? И просто ждете здесь, чем все кончится, пялясь… простите, глядя на небо? Со всем моим уважением, сэр.

— Когда ты имеешь дело с потенциальным ядерным взрывом, — сказал специальный агент Джонсон и оглянулся на бронированный «эскалейд». — Ты должен предпринять все доступные тебе меры, чтобы иметь возможность убраться подальше от его эпицентра.

***

— Упс, — сказала я и попыталась мило улыбнуться.

Боюсь только, что улыбка вышла слегка натянутой. Трудно скалить зубы, когда на тебя направлено как минимум семь стволов, два из которых принадлежали боевикам.

Разумеется, я даже не попыталась наклониться и подобрать пистолет. Уверена, что в тот же миг меня нашпиговали бы свинцом. Если не профессиональные стрелки с ранчо, то адепты Питерса с крупным калибром — наверняка.

— Зачем тебе пистолет, сестра? — поинтересовался Питерс.

— Мы в Техасе, — напомнила я.

У меня был встречный вопрос: “А нафига столько оружия представителям миролюбивого культа?” —, но я не стала его задавать, потому что ситуация и так была уже достаточно накалена.

— А может быть, ты пришла сюда, лелея в своем сердце злой умысел, сестра?

— Ну так, брат, — сказала я. — Пятьдесят на пятьдесят.

Толпа прильнула к сцене, взгляды всех присутствующих были прикованы к происходящему. Похоже, что зрелище, ради которого они сюда явились, оказалось даже более захватывающим, чем они могли ожидать.

— Это твоя личная инициатива или тебя кто-то надоумил? — спросил Питерс. — Или, быть может, тебе заплатили?

— Да тут вообще сложная история, — сказала я. — Я и сама толком не понимаю, зачем я здесь и что мне нужно.

— Что ж, я верю, что вселенная привела тебя сюда не просто так, сестра, — он воздел руки. — Уберите оружие, братья. Сегодня ничья кровь здесь не прольется.

Удивительно вменяемый чувак, подумала я. Даже странно.

Головорезы в джинсах и клетчатых рубашках спрятали свои дробовики почти моментально. Нанятые профессионалы в костюмах убирали пистолеты куда неторопливее, выражая этим недовольство решением охраняемой персоны. Но противиться никто не стал.

— Подбери свой пистолет, сестра, — сказал Питерс.

Я наклонилась и взяла «глок» в руку. Никакого ощущения безопасности он мне не подарил — с другой стороны оружия было кратно больше, и я понимала, что если начнется пальба, шансов у меня нет.

— Направь его на меня, — попросил Питерс.

— Ты уверен?

— Уверен, сестра, — улыбнулся он.

— А твои парни меня не пристрелят?

— Нет, сестра. — сказал он. — Никто из них не достанет оружия без моего разрешения.

Мне сильно не доставало его уверенности, но терять было уже нечего, и я начала поднимать пистолет.

— Стойте! — толпа расступилась и на сцену вышел крепкий немолодой мужчина, к пиджаку которого был приколот значок служащего отеля. Кажется, я видела его в лобби.

Это был портье.

— Господа и дамы, — сказал он, при слове «дамы» отвесив мне чопорный поклон. — Я хотел бы напомнить вам, что в стенах отеля «Континенталь» мы не приветствуем любое насилие, как в адрес наших постояльцев, так и по отношению к другим гостям. Нарушитель этого правила получит статус «экскоммуникадо», полностью потеряет доступ к нашей сети и к прочим нашим услугам, и к нему будут применены дополнительные штрафные санкции.

Что за нелепые санкции, подумала я. Стоить тебе пристрелить кого-то в стенах гостиницы, и тебе перед выселением даже белье из прачечной не вернут?

— Не беспокойтесь, — лучезарно улыбнулся ему Питерс. — Ее пули не смогут причинить мне вреда.

Я бы на его месте не была бы так в этом уверена. Я и на своем месте в этом уверена не была.

Впрочем, мне кажется, тогда я уже начала понимать, с кем имею дело. Он не был шарлатаном, но и особо умным человеком тоже не был. Только дурак после первой осечки может решиться попробовать второй раз, взвинчивая ставки прямо на глазах у зрителей.

— Моя вера хранит меня! — провозгласил Питерс, в очередной раз воздевая руки. — Стреляй, сестра.

Я посмотрела на него. Потом посмотрела на портье. Тот пожал плечами, видимо, на его памяти прецедентов еще не случалось, и он понятия не имел, как на все это реагировать.

— Стреляй же, сестра! — возопил Джеремайя. — Ибо я уверен в крепости моей веры, и все присутствующие должны получить урок! Стреляй же, чтобы я мог быстрее вернуться к тому, зачем мы здесь собрались! Стреляй, а после этого готовься услышать слова истины!

Не знаю, что на меня нашло, но я выстрелила.

Глава 13

Трудно сказать, о чем я в тот момент думала.

Возможно, на какой-то миг я действительно поверила в его неуязвимость, возможно, когда я убедилась, что даже этот кудесник не может мне помочь, мое отчаяние достигло такой степени, что мне стало все равно.

В любом случае, убивать его я не хотела, поэтому просто выстрелила куда-то в его сторону, до конца не поднимая пистолет и, по большому счету, практически не целясь.

Забегая вперед, я скажу, что это была моя ошибка. Если бы тогда я знала все то, что я знаю сейчас, я воспользовалась бы удачно подвернувшейся возможностью и выстрелила бы ему в голову, тем самым предотвратив множество неприятностей, которые произошли в дальнейшем. Но на тот момент я ничего этого не знала, ТАКС казалось мне мутной конторой, а человек передо мной еще не сделал ничего, заслуживающего куска свинца в голову.

Пуля попала ему в коленную чашечку.

Джеремайя Питерс вскрикнул (в его голосе была смесь боли и удивления) и рухнул на пол, а его сектанты тут же снова ощетинились стволами. Я пожала плечами и направила «глок» на ближайшего из них.

Краем глаза я заметила какое-то движение в зале, это Реджи пытался пробиться ближе к сцене, но было понятно, что если начнется пальба, то он катастрофически не успеет.

Но пальбы не случилось.

— И еще раз вам напоминаю, — раздался голос портье. — Что в стенах отеля «Континенталь» мы не приветствуем любое насилие. Уберите свое оружие, господа.

Разумеется, сразу его никто не послушался, ну, потому что они — фанатики, чей лидер только что схлопотал пулю, пусть и по собственной инициативе, а он — всего лишь какой-то портье, но спустя миг ситуация изменилась.

Двери конференц-зала распахнулись, впустив внутрь десяток автоматчиков в футуристического вида броне и с пуленепробиваемыми шлемами на головах. Еще трое автоматчиков обнаружились на доселе скрытом от меня балконе, о существовании которого я до этого момента и не подозревала.

Как и большинство присутствующих, я полагаю.

Что же это за отель такой?

Было не до конца понятно, в кого станут стрелять эти автоматчики, и станут ли вообще, но профессиональная часть охраны Питерса (те, что в костюмах) быстренько спрятала свои пистолеты. Остальные (те, что в джинсах) быстро сообразили, что расклад явно не в их пользу, и, пусть и с показной неторопливостью, но все же зачехлили свои орудия.

Я почти не сомневалась, что, если Питерс отдаст им приказ, они сразу же расчехлят их обратно, но он не стал.

Сунув пистолет обратно за пояс, я стала ждать дальнейшего развития событий. Ведь у меня не было ни плана операции, ни инструкций на тот случай, если все пойдет не по плану, а в зоне видимости не наблюдалось ни одного агента ТАКС, который мог бы мне их дать, и поэтому я понятия не имела, что мне делать дальше.

— Что ж, каждый из нас должен когда-то получить свой урок смирения, — заявил Джеремайя, но не в микрофон, так что услышал его лишь узкий круг избранных лиц. — Но я в любом случае настаиваю, что наше знакомство должно быть продолжено, сестра.

— Не уверена, что в этом есть смысл, — сказала я.

По реакции зала было понятно, что общее впечатление от проповеди было испорчено ее сумбурно-катастрофическим окончанием, и вряд ли Питерс останется доволен результатом после того, как посчитает убытки.

А в результате нашего с ним дальнейшего общения он вообще может веру потерять.

Тем не менее, сразу трое его ассистентов двинулись по направлению ко мне, и черт его знает, чем бы все это кончилось, если бы дорогу им не преградил портье.

— Я провожу мисс Хейли в ее номер, — сказал он. — Надеюсь, вы не станете возражать.

Возможно, они бы и стали возражать, но портье махнул рукой и двое автоматчиков рысью прискакали на сцену и встали у него за спиной. Джеремайя Питерс вяло махнул рукой, ставя точку в этой дискуссии, сектанты сделали по паре шагов назад, и мы с портье беспрепятственно вышли из зала.

Оказавшись в лобби, я поискала взглядом агентов ТАКС, но знакомых лиц так и не нашла. Мы зашли в лифт — к нам четверым никто так и не присоединился — поднялись на мой этаж и портье действительно проводил меня до самого номера. И даже открыл передо мной дверь своим мастер-ключом.

— Так что, теперь я — экскоммуникадо? — поинтересовалась я.

— Это решение буду принимать не я, а мистер Финч, управляющий отеля, — сказал портье. — И чтобы сделать ожидание вашей с ним встречи более комфортным, я оставлю у вашей двери охрану. Поверьте, мы в стенах «Континенталя» чтим правила, и здесь вас никто не побеспокоит.

— Вот здорово, — сказала я. — А не могу я у вас поселиться… скажем, навсегда?

— Обсудите этот вопрос с мистером Финчем, мисс, — сказал портье, снова чопорно поклонился и ушел.

***

Оставленные портье автоматчики подошли к охране моего спокойствия настолько серьезно, что не впустили ко мне в номер даже Грега и специального агента Джонсона. Я слышала их приглушенную дверью короткую перепалку, а затем агенты ушли.

Впрочем, я сразу предположила, что они могут воспользоваться запасным путем, а именно — дверью между моим номером и смежным, который занимал Грег, но оказалось, что и тут все под контролем. То есть, Грега в его номер они таки пропустили, но открыть межкомнатную дверь он почему-то так и не смог, хотя несколько раз щелкал замком и раздраженно дергал ручку.

Какая-то особая гостиничная магия, не иначе.

Убедившись, что до визита управляющего ни одна живая тварь в мой номер не проскользнет, я немного расслабилась, выложила пистолет на журнальный столик, а сама села в кресло рядом с ним, угостившись газировкой из мини-бара.

Не успела я уполовинить банку колы, как в дверь постучали. Коротко, негромко, тактично, и исключительно для проформы, потому что дверь сразу же открылась и передо мной предстал…

— Мистер Финч, управляющий отеля «Континенталь-Даллас», — отрекомендовался импозантный седовласый мужчина. Невысокий, но очень плотный и монументальный, он был одет в стильный итальянский костюм и лакированные туфли, и лишь галстук-шнурок с серебряной застежкой выдавал в нем принадлежность к плеяде техасских предпринимателей. — Можете называть меня Бальтазар, мисс Кэррингтон.

Я отметила, что хотя портье называл меня вымышленной фамилией, под которой я остановилась в отеле, мистер Финч использовал мое настоящее имя.

Я поднялась ему навстречу, он поклонился, ухватил мою левую руку, поднес ее к губам и поцеловал тыльную сторону ладони. После чего вольготно устроился в соседнем кресле, закинув ногу на ногу.

— Очень приятно познакомиться, мисс Кэррингтон, — сказал он. — Не возражаете, если я закурю?

— Не возражаю, Бальтазар, — сказала я. — К тому же, это все еще ваш отель.

Он выудил из кармана пиджака серебряный портсигар, достал оттуда сигарету, прикурил от дорогой на вид зажигалки с логотипом отеля и выпустил к потолку клуб дыма.

— Если вы пришли сюда, чтобы наградить меня статусом «экскоммуникадо», что бы это слово ни значило, то действуете вы довольно стильно, — сказала я.

— О нет, мисс Кэррингтон, — сказал он. — Ни о каком экскоммуникадо не может быть и речи. Я просмотрел записи с камер видеонаблюдения и заключил, что он сам попросил вас в него выстрелить. И хотя это все равно был акт насилия, к которому в стенах моего отеля мы относимся крайне отрицательно, вы не имели намерения застрелить мистера Питерса. Конечно, если бы речь шла о летальном исходе, я мог бы принять и другое решение, но поскольку мистер Питерс жив, полагаю, можно обойтись обычным предупреждением. И вот оно, мисс Кэррингтон: в стенах этого отеля мы не приветствуем насилие. Вы услышали меня, мисс Кэррингтон?

— Я услышала вас, Бальтазар.

— Отлично, — сказал он. — Вы позволите задать вам пару вопросов, мисс Кэррингтон? Просто для лучшего понимания текущей ситуации.

— Конечно, Бальтазар, — сказала я, и он сразу же зашел с козырей.

— Кто вы, мисс Кэррингтон?

Я пожала плечами.

— Человек.

— Зачем вы здесь?

— Вы в философском смысле интересуетесь? Типа, зачем мы все здесь, какой след оставим на этой земле и все такое?

— Нет, исключительно в прикладном, — сказал он. — Зачем вы в моем отеле?

— Я услышала, что на одном из мероприятий, проходящим в вашем отеле, будет выступать известный целитель, и приехала сюда в надежде получить помощь, — сказала я. — Мне на самом деле нужна помощь, Бальтазар.

— Почему же вы не отправились за ней напрямую, в Алабаму? — поинтересовался он. — Насколько мне известно, двери общины мистера Питерса открыты для всех страждущих.

— Мне просто хотелось заодно посмотреть на местные достопримечательности, — сказала я. — Ковбои, родео, все в таком роде.

— Скажите, мисс Кэррингтон, когда вы хотите посмотреть на достопримечательности, ковбоев, родео и все в таком роде, вас при этом всегда сопровождают агенты теневых спецслужб?

— Это была их личная инициатива, — сказала я. — Наверное, вам стоит у них самих спросить.

— Я непременно это сделаю, — заявил он. — Но, прежде чем я это сделаю, я хотел бы выразить вам свое восхищение, мисс Кэррингтон. И огромную признательность за то, что вы не стали убивать мистера Питерса и его коллег в моем конференц-зале.

— Пожалуйста, — вежливо ответила я, стараясь ничем не выдать своего удивления.

Он сказал это так, будто не сомневался, что я могу это сделать. Имею, так сказать, и физическую возможность, и психологическую решимость, хотя я не чувствовала за собой ни того, ни другого.

Было похоже, что он меня знал. Или хотя бы обо мне слышал.

Но чего такого он в принципе мог услышать, что могло бы навести его на такое мысли?

Видимо, мой думательный процесс отразился на лице, потому что Бальтазар улыбнулся и добавил:

— В Городе тоже есть отель «Континенталь».

Только это ни черта не прояснило. Допустим, у них сеть отелей, и в Городе расположен один из филиалов, но я-то здесь причем? Я вообще в глухой провинции выросла.

***

Управляющий сунул руку в карман, достал телефон, щелкнул по кнопке быстрого набора и попросил «пригласить их».

Я слышала, как один из автоматчиков постучал в дверь соседнего номера и что-то сказал его обитателям, и спустя минуту агент Джонсон и Грег оказались на пороге моих апартаментов.

Управляющий стряхнул пепел в карманную пепельницу с серебряной крышкой и отсалютовал им рукой, в которой держал сигарету.

— Бальтазар Финч, эсквайр, — представился он.

— Леннокс Джонсон, специальный агент.

— А вы? — управляющий перевел взгляд на Грега.

— Вообще не имеет значения, — сказал Грег. — Я здесь только бумажки подаю и за кофе бегаю.

Специальный агент Джонсон открыл было рот, собираясь произнести речь, но управляющий остановил его одним жестом руки.

— Я знаю, кто вы, господа, и чем занимаетесь, и я безмерно уважаю вашу работу и то, что вы стоите на страже интересов общества, — заявил он. — Однако, я вынужден вам напомнить, что между теневым кабинетом министров и сетью отелей «Континенталь» существует негласное соглашение о взаимном уважении. А то обстоятельство, что вы пытаетесь проводить свои операции на моей территории, никак об этом уважении не свидетельствует.

К моему удивлению, специальный агент смиренно выслушал эту нотацию с видом нашкодившего ребенка.

— В любом другом случае мы бы не стали, — извиняющимся тоном сказал он. — Но ситуация экстраординарная, и у нас не было другого выхода…

— Как я полагаю, вы по роду своей службы каждый день сталкиваетесь с неординарными ситуациями, — сказал Бальтазар. — Но правила есть правила, и я слежу за их соблюдением неукоснительно. Этот мир основан на правилах, знаете ли. Именно правила делают нас людьми. Без правил мы были бы просто животными.

— И тем не менее…

— Я не договорил, — прервал его мистер Финч, слегка повысив голос. — Сегодня, в основном благодаря действиям несравненной мисс Кэррингтон, катастрофы удалось избежать, но я настаиваю, чтобы вы никогда больше не пытались сделать ничего подобного ни в одном из наших отелей, и выражаю вам свое недовольство. Более того, я настаиваю, чтобы вы и все ваши люди, немедленно освободили предоставленные вам номера. Разумеется, к мисс Кэррингтон это никак не относится, она всегда будет желанной гостьей в любом из отелей нашей сети.

К еще большему моему удивлению, специальный агент Джонсон это съел. Прожевал и проглотил, и даже не поморщился.

— Что ж, — сказал он. — Наши дела здесь в любом случае закончены. Собирайте вещи, Роберта, мы едем в аэропорт.

Вещей у меня было немного, а если точнее, то и вовсе не было, но мне всю дорогу не нравилось, что они вот так все за меня решают.

— Пожалуй, я останусь здесь на ночь, агент Джонсон, — сказала я. — Пришлите за мной машину часам к одиннадцати, я не люблю рано вставать.

— Это неприемлемо, Роберта, — он сделал шаг вперед, но тут управляющий снова поднял руку.

— Дама высказала свое желание, специальный агент Джонсон, и вы обязаны его уважать, — заявил он. — Ведь чего хочет женщина, того хочет бог.

Впервые видела, чтобы всемогущих теневых агентов, наводящих на обычных людей ужас самим фактом своего существования, вот так запросто возили мордой по столу. И хотя я была знакома с этими ребятами совсем недолго, зрелище доставило мне море удовольствия.

Специальный агент Джонсон скушал и это. Какую-то секунду он колебался, раздумывая, не отдать ли приказ Грегу, но потом не стал доводить до конфликта, и процедил сквозь зубы:

— Я пришлю машину к десяти тридцати.

Я говорила об одиннадцати часах, но если ему хотелось оставить за собой последнее слово, то пусть будет так.

Агенты удалились. Бальтазар бросил окурок в пепельницу, щелкнул крышкой и убрал изящную вещицу в карман.

— Что ж, мисс Кэррингтон, как я говорил, вас здесь никто не побеспокоит, — заявил он. — Закажите ужин в номер, пожалуйста, вся еда и напитки за счет заведения, так что можете ни в чем себе не отказывать. Я распоряжусь убрать охрану из коридора, чтобы мальчики не смущали своим воинственным видом других гостей, но они будут поблизости. В том числе, и в соседнем номере, который прямо сейчас освобождают специальный агент Джонсон и его, так сказать, референт.

— Лихо вы с ними, — сказала я.

— Управление крупным отелем — это сложный, многоуровневый и высокорискованный бизнес, — сказал он. — Оказавшись вдали от дома, некоторые люди склонны вести себя довольно необдуманно, и не всегда в рамках закона. Если вы не будете контролировать эту сторону дела, со временем она начнет контролировать вас. «Континенталь» — одна из старейших сетей отелей в мире, и мы знаем об этом бизнесе все.

— Проституция, торговля наркотиками, азартные игры… убийства?

— Все по этому списку и немного сверх того, — улыбнулся Бальтазар. — Надеюсь, вы проведете спокойный вечер, мисс Кэррингтон. И ничто не будет омрачать ваши сны.

Кроме осознания возможности, что утром я могу проснуться уже не собой.

— Я не могу не спросить, откуда такая забота, Бальтазар, — сказала я. — Вы что-то про меня знаете?

— О, да, мисс Кэррингтон, — улыбнулся он. — Я что-то про вас знаю.

— Что именно?

— Пока у вас амнезия, мне нет смысла отвечать вам на этот вопрос, — сказал он, сокрушенно покачав головой. — Вы мне все равно, не поверите.

Я посмотрела ему в глаза и поняла, что другого ответа не получу.

Что ж, по крайней мере, он не стал мне врать, что уже выгодно отличало его от ребят из ТАКС, но моего положения это никак не облегчало.

Я выбила себе небольшую передышку, но завтра в десять тридцать за мной приедет полная агентов машина, и вся эта фигня и вранье начнутся по новому кругу.

Разумеется, я ошибалась.

Глава 14

Реджи выложил на полированное дерево стойки регистрации массивный серебряный жетон.

— Добро пожаловать в отель «Континенталь», мистер Гарднер, — сказал портье. — Мы рады вас видеть. Снова. Вы работаете?

— Нет, я здесь по личному делу, — сказал Реджи. — Мне нужно поговорить с одним из ваших гостей.

— С кем?

— С мисс Хейли.

— Боюсь, что это невозможно, сэр.

— Разве она выписалась из номера?

— Нет, сэр. Но у меня есть четкое распоряжение мистера Финча о том, что никто не должен беспокоить мисс Хейли. Ни при каких обстоятельствах.

— Я ее старый друг.

Портье сокрушенно покачал головой.

— Вы старый друг мисс Хейли и уважаемый член организации, мистер Гарднер, но существуют правила. Кем бы мы были, если бы не соблюдали правила?

— Животными.

— Именно так, мистер Гарднер. Управляющий сказал свое слово, а в стенах этого отеля слово управляющего является законом.

— Могу я увидеть управляющего?

— Как члену организации, я не могу отказать вам в этой просьбе, мистер Гарднер, — сказал портье. — Примерно через полчаса мистер Финч спустится в бар. Вы можете подождать его там.

***

Я скинула куртку и сапоги, прихватила из минибара еще банку газировки, а со столика — пистолет, и со всем этим плюхнулась на кровать. Ужинать пока не хотелось. Хотелось подвести хоть какие-то итоги дня и понять, что мы имеем в сухом остатке. Вроде бы, какие-то события произошли, но ясности это все равно не добавило.

Я вступила с Джеремайей Питерсом во взаимодействие, которое закончилось огневым контактом, но ни я его, ни он меня не вспомнил и не узнал. Зато выяснилось, что какого-то черта про меня что-то знает управляющий странным отелем в Далласе, штат Техас, в котором я никогда раньше не бывала, и я понятия не имела, при каких обстоятельствах наши с ним пути могли пересечься в принципе.

Кроме того, выяснилось, что у всесилия теневых спецслужб тоже есть границы, и на одну из них они сегодня наткнулись.

А еще был какой-то Реджи, который тоже меня ждал и вроде как хотел помочь, хотя кто его знает, что ему нужно на самом деле. Я сожалела, что мы поговорили так быстро, и я толком ничего от него не услышала, но такие сложились обстоятельства. Если ему на самом деле так нужно меня найти, он вполне может сделать это еще раз.

Я — вот она, в номере валяюсь и в ближайшее время не собираюсь выходить из него вовсе. До десяти тридцати утра — уж точно. Приходи и объясняй, что ты там хотел.

Но нет, это было бы слишком просто. Никто не придет и ничего не объяснит. И даже знающие люди отказываются отвечать на вопросы.

Где же тогда взять информацию?

И тут меня осенило. В лобби практически у каждого в руках был мобильный телефон, некоторые вообще не отрывались от их экранов, но при этом ни с кем не разговаривали.

Интернет. Наверняка, за те годы, которые я не помню, цифровые технологии хотя бы немного, но развились, и можно попробовать поискать информацию там.

Проблема в том, что у меня нет к нему доступа.

Я сняла трубку гостиничного телефона

— Чем я могу вам помочь, мисс Кэррингтон? — Не желаете ли поужинать?

— Чуть позже, — сказала я. — Слушайте, моя просьба может показаться вам немного странной…

— Мы привыкли удовлетворять все запросы наших гостей, среди которых бывают и довольно экзотические, — осторожно произнес голос на том конце трубки.

— Вы не могли бы купить мне телефон? — спросила я.

— Конечно, мисс Кэррингтон. Вам только для звонков или…

— Мне для всего, — сказала я. — Запишите его стоимость на счет номера.

— Конечно, мисс Кэррингтон. Ожидайте.

Ждать пришлось очень недолго, то ли у них в посыльных кто-то вроде Ртути, то ли магазин прямо за углом, то ли… Они сами этими телефонами и торгуют.

За дверью обнаружился не посыльный, а один из портье в костюме. С легким поклоном он протянул мне небольшую коробочку.

— Я взял на себя смелость активировать аппарат, — сказал портье. — Аккаунт анонимный, номер телефона я записал на внутренней стороне коробки, чтобы вы не искали его в настройках.

— Спасибо, — сказала я.

Мне было неудобно перед ним, но у меня вообще не было денег, чтобы дать ему чаевые. Я для вида сунула руку в карман, чтобы мгновением позже изобразить виноватое лицо, но он ретировался раньше, чем я успела разыграть этот спектакль.

Закрыв дверь, я вернулась на кровать, достала телефон из коробки, нажала кнопку включения и ткнула пальцем по экрану, и передо мной предстало цветовое многообразие нескольких десятков значков. Так, и где теперь искать этот интернет?

Но тут выяснилось, что мой большой палец сам знает, что делать. Он ткнул в один из значков, я увидела логотип известной даже в мое время поисковой системы.

Я вбила в нее собственное имя и приготовилась удивиться результатам.

***

Специальный агент Джонсон нажал кнопку отбоя и убрал телефон в карман пиджака.

— Насколько все плохо, сэр? — поинтересовался Грег.

— Директор Смит сообщил, что прямо передо мной ему звонили из кабинета министра финансов, — сообщил агент Джонсон. — До его сведения довели, что владелец кабинета крайне недоволен как результатами нашей операции, так и местом, в котором мы ее проводили.

— Да что не так с этим местом? — поинтересовался Стивен и поспешно добавил. — Сэр.

Они пили кофе в небольшом круглосуточном заведении, находящемся на соседней с отелем улице. Два черных «эскалейда» ждали их снаружи.

— Уже до моего сведения довели, что международная сеть отелей «Континенталь» на самом деле является ширмой, прикрывающей… чуть ли не альтернативное теневое правительство, — сказал агент Джонсон. — Скажем, это теневое правительство криминального мира.

— А как же так получилось, что мы об этом не знаем? — удивился Стивен.

— ТАКС занимается другими вопросами, — сказал агент Джонсон. — Кроме того, все здесь присутствующие, и даже я — относительные новички в агентстве.

— Иными словами, там внизу нам просто забыли об этом рассказать, — подытожил Грег.

— «Континенталь» и кабинет министров находятся в состоянии вооруженного нейтралитета, — продолжал агент Джонсон. — Согласно заключенному договору, о котором сообщил нам этот напыщенный управляющий мистер Финч, мы стараемся не лезть в их дела, а они не лезут в наши. По счастью, наши интересы не так уж часто пересекаются.

— Как же они могут не пересекаться, если вся преступность…

— Не вся, — сказал агент Джонсон. — Только высокоорганизованная. То есть, драгдилеры на улице в конечном счете тоже подчиняются «Континенталю», только они об этом понятия не имеют.

— Насколько я понимаю метод работы теневого кабинета, где-то глубоко внизу, на том уровне, о котором мы даже не слышали, должно существовать какое-нибудь специальное агентство для борьбы с «Континенталем», — высказал предположение Грег. — От действий которого, если они всплывут, кабинет министров будет открещиваться всеми доступными способами.

— Если и так, мне об этом ничего неизвестно, — сказал агент Джонсон. — И директор Смит тоже ничего похожего никогда не говорил.

— Но он знал?

— Судя по нашему последнему разговору, да.

— А план операции вы с ним согласовывали?

— Конечно.

— И он видел, где будет проходить конгресс… Выходит, нас подставили, — сказал Грег. — И кто? Наше собственное начальство!

— Это называется «многовекторной стратегией», — сообщил ему агент Джонсон. — Если бы в ходе этой операции мы бы нанесли какой-нибудь вред «Континенталю», теневому кабинету это пошло бы в плюс, а всю ответственность списали бы на стихию… или на непосредственных исполнителей.

— То есть, либо на нее, либо на нас, — сказал Грег. — Вот я и говорю, что нас подставили. Хорошо еще, что все обошлось.

— Не хотелось бы влезать в разговор старших товарищей, — влез в разговор старших товарищей Стивен. — Но пока мисс Кэррингтон в отеле, еще ничего не обошлось.

— Верно, — согласился Грег. — И какой наш дальнейший план? Что говорит начальство, сэр?

— Начальство хочет, чтобы мы продолжали.

— Несмотря на «Континенталь»?

— По возможности, вне отеля.

— Но, быть может, нам уже нет нужды продолжать, — сказал Стивен. — Вы не думали о том, что все уже кончено? Что, продемонстрировав пастве уязвимость их идола, мисс Кэррингтон уже разрушила этот сюжет? Иногда и одной капли крови достаточно, чтобы люди поняли — перед ними стоит такой же человек, как и они сами, а она и вовсе прострелила ему колено и…

— И этого недостаточно, — сказал агент Джонсон. — Я вам больше скажу, те, кто присутствовал на проповеди, уже забыли, чем она кончилась. Наши люди провели выборочные опросы среди посетителей конгресса, и никто из них не помнит эпизода со стрельбой.

— Как такое может быть? — удивился Стивен. — Массовый гипноз?

— Или эта сцена не нужна сюжету, и он ее просто вычеркнул, — мрачно сказал Грег.

— А бывали прецеденты?

— Лично я никогда такого не видел и никогда о таком даже не слышал, — сказал Грег. — Но в этом деле масса всего такого, с чем мы раньше не сталкивались.

— Управляющий мистер Финч, эсквайр, — лицо специального агента Джонсона скривилось, будто он прожевал дольку лимона. — Был настолько любезен, что предоставил нам записи с камер видеонаблюдения, которые работали в конференц-зале. Звук они, разумеется, не пишут, но специалист по чтению по губам утверждает, что Питерс закончил свое обращение просьбой забыть об этом маленьком неприятном эпизоде.

— И они просто забыли? Это удивительно.

— Но не более удивительно, чем саранча или град, обрушивающийся с чистого неба, — сказал агент Джонсон. Или вода, обращенная в кровь.

Но об этом он вслух говорить не стал.

— Значит, завтра в десять тридцать…

— Мы поедем не в аэропорт.

— А если за эту ночь она вспомнит? — поинтересовался Стивен.

— Не вспомнит, — сказал агент Джонсон. — Слишком мало времени прошло. Полагаю, у нас гарантированно есть еще пара дней, после которых начнется серая зона неопределенности.

— Остается непонятным только один вопрос, — заметил Грег. — Почему «Континенталь» выставил нас, но предложил ей остаться на ночь. Вы не думаете, что они сделали это по просьбе Питерса?

— Не думаю, — сказал агент Джонсон. — Из разговора с директором Смитом я вынес, что Питерс мешает «Континенталю» так же, как и нам. Но они чтут договор и не вмешиваются, потому что считают, что это проблема находится в нашей юрисдикции.

— Скорее всего, они уже попробовали вмешаться и у них не получилось, — перевел на человеческий язык Грег. — Тогда зачем они оставили ее у себя? Просто из любезности или чтобы нам насолить?

— Полагаю, что для этого они слишком прагматичны, — сказал агент Джонсон. — И значит, ответ куда проще. Скорее всего, они считают, что хорошее отношение к мисс Кэррингтон зачтется им в Ночь Черепов.

— Вы же сейчас пошутили, сэр? — спросил Стивен. — Пошутили, да?

Выражение лица специального агента Джонсона не изменилось ни на йоту.

— Да, — сказал он. — Пошутил.

***

Результат меня действительно удивил, потому что он был никакой.

Ноль.

Ничего.

Вообще ничего.

Я забивала свое имя и фамилию в разных сочетаниях, и поиск каждый раз выдавал мне фразу «по вашему запросу ничего не найдено».

Я, конечно, личность не медийная, но хоть какую-то маленькую заметочку в духе «Потерявшую память в результате ДТП девочку навеки заперли в психушке» найти рассчитывала.

Но нет, даже ее не было, или поисковик ее не проиндексировал.

Словно меня в этом мире никогда и не существовало.

Равно как и моих полных тезок, чего вообще не могло быть в принципе. Кэррингтон — не самая популярная фамилия, но и не самая редкая, и кого-то помимо меня тоже могли назвать Робертой. Или Робертом.

Но поиск по словосочетанию «Боб Кэррингтон» тоже не дал никаких результатов.

Ничего.

Вообще ничего.

Ноль.

В этом не было никакого смысла. Конечно, можно было бы предположить, что кто-то почистил сеть, убрав оттуда все упоминания обо мне, но кто и зачем стал бы этим заниматься? Для этого наверняка потребовались бы ресурсы, которыми частные лица просто не обладают.

Теневики? А им это зачем?

Я поискала своего отца, и вот вам результат — Джон Кэррингтон в поиске значился. Но ни одного упоминания о том, что у него есть дочь. Я настолько не важна, что и одной строчки на меня тратить жалко?

Возможно.

От отчаяния я сфотографировалась на селфи-камеру, загрузила картинку в поисковик и попросила найти похожие. На меня обрушилось несколько миллионов результатов, разумеется, и среди женщин были даже похожие на меня.

Но меня там не было.

Или нужно было листать дальше тридцати страниц результатов, но на это у меня уже не было моральных сил.

Выходит, я — девочка, которой не было? Человек без прошлого и, судя по всему, без будущего? Может быть, я ничего не помню просто потому, что мне нечего вспоминать?

***

Управляющий отелем «Континенталь-Даллас» мистер Бальтазар Финч, эсквайр, спустился в бар минут через сорок после того, как Реджи завис у стойки.

Он занял персональный столик в темном углу зала, из которого было удобно наблюдать за происходящим вокруг, при этом оставаясь в тени, и ему тут же принесли выпивку и сигару. Реджи не спешил к нему подсаживаться, потому что знал правила. Он цедил свой виски и терпеливо ждал, и минут через десять официант осторожно тронул его за плечо.

— Мистер Финч просит вас составить ему компанию, мистер Гарднер.

— Конечно, — сказал Реджи и потянулся за недопитым виски.

— Это вам не понадобится, сэр, — сказал официант.

Мистер Финч пил коньяк. Реджи не разбирался в коньяках, но этот, судя по бутылке, был очень старый и очень дорогой.

— Угоститесь, Реджинальд?

— Не стоит переводить на меня приличные напитки, — сказал Реджи. — Я все равно не смогу оценить всю тонкость букета или что там в этих случаях принято оценивать.

— Не нужно ничего оценивать, — сказал мистер Финч и подвинул к Реджи уже наполненный бокал. — Я даже не буду вам советовать подержать посуду в пальцах, чтобы она нагрелась от тепла вашего тела, и напиток выделил свой аромат. Просто попробуйте.

Реджи сделал глоток.

— И говорить ничего тоже не нужно, — сказал мистер Финч. — Я не жду от вас комментариев. Этот запах напоминает мне о Франции, стране революций и вин. Вы бывали во Франции, Реджинальд?

— Один раз.

— И что вы думаете об этой прекрасной стране?

— Там мило, — сказал Реджи. — Боюсь только, что специфика моей поездки помешала мне по-настоящему насладиться местным гостеприимством.

— Работа, — с пониманием сказал мистер Финч. — Чем же я могу помочь вам сегодня, Реджинальд?

— Мне кажется, вы уже знаете, чем. Мне необходимо поговорить с мисс Кэррингтон, и чем быстрее, тем лучше.

— К моему превеликому сожалению, это исключено, — сказал мистер Финч. — Я не знаю, каким образом вы связаны с мисс Кэррингтон, но знаю, что это связь есть. Я также знаю, что у нее амнезия, и допускаю, что в результате вашей встречи эта амнезия может… исцелиться. Я высоко ценю мисс Кэррингтон, но я не знаю, как она поведет себя, когда вспомнит, кто она на самом деле, и предпочел бы, чтобы это произошло вне стен моего отеля.

— Не вижу проблемы, — сказал Реджи. — Выведите ее из отеля, и я поговорю с ней снаружи. Или позвольте мне самому ее вывести.

— Проблема, которой вы не видите, все-таки существует, — возразил мистер Финч. — Я обещал мисс Кэррингтон, что этой ночью ее никто не побеспокоит, и не могу сделать исключение ни для вас, ни для меня самого. Видите ли, я дал слово, а чего будет стоить мое слово, если я его не сдержу?

— Вы ставите меня перед очень сложным выбором, Бальтазар.

Мистер Финч развел руками.

— Надеюсь, что вы не станете принимать необдуманных решений, о которых вследствие вам придется пожалеть, — сказал он. — Но вот что я вам скажу, Реджинальд. Наши любящие оставаться в тени друзья придут за ней в десять тридцать. Я закрою глаза и не буду иметь ничего против, если вы появитесь на несколько… скажем, на десять минут раньше. Но это все, что я могу для вас сделать.

— Спасибо, — сказал Реджи.

Он подумал, что «Континенталь» — это могущественная древняя организация с целым сводом устаревших и нелепых правил, слепое следование которым в конечном итоге ни к чему хорошему не приведет. Может быть, «Континенталь» вполне успешно рулил отданной под его контроль частью внешнего мира, но на его собственной кухне царил настоящий хаос. Большинство внутренних конфликтов организации сначала высасывались из пальца, а потом разрешались при помощи кровавой, не имеющей аналогов резни. За убийство собаки или угнанную машину здесь могли уничтожить целый клан, а отказ платить по старому векселю мог закончиться бессмысленной массовой бойней на нескольких континентах.

От этих невеселых мыслей Реджи отвлекли несколько негромких хлопков, донесшихся откуда-то из лобби.

— У меня смешанные чувства, — сказал мистер Финч. — С одной стороны, эти звуки, звуки стрельбы, мне удивительно знакомы. С другой — я никогда не ждал услышать их в стенах своего отеля.

— Мне посмотреть, что там? — невинно поинтересовался Реджи.

— Будьте так любезны, мистер Гарднер, — управляющий залпом допил коньяк и вытянул правую руку в сторону. Мгновением спустя буквально материализовавшийся из воздуха официант вложил в нее большой старомодный обрез с прикладом из орехового дерева, украшенного серебряной инкрустацией. — Пожалуй, я пойду с вами.

Глава 15

Специальный агент Джонсон бегло прочитал сообщение, появившееся на экране его телефона, и вернул аппарат на стол, положив его экраном вниз.

— В отеле «Континенталь» стрельба, — сообщил он.

Это утверждение звучало почти так же абсурдно, как и «прорыв демонов в Ватикане», но специальный агент Леннокс “Я Же Вам Говорил” Джонсон ни капельки не удивился. Он ждал чего-то подобного с самого начала. Не обязательно так, не обязательно здесь, но ситуация просто должна была пойти вразнос.

Если ты работаешь в ТАКС и имеешь дело с Робертой Кэррингтон, не стоит рассчитывать на спокойные смены.

— И что мы будем делать, сэр?

— Ничего, — сказал агент Джонсон, допил холодный кофе и поднял руку, привлекая внимание официантки с кофейником. — Если вы помните, нам официально запретили появляться в отеле до десяти тридцати завтрашнего… — он посмотрел на часы. — Уже сегодняшнего утра.

— Но там наш человек, сэр.

— Отель прямо-таки напичкан очень опасными людьми, Грегори, — сказал агент Джонсон. — И наверняка у них есть какие-то дополнительные группы быстрого реагирования. Если они не отобьются без нашей помощи, значит, вообще не отобьются.

— Но это нападение наверняка связано с нашим делом.

— Наверняка, — согласился агент Джонсон. — Скорее всего, это Питерс явился мстить за простреленную ногу. А мы уже знаем, что случается, когда мы имеем с ним дело.

— И что же, мы будем просто сидеть и ждать? — возмутился Стивен Прайс.

— Есть ситуации, в которых ты не можешь сделать ничего лучше, — сказал агент Джонсон. — И это как раз одна из них. Впрочем, если я правильно оцениваю мощь противостоящих сторон, ждать нам придется недолго.

— А если они как-то навредят мисс Кэррингтон?

— Вот еще одна ситуация, в которой мы ничего не можем сделать, — сказал агент Джонсон.

— Расклад простой, — объяснил Грег. — Если это не Питерс, то «Континенталь» отобьется сам. Если это Питерс, то… никто понятия не имеет, во что это может вылиться.

— Вот именно, — сказал агент Джонсон. — Директор Смит уже подключил экстренные протоколы, существующие на случай, если мисс Кэррингтон… Ну, вы понимаете. Мы готовы настолько, насколько к этому вообще можно быть готовым. И все, что нам остается сейчас, это сидеть и ждать, когда закончится стрельба.

— И что же мы будем делать, когда она закончится?

— Допьем кофе и отправимся считать убытки.

***

Портье, находившийся за стойкой регистрации, был мертв. Выстрелом из дробовика ему снесло половину головы. Но Реджи заинтересовало не это. Рядом с ним лежал на полу труп одного из автоматчиков «Континенталя».

Реджи склонился над ним и убедился, что многослойная кевларовая броня была пробита, а в нескольких местах просто разорвана в клочья. Та самая броня, которая должна держать пулю в упор.

Бальтазар окинул взглядом опустевшее лобби.

— В моем отеле, — сказал он. — Кем бы они ни были, они заплатят.

— Шли бы вы в какое-нибудь безопасное место, мистер Финч, — посоветовал ему Реджи. — У этих ребят очень серьезные пушки.

— Я никуда не уйду из своего отеля.

— Это ваша жизнь, — Реджи пожал плечами.

Все его существо требовало, чтобы он бежал на четвертый этаж, где находился номер Роберты, но холодный рассудок подсказывал, что сначала следует взвесить все шансы и понять, с кем ему придется иметь дело на этот раз. Реджи не ведал страха, но был прекрасно осведомлен, насколько трудно бывает убить некоторых людей.

Или не людей.

Судя по тому, что атакующим удалось пройти холл «Континенталя», не понеся при этом потерь, нынешний враг как раз проходил по разряду трудноубиваемого.

Может быть, это не за Робертой, попытался успокоить себя Реджи, но осознал, что он и сам себе не верит. Таких совпадений не бывает. А он явился на эту встречу легко вооруженным, у него с собой было всего-то два пистолета и нож. И никакой брони, но уже было понятно, что броня тут не особо влияет.

В лобби было пусто. В смысле, тут уже не было живых людей. Только трупы портье и нескольких автоматчиков. В столь поздний час постояльцев здесь должно было быть немного, и похоже, что им посчастливилось уцелеть.

Бальтазар и Реджи переглянулись.

— Четвертый этаж, — сказал Реджи.

— Конечно, — сказал Бальтазар, и они направились к лестнице.

***

К тому моменту, когда в отеле началась стрельба, я все-таки заснула, а поскольку мне снилась какая-то дичь, какое-то время мозг воспринимал канонаду за дверью, как часть сновидения. И, как бы странно это ни прозвучало, проснулась я в тот миг, когда наступила тишина.

После пробуждения мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, где я нахожусь и при каких обстоятельствах сюда попала. Благо, я заснула с включенным светом, и поэтому почти сразу опознала интерьер гостиничного номера.

Место, свободное от насилия, ага.

За дверью послышались тяжелые, грузные шаги, а потом эту самую дверь кто-то попытался выбить ногой. Стоит отдать должное строителям, которые возводили здание для «Континенталя» — с первого раза у него ничего не получилось, а когда он предпринял вторую попытку, не только выбив замок, но и выломав часть косяка, я уже была готова.

В смысле, дотянулась до пистолета.

Даже если бы мне на самом деле было шестнадцать лет, с моей стороны было бы великой глупостью думать, что какой-то неизвестный мне субъект пытается ворваться в мой номер с мирными намерениями, и мне будет достаточно с ним поговорить, чтобы он осознал свою ошибку и отправился восвояси. Но мне было уже не шестнадцать, и у меня сработал какой-то странный, доселе мне незнакомый рефлекс.

Как только в проеме двери обрисовался контур фигуры человека с оружием в руках, я дважды в него выстрелила, и он вывалился обратно в коридор, упав на спину.

Я спрыгнула на пол и спряталась за кроватью. Конечно, кровать — слабая защита от пуль, и если ребята начнут палить по мне всерьез, наверное, было бы разумнее прятаться в ванне, благо, она тут стояла чугунная. Но из нее очень плохой обзор, и весь сектор стрельбы перекрыт сантехническим фаянсом.

Павшее тело оттащили в сторону, и в номер попытался протиснуться следующий нападающий. Он был куда осторожнее первого, в смысле, не шел в полный рост, а крался на полусогнутых, но ввиду его довольно внушительных габаритов разницы я никакой не заметила. Следуя хорошей традиции, я влепила в него две пули, он выстрелил в ответ, и дробь из его ружья проделала несколько дырок в занавеске за моей спиной. Правда, если бы он хотел попасть в меня, ему следовало бы целиться метра на полтора ниже.

Чувак упал на четвереньки и пополз из номера. Видимо, я в него все-таки попала.

Чьи-то руки подхватили его еще в дверном проеме и вытащили в коридор. Я выстрелила сквозь стену, целясь в воображаемый силуэт этого третьего парня, но стены тут были толстые, и пуле таки не удалось ее пробить.

Некоторое время ничего не происходило, но судя по доносящимся из коридора звукам, нападающие никуда не делись.

Но и не спешили ничего предпринимать.

Тогда я подумала, что время работает на меня, что надо еще немного подождать, и сюда явятся разъяренные отельеры с руками по локоть в крови, и что они устроят нападавшим веселую жизнь, а мне за доставленные беспокойства, может быть, банный халат и тапки разрешат оставить. Я выстрелила еще раз, просто для острастки, и чтобы они помнили, что соваться сюда не стоит.

И сразу же пожалела об этом, потому что сообразила, что запасного магазина у меня нет, а из имеющегося я уже расстреляла почти половину патронов, и боеприпасы стоило бы экономить. Правда, чуваки в коридоре не могли знать, что у меня нет запасного магазина, а значит, не будут чувствовать себя в безопасности даже тогда, когда у меня на самом деле все кончится.

Интересно, на что они вообще рассчитывали, когда пытались ворваться сюда вот так запросто? Что я заплачу и подниму лапки кверху? И тут в мои апартаменты влетела граната со слезоточивым газом. Оставляя за собой дымный белый шлейф, она упала на ковер и пару раз крутанулась на месте перед тем, как окончательно замереть и выпустить в мир весь объем газа. Комната быстро заполнялась этой дрянью.

Я бы даже сказала, стремительно.

Я задержала дыхание и выстрелила в окно, чтобы впустить в комнату хоть немного свежего воздуха. Чертово стекло оказалось пуленепробиваемым, и пуля с противным визгом срикошетила вглубь комнаты. Хорошо хоть, в голову мне не прилетела, с моим-то везением.

Глаза уже начинали слезиться, перед взглядом все расплывалось, и я поняла, что песенка моя почти спета.

Через пару мгновений я стану настолько хреновым стрелком, что не смогу попасть даже в стену амбара, находясь внутри этого самого амбара. Приложив бесполезную правую руку к животу, и выставив руку с оружием куда-то в сторону двери, я метнулась в ванную комнату, но зацепилась ногой за край ковра и рухнула на пол.

От удара (и по большей части от неожиданности, наверное) я выдохнула весь запасенный в легких воздух. А потом, чисто машинально, вдохнула.

Результат был ошеломляющий и почти мгновенный. Я закашлялась, а слезы хлынули потоком не только из глаз, но и из других отверстий моего тела, для этого, казалось бы, совсем не предназначенных. Видимость упала практически до нуля, я могла различать только какие-то цветовые пятна.

Но пистолет я не выронила. Когда одно из цветовых пятен продемонстрировало способность к передвижению, я начала стрелять в его сторону. Правда, совершенно безрезультатно.

Встать я не успела, так и валялась на полу в луже собственных слез и соплей, и всем телом ощущала вибрацию пола, дрожащего от приближающегося ко мне противника. После каждого выстрела я чуть доворачивала кисть, стараясь угадать верное направление, и когда мне показалось, что враг уже почти рядом, и в упор-то я точно не промахнусь, сухой щелчок бойка сообщил мне, что в реальном мире патроны все-таки имеют обыкновение заканчиваться.

Тогда я попыталась пнуть его в лодыжку — если он человек, у него должна быть лодыжка, ведь у каждого человека есть лодыжка, но промахнулась.

А в следующую секунду мне на голову упала груда кирпичей.

***

Реджи открыл дверь, ведущую с лестницы в коридор четвертого этажа, и осторожно заглянул за угол.

На ковровом покрытии лежали несколько тел. Большая их часть принадлежала охранникам отеля, это было видно по характерной броне, но один труп при жизни предпочитал джинсовые комбинезоны и клетчатые рубашки, что выдавало в нем одного из людей Питерса.

Что ж, мысленно заключил Реджи, они все-таки не неуязвимы. Правда, тогда непонятно, почему их тела не усеивают нижние этажи. Неужели они смогли застать хваленую гвардию «Континенталя» врасплох? Всех гвардейцев до единого? Это противоречило бы закону вероятности и здравому смыслу в принципе, но кто знает…

Дверь в номер Роберты была распахнута, оттуда валил газ. Реджи направил в ту сторону оба своих пистолета и неторопливо, готовый в любой момент отреагировать на опасность, двинулся туда. Бальтазар Финч со своим старомодным обрезом в руках отставал от него на две шага и держался чуть левее, чтобы получить свободный сектор стрельбы.

— Похоже, что мы опоздали, — сказал Бальтазар, и тут из номера Роберты вышел человек с ружьем.

Типичная деревенщина, отметил Реджи. Джинсы с темными пятнами на коленях, нечесаная борода, длинные грязные волосы, рубашка не первой свежести, зато ружье начищено так, что аж блестит.

Реджи выстрелил, сначала слева, потом справа, но так быстро, что оба выстрела фактически слились в один. И почти сразу же у него за спиной грохнул обрез мистера Финча.

Все три выстрела достигли цели, но не принесли никакого результата. Пули Реджи пробили рубашку деревенщины, проделав в ней дыры, а картечь и вовсе разнесла ткань в клочья, оставив их висеть на плечах и обнажив торс, но бледная кожа под рубашкой оказалась нетронутой. Ни царапинки. Ни единой капли крови.

Деревенщина лишь слегка покачнулся, а по прикидкам Реджи его должно было отбросить назад. Деревенщина стал поднимать ружье, целясь в незваных гостей.

По роду своей деятельности Реджи неоднократно сталкивался с иммунными к огнестрельному оружию созданиями, и он точно знал, когда наступает время атаковать, а когда лучше отступить для перегруппировки. Он прыгнул назад, толкнул мистера Финча в сторону, выбивая его телом дверь в ближайший номер, а затем сразу юркнул за ним. И поскольку он не потерял форму и все еще обладал неплохой скоростью, то успел сделать это до выстрела деревенщины.

Выглядит, как человек, но игнорирует непреложные для человека законы физики, и не умирает в тот момент, когда любой человек просто не может не умереть, отметил Реджи еще в прыжке. При этом не выглядит ни как зомби, ни как гуль.

Вампир? Вампира бы, как минимум, отбросило от выстрела. Но, скорее всего, он бы от него увернулся. Тогда что это за хрень?

Сюжетная броня, подумал он, приземляясь на ковер и вспоминая, кем до всех этих событий работала Боб. Но сюжетная броня работает не так. Если ты палишь в персонажа, прикрытого перипетиями истории, то в большинстве случаев ты просто не можешь в него попасть. Или промахиваешься, или оружие дает осечку. А здесь из трех выстрелов не было ни одной осечки, и все три попали в цель, только цель их почему-то проигнорировала.

Если эти ребята все такие, то становится понятно, какого черта на первом этаже нет их мертвых тел. Непонятно только, откуда взялся труп на четвертом.

Хотя…

Роберта.

На первом этаже Боб не было, а здесь она есть. И неуязвимые парни вдруг сделались уязвимыми. Но только для нее.

Реджи должен был помочь ей, но ввязываться в безнадежную драку — это очень странный вид помощи. Реджи прекрасно помнил, как один из подозреваемых ТАКС, за которым охотилась Роберта, и который охотился за ней, пришел в их гостиничный номер, прекрасно помнил, как схлестнулся с ним, и не менее прекрасно помнил, чем это все для него закончилось.

Комой.

Хотя он успел несколько раз всадить в этого типа нож. С врагами Боб следовало быть очень аккуратным, и нынешние ее враги, похоже, были сделаны из того же теста.

Не останавливаясь, Реджи втолкнул мистера Финча в ванную комнату, а сам замер за углом, направив пистолеты в сторону двери. Пистолеты уже доказали свою бесполезность, но другого оружия у него все равно не было. Не с ножом же на этих ребят бросаться.

Реджи стал придумывать план на тот случай, если деревенщина надумает заглянуть к ним в гости и закончить начатое, и уже мысленно набросал пару вариантов, но запас пропал втуне.

Никто не пришел.

Зато Реджи увидел, как мимо их номера в сторону лестницы прошли несколько человек. И один из них нес что-то на плече.

Скорее, кого-то.

Боб.

— Я пойду за ними, — сказал Реджи. — Прослежу, куда они ее тащат. Но мне нужен транспорт.

— Очень скоро здесь будут мои люди, — сказал мистер Финч. — Очень много моих людей.

— Толку от них не будет. И нападавшие к этому моменту уже покинут здание.

— Хорошо, — сказал мистер Финч и протянул Реджи ключи от машины. — Вы можете воспользоваться моим автомобилем. И я даже не буду настаивать, чтобы вы заправили его, когда будете возвращать.

Реджи машинально взял ключи из его руки и глянул на брелок.

— «Роллс-ройс»? А ничего менее приметного у вас нет?

Бальтазар сокрушенно развел руками.

— В моем положении есть определенная планка, опускаться ниже которой я не могу. Кстати, в багажнике есть потайной отсек, в котором хранится некоторый инструментарий. Исходя из того, что мы видели, я могу предположить, что вам понадобятся…

— Пушки побольше, — мрачно подтвердил Реджи.

Глава 16

Вокруг отеля «Континенталь» сверкало множество маячков полиции и «скорой помощи», щелкали вспышки фотокамер. Люди сновали туда-сюда, как муравьи. Кто-то заходил внутрь, кто-то выбегал наружу, вынося на носилках раненых или убитых, часть гостей стояли в очереди к наскоро отмытой стойке регистрации с желанием немедленно выписаться из своего номера.

Бальтазар Финч, эсквайр, стоял на тротуаре, и людские волны огибали его стороной. Внешне отель никак не изменился, но у Бальтазара был такой вид, словно он смотрит на пепелище.

Специальный агент Джонсон протолкался к нему, по дороге дважды засветив значок, и молча встал рядом. Грег и Стивен остались в машине на другой стороне улицы.

— Полагаю, это событие останется в истории, как «Бойня в Далласском «Континентале»», — сказал мистер Финч.

— Соболезную. Сколько людей вы потеряли?

— Шестнадцать человек убитыми.

— А какие потери понесли атакующие?

— Противник потерял двоих, — сказал мистер Финч. — И, полагаю, это целиком и полностью заслуга мисс Кэррингтон. Мои люди оказались бессильны перед ними.

— Как же так получилось?

— Противник оказался неуязвим для пуль, — сказал мистер Финч. — Я как раз думал, что именно вы можете объяснить мне, как же так получается.

— По долгу своей службы я сталкивался с разными формами неуязвимости, — сказал агент Джонсон. — Вы можете рассказать мне подробности о том, как это выглядело?

— Картечь отскакивала от них, как сушеный горох от бетонной стены.

— Вы сами это видели? — уточнил специальный агент Джонсон.

— Понимаю ваш скептицизм, но это не тот случай, — сказал мистер Финч. — Я не просто это видел, я сам в этом участвовал.

— Довольно нетипичное проявление, — сказал агент Джонсон. — Но я полагаю, что речь все-таки идет о сюжетной броне. Все дело в том, что эти люди должны умереть в другом месте и в другое время.

— Я знаю, как работает сюжетная броня, специальный агент Джонсон.

— Эта теория подтверждается тем фактом, что мисс Кэррингтон удалось нанести противнику урон, — продолжил агент Джонсон. — Вы ведь знаете, что она…

— Цензор, — согласился мистер Финч. — И это меньшее, на что она может быть способна. Но она сейчас не в форме, и им удалось забрать ее с собой.

— Мы знаем, — сказал агент Джонсон. — И прямо сейчас пытаемся понять, куда они ее повезут. Питерс покинул ранчо своего последователя за час до вторжения в «Континенталь» и сейчас направляется в свою общину на частном самолете. Мисс Кэррингтон, как вы понимаете, с ним рядом быть не может.

— Откуда вы знаете, что она еще жива?

— А какой смысл похищать ее из отеля только для того, чтобы убить? Гораздо проще было бы избавиться от нее на месте, — сказал агент Джонсон. — Кроме того, я вас уверяю, если бы они это сделали, мы бы уже знали.

— Тогда почему вы еще здесь, специальный агент Джонсон? Почему не во главе спасательной операции?

— Я должен выяснить все детали, чтобы сложить картину целиком.

— Хотите попасть внутрь? Поскольку я не выполнил свое обещание, данное мисс Кэррингтон, я снимаю с вас все ограничения, — сказал мистер Финч. — Вы можете войти в отель до половины одиннадцатого утра.

— Не думаю, что в этом есть смысл. Вряд ли я найду там что-то такое, что не заметит полиция, а у нас есть доступ к их отчетам. Мне интересно другое, мистер Финч. Вы будете мстить?

— Принято считать, что месть — это блюдо, которое подают холодным, но я не стану ждать, пока оно полностью остынет, — сказал мистер Финч. — Я обрушу на них возмездие сразу же, как только найду способ обойти их неуязвимость.

— Даже за пределами штата?

— Для мести и «Континенталя» не существует границ.

— Ну, это да. Теперь я в курсе.

***

Я с закрытыми глазами парила в теплой пустоте, и это было довольно приятное ощущение. Мое тело было невесомым, восходящие потоки теплого воздуха поддерживали его в вертикальном положении, голова была легка и пуста. Должно быть, это нирвана или что-то вроде того, лениво подумала я.

Меня совершенно не занимало, кто я такая, что здесь делаю и как тут оказалась. Существование мое казалось простым и понятным, я наконец-то попала в то место, где должна была быть.

Место из детства. Место с разноцветными воздушными шариками.

Что-то ударило меня по затылку. Удар был не сильный, я даже не почувствовала боли, но он почему-то имел отрезвляющий эффект. Он вернул меня к той реальности, в которой я существовала.

Я открыла глаза и обнаружила, что ударилась о кирпичный, поросший мхом свод, принадлежащий какому-то древнему сливному коллектору. Поддерживающий меня воздух был не только теплым, но и зловонным, ужасный запах тут же ударил мне в ноздри. И самое худшее — сразу же передо мной обнаружился парящий с двумя воздушными шариками в руках злобный клоун Пеннивайз.

Он улыбался.

— Добро пожаловать, девочка Бобби, — сказал он. — Какой шарик ты хочешь? Красный или синий?

— Я хочу домой, — сказала я.

— Ты уже дома, — сказал он. — Ты там, где должна быть. Помнишь, я говорил тебе, а ты отказывалась слушать? Мы все летаем здесь, внизу.

— Мне здесь не нравится, — сказала я.

— Ты привыкнешь, девочка Бобби. Все привыкают. Посмотри вокруг, может быть, ты увидишь знакомые лица. Может быть, они все покажутся тебе знакомыми.

Замирая от ужаса, я огляделась по сторонам. Метрах в пяти от меня, в самой высокой точке свода, парил папа Джон. Широко расставив руки и запрокинув голову вверх.

Чуть ниже него была мама. За ней — мои одноклассники, и тот мальчик в желтом дождевике, он тоже был здесь. Воздух колыхал их одежды, развевал их волосы, и все они выглядели живыми и неживыми одновременно.

Видимо, со временем я стану такой же.

А сколько уже прошло этого времени?

Я попыталась пошевелить руками, но у меня ничего не получилось. Они были так расслаблены, что практически отказывались слушаться. Это еще не паралич, но…

— Все твои попытки тщетны, девочка Бобби, — сказал Пеннивайз. — Все твои знакомые уже здесь. Вся твоя жизнь там, наверху, больше не существует. Теперь ты будешь здесь. Теперь ты будешь летать вместе с нами тут, внизу.

— Нет, — сказала я. — Ты врешь.

Он улыбнулся своей жуткой улыбкой, полной острых треугольных зубов.

— Ты мертв, — сказала я. — Это не реальность. Это повторяющийся кошмар.

— Да? Просто плохой сон? Тогда попробуй проснуться, девочка Бобби.

***

Реджи облажался, но понял это только к полудню следующего дня.

Нападающие покинули отель на двух машинах — старом грязно-сером фургоне с логотипом какой-то службы доставки на борту, и не менее древнем седане, чья молодость пришлась на начало восьмидесятых. Они не стали задерживаться в Далласе, но и на ранчо, где, судя по имеющейся у Реджи информации должен был обретаться Питерс, тоже не поехали.

А сразу двинули куда-то в сторону Алабамы, туда и ехать-то всего около пятнадцати часов.

В городе и на трассе ночью черный «фантом» мистера Финча, эсквайра, сливался с окружающей тьмой и совершенно не бросался в глаза, но как только начало светать, Реджи понял, что у него могут возникнуть проблемы и увеличил дистанцию между ним и преследуемыми машинами. И хотя он находился на самой границе видимости, Реджи не был уверен, что этого достаточно.

Профессионалы быстро заметили бы слежку. Оставалось только уповать на то, что профессионалов среди нападавших не было.

Реджи не успел заглянуть в тайник мистер Финча и оценить калибр спрятанных там стволов, но сомневался, что размер будет иметь хоть какое-то значение.

В отеле эти люди были неуязвимы для всех, кроме Боб. Поэтому при планировании дальнейших действий Реджи должен был исходить, что они все еще неуязвимы, и делать ставку на оружие нет никакого смысла. Это не тот случай, когда ты можешь решить проблему при помощи очень большой пушки.

Здесь должен быть какой-то другой подход.

План у Реджи так и не складывался. Он просто ехал по шоссе, ориентируясь на габаритные огни потрепанного фургона и стараясь не потерять их из вида. Когда окончательно рассвело, он отпустил преследуемых еще дальше и уповал на то, что его не остановит какой-нибудь любопытный местный шериф, никогда не видевший в этой глуши такой тачки и просто желающий на нее посмотреть.

Около полудня Реджи обнаружил, что больше не видит вдалеке фургона, и сильнее притопил на газ. Через несколько минут он обнаружил искомую машину, свернувшую на небольшую заправку.

Но седана, который должен был двигаться перед фургоном, на заправке не было, и Реджи понятия не имел, когда их пути могли разойтись. Возможно, ему не требовалась заправка и он просто поехал дальше.

Справедливо рассудив, что Боб, скорее всего, находится в большей по объему машине, Реджи запарковал «роллс-ройс» Финча за одним из образующих заправочный комплекс сараев и двинулся к небольшому магазинчику беззаботной походкой невесть как оказавшегося посреди пустыни человека. Проходя мимо фургона, он бросил взгляд в кабину и обнаружил, что там никого нет.

Его планы тут же изменились. Сделав вид, что он что-то забыл, Реджи развернулся, обошел фургон с пассажирской стороны и попытался заглянуть внутрь. Увы, единственное окошко было забито изнутри листом жести.

Оказавшись позади машины, Реджи попытался открыть грузовую дверь. Ручка с некоторым сопротивлением, но все же подалась, и Реджи заглянул внутрь.

Никакой ошибки, это был тот самый фургон. Кучка ветоши, несколько ружей, пара пистолетов, какие-то коробки и мешки, но нет ни одного, в котором мог бы уместиться человек. Пусть даже очень худощавый.

И самой Боб, конечно, там тоже не было. Ничего ведь не бывает так просто. Нельзя спасти кого-то, просто вытащив его из машины похитителей. Реджи было уже знакомо состояние, когда ни одну проблему нельзя было решить наиболее простым и очевидным способом, и все время требовалось изобретать какие-то хитрые, переусложненные подходы. Это было в те времена, когда он попал в жернова сюжета, и неожиданные «вот это повороты» подстерегали его практически на каждом шагу. И сейчас у него сложилось впечатление, что он снова вернулся в те времена. Когда ему пришлось…

Впрочем, эту историю мы выслушаем когда-нибудь позже.

Потому что, возвещая о чьем-то приближении, перед машиной захрустел гравий и Реджи пришлось вернуться из мира размышлений в мир реальный. Он попытался потихоньку прикрыть грузовую дверь, и, разумеется, она тут же предательски скрипнула.

— Какого черта? — шаги ускорились.

Справа.

Когда деревенщина появился из-за угла, Реджи встретил его ударом ребра ладони в шею. Невыразительно хрюкнув, мужчина рухнул на землю.

Теперь слева.

Второго Реджи пнул ногой в лицо. Сломал нос, возможно, выбил несколько зубов. Пострадавший схватился обеими руками за лицо, между пальцами тут же потекла кровь.

Третьего не было, и гравий больше не хрустел.

Что ж, эти парни оказались уязвимыми.

То ли их вчерашняя пуленепробиваемость была временным эффектом, то ли защита действовала только на огнестрельное оружие, не распространяясь на рукопашный бой, то ли… это просто не они.

Хотя очень похожи, да и машина та же самая…

Реджи не стал терять время, бегом вернулся к своей машине, прыгнул за руль, выехал на дорогу и утопил педаль газа в пол. Несколько тонн английского металла стартовали с места, оставив на асфальте пару килограммов резины, и машина быстро исчезла вдали.

Он гнал со скоростью под двести несколько часов, но того древнего седана на шоссе так и не обнаружил. Ни его, ни другого фургона (хотя он был уверен, что на заправке ему встретился тот самый фургон), и никаких следов Боб.

Похоже, он снова ее потерял.

***

— Все эти поисково-спасательные операции совершенно бессмысленны, — заявил Стивен Прайс, закинув ноги на стол в небольшом офисе, оккупированном агентами ТАКС. Владелец офиса — окружной шериф — сейчас вместе со специальным агентом Джонсоном проводил брифинг в наспех организованном оперативном штабе, а Стивен и Грег пили кофе и бездельничали. Поиски — это не по их части.

— Почему же ты так считаешь? — спросил Грег.

— Готов поставить свой годовой оклад против левого ботинка директора Смита, что мисс Кэррингтон уже нет в городе, — сказал Стивен. — И, скорее всего, уже нет в штате. Питерс вернулся в свою общину, и ее тоже везут туда. Я не вижу никакой другой причины, по которой бы им понадобилось ее похищать. Если мы хотим найти мисс Кэррингтон, нам нужно отправляться в Алабаму.

— Насколько я понимаю, сейчас мы как раз пытаемся перехватить ее по пути туда.

— Понятия не имею, что мы вообще тут делаем, — честно признался Стивен. — И, откровенно говоря, я вообще не уверен, что нам стоит ее перехватывать. Ведь что, по сути своей, сейчас происходит? По сути, они везут ее как раз в то самое место, где бы мы сами хотели ее видеть — на расстояние удара от Питерса.

— Она уже однажды была на расстоянии удара от Питерса, — заметил Грег. — И чем дело кончилось?

— Она прострелила ему ногу. И возможно, что в свете последних событий, во второй раз она доведет дело до конца.

— Допустим, — сказал Грег. — Но что потом? Она окажется одна среди неуязвимых для пуль фанатиков, и мы никак не сможем ее защитить. Не говоря уже о том, чтобы ее вернуть.

— Здесь тоже есть нюансы.

— Например?

— Мы до сих пор понятия не имеем, что за сюжет движет всеми этими событиями. Очевидно, что выстрел в ногу Питерса ничего в сюжете не разрушил, но все еще сохраняется очень большая, я бы оценил ее процентов в девяносто пять, вероятность, что именно Джеремайя является главным героем. И если мисс Кэррингтон от него избавится, как мы того и хотели с самого начала, сюжетная броня спадет со всех действующих лиц, и наш спецназ сможет запросто зайти на территорию общины и сделать там все, что нужно. Так?

— Это только теория, — сказал Грег.

— Но это похожая на правду и очень жизнеспособная теория, которая не противоречит ни единому из известных нам фактов.

— Наиболее узкое место твоей теории — это состояние самой мисс Кэррингтон, — заметил Грег. — Сможет ли она ликвидировать Питерса? Захочет ли? Представится ли ей такая возможность в принципе?

— Ну, мы в любом случае не можем повлиять на этот аспект, — сказал Стивен. — Но если отталкиваться от твоей терминологии, то вся эта операция была достаточно узкая, потому что ее исход с самого начала зависел исключительно от мисс Кэррингтон.

— У тебя был шанс, — напомнил Грег. — И ты не смог его даже поцарапать. А она прострелила ему ногу, и для этого ей даже не пришлось особо стараться.

— Масштаб наших талантов несопоставим, — притворно вздохнул Стив, внутренне радуясь этой несопоставимости.

Быть избранным — это нифига не дар. Это проклятие, даже если тебя избрали для какого-то хорошего дела.

А если уж твой талант заключается в способности убить кого угодно, то не стоит даже сомневаться, что тебя заставят убивать снова и снова. Особенно если речь идет о такой специфической организации, как ТАКС.

Дверь открылась, и в офис вошел вернувшийся с брифинга специальный агент Джонсон.

— Мы не обнаружили никаких следов присутствия мисс Кэррингтон в Техасе в настоящее время, — сообщил он. — Прошло довольно много времени, в связи с чем радиус поисков должен быть многократно увеличен. Полагаю, что с этой работой сможет справиться местная полиция, пусть она этим и займется.

— А мы возвращаемся в Город? — поинтересовался Грег.

— Нет, мы отправляемся в Алабаму.

Все дороги ведут в Алабаму, — подумал Стивен Прайс, внутренне ликуя. Похоже, что начальство согласилось с его теорией, даже не слышав о ней.

Глава 17

Я пришла в себя и сразу же пожалела об этом.

Голова болела так, словно меня пнули в нее тяжелым фермерским ботинком. Половина лица была покрыта коркой из засохшей крови, кожа под которой чертовски зудела. Глаза все еще слезились, в носу хлюпало. И это, чтоб вы понимали, была только малая часть моих проблем.

Ноги были связаны строительным скотчем. Тем же скотчем они примотали мою здоровую левую руку к гипсу правой. И мне приходилось засасывать воздух хлюпающим носом, потому что третья полоска скотча залепляла мне рот.

Голову закрывал черный мешок, завязки от которого впивались мне в шею.

Кроме того, я лежала в очень тесном замкнутом пространстве, которое постоянно тряслось. Так что или меня заживо похоронили во время землетрясения, или я сейчас в багажнике машины, двигающейся по не самой ровной дороге.

По сравнению со всем вот этим реальность Пеннивайза уже не казалась мне такой пугающей.

Роберта Ни Хрена Не Помню Кэррингтон. Однако, если я осознавала, что ни хрена не помню, это все еще была я, и удар по голове не запустил цикл амнезии на новый круг. Пожалуй, это была единственная хорошая новость.

Итак, кто-то вломился в отель, перебил кучу охраны (в этом я была уверена, иначе бы этих парней в мой номер черта с два бы кто впустил), стукнул меня по голове, упаковал в багажник и сейчас куда-то везет.

Что ж, надо прояснить, кто и куда.

Тело затекло, руки практически не слушались. Извернувшись каким-то совершенно нетипичным для человеческой анатомии образом, я устроилась чуть поудобнее (если это слово вообще уместно в данной ситуации) и начала стучать гипсом правой руки по крышке багажника. Поскольку это не возымело никакого эффекта, я решила, что стучу недостаточно громко, и принялась тарабанить по ней коленями. Судя по ощущениям, металл выгибался наружу, и это должно было привлечь внимание похитителей, если просто стук на них не действовал.

Сработало.

Машина сбросила ход и остановилась. Я услышала тяжелые шаги, а потом внутри закрывающего мою голову мешка стало чуть светлее. Кто-то открыл крышку багажника. Тело омыло притоком свежего воздуха.

— Ну и чего ты хочешь?

— Мммм, — сказала я, что в примерном переводе на человеческий язык означало: «А как ты сам думаешь, чертов ублюдок?»

— Она не может ответить тебе, Дон, — сказал второй голос. — У нее же рот заклеен.

— Я знаю, что у нее рот заклеен, Кайл, — огрызнулся Дон. — Я сам его заклеивал.

— Тогда какого черта ты задаешь ей вопросы?

Они не стесняясь называли имена друг друга, а значит, чувствовали себя в полной безопасности и не думали, что я смогу сдать их полиции. Потому что для меня эта дорога в один конец.

— Мммм, — сказала я.

— Если ты не перестанешь колотить в крышку багажника, я тебе втащу, — пообещал Дон.

— Мммм, — в отчаянии заявила я. — Мммм эмммм ммм.

— По-моему, она что-то хочет, — сказал Кайл.

— А мне плевать, — сказал Дон. — Давай я просто ей втащу.

— Пророк велел доставить ее живой, а она и так уже полумертвая, — сказал Кайл.

Пророк, значит. Я так и знала, что без Джеремайи Питерса здесь не обошлось. И хотя он делал вид, что не держит на меня зла за простреленную ногу, в глубине души он, видимо, затаил.

— Ладно, — сказал Дон. — Давай ее вытащим.

Он взял меня за плечи, а Кайл — за ноги. Совместными усилиями они вытащили меня из багажника и поставили на асфальт. На довольно горячий асфальт, стоять на котором босыми ногами было очень неприятно.

Впрочем, я недолго скучала по своим оставленным в «Континентале» сапогам, потому что затекшее тело отказалось задерживаться в вертикальном положении и рухнуло на дорогу. Я ушибла левую руку, но на фоне всего остального это была мелочь.

Они снова подняли меня на ноги и на этот раз прислонили к машине. Потом чьи-то пальцы распутали завязки и стянули мешок с моей головы.

Я наконец-то увидела своих похитителей. Они были похожи не как близнецы, но как братья. Оба здоровенные, с длинными грязными волосами и нечесаными бородами. Дон носил грязный джинсовый комбинезон на голое тело, а у Кайла под таким же была футболка, вылинявшая и тоже не очень чистая.

— Мммм, — сказала я, что означало: «Мой рот все еще заклеен».

Кайл поднес руку к моему лицу, ухватился за уголок скотча и сорвал его одним резким движением.

— Воды, — сказала я.

— Щас будет, — он сходил в машину и принес мне бутылку минералки. До меня из нее уже кто-то пил, но сейчас было не время думать о гигиене.

Кайл сунул бутылку мне в левую руку и помог поднести ко рту. Я одним махом осушила половину бутылки и продолжила бы, если бы Кайл меня не остановил.

— Хватит, — сказал он. — А то через полчаса придется останавливаться и искать тебе кустики.

А с этим тут будет явная проблема, так как машина стояла на обочине проселочной дороги где-то посреди степи, и растительности, в высоту достигающей хотя бы моего колена, в поле зрения не наблюдалось.

Как и других людей и других машин, к сожалению.

— Куда мы едем? — спросила я.

— В общину, — сказал Кайл. — Пророк велел привести тебя к нему.

— Зачем ты с ней разговариваешь? — спросил Дон.

— Я проявляю учтивость, — сказал Кайл. — И потом, что плохого от этого может случиться?

— Не знаю, — Дон посмотрел на меня. — Пророк сказал, что мы будем неуязвимы, но тебе удалось уязвить двоих из нас. Как ты это сделала?

— Дай мне время, и я всех вас перебью, — пообещала я.

— Вот и поговорили, — сказал Дон и взял в руки мешок. — Теперь дальше поедем.

— Не-не-не, ребята, — сказала я. — Только не в багажник. Давайте я поеду с вами в салоне. Обещаю, что буду себя хорошо вести.

Это не слишком хорошо вязалось с моим прошлым обещанием, но я надеялась, что они не отнеслись к тем моим словам серьезно.

— Ты будешь хорошо себя вести в багажнике, — сказал Дон. — Иначе я тебе втащу.

— Пророк велел доставить меня живой, — напомнила я. — А в багажнике я непременно помру от теплового удара или обезвоживания. Или от удушья. В общем, целая масса вариантов, есть из чего выбрать.

Они переглянулись.

— Может, и правда… — сказал Кайл.

— Нет, — отрезал Дон. — Она может доставить нам неприятности. Привлечь внимание.

— Пророк сказал, что мы доставим ее без проблем.

— Пророк сказал, что мы будем неуязвимы, а Френк и Дэнни мертвы, — сказал Дон.

— Неужели я вижу сомнения?

— Она — ведьма, — толстый грязный палец Дона указал на меня обличающим жестом. — Дьявольское отродье, о котором предупреждал Пророк.

— Слово Пророка значит больше, чем сила ведьмы.

— Но слово Пророка было сказано вчера и далеко отсюда, — возразил Дон. — А сила ведьмы — вот она, совсем рядом. Вдруг она призовет себе на помощь нечистые силы? Я не хочу рисковать.

— Если бы она могла призвать на помощь нечистые силы, она сделала бы это в отеле, — резонно заметил Кайл.

— Вот именно, — сказала я.

— Молчи, ведьма.

— Я не ведьма.

— Ты убила двоих!

Вообще-то, это они вломились ко мне в номер, а не я к ним, но в глазах Дона этот факт смягчающим обстоятельством почему-то не стал.

— Я застрелила их из пистолета, — напомнила я. — Сейчас у меня нет пистолета. И я даю слово, что буду хорошо себя вести.

— Слово ведьмы ничего не стоит, — заявил Дон.

— Может быть, она и не ведьма, Дон, — сказал Кайл. — Ведьмы красивые…

Ах ты, скотина. Знаешь, как уронить женскую самооценку. Разбуди тебя посреди ночи ударом в голову, засунь в багажник и подержи там несколько часов на жаре, я посмотрю, какой ты будешь красавчик.

— Разговор закончен, — Дон наклонился, поднял с асфальта полоску скотча, которой был заклеен мой рот, и обнаружил, что она слиплась. Разровнять ее он не смог, так что полез в салон за рулоном.

На какой-то миг мы остались с Кайлом один на один, и я подумала, что это хорошая возможность на него прыгнуть. Правда, он был в два раза тяжелее меня, на голову выше, у него работали обе руки (а кулаки у него были размером с мою голову), и он не был связан. Так что шансы мои были невелики, а репутация, и так невысокая, скатилась бы на самое дно.

Поэтому я решила попробовать как-нибудь в другой раз, позволила заклеить мне рот, нацепить на голову мешок и уложить в багажник.

— Дорога долгая, но мы будем останавливаться каждые два часа и проверять, все ли у тебя в порядке, — пообещал мне Кайл.

— А если будешь рыпаться, я тебе втащу, — сказал Дон.

— Ммм, — ответила я им обоим.

Еще сочтемся.

***

Лежать в багажнике было скучно, поэтому я стала изобретать планы спасения.

Вот железная скоба, об нее можно перетереть скотч и освободить левую руку. Потом можно сломать спинку заднего сиденья, ворваться к ним в салон и спровоцировать автокатастрофу, в которой они получат страшные увечья, а я уцелею и смогу уйти. Правда, в этот момент они, скорее всего, будут пристегнуты, а я — нет, и кто из нас получит страшные увечья, это большой вопрос.

Я была относительно спокойна. Ну, насколько вообще можно быть спокойной в такой ситуации. Пророк, скорее всего, это Питерс, требовал, чтобы меня привезли к нему живой, это значит, что убивать меня прямо сейчас никто не будет. И даже если это только для того, чтобы меня лишил жизни сам Питерс, до этого момента у меня остается какое-то пространство для маневра.

Главное — не пропустить свой шанс. Возможно ведь, что этот шанс станет единственным.

Драться с этими парнями у меня не было никакой возможности. Даже если бы против меня стоял только один из них, а у меня были бы обе руки, и я пребывала бы на пике своей физической формы, наши антропометрические параметры все равно были слишком разными. Для таких случаев люди и придумали пистолеты…

Если бы я еще точно знала, сколько нам ехать…

***

Видимо, незаметно для себя я все-таки заснула, потому что в какой-то момент снова обнаружила себя парящей в сливном коллекторе, а напротив меня висело зловещее лицо Пеннивайза.

— Добро пожаловать домой, девочка Бобби, — сказал он. — Какого цвета шарик ты хочешь, красный или синий? У меня есть красный, у меня есть…

— Это теперь что, каждый раз так будет? — спросила я.

— Именно так, — подтвердил он. — Каждый раз закрывая глаза ты будешь оказываться тут, с нами. Летать тут, с нами. И это будет происходить до тех пор, пока ты не останешься здесь навсегда.

— Ну, если вспомнить, что ждет меня там, наверху, это не такой уж и плохой вариант, — сказала я.

— Навсегда — это вечность, — сказал Пеннивайз, явно не услышав моих слов. — И эту вечность ты проведешь со мной. Будешь парить тут, внизу.

— Я же сказала, меня устраивает.

— Да? — он выглядел не удивленным, а, скорее, озадаченным. — Это ведь мой мир, и здесь я могу делать с тобой все, что захочу.

— А вот и нет, — сказала я. — Ты нереален. Ты — всего лишь голос в моей голове.

— А кто сказал, что голоса в твоей голове нереальны, девочка Бобби? — спросил он. — Ты вольна думать, что я не существую, но боль, которую я могу тебе причинить, вполне реальна.

Его пальцы стали удлиняться и превратились щупальца, обвившие мои руки и ноги. На щупальцах были присоски, как у осьминога, и я чувствовала, как они прилипают к моей коже.

— Я могу выпить всю твою кровь, девочка Бобби, — сообщил Пеннивайз. — А потом выплюнуть ее обратно. И сделать так десять тысяч раз.

— Похоже, что тебе здесь довольно одиноко, — сказал я. — И времени свободного просто уйма.

— Похоже, что ты больше не боишься меня, девочка Бобби, — ответил он, подражая моему тону. — Это огромная ошибка.

— Подожди минутку, — попросила я. — У меня вторая линия.

***

Процедура мне была уже знакома: крышка багажника, чьи-то руки, мешок, сдираемый с губ скотч, горячий асфальт под ногами. На этот раз я даже умудрилась не упасть.

— Как ты? — спросил Кайл.

— Чудесно, — сказала я. — Лучший сервис в моей жизни.

Судя по положению солнца, прошло куда больше двух часов, и дело близилось к вечеру, но пейзаж вокруг поменялся не сильно. Степь от горизонта до горизонта, пыль, скудная растительность, никаких следов присутствия человека, если этих двоих не считать.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Да, — сказал я. — В кустики.

— Так иди.

Я потрясла руками.

— Со всем этим будет затруднительно, — сказала я.

— Справишься, — сказал Дон.

— Да как? Хотя бы ноги освободите.

— Ладно, — Дон достал нож и разрезал скотч на моих джинсах.

— Руки тоже было бы неплохо, — сказала я.

— Обойдешься, — сказал он. — Иди, пока я не передумал.

— Ну, это ж не моя машина, — сказала я. — И химчистку я тоже оплачивать не буду, если что.

Я побрела куда-то в прерии, загребая теплый песок босыми ногами. С укрытиями тут было неважно, густая растительность отсутствовала, а ландшафту не хватало изгибов.

— Хватит! — крикнул Дон, когда я отошла метров на пятьдесят. — Делай свои дела и возвращайся!

— Хотя бы отвернитесь, — потребовала я. — Да ладно, ребят, куда я здесь денусь-то?

Они отвернулись, и мне кое-как удалось стянуть джинсы и сделать свои дела.

Итак, у меня есть свободные ноги и пятьдесят метров форы. А у них есть машина.

На местности никаких укрытий, никакого человеческого жилья, до которого были бы шансы добежать в надежде получить помощь. И если я попробую, и у меня не получится, они, скорее всего, еще и изобьют меня после того, как поймают.

Нет, это еще не тот шанс.

Я побрела обратно.

В нескольких шагах от меня в пыли что-то тускло сверкнуло, и это заставило меня приглядеться. Обломанное лезвие ножа, длиной около десяти сантиметров. Ржавое, пыльное, но…

Я сделала вид, что споткнулась, упала на живот, схватила лезвие, и, неуклюже поднимаясь, спрятала его в карман джинсов. Прикрыла его руками, чтобы содержимое кармана не особенно бросалось в глаза.

Тщетно.

Едва я вернулась к этим двоим, как Дон поинтересовался, что это у меня там.

— Где?

— В кармане, — одной ладонью он отвел мои руки в сторону, второй залез в карман. — Железка, надо же. Хотела пырнуть меня этой железкой?

Вот такая я неблагодарная скотина. Хотела пырнуть их обоих после всего того, что они для меня сделали.

Я внутренне собралась, ожидая удара, но вместо этого он достал нож и разрезал скотч на моих руках. И швырнул злополучной обломок мне под ноги.

— Давай, — предложил он. — Один на один. Если ты сможешь меня хотя бы поцарапать, клянусь, я тебя отпущу.

Врет, равнодушно отметила я. Судя по тому, что я видела, он не пойдет против слова Пророка. К тому же, мои шансы с ним драться… Ну, он большой, сильный, и нож у него не сломан. Здоровый такой, охотничий, со зловещими зазубринами.

Даже если бы они не заметили мою находку, я все равно не решилась бы на лобовую атаку. Я могла рассчитывать исключительно на эффект внезапности, а так-то что?

Но часть моей натуры, о существовании которой я раньше даже не подозревала, требовала, чтобы я ринулась в битву, пусть даже у меня нет никаких шансов на успех. Ярость исходила откуда-то глубоко изнутри, из той части моей личности, о которой я ни черта не помнила. Скорее всего, ты умрешь, говорила она. Крича, визжа от злости и захлебываясь собственной кровью, но разве не так положено умирать кому-то вроде тебя?

Прыгни на него, царапай, кусай, разорви его плоть, сожри его сердце…

Во мне всколыхнулись воспоминания. Нечёткие, на уровне ощущений. Мимолетных касаний тумана… И другая моя часть, та, что еще сохраняла контроль над телом, решила, что ей нужно тщательнее во всем разобраться.

Глупо и героически помереть я успею всегда.

— Ну! — сказал Дон. — Сдюжишь?

Я опустила голову.

— Хорошая девочка, — сказал он. — Теперь полезай обратно в багажник.

На этот раз они даже не стали меня связывать. Может быть, решили, что в этом больше нет необходимости. А может быть, им просто было лень.

Глава 18

Разумеется, как только крышка багажника хлопнула над моей головой, я сразу же пожалела, что не попробовала.

Ну и что, что он — огромный мужик со здоровенным ножом, зажатым в мозолистом кулаке размером примерно с мою голову, а у меня всего одна рука и обломок лезвия, который толком и не ухватишь? Мог же он, например, споткнуться и упасть прямо на нож? Когда-нибудь мне уже должно начать везти?

Видимо, не сегодня.

Я попыталась разобраться в тех мимолетных кровожадных воспоминаниях, но у меня ничего не вышло. Они были всего лишь клочками тумана (кровавого тумана) и разлетелись, как только подул легкий ветерок. Это было все равно что ловить мыльные пузыри, как только я пыталась притронуться к ним рукой, они лопались без следа.

Поскольку мои руки… рука… Рука теперь была свободна, я принялась исследовать пространство багажника. Чем черт не шутит, вдруг кто-то из них забыл тут заряженный дробовик?

Ружья не обнаружилось, зато я нашла сверток с инструментами. Озаботившись, чтобы ничего лишний раз не звякнуло, я развернула его и ощупала доставшееся мне сокровище. Наиболее перспективными экземплярами выглядели тяжелый баллонный ключ и длинная плоская отвертка.

Отвертку я попыталась пристроить в правую руку. В смысле, засунуть в гипс и попытаться чем-нибудь ее там заклинить. К сожалению, не пальцами — они практически потеряли чувствительность и не ощущали всех этих манипуляций, что меня немного напугало. Но потом я решила, что в списке того, что меня пугает, этот пункт даже в первую десятку не входит.

С третьей попытки мне удалось вставить рукоять отвертки так, что она не выпадала при любом движении. Чтобы там все было еще более плотненько, я зафиксировала отвертку головкой на двенадцать и проверки ради несколько раз потыкала рукой в пол. Инструмент вроде бы держался и не выпадал.

В левую руку я взяла г-образный баллонный ключ и стала ждать.

В багажнике все еще было темно, душно и тесно, и я понимала, что все мои приготовления — это как мертвому припарки, если учесть, что мне придется иметь дело с двумя здоровенными мужиками, у которых есть ножи и огнестрел, но это все равно было лучше, чем вообще ничего не делать.

Кроме того, я надеялась, что готовность к драке вернет те странные воспоминания, в которых мне хотелось бы разобраться. Эти чувства казались абсолютно не моими, ведь я никогда не была особенно кровожадной или жестокой, но вместе с тем я ни на секунду не усомнилась в их подлинности.

Похоже, я очень многого о себе не знаю.

В отеле я убила двоих людей и поймала себя на том, что не испытываю по этому поводу никаких сожалений. Да, это было в пылу перестрелки, да, они первыми проявили агрессию, да, скорее всего, они были плохими людьми, но ведь все-таки они были людьми, а я лишила их жизни и… и ничего.

Я начала стрелять, не задумываясь. Пистолет лежал в руке привычной тяжестью, а такие привычки не нарабатываются во время безобидных пострелушек с папой в лесу.

Что же я за человек? Чем занималась все эти годы, о которых ничего не помню?

Сильно сомневаюсь, что все это время я просто лежала в разных больницах. Похоже, что у меня появились рефлексы, ранее мне не свойственные. А что, если эти ребята уже не первый раз приходят ко мне и просят кого-то убить?

Да ну, бред какой-то. Я ведь совершенно не гожусь на роль киллера. Вот Грег, тот вполне подходит, а я-то кто? Шестнадцатилетняя… ладно, тридцатилетняя де… женщина с одной рукой. Кстати, а что у меня с рукой? Может быть, мне ее на предыдущем задании повредили?

ТАКС знает что-то обо мне, но делает вид, что не знает. Бальтазар Финч знает что-то обо мне, но не говорит. Реджи знает что-то обо мне и был готов рассказать, только у меня в тот момент не было на него времени. Сохранялась еще слабая надежда, что встреча с Джеремайей Питерсом сможет что-то прояснить… При условии, что я на эту встречу прибуду.

Тряска машины на проселочной дороге странным образом действовала на меня убаюкивающе, и хотя я не сомневалась, что когда они решат остановиться, я тут же проснусь, засыпать все равно не хотелось.

Во-первых, по ту сторону реальности меня все еще ждал Пеннивайз. А во-вторых, все еще сохранялась вероятность, что проснусь в этом багажнике уже не я, и та другая шестнадцатилетняя девочка будет удивляться, почему у нее болит голова, почему из гипса торчит отвертка, и какого черта она вообще здесь делает. Мне не хотелось ее подставлять.

Пусть проснется в каком-нибудь более приятном месте. Желательно еще, чтобы оно было безопасным, но боюсь, что в настоящее время я могу о таком только мечтать.

***

Черт, я все-таки заснула, потому что тьма багажника сменилась полумраком коллектора, а перед глазами снова повисло белое лицо Пеннивайза.

— Добро пожаловать домой, девочка Бобби. Хочешь шарик?

— Ты знаешь, что такое безумие? — поинтересовалась я. — Безумие — это точное повторение одного и того же действия, раз за разом, в надежде на хоть какие-то изменения. Ты безумен, Пеннивайз. И я тебя не боюсь.

— Я безумен? — хихикнул он. — Да кто ты такая, чтобы рассказывать мне о безумии, девочка Бобби? О безумии — мне? Да я старше, чем лес, окружающие этот город. Я старше, чем горы, я помню те времена, когда их здесь еще не было, и динозавры паслись на равнине. Я помню падение метеорита, который убил этих динозавров, я помню твоих предков, что носили шкуры и малевали на стенах пещер. Люди для меня — все равно, что насекомые, и ты, бабочка-однодневка, будешь рассказывать мне о безумии?

— Ну, поскольку ты существуешь исключительно у меня в голове, я чувствую перед тобой какую-то ответственность, — сказала я.

— Говоришь, что я существую только в твоей голове, девочка Бобби? А что, если на самом деле так и есть? Когда мое тело было уничтожено, я спрятался в единственном месте, которое для этого подходило — внутри тебя, девочка Бобби. И я жду своего часа, жду, когда полностью смогу овладеть тобой и вырастить себе новое тело. И так будет. Однажды утром ты посмотришься в зеркало, девочка Бобби, и увидишь на своем лице мой грим. И твои губы будут улыбаться моей улыбкой. И рот твой будет полон моих зубов.

— Вот это вряд ли, — сказала я. — Я регулярно посещаю стоматолога. Родители настаивают, знаешь ли.

— Посмотрим, как ты запоешь, когда я убью твоих родителей твоими собственными руками, — заявил он. — Когда я вспорю им животы и выпущу кишки наружу, как они будут распространять вокруг себя зловоние, привлекающее сонмище мух. Посмотрим, много ли останется от твоей храбрости, когда трупные личинки будут пожирать их тела, а сладостный запах гниения коснется твоих ноздрей. Посмотрим, как ты будешь смеяться надо мной, когда я насажу их головы на пики, и вороны выклюют их мертвые глаза, а в пустых глазницах заведутся черви. Думаю, для тебя это будет слишком, девочка Бобби. Думаю, что в тот же момент ты исчезнешь, и я взгляну на ваш мир твоими глазами.

— Как говорил мой старик-отец: “Слова дешевы, а виски стоит денег!”.

Удивительно, но при упоминании моего отца поплохело даже Пеннивайзу. По его разрисованной нечеловеческой роже трудно было что-то определить, но на мгновение он отшатнулся, и в глазах его отразился страх.

— Он не поможет тебе, девочка Бобби, ведь он не знает, что опасность для него будет исходить от тебя самой. Вряд ли он будет готов к нападению, когда твоя рука вырвет из груди его сердце.

— Слушай, Пенни, мне кажется, мы не с того начали, — сказала я. — Давай попробуем еще раз. Давай попытаемся поговорить, как цивилизованные люди. В смысле, как цивилизованная женщина с не в меру агрессивным клоуном. Чего тебе от меня надо, если конкретно?

— Ты хочешь со мной договориться, девочка Бобби?

— Иногда мне кажется, что переговоры у меня в крови.

— Не выйдет, девочка Бобби, — сказал он. — Все, что мне от тебя нужно, я возьму сам.

Я подумала, а что, если тот голос, который подначивал меня броситься на мужика с ножом, на самом деле принадлежал Пеннивайзу? Если то, что он несет, это не просто воловья чушь и детские страшилки, а настоящий его план, и он уже начал проникать и в другую мою реальность?

Что если Пеннивайз отнюдь не является плодом моего подсознания, которое таким способом хочет мне что-то сказать, если он реален, если он на самом деле там? То есть, тут?

Страха все еще не было, но чертовому клоуну удалось заронить в мой разум сомнения. С другой-то стороны, теперешней версии меня оставалось жить всего несколько дней, так чего я теряю?

***

Даже самый продуманный план (а мой таким не был) может обрушиться на стадии исполнения. Немногие наши замыслы достойно выдерживают проверку практикой, большая часть утлых лодок или белоснежных яхт наших мыслей разбивается о безжалостные рифы реальности.

Или как-то так.

Этой сентенцией я плавно подвожу вас к мысли, что я снова получила по морде.

Щелкнул замок, скрипнула начавшаяся открываться крышка багажника, и я выпрыгнула, как чертик из табакерки, целясь головой в лицо Дона.

Как чертик на сломанной пружине из чертовски старой табакерки.

Моей неудаче сопутствовали два фактора. Во-первых, пространство багажника было слишком стесненным и не позволило мне занять идеальную стартовую позицию. А во-вторых, я неверно рассчитала место, где должен стоять поднимающий крышку здоровенный мужик, и промахнулась на добрых полметра.

Причем, я заметила, что промахиваюсь, еще в прыжке, и попыталась хоть немного исправить положение, воткнув отвертку ему в шею. Но и тут что-то пошло не так, мой импровизированный стопор сместился, и полотно отвертки, вместо того, чтобы пробить шею Дона насквозь, повредив сонную артерию или яремную вену, лишь слегка поцарапало ему кожу.

Я упала на обочину, быстро вскочила на ноги и развернулась к ним лицом, и даже умудрилась при всем при этом не выпустить из руки баллонный ключ, но битва уже была проиграна.

Дон потер шею и изумленно посмотрел на измазанные кровью пальцы. Кайл тоже выглядел удивленным. Похоже, они думали, что сломали меня еще в прошлый раз и совершенно не ожидали подвоха.

Кайл вытащил пистолет, который держал за поясом сзади.

— Брось железку, — сказал он.

Солнце уже почти зашло, но было еще достаточно светло. Багровеющие небеса, бесконечные поля кукурузы… Шанс сбежать или просто хорошее время для того, чтобы умереть?

Я швырнула баллонник ему в лицо (и, кажется, попала), а сама бросилась бежать в поле. Кукуруза еще не достигла высоты человеческого роста, и затеряться в ней было невозможно, но я надеялась, что они не станут стрелять мне в спину, потому что их Пророк этого не одобрит.

Стрелять они не стали. Вместо этого бросились следом.

Может быть, у меня и были какие-то шансы, если бы у меня была обувь. Но босиком по полям хорошо только бродить, особенно если ты натура романтичная и любишь собирать росу со стебельков цветов, плести веночки и делать пафосные селфи.

Я наступила на острый камень, сбилась с шага, запнулась о какой-то корень и полетела на землю. Падение было не только обидным, но и фатальным — оно катастрофически замедлило темп и сожрало все те несколько секунд форы, что у меня были. Я только поднялась на ноги, как сильный удар в спину повалил меня обратно.

— Я бы избил тебя по полусмерти, — сообщил мне Кайл, потирая ссадину, оставленную баллонным ключом на его лице. — Но Пророк будет недоволен.

— Слава Пророку, — прошипела я.

Он схватил меня за волосы и потащил к машине. На глазах выступили слезы. Боль, унижение, бессилие. Может быть и хорошо, что следующая я ничего этого не вспомнит.

Мы уже подошли к машине, когда я вцепилась здоровой рукой в его волосатое запястье и ударила его гипсом под колено. Это была уже не попытка сопротивления, я понимала, что оно бесполезно.

Это был манифест. Знак, который должен был им сообщить, что я не собираюсь сдаваться до самого конца. И пусть они лучше прикопают меня в этом кукурузном поле… Так будет лучше для них.

Интересно, моя эта мысль или Пеннивайза?

— Сучка, — равнодушно сказал Кайл и приложил меня головой о бампер. — Но все-таки не ведьма.

— Моя бабушка бьет сильнее, — сообщила я, борясь с потемнением в глазах. Кровь из рассеченной брови снова заливала лицо.

Кайл намотал мои волосы на кулак, и я поняла, что сейчас он повторит попытку.

И это странным образом разблокировало воспоминания о другом здоровом мужике, который наматывал мои волосы на кулак и бил меня по лицу. Это было в Городе, я сидела в его машине и, кажется, на мне были наручники, а он собирался сделать что-то очень плохое, и мне тогда казалось, что выхода нет, вот как его нет прямо сейчас.

Может быть, это и было то происшествие, которое люди из ТАКС окрестили автомобильной катастрофой? Может быть, тогда со мной случилось что-то ужасное, что я предпочла забыть?

***

— Приветики! — радостно закричала я, как только передо мной начал обрисовываться овальный контур клоунской физиономии. — Как сам, Пенни? Как дела? Давай сюда красный шарик, старый ты пень!

— Добро пожаловать, девочка Бобби, — сказал он. — Что-то ты сюда зачастила.

— Как же я могу надолго оставить тебя без внимания, Пенни? — спросила я. — Давай, задвинь мне очередную телегу про то, как мне будет плохо, а тебе через это станет хорошо.

Я понятия не имела, что происходит в той, другой реальности. Последним, что я помнила, был сноп искр, возникший перед глазами в тот момент, когда мою многострадальную голову снова приложили о кусок холодного металла. Да здравствует олдскульное автомобилестроение, когда машины делали из металла. Если бы меня ударили о бампер какой-нибудь современной тачки, то там бы только пластик треснул. Дико непрактичные нынче делают тачки.

Судя по тому, что мы пробыли в пути довольно долго, пункт назначения был уже неподалеку, и значит, что в следующий раз я скорее всего очнусь где-нибудь неподалеку от Джеремайи Питерса, который либо что-то прояснит в моей истории, либо поставит в ней окончательную точку.

Не могу сказать, что теперь это меня так уж сильно волновало. Мой нынешний цикл существования явно не задался. Вообще, наверное, было бы здорово, если бы я окончательно чокнулась по дороге в… ну, куда они меня там везут, и дальше им бы пришлось иметь дело с Пеннивайзом.

И пусть насаживает их головы на пики и призывает воронов. Вообще ни разу не жалко.

— Ты что, пытаешься сдаться, девочка Бобби?

— А какая разница? — взорвалась я. — Я ни черта не помню, все от меня что-то хотят, все обо мне что-то знают и не говорят, что именно. Ты хотя бы честен, ты хотя бы говоришь мне, чего тебе от меня надо на самом деле. Так почему бы и нет? Давай сюда чертов шарик!

Любопытно, как часто люди закатывают истерики злобным клоунам, живущим в их подсознании? Насколько это вообще типично? Симптомом какой душевной болезни это является? Мне бы, наверное, с психиатром каким-нибудь не мешало поговорить, но не с ТАКСовским, а с нормальным. Он наверняка расскажет, что клоун — это проекция моего отца, а все его угрозы от того, что меня в детстве недостаточно обнимали…

Или что там еще у них принято говорить.

Мне с самого начала была нужна помощь, но никто мне ее так и не дал. Реджи пытался, но я сама его отшила, потому что Грег и специальный агент Джонсон заморочили мне голову своим чертовым Джеремайей Питерсом, лже-пророком, заморочившим головы целой толпе реднеков, и липовым чудотворцем, с которым я скоро познакомлюсь куда ближе, чем хотелось бы.

Если, конечно, меня довезут живой.

Пеннивайз сунул в рот указательный палец, послюнявил его и нарисовал дорожку слез на своей щеке. После чего наклонил голову к плечу и театрально всхлипнул.

— Я понял, что происходит, — сказал он, патетически заламывая руки. — Ты не сдаешься, нет. Ты умираешь, девочка Бобби. Так давай же напоследок полетаем тут, внизу. А потом уже ты будешь летать одна.

Глава 19

Лицо клоуна принялось расплываться передо мной, а очертания багажника, которые в порядке очередности должны были прийти ему на смену, так и не появились. Я плавно погружалась во тьму.

Может быть, Пеннивайз прав, бампер оказался куда тверже, чем мы все думали, и мои мозги сейчас вытекают на ковролин багажника через неаккуратную дырку в черепе.

Но поскольку на эту ситуацию я уже никак не могла повлиять, то решила сосредоточиться на том, что происходит здесь и сконцентрировалась на клоуне.

— Слушай, Пенни, — сказала я. — А как именно ты умер?

— Что? — взвизгнул он.

— Ну, ты сам говорил, что существуешь у меня в голове и собираешься вылезти в реальный мир, используя мое тело, — напомнила я. — Все эти смерти моими руками, которые ты так живописал…. Это означает, что в реальном мире тебя нет, а ты явно не из тех типов, которые умирают от старости или ковида. Так как же ты умер?

— Ты лучше думай о том, что происходит с тобой прямо сейчас, девочка Бобби.

— А мне кажется, что я нашла себе более интересное занятие, — сказала я. — Дохлый Пеннивайз. Как ты докатился до жизни такой? Ты, который старше чем эти леса и эти горы, ты, которого по этим лесам и горам гоняли еще динозавры? Тебе неприятна эта тема? Почему? Разве смерть — не самое естественное, что может произойти с живым существом? Ведь сам ты, как я понимаю, подарил ее многим.

— Ты не помнишь, — сказал он. — И значит, ты обречена повторять одну и ту же ошибку.

— Я вспомню, — пообещала я.

— Для того, чтобы снова это забыть уже через неделю, девочка Бобби. Твой мир цикличен, но это не спираль, это круг, по которому ты обречена бегать до тех пор, пока жизнь не вытечет из твоего тела. И пока я не заберу его себе. Ты обречена и ничего не можешь изменить. Ты — как курица с отрубленной головой, которая бегает по двору, еще не понимая, что она мертва. И очередной забег приведет тебя снова ко мне.

— Мне кажется, или в твоем голосе появились истеричные нотки? — спросила я. — Кого ты пытаешься убедить, мальчик Пенни? Меня или себя?

— Я превращу твою жизнь в ад, — пообещал он.

— Замуж за тебя я точно не собираюсь.

***

Я очнулась от притока свежего прохладного воздуха. Меня вытащили из багажника и куда-то тащили.

На этот раз ребята всерьез озаботились своей безопасностью, видимо, им было мало того, что они постоянно лупили меня по голове. Руки были связаны за спиной, ноги обмотали скотчем не только в лодыжках, как в прошлый раз, но и в коленях. Рот заклеен, на голове мешок, накрепко прилипший к залитой засохшей кровью половине лица.

Взрослые здоровенные мужики и настолько меня боятся…

Меня бросили на холодный земляной пол.

— Жива? — поинтересовался Кайл.

— Да что ей, ведьме, будет? — Дон сплюнул на землю.

Я услышала удаляющиеся шаги, скрип закрываемой двери, лязг замка. Судя по постоянному притоку свежего воздуха и температуре, не отличающейся от уличной, я предположила, что меня оставили в каком-то сарае.

Лежать было холодно и некомфортно. Извиваясь всем телом, я доползла до ближайшей стены. Для того, чтобы сесть, привалившись к ней спиной, мне потребовались определенные усилия и минут пять времени, но в конечном итоге мне все равно было холодно и некомфортно. Избавиться от пут не получалось, голова то и дело взрывалась от боли.

Интересно, мы уже приехали или это просто остановка в пути? Хотелось бы верить в первое, валяться в багажнике мне уже надоело, а тут хоть какое-то разнообразие.

Может быть, даже определенность какая-то в моей жизни появится. Например, Джеремайя Питерс определенно может решить от меня избавиться.

Мелочный хорек. Ну, прострелила я ему ногу, так он сам об этом попросил.

Наверное, надо было все-таки стрелять в голову. В следующий раз я так и поступлю. Почему я вообще решила стрелять в ногу?

Потому что наша цель — задержать подозреваемого, а не застрелить его. Первый выстрел — предупредительный, в воздух. Если это не подействовало, и подозреваемый убегает, стрелять по конечностям. Если подозреваемый агрессивен, и существует реальная угроза вашей жизни — стреляйте в корпус.

Кто так рассуждает? Полицейские.

А почему я об этом помню?

Потому что я — коп, внезапно осознала я. Я — городской коп из отдела убийств. И при этом я даже не детектив. Я — сержант.

Как можно быть сержантом полиции в шестнадцать лет? Вопрос был резонный, а ответ — очень простой.

Никак.

Люди из ТАКС соврали. Автомобильная катастрофа, если они не соврали и о ней, которая отбросила меня в подростковый возраст, случилась значительно позже. После шестнадцати лет у меня была нормальная жизнь, о которой они мне ничего не сказали.

Почему?

Потому что они не могли прийти к копу с предложением убить человека? Потому что подросткам больше свойственно иррациональное поведение, и их легче уговорить на какие-то безумства?

Перед внутренним взором всплыло бородатое лицо напарника, и я вспомнила имя.

Джон Кларк.

Метачеловек, которого невозможно убить насовсем. Человек с темным прошлым, бывший наемник, бывший шпион, он не нуждался в деньгах и служил в полиции, потому что ему это нравилось. Или, возможно, он искупал какие-то старые грехи. Доказательств этой теории у меня не было, но я всегда это подозревала.

А кто такой Реджи? Тоже служили вместе?

Память отказывалась отвечать на этот вопрос, но похоже, что Реджи не имел никакого отношения к работе в полиции. Потому что лица сослуживцев всплывали перед моими закрытыми глазами одно за другим, с именами, прозвищами, послужными списками и забавными подробностями, но лица Реджи среди них не было.

Но это был прогресс в любом случае. Может быть, я даже успею вспомнить что-нибудь еще перед тем, как окончательно все забуду.

Это открытие, а точнее, внезапное частичное возвращение памяти так меня воодушевило, что на мгновение я забыла о своем нынешнем положении. Кроме того, меня охватила ярость, направленная против ребят из ТАКС, которые врали мне с самого начала этого цикла. И, скорее всего, они сделали мне еще каких-то гадостей, о которых я не помню.

Не просто же так они держали меня у себя.

Кстати, а зачем они это делали? Раз уж воспоминания разблокировались, я попыталась выудить из них хоть что-то об этой мутной конторе, но черта с два у меня вышло.

Тем временем, снаружи светало, я сумела это определить по истошному крику местных петухов. Сразу же после петухов включились громкоговорители, транслирующие голос Пророка по всей территории общины. Пророк обратился к селянам с традиционной вдохновляющей утренней проповедью, пообещав всем, что сегодня они, как и всегда, будут здоровы, счастливы и спокойны, надо только работать во имя процветания их секты и верить.

Во что именно нужно верить он опять не уточнил. Подразумевалось, что все и так об этом знают.

Постепенно снаружи стали доноситься звуки просыпающейся и начинающей свою трудовую деятельность общины. Блеяние коров, кваканье овец, мычание паствы, звуки заводящихся дизелей, вот это вот все.

Лязгнул открывающийся замок, скрипнула дверь, приблизились шаги. Меня довольно бесцеремонно подняли с земли и усадили на принесенный извне стул. Для чего-то примотали за талию к его спинке, так туго, что я еле могла вдохнуть. К чему такие предосторожности? Они меня за Наташу Романофф принимают, что ли?

Лишь после этого Кайл стянул мешок с моей головы, а я не могла даже плюнуть в его довольную отдохнувшую рожу, потому что рот был все еще заклеен.

— Я думал, за ночь ты станешь спокойнее, — заметил Кайл. — Но ты так грозно сверлишь меня глазами, что мне страшно аж до мурашек.

И он похабно хрюкнул.

Под глазом Кайла красовался синяк. Надеюсь, это след от железки, которой я ему засветила, а не он с Доном чего-то вечером не поделил.

Дон, кстати, тоже тут был, и шея его была довольно неумело заклеена пластырем. Ну, или просто небрежно.

— Пророк хочет поговорить с тобой, — зачем-то сказал Кайл. Как будто могла быть какая-то другая причина, по которой они меня сюда притащили.

— Ммм, — сказала я, что означало: «пророк может свернуть свои желания в трубочку и засунуть туда, куда солнце не светит».

Мне было любопытно, насколько пафосно Джеремайя Питерс обставит свое появление. Будут ли полуобнаженные танцовщицы идти перед ним, усыпая его путь лепестками из роз, станет ли кто-нибудь размахивать над ним опахалом, включат ли торжественную музыку.

Но визит Пророка был обставлен максимально скромно: еще один мордоворот типа Кайла или Дона просто вкатил его в этот сарай на инвалидной коляске. И судя по тому, как неловко была выставлена в сторону простреленная мной нога, рана все еще доставляла ему неудобства.

Казалось бы, мелочь, а все равно приятно.

Мордоворот остановил коляскуметрах в двух от меня, а потом вернулся, закрыл дверь амбара и остался ее подпирать. Что ж, компания собралась немногочисленная, но уютная.

Джеремайя Питерс был в белой рубашке, свободного покроя белых брюках и босиком. Правда, в отличие от меня, это наверняка был его собственный выбор.

Кроме того, он к своему сиденью привязан не был.

— Доброе утро, сестра, — сказал он.

Я решила, что не буду мычать ему в ответ. Если он хочет поговорить, он знает, что для этого надо сделать.

— Прошу прощения за способ, которым ты была доставлена сюда, — сказал он. — Но я опасался, что моего приглашения, сделанного по-другому, ты не примешь. Ты или те люди, которые за тобой стоят. Ты ведь не случайно оказалась на моей проповеди?

Я пожала плечами.

Я думала о его ноге. Если он такой весь из себя чудотворец, который помогает людям избавляться от их физических недугов (если это люди не подставные, конечно), то почему он до сих пор не исцелил себя сам? Ладно, синяки и порезы на лицах подельников можно было объяснить тем, что это не слишком серьезные раны, не причиняющие беспокойства, и в целом на нужды подчиненных можно просто наплевать, но какого черта он не вылечил себя?

Воспитывает в себе смирение или просто не способен? Или он — сапожник без сапог, альтруист, который помогает только другим? А какие у его дара еще ограничения есть? Хотелось бы весь список посмотреть.

— Также я прошу прощения за то, что мы разговариваем в такой обстановке, — продолжал он, обводя взглядом амбар, в котором не было ничего, кроме крыши и стен. — Я с радостью пригласил бы тебя в свое жилище, но, честно говоря, сестра, от тебя слишком неприятно пахнет.

Да? А я и не чувствую. Принюхалась, должно быть. Впрочем, неудивительно, что после целого дня в багажнике на жаре благоухаю я отнюдь не розами.

— Еще тебя, должно быть, беспокоит твое будущее, — сказал он. — Но беспокойство твое напрасно. Здесь ты в абсолютной безопасности.

Да-да, именно о такой безопасности я и мечтала. А чтоб мне стало совсем безопасно, не могли бы вы еще пушечное ядро мне на ногу повесить?

— Тебе интересно, зачем ты здесь?

Я пожала плечами.

— Я хочу поговорить с тобой, сестра. Узнать тебя получше. И здесь, пожалуй, единственное место, где нам никто не помешает. Ни те люди, которые послали тебя ко мне, ни те, которые защищали тебя в отеле. Ты ведь уже убедилась, что их защита ничего не стоит? Я всегда добиваюсь своих целей, сестра, и чем раньше ты это поймешь, тем лучше.

Ну, пока он выглядел банальным самовлюбленным болваном. Не злодеем, а опереточным злодейчиком, и его монолог, даже несмотря на сопутствующие обстоятельства, начал нагонять на меня скуку. Скорее бы он уже переходил к тому, что ему от меня надо.

Может быть, я хоть так узнаю что-то о себе.

Ну, помимо того, что мне не шестнадцать лет и я коп. Хотя, наверное, уже в отставке.

Питерс принялся сверлить меня взглядом.

— Ты хочешь ответить на мои вопросы, — сказал он. — Ты хочешь рассказать мне все.

И хотя это не было сформулировано в форме вопроса, я усиленно закивала головой. После третьего кивка на меня накатило головокружение, и перед глазами начал формироваться кровавый туман, так что продолжала я уже с меньшим энтузиазмом.

— Освободите ей рот, — распорядился Питерс.

Кайл без особых церемоний сдернул полоску скотча с моего лица.

— А я уж начала думать, что тебе нравится слушать только звук собственного голоса, — сказал я Питерсу, и легкая тень неудовольствия пробежала по его лицу.

— Что ж, — сказал он. — Давай с самого начала. Как тебя зовут?

— Боб Кэррингтон, — сказала я. Не вижу смысла делать из своего имени тайну, ведь оно известно почти всем окружающим.

— Боб?

— Боб.

— Это больше похоже на кличку, — сказал он.

— Это уменьшительное от Роберты.

— Что ж, я буду называть тебя Робертой, сестра.

— А ты не мог бы не называть меня сестрой? — поинтересовалась я. — Конечно, у меня никогда не было братьев, и я не знаю, как они должны себя вести, но явно не так. Для семейных отношений все это как-то нездорово.

— Разве не все люди братья и сестры друг другу?

— По моему опыту, нет, — сказала я. — Хомо хомини люпус эст.

— Ты очень негативно смотришь на этот мир.

— Да? — удивилась я. — С чего бы? Кто-то ударил меня по голове, связал и засунул в багажник. Может быть, мои розовые очки потерялись где-то в этот момент.

— Тебя беспокоит рана на голове? — спросил он.

— А тебя беспокоит рана на ноге?

— Беспокоит, сестра, — сказал он. — Но я не держу на тебя зла.

— Тем не менее, меня притащили сюда, заперли в сарае, и я все еще связана, — напомнила я. — Типичное поведение для того, кто не держит зла.

— Тебя привезли сюда не ради мести, — сказал Питерс. — Напротив, я хочу помочь тебе.

— Помочь в чем?

— Разобраться, — сказал он.

Помощь такого рода мне действительно требовалась, но чем дальше, тем больше я сомневалась, что он сможет ее оказать. И еще мне начало казаться, что никакой сюжет нас с Джеремайей не связывал. По крайней мере, до того, как мы с ним пересеклись в Далласе. А теперь уже черт его знает.

— Зачем ты пришла на мою проповедь?

— Я уже говорила, у меня амнезия, — сказала я. — И я надеялась, что ты сможешь мне помочь. Но ты не смог.

— Да, — сказал он. — Я не смог. Именно это меня и беспокоит.

— Не бери в голову, — посоветовала я. — С каждым может случится.

— Но не со мной.

— То есть, ты на самом деле веришь, что помог всем тем людям? — спросила я, надеясь, что скепсис пробьется через засохшую кровавую маску на моем лице.

— Я не просто верю, что помог всем тем людям, — сказал он. — Я знаю, что я им помог.

— А, ну да, — сказала я. — Так и есть.

— Сарказм — признак неуверенности в себе и агрессии, — сказал он. — Брат Кайл, достань свой пистолет, пожалуйста.

Кайл достал пистолет.

— И выстрели в ногу брату Дону, — попросил Питерс.

Больше всего меня удивило, что на лице брата Дона не появилось ни испуга, ни неуверенности, и если он хоть как-то протестовал против такого решения, то исключительно внутри. Кайл тщательно прицелился и всадил Дону пулю в мясистую часть бедра. Тот скривился от боли, но даже не вскрикнул и остался стоять, как стоял. Опираясь о стену.

— Благодарю тебя, брат Кайл, — сказал Питерс и в его голосе появились металлические нотки. — Ты исцелен, брат Дон. Ты абсолютно здоров. Ты не чувствуешь боли, твоя вера хранит тебя.

Брат Дон расслабился, благодарно улыбнулся и несколько раз топнул простреленной ногой. Дырка в джинсах осталась на месте, но крови под ней уже не было. И никаких следов раны на ноге.

Хороший фокус.

— А куда делась пуля? — спросила я.

— Полагаю, она прошла насквозь, — сказал Питерс.

Брат Дон повернулся и показал мне выходное отверстие. Еще одна дырка на джинсах и опять никаких следов ранения. Впрочем, если появление первой дырки произошло на моих глазах, вторую они могли и заранее проковырять.

— Что скажешь, сестра? — не без самодовольства поинтересовался Джеремайя. — Помог ли я брату Дону или нет?

— Выглядит убедительно, — согласилась я. — Но есть один нюанс. Почему у брата Дона до сих пор пластырь на шее?

— Потому что раны, нанесенные тобой, — Питерс указал на свое колено. — Я почему-то исцелить не способен. И мне очень хотелось бы разобраться, почему так, и почему я не могу помочь тебе.

— Есть рабочие версии? — поинтересовалась я. — Какая побеждает?

— Некоторые мои братья, с которыми я пока не согласен, говорят, так происходит потому, что ты — дьявольское отродье.

Интересная версия, подумала я и вспомнила реакцию Грега на любое упоминание о моем отце. Может быть, эти братья Питерса и сами не представляют, насколько они правы.

Глава 20

Итак, за несколько минут разговора мне удалось кое-что узнать. Что Джеремайя Питерс — деспот и самодур и, вполне вероятно, на самом деле способен творить чудеса, во что его паства верит безоговорочно. Но на меня его способности почему-то не распространялись, и, вероятно, именно поэтому ребята из ТАКС попытались всучить контракт на его голову именно мне.

Тут, конечно, возникал вопрос, откуда ребята из ТАКС могли заранее узнать, что его способности на меня не подействуют, и я добавила его к списку других вопросов, которые собиралась задать Грегу и его товарищам, если наши пути еще когда-нибудь пересекутся. В смысле, если мой жизненный путь не закончится вот в этом амбаре, а такая вероятность не только существовала, но еще и увеличивалась по мере нашей беседы с Пророком.

Потому что вряд ли эти дети света и добра будут терпеть на своей территории дьявольское отродье. И как только их гуру признает меня таковым…

— Разве я похожа на дьявольское отродье?

— Демоны, проникающие в наш мир, могут принимать разные обличья, сестра, — понятно, он все-таки обычный шизик. — Нельзя делать выводы о ком-то, опираясь исключительно на его внешность.

Тоже довольно спорное утверждение. Внешность Дона, Кайла и вон того третьего вполне соответствовала их занятиям и моим представлениям о них. Тупые мордовороты, и вся декларируемая здесь вера не смогла отучить их от свойственной тупым мордоворотам жестокости.

Но Питерс все еще называл меня сестрой, значит, он в моем демоническом происхождении не убежден.

— А как вы здесь разбираетесь с дьявольскими отродьями? — спросила я. — Мне-то самой не очень любопытно, чисто для подруги интересуюсь. Сжигаете на кострах?

— Порожденные адским пламенем не боятся пламени земного, — сказал Питерс.

Ну да, логично. А как они с ними поступают, Джеремайя все-так мне не рассказал. Может быть, просто не обладал достаточно широкой практикой и собирался импровизировать на ходу.

— Зачем ты принесла на мою проповедь пистолет? — спросил он.

— Времена нынче неспокойные, — сказала я. — И я боялась, что в номере отеля его могут украсть.

Он вздохнул и почесал подбородок.

— Знаешь, сестра, я ведь первый раз с этим сталкиваюсь.

— С чем?

— С ложью, — сказал он. — Я знаю, что ложь существует, что другие люди постоянно обманывают друг друга, а чаще всего пытаются обмануть самих себя. Но до этого момента мне никто не лгал.

— Должно быть, ты вырос на необитаемом острове, — но если он говорит правду, то я ему даже завидую немного. Мне-то все врут. Ну, почти все.

— Нет, — сказал он. — Но в разговоре со мной даже самые отъявленные обманщики, самые закоренелые лжецы говорят правду. Ведь именно правду я желаю услышать от них. От всех.

— Правда и то, что ты хочешь услышать — это немного разные вещи, — сказала я.

— Не в моем случае. Я спрошу еще раз, и теперь ты скажешь мне правду. Зачем ты принесла на мою проповедь пистолет?

— Сразу после проповеди я собиралась охотиться на уток.

Дон хмыкнул. Должно быть, он знал, что с пистолетом на уток не охотятся. Особенно в Техасе.

— У меня никогда не возникало нужды этим заниматься, — сказал Питерс. — Но мне известны и более традиционные способы заставить человека сказать правду. Как медицинские, так и более… травматические.

— Сегодня прекрасный день для пентотала и пыток, — согласилась я. — С чего начнем?

Для страха есть место там, где живет надежда. Когда ты подходишь к последней черте, когда ты понимаешь, что терять особо уже нечего, страх исчезает. Появляется злое веселье. Или отчаяние. Или вообще ничего не появляется, просто пустота.

Но бояться уже нечего.

— Я предпочел бы обойтись без радикального воздействия, — сказал Джеремайя. — К чему нам плодить насилие в этом мире, сестра? Его и так достаточно.

— А что там было в «Континентале»? — поинтересовалась я. — Массовый акт пацифизма?

— Иногда без этого не обойтись, — помрачнел Джеремайя. — Но я все еще верю, что мы можем договориться.

— Конечно, — согласилась я. — Переговоры у меня в крови. Как и насилие. Давайте, отвяжите меня от стула, и мы начнем договариваться.

— Мне рассказали о дорожном инциденте, — сказал Питерс. — Поэтому все пока останется, как есть. В том числе и для твоей безопасности, сестра. Итак, зачем ты принесла на мою проповедь пистолет?

— Мне посоветовали захватить его с собой, — сказала я.

— Кто?

— Какие-то люди, которые убеждали, что действуют мне во благо, — сказала я. — Вот прямо как ты сейчас.

— Что это были за люди?

— Теневики, — сказала я, решив, что черта с два я буду их выгораживать. Во-первых, если дело все-таки дойдет до пыток или пентотала, я все равно их сдам. Во-вторых, было только справедливо натравить Питерса и его шоблу на специального агента Джонсона и его шоблу. Этакий вариант жабогадюкинга, жаль только, что я вряд ли узнаю, чем он закончится.

— Люди теневого правительства?

— Ну да, теневики. Я же так и сказала.

— И что они хотели, чтобы ты сделала с этим пистолетом?

— Застрелила тебя, это же очевидно.

— Зачем?

— Они утверждали, что это каким-то образом поможет мне справиться со своими проблемами, — сказала я. Прозвучало достаточно абсурдно даже для меня, не знаю, что сам Питерс об этом подумал.

— Каким же то образом?

— О, там была целая теория, — я пожала плечами. — Но если отбросить все наносное и оставить только суть, я думаю, что они лгали.

— И тем не менее, ты согласилась?

— А у меня был выбор?

— Всегда есть выбор, сестра.

— Наверное, приятно об этом рассуждать, когда к стулу привязан кто-то другой, а не ты, — заметила я.

— Значит, люди теневого правительства знали, что ты способна причинить мне вред, — сказал Питерс, проигнорировав мою реплику по поводу стула. — Откуда?

— Полагаю, об этом лучше спросить у них, — сказала я. — Потому что я понятия не имею. У меня амнезия, помнишь? И это ни разу не выдумка. Я действительно ни хрена не помню большую половину своей жизни. И знаешь, что в этом самое веселое? Что это еще не конец. Это цикл амнезии, и я в любой момент, под воздействием стресса или пентотала, например, могу уйти в перезагрузку. И тогда тебе самому придется объяснять испуганной шестнадцатилетней девочке, зачем она здесь, и что вы, нехорошие взрослые люди, собираетесь с ней сделать.

— Ключевой вопрос, — сказал он. — Почему ты меня не застрелила? Почему выстрелила в ногу?

— Я тебя пожалела, — сказала я.

А сейчас я уже пожалела о том, что тогда его пожалела. Но в Далласе он не казался мне опасным психопатом. Шарлатаном — да, фриком — да, но я совершенно не могла знать, что то мое решение спровоцирует бойню и выйдет боком не только мне.

— Значит, в твоей душе еще есть добро, сестра.

— Конечно, — сказала я. — А еще я люблю петь цветочкам на рассвете.

— Что у тебя с рукой?

— Я их не чувствую.

— Боюсь, что это издержки твоего нынешнего положения, сестра. Но я спрашивал о другом. Что у тебя с той рукой, на которую наложен гипс?

— Я. Не. Помню, — сказала я.

— Как так, сестра?

— У меня амнезия, — сказала я. — Я помню события всего нескольких предыдущих дней. И когда я проснулась в начале этого цикла, рука уже была в гипсе. Понятия не имею, что со мной стряслось.

— А что сказали люди, притворяющиеся твоими друзьями?

— Что это был несчастный случай. Без подробностей.

— Я хочу посмотреть, — сказал он. — Ты не будешь возражать, если мы снимем гипс?

— А если буду? — спросила я. — А если там после этого все неправильно срастется, я так и буду всю жизнь… А, ну да. Валяйте, делайте, что хотите.

— Брат Дон, — сказал Питерс, не поворачивая головы.

— Конечно, Пророк, — сказал тот и вышел из амбара.

— Расскажи мне о себе, сестра Роберта, — попросил Джеремайя. — Кто твои родители? Ты ведь помнишь своих родителей?

— Конечно, — сказала я. — Мой отец — великий магистр тайного ордена ситхов, Владыка Дарт Кэррингтон, мясник приграничья. Моя мать — галактическая принцесса, которую он пленил во время подавления мятежа на Альфа Центавра. Она была так прекрасна, что при ее появлении меркли звезды и повышалась гравитация. Мой потерянный в детстве брат-близнец сейчас вырос и стал лидером сопротивления, говорят, что он один из лучших воинов галактики Млечного Пути, и сейчас он ищет меня…

Джеремайя Питерс поднял руку, останавливая мою речь.

— А что ты хотел услышать? — поинтересовалась я. — Мои родители — обычные люди, я выросла в маленьком городке, ходила в муниципальную школу, а дальше я ни черта не помню. Это довольно скучная история, и она ничего не объясняет. Думаю, что ответы, которые нужны нам обоим, находятся в той части моей жизни, которую я позабыла.

— Как я могу тебе верить?

— Добро пожаловать в реальный мир, брат, — сказала я. — Вопрос доверия — одна из главных проблем человеческого общения. Я понимаю, что ты вырос в стране розовых пони, но люди постоянно врут друг другу по любому поводу и даже без него. Не знаю, как тут у вас, но там, снаружи, все общество построено на сложной системе вранья.

— Именно это я и хочу изменить, сестра.

— Э… ты хочешь изменить человеческую природу? Не слишком ли амбициозные планы? Может быть, для начала стоит немного снизить планку? Попробуй, например, сделать так, чтобы в кинотеатрах запретили продавать попкорн. А то сидишь, смотришь на экране драматический момент, пульс учащенный, слезы на глазах, все такое, а кто-то рядом хрустит этой фигней, сбивая настрой…

— Для меня нет нерешаемых задач, сестра.

— Значит, насчет попкорна мы договорились?

Вернулся Дон, и мне не понравилось, что он притащил.

Он еле протиснулся в дверь амбара, волоча по полу здоровенный пень, предназначенный для колки дров. Когда он примостил эту корягу справа от моего стула, я заметила за поясом адепта большой плотницкий молоток.

— Я, конечно, не медик, — сказала я. — Но вы уверены, что все делаете правильно? По-моему, гипс снимают как-то не так.

Кайл подошел ко мне сзади, ножом разрезал стягивающий мои руки скотч. Левая тут же упала плетью, закололи иголочки восстанавливающегося кровотока. Правая…

Кайл положил ее на чурбак, придерживая в районе плеча. Дон вытащил из-за пояса молоток.

— Я буду аккуратен, — обнадежил меня он, мерзко ухмыляясь.

Что ж, похоже, мой счет к нему сейчас увеличится еще на один пункт, но это уже не имеет принципиального значения. Я и без того собиралась проломить ему башку при первой же возможности.

Если таковая предоставится мне в принципе, конечно.

— Прости, но у нас нет специальных инструментов, сестра, — сказал Джеремайя.

— Так отправьте за ними кого-нибудь в ближайший город.

— На это нет времени, сестра, — сказал он. — Установление правды не терпит промедлений.

— Интересно, а что ты рассчитываешь там увидеть? — спросила я. — Чешуйчатую когтистую лапу, предназначенную для вырывания сердец, которая сразу ясно даст понять, что я — именно то дьявольское отродье, которым меня считают некоторые твои братья?

— Я не знаю, — Питерс посмотрел на Дона. — Действуй, брат.

Тот занес молоток.

Я зажмурилась.

Дон опустил молоток. Удар я почувствовала, но боли не было. Может, он действительно был аккуратен, как обещал, а может быть, рука потеряла чувствительность.

По гипсу пробежала трещинка. Дон ударил еще раз, и еще, а потом отложил молоток в сторону и принялся выламывать куски гипса пальцами. Мне не хотелось на это смотреть, и я отвернулась.

Спустя бесконечность этот процесс закончился.

— Что ж, — сказал Джеремайя, и в голосе его были нотки разочарования, словно он ожидал увидеть что-то более интересное. — Ты можешь посмотреть, сестра.

Я посмотрела.

Ни когтей, ни чешуи. Тонкие, кривые, изломанные пальцы, покрытые целой паутиной шрамов. На тыльной стороне ладони поджившие следы, как будто в нее забивали гвозди. Ничего демонического там не было, но и на нормальную человеческую конечность это тоже не походило.

Я попыталась сжать руку в кулак, но мне удалось пошевелить только кончиком указательного пальца.

И еще я совершенно ее не чувствовала. Наверное, с гипсом было бы лучше. Пока был гипс, была какая-то надежда, а теперь наступила эта чертова определенность, из-за которой всю оставшуюся жизнь мне придется носить перчатки. А, ну да…

И что случилось-то? Я напилась и засунула руку в камнедробилку?

***

Я была зафиксирована в кресле, а моя рука была зафиксирована на столе, и рядом с ней копошились двое людей. Один из этих двоих был медиком. А второй — не был.

— … вы же понимаете, что в нашей ситуации это паллиатив, — говорил медик, продолжая разговор, начатый не здесь. — Мне кажется, что гораздо действеннее, и гораздо гуманнее, если уж на то пошло, было бы, если бы мы просто ампутировали ей руку, а не повторяли эту процедуру с такой периодичностью.

Все вокруг плавало в тумане. Я слышала их разговор, но даже не понимала, что они говорят обо мне.

— Нам посоветовали избегать необратимых воздействий, — сказал тот, который не был медиком.

— Значит, по-вашему, то, что мы делаем, обратимо? Восемьдесят процентов функционала она уже потеряла и никогда больше не сможет пользоваться этой рукой, как раньше.

— Наш выбор крайне ограничен, — сказал не-медик. — Обезболивающее уже подействовало?

— Вы же знаете, оно никогда не действует на нее до конца.

— Наш выбор крайне ограничен, — повторил тот.

— Почему бы вам просто не уничтожить атрибут?

— А вы думаете, мы не пытались? Вы думаете, мы делаем это «с такой периодичностью», потому что хотим сохранить для себя ее супероружие? Эту штуку просто невозможно уничтожить. Его ничего не берет. Даже расплавленный металл, в котором мы утопили Т-1000, не смог ему повредить. Сейчас он похоронен под землей, залит десятками тонн бетона, но мы не уверены, что и этого хватит.

— Поэтому мы здесь?

— Поэтому мы все здесь, — подтвердил не-медик. — Мы просто пытаемся выиграть время.

— Как бы там ни было, я больше не хочу в этом участвовать. Не то, чтобы я не верил в эти древние пророчества и опасности для всего человечества… но я просто не могу.

— Ладно, я сам. Чем вы обычно это делаете?

— Все перед вами. Решите, что больше подходит для ваших целей.

— Вот это вроде подходит, — в руке агента Смита появился хирургический молоток.

В следующий момент я закричала.

***

Я помотала головой, отгоняя флешбек.

Память вернулась немилосердным куском, но зато теперь я точно знала, что у меня с рукой, и кто несет за это ответственность. Пусть даже их мотивы до сих пор остаются для меня загадкой.

— Ты что-то вспомнила, сестра, — сказал Джеремайя. — Поделись этим воспоминанием со мной.

— Да все же очевидно, — сказала я. — Люди теневого правительства методично ломали мне руку раз за разом. Пока не получилось вот это.

— Но зачем?

— Этого я пока не знаю.

— Ты вспомнишь, сестра, — пообещал он. — И когда ты вспомнишь, ты встанешь рядом со мной и присоединишься к моей борьбе. И вместе мы их сокрушим.

Это было заманчивое предложение, ведь по всему выходило, что именно агенты ТАКС в этой истории злодеи. Они держали меня взаперти, они искалечили мне руку, они лгали мне, они заставляли меня убивать людей, а Питерс и его братья меня от них спасли, пусть и несколько экстравагантным способом. А я, тварь неблагодарная, еще и колено ему за это прострелила.

Интересно, это уже стокгольмский синдром или для него еще слишком рано?

С другой стороны, а какие у меня еще есть возможности, чтобы выбраться отсюда и добраться до чертового агента Смита? Тем более, что время поджимает…

— Спасибо, брат, — сказала я почти искренне. — Спасибо, что показал, кто мой настоящий враг.

— Не благодари, сестра, за такое не благодарят, — грустно сказал он. — Мы еще продолжим этот разговор. А пока я пришлю кого-нибудь, чтобы они помогли тебе привести себя в порядок.

И он подал знак, чтобы его выкатили из амбара.

Глава 21

Спустя примерно полчаса Кайл вернулся в сопровождении двух молчаливых неопределенного возраста женщин в белых хламидах. Женщины не выказали никакого удивления при виде меня, окровавленной и привязанной к стулу, словно у них тут такое было в порядке вещей и происходило по десять раз на дню (может быть, и происходило, кто их, сектантов. знает), дождались, пока Кайл при помощи ножа избавил меня от пут, взяли под руки и помогли дойти до общественной бани.

Кайл остался в предбаннике, а сестры завели меня внутрь, помогли раздеться, усадили в чугунную ванну с теплой водой и взялись за мочалки. Вода сразу же изрядно помутнела, причем в ход пошел и розовый окрас, когда они начали смывать засохшую кровь. После того, как я помыла голову — очень аккуратно, чтобы она окончательно не развалилась на куски — я снова почувствовала себя человеком. Но это только до тех пор, пока они не принесли мне зеркало.

Зомби, пролежавшие в земле несколько лет и поднятые местным шаманом, наверняка смотрелись бы свежее и бодрее, а голова моя все равно выглядела так, словно ей играли в футбол. А на изуродованную правую руку я старалась и вовсе не смотреть.

По ходу мытья я пыталась расспросить женщин хоть о чем-то, но они упорно отказывались идти на контакт, только качая в ответ головами. Забитыми и запуганными они при этом не выглядели, но и участия никакого не проявили. Все их действия были чисто механическими, словно они делали только то, что им было сказано, и ничего больше.

Может быть, именно так выглядит настоящее равнодушие.

После того, как я вытерлась насухо, они вручили мне такую же белую хламиду, как и у них, и мягкие белые кеды с резинками вместо шнурков. Мою старую одежду они, должно быть, сожгли. По крайней мере, в том месте, где я ее оставила, ее больше не было.

Сделав свое дело, женщины сдали меня на руки Кайлу и испарились.

— Выглядишь получше, сестра, — сказал Кайл.

— Спасибо, брат, — сказала я. — Кстати, прости меня за то, что я швырнула тебе в лицо баллонный ключ. Ну, и вообще за то, что плохо себя вела.

— Прощаю, сестра, — торжественно сказал он. — И ты прости меня за все.

— Конечно, — горячо пообещала я. Если уж играть в пай-девочку, то надо вжиться в роль на сто процентов. — Я же не знала, что вы на самом деле хотите мне помочь. Брат.

Может быть, я даже немного переигрывала, но он этого не заметил.

— Все нуждающиеся получают здесь помощь, — сказал он.

— А могут ли нуждающиеся получить тут завтрак? — поинтересовалась я.

— Конечно, — сказал он. — Но прежде, чем мы пройдем на кухню, надо сделать еще одно небольшое дело.

— Веди же меня, — с воодушевлением сказала я.

И он отвел меня к местному кузнецу, который сковал мои лодыжки тонкой, легкой, но довольно прочной цепочкой. Она была такой длины, что я могла совершенно спокойно ходить не слишком широкими шагами, но не могла бы бегать или засветить кому-нибудь пяткой в лоб. Процедура заняла всего несколько минут, и можно было подумать, что кузнец проделывает такое не в первый раз, но никакого визуального подтверждения этой гипотезы я не нашла. Никто из попавшихся мне на вид селян подобных украшений не носил.

— Это распоряжение Пророка, — сказал Кайл почти извиняющимся тоном. — Он считает, что пока мы еще не можем полностью тебе доверять.

— Надо, так надо, — смиренно сказала я. — Постараюсь заслужить ваше доверие как можно быстрее.

Вообще, после суток, проведенных мной в багажнике, идея кого-нибудь сокрушить казалась мне довольно привлекательной, но я все равно не понимала, на кой черт я понадобилась этому их пророку. И зачем чертов ТАКС изуродовал мне руку. И какого черта тут вообще происходит, если уж на то пошло.

Но память возвращалась, хоть и кусками. Интересно, сколько времени у меня осталось до того, как она снова обнулится?

Стоп, сказала я себе. А с чего я, собственно говоря, взяла, что она вообще обнулится? О циклах амнезии, против которых бессильна современная медицина, мне рассказали ребята из ТАКС, ну так они много чего рассказывали. И еще больше не рассказали.

А может быть, никаких циклов и нет. А может быть, это они их каким-то образом вызывали. От людей, которые раз за разом ломали мне правую руку, можно было ожидать чего угодно.

Так что вполне может быть, что у меня в запасе куда больше пары дней.

И тут до меня дошло.

Они привезли меня в свою общину. В общину, о которой знало ТАКС, не только имевшее зуб на Джеремайю Питерса, но и желающее добраться до меня. Наверняка после бойни в отеле они смогли сложить два и два, и теперь…

Они уже где-то здесь.

Я посмотрела на все эти жилые и хозяйственные постройки, на занятых своими повседневными делами обычных, пусть и с частично промытыми мозгами, людей. Крайне не хотелось бы, чтобы здесь случилась такая же кровавая бойня, как в «Континентале».

Наверное, мне стоило бы предупредить об этом Питерса, но, с другой стороны, если он не совсем идиот, то должен был предвидеть такое развитие событий. Кроме того, у меня возникла дилемма.

Я понятия не имела, какой именно стороне конфликта я желаю победы. Наверное, было бы неплохо, если бы они схлестнулись и взаимно уничтожили друг друга, но идеальные сценарии крайне редко воплощаются в жизнь.

В моей — так вообще никогда.

Кайл мягко взял меня под локоть, и мы двинули в сторону кухни.

— Те сестры в бане были совсем неразговорчивы, — заметила я.

— Это неудивительно, — сказал Кайл. — Белые одежды в нашей общине носят те, что дал обет молчания.

— Понятно, — сказала я. — Но ведь я тоже в белом, а никаких обетов не давала…

— Полагаю, Пророк распорядился одеть тебя так, чтобы к тебе не лезли с лишними вопросами, сестра.

Что ж, весьма предусмотрительно с его стороны.

— Кузнец поэтому ни о чем меня не спрашивал?

— Кузнецу сказали, что это вериги, сестра, — сказал Кайл. — У нас в общине их носят немногие, последователей такого аскетизма всего несколько человек, но они есть.

Спасибо, что хоть без пушечного ядра обошлось.

Мы доковыляли до столовой. Время завтрака уже давно прошло (полагаю, где-то через полчаса после рассвета), и Кайл исчез в недрах кухни в поисках дежурных поваров. Вскоре он вернулся, неся мне тарелку с яичницей, несколько ломтей свежего хлеба и стакан белой жидкости, подозрительно похожей на молоко.

— А кофе вы здесь не пьете, брат?

— Сейчас сделаю, сестра, — сказал он и снова исчез.

Я подумала, что Кайл, в общем-то, неплохой чувак. Наверное. Он мне даже начинал нравится, и если дело когда-нибудь дойдет до драки, я постараюсь убить его быстро и безболезненно.

Вообще, это была довольно пугающая мысль. Я подумала об убийстве человека так обыденно, хотя и не помнила, что убивала кого-то до заварушки в отеле. Но там была самооборона, там не считается, а…

***

Мы сидели на крыше городского здания, и в руках у меня был «баррет м82», из которого я только что застрелила человека.

— Ты молодец, — сказал Кларк.

— Я знаю.

— Ты все сделала правильно.

— Я знаю.

— У тебя был выбор, и ты выбрала наилучший вариант.

— Да я в порядке, Джон, отвали.

— Неизвестно, сколько людей он мог бы ранить или убить, если бы пошел на прорыв.

Потом Кларк принялся разбирать винтовку (а это была его личная винтовка) и упаковывать ее в чехол. Я села на парапет, спиной к улице, и стала рассматривать свои руки.

Они не дрожали.

***

Я застрелила кого-то, будучи на службе. И это явно был не первый раз.

Я убивала людей и раньше. Наверное, все они были плохими парнями и этого заслуживали, но факт оставался фактом.

Я — убийца.

Интересно, а какие-нибудь приятные фрагменты мне память подкидывать собирается? Или в моей жизни вообще ничего хорошего не было, поэтому я и предпочла о ней забыть?

Тем временем Кайл принес мне стакан коричневой бурды. Кофе был довольно дрянной и без сахара, но посылать его на кухню в третий раз я уже постеснялась.

Хлеб был свежий и довольно вкусный, а яичницу вообще трудно испортить (хотя и не невозможно), но при виде еды я вдруг поняла, что у меня совершенно нет аппетита. Я выпила полстакана бурды, поковырялась вилкой в тарелке и известила Кайла об окончании трапезы.

— Куда теперь?

— Я отведу тебя в гостевой дом, сестра. Тебе нужно немного отдохнуть.

— Это точно.

Гостевой дом оказался здоровенным двухэтажным строением, на обширном крыльце которого дежурили двое мордоворотов с ружьями. Кайл вежливо с ними поздоровался, а я промолчала, придерживаясь легенды.

Вот интересный факт, кстати.

Джеремайя Питерс заявил, что никогда не сталкивается ложью, в смысле, что ему никогда не врут. А сам он совсем не чурался говорить своим… э… последователям неправду. Он обрядил меня в белое, хотя на самом деле я никакого обета не давала. Он рассказал кузнецу про вериги, хотя я не соблюдала аскезу.

Это ли не двойные стандарты? Конечно, это было довольно невинная ложь, но факт оставался фактом.

Он — лжец.

Комната, в которую привел меня Кайл, была обставлена более, чем просто скромно. Кровать, шкаф, в который мне все равно нечего было повесить, стул и небольшой столик у окна. На столике стоял графин с водой и два стакана.

— Отдыхай, сестра, — сказал Кайл. — Пророк призовет тебя, когда придет время.

— Угу.

Я думала, уходя, он запрет дверь на ключ, но он не стал. Я выглянула в коридор, там никого не было. В принципе, я могла бы уйти отсюда прямо сейчас, но куда и зачем? Просто бродить по территории? Они ведь наверняка охраняют внешний периметр, и покинуть общину без разрешения пророка мне все равно никто не даст. А он вряд ли разрешит, ведь, что бы ему от меня ни требовалось, мы с ним еще явно не закончили.

Кровать оказалась узкой и жесткой, но после суток в багажнике и ночи на холодном полу сарая, это все равно было блаженством.

Я поправила подушку и попыталась упорядочить текущие вопросы по их значимости.

Амнезия. Цикл или не цикл? Обнулится моя память или нет? Пожалуй, достоверный ответ может дать только практика, а значит, опять эта чертова неопределенность.

ТАКС или Питерс? И те скоты, и этот не то, чтобы добрый молодец, так чью же сторону мне лучше занять, когда они схлестнутся? Разумнее всего, конечно, было бы воспользоваться этим моментом и потихоньку отползти в сторону, но тут следует быть реалистом. Черта с два мне кто-то даст отползти.

И еще рука… Пока был гипс, вместе с ним была и надежда, что все обойдется, что все заживет и будет, как раньше. Теперь этой надежды не осталось. Бесполезный и не особенно эстетичный кусок мяса, которым я ниже локтя и пошевелить-то толком не могу. А ведь это моя рука. Я привыкла к этой руке. Мне нравилась эта рука.

И нет никакой надежды даже на местного главного целителя и чудотворца, потому что на меня его магия не действует.

От обиды за то, что я стала инвалидом в свои шестнадцать… тридцать лет, на глаза навернулись слезы.

Около полудня за окном включился громкоговоритель, и Джеремайя Питерс разродился очередной своей проповедью, в которой обещал всем покой, счастье, здоровье и кучу приятностей, которые принесет вера. Жаль, что и эта магия на меня не действовала.

Ни счастья, ни покоя я в себе не находила. Да и со здоровьем тоже определенные проблемы наблюдались.

Мне захотелось пить. Привычным движением я скинула ногу на пол, совершенно забыв про «вериги», и чуть не навернулась с кровати. Память тут же услужливо подсунула мне очередной флешбек.

Странная комната с черными стенами и красным потолком. Я одета в что-то черное, блестящее и обтягивающее, и на мне куча цепей. Даже больше, чем сейчас. Я на задании ТАКС, я жду помощи, но помощь так и не приходит. Вместо нее появляется мой похититель и начинает нести какую-то чушь про то, как он будет меня воспитывать и наказывать.

Черт побери, а было в моей жизни хоть что-то нормальное? Может быть, Питерс был прав еще во время нашей первой встречи, может быть, амнезия это не проклятье, а дар? Зачем я вообще пытаюсь что-то вспомнить, если после таких воспоминаний мне хочется то ли помыться, то ли повеситься на ближайшем дереве?

Я налила воды и уставилась на стакан. Там мог быть яд. Снотворное. Возможно, какой-нибудь галлюциноген. Они — сектанты, от них можно ожидать любой гадости, и я буду последней дурой, если стану это пить.

Я выпила воду. Будь, что будет.

За окном дети играли в футбол и бадминтон. Дети выглядели вполне довольными и одеты были совсем не по-сектантски, а как… как обычно. Похоже, их не заставляют работать в полях от рассвета до заката, поливать рис или собирать сахарный тростник.

А когда меня уже позовут на человеческие жертвоприношения посмотреть?

Я вернулась в кровать.

Спать, равно как и общаться с затаившимся где-то в глубине разума Пеннивайзом, мне не хотелось. Несмотря на моральное опустошение и упадок сил, очень хотелось кого-нибудь сокрушить. Агента Смита, например, вместе со всеми его коллегами и лошадьми, на которых они все приехали.

Кайла с Доном и их чертовым пророком, в рот ему кило печенья. Бальтазара Финча, который больше выпендривался, чем делал, и несмотря на все его уверения, в «Континентале» меня все-таки побеспокоили.

Итак, я уже установила, что авария… или какое-то другое событие, которое лишило меня памяти, произошло не тогда, когда мне было шестнадцать лет, а значительно позже. И значит, у меня была взрослая жизнь.

Память, взмолилась я, покажи мне что-нибудь нормальное из моей взрослой жизни. Что-нибудь приятное. Ведь там должно было быть хоть что-то хорошее. Любовь, отношения…

Память услужливо нарисовала передо мной гостиничный номер. Я моюсь в душе, все такая довольная и удовлетворенная, и тут что-то привлекает мое внимание. Что-то вне душа. Скорее всего, какой-то звук.

Я выхожу и вижу Реджи, шатающегося, истекающего кровью и валящегося на дешевый гостиничный ковер. А в следующий момент я вижу его уже в больнице, смертельно бледного, неподвижного, окутанного проводами…

Спасибо, память. Видимо, это и был ответ на мой запрос об отношениях.

Но Реджи, по крайней мере, жив.

И продолжает искать встречи.

Пожалуй, когда он появится в следующий раз, следует таки пойти с ним и выслушать все, что он может рассказать. Если прошлая попытка не отбила у него всякое желание продолжать.

Я попыталась вспомнить, кто он такой и как мы с ним познакомились. Во время нашей прошлой встречи он нес какую-то чушь про экспертизу и мертвых вампиров, но никакого внутреннего отклика его слова у меня до сих пор не вызывали. Я словно наткнулась на стену, за которую не могла заглянуть. Я понимала, что у нас что-то было. Я помнила тот момент, когда его чуть не убили, и у меня было ощущение, что это случилось из-за меня. Но ничего более конкретного в голову не приходило.

Но это в любом случае уже прогресс, хоть и небольшой. Если память будет возвращаться такими же темпами и дальше, через пару лет я смогу вспомнить все до мелочей. Сложить чертов паззл моей жизни.

Осталось только придумать, как мне прожить следующую пару лет.

Наверное, проще всего будет остаться здесь, в общине Питерса. Пусть его магия на меня не действует, пусть он до конца мне не доверяет, пусть тут полно мордоворотов вроде Кайла и Дона, и наверняка есть еще какие-нибудь подводные камни, но здесь есть еда и никто не просит меня убивать людей. По крайней мере, пока.

Может быть, они дадут мне какую-нибудь работу в поле или на ферме, чтобы я не ела свой хлеб даром, в состоянии покоя моя память восстановится хотя бы до тех пределов, в которых я буду понимать, что происходит, и тогда уже я смогу принять взвешенное и обдуманное решение, как мне поступать дальше, и даже если вскроются какие-нибудь неприятные факты про окружение Пророка, я наверняка смогу прожить и с ними. Какие-то время.

У этого плана было только одно «но».

ТАКС мне столько времени не даст.

Не знаю, что они придумают на этот раз, но, когда речь заходит об очередной гадости, ребята там способные. И ожидать от них можно чего угодно.

И они уже где-то рядом.

Глава 22

Сентер-Пойнт был совсем небольшим городком с населением в полтора десятка тысяч человек, и приличных кофеен в нем было две. Обе они находились в центре города, а самый приличный мотель, как водится, располагался на окраине, поэтому Стивену Прайсу, самому младшему в компании агентов ТАКС, приходилось много ездить.

Он припарковал служебный «эскалейд» напротив номера, который они использовали в качестве временного штаба операции, взял с пассажирского сиденья подставку с четырьмя стаканами кофе (Грег заказал себе сразу две порции), проверил, насколько плотно прилегают крышки, и потащился к начальству.

Вот так.

Когда ситуация идет вразнос, уникальные специалисты превращаются в мальчиков на побегушках. А в том, что все идет не по плану, Стивен уже не сомневался. ТАКС не сумело ликвидировать Джеремайю Питерса. ТАКС упустило Роберту Кэррингтон, кем бы она ни была. И хотя агентам ТАКС с точностью до пары метров удалось установить местонахождение обеих персон, сделать они все равно ничего не могли. Над общиной Питерса летали спутники и беспилотники, спецназ засел на позициях, готовый в любой момент ворваться и зачистить территорию, а руководство операции торчало в мотеле в захолустном городишке Алабамы и не решалось отдать приказ.

Оно и неудивительно. По большому счету, ТАКС ничего не могло сделать с этими людьми даже поодиночке. А уж когда они вместе…

Стивен выдохнул, осмотрелся по сторонам, толкнул дверь и вошел в номер.

Грег сидел за столом, перед ним стояли сразу три планшета, на экраны которых транслировались картинки со спутников и беспилотников, следящих за общиной питерситов. Специальный агент Джонсон с телефоном в руке стоял у окна и задумчиво смотрел на поля кукурузы, уходящие за горизонт. Стивен предположил, что специальный агент только что в очередной раз беседовал с директором Смитом, что и спровоцировало новый приступ меланхолии.

Стив поставил кофе на стол.

— У соседнего номера стоит «роллс-ройс», — заметил он.

— И ты решил об этом сказать, потому что что? — спросил Грег.

— Потому что это любопытно, — сказал Стив. — Мы в какой-то дикой глуши, Алабама, заборы, коровники, а тут посреди кукурузных полей припарковался «фантом».

— Этот городишко ближе всего к общине, — сказал Грег. — Наверняка какой-нибудь очередной богатенький паломник едет на встречу с Джеремайей.

— Но что он делает в мотеле?

Грег пожал плечами.

— Решил перекусить, поспать и помыться, чтобы предстать перед взором Питерса сытым, свежим и чистым, — предположил он. — Какая разница?

Грег потянулся за кофе и взял себе стакан.

— Может, и никакой.

— Ты видел владельца?

— Нет, — сказал Стивен. — Но я видел водителя, и он выглядел довольно опасным типом.

— Для таких машин это нормально, — объяснил Грег. — Если ты — толстосум, который ездит на «фантоме» даже по дорогам Алабамы, то скорее всего ты наймешь не просто водителя, а водителя-телохранителя, который поможет тебе отбиваться от реднеков и прочих детей кукурузы. В этой части страны полно разных культов и просто опасных фермерских семеек, занимающихся радикальным сельским хозяйством. И когда на тебя прольется очередной дождь из саранчи, лучше, чтобы за рулем твоей машины сидел кто-нибудь… хладнокровный.

При воспоминании о дожде из саранчи Стивен слегка поморщился. Это был не самый приятный эпизод в его недолгой карьере Цензора ТАКС, но хуже всего было то, что Стивен опять в этих местах, а источник дождя так и не ликвидирован.

Ему крайне не хотелось повторения той истории, и еще больше ему не хотелось узнать, какие трюки Питерс держит в запасе. Может быть, он за это время и чему-то новому научился…

— Произошло что-нибудь интересное, пока меня не было? — спросил Стивен.

— Да, нам в очередной раз позвонил директор, — мрачно сказал Грег.

— Я имел в виду… — Стив махнул рукой в сторону планшетов.

— Нет, там нет, — сказал Грег. — Она жива, она уже больше двенадцати часов на территории общины, и ничего не происходит. И при этом, насколько мы можем видеть, определенную свободу действий они ей предоставили.

— Может быть, у нее под рукой просто нет оружия.

— Это сельскохозяйственная община, Стив, — вздохнул Грег. — Там полно неочевидного оружия. Серпы, цепы, лопаты, молотилки какие-нибудь… У нас есть ее психологический портрет. После того, что они сделали с ней по его приказу, она должна была хотя бы попытаться. Но она не пыталась.

— А какому ее возрасту соответствует ваш портрет?

— Практически любому.

Стив взял свой латте и уселся на кровать.

— Возможно, с ним что-то не то, — предположил он. — С портретом, я имею в виду. А возможно, она просто ждет ночи, которая позволит ей действовать свободнее.

— Это наша последняя надежда, — сказал Грег. — Директор требует результатов.

— На него давит кабинет министра финансов, — сказал специальный агент Джонсон. — Каждый лишний день жизни Питерса обходится теневому правительству слишком дорого.

— А если она, допустим, передумает? — поинтересовался Стив. — Если, допустим, она и вовсе не найдет повода его убивать?

— Мы сказали ей достаточно.

— Но…э… если в какой-то момент она поймет, что эти сведения были не стопроцентно точны?

— Они ее похитили, устроив бойню в отеле, и, вероятно, избили, — сказал специальный агент Джонсон. — Какие доказательства его преступной деятельности еще могут ей понадобиться? У нее есть мотив и есть возможности — в отеле мы видели, что она способна пробить его сюжетную броню. Не понимаю, что могло пойти не так.

— Может быть, она слишком нам поверила, — предположил Грег. — И пытается разобраться в сюжете, который их связывает.

— Удачи ей, — мрачно сказал специальный агент Джонсон. — Наш аналитический отдел уже пару недель не может разобраться, что там у него за сюжет, раз он способен вытворять такое.

— Эм… — сказал Стивен, которому очень не хотелось начинать этот разговор, но он чувствовал, что должен. — Я тут пораскинул мозгами на досуге…

— Не дает покоя твое академическое прошлое? — поинтересовался Грег. — Запомни, Стив, ты — не аналитик. Ты — исполнитель, как и я. Рассуждать не по нашей части, наше дело — свинец.

— Пусть скажет, почему бы и нет, — разрешил специальный агент Джонсон.

— Э… у меня есть теория относительно Питерса, — сказал Стивен. — Ночью я изучил все материалы, что у нас есть, посмотрел записи проповеди и происшествия из отеля, пытался анализировать картинку с беспилотников… Вы заметили, что он обращается к своей пастве несколько раз в день, строго в одно и то же время? Делает это регулярно, и даже когда он был в Техасе, то все равно выходил на связь по интернету, и его обращение транслировалось на всю общину через систему громкоговорителей.

— Это нормально, — сказал Грег. — Для поехавших сектантов, я имею в виду.

— Факт номер два, — продолжал Стивен. — Он действительно способен исцелять людей от смертельных болезней, и большинство его пациентов остаются жить в общине. А те немногие, кто уезжает, в скором времени начинают чувствовать недомогание, и болезнь возвращается к ним вновь. Случаи рецидива зафиксированы у ста процентов тех, кто покинул общину.

— Да, мы обратили внимание, — сказал специальный агент Джонсон. — Возможно, таким образом он наказывает отступников.

— Факт номер три, — сказал Стивен. — Нападавшие на отель в Техасе были неуязвимы для пуль. Никто, кроме мисс Кэррингтон, не сумел нанести им урона.

— Сюжетная броня приспешников, — пожал плечами специальный агент Джонсон. — Немного странно, конечно, но ничего экстраординарного.

— Факт номер четыре, — сказал Стивен. — Люди, присутствующие на проповеди в конференц-зале каким-то образом забыли об инциденте, когда мисс Кэррингтон прострелила Питерсу ногу. Забыли, потому что он их об этом попросил.

— Вот это любопытный сюжетный выверт, — согласился специальный агент Джонсон.

— И есть еще несколько напрягаюших лично меня моментов, — сказал Стивен. — И я подумал, а что если это… э… не сюжетный выверт? По совокупности? И броня на нем и его людях вовсе не сюжетная?

— А какая? — поинтересовался Грег. — Кевлара я на них не заметил.

— По всем признакам это похоже на сюжетную броню, — сказал специальный агент Джонсон и в конце передразнил Стива. — По совокупности.

Стивен вдруг подумал о том, что специальный агент Джонсон, хоть он уже и специальный и его непосредственное начальство и все такое, на самом деле ненамного его и старше. Ну, сколько Джонсону лет? Тридцать? По идее, они принадлежат к одному поколению. Почему же так тяжело?

— То есть, может быть, она и сюжетная, — совсем запутался он. — Но не обусловлена какой-то глобальной завязанной на Питерса историей.

— Ты хочешь сказать, что он — не главное действующее лицо? — уточнил Грег. — Просто второстепенный герой, который нужен для какого-то определенного действия? Как в том анекдоте про «соль передать»?

— Эм… нет, — сказал Стивен. — Определенно, нет. Я хочу сказать не это. Кроме того, если он даже второстепенный герой какой-то конкретной истории, для нас это по большому счету ничего не меняет. Мы же все равно не знаем, что это за история.

— Броня, которая одновременно и сюжетная и не обусловлена сюжетом, — резюмировал специальный агент Джонсон. — Я чувствую, что наклевывается какая-то очень интересная теория.

— Ну, она спорная и местами еще довольно сомнительная, — признал Стивен. — Но моя теория заключается в том, что никакой истории нет. И Джеремайя Питерс не главный или второстепенный герой, и даже не эпизодический персонаж, потому что во множественной вселенной не существует сюжета, в котором он задействован. Я думаю, что он…

***

Для вечерней трапезы, на которую я получила официальное приглашение, переданное мне Доном, Джеремайя Питерс облачился в узкие серые брюки и кремовую рубашку с короткими рукавами и стоячим воротничком, что сделало его похожим на обитателя модных городских кофеен. Ему бы еще бороду отрастить и в барбершопе ее правильно оформить, и хоть сейчас в рекламе хипстерских товаров сниматься можно будет.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель, сестра, — торжественно сказал он.

Я подумала, что теперь, для полноты образа, он должен предложить мне поужинать вместе с ним чем бог послал, но он не стал.

Степенно опираясь на трость и прихрамывая, он прошел через всю комнату от двери, сел во главе стола, взял со стола салфетку, развернул ее и положил себе на колени.

Сам стол был такого размера, что за ним можно было бы накормить футбольную команду вместе с запасными, тренером и массажистами, но сервировали его только на две персоны. Питерсу накрыли во главе стола, мне — по правую руку от него.

Мы с Кайлом пришли заранее, но за стол моего телохранителя-тюремщика никто не позвал. Мордоворот прислонился к стене за моей спиной и сунул руки в просторные карманы своего комбинезона.

За столом прислуживала пожилая женщина в таких же белых одеждах, как и у меня (но без вериг), и я решила, что ничего не буду говорить в ее присутствии, чтобы не разрушать легенду. А если она будет тут все время, то вообще ничего не буду говорить, и пусть Джеремайя выкручивается, как хочет.

Комната была просторная, но довольно обычная. Деревянные стены, деревянная мебель, камин, который в такую теплую погоду не требовалось топить. Не было в ней той роскоши, которую ожидаешь увидеть в доме главы тоталитарного культа. Но и признаки показной скромности тоже отсутствовали: еда была вполне обычная, не хлеб с водой, и еды было много. Для двоих — уж точно. Индейка, печеная картошка, свежеиспеченный хлеб, несколько салатов. Вместо воды — яблочный сидр. Наверное, кукурузный самогон, который в этом штате должны гнать цистернами, он несовершеннолетней предложить не решился… А, ну да…

Женщина в белом поставила на стол последний салат — вот он точно на девяносто процентов состоял из кукурузы — и удалилась.

— Раздели же со мной трапезу, сестра Роберта, — сказал Джеремайя. — Преломи со мной хлеб.

— Мучное вредно для фигуры.

— Едва ли твоей фигуре можно повредить одним кусочком, — сказал Джеремайя. — Впрочем, я не настаиваю.

Он взял нож и принялся разделывать индейку. Первый ломоть галантно положил на мою тарелку, второй взял себе. Но на этом его джентльменские манеры закончились, он жестом предложил, чтобы я угостила себя сама, и принялся за еду.

Может быть, все дело в том, что для других блюд мне не потребовалось бы брать в руки нож. Или просто не требовались две руки.

И еще я заметила, что молиться перед едой он не стал.

— У вас тут есть какое-нибудь правило относительно того, что нельзя разговаривать за едой, или, допустим, разговаривать можно, но только на какие-нибудь отвлеченные темы, а обсуждать что-нибудь важное следует исключительно за десертом и сигарами? — поинтересовалась я.

— О, нет ничего подобного, сестра, — сказал он. — Не вижу смысла связывать себя обширным сводом правил. Более того, я и пригласил тебя на ужин, чтобы мы могли поговорить.

Наверное, чем глубже зарыт тоталитарный слой культа, тем чудовищнее будет тот момент, когда я узнаю, как на самом деле обстоят дела. Для неподготовленного человека страшная правда страшна именно своей внезапностью, но я-то уже знаю, что тут не все чисто. Просто любопытно было, когда из него полезет вся эта кровожадность и диктаторские замашки.

Я налила себе сидра и сделала глоток. Он был не так уж плох, наверное. Если бы не был теплым.

— Сидр теплый, — пожаловалась я.

— Наверное, его поставили на стол сильно заранее, — сказал Питерс. — Но это не беда. Да станет сидр в твоем стакане холодным, сестра.

И сидр стал холодным. Я взяла стакан, ощутила его холод пальцами, услышала, как в нем, стукаясь, звенят кристаллики льда.

Холодным напиток был действительно получше.

— Хороший фокус.

— Это не фокус, сестра, — сказал он. — Для меня это легко. Так же легко, например, как и это… Да обратится сидр в твоем стакане в воду.

И жидкость мгновенно стала прозрачной. Но холодной быть не перестала.

Я сделала глоток. И в самом деле, вода. Похоже даже, что минеральная.

— Верни сидр, пожалуйста, — сказала я. — Если тебе не сложно.

— Совсем несложно, — сказал он. — Да станет вода в твоем стакане сидром.

И стал сидр. Правда, он опять был теплым, может быть, энергия от перехода выделилась. Или он почувствовал свою общность с напитком, оставшимся в бутылке. Или было еще какое-нибудь псевдо рациональное объяснение этому чуду.

Но говорить об этом Питерсу я не стала.

— Как ты это делаешь, брат?

— Это легко, сестра, — сказал он. — Ведь мне помогает вера.

— Кстати, об этом я и хотела поговорить, — сказала я. — Я провела здесь уже почти сутки, вы живете общиной, несколько раз в день включаются громкоговорители, и люди слушают твои проповеди, и я их тоже послушала, но так и не поняла, во что именно вы верите.

— А что же ты поняла, сестра? — улыбнулся он. — Что именно ты услышала?

— Про то, что надо верить, что вера поможет пережить любые трудности и прочую стандартную байду за все хорошее и против всего плохого, — сказала я.

— В общине живут люди, которые прошли посвящение и приняли веру, сестра, — сказал он. — Когда человек впустил веру в свое сердце, нет нужды постоянно напоминать ему об объекте веры.

— Может быть, тогда и проповеди читать не стоит? — поинтересовалась я.

— Проповедь напоминает человеку, что он не один, — сказал Джеремайя Питерс. — Проповедь — это цемент, который склеивает камни нашей общины в единый монолит.

— Ну, я не проходила посвящение, так что можно мне просто на словах рассказать? Во что вы верите? В Ктулху? В Летающего Кукурузного Монстра? Кого все эти люди должны поминать в своих молитвах на ночь, кто присылает им покой, утешение и вот это вот все?

Питерс отложил вилку и нож и торжественно скрестил руки на груди.

— Они должны поминать меня, ибо именно я дарую им покой, утешение и вот это вот все, сестра, — сказал он. — Ибо я — бог.

Он умудрился сохранить серьезное выражение лица, но я все равно чувствовала, что меня разыгрывают, и обернулась, чтобы посмотреть на Кайла.

Тот вынул руки из карманов, и на лице его тоже не было и тени улыбки.

— Нет бога, кроме Джеремайи Питерса, — сказал он. — И Джеремайя Питерс — сам себе пророк.

Глава 23

Либо они не шутили, либо за актерскую игру обоим можно было вручать Оскара, Золотой Глобус и Золотую Малину в придачу, чисто для комплекта.

Я бы не смогла про себя такое заявить и не рассмеяться в процессе.

Вообще, когда человек говорит о себе и своей миссии… Даже не так. Когда человек говорит о себе и своей Миссии, и относится к этому слишком серьезно, это первый признак, что от него стоит держаться подальше. Потому что фанатик может принести в жертву своей идее все, включая и окружающих его людей. А уж когда человек объявляет себя богом, это апофеоз, последняя ступень фанатизма, это значит, что отныне никаких моральных ограничений для него нет, потому что он считает, что стоит выше всех, и общие правила на него не распространяются.

— А, поняла, — догадалась я. — Это, наверное, в том плане, что бог везде, в каждом человеке есть частичка божественности, и нужно просто настроиться на нужную волну, чтобы раскрыть весь свой потенциал…

— Нет, — сказал Джеремайя. — Люди — это просто люди. Они — моя паства, а я — их пастырь. Я — бог.

Либо бог, либо псих. Что-то, вероятно, мой житейский опыт или чутье бывалого копа, настаивали на втором варианте. Но он мог творить чудеса. Обратил сидр в воду, а потом воду обратно в сидр.

Этого, конечно, мало, чтобы считаться полноценным божеством, но ведь было и другое. Все эти чудесные исцеления и… Интересно, если меня похитили по его приказу, можно ли считать, что это было божественное похищение?

— Вижу, что тебе трудно принять это знание, сестра, — сказал он.

Но на меня его сила не действует…

— Ладно, — сказала я. — Допустим. Ты — бог, все вокруг — просто люди. А я?

Джеремайя вздохнул, протер салфеткой воображаемое пятнышко соуса в уголке рта.

— Кайл, оставь нас.

И я опять ошиблась. Я думала, мордоворот начнет возражать, говорить, что я могу быть слишком опасна, а Питерс улыбнется и заявит, что я не причиню ему вреда, но этот диалог состоялся только в моем воображении.

В реальности Кайл просто отлип от стены и вышел.

— Полагаю, сейчас меня ждет какое-то откровение, — заметила я.

— Ты — особенная, сестра Роберта.

Так себе откровение. Папа мне тоже такое говорил.

Они оба говорили.

— И в чем же заключается моя особенность?

— Полагаю, именно это нам и предстоит выяснить. Ты не вспомнила ничего интересного о своем прошлом?

— Ничего такого, о чем стоило бы говорить.

— Что ж, — он забросил в себя еду, пожевал, запил все это дело сидром. — Значит, ты не знала? Люди, которые выдали тебе задание, ничего обо мне не рассказали?

— Теневики, — сказала я. — Они много умалчивают, много говорят, но верить им нельзя.

— Все так, сестра. Все так.

Он отправил себе в глотку очередную порцию еды. Бог, не бог, это науке пока неизвестно, но пожрать он был явно не дурак.

За окнами стремительно темнело. Когда я садилась за стол, на улице еще были сумерки, сейчас же там была непроглядная тьма — дом Питерса стоял на краю общины, и окна столовой были обращены к полям, в которых уже никто не работал.

— Я заметил, что ты практически не притронулась к своей тарелке, сестра.

— Новости о твоей божественности так меня взволновали, что я лишилась аппетита, — сказала я.

— Мне жаль, сестра. Но тебе нужно поесть. Твоему организму требуется энергия для выздоровления.

— Так же, как и твоему?

— Разумеется, — кивнул он. — Полагаю, что рана, нанесенная тобой, будет заживать… естественным способом.

— Ты уже можешь ходить, — заметила я. Чувство вины из-за этого выстрела у меня так и не появилось. Он же сам меня попросил.

— Могу, но медленно и на короткие расстояния, сестра, — улыбнулся он. — И мне пришлось послать людей в ближайший город, где есть аптека, чтобы они купили болеутоляющее. У нас здесь нет врачей, сестра, поэтому тебе нужно самой позаботиться о себе.

— А почему это тебя так волнует? Что тебе за дело до моего организма и его выздоровления?

Он отложил столовые приборы и тяжело вздохнул.

— Знаешь ли ты, как трудно быть богом, сестра? — спросил он. — Как печально стоять на вершине в гордом одиночестве?

— А твоя община? Разве ты одинок среди всех этих верующих?

— Они — люди, — сказал он. — Они важны для меня, я помогаю им по мере сил, и они верят в меня по мере их сил, и помогают моему делу по мере возможностей, и они нужны мне так же, как я нужен им, но они не способны меня понять. Они — всего лишь люди.

— А я — особенная?

— Мне бы очень хотелось в это верить, сестра, — сказал он. — Я много лет искал кого-то вроде тебя, и вот мои поиски увенчались успехом. Может быть, мне стоило бы даже поблагодарить людей из теневого правительства за то, что они послали тебя ко мне.

Мне перестал нравиться этот разговор. Когда мужчина начинает рассказывать тебе о твоей избранности, это уже тревожный звоночек. Даже если этот мужчина и не является авторитарным главой деструктивного культа со всеми отягчающими.

И эта мысль не могла принадлежать шестнадцатилетней девочке. И сержанту полиции, скорее всего, тоже.

Видимо, у меня уже был печальный опыт неудачных отношений, который наложил свой отпечаток на мое нынешнее мировоззрение.

И вообще, кто знает, может быть, я — феминистка? Или лесбиянка? Или появились еще какие-то новые течения, в которых я состояла и позабыла об этом?

Вот так вот предашь по забывчивости свои убеждения, а потом люди на улице тебя оплюют.

— Значит, — осторожно сказала я. — Тебе нужно, чтобы кто-то стоял рядом с тобой на вершине?

— Именно, — сказала он. — Именно так, сестра. Мне нужен кто-то, кто будет рядом со мной, мне нужен кто-то, кому я смогу передать все это, когда уйду на покой.

— Разве боги уходят на пенсию?

— Я ни слова не говорил о пенсии, сестра. Я говорил о покое. Мне нужен кто-то, кто будет понимать меня с полуслова, кто-то, кому я смогу доверять так, как себе, кто-то, кто возьмет на себя труд по окормлению моей паствы. Мне нужен друг, мне нужен единомышленник, мне нужен последователь. И еще мне нужно наследие, и я думаю, что ты сможешь мне с этим помочь.

И чем дальше он говорил, тем отчетливее я понимала, что речь идет не обо мне. Ну, потому что мне он не доверял, я ни черта его не понимаю, и совершенно не готова кого-то там окормлять и что-то там наследовать.

— Разумеется, я говорю о моем сыне, сестра, — ответил он на мой так и не заданный вопрос.

— А у тебя есть сын?

— Нет.

— О…

***

— …я думаю, что он — сказитель, — сказал Стивен.

— Он кто? — не понял Грег.

Специальный агент Джонсон хмыкнул и заинтересованно посмотрел на молодого цензора.

— Сказитель, — сказал Стивен. — Менестрель, бард, рапсод… Сюжеты ведь существовали и до изобретения письменности, их передавали из уст в уста…

— Это было очень давно, — сказал Грег. — Еще до начала истории. Какое отношение все это имеет к Питерсу?

— Я думаю, что он — творец, который может изменять реальность словом, но не словом написанным, как те творцы, с которыми мы имели дело в последнее время, а словом произнесенным. Легенды говорят, что раньше, еще до изобретения письменности, такие люди существовали. Знаете все эти истории про джиннов, которые возводили или сносили города за час, про людей, которые могли двигать горы или заставлять морские толщи расступаться перед ними…

— Легенды, — фыркнул Грег.

— Легенды не возникают на пустом месте, — сказал Стивен. — Говорят еще, что до изобретения письменности сила слова была гораздо больше, чем… потом.

— Я читал о таком, — подтвердил специальный агент Джонсон. — Но тогда эта информация представляла лишь академический интерес. Если этот дар давно утрачен, откуда он взялся у Питерса?

— Какая-нибудь случайная мутация, — предположил Грег.

— Но это многое объясняет, — сказал Стивен. — Возьмем, например, эпизод с первой попыткой покушения. Нет никакого смысла искать сюжет, в котором кто-то обрушивает на кого-то саранчу, град и молнии, может быть, такого сюжета и вовсе не существует в природе, кроме библейского, но это же явно не он. Я выстрелил, Питерс буркнул что-то вроде «да разрази вас гром, да обрушатся на вас казни египетские», и вот оно уже и произошло. В смысле, была молния, была саранча, град и всякое прочее. Или его убежденность, что пуля мисс Кэррингтон не сможет ему навредить, которую он несколько раз проговорил вслух.

— Но она смогла ему навредить, — сказал Грег.

— Потому что это мисс Кэррингтон, — вздохнул специальный агент Джонсон. — Но в целом версия кажется мне достаточно правдоподобной. Постоянные проповеди в общине, личные встречи с людьми, после которых те меняют свое отношение к жизни, иногда на все сто восемьдесят градусов… А неуязвимость его бойцов в «Континентале»?

— Наверняка он сказал им что-то вроде: «И с вами ничего не может случиться», — предположил Стивен. — Но смотрите, что еще важно. Как я понял, у всех творцов, с которым ТАКС приходилось иметь дело, существовали свои ограничения на изменение реальности. И судя по периодичности публичных молитв, ради которых он выходил на связь с общиной даже из Техаса, я могу сделать предположение, что ограничение Питерса связано со временем. В смысле, все случается так, как он говорит, но это работает ограниченные часы, а потом напутствие нужно повторять. То есть, он не меняет реальность окончательно. Все внесенные им изменения откатываются через несколько часов.

— И поэтому исцеленные им не покидают общины, а у тех, кто уезжает, случается рецидив, — сказал специальный агент Джонсон. — А люди, которые присутствовали на проповеди в Техасе забыли об инциденте с пулей, потому что он сказал им забыть… Что ж, это теория почти все объясняет.

— Именно.

— Но это еще не делает ее верной, — сказал специальный агент Джонсон. — Однако, мы можем изложить ее в качестве рабочей версии, когда директор Смит снова нам позвонит. И я уже знаю, какой вопрос он задаст после того, как ее услышит. Какую мы можем из нее извлечь практическую пользу?

— Э… Ну…

— По сути, это ничего не меняет, — сказал Грег. — Если сюжета нет, мы не можем остановить Питерса иначе, чем всадить пулю в его башку, но, вроде бы, мы с самого начала так и планировали сделать. Только наш лучший кандидат что-то с этим не очень торопится.

— Мы не знаем, что там сейчас происходит, — сказал специальный агент Джонсон.

— Но мы точно знаем, чего там не происходит, — сказал Грег. — Бойни, ака резни. Судя по картинке с беспилотника, мисс Кэррингтон вместе с провожатым вошла в дом Питерса около получаса назад, но заглянуть внутрь технологии нам пока не позволяют. Возможно, ее сейчас допрашивают с пристрастием, а возможно они, взявшись за руки, любуются бескрайними кукурузными полями, которые так прекрасны по ночам. Я просто пытаюсь намекнуть, что отправлять на такое дело человека с эмоциональным состоянием шестнадцатилетнего подростка, возможно, было не такой уж хорошей идеей.

— Не такой уж хорошей, но единственной, — сказал специальный агент Джонсон. — Мы уже убедились, что наш нынешний цензор не способен справиться с задачей. А мисс Кэррингтон продемонстрировала, что способна.

— Но возможно, что она просто не захочет, — сказал Грег. — Прошло уже много времени с момента пробуждения, мы не знаем, какие воспоминания могли к ней вернуться. Возможно, она поняла, что мы врали ей про аварию в шестнадцать лет. А раз так, она может подумать, что мы лгали ей и во всем остальном.

— И как бы она могла такое про нас подумать? — удивился Стивен.

— Нужно просто дать ей больше времени, — сказал специальный агент Джонсон.

— Но, как я понимаю, сэр, как раз этого мы сделать не можем. Чем дольше она без контроля, тем выше вероятность… инцидента… — сказал Грег.

— Ну так идите туда и попробуйте установить свой контроль, — огрызнулся специальный агент Джонсон. — Обещаю, что ТАКС устроит вам торжественные похороны и не забудет выплачивать пенсию вашей семье. Как бы там ни было, какой бы плохой ни казалась вам эта идея, все, что мы сейчас можем делать — это ждать. Первый ход в этой игре должна сделать она.

— Почему вы так уверены, что она его сделает?

— Ситуация слишком напряженная, давление нарастает, и я не думаю, что она позволит пару просто уйти в свисток, — сказал специальный агент Джонсон. — Ее отец…

— Мы уже знаем, что если бы там был ее отец, то уже через пятнадцать минут после того, как ее вытащили бы из багажника, поля вокруг бы горели, здания были разрушены, а он стоял на горе трупов и попирал ногой голову Питерса, причем, скорее всего, голова была бы отдельно от тела, — сказал Грег. — Но она — не ее отец. И я думаю, для нас очень хорошо, что она не слишком на него похожа. Потому что, исходя из всего того, что мы видели за последние дни, я могу сделать вывод, что мы не готовы иметь дело с кем-то вроде ее отца.

— А я вот тут подумал, — сказал Стивен. — Не про ее отца, про другое. Ведь если мисс Кэррингтон таки сделает то, чего мы от нее ждем, и ликвидирует Питерса, то все эти люди, которых он исцелил…

— Умрут страшной мучительной смертью примерно через шесть-девять часов, — подтвердил Грег. — Надеюсь, она об этом не знает. И никогда не узнает.

Стив покачал головой.

Это была сложная ситуация, и он понятия не имел, что бы сделал, будь он на ее месте. В смысле, если бы он мог и если бы он знал. По большому счету, Питерс был серьезной, но всего лишь потенциальной угрозой, а на другой чаше весов находились человеческие жизни. Десятки, сотни…

Стив решил, что если она это сделает, то он будет последним человеком, кто захочет ей об этом рассказать.

***

— Я правильно тебя поняла, брат?

— Да, сестра.

— Но мы ведь друг друга практически не знаем, и ты даже не доел ужин.

— Я же не говорю, что это должно произойти прямо сейчас и вообще именно этой ночью, сестра, — улыбнулся он. — Ты поживешь здесь, мы с тобой узнаем друг друга получше… Знаешь, я ведь совершенно не умею ухаживать. Обычно я подхожу к женщине, и она сразу же готова сделать то, о чем я попрошу.

— Так что же тебе еще надо? — удивилась я.

— Большего, — сказал он. — Мне нужен сын, но не от обычной женщины. Мне нужен сын от кого-то особенного.

— А если я на самом деле дьявольское отродье? — поинтересовалась я.

— Нет, — сказал он. — Я в это не верю.

Ему такого основания было достаточно, но мне-то нет.

— Понимаю, что, должно быть, ошарашил тебя этим известием, сестра, — сказал он. — Я не собирался на тебя давить. Просто я привык прямо говорить о том, чего я хочу.

И еще он привык это получать.

В какой-то момент я задумалась, а почему бы и нет? Остаться здесь, пожить в их общине, в конце концов, здесь совсем не плохо, по крайней мере, лучше, чем в бункере у ТАКС, где меня даже на свежий воздух не выпускали. Родить ему сына… В конце концов, мне уже за тридцать, часики тикают, а других вариантов-то и нет. Жить мирной жизнью, воспитывать ребенка и смотреть, как его отец захватывает мир. А потом — как они оба им правят, ведь судя по амбициям Питерса, на меньшее он не согласен.

Не может же он всю жизнь быть богом одной только Алабамы.

Пожалуй, лучших предложений у меня тогда не было.

Может быть, в этом и заключается его сюжет, подумала я. Или это только прелюдия к основному сюжету, история про становление нового мира, в котором группа «не таких, как все» подростков будет бороться с захватившей планету религиозной диктатурой. И если ТАКС не врет, и в этой истории действительно есть роль для меня, то, может быть, это роль королевы-матери. Холодной красавицы и злобной интриганки, которая будет строить коварные планы и всячески измываться над людьми. Или, наоборот, добродетельной матроны, которая будет пытаться удержать своего властного и попавшего под влияние отца сына от очередных бесчеловечных экспериментов и жестоких безумств.

— Завтра будет новый день, — сказала я Джеремайе Питерсу. — Я подумаю об этом завтра.

Глава 24

— Добро пожаловать домой, девочка Бобби. Мы все летаем тут внизу.

— А, Пенни, старый ты черт, — должно быть, после нескольких часов метаний по кровати мне наконец-то удалось уснуть. — Как ты тут без меня?

— Я же теперь всегда с тобой, девочка Бобби, ты что, забыла?

— Так ты подслушивал?

— Конечно. И мне нравится новый расклад. Если ты вдруг решишь родить ему сына, я дам тебе время. Я даже не буду забирать твое тело, может быть, я даже оставлю тебя в покое… Ненадолго. Ведь тело твоего сына гораздо интереснее для меня. Только представь, каково это. Быть одновременно и мной и сыном местного бога… Какие возможности это передо мной раскроет!

— Какие?

— Обширные. Представь, как я развернусь, если смогу внушать страх миллионам? Десяткам миллионов?

— Да, интересная перспектива, — сказала я. — А ты веришь, что он на самом деле бог?

— Какая разница, во что я верю? Вы все — пыль под моими клоунскими башмаками, что ты, что он, что все остальные людишки. Самый великий из вас для меня ничтожнее муравья. Я — единственный охотник в этом лесу, а вы — моя законная добыча. Вы — еда.

— Ну, мне почему-то кажется, что один раз ты уже подавился, — сказала я. — Не напомнишь, что тогда произошло?

— Лучше я буду терзать твою плоть, девочка Бобби, — сказал он, и его пальцы превратились в опасные бритвы. На одной из них мне даже удалось рассмотреть клеймо фирмы «золинген». — Как тебе такая перспектива?

— Дразниться нехорошо, — сказала я равнодушно. — Давай заключим сделку. Ты немного потерзаешь мою плоть, я для вида даже поорать могу, ну, чисто чтобы тебе приятно сделать, а потом ты свалишь куда-нибудь вниз по канализации и дашь мне спокойно поспать.

— Ты больше никогда не будешь спокойно спать, девочка Бобби.

— А ты себя точно не переоцениваешь, мальчик Пенни?

— Не называй меня так!

Его пальцы-лезвия вонзились в мою правую руку и принялись ее кромсать. Почему им всем так не нравится именно эта рука?

Боли я не чувствовала. То ли потому, что дело было во сне, а то ли потому, что после всех этих экзекуций в руке уже и вовсе нервных окончаний не осталось.

— Ай, — ровным голосом сказала я. — Ай, как же больно.

Он остановился.

— Твоя сила основана на страхе, — сказала я. — А я тебя не боюсь.

— Когда-то ты меня боялась, девочка Бобби.

Я попыталась пожать плечами, но распоряжаться своим телом в этом мире у меня все еще не особо получалось. Говорить я могла, видимо, эту возможность мне оставили, чтобы я могла орать, плакать и умолять, а вот возможность двигать конечностями у меня отобрали.

— Должно быть, я изменилась.

— Я найду твое уязвимое место, — пообещал он.

— Флаг тебе в руки, «катерпиллар» навстречу, — сказала я.

Он щелкнул уже обычными пальцами, и мы переместились в новую локацию.

Мы стояли посреди безжизненной пустыни, и выбеленные человеческие кости хрустели под его клоунскими башмаками. Должно быть, этим он хотел проиллюстрировать одну из ранее высказанных мыслей.

И хотя я уже не висела в воздухе, а стояла на земле… ну, в смысле, тоже на костях, пошевелиться мне все равно не удалось.

— Ты разграбил кладбище, Пенни? Знаешь, что по нашим законам полагается за вандализм?

— Это будущее твоего мира, — сказал он. — В будущем весь твой мир превратится в кладбище, и знаешь, кто будет в этом виноват?

— Ну, исходя из логики момента, вариантов может быть несколько, — сказала я. — Либо я, либо ты, либо мой гипотетический сын. О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?

— Почему ты не страшишься?

— Потому что ты пытаешься заставить меня почувствовать ответственность за то, что еще не произошло, и не факт, что вообще произойдет. Это просто нарисованная тобой картинка, Пенни, и я знаю ей цену. Это так не работает.

— А так? — он извлек из своих широких клоунских штанин засушенную голову Реджи. Голова была мумифицирована по методике каких-то индейцев, отчего стала меньше в размерах раза в полтора. Рот у Реджи был зашит грубой ниткой, глаза отсутствовали.

— Тоже мимо, — сказала я. — Я же знаю, что это ненастоящая.

— Откуда ты можешь это знать?

— Этому реликту уже годы, — сказала я. — А я видела Реджи всего пару дней назад.

— Многое в этом мире может случиться с человеком за пару дней, — сказал он.

— Вот именно.

Он снова щелкнул пальцами, и мы телепортировались в номер дешевого мотеля. Реджи лежал на залитой кровью кровати, а его грудная клетка была растерзана так, словно из нее Чужой вылез.

— Мне кажется, я начинаю понимать, почему твоей основной добычей были дети, — заметила я. — Такими инсталляциями только их и пугать.

— Может быть, это произойдет завтра, — сказал Пеннивайз. — Может быть, это произошло пару часов назад. А может быть, это происходит прямо сейчас.

— А может быть, ты просто пытаешься залезть мне в голову, — сказала я.

Он усмехнулся.

— Неудачная формулировка, — согласилась я. — Ты вроде как уже в нее залез. Теперь ты пытаешься углубиться.

— Как у меня получается?

— Так себе.

— Тогда почему ты вся в крови?

— Где? — я осмотрела себя и новых ран вроде бы не заметила. Даже из правой руки течь перестало.

— В том мире, который ты все еще считаешь реальным, — он снова улыбнулся своей акульей улыбкой. — Попробуешь проснуться до того, как истечешь кровью? Или ты уже готова остаться здесь навсегда?

— Вранье и блеф.

— Ложь и инсинуация, — хихикнул он. — Или нет?

Я закрыла глаза и попыталась проснуться, по мере сил и возможностей дергая руками и ногами. Открыла глаза, но перед ними снова был Пеннивайз.

— Не получается? — с притворным участием спросил он.

Пеннивайз сел на кровать рядом с трупом Реджи, прямо на пропитанные кровью простыни, и принялся играть с его волосами. Я задергалась еще сильнее и мне удалось пошевелить ногой.

Но проснуться не удалось.

— Может быть, я уже глубже, чем ты думаешь, — заметил Пеннивайз.

Отчаяние еще не охватило меня, но уже стояло где-то за углом с широкой плотоядной улыбкой. Похоже, что не мытьем, так катаньем Пеннивайзу все же удалось меня достать. Но даже если и так, то я проиграла всего лишь этот раунд, а сам матч еще далеко не закончен.

И я проснулась.

***

Старый пень наврал и не наврал одновременно.

Кровь определенно была, но все-таки не в таких количествах, чтобы я могла ею истечь до летальных последствий. Открылась рана на голове, а чертовы «вериги» ободрали кожу на ногах, пока я металась во сне. Может быть, кстати, это случилось уже после того, как он наврал мне о кровотечении, и я поранила себя сама, когда пыталась проснуться.

Не исключено, что я и головой о спинку кровати в тот же момент саданулась. Может быть, на это хренов манипулятор и рассчитывал. Просто меня напугал, а все остальное я сделала сама.

Как бы там ни было, мне требовалось умыться, воды из графина для этого бы точно не хватило, а ни туалета, ни ванной в моей комнате не было.

Санузел тут был общий, в конце коридора, как в общежитии. Собственно говоря, почему как? Это и было общежитие, только не для студентов колледжа, а для верующих в Джеремайю Питерса.

Может быть, действительно стоит родить этому самозванному божеству маленького Пеннивайзчика, отойти в сторону и наблюдать, как они станут жрать друг друга? Изощренная месть, которая может дорого мне обойтись.

А вдруг еще гормоны сделают свое черное дело, я проникнусь материнскими чувствами и буду болеть за этого маленького ублюдочного клоуна с неправильным прикусом? Типа, да, он чудовище, но это же мое чудовище, смотрите, как мило он обгрызает оторванную ногу этой неприятной жирной тетки…

Я доковыляла до общего туалета и до смерти перепугала девочку лет четырнадцати, которая сидела на подоконнике, курила электронную сигарету и листала видеоролики на экране своего телефона. Девочка была одета в веселенькую розовую пижаму с единорогами.

Все признаки тоталитарной секты налицо.

— Что с тобой, сестра? — бросилась она ко мне. — Тебе нужна помощь? Что случилось? Мне позвать кого-нибудь?

— Нет, — сказала я, прикладывая мокрое полотенце к своей многострадальной голове. — Все под контролем.

— Ой, — сказала она, только в этот момент заметил мои белые одежды. — Тебе же нельзя…

— Мне можно, — успокоила я ее. — Пророк освободил меня от всех обетов, а переодеться я просто не успела.

— От всех? — она посмотрела на мои ноги.

— Да. Это я сама решила оставить. Таким образом я умерщвляю свою плоть.

— Зачем?

Вот ведь зануда. Умерщвляю, значит, надо. Значит, захотелось мне так.

— До прихода сюда я была грешницей, — сказала я. — Может быть, даже великой грешницей.

— Блудницей? — заинтересовалась она.

— Не совсем, — хотя, учитывая некоторые мои специфические воспоминания, все может быть. — Тебя как зовут-то, прелестное дитя?

— Лиза. И я уже не ребенок, — заявила она и тут же спросила с детской бестактностью. — А что у тебя с рукой?

— Ее я уже умертвила, — сказала я.

— Я могу как-то помочь? — спросила она.

— Да. Ты не могла бы разорвать это полотенце на три части? А то одной рукой мне как-то… несподручно.

Два куска тряпки я подсунула под цепь на ногах, третью приложила к голове вместо мокрого полотенца, которое уже изрядно порозовело.

— А еще ты могла бы протереть пол, — сказала я Лизе. — А то я тут накапала.

— Конечно, сестра, — она метнулась в угол за шваброй и в два счета устранила все пятна, а потом прополоскала швабру под струей холодной воды.

Полицейских экспертов бы это не остановило, они бы все равно нашли следы крови, но я почему-то сомневалась, что тут в ближайшее время появится полиция. А если и появится, то явно не по поводу грязи в туалете.

Закончив с уборкой, Лиза уселась обратно на подоконник и открыла окно, через которое сразу же стал слышен гул работающих где-то вдали газовых генераторов, обеспечивающих общину энергией.

— Давно ты здесь? — спросила я.

— Да всего-то полчаса.

— Не, я про другое. Давно ты в сек… в общине?

— Почти четыре года.

— И как тебе здешние порядки?

— Да нормально, — сказала она. — Я уже привыкла. Еда вкусная, работа не тяжелая, в школе особо не напрягают… Мы все здесь вообще-то из-за мамы. Пророк ее исцелил.

Похоже, что в Техасе все-таки были не подставные пациенты. Да и фокус с сидром и водой в стакане, который я не выпускала из рук, меня впечатлил.

— А что с ней было?

— Красная волчанка, — сказала Лиза. — Это аутоиммунное.

— А почему вы решили остаться здесь?

— Сначала мы решили вернуться домой, — сказала Лиза. — Но потом маме снова стало хуже. А когда она здесь, с ней все нормально. Потому что Пророк и есть источник ее здоровья. Когда все это выяснилось, мы продали дом во Фриско и переехали сюда.

— А деньги от продажи дома?

— Большая часть ушла на оплату добровольного взноса на содержание общины, — сказала Лиза. — Но знаешь, я думаю, это того стоило.

— Наверняка, — сказала я.

— А тебя как зовут? — невпопад спросила она.

— Боб.

— Как мальчика. У меня есть знакомый Боб.

— Это распространенное имя, — сказала я.

Финансовая составляющая не стала для меня неожиданностью. Это стандартная штука для такого рода сект — отобрать у новообращенного все, что у него есть, обратить это в пользу общины, а точнее — ее лидера. Тут, скорее, удивительно, что на уплату добровольного взноса ушла только часть суммы от продажи наверняка довольно недешевого дома в Сан-Франциско, а что-то они все же оставили семье.

С другой стороны, оно того стоило. Бывают такие случаи, когда здоровье ни за какие деньги не купишь, и если Питерс ей действительно помог… в смысле, помогает…

— А ты как сюда попала, Боб?

Я не стала ей рассказывать про двух мордоворотов, которые привезли меня в багажнике против моей воли. Лиза бы мне все равно не поверила, а даже если бы поверила, то и что с того? Ничего, кроме раздрая, это знание в ее жизнь не принесет.

Многие знания — частые мигрени.

— Я тоже пришла сюда за помощью, — сказала я.

Но у пророка ничего не получилось.

— Почему у тебя кровь?

— Неудачно упала с кровати, — сказала я.

— Скоро тебе станет лучше. Утренняя проповедь тебя исцелит.

— Угу, — сказала я.

К сожалению, в моем случае это не сработает. Интересно, что подумает Лиза, когда увидит меня завтра все с теми же синяками и кровоподтеками? Усомнится ли она в своем пророке или будет думать, что я падаю с кровати в промежутках между его целительными проповедями?

Скорее всего, она просто не будет этим заморачиваться.

Я прикинула в уме. Последняя на сегодня проповедь прозвучала уже после нашего совместного с Питерсом ужина, часов в одиннадцать. Утренняя будет в шесть. Днем промежутки между его обращениями к пастве еще меньше.

И каждый раз, помимо прочего, он говорит про здоровье.

Зачем он так частит? Может быть, дело не только в географической близости к источнику здоровья? Он и воду в сидр молча не мог превратить, так может быть дело как раз в том, что он говорит?

В словах, которые он произносит, и которые должны быть услышаны? В памяти сразу же всплыло три имени.

Фил.

Хэм.

Эми.

Они были творцами. Они могли менять реальность словом. Они могли делать странные вещи, но богами они все-таки не были. Может ли быть такое, что и Джеремайя — тоже творец? Творец, которому не нужна ни бумага, ни пишущая машинка, ни компьютер?

Может быть, его сила — в аудитории. Как он там говорил? «Я нужен им, а они нужны мне».

Поэтому рядом с ним всегда кто-то есть. Поэтому громкоговорители и постоянное бла-бла-бла.

Возможно, слово, сказанное им в одиночестве, останется простым колебанием воздуха. Артисту нужен зритель, писателю нужен читатель, вероятно, и в случае Питерса существует прямая зависимость.

Слишком много «может быть» и «возможно», Боб. Это зыбкая теория, но…

Но сила творцов на меня почему-то не действует, по крайней мере, напрямую. Только опосредованно.

Я попыталась вспомнить еще хоть какие-то подробности об этих троих, но у меня только голова еще сильнее заболела. Имена, внешность, род занятий — это пожалуйста, а вот сообразить, при каких обстоятельствах я с ними познакомилась у меня не получалось.

— У тебя все нормально? — спросила Лиза.

— А? Что?

— Ты вроде как зависла. Стоишь, смотришь в никуда…

— Я задумалась, — сказала я.

Допустим, Питерс не бог, но что это меняет? И вообще, в какой момент человек, обладающий могуществом, недоступным обычным людям, становится богом? Где та грань? Где точка невозврата?

Если он никогда не слышал о творцах, возможно, он на самом деле мнит себя сверхъестественным существом.

И если сила Питерса будет увеличиваться пропорционально росту его аудитории — ведь в общину прибывают все новые члены, да и по штатам он колесит не забавы ради — то так ли уж он неправ? Сегодня он превращает сидр в воду, а завтра сможет одной фразой реки осушать или горы двигать.

И его идея сокрушить теневое правительство уже не казалась мне такой же завиральной как в тот момент, когда я о ней услышала. Что они смогут противопоставить новому богу? Судя по тому, что я здесь, вариантов у них не так уж и много.

ТАКС знало, что его способности на меня не подействуют. Наверное, ТАКС знало и о моих контактах с другими творцами. И чем эти контакты закончились.

Только я вот ни черта из этого не помнила. Когда уже эта клятая амнезия от меня отстанет?

— Вот, опять стеклянный взгляд, — сказала Лиза.

И ее термин оказался точнее, чем мой. Я не просто задумалась, я на самом деле зависла, потому что только в самый последний момент краем глаза успела увидеть, как из окна за спиной Лизы в туалет проскользнула длинная черная тень и чем-то огрела девочку по голове.

Увидеть-то я успела, а вот среагировать — нет.

Глава 25

Тень скинула темный капюшон и повернулась ко мне лицом.

— Ты охренел детей по голове бить? — спросила я.

— Я ж только оглушить, — смутился Реджи. — Чтоб под ногами не путалась.

Я присела на корточки и осмотрела голову Лизы. Крови не было, но шишка на затылке уже начала надуваться. Конечно, утренняя проповедь ее исцелит, но до этого девочку ждет несколько неприятных часов.

— Чем ты ее ударил?

— Стопкой десятицентовиков, упакованной в носок.

— Ты охренел детей десятицентовиками по голове бить?

— Носок довольно толстый, — сказал Реджи. — И потом, у меня не было времени рассматривать, ребенок передо мной или просто низкорослый сектант.

— Ну ты, конечно, красавчик.

— Черт побери, Боб, я вообще-то тебя спасти пытаюсь.

— Это отлично, но и головой тоже надо думать, — сказала я.

— Ты знаешь, где она живет?

— Нет.

— Что ж, — Реджи взял Лизу под мышки и осторожно затащил в дальнюю туалетную кабинку, усадив в углу и положив ей под голову полотенце. — Жаль, конечно, что так получилось, но жить будет.

— Как у тебя все просто.

— А я люблю, когда все просто, — сказал он. — А теперь просто пойдем со мной. Надеюсь, теперь-то ты возражать не будешь.

— Мне надо подумать, — заявила я.

— Ну вот, началось, — он закатил глаза. — О чем тут думать? Сходи в свою комнату за обувью, или давай вместе сходим, потому что босиком по полям ты далеко не уйдешь, потом я поищу кусачки побольше и давай убираться отсюда.

Реджи был одет во все черное. Черные джинсы, черная куртка, черные ботинки. На поясе у него висел нож, за спиной — меч, куртка очень характерно топорщилась под мышками, намекая на наличие в его арсенале и огнестрельного оружия. Носок с десятицентовиками он успел убрать в карман.

Он протянул мне ладонь, и я коснулась ее левой рукой, в надежде, что тактильный контакт принесет новую порцию воспоминаний, но это ни черта не сработало. Память возвращалась без всякой системы, только тогда, когда она сама этого хотела.

— Прости, — сказала я.

— За что?

— Я подумала, — сказала я. — И я с тобой не пойду.

— Что значит, ты со мной не пойдешь?

— Ну, ты же не дурак, — сказала я. — Должен понимать, что это значит.

— Боб…

— Реджи, — сказала я. — Я знаю, что у нас с тобой были какие-то отношения, и мы наверняка что-то друг для друга значили, хотя я и не помню подробности. Я понимаю, что ты желаешь мне добра, что ты пришел меня спасать и все такое, и я это ценю и очень тебе благодарна, и я знаю, чем ты рискуешь, появляясь здесь. Но я с тобой не пойду.

— Почему?

— С тех пор, как я проснулась, а это было не так уж давно, все только и делают, что куда-то меня тащат и что-то от меня хотят, — сказала я. — И никто ни разу не спросил, чего хочу я сама.

— И чего же ты хочешь, Боб?

— Передышки, — сказала я. — Хотя бы пару дней, а лучше — пару недель тишины и покоя, чтобы я могла остановиться, выдохнуть и определить, куда идти дальше. А если я сейчас пойду с тобой, то никакой передышки не будет. Будет очередное приключение.

— Ты сможешь выдохнуть в убежище, которое я для нас подготовил.

— И к которому нужно будет прорываться через заслоны культистов и агентов ТАКС? — уточнила я. — А сколько пройдет времени, прежде чем теневики узнают об этом убежище и в очередной раз попробуют до меня добраться? Понимаю, что это прозвучит странно, но сейчас это место — самое безопасное для меня во всем мире, потому что ТАКС настолько боится Питерса, что отправило сюда меня, и настолько боится нас обоих, что не решится штурмовать общину.

— Посмотри в зеркало, Боб. Именно так выглядит безопасность?

— Многое из того, что ты видишь, я сделала себе сама, — сказала я.

— Сама била себя по голове?

— Ну, это долгая история, — сказала я. — Реджи, сейчас я не готова идти с тобой. Спасибо, что пришел и все такое, но лучше бы ты этого не делал.

— Боб… — он выглядел обескураженным, и я могла его понять.

Но уйти вместе с ним только для того, чтобы ему стало спокойнее, я не могла.

— Посмотри, что они с тобой сделали, — сказал Реджи. — Избили, заковали в цепи…

— Не стану скрывать, здесь есть определенные сложности, — и еще наверняка будут, особенно в отношении Джеремайи. — Но это все равно лучше, чем иметь дело с ТАКС. Здесь мне хотя бы не врут. Не ломают руку. Не требуют, чтобы я кого-нибудь убила. Не держат взаперти под землей. Я устала, Реджи. И я начала вспоминать. Наверное, когда я вспомню все, что нужно, я буду готова уйти отсюда. Но не сейчас.

— Черт побери, — грустно сказал он. — Что же с тобой стало?

— Фиг знает, — я села на пол, подтянула ноги и обхватила колени рукой, тем самым демонстрируя решимость, что этой ночью никуда отсюда идти не собираюсь. — Но ты все равно можешь мне помочь, Реджи. Когда случилась авария?

— Какая авария?

— Та, после которой я потеряла память.

— Не было никакой аварии, — сказал он.

— ОК, — сказала я. — А что было?

— Перестрелка.

— И кто в кого стрелял?

— Знаешь, — от потер лицо рукой. — Если уж ты точно вознамерилась остаться здесь, то будет лучше, если ты сама это вспомнишь. Потому что моему рассказу ты можешь не поверить.

— Ладно, — сказала я. — Но ты хотя бы можешь сказать, когда произошел этот… инцидент?

— Два года назад.

— Агенты говорили, что пятнадцать.

— Они солгали, — он сел рядом и прислонился ко мне плечом. — Но два года — это тоже огромный срок. И все эти два года я тебя искал.

— Ты крутой. Наверное.

— Ты даже не представляешь, насколько, — хмыкнул он. — В смысле, пока не представляешь. Но ты тоже крутая, Боб. В каких-то моментах ты даже круче меня.

— Наверное, мы здорово подходили друг другу.

— На самом деле, нам не дали времени, чтобы это выяснить, — сказал Реджи. — Поэтому я и хотел бы, чтобы ты пошла вместе со мной.

— В других обстоятельствах я бы тоже этого хотела, — сказала я. — Но сейчас все слишком сложно. Вряд ли эта история из тех, в которых мы могли бы просто взяться за руки и уйти в закат.

— Жаль, что это не такая история, — сказал он.

— Но сейчас мы просто не доберемся до этого заката, — сказала я. — Нам будут стрелять в спину. И не только в спину.

— Спецназ ТАКС уже в полях, — сказал Реджи. — Я видел их стоянку, когда шел сюда.

— Они не пойдут на штурм, — сказала я. — Думаю, они тут просто для профилактики.

— Или они ждут, — сказал Реджи.

— Чего?

Он пожал плечами.

— Пока вы с Питерсом не попытаетесь друг друга убить. Точнее, пока один из вас не убьет другого. Они надеются, что с одним выжившим справиться будет проще.

— Надежды юношей питают, — сказала я. — Как думаешь, если мы не станем друг друга убивать, сколько они могут там просидеть? В полях?

— Теневики умеют ждать, — сказал Реджи. — А вы точно не станете?

— Пока к этому нет никаких предпосылок, — сказала я. — То есть, ТАКС, конечно, хочет, чтобы я это сделала, но ребята вообще много чего хотят. Они солгали мне про аварию, так что могли солгать и про Питерса.

— Я мало что про него знаю, — признался Реджи.

— Как ты вообще меня здесь нашел?

— А куда еще они могли привезти тебя из Техаса?

— Принято. А как ты нашел меня в Техасе?

— Мне помогли.

— Кто?

— Одним из условий предоставления этой помощи было мое обещание, что я не буду рассказывать подробности.

— Понимаю. У всех есть свои тайны. Прости, что не оправдала твоих ожиданий и не желаю быть спасенной.

— Угу, — сказал он.

— Кстати, ты осознаешь, что мы сидим на полу общего туалета, в который в любую минуту кто-то может войти?

— Угу, — повторил он. — Не волнуйся. Я убью их всех.

— Это как раз тот исход, которого мне хотелось бы избежать.

— Я просто не хочу уходить, Боб. И пытаюсь оттянуть этот момент.

— Угу.

— Но мне, наверное, пора, — он погладил меня по руке и поднялся на ноги. — Ты уверена, что не хочешь пойти со мной?

— Нет, — сказала я. — Но уверена, что не пойду.

— Я все равно буду недалеко, — сказал он. — На тот случай, когда ты передумаешь. На тот случай, когда ты вспомнишь.

— Что ж, увидимся в этот знаменательный день, — криво усмехнулась я.

— Береги себя, Боб.

— И ты тоже, Реджи.

И он выпрыгнул в окно, оставив после себя только пустоту.

Я просидела с Лизой до самого утра. Мне не хотелось оставлять ее в таком состоянии одну, но это с моей стороны была невеликая жертва — мне все равно не хотелось ложиться спать. Ведь по ту сторону реальности меня будет ждать Пеннивайз, а я пока не придумала, как от него избавиться.

Когда Джеремайя Питерс проорал свою обязательную утреннюю молитву, шишка на голове Лизы — а она была величиной с мой кулак, шишка, а не голова — рассосалась, но девочка так и не проснулась. Дыхание ее было ровным, цвет лица — розовым, а выражение безмятежным, и я подумала, что она просто спит.

Молодой растущий организм, немного здорового сна, пусть даже и в таких странных условиях, ему не повредит. Когда дом начал просыпаться, и в санузел потянулись люди, я вернулась к себе.

Я видела Лизу за завтраком, с ней все было в порядке, она производила впечатление совершенно обычного ребенка. И хотя я специально искала встречи с ней, в мою сторону она даже не посмотрела.

Видимо, события предыдущей ночи полностью выветрились из ее головы. Что ж, иногда амнезия все-таки во благо.

***

— Вторые сутки пошли, — раздраженно бросил специальный агент Джонсон, вставая за спиной Грега и через плечо вглядываясь в установленные на столе мониторы, транслирующие картинку обычной жизни общины питерситов. — Вторые чертовы сутки, а ничего так и не произошло.

— Возможно, мы несколько переоценили ее кровожадность, — рассеянно заметил Грег. — Или его кровожадность. Она — коп, он — проповедник. Оба они по природе своей не убийцы.

— Дело не в кровожадности или их природе, — сказал специальный агент Джонсон. — Дело в концепции. В общих правилах нашего мира. Если свести вместе две таких опасных сущности, что-то обязательно должно произойти.

— Кажется, мы уже приняли, что имеем дело не с сюжетом, — сказал Грег. — В качестве рабочей версии.

— Я говорю об общей концепции мироустройства, — сказал специальный агент Джонсон и ткнул пальцем в один из экранов. — Посмотри внимательнее. Там сектанты. Из возглавляет набирающий могущество амбициозный лидер. Рядом с ним… мисс Кэррингтон. В полях засел наш спецназ, готовый начать штурм по первому полученному от нас сигналу. И есть, собственно, мы. Концентрация опасных людей в этой части штата просто запредельная, то есть, существуют все предпосылки для того, чтобы произошел взрыв. А его нет. Почему?

— Даже если фитиль уже тлеет, мы все равно не знаем, в какую сторону оно рванет, — заметил Грег. — У нас точно не было никакого альтернативного плана?

— Чтобы не вводить в игру мисс Кэррингтон? — уточнил специальный агент Джонсон. — Был такой план. Удар по общине ракетой с ядерной боеголовкой. Использование оружия массового поражения на собственной территории, против собственного населения. Но теперь мы и этого не можем сделать, потому что если мисс Кэррингтон умрет…

— Бу, — сказал Грег. — Настанет страшная Ночь Черепов, и хлад и град и что-то там еще. Как нам вообще удалось справиться с ней в прошлый раз?

— Это закрытая информация.

— То есть, даже вы не знаете? — изумился Грег.

— Как бы там ни было, меня заверили, что второй раз этот фокус нам вряд ли удастся, — сказал специальный агент Джонсон. — Поэтому задача спецназа сводится к тому, чтобы ворваться на территорию общины и привести мисс Кэррингтон к состоянию недельной давности. И ни в коем случае не допустить ее смерти.

— А если ее смерть произойдет раньше? — поинтересовался только продравший глаза Стивен. Он заснул в кресле, так что от неудобной позы у него затекло все тело, и он попробовал потянуться с хрустом в молодых суставах.

— Есть обстоятельства, над которыми мы не властны, — сказал специальный агент Джонсон. — Но в противостоянии с Питерсом я все же поставлю на нее.

— Почему?

— До директора Смита ТАКС возглавлял директор Доу. Знаете, что с ним стало?

— Нет.

— Он испарился, — сказал специальный агент Джонсон. — В момент, когда мисс Кэррингтон была на пике своей цензорской формы, он встал у нее на пути, и она его… зацензурила. Так, что от него даже следа не осталось, ни единой молекулы ДНК, которую мы могли бы идентифицировать. Так, словно его и вовсе никогда не существовало. Это тоже секретная информация, как вы понимаете.

— Понимаю, — кивнул Стивен. — Но как она это сделала?

— У нас есть только письменное свидетельство единственного выжившего очевидца, — сказал специальный агент Джонсон.

— Насколько ему можно верить?

— А насколько можно верить хоть кому-нибудь? По крайней мере, в проверяемой части этого свидетельства он ни разу не соврал. Кое-что приукрасил, кое-что усугубил, о кое-чем промолчал, но прямой лжи там не было.

— И что он говорит? В смысле, пишет?

— Этому моменту посвящена лишь пара строчек. Мисс Кэррингтон заявила директору Доу, что он ей мешает, и он тут же исчез из этого мира. И перестал ей мешать.

— Просто сказала?

— Да.

— И даже после этого вы использовали ее, как обычного цензора?

— Мы старались делать это по минимуму, — сказал специальный агент Джонсон. — Только в самых исключительных случаях. Вроде этого.

— Полагаешь, что она тоже сказитель? — спросил Грег.

— По описанию вполне подходит.

— Нет, — сказал специальный агент Джонсон. — Там все гораздо сложнее и запутаннее.

— Почему вы тогда вообще выпустили ее из бункера?

— Потому что существование Джеремайи Питерса угрожает финансовой стабильности теневого правительства, — вздохнул специальный агент Джонсон. — А эта угроза для них пострашнее потенциального конца света.

Стивен попытался уложить в голове новую информацию. Получалось у него так себе.

— Признаться честно, я думал, что теневое правительство должно подходить к таким вопросам как-то более ответственно, — сказал он.

— Добро пожаловать в реальный мир, — с издевательской торжественностью сказал ему Грег. — Тут каждый выгребает, как может.

— Значит, все это просто из-за денег?

— Конечно, — сказал Грег. — Как и большая часть конфликтов в этом мире. Смотри, Питерс покусился на деньги теневого правительства. Министр финансов потребовал от директора Смита, чтобы тот решил проблему, иначе денег не будет уже у него. И после того, как твоя попытка не увенчалась успехом, директор Смит расчехлил то единственное орудие, что у него осталось. И мы здесь тоже из-за денег. Хотя бы из-за тех, что получаем в качестве жалованья. Начальная схема, как ты видишь, несложная. Запуталось все уже по ходу дела.

— И мир теперь стоит на грани катастрофы, потому что кто-то попытался перераспределить финансовые потоки?

— Лично я склонен считать, что опасность грядущего… потенциального апокалипсиса все-таки несколько преувеличена, — сказал Грег. — Для человечества в целом, я имею в виду. Если верить скандинавской мифологии, мы переживали Рагнарек уже не один раз и все равно как-то барахтаемся. Мир может измениться, но человечество все равно выживет. Человечество, крысы и тараканы. И еще, может быть, комары, но тут уже у меня большой уверенности нет.

— Люблю картины оптимистичного будущего, — пробормотал Стивен.

— И над всем этим великолепием будет стоять мисс Кэррингтон, и черные крылья будут колыхаться за ее спиной, — сказал Грег. — Ты видел статую?

— Какую статую?

— Значит, не видел. Если бы видел, ты бы не спрашивал.

Стивен сжал голову руками, словно боялся, что она развалится на части.

— Знакомое выражение лица, — сказал Грег. — Поздравляю.

— С чем?

— Ты с нами сколько? Около года? И только теперь ты начал понимать, какого это на самом деле — работать в ТАКС.

— А еще мы выгуливаем собак, — сказал специальный агент Джонсон.

Глава 26

— Ты выглядишь уставшей, сестра, — сказал мне Джеремайя Питерс, когда я садилась за стол в его доме.

Был уже вечер, и он снова пригласил меня на ужин. Наверное, это происходило в рамках его программы ухаживаний.

— У меня была беспокойная ночь, — сказала я.

— И кто же тебя беспокоил?

— Призраки прошлого.

— Удалось что-то вспомнить?

— Часть того, что я уже вспомнила, я предпочла бы забыть навсегда, — сказала я. — Наверное, ты был прав тогда, в Техасе. Лучше бы мне начать жизнь с чистого листа… К сожалению, уже не получится.

— Расскажи, что тебя гложет, — попросил он.

— Да всякое, — сказала я. — По большей части меня бесит, что я не помню, кто я такая и почему оказалась здесь. Я имею в виду, что это за способности, из-за которых на меня не действует твоя сила, и из-за которых меня сюда и отправили.

— Мы это выясним, — пообещал он. — А пока давай поедим.

Сегодня на ужин был ростбиф, жареная картошка и неизменные салаты. И сидр, на этот раз охлажденный. Я положила еду в свою тарелку и принялась без всякого энтузиазма ковыряться в ней вилкой. Джеремайя же ел с аппетитом.

— Как ты провела этот день, сестра?

— Бродила по общине, пыталась обнаружить следы твоих злодеяний, — сказала я. — Должен же у теневиков быть хоть какой-то повод для того, чтобы от тебя избавиться.

— Теневому правительству не нужен повод, — сказал он. — Теневое правительство уничтожает все, что не вписывается в его картину мира. Теневому правительству нужна стабильность, которая позволит ему продолжать получать прибыль, и эта стабильность не имеет никакого отношения к справедливости.

— А ты, значит, за справедливость?

— Я вырос не так далеко отсюда, — сказал он. — Километров сто на юг, там есть небольшой городок… Мое детство прошло в трейлерном парке на его окраине.

— Мое детство было вполне благополучным, — сказала я.

— Мое поначалу тоже, — сказал он. — У родителей была ферма, много акров земли, скот, несколько наемных работников. Я был единственным и поздним ребенком, и мне практически ни в чем не отказывали… Потом мама заболела, и выяснилось, что требуется серьезное лечение, которое не покрывается страховкой. Отец потратил все деньги, даже те, что были отложены мне на колледж, влез в долги, но мама все равно умерла.

— Мне жаль, — сказала я.

— А через год после ее смерти кредиторы забрали ферму и продали ее с молотка, а нам пришлось переехать. В трейлерный парк. И может, это все же было бы неплохое детство, но потеряв ферму отец начал пить. Из-за этого он не задерживался долго ни на одной работе, и хотя мы жили вдвоем, нам все равно не хватало денег. Я подрабатывал… где мог. Не везде меня брали из-за возраста, где-то просто гнали в шею из-за репутации отца. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, он умер. И, наверное, я воспринял его смерть даже с облегчением.

А мой отец, не папа Джон, а настоящий биологический отец приложил руку к смерти моей биологической матери, вдруг вспомнила я. Не было ни имен, ни дат, ни каких-либо обстоятельств этого события. В памяти всплыл один только факт. И при этом я все равно не считала отца чудовищем.

Не только в моей жизни все сложно.

— Позже я узнал, что банк, который отобрал у отца ферму, принадлежал теневому правительству, — сказал Джеремайя. — И нет, у меня нет никаких претензий к сотрудникам этого банка, они сделали все по правилам. Они не нарушали закон, ломая человеческие судьбы.

— Жизнь несправедлива, — сказала я.

— Вот именно, сестра, вот именно. Жизнь стабильно несправедлива, и теперь я знаю, кто стоит на страже этой стабильности.

— Есть также мнение, что они удерживают этот мир от полного хаоса, — сказала я.

— Я не адепт хаоса, если ты об этом, сестра. Я не хочу рушить старые устои, ничего не строя взамен. Напротив, я хочу дать миру порядок. Порядок, основанный на справедливости.

Или на том, как он воспринимает справедливость.

— Мир все равно останется жестоким, — сказала я.

— Да, может быть, он останется жестоким, но он будет таким для всех. Без всяких исключений. Не так, как сейчас.

Наверное, одно исключение там все же будет, подумала я. Сам Джеремайя. Вряд ли он будет строить такой миропорядок, при котором плохо будет ему самому.

Так-то это был обычный революционный бред юного идеалиста, еще даже школу не закончившего. Впрочем, у Питерса было тяжелое детство, и он вполне мог не получить даже зачатков классического образования.

Какой мир он сможет построить с таким пониманием процессов? Один неграмотный идеалист может наворотить такого, что потом тысяча профессионалов годами разгребать будут, и не факт, что успешно.

С другой стороны, а какие у него шансы, если отбросить в сторону его манию величия и посмотреть на вещи реально? Общине уже десяток лет, как минимум, и он только-только начал выбираться за пределы штата. Но, в общем и целом, он и Алабаму-то еще толком не контролирует.

Даже если его культ проявит тенденцию к экспоненциальному росту, для установления мирового порядка ему понадобятся долгие годы, даже при условии, что ему никто противодействовать не будет. Ладно, у нас в стране цензоры, похоже, закончились, если ТАКС выпустило на охоту меня, но, вопреки распространенному в этих штатах мнению, нашей страной мир не заканчивается.

— Ты ставишь перед собой довольно амбициозные задачи, брат.

— А какой смысл размениваться на мелочи?

— Никакого, — согласилась я. Особенно если ты — бог.

А еще есть современные средства коммуникации. Радио, телевидение, интернет. Пусть его слово не действует в записи — иначе можно было бы крутить все время одну и ту же проповедь без личного участия Питерса — дистанционно-то оно действует. И если Джеремайя сможет выйти на большую аудиторию, то черт его знает, как там все может повернуться.

И тогда его точно придется останавливать.

Сам-то он, человек, может быть, и неплохой, учитывая обстоятельства. Ему удалось обустроить жизнь в общине, никто не голодает, все при деле, поля колосятся, денег хватает, дети даже в местном подобии школы учатся, но я сильно сомневалась, что модель, подходящую для относительно небольшого количества людей, можно будет растянуть хотя бы на нашу страну, не говоря уже обо всем остальном. Да и представители остальных религий вряд ли будут в восторге от его экспансии…

Но главная беда в том, что Джеремайя… не слишком умный. Так-то это не беда, дураков вокруг полно, и мы все ухитряемся сосуществовать вместе, дураки опасны только тогда, когда они объединяются, или в руки одному из них попадает невиданная доселе мощь.

Конечно, большую часть видимых противоречий Джеремайя мог бы снять, если бы ему удалось обратиться ко всему человечеству одновременно, но я думаю, что такой возможности у него еще долго не будет.

А если он начнет откусывать по частям, начнется война.

Чисто теоретически, я могу остановить его прямо сейчас. На раннем этапе, до того, как прольется большая кровь. Достаточно взять вот эту вилку и воткнуть ему в шею…

Но можно ли винить человека в том, что он еще не сделал и не факт, что сделает, хотя и собирается?

— Никакого, сестра, — повторил за мной Джеремайя. — Поэтому я и решил баллотироваться в президенты на следующих выборах. В качестве независимого кандидата.

— На это нужны большие деньги, — обычно в независимые кандидаты идут миллиардеры, которых не устраивает текущее положение дел, и они желают поторговаться с теневым правительством за новые преференции.

— С этим проблем не будет, сестра. Я уже нашел инвесторов, которые готовы покрыть всю сумму.

А на дебатах-то он вообще всех уделает. За главным политическим шоу страны следит огромное количество людей, и Питерс может сначала просто нести свою обычную чушь, а потом призвать из всех голосовать за него, и они проголосуют. Тут, конечно, стоит помнить про временные ограничения, но вполне возможно, что с ростом аудитории будет расти и его способность убеждения. И если он сумеет раздвинуть рамки достаточно широко…

План теперь уже не казался таким завиральным.

— Я не собираюсь все делать сам, — сказал он. — Я привлеку лучших экономистов, лучших юристов… В общем-то, я уже начал работать в этом направлении.

— Вижу, что ты очень ответственно относишься к делу.

— А как иначе, сестра? И, кстати, о деле. Не хотел бы тебя торопить, но ты уже подумала над моим предложением? Президенту нужна первая леди.

— Выборы только в следующем году.

— Так ты хочешь сказать, что тебе нужно еще время?

— Да, — сказала я.

— Что ж, я готов подождать, сестра, — сказал он.

Мы закончили ужин, и я подумала, что сейчас он отошлет меня обратно, но он пригласил меня на экскурсию в свой кабинет.

***

Кабинет выглядел, как будто принадлежал директору IT-корпорации, а не молодому и полному амбиций религиозному деятелю. Лампы под потолком не горели, но света тут хватало от многочисленных работающих мониторов. На стене висело несколько циферблатов, показывающих время в разных часовых поясах. На просторном деревянном столе помимо еще одного монитора стоял здоровенный профессиональный микрофон.

У противоположной от рабочего стола стены находился большой кожаный диван, на котором могли бы с комфортом разместиться человек шесть. Перед диваном стоял небольшой журнальный столик, на котором покоилась ваза с фруктами, два бокала и бутылка вина. Судя по этикетке, вино было французским, старым и очень дорогим.

Джеремайя откупорил вино, просто приказав пробке выпрыгнуть, разлил вино по бокалам, протянул один мне.

— За лучший мир! — провозгласил он.

— За дивный новый мир, — поддержала я тост.

Мы выпили, и я села на диван, а он принялся расхаживать по комнате.

— Может быть, потанцуем? — предложил он. — Какая музыка тебе нравится?

— Может быть, позже, — сказала я. — Пока мне нравится этот диван.

— Отсюда, не с дивана, разумеется, а из этой комнаты, я управляю не только этой общиной, но и еще несколькими, разбросанными по территории страны, — сказал он. — Отсюда я поддерживаю связь с инвесторами. Здесь я составляю свои проповеди. Это — мой центр контроля, здесь есть все, что мне нужно, но полагаю, что после того, как одержу победу в президентской гонке, мне придется переехать. Не переносить же столицу в Алабаму. По крайней мере, не на первом году правления.

— Угу, — я глотнула еще вина. На вкус оно было весьма приятным, но память о моей прошлой жизни внезапно выдала мне информацию о том, что я предпочитаю пиво.

По крайней мере, так было раньше.

Может быть, Питерс не такой и дурак. Может быть, у него все получится, и если рядом с ним будет человек, который сможет его направить… Я-то в такие советники точно не годилась, но вот если…

Он перестал расхаживать и сел рядом со мной. Поставил свой бокал на столик, прикоснулся к моей искалеченной руке.

— Ты не представляешь, как я сожалею, что не могу тебе с этим помочь, — сказал он.

— Угу.

Он перевел взгляд на мои ноги и заметил содранную цепями кожу на лодыжках.

— Покажи.

Я чуть приподняла ногу, он осторожно взял ее и положил себе на колени. Поскольку цепочка была недостаточно длинной, вторая нога последовала за первой и Джеремайя принялся гладить мои лодыжки. Осторожно и почти нежно, но меня это все равно напрягало. Видимо, я еще недостаточно выпила.

— Как это произошло?

— Ворочалась во сне.

— Завтра же я скажу кузнецу, чтобы он избавил тебя от этого безобразия.

— Буду очень благодарна, — я попыталась вернуть ноги на пол, но он мне не позволил.

— Я хочу доверять тебе, — сказал он. — И хочу, чтобы ты доверяла мне.

— У меня в принципе проблемы с доверием, — сказала я.

— Ты что-то вспомнила?

— Я вспомнила, что я коп, — сказала я.

— Призванная служить и защищать, — сказал он. — Одна из самых благородных профессий. И чем ты занималась на службе?

— Работала в отделе убийств, — сказала я. — Ловила всяких плохих парней. Иногда стреляла во всяких плохих парней.

— Расскажи что-нибудь об этом.

— Я ничего толком не помню, — сказала я. — Никаких дел, никаких подробностей.

— Память обязательно к тебе вернется.

— Да скорей бы уже.

У него были приятные руки. Гладкие, теплые, очень осторожные. А может быть, я просто слишком много выпила, слишком долго подвергалась стрессу и слишком мало спала.

— Я бы хотел узнать тебя получше, Роберта, — сказал он.

— Я, в принципе, тоже, — многое из того, что мне удалось вспомнить, мне не нравилось, но, возможно, когда картина сложится целиком, все окажется не так плохо.

Или даже хуже, чем я могла бы ожидать.

Он погладил мою коленку.

— Хочешь, я сделаю тебе массаж?

— Наверное, не стоит.

— А что такого? — он отодвинулся от меня чуть дальше, снял с меня кеды и принялся массировать правую ступню. Это оказалось неожиданно приятно.

Или просто сработал контраст по сравнению с агентами ТАКС, которые относились ко мне, как к предмету мебели, или с тем, что меня привезли сюда в багажнике…

Я глотнула вина.

Может быть, зря я не сбежала отсюда с Реджи. Во внешнем мире все было бы проще — вот я, а вот агенты ТАКС, которые попробуют меня захватить, а вот еще куча опасностей, которые наверняка меня там подстерегают. Но там хотя бы было понятно, что делать, драться или бежать. По большей части, бежать.

А здесь все как-то слишком сложно. Негодяй он или обычный человек со своими достоинствами и недостатками? Заботится ли он о людях или просто использует их в своих целях? Скажем, эти чудесные исцеления. Занимается ли он ими только для того, чтобы привлечь и еще крепче удержать свою паству, или ему на самом деле не все равно?

— Ты — очень привлекательная молодая женщина, Роберта.

— Угу.

Он занялся второй ступней. По идее, сейчас я должна была расслабиться и просто получать удовольствие, но у меня не получалось. Размышления мне мешали.

А ведь он, наверное, сейчас переступает через себя. Ужин, экскурсия, вино, массаж… Уверена, что обычные его подкаты занимают куда меньше времени. Он просто говорит, и женщины выскакивают из трусиков, как пробка из той бутылки.

Откуда во мне столько цинизма? Это потому что я коп?

Он продолжал что-то там говорить, но я уже не слушала. Его литания стала белым шумом, фоном, таким же, как еле слышное гудение генераторов за постройками.

Я с ужасом ждала, что будет дальше. Что будет, если он решит не ограничиваться одним только массажем и перейдет к дальнейшим действиям. А мы тут все взрослые люди и знаем, что там может быть дальше.

Как человек, никогда не получавший отказа, отреагирует на то, что я его отошью? А смогу ли его отшить?

Черт побери, нужно было бежать с Реджи, какая же я дура… Он приходит за мной уже второй раз, а я тут выкобениваюсь, как…

Джеремайя наклонился и поцеловал мне коленку. По телу пробежала дрожь, но это наверняка была не та дрожь, которую он мог ожидать.

Она была вызвана отнюдь не возбуждением, но он расценил этот знак по-своему и его руки поползли выше.

— Джеремайя, — сказала я.

— Что?

Наверное, он хотел бы услышать что-то вроде: «Не останавливайся», но я сказала:

— Нет.

Он поднял голову.

— Нет?

— Прости. Я не готова.

— Конечно, — сказал он. — Я понимаю. И я готов ждать столько, сколько нужно.

Я попробовала почувствовать, была ли в его голосе фальшь. Действительно ли он готов ждать, или предпочел бы, чтобы все случилось прямо сейчас?

Осторожно высвободив ноги, я спустила их на пол и попыталась нащупать кеды. Один нашелся почти сразу, а второй пришлось поискать.

— Наверное, мне лучше пойти к себе, — сказала я.

— Конечно, — он взял в ладонь мою правую руку и легко прикоснулся к ней губами. — Я все понимаю, Роберта. И я подожду.

— Договорились, — когда я встала с дивана, меня слегка качнуло, но я быстро восстановила равновесие. — Спокойной ночи, Джеремайя.

— Спокойной ночи, Роберта.

— С нетерпением буду ждать твою очередную проповедь.

Глава 27

— Приветики, девочка Бобби, — лицо клоуна расплылось в фирменной улыбке. Мы снова оказались в мотеле, мертвый Реджи с развороченной грудной клеткой все так же лежал на кровати, а пока меня не было, Пеннивайз принялся расписывать кровью стены. На экране большого телевизора он изобразил кровавый смайлик. — Останемся здесь или хочешь полетать со мной там, внизу? Сегодня здесь все для тебя. Впрочем, как и всегда.

— Как же ты мне надоел, — сказала я.

— А ведь нам предстоит провести вместе еще долгие годы, — сказал он. — Все оставшиеся годы твоей жизни, прежде чем ты исчезнешь окончательно. Почему же я не вижу энтузиазма на твоем лице, девочка Бобби?

Для того, чтобы создать человеку персональный ад, не требуется даже подвергать его пыткам. Достаточно повторять одно и то же действие бесконечное число раз. Одна и та же локация, один и тот же собеседник, один и тот же разговор. Сколько я так протяну? Поначалу мне казалось, что все это просто хиханьки-хаханьки, но последняя встреча с Пеннивайзом выявила недостаточную толщину и прочность моей брони.

Рано или поздно он найдет уязвимое место, и тогда я с ужасом буду ждать наступления каждой ночи.

Это проблему надо было решать, и как можно быстрее.

— Твой энтузиазм, должно быть, скрывается под слоем грима, — сказала я.

— Отчего же? Я полон радостного ожидания, девочка Бобби. С каждым разом ты будешь приходить сюда все слабее и слабее, и в конце концов я стану твоим полновластным хозяином и здесь, и там, и ты превратишься в мою послушную куклу, и станешь смешно дергаться, когда я буду дергать за ниточки. Пожалуй, я буду настаивать, чтобы ты называла меня «мой господин». Или лучше «ваше смешейшество»?

— Что-то ты сегодня особенно довольный, — заметила я.

— А как может быть иначе, глупая девочка Бобби? Ведь все идет по моему плану. Я уже побеждаю, хотя ты этого пока и не понимаешь.

— Похоже, ты знаешь чего-то, чего не знаю я.

— Конечно, слабая девочка Бобби, — сказал он. — Конечно, недальновидная девочка Бобби. Я знаю. Как мне не знать? Я знаю, знаю, знаю.

— Так расскажи мне, — предложила я. — Насладись своей победой. Раскрой свой гениальный коварный план.

— А и расскажу, — вдруг заявил он. А я-то думала, что он еще полчаса выпендриваться будет, а потом все равно толком ничего не скажет. — Но только если ты меня попросишь.

— Расскажи, пожалуйста.

— Нет, — он рассмеялся и поводил пальцем перед моим лицом. — Не так. Так не просят. Попроси хорошо, девочка Бобби.

— Расскажи, мой господин, — сказала я. — Я бы даже сделала книксен ради такого случая, но не могу пошевелиться.

— Ради такого случая, — передразнил он. — Я даже позволю тебе это сделать.

Я вдруг почувствовала, что ко мне возвращается контроль над моим телом. Я снова могла не только говорить и моргать, а двигать руками и ногами. Для пробы я сделала шаг в сторону, и у меня получилось. Словно до этого момента я находилась в невидимом коконе, спутывавшем меня по рукам и ногам, а теперь этот кокон исчез.

Выходит, все это время он лишал меня подвижности, поняла я, он полностью меня контролировал, и от этого стало еще страшнее. Тем не менее, обещания, даже те, что мы даем злобным клоунам, засевшим в нашей голове, надо выполнять, и я сделала какое-то подобие книксена и попросила еще раз.

— Неплохо для первого раза, но в будущем попытайся добавить в голос немного смирения, девочка Бобби, — сказал Пеннивайз. — Ибо смирение — это та единственная добродетель, которая у тебя осталась.

— Ты обещал рассказать, — напомнила я.

— Конечно, — сказал он. — И я всегда держу свои обещания. Помнишь, что я еще обещал тебе, девочка Бобби?

— Давай вернемся к конкретному случаю, — сказала я.

— Изволь, — он снова улыбнулся. — Что сейчас с тобой происходит, девочка Бобби?

— Я сплю.

— Это факт, который никто из присутствующих не станет отрицать, — сказал Пеннивайз. — Но где именно ты спишь?

— Я полагаю, в своей кровати.

— А ты в этом уверена, наивная девочка Бобби? Ты помнишь, как вернулась в свою комнату?

— Ну…

Он меня подловил. Я на самом деле не помнила. Вот я стою и прощаюсь с Джеремайей в его кабинете, и вот я уже здесь. А между этим как будто и не было ничего.

— И как такое могло получиться? — спросила я.

— Откуда мне знать, бедная девочка Бобби, я же всего лишь старый жалкий клоун, существующий в твоей голове, и не могу влиять на то, что происходит там. Похоже, ты тоже не можешь, — он мерзко хихикнул. — Допустим, тебя опоили. Опять. Это же не в первый раз случается в твоей жизни, не так ли? Похоже, что ты совершенно не разбираешься ни в вине, ни в мужчинах.

— Мы пили из одной бутылки.

— Но он мог отравить стакан, глупая девочка Бобби. Или мог просто запретить наркотику действовать на него. Он же бог.

Меня охватила не паника и не отчаяние. Безысходность — тоже неправильное слово, но, наверное, оно подходило тут лучше всего. Нет мне покоя ни здесь и ни там.

Или Пеннивайз врет и сам все подстроил, и это такая же иллюзия, как и труп Реджи на кровати, и на самом деле я мирно сплю в своей комнате.

А может быть, и нет.

Так он и действует. Он сеет в моем разуме семена сомнения, а я потом врежу себе сама.

А может быть, и нет.

— Ладно, — сказала я. — Ты почти победил, мой господин. Но, прежде чем я признаю свое окончательное поражение, расскажи мне, как ты умер.

— А разве я умер, пока еще живая девочка Бобби?

— А разве нет?

— Почему ты думаешь, что это знание чем-то тебе поможет?

Я пожала плечами, раз он вернул мне такую возможность.

— Поможет, не поможет, какая разница? Все равно лучше знать, чем не знать.

— Мне нравится твоя бравада, робкая девочка Бобби. Из нее так и сквозит отчаянием.

— Ты велик и страшен, мой господин, — сказала я. — Не сомневаюсь, что раньше ты был еще более велик и страшен, но все же теперь мы оба здесь. Кто тебя сокрушил?

— Мне не нравится эта беседа, тупая девочка Бобби, и я не буду ее продолжать. Хочешь шарик? У меня есть синие и красные, и желтые там внизу. И все они летают…

Наплевать, что там происходит в реальности, подумала я. Даже если я разрулю все проблемы там, проблема здесь никуда не денется и все равно не даст мне покоя. Жить с Пеннивайзом в голове, это все равно, что жить со злокачественной опухолью, пожирающей тебя изнутри. Все равно, что построить свой дом посреди минного поля. Все равно, что купить билеты на «Титаник» и думать, что все обойдется.

От Пеннивайза нужно было избавиться. Он уже каким-то образом склеил ласты в реальности, осталось только вспомнить, каким.

И попытаться повторить тот трюк уже внутри собственного разума. Иначе я его просто лишусь.

Папа.

Это сделал папа. И я там была, и этот эпизод так подействовал на неокрепшую детскую психику, что я до сих пор не могу выкинуть его из головы.

Но я не помнила, как он это сделал. Как вообще можно убить… вот это? Может быть, тут как в сказке, нужен какой-нибудь специальный ритуал? Или особое оружие, которое ему поднесла высунувшаяся из ближайшего озера рука? Выкованный гномами, украшенный эльфами, зачарованный друидами клинок…

Я попыталась представить папу с мечом, но это было нелепо. Он носил линялые джинсы и кожаную куртку, он ездил на пикапе, ну откуда тут взяться мечу?

Но что-то все же было. Я точно это помнила.

И в какой-то момент он подарил эту штуку мне.

***

Мне было явно больше шестнадцати лет, и мы стояли на парковке рядом с главным зданием колледжа, в котором я училась. Был мой день рождения, и он только что подарил мне машину.

Новенький черный «тахо», и мне казалось, что эта штука слишком здоровая для меня.

— Что-то не так? — спросил папа. — Ты выглядишь… неважно.

— Кошмары вернулись, — сказала я. — Таблетки не помогают. Кроме того, когда я их пью, они меня… глушат. Я тупею. Это мешает учебе, а ночью все равно…

— Снова он?

— Да. Мне снится, что на самом деле он жив.

— Это исключено, — сказал папа. — Когда я кого-то убиваю, оно после этого остается мертвым навсегда.

Странно, но тогда эта фраза совершенно не выглядела бахвальством. Это была констатация факта. Человек явно знал, о чем он говорит.

И, несмотря на все обстоятельства, я верила в это даже сейчас.

Правда, теперь я догадывалась, что он не совсем человек.

— Кошмарам этого не объяснишь, — сказала я. — Иногда они становятся слишком реальны.

— Это всего лишь сны, — сказал папа и вытянул правую руку в сторону.

Прямо как в тот раз, о котором я только что вспомнила.

И прямо как в тот раз в его руку прилетел топор. Большой, красный пожарный топор с немного выщербленным лезвием. Тот самый топор.

После стольких-то лет…

Я огляделась по сторонам. Если кто-то из других людей на парковке увидел бы этот фокус, он запомнил бы его на всю жизнь. Это только я все забываю…

— Вот это реальность, — сказал папа. — Возьми.

Я взяла.

— Тяжелый.

— Так весит реальность, — папа улыбнулся. — Пусть он напоминает тебе об этом.

— В смысле?

— Я понимаю, что это не та штуковина, которую принято дарить девочкам на дни рождения, — сказал он. — Но, возможно, он поможет тебе прогнать кошмары.

Папа аккуратно взял топор из моих рук и положил его в багажник моей новой машины.

И на какое-то время кошмары действительно отступили.

А потом я потеряла свой топор.

***

Я подарила Пеннивайзу самую милую улыбку, которую только могла изобразить, и вытянула правую руку в сторону. Как ни странно, здесь, в этом мире сна, она была совершенно здорова, и пальцы слушались меня так же, как и на левой руке.

— И что, по-твоему, ты сейчас делаешь, слабая девочка Бобби? — спросил Пеннивайз.

— Провожу мысленный эксперимент, — сказала я.

Я услышала ответ на свой зов, почувствовала готовность прийти на помощь, но звучала она очень издалека, и путь не обещал быть легким. И тем не менее, я ощутила отклик, и какое-то движение на том конце незримой нити, что связывала меня с моим… атрибутом.

Злобный клоун перестал лыбиться.

— Нет! — взвизгнул он. — Ты не посмеешь притащить эту штуку сюда!

— Попробуй меня остановить, тупой мальчик Пенни, — сказала я. — Если осмелишься.

И он попробовал. Он бросился на меня, но здесь меня больше не держали никакие пути, ни из этого мира, ни из того, и я встретила его ударом ноги в живот, а когда он согнулся, мое колено впечаталось ему в лицо, и на ноге у меня остался добрый килограмм пудры.

Он отскочил к стене, щелкнул пальцами, но я так и не узнала, какого эффекта он пытался этим добиться, потому что ничего не произошло.

А мгновением спустя топор пробил стену мотеля, словно она была сделана из бумаги, и привычной тяжестью лег в мою руку.

— Думаешь, это тебе поможет? — спросил Пеннивайз, увеличиваясь в размерах и превращаясь в огромного паука с головой клоуна. Его зубы тоже выросли, и с них капала ядовитая слюна, оставляя на полу лужицы, над которыми поднимались испарения. — Ты — не твой отец.

— Несомненно, — сказала я. — Но для тебя это ничего не меняет.

Его передние лапы заканчивались длинными, острыми как бритва, лезвиями, и он сделал выпад, попытавшись насадить меня на одно из них, но я легко шагнула в сторону и отрубила ногу топором. А потом атаковала сама и заставила его пятиться назад, и с каждым шагом он становился все меньше и меньше. Когда я зажала его в угол, он вернулся к прежним размерам и прежней форме. Я снова пнула его в живот и выкинула на улицу вместе с куском стены.

Теперь это был мой мир. Теперь мы играли с ним по моим правилам.

Сначала он дрался, и я нанесла ему еще несколько ран и отрубила кусок ноги. Он регенерировал, но недостаточно быстро, пока он отращивал ногу, я успела несколько раз врезать ему топором по корпусу. А потом снова принялась за конечности.

Осознав бесплодность своих попыток, он попытался уползти от меня по автомобильной стоянке. Он довольно шустро передвигался по асфальту на руках и обрубках ног, а из ран его лилась кровь, красная, черная, зеленая и местами даже искрящаяся.

Я догнала его и ударила топором в спину. Лезвие пробило его тело насквоь и лязгнуло по асфальту.

Я вытащила топор, и пока заносила его для нового удара, клоун перевернулся и посмотрел на меня.

— Ты же не станешь убивать старого доброго Пеннивайза, добрая девочка Бобби, — захныкал он. — После всего того, через что мы прошли вместе с тобой. Все эти психушки, эти бессонные ночи, эти сны, полные страхов и терзаний…

— Пожалуй, что стану.

— Подожди! — он выставил перед собой обе руки в грязных клоунских перчатках. — Я ведь еще не рассказал тебе самую главную тайну!

Последняя попытка залезть мне в голову? Очередное ядовитое семя, которое должно дать свои плоды и позволить старому монстру сохранить жизнь?

Я решила, что могу позволить себе побыть великодушной. Но не слишком долго. Мой атрибут жаждал крови после нескольких лет вынужденного простоя.

А меня ждали дела в реальности. Там тоже все наверняка не очень просто, и даже если Пеннивайз блефовал, стараясь смутить мой разум, ситуация все равно не из легких.

Жаль, что против ТАКС этот метод применить нельзя.

— Попроси меня, и я выслушаю.

— Выслушай же меня, моя госпожа Бобби, — сказал он, так и не сумев оставить свои старые привычки. — Выслушай меня, о повелительница!

— Говори.

— Я — это ты, — сказал он и мерзко захихикал. — Я — это ты. Я — это ты. Я — это ты. Запомни это навсегда, безумная девочка Бобби. Я — это ты, и так было всегда! Я — это ты…

На этом моя минутка великодушия закончилась, и я размозжила ему голову топором, наконец-то заставив клоуна заткнуться.

***

Специальный агент Джонсон с побелевшим от напряжения лицом положил телефон на стол и повернулся к остальным. Прочувствовав серьезность момента, Стивен даже выключил свой планшет и положил его на стол экраном вниз.

— Грегори, свяжитесь со спецназом, — сказал специальный агент Джонсон. — Приведите ребят в полную боевую готовность.

— Да, сэр, — Грег схватился за передатчик и отдал соответствующие приказы. — Мы тоже выдвигаемся?

— Да, — сказал специальный агент Джонсон. — Сворачивайте здесь все и грузите в машину.

— А что случилось-то? Какие именно новости?

— Мы только что получили весточку из Невады, — сказал специальный агент Джонсон. — Приборы зафиксировали сейсмологическое возмущение в районе «базы-51». О жертвах пока ничего неизвестно, но разрушения значительные. И неопознанный летающий объект на огромной скорости вылетел оттуда и движется по направлению… Полагаю, мы все знаем, в каком направлении он движется.

— Значит, началось, — констатировал Грег.

Стивен каким-то странным образом почувствовал облегчение. Оказалось, что ожидание грядущей катастрофы, в котором он жил, давило на него сильнее, чем он думал. А теперь, когда катастрофа уже произошла или вот-вот должна была произойти, ему стало спокойнее.

Он не знал, с чем им всем придется столкнуться, но вряд ли это окажется так плохо, как расписывали старшие коллеги. И, по крайней мере, ему больше не придется таскаться на другой конец города за этим чертовым кофе.

— Грегори, свяжитесь со спецназом еще раз, — попросил специальный агент Джонсон. — Конечно, они получили исчерпывающие инструкции, но не мешает им лишний раз напомнить — что бы там ни произошло, Роберта Кэррингтон нужна нам живой. Они могут стрелять в руки, в ноги, но не в корпус и ни в коем случае не в голову, даже если ценой вопроса будет их собственная жизнь.

— А если к моменту штурма она уже… того…

— Значит, Йеллоу-Парк покажется нам всем детским утренником с воздушными шариками, аквагримом и аниматорами в костюмах супергероев.

Глава 28

Пробуждение — это, наверное, хорошо.

Если ты живешь спокойной, скучной, размеренной жизнью и всегда просыпаешься в собственной кровати. Ты просыпаешься, идешь в душ, потом на кухню, варишь себе кофе, жаришь яичницу с беконом и поедаешь ее, косясь одним глазом на экран смартфона с открытой лентой новостей. Ну, или в газету, если ты ровесница динозавров. Потом ты красишься, одеваешься и впереди тебя ждет еще один хороший день с вполне предсказуемыми событиями, и ты точно знаешь, как бы оно там все ни повернулось, вечером ты снова будешь дома, и твоя спальня будет ждать тебя, чтобы завтра все повторилось еще раз.

Совсем другое дело, если ты каждый день просыпаешься в разных местах. И не только просыпаешься, но и, допустим, приходишь в себя после ударов по голове. Или после того, как тебя в очередной раз опоили какой-нибудь гадостью. Ты можешь проснуться в подвале, в каком-нибудь подземном бункере теневой правительственной организации, в номере роскошного отеля или в багажнике автомобиля, за рулем которого сидит похитившая тебя деревенщина.

Я открыла глаза и обнаружила себя в кабинете Джеремайи Питерса, и обстановка тут была весьма странная.

Как минимум, она вызывала вопросы, требующие немедленного разъяснения.

Я лежала на диване. Сам Джеремайя Питерс, абсолютно голый, стоял метрах в трех от меня, в районе своего рабочего стола, и вид у него был довольно дикий. На скуле у него краснела свежая ссадина, а глаза беспорядочно блуждали по комнате.

А нет, не совсем беспорядочно.

Он попеременно смотрел то на меня (ну, это как раз понятно), то на внушительных размеров дыру в стене его кабинета. Несколько циферблатов упали на пол и разбились, а в проломе виднелся кусок темного безоблачного неба, на котором сверкали немногочисленные звезды. А ведь дом глава церкви себе построил основательный, бревенчатый, просто так стену не проломишь…

Мое платье было задрано выше талии, трусики белой тряпочкой валялись на ковре, а… гм… мужской инструмент Джеремайи был все еще готов к бою, хотя и медленно от этой боеготовности избавлялся. В целом, ситуация недвусмысленная.

А еще рядом с диваном стоял топор из моего сна.

Здоровенный красный пожарный топор с чуть выщербленным лезвием, которое тускло мерцало при свете звезд.

Что ж, похоже, покойный Пеннивайз был прав, и я вернулась в реальность очень вовремя.

Я села и одернула платье в более-менее приличное состояние.

— Как же так, Питерс? — спросила я. — Ты меня опоил и пытался воспользоваться моей беспомощностью? Ну вот зачем? Ты ведь уже почти начал мне нравиться.

— Что это за штука? — сдавленным голосом спросил он.

— Очевидно же, что это мой топор, — сказала я. — А что ты скажешь по поводу попытки изнасилования?

— Я беру, что хочу, — сказал он. — Я так привык.

О дивный новый мир, который может построить такой вот бог.

За дверью послышались шаги, потом дверь распахнулась, и к нам присоединился Кайл, Дон и еще несколько мордоворотов, и у всех у них были ножи и дубинки. Пока — за поясами, но я была уверена, что к концу вечеринки мы доберемся и до этой дряни.

Джеремайя несколько воодушевился.

— Я ухаживал за тобой, как умел, — сообщил он. — Как я не ухаживал ни за одной из моих женщин. Я кормил тебя ужином, я поил тебя вином, я сделал тебе массаж, а ты все равно собиралась уйти. Да что ты вообще о себе возомнила?

Ну, кто тут что о себе возомнил, это большой вопрос, подумала я. Эта скотина чуть не… а ссадина у него откуда, кстати? Я случайно двинула, пока дралась с воображаемым Пеннивайзом?

— Возьмите кто-нибудь этот топор, — распорядился Джеремайя. — А потом подержите ее. Я хочу закончить дело.

Наверное, именно эти слова «подержите ее», сказанные небрежным тоном, стали последней каплей. В этот момент я поняла, что ничего хорошего этот человек построить не сможет. Потому что сколько бы он там ни трещал о справедливости, свои желания и амбиции он всегда будет ставить выше.

Кайл и еще один мужик двинулись ко мне.

— Не прикасайтесь к моему топору, — сказала я и дотронулась до его рукоятки правой рукой.

Чуда, на которое я втайне надеялась, не произошло. Рука не исцелилась, пальцы не сжали рукоять, как они сжимали ее во сне, я даже не почувствовала их прикосновения к деревяшке.

А в следующий миг у меня перед глазами что-то ослепительно вспыхнуло. Но не так, когда тебя бьют по голове, а по-другому.

***

Я словно оказалась в центре фейерверка, и каждая искорка этого фейерверка была фрагментом моих воспоминаний, и они складывались в единую картинку, и фейерверк все длился и длился, и длился.

Реджи, Дерек, Джон.

Аманда.

Мистер Браун, больной ублюдок.

Агент Смит и агент Доу, и специальный агент, сука, Джонсон.

Мигель, чокнутый испанский псих.

Рабочие будни убойного отдела городской полиции. Перестрелка при ограблении банка, и мой снайперский выстрел, с которого все началось.

Первая встреча с агентами ТАКС, меч в камне.

Цензор, человек, способный разрушать чужие сюжеты и пробивать любую сюжетную броню.

Дженовезе, перестрелка с мафией в ресторане, смерть агента Смита, схватка с маньяком на пустыре.

Правда о моем отце.

Правда о моей матери.

Здоровенная шестирукая крылатая бабища с пятым размером и кучей оружия в руках.

Топор.

И снова Реджи, который не врал про нашу первую встречу, он действительно явился ради экспертизы кучки праха, в которую превратился Эдгар, мой знакомый вампир.

Брат Тайлер и его сектанты.

Фил и его блокноты.

Хэм и его тюремщики.

И снова агент Доу.

И снова топор.

И вся чертова цепочка событий, которая привела меня сюда, выстроилась у меня перед глазами.

Я вспомнила не все, но я вспомнила достаточно. Я вернулась и собрала себя из осколков.

Я знала, кто я.

Я — сержант городской полиции.

Я — рожденная в мирах бесконечных сражений Роберта Кэррингтон, Дщерь Мести и Войны, Мать Хаоса и Нового Порядка, Провозвестница Ночи Черепов, Хлада Бледного и Града Огненного.

Джеремайя Питерс ошибочно считал себя таким же, как я.

Он мне и в подметки не годится.

***

Пока я все это вспоминала, диспозиция поменялась не в лучшую для меня сторону.

Кайл завладел моим топором и теперь рассеянно крутил его в руках, явно не зная, что с ним делать. Двое мордоворотов навалились мне на плечи и держали прижатой к дивану, а Питерс приближался ко мне с хищной улыбкой.

Все еще абсолютно голый.

Вдобавок, они заткнули мне рот, так что я едва могла дышать, и мне даже не хотелось думать, чем именно.

И главное, его приспешники не задавали ему никаких вопросов, не выказывали и тени сомнений. Он сказал им, они делали, так велика была его власть над этими людьми.

Или они изначально были так себе людишками, но я все же была склонна винить его.

Так было проще для психики.

Когда он подобрался совсем уж близко, я попыталась пнуть его коленом в пах, но промазала. Точнее, он увернулся.

Не знаю, о чем он вообще думал в этот момент. Либо похоть полностью овладела его сознанием, либо он настолько не был готов получить отказ, и отказ настолько его раззадорил, что он решил получить свое любой ценой.

Он склонился надо мной.

Они заткнули мне рот, но моя сила не в словах.

Я призвала свой атрибут, и он вонзился в спину тому мордовороту, что держал меня справа. Мордоворот захрипел, задергал ногами и сполз с дивана, а топор вывернулся у него из спины и лег мне в правую руку.

Тот мордоворот, что был слева, сначала ослабил хватку, а потом и вовсе отскочил в сторону, и даже Джеремайя бог Питерс сделал пару шагов назад.

— Воистину, ты — дочь дьявола, — сказал он.

Это ему еще повезло, что моего папы здесь нет.

Впрочем, не особо и повезло.

Поскольку моя левая рука получила свободу, я вытащила грязную тряпку изо рта и сплюнула в сторону.

— Я же просила вас не трогать мой топор, — сказала я.

— Ведьма, как есть ведьма, — пробормотал Кайл, глядя на мою правую руку.

Я тоже посмотрела.

Исцеления так и не произошло, топор в этом плане оказался так же бесполезен, как и пророк.

Моя правая рука как бы раздвоилась, как будто она завела себе призрачного двойника. Старая правая рука, если можно так сказать, по-прежнему безвольно висела вдоль тела. Но рядом с ней, а частично поверх нее выросла еще одна рука. Призрачная, полупрозрачная. И ее пальцы крепко сжимали топор.

Ощущалась она… ну, как нормальная правая рука и ощущалась. Как единственная правая рука.

Собственно говоря, она и была единственной правой рукой, старую уже можно было списывать со счетов. Пользы от нее никакой, только детишек пугать.

Мордоворот, что получил топором в спину, бросил хрипеть и сучить ножками и затих.

Возможно, что и навсегда.

Не жалко ни разу.

Питерс судорожно натягивал на себя штаны и рубашку. Видимо, желание у него уже пропало.

— А вот теперь, сука, потанцуем, — сказала я. — Включите музыку погромче.

***

Грег остановил «эскалейд» посреди бескрайних кукурузных полей, не доезжая до общины Питерса несколько километров. Выключил фары, заглушил мотор.

Они вышли из машины, открыли багажник, Грег раздал всем бронежилеты. Они надевали и застегивали их, напряженно вслушиваясь в ночь.

— Что-то подозрительно тихо, — высказал общее, как он думал, мнение Стивен. — А где все обещанные ранее спецэффекты?

— Чем меньше спецэффектов, тем лучше, — сказал специальный агент Джонсон. — Хорошо бы вообще без них обошлось. Спецназ любит работать в тишине.

Грег помог Стивену застегнуть бронежилет, а потом снова подозвал к багажнику и вручил цензору хищного вида короткоствольный автомат.

— С пистолетом ты там много не навоюешь, — сказал он.

— Это же Алабама, а не Бейрут.

— Ты бывал когда-нибудь в таких переделках?

— Да каких таких-то? — вопросил Стивен, который до последнего считал, что в мотеле ему травили байки, какими принято запугивать новичков. По большей степени. — Чего вы все к этому готовитесь, как к армагеддону?

— Да, ты прав, — сказал Грег. — Лучше посиди в машине.

На какой-то миг черная алабамская ночь превратилась в светлый алабамский день, а потом до ушей Стивена донесся оглушительный алабамский гром, и основательная алабамская земля сотряслась под его ногами.

А потом темное алабамское небо озарилось заревом гигантского алабамского пожара.

— Вот тебе и спецэффекты, — сказал Грег.

***

— Убейте ее, мои бесстрашные воины, — изрек Джеремайя Питерс, специалист по стремительному переобуванию. А ведь еще минут пять назад он совсем другое от меня хотел.

Кайл вытащил из ножен свой тесак, Дон взялся за дубинку, еще двое неизвестных мне мордоворотов тоже вооружились. Их было четверо против меня одной.

Ужасный для них расклад.

Топор оказался куда легче, чем я ожидала. Он был даже легче, чем во сне, и я спокойно управлялась с ним одной рукой. Или, что более вероятно, моя новая призрачная рука оказалась куда сильнее старой.

Кайл получил свое первым. Сам виноват, он ближе всех подошел.

Топор врубился ему в плечо, практически отрубив руку. Кайл рухнул на пол, не издав ни звука, а я выдернула топор из раны и махнула им перед собой круговым движением. Двое мордоворотов успели отпрыгнуть, а третий не успел, и мой атрибут на излете вонзился ему в грудь.

Минус два.

Но бесстрашных воинов судьба их собратьев не остановила. Я думаю, что они вообще не были способны остановиться. Их бог отдал им приказ, и ослушаться они не могли.

И они бесстрашно шагнули под мой топор. Одного я рубанула снизу вверх по диагонали, и атрибут оставил длинную красную полосу на его груди. Второй попытался парировать мой удар своей дубинкой, но лезвие топора разрубило ее пополам и вгрызлось в его плоть.

Пожарные топоры обычно тупые и так делать не могут, но мой атрибут был исключением.

Но ребята смогли выиграть для своего босса время. Пока я с ними разбиралась, Питерс успел добежать до двери и скрыться в проеме. А за стеной уже бухали по деревянному полу тяжелые фермерские ботинки, новая партия мордоворотов шла меня убивать.

И эти уже наверняка будут использовать огнестрел.

Тело Кайла валялось ближе всего. Я наклонилась, вытащила у него из-за пояса пистолет. Шарить по карманам в поисках запасных магазинов не хотелось, да и времени на это не было. С десяток выстрелов у меня будет, а дальше посмотрим.

Кайл застонал.

Мерзавец был еще жив. Да и в принципе, рана не смертельная, если ему оперативно окажут первую помощь, у него есть все шансы. Руку сохранить он, конечно, не сможет, но от меня по этому поводу ему сочувствия не дождаться.

У меня появилось желание сказать ему что-нибудь пафосное. Вроде, если ты собрался танцевать с дочерью дьявола, будь готов, что она тебе копытами все ноги оттопчет, но я воздержалась. К чему нам дешевые театральные эффекты?

Шаги затихли, но я не сомневалась, что рядом с дверью кто-то стоит. И это не один человек.

Стрелять через стену смысла не было — слишком толстая — поэтому я использовала свой атрибут, работающий по принципу «вижу цель, не вижу препятствий».

Топор проломил стену, за ней что-то охнуло, хэкнуло и упало. Я призвала атрибут обратно, и он вернулся в комнату одновременно с очередной гранатой.

Прямо как в отеле.

По счастью, окна тут были открыты, да и куска внешней стены недоставало, и я бросилась к пролому, но забыла про чертовы «вериги» и рухнула на пол.

Граната взорвалась, а вместе с ней взорвалось что-то еще. Большое и снаружи.

Судя по тому, что в доме тут же погас свет, это были генераторы.

Я закрыла глаза и доползла до стены, стараясь не дышать. Наощупь нашла окно, перевалилась через подоконник, рухнула на траву, сразу же неуклюже откатилась в сторону. Двое мордоворотов с ружьями стояли на углу здания, но они не смотрели в мою сторону, их внимание было приковано к огромным клубам пламени, поднимающимся от зарытых в землю цистерн с газом для генераторов. Я могла бы застрелить их обоих, но решила, что буду экономить патроны, пока не доберусь до Джеремайи.

Ведь чертов божок наверняка где-то здесь.

Рядом с главным зданием был амбар, и я забралась внутрь, надеясь, что там никого не будет. И на этот раз мне повезло. Должно же мне было начать везти хоть когда-нибудь.

Надо было что-то делать с чертовой цепью, которая стесняла мои движения. Я села на пол, вытянула ноги, примерилась и занесла топор. Обычным пожарным топором мне бы, наверное, пришлось рубить до утра, но мой атрибут справился с первого раза, и я получила возможность шагать широко и лупить кого-нибудь ногой с разворота. Обрывки цепи все равно остались на ногах, и они наверняка будут лязгать при ходьбе, будто я древнее привидение из зловещего замка с мутной историей, но в этой ситуации было глупо делать ставку на стелс.

Да и снаружи становилось все более и более шумно. Люди бегали, люди орали друг на друга или кричали от ужаса, люди пытались организовать тушение пожара, потому что, как я поняла из отдельных воплей, огонь вот-вот мог перекинуться на строения.

Но все же, этот взрыв мне здорово помог, переключив часть внимания культистов на себя.

Спасибо, Реджи. Похоже, мой долг перед тобой только что стал еще больше.

Я выглянула наружу. Пожар потух. Это казалось невероятным, ведь для того, чтобы ликвидировать пожар на такой площади возгорания, даже десятку пожарных расчетов потребовалось бы несколько часов, но взметавшиеся в небо языки пламени исчезли без следа, а ведь еще и пяти минут не прошло. А тут даже дыма уже не было…

А, ну да, сообразила я. Ведь тут есть Питерс, и он просто приказал огню погаснуть.

И тут я увидела Джеремайю. Он был слишком далеко для прицельного выстрела из пистолета, да еще и линию огня постоянно загораживал кто-то из его приспешников или просто случайных сектантов.

Пророк собрал вокруг себя небольшую толпу вооруженных мордоворотов и что-то им втолковывал, указывая рукой в сторону, противоположную от недавнего пожара.

— … враг… — доносились до меня обрывки слов. — Сокрушите его… неуязвимые…

Накачивает своих бойцов для очередной драки. Только с кем он собрался воевать? Реджи вряд ли дал бы себя так легко обнаружить, а больше тут и взяться некому…

А, ну да.

Спецназ ТАКС наверняка уже пошел на штурм, и похоже, что его ожидает очень неприятный сюрприз.

Глава 29

— Спецназ докладывает, что вступил в огневой контакт и не может продвинуться дальше, — сообщил Грег. — Противник все еще неуязвим.

До общины было рукой подать, но определить, что происходит на ее территории, было решительно невозможно. Они уже каким-то образом потушили пожар, но зажечь свет так и не смогли. Была темнота, был хаос, была стрельба, разные люди носились в разных направлениях с разными целями.

Собственно говоря, как оно и бывает в бою.

— Пусть продолжают оказывать давление, — сказал специальный агент Джонсон. — Пусть оттянут хотя бы часть внимания. Возможно, это поможет мисс Кэррингтон. Но лучше бы она не медлила… Потери есть?

— Пока нет, — сказал Грег. — Но при таком раскладе скоро они непременно будут.

— И все же это лучшее, что мы можем сейчас сделать, — сказал специальный агент Джонсон. — Вся надежда, как обычно, на мисс Кэррингтон.

***

Положение мое продолжало быть аховым.

В немногочисленные активы можно было занести ограниченную, но все же свободу, вернувшуюся память, пистолет без запасных патронов и топор. В пассиве был тот факт, что я все еще была окружена жаждавшими моей крови сектантами, и их божок тоже крутился где-то неподалеку.

К моему большому удивлению, питерситы не торопились организовать поиски на территории общины, а продолжали перебрасывать подкрепления к дому пророка. Очередная группа вооруженных мордоворотов поднялась на крыльцо и исчезла в здании, а потом оттуда донеслась беспорядочная стрельба.

С кем они там воюют? Кто ждет их внутри? ТАКС? Реджи? Какой-то новый игрок?

В доме пророка что-то взорвалось, повалил дым, несколько бревен выкатились из стены. Питерс снова появился на площади в сопровождении нескольких человек. Даже с такого расстояния мне было видно, что он заметно хромает. Что бы он там ни принял перед нашим совместным ужином, действия препарата уже заканчивалось, и одному из культистов приходилось поддерживать его под руку.

И этот добрый самаритянин перекрывал мне линию огня.

Я подумала, а может, ну его к черту? Реджи, если там внутри действительно он, уже взрослый мальчик, профессиональный охотник на нежить, и черт его знает, кто он там еще. Он выходил живым из любых передряг, и единственный раз, когда его чуть не убили, случился из-за меня. Наверняка он сумеет выбраться отсюда и без моей помощи.

И самое разумное, что я могу сделать, это не мешаться у него под ногами, огородами пробраться к границе строений общины и затеряться в обширных кукурузных полях, и гораздо проще это сделать, пока в Алабаме ночь. А что касается Питерса, то он, конечно, хорек, но судя по тому, что я видела, он в самом начале своего восхождения, до захвата мира, если он вообще состоится, еще есть какое-то время, и с этой проблемой можно будет разобраться в одном из следующих томов.

Джеремайе принесли мегафон.

— Да укрепит вера ваши сердца, мои бесстрашные воины! — возопил он. — Да укрепит вера ваши тела, да сделает их несокрушимыми! А демоны пусть горят!

Дом пророка вспыхнул, словно его облили бензином и подожгли сразу со всех сторон. Пламя взметнулось до второго этажа и моментально охватило всю постройку.

Я задумалась над формулировкой. Видимо, важно было не только то, что он говорил, но и то, о чем он в этот момент думал. Потому что он призывал огонь на каких-то там демонов, а загорелись обычные бревна.

А ведь внутри все еще могли оставаться и его люди…

Появившийся из пламени Реджи действительно был похож на демона. Выпрыгнув из окна второго этажа, он приземлился на ноги, перекатился по земле, чтобы погасить энергию и сбить пламя с одежды, и сразу же начал стрелять. Несколько приспешников Питерса рухнули на землю, остальные прикрывали пророка своими телами и пятились в сторону общественных построек, откуда доносились испуганные крики ничего не понимающих в происходящем людей.

Стрельба на границе общины тоже не стихала.

— До остановится твое черное сердце! — возопил Питерс, и мегафон помог ему перекрыть какофонию. — Да отсохнут твои члены!

Но Реджи, видимо, его не услышал, потому что с феноменальной скоростью рванул в сторону и скрылся из моего поля зрения. Но насколько я успела заметить, ничего у него не остановилось и не отсохло.

Прямое обращение Джеремайи почему-то не сработало. Должно быть, он внутри себя что-то не то сформулировал…

— Найдите его! — не унимался Питерс. — Найдите ее! Убейте обоих! Очистите землю от скверны!

Двое мордоворотов с фонариками и ружьями направились в сторону моего амбара. Я прекрасно понимала, что в своем белом платье… ну, изначально белом, а теперь белом только фрагментарно, я стану прекрасной мишенью, как только они подойдут поближе, поэтому начала стрелять первой.

А поскольку оставлять Питерса в живых было нельзя, как только эти двое упали на землю, я и использовала свое ультимативное умение и метнула в Джеремайю топор.

Наверное, это решение было скорее инстинктивным, чем сознательным и тщательно обдуманным. Тщательно обдуманные решения — это вообще не про меня. Может быть, все дело в том, что действовать мне приходится в состоянии вечного цейтнота, стресса и угрозы убийством, а может быть, я просто легкомысленный человек, которого в последнее время слишком часто били по голове.

Обычный человек не способен швырнуть обычный пожарный топор на такое расстояние, но мы-то были не обычные. В прошлой серии я этим топором вертолеты сбивала.

Должно быть, выстрелы привлекли его внимание. Джеремайя смотрел в мою сторону и заметил новую угрозу. Он даже успел среагировать.

— Стена! — крикнул он, и мегафон усилил его голос, а на пути следования моего атрибута возникло неожиданное препятствие.

Метров пять в высоту, метров десять в длину, стена полностью скрыла от меня Джеремайю и группу сопровождающих его адептов. Но у этой медали было две стороны, они меня тоже потеряли.

А других функций у этой нерукотворной стены и не было, ибо остановить мой атрибут она не смогла.

Топор пробил метровой толщины кирпичную кладку и исчез с той стороны.

Звука попадания в цель я, конечно же, не услышала, слишком уж шумно было вокруг. Но Джеремайя перестал орать в мегафон, и я посчитала это хорошим знаком.

Я выскользнула из амбара и бросилась бежать.

***

— Спецназ сообщает, что противник начал умирать, — доложил Грег. — Они сумели продвинуться в район хозяйственных построек и продолжают зачистку. Похоже, дело сделано.

— Полдела сделано, — поправил его специальный агент Джонсон. Он надел каску и поднял с земли небольшую сумку со снаряжением. — Настало время и нам присоединиться к веселью.

***

Думаю, что в конечном итоге Джеремайю Питерса подвел недостаток опыта. Он просто не умел пользоваться своими способностями непосредственно в боевых условиях, и только раздавал указания и благословения другим, вместо того чтобы взять дело в свои руки. Несмотря на то, что напрямую на меня его силы не действовали, он мог использовать множество способов избавиться от меня опосредованно. Призвав на мою голову метеорит, например, или воплотив стаю голодных волкодавов, натасканных на мои феромоны. Или просто какой-нибудь разлом в земле организовав. Посидев пять минут в тишине, я могла бы придумать еще множество способов избавиться от чрезмерно назойливых гостей, а он так ни одним из них и не воспользовался.

Даже не представляю, как он с такой убогой фантазией собирался мир завоевывать.

Я не чувствовала ни ликования, ни радости, ни даже облегчения. Джеремайя Питерс, пусть даже он и был богом (хотя скорее всего, не был), не являлся главной угрозой и представлял лишь одно из многочисленных препятствий на моем пути к свободе, и после его смерти ситуационно ничего не поменялось.

По крайней мере, если говорить о радикальных изменениях.

Вокруг все еще взрывалось и горело, и все еще сновали люди, желающие меня убить. Глупо было бы рассчитывать, что дело в одном только внушении и контроле, что как только чары спадут, культисты сразу же превратятся в обычных людей и разойдутся по домам в ожидании приезда полиции и пожарных.

Привычка — страшная штука, а они привыкли повиноваться и исполнять приказы. Возможно, те, кто присутствовал при броске топора, еще и возжелали отомстить за смерть своего лидера.

В общем-то, нет большой разницы, почему они продолжали делать то, что делали.

Я свернула в промежуток между двумя зданиями и слишком поздно заметила культиста, который там стоял. В руках у него был дробовик, и я не стала ждать, пока он примет решение, что с этим дробовиком делать.

Я обыскала застывшее тело. К моей досаде, пистолета и запасных магазинов к нему у этого парня не оказалось, а управляться ружьем с одной рукой было довольно проблематично. Моя обычная правая рука была так же бесполезна, как и раньше, а моя новая призрачная рука исчезла в тот же момент, когда я решила пока не призывать атрибут, чтобы он не стеснял мои движения и не снижал маневренность.

Очевидно, что она была заточена на выполнение только одной функции, и я надеялась, что она вернется, как только я снова призову топор к себе.

Я задумалась над тем, что делать дальше. Все было бы проще, если бы я была здесь одна. В смысле, решать было бы проще, потому что у меня не было бы иного выбора, кроме как выбираться наружу и теряться где-нибудь в полях. Но сейчас где-то вокруг бегал Реджи, и я решила, что вдвоем нам, наверное, будет проще.

Рассудив, что если мы оба будет хаотично носиться по охваченной хаосом территории, наши шансы обнаружить друг друга вряд ли увеличатся, потому я решила позволить ему найти себя. И это место для ожидания было не хуже любого другого.

Чтобы чем-то занять время, я решила проверить свою теорию и призвала атрибут. В тот же момент моя правая рука снова раздвоилась, и призрачная ладонь обхватила рукоять верного топора.

Он весь был забрызган кровью, как и я. Мы были одного поля ягоды, цензор и его атрибут.

Стрельба приближалась.

Я осторожно выглянула за угол и увидела темные силуэты, снующие между строений. По их бронежилетам, каскам и техническому оснащению, включавшему в себя тепловизоры, приборы ночного видения и коллиматорные прицелы, они легко определялись, как спецназовцы ТАКС.

Услышав сзади характерный шорох, я стремительно развернулась, нацеливая на источник звука пистолет и поднимая руку правую руку для броска, и уже готова была стрелять и швырять, но удержалась в самый последний момент.

Специальный агент Джонсон стоял в проходе и держал руки поднятыми вверх, как бы декларируя, что он явился сюда не для драки. В одной руке у него была только что снятая с головы (если судить по примятым волосам) каска, в другой — небольшая туристическая сумка.

— Ну здравствуй, Ленни, — сказала я.

— Привет, Боб. Вижу, ты вернулась.

— Можно и так сказать.

— И ты обзавелась Дланью Топора.

— Чем я обзавелась?

Он кивком указал на мою новую-временную-боевую правую руку.

— Ты что-то об этом знаешь?

— Да, — сказал он. — Но это долгая история, а сейчас тебе надо уходить.

— Разве ты здесь не за тем, чтобы вернуть меня в ТАКС?

Он покачал головой.

— У меня было такое чувство… словом, я почему-то был уверен, что сегодня я тебя встречу. И я принес тебе это, — он покачал рукой, в которой была сумка. — Сейчас я аккуратно брошу ее тебе. Не восприми это, как акт агрессии, Боб.

— Постараюсь, — сказала я.

— «Жучков» там нет.

Он не слишком ловко бросил сумку к моим ногам. Не сводя с него взгляда, я присела на корточки, положила пистолет на землю и расстегнула молнию. Внутри лежало несколько пачек наличных, паспорт, полагаю, что с моей фотографией и вымышленным именем, но основной объем сумки занимала спаренная наплечная кобура с двумя «песчаными гадюками» и несколькими магазинами к ним.

Вряд ли это были те самые пистолеты, которые подарил мне агент Смит после дела Дженовезе. Просто два ствола из той же серии.

— Очень мило с твоей стороны, Ленни, — сказала я. — Знаешь, я плакала, когда узнала о твоей смерти.

— Прости, Боб, — сказал он.

Я повесила сумку на плечо и снова прицелилась в него из залутанного у деревенщины пистолета. Он опустил руки, и правая теперь находилась в непосредственной близости от закрепленной на бедре кобуры, но попыток достать оружие Ленни не делал.

— Последние два года, — сказала я. — Ты знал?

— Прости, Боб, — повторил он. — Я ничего не мог сделать.

Да, в общем-то, наверное, и не должен был. Кто мы друг другу? Были напарниками пару дней, и тогда он казался мне вполне приличным парнем, а что он думал обо мне, я тогда даже не спрашивала. Потом мы с агентом Смитом уехали в командировку разбираться с какими-то доморощенными наркоторговцами, а когда вернулись в Город, мне сообщили, что Ленни сбил грузовик.

И операция по поимке Мигеля перешла в ту фазу, о которой мне не хотелось бы вспоминать.

— Сзади, — сказал он. — Пригнись, Боб.

Он рванул пистолет из кобуры, а я присела на корточки и оглянулась, и вывернула руку, чтобы стрелять в тот конец прохода. В него как раз входили трое деревенщин с ружьями, но выстрелить ни я, ни Ленни ни успели, потому что в следующий миг все трое взорвались фонтанами кровавых брызг.

Что ж, на этот раз у Реджи получилось более эффектное появление.

В правой руке он держал забрызганный кровью меч. В левой — пистолет.

Они со специальным агентом Джонсоном обменялись долгими, и, как мне показалось, весьма многозначительными взглядами, а потом Ленни кивнул и Реджи всадил две пули в центр его бронежилета.

Ленни опрокинуло на землю. Думаю, в целом с ним все будет в порядке, но пару сломанных ребер он заработал.

Реджи сунул меч в ножны на спине, шагнул ко мне и протянул руку.

— И в третий раз я предлагаю тебе пойти со мной, Боб, — сказал он. — Теперь-то ты это сделаешь?

— Теперь пойду, — сказала я. — Куда угодно.

Грег свалился нам на головы как снег с дерева, которое потрясли зимой. Как здоровенный комок черного, стремительного и смертоносного снега. Он спрыгнул с крыши сарая, точно рассчитав момент, приземлился между нами, левой рукой воткнул шприц мне в бедро, правой ударил по запястью Реджи, выбивая у него пистолет, а в следующий миг подпрыгнул и ударил нас обоих ногами, разбросав нас в разные стороны.

Даже если бы он меня не ударил, через пару секунд я бы упала сама. Перед глазами все плыло, сознание начало затуманиваться, руки и ноги ослабли, новая призрачная рука вообще рассосалась и атрибут упал на землю. Я тупо посмотрела на до сих пор торчавший из моей ноги шприц с вдавленным поршнем, а потом, словно в замедленной съемке, перевела взгляд на Реджи. Он уже поднялся на ноги и тащил из-за спины меч, а Грег целился ему в голову из пистолета.

Нельзя не признать, что специалист по радикальным вмешательствам ТАКС был хорош. Я-то ладно, я не боевик, я — коп и частично киллер, меня учили не этому, и в таких ситуациях я просто пытаюсь уцелеть и выезжаю за счет своего обая… топора, но ему удалось застать врасплох даже Реджи. Хотя это, наверное, просто обстоятельства так сложились, и он на мгновение позволил себе расслабиться…

Их разделяло метра два-два с половиной. Я валялась не в слишком удобной наблюдательной позиции, чтобы точно определить расстояние. Я знала, что Реджи быстр, нечеловечески быстр, раз он способен охотиться на вампиров, и он почти вытащил свой меч, но пистолет уже был направлен ему в голову, и сейчас ему предстояло соперничать в скорости с пулей.

И все это опять из-за меня…

Меч Реджи полностью покинул ножны, и в этот же момент Грег спустил курок.

Глава 30

Волны с мерным рокотом накатывали на берег.

Я сидела на не успевшем остыть за ночь песке и смотрела на океан. На белые яхты, мерно покачивающиеся на воде, на снующие вокруг них рыболовецкие лодки, на зависший на рейде авианосец. Людям на этих кораблях не было до меня никакого дела, они не знали о моем существовании. И в кои-то веки я была уверена, что даже авианосец заявился сюда не по мою душу. В конце концов, он прибыл сюда раньше меня.

Солнце висело над водой. Мне еще не удалось встретить здесь ни одного рассвета, сложно было заставить себя проснуться так рано, но я любила приходить по утрам на пляж. Пока здесь еще не так много людей, и никто не станет пялиться на мою правую руку в длинной, до локтя, перчатке.

Сегодня я выбрала черную. Она плохо сочеталась с короткими джинсовыми шортами, босоножками и легкомысленным топом с ярким принтом, но, будем откровенны, любые перчатки плохо сочетаются с пляжными прикидами.

Мне нравилось смотреть на океан. В этом было что-то умиротворяющее. Ну, знаешь, вся эта байда про то, что он вечен, он был здесь еще до нас и будет после, и что по одной теории вся жизнь когда-то вышла из его вод, а по другой — где-то там, на недоступной нам глубине спит Ктулху и иногда ворочается во сне и дергает своими щупальцами, вызывая цунами.

Я сняла босоножки и загребала песок пальцами ног. Алабама была уже больше месяца назад, а мне все равно было странно ощущать себя живой и свободной. В какой-то момент там я перестала верить, что выберусь.

— Доброе утро, синьорина Роберта.

— Доброе утро, Мигель, — сказала я, поворачиваясь в его сторону.

Мигель — бродяга, который часто ночует на этом пляже, мы здороваемся, и иногда я подкидываю ему мелочь. Ему за семьдесят, он худой, загорелый практически до черноты, и он любит развлекать туристов своими байками о бурной молодости. Я слышала уже три или четыре истории, но старожилы говорят, что их гораздо больше, и он ни разу не повторялся.

А то, что его зовут, как моего бывшего врага, так это просто совпадение, и оно даже не казалось мне зловещим. Мигель — имя довольно распространенное.

Он прищурился и посмотрел на небо.

— Сегодня будет прекрасный день, — сказал он. — Еще один прекрасный день в этом прекрасном месте.

— Ты не отсюда, да?

— Как и вы, синьорина Роберта, — он улыбнулся, продемонстрировал мне полный набор ровных, слегка пожелтевших зубов, а потом снова задрал голову вверх. — Многие приезжают сюда в поисках этого неба. Этого океана. Этого пляжа. Этого покоя. Я нашел все это очень давно, так что, наверное, уже можно сказать, что я отсюда. По крайней мере, уезжать я не собираюсь.

А еще Белиз не выдает преступников. Никому.

И в городе есть свой «Континенталь», и пару дней назад я видела Мигеля возле служебного входа. Впрочем, может быть, он просто выпрашивал остатки продуктов у вышедших покурить поваров.

— Жаль, что у меня нет таких же конкретных планов на будущее, — сказала я.

— Это прекрасное место, чтобы жить, — сказал он. — И прекрасное место, чтобы ждать. Дайте себе время, синьорина Роберта, и планы у вас обязательно появятся.

***

Пистолет Грега дал осечку.

Если учесть, что агенты ТАКС пользовались дорогими, навороченными и супернадежными пистолетами, шансов на это был один на миллион, и Грег сам не ожидал, что такое может произойти. А вот поди же ты…

Реджи взмахнул мечом. Грег шагнул к нему, сокращая дистанцию и отбивая первый удар бесполезным пистолетом, а потом они сошлись, обменялись несколькими ударами, и Реджи выронил свой клинок.

Мне трудно было следить за происходящим, потому что для этого надо было держать поднятой голову, а шея с этой задачей уже не справлялась. Я уронила голову на землю и некоторое время могла наблюдать только за их ногами, а потом в поле моего зрения появился Грег.

В смысле, он упал на землю, и из груди у него торчал нож.

Реджи склонился надо мной.

— Как ты, Боб?

— Пока еще здесь, — собственный голос звучал для меня откуда-то издалека. — Но не думаю, что это надолго.

Реджи вытащил шприц из моего бедра, взял под руки, установил в относительно вертикальное положение, а потом взвалил меня к себе на плечо.

— Ох…

— Прости за способ транспортировки, Боб, но мне нужна хоть одна свободная рука, — сказал он.

***

Я вручила Мигелю завалявшуюся в кармане мелочь, и он побрел вдоль полосы прибоя.

Мне, наверное, тоже пора.

Я поднялась на ноги, отряхнула шорты от песка, поправила темные очки, подхватила босоножки левой рукой (правая до сих пор не была способна даже на это) и двинулась в сторону города. Реджи арендовал для нас домик на окраине. Совсем небольшой, всего с одной спальней, но нам хватало.

Зато там была уютная веранда и небольшой сад.

Покинув территорию песка, я сполоснула ноги под импровизированным душем, резервуаром для которого служила ржавая бочка с нагревающейся под лучами солнца водой, надела босоножки и прибавила шаг.

Перед тем, как пойти домой, я забежала в небольшую пекарню на углу, купила там два стакана кофе и несколько свежих булочек, поскольку решила, что я в заслуженном отпуске и какое-то время могу не думать о фигуре.

***

Я смутно помню остаток той ночи и весь следующий день.

Сознание то включалось, то выключалось, и то, что я запомнила, частично происходило на самом деле, а частично наверняка было порождением моего навеянного лекарствами бреда.

Больше всего я тогда боялась, что Грег вколол мне не просто снотворное, и что после того, как я засну, снова появится ничего не соображающая в происходящих событиях шестнадцатилетняя девочка. Но, видимо, для достижения этого эффекта требовался куда более сложный коктейль медицинских веществ, а может быть, и еще какое-то воздействие, которое невозможно было воспроизвести в полевых условиях.

Реджи не всегда хватало одной свободной руки, и он пару раз сгружал меня на землю, чтобы заняться нашими преследователями всерьез. Я не видела, с кем он дрался, с сектантами или со спецназом ТАКС, да это меня тогда и не особо интересовало.

Потом мы какое-то время шли вдоль рядов кукурузы, и моя голова болталась в такт его шагам. В конце концов мы наткнулись на одиноко стоящий в полях черный «эскалейд» агентства, за рулем которого восседал Стивен Прайс.

Не знаю, что на него больше подействовало, моя кривая улыбка или направленный на него пистолет Реджи, но Стивен уступил нам машину и затерялся где-то в кукурузных полях, а мы доехали до ближайшего городка и пересели в «фантом».

Эта часть воспоминаний кажется наиболее бредовой, потому что откуда бы посреди Алабамы у Реджи мог взяться «роллс-ройс»?

Днем, уже в каком-то другом штате, Реджи сходил в строительный магазин и притащил оттуда здоровенные, в половину моего роста, кусачки, при помощи которых освободил мои лодыжки от остатков цепей. Еще я помню, что он все время заставлял меня пить как можно больше жидкости.

И что мне все время хотелось спать.

Окончательно воздействие того лекарства прошло только следующей ночью. Я проснулась на заднем сиденье уже не «фантома», а какой-то другой машины, подняла голову и увидела силуэт Реджи на фоне ночного неба и лобового стекла.

— Привет, Боб, — сказал Реджи.

— Привет, Проф, — сказала я.

***

Мы выбирались из страны длинными, запутанными окольными путями, а в Белиз прибыли по морю, внутри грузового контейнера, и в общей сложности дорога заняла почти месяц, и нам однажды даже пригодились мои фальшивые документы, которые передал специальный агент Джонсон. А наличность вообще никогда не бывает лишней, и по пути пришлось потратить больше половины того, что было в сумке. Это не считая тех денег, что были у Реджи.

В день прибытия он снял для нас небольшой домик, в котором была всего одна спальня, но нам этого хватало, и первую неделю все было хорошо.

Пока не случилось сегодня.

Когда я вернулась с утренней прогулки, он уже проснулся. Он ждал меня на веранде, сидя в плетеном кресле и закинув длинные загорелые ноги на невысокое ограждение.

— Привет, — сказала я, ставя свои покупки на стол и усаживаясь в соседнее кресло.

— Привет, — сказал он.

— Я принесла кофе.

— Ты лучшая, Боб, — сказал он. — Но нам надо поговорить.

Я тоже считала, что пришло время поговорить, и у меня было, что сказать, и я никак не могла решиться, но такое начало все равно не предвещало ничего хорошего.

— Угу.

Мы глотнули кофе. То, что Реджи потребовалось столько времени, чтобы собраться с мыслями, тоже ничего хорошего не предвещало.

— С тех пор, как я вышел из комы, я был одержим одной только мыслью, одной идеей, — сказал Реджи. — Я должен был спасти тебя. Эта идея доминировала все последние годы. Все, что я делал, я делал для ее воплощения. Ею были продиктованы все мои действия. Словно я стал механизмом, созданным для решения только одной задачи, и эту программу вложили в мою голову еще на этапе конструирования. Мне часто об этом говорили, да я и сам это понимал, но ничего не мог с этим поделать. Теперь, после того, что ты рассказала мне о Хэме и о моем «чудесном» спасении, я думаю, что именно он это сделал.

— Я его о таком не просила, — сказала я.

— Я знаю, Боб. И сейчас уже не так важно, откуда эта программа взялась в моей голове.

Хэм вполне мог такое сделать, подумала я.

Как и у прочих творцов, с которыми я была знакома, у него были определенные ограничения при воздействии на реальность, но в случае с Реджи семя упало на благодатную почву и запустило какое-то подобие одного из самых старых и заезженных сюжетов а-ля «дева в беде».

Я и до этой беседы подозревала о чем-то подобном после того, как пистолет Грега дал осечку. И после того, как из всех событий в Алабаме, где Реджи пришлось участвовать в драках, перестрелках и выпрыгивать из горящего дома, на нем не осталось ни одной царапины.

Так и работает сюжетная броня.

Хотя, скорее всего, никакой конкретной истории Хэм не продумывал. Он мог просто подвесить сюжетную веху и дать Реджи первоначальный импульс в заданном направлении, а все остальное он сделал сам.

— Пару дней назад эта программа исчезла, — сказал Реджи. — Видимо, теперь я наконец-то осознал, что ты в безопасности, Боб.

— Прошла любовь, завяли помидоры.

— Нет, Боб. Конечно, нет. Ты все еще мне нравишься, и даже больше, чем просто нравишься, но я тут задумался, а сколько мы были знакомы до… всех этих событий?

— Один день, — сказала я.

— И я понял, что, по сути, ничего о тебе и не знаю, — сказал он. — О той тебе.

— И, — подсказала я, когда пауза слишком затянулась.

— И я не знаю, какая часть чувств, которые я к тебе испытываю, на самом деле моя собственная, а какая навязана кем-то извне, — сказал Реджи. — Мне нужно разобраться в себе.

— Поэтому, — подсказала я.

— Это самая сложная часть, Боб, — сказал он.

— Поэтому тебе нужно уйти, — подсказала я. — Ты даже собрал сумку.

— Откуда ты знаешь?

— Так вон она стоит.

— А? Да, — рассеянно сказал он.

— Прощай, Реджи, — сказала я.

— Я не говорю, что ухожу навсегда.

— Ты знал одну Боб, ты спасал уже другую Боб, — сказала я. — Если ты когда-нибудь решишь вернуться, то встретишь какую-нибудь третью Боб. Поэтому я сегодняшняя говорю тебе: «Прощай, Реджи».

— Аренда этого дома оплачена на полгода вперед, — сказал он, глядя в пол. — Наличности должно хватить… Здесь они тебя не найдут.

— Это лишняя часть, — сказала я. — Я — взрослая девочка и могу о себе позаботиться. Прости, что так получилось. Я не хотела.

— Это я должен просить прощения.

— Давай будем считать, что мы квиты, — сказала я.

Это во многом зависело от методики подсчетов, но в крайнем случае он мог бы сделать для меня скидку.

— Боб…

— Да хватит уже, — сказала я. — Уходи. У меня останутся о тебе только хорошие воспоминания, и я ценю все, что ты для меня сделал, но сейчас, раз уж ты собрал сумку и чувствуешь, что тебе это нужно, просто уйди. Без обид. Это в любом случае лучше, чем если бы ты остался со мной только потому, что должен.

Он встал, повесил на плечо сумку, спустился по ступенькам крыльца.

Он сделал это молча, за что я была ему отдельно благодарна.

Я смотрела ему в спину, когда он шел по дорожке к невысокой калитке, которая отделяла от остального мира сад, который еще полгода будет моим. Я смотрела ему в спину, когда он шел прочь по улице, ведущей к океану. А потом слезы таки застили мой взор, и я уже больше никуда не смотрела.

Чертов Хэм.

Это была типичная «дева в беде», и Реджи был ее главным героем, а специальный агент Джонсон — второстепенным действующим лицом, и теперь я понимала, каким образом Реджи нашел меня в «Континентале». Надеюсь, у Ленни не будет из-за этого неприятностей на службе.

А теперь дева в безопасности, и всем на нее наплевать…

Конечно, говорить так было несправедливо. И разумом я могла понять Реджи. Он попадал в механизм сюжета еще до нашего с ним знакомства, и именно шестеренки той истории сделали его таким, каким я его знала. И теперь им снова управляла чужая несгибаемая воля, с которой он ничего не мог поделать, и которая протащила его через последние два года, и мне даже не хотелось знать, какие вещи она заставляла его делать.

В общем-то, он заслужил право разобраться в себе.

И, вне всякого сомнения, у него было право не возвращаться.

После того, как сражены все драконы, убиты все чудовища, защищены все королевства и спасены все девы, рыцари отправляются пить и рефлексировать.

А защищенные и спасенные пусть разбираются сами. Это же их жизнь.

Какие претензии можно предъявить этим рыцарям? Да никаких.

Они выполнили свой контракт. А если вы ожидали от них чего-то другого, чего-то большего, и они не оправдали ваших ожиданий, так это ваши проблемы.

Они вам ничего и не обещали.

Это было справедливо, черт побери.

Больно, но справедливо.

Я допила чертов кофе, а потом вскочила на ноги и бросилась в дом. Ванная была недалеко, но я едва успела упасть на колени перед унитазом, как меня вырвало.

Как и вчера.

Как и два дня назад.

Может, и хорошо, что Реджи этого не видел, и я не успела ему сказать.

Тошнота оставила меня уже минут через пять, но слабость осталась. На ватных ногах я доковыляла до раковины, умыла лицо холодной водой и только потом посмотрела в зеркало.

Пеннивайз изменился. Даже под его просторной одеждой он стал более костлявым, а его физиономия… Собственно говоря, под слоем его фирменного клоунского грима теперь скрывалось мое собственное лицо.

Так что теперь я даже мысленно называла его «Пенни». В смысле, ее.

Ведь теперь клоун совершенно определенно был девочкой.

И об этом Реджи тоже не знал.

Наверное, и это было хорошо.

— Реджи ушел, — сказала я той, кто жила в зеркале.

Клоунесса больше не приходила ко мне во снах. Она жила в мире отражений.

И теперь она все время молчала.

— Сказал, что хочет взять паузу, чтобы разобраться в наших отношениях, — продолжала я. — В том, что он чувствует и все такое. Ну, ты знаешь, как это бывает.

Пенни уже знакомым мне жестом обслюнявила указательный и нарисовала поверх своего грима дорожку слез. Потом еще одну.

— Меня никогда не бросали, знаешь ли, — сказала я. — Ну, по большому счету. Я знала, что рано или поздно это должно произойти, но я не думала, что будет именно так.

Пенни пожала плечами.

Я открыла небольшой пластмассовый шкафчик для лекарств, висевший справа от раковины, отодвинула два флакона с болеутоляющим и достала спрятанный за ними использованный тест. Помахала им перед отражающимся в зеркале лицом клоунессы.

— Я беременна, — сказала я.

Пенни чуть отступила от обратной стороны зеркала, чтобы ее было видно по пояс, подняла руки в клоунских перчатках (левая была обычной, а правая — черной, прямо как у меня сейчас) к груди и сделала вид, что укачивает ребенка. Сквозь клоунскую одежду проступили очертания груди.

— Ну да, — сказала я. — Будем растить его вместе. Только и осталось.

Клоунесса снова шагнула вперед, подойдя даже ближе, чем она стояла раньше, пока ее лицо — мое лицо — заняло все зеркальную поверхность от рамки до рамки.

И улыбнулась.

Послесловие

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Телеграм каналу Red Polar Fox.

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Страница книги: И уйти в закат

Content

Сергей Мусаниф
И уйти в закат

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Послесловие