Данилофф Николас

Две жизни одна Россия

Николас Данилофф

ДВЕ ЖИЗНИ — ОДНА РОССИЯ

От автора

Эта книга не была бы написана, если бы не помощь друзей, знакомых и официальных лиц как в бывшем Советском Союзе, так и в Соединенных Штатах. К сожалению, из-за моего ареста КГБ я не смог не только поблагодарить многих людей в Москве, но даже попрощаться с ними. Надеюсь, они поймут меня правильно.

Я в большом долгу у всех советских граждан, кто борется за правдивое освещение истории своего народа, и кто охотно поделился со мной своими знаниями. Среди них историки, архитекторы, археологи и писатели. В особенности я хочу поблагодарить потомков декабристов Николая Бестужева, Никиты Муравьева, полковника Ивана Павло-Швейковского и Дмитрия Завалишина, которые живут в Москве, Ленинграде и Нью-Йорке. Фотокорреспондента Сергея Петрова и гравера Александра Калугина, москвичей, взявших на себя художественное оформление.

Я очень признателен за помощь, оказанную мне Отделом печати МИДа, без которой моя деятельность в бывшем Советском Союзе была бы невозможна. Среди официальных лиц, способствовавших моей работе, были Валентин Каменев, Владимир Микоян, Сергей Печерников, Евгений Петрусевич и Александр Возников. Выражаю благодарность также Людмиле Беловой, директору Музея истории Ленинграда, Юрию Иванову, директору Ленинского мемориала в Шушенском, М.Капрану и его коллегам в Главном управлении государственных архивов в Москве, Владимиру Ковалеву, директору мартьяновского музея в Минусинске, Илье Зильберштейну, нашедшему акварели Бестужева, а также сотрудникам Пушкинского музея и Государственного Исторического музея.

В Соединенных Штатах мне оказывали помощь библиотеки Уайденера, Хоутона и Центра русских исследований Гарвардского университета в Кембридже, штат Массачусетс, библиотека и архив Института Гувера в Стенфорде, штат Калифорния, и библиотека Конгресса США в Вашингтоне. Я должен особо поблагодарить Хилью Кукк из библиотеки Института Гувера за ее огромный энтузиазм и существенную помощь в поисках исторических материалов о Фроловых и Даниловых. Большое спасибо также Роджеру Стоддарду из Хоутоновской библиотеки в Гарварде.

Разумеется, эта книга значительно отличается от той, которую я начал писать до моего ареста в Москве 30 августа 1986 года. Это касается и ее содержания и объема, и я хотел бы поблагодарить десятки официальных лиц в Вашингтоне, а также друзей и коллег в Соединенных Штатах за их помощь и сочувствие в трудное для нашей семьи время и в последующие месяцы. Я благодарен президенту Рейгану и госсекретарю Шульцу, членам Сената и Палаты Представителей, всем сотрудникам Белого дома, Национального совета безопасности, Госдепартамента и Министерства юстиции, кто занимался моим делом. В особенности, мне бы хотелось выразить благодарность Арманду Хаммеру, который всегда стремился внести посильный вклад в смягчение кризисов в советско-американских отношениях, сенатору Эдварду Кеннеди, а также Роберту Абрамсу, Рею Бенсону, Джону Эвансу, Билли Фримену, Грегори Гурову, Бернадине Джоселин, Бернарду Калбу, Курту Камману, Артуру Хартману, Элизабет Кифер, Давиду Мейджору, Джону Мартину, Джеку Мэтлоку, Бобу и Элизе Обер, Марку Палмеру, Марку Паррису, Стивену Райнсмиту, Розанне Риджуэй, Тому Саймону, Абрахаму Софаеру, Джону Уайтхеду, Стенли Вулфу и Уоррену Зиммерману.

Мои коллеги и многие профессиональные объединения сыграли огромную роль в привлечении внимания к делу Захарова— Данилова и потом поделились со мной своими ценными наблюдениями и предположениями. Я благодарен им за поддержку. Все редакционные сотрудники журнала "Юнайтед Стейтс Ньюс энд Уорлд Рипорт" подписали длинное послание, переданное мне телексом, которое я читал в Лефортовской тюрьме. Глубокая благодарность Морту Зуккерману и Дейву Гергену, которые поняли важность "шума" вокруг моего дела, а также Кэри Инглиш, Мери Энн Ловенстайн, Дугласу Стэнглину, Генри Трюитту, Джеффу иГретхен Тримбл, Полу Визза и всем иностранным корреспондентам в Москве — американским, европейским и японским.

Я особенно хочу поблагодарить членов моей семьи: детей Мэнди и Калеба за их такт и самообладание, проявленные в тяжелой ситуации, сестру моей жены Принки Робертс и ее мужа Адама, всех членов семьи Дайкема, Джере и Аннет, и, конечно, мою сестру Эйю, ее мужа Уолтера и моих двоюродных братьев Билла и Дика Берк.

Родственники, друзья и знакомые — все оказывали мне постоянную поддержку, и среди них Билл Бичер, Хал Берман, Боб Джиллет, Давид Голдфарб и его семья, Маршалл Голдман, Рик Джейкобс, Марвин Калб, Кевин Клоуз, Морт Кондрак, Марвин Аайонз, Билл Максуинни, Эви и Мак Массер, Ги де Мюсе, Естер Ньюберг, Эл Ремсон, Норм Раннион, Берни Шоу, Маршалл Шулман, Хоуард Саймонс, Кэти и Джим Стоун, Строуб Талботт, Фил Таубман и Фелисити Барринджер, Боб Тоут, Преподобный Ричард Ансуорт и учащиеся школы Нортфилд-Маунт Хермон, Сайрус Вэнс, Джимми Уокер, Джон Уоллак и Пол Уилер.

Мой редактор Джон Стерлинг в Хоутон Миффлин придал моим запискам более законченную форму и помог мне связать прошлое и настоящее, я надеюсь, в единое целое. Я приношу благодарность Луизе Эрдманн за ее рвение и усердие при редактировании каждого абзаца, строчки, даже слова. Но самым строгим редактором была Руфь, которая не раз спасала все начинание. У меня просто нет слов, чтобы выразить ей мою признательность.

И пусть знают все мои безымянные друзья в Москве, о которых я часто думаю, что придет день, когда я смогу назвать их имена с радостью, а не с тревогой.

Николас Данилофф Честер, Вермонт, 1988

Глава первая

Все началось довольно спокойно. Утром в воскресенье 24 августа 1986 года моя жена Руфь и я сидели на кухне нашей квартиры в Москве, пили кофе и слушали восьмичасовые новости по Би-би-си. День обещал быть хорошим. Мы открыли дверь на балкон, и вместе с теплым воздухом к нам на шестой этаж тут же ворвался шум Ленинского проспекта.

Я настраивал свой коротковолновый приемник, пытаясь лучше расслышать типично британский голос, проглатывающий окончания слов. И вот минуту спустя услышал сообщение диктора об аресте в Нью-Йорке советского сотрудника ООН по обвинению в шпионаже. Он назвал имя задержанного, но я не расслышал его, потому что в эту минуту залаял Зевс, наш бело-коричневый фокстерьер.

Сообщение из Нью-Йорка меня слегка встревожило. Я вспомнил, что в прошлом, когда власти США арестовывали советских граждан, Советский Союз быстро предпринимал подобные же действия в отношении американцев. Я также знал о случаях из практики КГБ, когда принимались меры против корреспондента, ученого или бизнесмена по истечении срока его работы, обычно если его преемник уже прибыл на место. Таким образом КГБ мог нанести удар, не вызывая ответных мер. Дипломатические осложнения сводились до минимума, а новый человек в Москве уже был должным образом напуган.

Я знал все это. Тем не менее, новость об аресте и его возможных последствиях быстро отступили на задний план. После пяти лет работы в Москве, где я возглавлял бюро журнала "Юнайтед Стейтс Ньюс энд Уорлд Рипорт", я, наконец, возвращался домой. Через неделю, после того как я упакую все вещи и введу в курс дела своего преемника Джеффа Тримбла, Руфь и я отправимся на три недели в путешествие по Советскому Союзу. Я собирал материалы о жизни и деятельности моего прапрадеда, и мы хотели своими глазами увидеть как можно больше мест, связанных с ним. После поездки мы должны были вернуться в Москву, оттуда отправиться поездом в Финляндию и затем самолетом в США. Осенью мы переезжали в Вермонт, где я рассчитывал провести год в отпуске, чтобы написать книгу о моем предке.

Мы с нетерпением ожидали возвращения в Америку и в то же время с большой неохотой покидали Советский Союз. Москва стала домом для Руфи, меня и наших двоих детей: 23-летней Миранды, или Мэнди, и 16-летнего Калеба. Они улетали в Штаты сразу по окончании лета, проведенного вместе с нами. У нас появилось много советских друзей, и я задавался вопросом, увидим ли мы их еще когда-нибудь. Я чувствовал, что мне будет очень не хватать интересной, хотя и трудной работы, которой я занимался в столице второй сверхдержавы, сомневался, найду ли я что-либо подобное. Годы, прожитые в Москве, были очень полезными в профессиональном отношении и для Руфи, журналистки, написавшей много статей в американские журналы.

Я провел весь день в офисе, расположенном этажом выше нашей квартиры, разбираясь в своем столе, составляя последние финансовые отчеты и вводя Джеффа в курс дела, объясняя ему тонкости работы журналиста в стране, где на все требуется в два раза больше времени, чем в любом другом месте. Наконец, около девяти вечера я спустился в квартиру и буквально упал на кровать, обессиленный после целого дня напряженной работы.

Через несколько минут раздался телефонный звонок. Калеб снял трубку, ответил и передал ее мне.

— Алло, это Фрунзе. — Голос показался знакомым; это был Миша. Мы его называли "Миша из Фрунзе", чтобы отличать от полдюжины других наших знакомых Миш. Очень немногие из советских людей называют свои фамилии по телефону, так как это облегчает работу подслушивателей КГБ. Вообще, советские знакомые редко называют себя, заставляя вас угадывать, кто с вами разговаривает на том конец провода.

— Где ты? — спросил я. Мне было приятно услышать Мишу, так как я хотел попрощаться с ним и вручить ему несколько книг, которые он просил.

— Я в аэропорту, лечу домой во Фрунзе. Но я прилечу обратно в конце следующей недели и хотел бы увидеться.

— Хорошо, — ответил я с облегчением: мне так не хотелось выходить сегодня вечером. — Позвони мне. У меня есть кое-что для тебя.

Как выяснилось позже, Миша тоже припас для меня нечто…

* *

Впервые я встретил Мишу, Михаила Лузина, четыре с лишним года назад, в марте 1982 года, в ресторане во Фрунзе. Я был тогда по заданию редакции в Киргизии, в Средней Азии в компании с Джимом Галлахером из "Чикаго трибюн". Средняя Азия особенно интересовала журналистов из-за очень высокой рождаемости. Ее население, как ожидалось, должно было превысить население европейской части России к 2000 году. Кроме того, Киргизия расположена рядом с Афганистаном, и мы надеялись узнать, как мусульманское население Советского Союза относится к партизанской войне, ведущейся там уже третий год.

Мы остановились в гостинице "Ала-Тоо" — претенциозном и скучном месте. Вечером в день приезда мы спустились в ресторан поужинать. Здесь было так же, как и в большинстве советских ресторанов, которые посещают иностранцы. Их, имеющих валюту, обслуживали первыми.

Остальные в тот вечер были, по-видимому, местные жители, и я уверен, им пришлось ждать очереди несколько часов, чтобы получить возможность съесть блюда выше среднего качества, потанцевать под музыку грохочущего оркестра и посмотреть на иностранцев, а может быть, и поговорить с ними.

Мы уже заканчивали ужин, когда из-за соседнего столика встал высокий молодой человек и подошел к нам. Черты его лица выдавали в нем исконно русского: широковатые скулы, легкий румянец на щеках, светлые волосы. Его великолепные белые ровные зубы вызывали удивление, т. к. стоматологическое лечение в Советском Союзе на весьма низком уровне по сравнению с американским.

— Можно к вам присоединиться? Я услышал, что вы говорите по-английски. Меня зовут Миша, — представился он, протянув руку.

Он не был одет вызывающе, как спекулянт черного рынка. Не было в нем и той уверенности и вместе с тем вкрадчивой осторожности, свойственной типам из КГБ, мотающимся вокруг гостиниц, где останавливаются иностранцы. Все же мы с Джимом проявили осторожность, потому что случайные встречи с незнакомыми людьми в Советском Союзе всегда внушают подозрение. В посольстве США в Москве подозрительность превратилась буквально в паранойю. Представители службы безопасности посольства автоматически зачисляют любого советского гражданина, встречающегося с иностранцем, в разряд потенциального агента КГБ. Дипломатам рекомендуется выходить на улицу только вдвоем и сообщать о любых контактах с местными жителями. Правда, корреспонденты находятся в ином положении. Чтобы освещать жизнь в Советском Союзе, им приходится идти на риск. Они не могут рассчитывать только на официальные брифинги и газетные сообщения. Они должны копать глубже, не ограничиваясь тем, что лежит на поверхности, находить свои собственные неофициальные источники, где возможно, и больше погружаться в советскую действительность,

Мы с Джимом переглянулись, Миша выглядел вполне нормально, и мы пригласили его присесть. Мы заказали бутылку шампанского — неотъемлемую часть общения по-советски, наряду с водкой и коньяком. За столом Миша рассказал, что он учится на четвертом курсе филологического факультета Фрунзенского университета. Подобна многим советским молодым людям, он не имел доступа к информации о Западе, но проявлял большой интерес к Соединенным Штатам, в особенности к американской литературе. Он стремился, по возможности, читать американские книги и журналы и слушать передачи Голоса Америки о рок-музыке и последних модных увлечениях на Западе. Наш разговор вращался вокруг разных тем, в том числе и политических. Мы беседовали о неурядицах в Польше, и об отношениях между Советским Союзом и Китаем, который граничит с Киргизией на юге, за Тянь-шаньскими горами.

Так как мы особенно интересовались афганскими делами, а Миша был молодым человеком призывного возраста, то он был идеальным объектом для наших вопросов. Как раз незадолго до этого маршал Огарков, начальник Генерального штаба, публично признал, что в среде молодых людей преобладают пацифистские настроения. Миша сказал, что многие его университетские друзья испытывают беспокойство и тоску, а некоторые из его знакомых студентов употребляют наркотики. Он рассказал о выращивании опийного мака около киргизского озера Иссык-Куль и о торговле наркотиками, осуществляемой через черный рынок с Москвой. Притон наркоманов в столице приносит неплохой доход.

— Наша жизнь так скучна и однообразна, что некоторые стараются сделать ее интересной с помощью наркотиков. Они не просто имитируют западную моду, но думают придать своей жизни какой-то смысл.

Когда мы коснулись войны в Афганистане, стало ясно, что Миша придерживается ортодоксальных взглядов. Он изложил нам партийную линию: афганское правительство попросило нас о помощи. Наша армия очень сильна, и это определяет все. Мы победим в Афганистане. Мы подавим повстанцев. Наши люди настроены очень патриотично, и мы верим в свое правительство.

Несмотря на его безоговорочную поддержку официальной советской позиции, в Мише было что-то очень симпатичное, что выгодно отличало его от пресыщенных московских интеллектуалов. Он все еще верил в советскую систему, но был настроен критически: он не воспринимал слепо ее пропаганду. Он старался быть честным и откровенным с нами — американскими журналистами, бомбардировавшими его вопросами. Я подумал, что если Советский Союз желает измениться к лучшему, ему потребуется как можно больше таких Миш.

Миша встал, чтобы уйти, и мы с Джимом договорились встретиться с ним и его друзьями на следующий день, чтобы познакомиться с городом. Позже, когда мы возвращались в свои номера, мы задавали друг другу один и тот же вопрос: кэгэбэшник ли Миша? Мы были уверены, что наш приезд и пребывание во Фрунзе были замечены.

Наверняка КГБ будет пытаться выяснить цель нашего визита. Но наше шестое чувство говорило нам, что Миша не подсадка. Агенты КГБ обычно очень словоохотливы и самоуверенны, а Миша казался наивным и немного неуверенным в себе. Он совсем не принадлежал к этому типу.

Во время нашего трехдневного пребывания во Фрунзе мы виделись с Мишей и его друзьями несколько раз. Хорошие гиды, они рассказали нам, что Фрунзе был когда-то отдаленным имперским форпостом России и назывался Пишпек. Его переименовали во Фрунзе в честь командира Красной Армии, родившегося в этих местах, который сменил Троцкого на посту министра обороны в 1925 году. Главную улицу города, обсаженную по обеим сторонам деревьями, жители называют Бродвеем. Когда мы прощались, Миша дал мне номер своего телефона и адрес и попросил найти его, если я еще когда-нибудь окажусь во Фрунзе.

После нашего визита в Киргизию Миша исчез с моего горизонта надолго. Однако спустя два года он удивил меня своим звонком. Он приехал в Москву, как он сказал, в надежде поступить в столичный университет. Мы пригласили его на обед. К счастью, благодаря какому-то бюрократическому просчету, мы жили не в дипломатическом гетто — одном из мрачных кварталов, населенных только иностранцами и охраняемом полицией. Так что наши советские друзья могли посещать нас более или менее свободно.

Миша уже не был тем эмоциональным юношей, которого Джим и я встретили два года назад. Казалось, он чувствует себя немного не в своей тарелке, как будто не уверен в моем продолжающемся интересе к нему. Он преподнес Руфи киргизскую шляпу и настоял на том, чтобы снять ботинки, не желая испачкать наши ковры на полу. За столом он рассказал, что работает в Институте автоматики во Фрунзе. Работа его не секретна и связана с шахтным оборудованием. Он сказал, что закончил университет в июне 1983 году и прослужил в армии три месяца как лейтенант запаса.

— Я очень хотел поступить в Московский университет, чтобы продолжить занятия филологией, — сказал он, — но мне сказали, чтобы я устраивался на работу. Боюсь, меня могут призвать и послать в Афганистан. А мне очень не хочется этого.

Миша только немного поковырял пиццу с перцем, которой мы его угостили, и почти ничего не ел. Он казался испуганным и робким. Это меня не удивило. Мы часто наблюдали такое поведение у русских приятелей Калеба. Наша квартира была далеко не роскошной по американским стандартам. Она состояла из гостиной, кухни и двух спален, но по сравнению со стесненными жилищными условиями большинства советских граждан, она была почти дворцом. Визит в квартиру иностранца и заграничное угощение так подавляло некоторых русских, что они иногда отказывались притронуться к чему-нибудь на столе.

Когда наш разговор вернулся к Афганистану, Миша помрачнел.

— Во Фрунзе каждую неделю оттуда прибывают гробы, часто по субботам, — сказал он. — Есть специальные военные кладбища, где хоронят молодых людей.

Он замолчал. Потом, волнуясь, рассказал, что недавно присутствовал на похоронах своего школьного товарища.

— Это было ужасно. Ему было только двадцать два года, остались жена и маленький ребенок. Он был в Афганистане всего одну неделю. Совсем неопытный, его застрелили из засады.

Миша вышел в прихожую, где он оставил свой портфель и, молча открыв его, достал дешевый голубого цвета альбом для фотографий. Я заинтересовался тем, что в нем было. Простая книжечка для наклеивания вырезок, сделанная солдатами-афганцами, в которой были стихи и черно-белые фотографии необстрелянных советских солдат, позирующих с противотанковыми ружьями и на фоне бронетранспортеров. Обычные русские парни, у родителей которых не было достаточно связей, чтобы освободить своих детей от службы в армии. Я знал о некоторых семьях в Москве, которые собирали с помощью родных и друзей по 800 рублей (около 1100 долларов) для взятки военному врачу, чтобы тот признал их сына негодным к службе в армии.

Но более интересными, чем фотографии, были стихи. Сначала они были забавны, позже в них появилась печальная нотка, которая звучала все отчетливее. В них была тоска по девушке, по дому, скорбь по погибшим в боях товарищам. Я подумал, что эти стихи можно было бы опубликовать, как часть статьи в журнале. Что лучше могло бы проиллюстрировать схожесть Афганистана с Вьетнамом, чем эти простые строки, написанные молодыми советскими солдатами? Но материал в журнале должен быть проиллюстрирован, а качество этих фотографий было очень низким; их вряд ли бы принял отдел иллюстрации журнала.

Пока я вез Мишу по заснеженным улицам до его гостиницы, мне пришла в голову мысль, что если бы он смог достать фотографии лучшего качества, такая статья могла бы получиться. Я спросил, сможет ли он достать несколько хороших снимков могил солдат, погибших в Афганистане. Например, фото могилы его друга. Миша кивнул.

— Я посмотрю, что можно будет сделать.

При расставании я предостерег: — Будь осторожен. Не делай ничего, что могло бы доставить тебе неприятности.

На обратном пути меня не оставляло беспокойство за Мишу. Советские люди иногда стремятся угодить иностранцам — или по дружбе, или в надежде получить заграничные товары — и рискуют, не отдавая себе полностью отчета, что одно такое подозрительное действие может иметь тяжелые последствия для них. Немного я беспокоился и за себя. Одно дело принимать информацию, переданную мне советскими гражданами, другое — что более рисковано — склонять их к содействию и помощи. И снова меня мучил вопрос, работает ли Миша на КГБ. Был ли он послан на встречу со мной? Может быть именно поэтому он так волновался. Нет, это невозможно. Его душевная боль была подлинной: война в Афганистане глубоко тревожила его. Я был уверен, что он встретился со мной по собственной инициативе.

Шесть месяцев спустя Миша позвонил мне. Он был в Москве проездом в Ленинград. На этот раз мы пригласили его посмотреть видеофильм "Полет над гнездом кукушки". Фильм Милоша Формана о пациентах психиатрической лечебницы, борющихся за свою свободу, произвел на него сильное впечатление. Он был молчалив и подавлен. Перед уходом Миша дал мне пакет с фотографиями. Позже вечером я ознакомился с его содержанием. Вместо солдатских могил, снимки которых я просил, там было шесть черно-белых фотографий солдат-афганцев. И опять плохого качества. Я был разочарован и положил их в свою папку материалов по Афганистану: не было смысла посылать такие снимки в редакцию.

Прошел еще год. В теплый июньский день 1985 года Миша позвонил снова. Мы встретились у станции метро Ленинский проспект, в десяти минутах ходьбы от моего дома. В этот день даже старухи сменили свои теплые одежды на более легкие. Мы решили прогуляться вдоль реки на Ленинских горах. Когда мы проходили под железнодорожным мостом, Миша сказал, что он привез еще фотографии, и вручил мне запечатанный конверт.

— Посмотри, пригодятся ли они тебе.

Когда мы прощались несколько минут спустя, Миша спросил, не смог ли бы я достать ему несколько книг Стивена Кинга. Он сказал, что собирается писать работу об авторе романов ужасов, которая послужила бы доказательством коммерческой и эксплуататорской направленности американского издательского дела. Хотя он утверждал, что его шокируют писания Кинга, я подозреваю, что он втайне наслаждался описаниями ужасов и сексуальных сцен. Миша очень просил меня не посылать ему книги по почте, так как не хотел, чтобы власти знали, что он получает посылки от иностранца.

Вернувшись в офис, я вскрыл Мишин конверт. В нем было несколько черно-белых фотографий, включая снимок усатого солдата за рулем джипа Красного Креста. Кроме того, там находилось несколько роликов 35-мм негативов. Я рассмотрел их на нашем фотостолике под лупой. Как и те фото в альбоме, это были любительские снимки, которые солдаты обычно посылали домой: они рядом с военной техникой. На одном была группа офицеров, рассматривающих позицию в большой бинокль на штативе, как на учениях. На снимках было также несколько настенных карт больших участков афганской территории вокруг Кабула и Герата, простирающихся до пакистанской границы и дальше до Пешавара. Некоторые негативы было засвечены, а некоторые не в фокусе. Не было никаких указаний, когда были сделаны эти снимки, но на пленке стояли цифры 1981 и 1983. Я прикинул, что снимки были примерно полуторагодичной давности, определенно не позже начала 1984 года.

При виде карт я ощутил нервный озноб. В свое время они могли быть секретными, хотя сейчас, правда, они были слишком стары, чтобы сохранять военное значение. Я беспокоился, что Миша, к которому я относился как к другу, рисковал, передавая эти карты мне. Меня они тоже ставили в весьма щекотливое положение. Если КГБ подверг бы обыску мой офис (что совершенно не исключено), он мог бы использовать наличие этих карт против меня.

В июле, чтобы обезопасить себя, я нашел дипломата, уезжавшего из Москвы на Запад, и отправил с ним эти документы в Вашингтон. Я бы конечно мог вывезти снимки сам, но так как у меня не было статуса дипломатической неприкосновенности, я предпочел не рисковать.

17 октября 1985 года, через несколько недель после нашего возвращения из отпуска в Соединенных Штатах, Миша снова приехал в Москву. И опять мы пошли гулять вдоль Москвы-реки, дойдя до того места на Ленинских горах, где два знаменитых диссидента XIX века — Александр Герцен и Николай Огарев — дали клятву вести всю жизнь борьбу против царского самодержавия.

Миша сказал, что институт послал его в Москву, чтобы произвести ремонт ксерокса. Это было в порядке вещей: в стране, испытывающей постоянный дефицит многих товаров, часто посылают того или иного специалиста за тысячи километров в столицу, чтобы что-то наладить или найти какую-то запасную часть. Миша выразил огорчение и досаду по поводу того, что ему опять не удалось поступить в Московский университет.

— Но я хоть регулярно езжу в Москву по работе, — сказал он.

Миша поинтересовался книгами Стивена Кинга, и я сказал ему, что несколько его романов идут почтой из США. — И я отправлю их тебе, — сказал я ему, не забыв о его прежней просьбе.

— Нет, не делай этого. Это может показаться подозрительным. Я все равно скоро приеду в Москву и тогда заберу их.

Перед тем как расстаться, я спросил у Миши, не смог ли бы он прислать мне вырезки из некоторых фрунзенских газет, которые не получал наш офис. Меня особенно интересовали статьи о новой политике Михаила Горбачева. Как она проводится в жизнь в отдаленных районах? Насколько ее одобряют? Большое ли там сопротивление? О том же самом я просил некоторых своих советских друзей в трех-четырех провинциальных городах страны.

Мы с Мишей вышли из парка и договорились встретиться на следующий день в шесть вечера у станции метро. Я принесу ему несколько английских журналов и книг, и мы продолжим наши беседы. Но Миша не пришел и не позвонил. Несколько недель спустя я получил книги из Штатов. К этому времени я уже знал, что мне осталось недолго работать в Советском Союзе. Что мне делать с этими книгами, если я больше не увижу Мишу?

* *

В те несколько дней, последовавших за Мишиным звонком 24 августа, я был так занят, что практически забыл о его обещании вернуться. Целая неделя прошла бесплодно в дурацких сражениях с советской таможней. Финская компания, которая занималась транспортировкой наших пожитков, доставила их на юго-восточный таможенный склад на станции Бутово для досмотра. Обычно финский водитель совал таможенному инспектору бутылку водки, и процедура проходила легко и спокойно. Но на этот раз было по-иному.

Мы теперь жили в эпоху борьбы Горбачева с коррупцией. Таможенный инспектор, работая по-новому, настаивал на досмотре почти всех восьмидесяти шести ящиков с нашими домашними вещами, моими дневниками и записями, тысячами слайдов и нескольких коробок с советскими книгами. В течение двух с половиной дней досмотра (все происходило в нашем присутствии) бдительный таможенный чиновник обнаружил некоторые предметы — золотые карманные часы, принадлежавшие моему отцу, и несколько дешевых ювелирных изделий, которые мы забыли указать в декларации при въезде в страну, и несколько небольших подарков от наших советских друзей. Была собрана специальная комиссия Министерства культуры, чтобы оценить все эти вещи. К концу трех дней бюрократических придирок я уже испытывал тоску по доброму старому времени брежневской коррупции.

Миша сдержал слово на этот раз и позвонил в пятницу. Он захотел увидеться со мной вечером, но я отложил встречу, так как во второй половине дня я должен был отвезти Мэнди в аэропорт, чтобы посадить на самолет I Париж. К тому же мне надо было много успеть по работе. Я предложил встретиться на следующий день, 30 августа в 11 утра.

— Прекрасно! — сказал Миша. — На нашем обычно» месте.

На следующее утро вскоре после завтрака я отправился на встречу с Мишей. Сначала я зашел в офис и вышел на балкон с Джеффом Тримблом. Мы все считали, что офис прослушивается, а я хотел рассказать Джеффу с Мише. Я сказал, что попытаюсь привести Мишу в офис на ленч, так как я полагал, что он станет хороши» источником информации для Джеффа, таким же, как для меня.

Направляясь к станции метро Ленинский проспект, я уже чувствовал приближение осени в воздухе. Листы начинали желтеть. Был выходной, и улица была полю людей, делающих покупки. Очередь в обувной магазин заворачивала за угол и тянулась до следующего дома. Около метро у киоска с мороженым возились подростки, внушительного вида продавщица в белом фартуке орала на них.

Миша опоздал на десять минут. Он приветственно помахал мне рукой, выходя из метро.

— Ты становишься ненадежным, — не без колкости заметил я, пожимая ему руку. — Сегодня ты опоздал. А в прошлый раз не пришел вообще.

Он, должно быть, почувствовал мое раздражение, потому что начал пространно извиняться.

— Прости, пожалуйста. Я знаю, что должен был быть здесь в прошлый раз. Но понимаешь, я был с друзьями, мы немного выпили, и у меня все выскочило из головы.

Мы решили пойти нашим обычным маршрутом вдоль реки. По дороге я сказал Мише, что наша сегодняшняя встреча будет, возможно, последней, так как я возвращаюсь в Штаты.

— Ты уезжаешь? — Миша, казалось, очень удивился.

— Да. Я провел здесь пять лет, дольше, чем большинство корреспондентов. Если оставаться очень долго в одном месте, начинаешь привыкать ко многим вещам, принимать их как должное, а это не способствует качественной журналистской работе. Нужен свежий глаз.

Миша молчал.

— Да, кстати, ты не хотел бы познакомиться с моим преемником? Он хороший малый, примерно твоих лет.

Миша заколебался и сказал: — Я подумаю. Потом поговорим.

Его нежелание встретиться с Джеффом не удивило меня. Ведь встречи с иностранными корреспондентами могут принести неприятности. К тому же, личные отношения, сложившиеся между людьми, не просто перенести на третьи лица.

Я поглядел на грязные воды реки под двухпролетным метромостом. Там купалось несколько человек, несмотря на знак с надписью "Купаться запрещено". Они не обра-

щали никакого внимания на милиционера, который смотрел на них, не делая попыток воспрепятствовать им. Это типично для Советского Союза: здесь существует множество сложных правил, которые никто не соблюдает, если можно делать это безнаказанно.

Наш разговор коснулся употребления наркотиков, и я сказал Мише, что Джефф и я должны сделать статью для следующего номера журнала на эту тему. Как всегда, Миша откликнулся охотно и многословно. Он сказал, что проблема эта становится все более острой для Советского Союза, так как горбачевская кампания по борьбе с пьянством побуждает многих искать другие пути.

Потом он спросил неожиданно:

— А что ты сделал с фотографиями, которые я тебе дал в прошлый раз?

— Я отослал их в редакцию. А что? Ты хочешь, чтобы я их вернул? — Я не хотел говорить ему, что из-за плохого качества они не были опубликованы и остались в фототеке вашингтонской редакции. Потом, разумеется, я понял, почему он задал этот вопрос.

— Да нет, я просто поинтересовался. — Он помолчал, потом похлопал по карману. — Кстати, ты спрашивал, могу ли я дать тебе вырезки из фрунзенских газет. Я приготовил тебе подарок и вложил в него и несколько фотографий.!

Мы подошли к беседке в форме островерхой избушки на покрытом травой склоне и сели на скамью внутри нее. Я достал книги Стивена Кинга из белой пластиковой сумки и дал их Мише. Он, по-видимому, был доволен. Он в свою очередь вынул из внутреннего кармана небольшую коричневую сумку и вытащил из нее пакет размером с книгу из черной бумаги для обертки фотографий, скрепленный с обоих концов.

Мишина сумка оказалась мала для семи книг, которые я ему дал, и я предложил ему свою, но он отказался.

— Ничего, все в порядке. Будет лучше, если я все-таки всуну их в мою сумку. — Миша посмотрел на часы и поднялся. Он объяснил, что опаздывает и должен торопиться.

Я сказал, что может быть смогу приехать в марте следующего года, чтобы закончить работу, связанную с написанием книги.

— Я пришлю тебе открытку, подписанную "Ник".

Памятуя о его осторожности в том, что связано с почтой, я добавил:

— А может быть подпишусь "Ник Огарев", — вспомнив о диссиденте, памятник которому мы видели. Но, подумав, я тут же сказал: — К черту эту таинственность и выдуманное имя! В конце концов мне нечего скрывать.

Миша пожал плечами и опять посмотрел на часы.

— Я смотрю на все философски, — сказал он. — И делаю то, что нужно делать, чтобы выжить. А теперь я должен бежать.

В тот момент его слова показались мне исполненными грусти.

— Не хочешь зайти в офис и познакомиться с новым человеком? — спросил я.

— Нет, — ответил он, протянув руку. — У меня мало времени, я действительно должен идти. Я уезжаю из Москвы завтра.

— Тогда я провожу тебя до метро, — предложил я.

— Я пойду по набережной и перейду через мост к станции "Спортивная". Это дальше, и я буду торопиться.

Я удивился, почему он решил идти к дальней станции вместо того, чтобы направиться к станции "Ленинский проспект", которой он всегда пользовался, когда встречался со мной.

— Тогда я пройдусь с тобой по набережной…

— Да нет, не стоит, — сказал Миша, не принимая моего предложения и еще раз протягивая мне руку для прощания.

Я больше не настаивал, и Миша быстро зашагал к реке. Я пошел по дорожке, которая начиналась у набережной и вела вверх к выходу из парка, поворачивая вправо. Через несколько секунд Миша скрылся из вида.

Я медленно шел по узкой тропинке по направлению к улице Косыгина, известной когда-то как Воробьевский бульвар. Мне было жаль расставаться с Мишей, да еще в такой спешке. Увижу ли я его когда-нибудь? Наверняка, нет.

Я прошел мимо крытого эскалатора справа, поднимавшегося от станции метро "Ленинские горы" к бульвару. Я бы воспользовался эскалатором, но не был уверен, работает ли он. Я двигался, не торопясь, наслаждаясь прекрасным днем. В правой руке у меня была белая пластиковая сумка, в которой лежал пакет, полученный от Миши.

На полпути по дороге вверх тропинка раздваивалась. Правая дорожка поворачивала к бульвару, а левая вела прямо, примерно метров сто, и там в свою очередь тоже раздваивалась. Ее левая часть поворачивала назад, к набережной, по которой, наверное, шел Миша. Но я не собирался следовать за ним. Я пошел по средней части, которая, сужаясь, превращалась в неровную тропку в выбоинах и лужах. Слева от дорожки находится место, где пожилая женщина — наша соседка — похоронила свою собаку под кустом и посадила цветы на ее могиле. На ветки она повесила несколько пустых пакетов из-под молока, превратив их в кормушки для птиц. В конце дорожки я поднимусь по железной и деревянной лестнице, которая выходит наверх около особняка премьер-министра на бульваре. Весь путь мне очень хорошо знаком, потому что каждое утро я гуляю здесь с Зевсом.

Приближаясь к первому повороту дороги, я увидел две автомашины, приближающиеся ко мне. Одна — большая белая с красным дипломатическим номером, другая — неопределенного вида фургон, тоже белый.

Мне показалось странным присутствие машин в парке. На этой дороге редко можно было увидеть легковые машины, хотя самосвалы довольно часто громыхают здесь, направляясь к строительному участку у станции метро "Ленинские горы", которая реконструируется. Особенно меня удивила дипломатическая машина. Доехав до развилки, она развернулась и направилась по левому ответвлению, скрывшись вскоре в направлении, которым ушел Миша.

Я подумал, что все это выглядит довольно странно. Интересно, сколько же "бдительных" советских граждан бросится к телефонам, чтобы сообщить куда следует о появлении странного автомобиля рядом с ними?

Я наблюдал теперь за другой белой машиной, которая тоже подъехала к повороту и начала разворачиваться, как и первая. В тот момент я был как раз в том месте, где дорога раздваивается. Я посмотрел на часы: 12.20. Я шел не более пяти минут после расставания с Мишей. Через четверть часа я буду дома, мы пообедаем с Джеффом, а затем Руфь и я продолжим наши сборы. Вдруг мои мысли оборвались. Машина ехала прямо на меня. Я испуганно отскочил в сторону.

Машина остановилась, дверца резко открылась и человек пять в штатском выскочили и, как мне показалось, направились в мою сторону. Грузный мужчина в ветровке, справа от меня, ощупывал меня взглядом. Он двигался медленно, как будто подталкиваемый какой-то скрытой силой, лицо его застыло в напряжении. Еще одна фигура безмолвно приближалась слева. Человек напротив снимал эту сцену видеокамерой, а рядом с ним другой делал фотоснимки.

Эти люди явно собирались кого-то захватывать. Тем не менее, я — очевидная жертва — чувствовал себя в этот момент как бы дематериализовавшимся, наблюдавшим эту сцену со стороны. Все происходило как во сне, и не могло иметь никакого отношения ко мне. Но грузный человек справа уже оттеснял меня к машине. Он заломил мне руки за спину и защелкнул наручники. Никто не произнес ни слова. Все произошло так быстро, что даже если бы я хотел, я бы не успел бросить свою пластиковую сумку. Эти люди действовали с такой слаженностью и четкостью, что я моментально сообразил, что произошло: я был арестован КГБ.

* * *

Глава вторая

Во мне все оборвалось. Но я тут же решил не сопротивляться и ничего не говорить. Но это была скорее эмоциональная, а не продуманная реакция. Люди, меня окружавшие, тоже молчали. Они ничего не объясняли и не предъявляли никаких документов. У них не было ордера на арест, да он им и не был нужен.

Меня втолкнули в машину и захлопнули дверь, и в этот момент я увидел еще двух агентов снаружи.

— Там был второй, — крикнул один из них. — Быстрей! Он пошел туда!

Странно, подумал я, ведь Миша скрылся из вида по крайней мере пять минут назад. Что, они собираются его тоже арестовать? Или просто хотят, чтобы я так думал? Или же Мише отведена какая-то роль в тщательно разработанном плане? Может быть, у Миши был радиопередатчик, с помощью которого он направлял эту группу КГБ?

Машина быстро неслась по дорожке к выходу на бульвар. Водитель дал газ у строящегося для Генерального секретаря Горбачева особняка, рядом с особняком премьер-министра. Затем он развернулся и машина пошла вниз, мимо моего дома, через туннель около огромного титанового монумента Юрию Гагарину, выехала на Ленинский проспект и направилась по Садовому кольцу в южную часть города.

Я был абсолютно беспомощен. Стиснутый между двумя охранниками на среднем сиденье, я сидел, не имея возможности шевельнуться. На переднем сиденье телеоператор возился с миникамерой фирмы "Панасоник". Фотограф сидел сзади, время от времени щелкая кадры.

Человек, сидевший справа от меня, похлопал меня по штанинам чтобы убедиться, нет ли у меня оружия. Боже мой, какая глупость! Он спросил, не врезается ли моя пластиковая сумка сзади в мою спину. Значит, ему не чужды человеческие чувства. Человек слева "удил" в моем брючном кармане. Он вытащил мое коричневое кожаное портмоне и достал оттуда "слоистое" удостоверение иностранного корреспондента, выданное МИДом.

— Господи! — вскричал он. — Иностранец! — Его изумление было понятно. Иностранцам в Советском Союзе обычно оказывают больше уважения, чем советским гражданам. Неумело произведенный арест иностранца принесет неприятности. С моим они, похоже, неплохо справились.

Я попытался собраться с мыслями. Вспомнилась воскресная передача Би-би-си, и я понял, что мой арест явился ответной акцией на инцидент в Нью-Йорке. Но я не мог вспомнить ни деталей этого инцидента, ни имени арестованного. И еще. Казалось бессмысленным, зачем Соединенным Штатам арестовывать советского шпиона и усугублять международную обстановку в период подготовки двух сверхдержав к совещанию в верхах?

Я попытался вспомнить об аналогичных случаях, и мне сейчас же пришел на ум арест Фредерика Баргхорна в 1963 году, о котором я сообщал в ЮПИ. Этот профессор Йельского университета перед своим отъездом из Советского Союза стоял у гостиницы Метрополь в Москве вечером. Вдруг кто-то всунул ему в руки связку газет, в которой находились секретные документы, и несколько минут спустя КГБ арестовал его. Он стал заложником за Игоря Иванова, советского шофера без дипломатической неприкосновенности, арестованного перед этим в Нью-Йорке за шпионаж. Баргхорна бросили в Лубянскую тюрьму и держали в полной изоляции до тех пор, пока Президент Кеннеди две недели спустя прямо не заявил, что Баргхорн не имел никаких связей с ЦРУ.

Инцидент с Робертом Тоутом из "Лос-Анджелес Таймс" отличался от предыдущего и, быть может, больше походил на мой случай. В июле 1977 года КГБ готовил шпионское дело против Анатолия (Натана) Щаранского и хотел втянуть в него и Тоута. КГБ вытащил Тоута на улицу на встречу с Щаранским. Последний, которого Тоут знал, вручил ему какие-то секретные материалы. Тоут, который тоже должен был уехать в связи с окончанием срока, был тут же арестован. Ему вменялось являться в Лефортовскую тюрьму каждый день в течение недели, где его подвергали допросам о Щаранском. Затем его отпустили. Из сравнительно недавних вспомнился случай, который произошел с Алисон Смейл из "Ассошиэйтед Пресс". 1983 году ее допрашивали в КГБ в течение трех дней качестве свидетеля обвинения по делу о предполагаемом советском невозвращенце. Ни один из этих трех американских граждан не был задержан на длительный срок. Интересно, как скоро выпустят меня?

Машина свернула на улицу Радио, и я увидел впереди нас черную "Волгу" — машину, часто используемую КГБ, Ее синяя мигалка не мерцала, так что, возможно, это была радиофицированная машина, передававшая, что мы при ближаемся.

Иностранный корреспондент, работающий в Москве всегда знает о существовании тайной полиции КГБ. Второе Главное управление КГБ — контрразведка — постояннонаблюдает за дипломатами, журналистами, бизнесменами и студентами. Это его работа; ФБР делает то же самое отношении советских граждан, живущих и работающих США.

Я должен был предполагать, что людям из КГБ известно обо мне больше, чем большинству моих коллег. И им как никому более, должно было быть известно, что я никакой не шпион. Они прослушивали нашу квартиру, они подслушивали наши телефонные разговоры. Если нужно было, они могли подслушать разговор за столом в ресторане или в поезде, которым я ехал. Небольшой приборчик. спрятанный в моей машине, мог сказать им, где я нахожусь в любое время. Когда я путешествовал по Советскому Союзу, люди КГБ следили, когда я входил или выходил из гостиниц, квартир и железнодорожных станций. Руфь и я воспринимали это как часть жизни иностранных журналистов в Москве. Однако иногда это было больше, чем просто досадная помеха.

Наиболее вопиющее вторжение КГБ в нашу жизнь произошло летом 1982 года, когда мы были в отпуске в штате Нью-Хемпшир. Двое наших друзей, которые ухаживали за Зевсом и цветами в квартире, были вызваны в 112-е отделение милиции. В это время офицеры КГБ вошли в дом и устроили обыск в присутствии горничной, которую заставили дать подписку о неразглашении, и в то же время, как иногда делают, кэгэбэшники нарочно оставили следы: вынули 14 банок пива из холодильника и не спустили воду в туалете. И хотя КГБ всегда незримо присутствует в нашем сознании, этот маленький эпизод был более серьезным, чем все, с чем я ранее сталкивался.

Автомобиль затрясся по булыжнику, и чувство страха начало нарастать. Будут ли меня держать все время и допрашивать часами? Будут ли отпускать по вечерам, как Тоута? Будут ли меня одурманивать наркотическими средствами? Я знал несколько подобных случаев. Два моих предшественника были подвергнуты воздействию наркотиков людьми из КГБ. Первый случай произошел в 1961 году с Алиной Мосби, корреспонденткой ЮПИ, которую я вскоре заменил. Она обедала с советским приятелем в одном из центральных ресторанов Москвы, и он настоял, чтобы она выпила бокал шампанского. И хотя на вкус вино показалось ей странным, она выпила. Через несколько минут она полностью вышла из строя: глаза закатились, тело обмякло. Моментально появился фотограф, который запечатлел ее в таком состоянии. А в 1979 году Робин Найт, московский корреспондент журнала "Юнайтед Стейтс Ньюс энд Уорлд Рипорт", оказался в аналогичной ситуации как раз накануне окончания своего срока пребывания.

Он настроил против себя советских официальных лиц резко критическими материалами о советской жизни. Во время посещения Ташкента он и его жена Джин были приглашены в чайхану одним из советских гидов. После нескольких стопок водки Робин полностью отключился и находился без сознания в течении пятнадцати часов. И в этом случае появился фотограф, сделавший снимки. Но ни Мосби, ни Найт не дал себя запугать. Они настояли на том, чтобы остаться в Москве до последнего дня срока их пребывания.

Автомобиль свернул на Энергетическую улицу и остановился у дома № За. Мне было приказано выйти, и меня сфотографировали несколько раз в наручниках и с сумкой за спиной. Я не понимал, что происходит. В действительности же мы прибыли в Лефортовскую тюрьму, в которо» содержались многие известные диссиденты, такие, как Александр Солженицын и Юрий Орлов.

Мои похитители приказали мне влезть в машину обратно, и мы заехали за угол, где был въезд для автомобилей, но с запретительным знаком. Машина въехала в наружные ворота и подъехала к оштукатуренной стене желтого цвета. Открылась массивная коричневая металлическая дверь, и мы оказались как бы в шлюзовой камере. Как только закрылась наружная дверь, открылась вторая внутренняя. Машина въехала во двор и остановилась.

Меня вытолкнули из фургона и быстро отвели в помещение. Как и в большинстве советских учреждений, там было мало мебели и слегка пахло дешевым составом для полировки полов и дезинфектантом. Мы поднялись по лестнице на второй этаж и направились по коридору устланному дорожкой красного цвета. Прошли большой стенд, на котором висели фотографии выдающихся работ ников КГБ, свернули налево и, не останавливаясь, подо шли к комнате № 215.

Мое сердце колотилось, голова болела от напряжения Что же будет дальше? Я слышал множество устрашающи; рассказов о советских тюрьмах, их антисанитарных усло виях, перенаселенности, скудной кормежке. Бывшие заключенные рассказывали мне, что самое худшее — это переезд из одной тюрьмы в другую в перегретых вагонах без туалетов. Я вспомнил также случай с Ньюкомбом Моттом, молодым американцем, который нелегально перешел советскую границу из Норвегии в 1965 году и умер при таинственных обстоятельствах в тюремном вагоне.

Дверь открылась. Комната № 215 представляла собой обыкновенное служебное помещение с окнами, выходящими во внутренний двор. Обстановка была спартанской. На стенах не было никаких украшений, кроме герба СССР, да еще часов. Не было даже портрета Ленина, который висит, можно сказать, обязательно в любом советском учреждении.

Посреди комнаты стояли двое: молодой человек с бледно-желтым лицом, очевидно помощник, и его начальник, высокий и довольно импозантный мужчина в хорошо сшитом темно-сером костюме. Ему было лет пятьдесят-шестьдесят. Правильные черты лица, широкие скулы, густые черные брови; черные с легкой проседью волосы зачесаны назад. Он подошел, вышагивая на прямых ногах и сверля меня своими темными глазами.

Приказав снять с меня наручники, он сказал моим похитителям:

— Вы свободны.

При этих словах меня охватила дрожь. Они, они свободны, но не я. В мозгу билась единственная мысль: надо держать себя в руках. Но я хорошо понимал, насколько я был уязвим и беспомощен. Я посмотрел на часы, висевшие между окнами. Было 12.50.

Повернувшись ко мне, этот, по-видимому, старший офицер КГБ, многозначительно сказал:

— Вы арестованы по подозрению в шпионаже. Я лично приказал арестовать Вас.

Я показал, что понял, но продолжал молчать.

После короткой паузы офицер приказал:

— Приведите понятых.

Другой офицер КГБ в куртке из искусственной кожи ’ ввел двух человек. Они сели за длинный стол, который ’ занимал почти половину комнаты и начинался у стола следователя, стоявшего слева. КГБ часто использует своих людей в качестве понятых, но эти двое выглядели так, как будто их привели с улицы: женщина средних лет, которая, похоже, вышла за субботними покупками, и атлетически сложенный молодой человек лет тридцати пяти в спортивной куртке. Оба сидели молча.

Следователь взял мою белую пластиковую сумку и достал из нее черный Мишин пакет. Фотограф, стоявший позади понятых, напротив меня, делал снимки.

Офицер, обращаясь к понятым, обратил их вниманий на размер пакета, цвет и скрепки, которыми он был закрыт. Затем он осторожно вскрыл его с одного конца и вытряс содержимое: вырезки из фрунзенских газет за ноябрь 1985 года, несколько негативов и две карты-схемы.

— А это что такое? — вскричал он драматически, очевидно пытаясь произвести большее впечатление на понятых. — Негативы, черно-белые фотографии, карты. — Он положил передо мной фотографию, на которой был усатый солдат за рулем джипа Красного Креста. — Ду маю, Вы уже видели этот снимок прежде!

Я внутренне сжался, но промолчал. Снимок был идентичен тому, который Миша дал мне год назад. Это означало, что КГБ было известно о Мишиных отношениях со мной уже некоторое время назад; вряд ли они узнали об этом в последние часы.

Офицер вел себя так, как будто он знал все о содер жимом пакета. Итак, Миша, должно быть, работал на КГБ. Как долго? Может быть, с самого начала? Или его втянули в это позже? Я мог себе представить, как было дело. В один прекрасный день к нему подходит агент КП и говорит:

— Мы знаем, что Вы встречаетесь с иностранным корреспондентом в Москве. У нас есть основания пола гать, что он не тот, за кого Вы его принимаете. Мы были бы Вам благодарны, если бы Вы нам помогли.

Миша догадывался, что для молодого человека, только начинающего карьеру, отказаться означало бы дать КГБ повод препятствовать осуществлению всех его планов. Мощная полицейская машина может заставить приличных людей совершать недостойные поступки. Миша был приличный человек, но он был прежде всего реалист.

— А это что такое? — Офицер поднес несколько негативов к свету. На них были видны карты, прикрепленные к стене. Я посмотрел на них. Негативы были передержаны, и без лупы было невозможно определить, что на них снято.

Наконец, он коснулся сложенных карт, которых я раньше никогда не видел.

— Две военных карты с грифом "секретно".

Он начал рассказывать, что изображено на негативах.

— На первом видна часть Афганистана и сделаны пометки от руки, указывающие расположение войск. Второй — план района, тоже выполненный от руки с указанием местонахождения военного снаряжения и оборудования. Здесь есть и кодовые названия: Абакан, Шушенское…

Шушенское! Я не поверил своим ушам. Даже сегодня мне кажется невероятным, что я услышал это название в Лефортове. Каждый советский гражданин знает, что это — сибирская деревня, в которой находился в ссылке В.И.Ленин, отец русской революции, в 1897 году. Для меня Шушенское тоже имеет особое значение, так как туда был выслан мой прапрадед Александр Фролов в 1836 году. Я был там совсем недавно, в июне, надеясь найти деревянный дом, который он построил своими руками для своей семьи. На что эти люди намекают? Неужели они считают, что я отправился туда с шпионским заданием?

Фотограф делал снимки инкриминирующих доказательств, которые были разложены на столе передо мной. Не зная, когда я смогу, и смогу ли вообще, увидеться с семьей и друзьями, я положил правую руку на стол около доказательств своей вины и вытянул средний палец. Этот жест знают все американцы. Если снимки будут опубликованы, всем будет ясно, что обвинение против меня является фальшивкой от начала до конца. Я вспомнил, что члены экипажа американского корабля "Пуэбло", захваченного Северной Кореей в 1968 году, таким же образом дали понять командованию флотом США, что они действовали под нажимом.

Затем было исследовано содержимое моих карманов. К счастью, там не было моей записной книжки с номерами телефонов моих советских друзей и знакомых. В моем кошельке было 43 рубля, клочок бумаги с номером телефона одного знакомого, которому я позвонил по дороге к станции метро, мое просроченное водительское удостоверение, выданное в Вашингтоне, карточка социального страхования 1952 года, несколько кредитных карточек, голубая рублевая марка госпошлины и цветной слайд, запечатлевший толстенную женщину, склонившуюся над двумя щенками на Птичьем рынке. Этот безвкусный снимок мне дал, в качестве шутки, один мой советский друг несколько дней назад.

— Что это такое? — офицер с неодобрением покосился на слайд. Я попытался объяснить, но он отнесся недоверчиво к моим словам.

— А это? — спросил он, указав на пластиковые карточки.

— Кредитные карточки.

— Кредитные карточки? А что это такое?

В Советском Союзе нет кредитных карточек, там консервативно относятся к займам и кредитам. Зарплата плата за товары и услуги выдаются наличными. Личные текущие счета практически не существуют — даже в и: старом, докомпьютерном виде. И тот факт, что можно вставить пластмассовую карточку в машину, вмонтирован ную в стену банка, и получить наличные, отбрасывается как очередное американское хвастовство.

Мужчина-секретарь, который вел официальный протокол обыска, записал: "19 кредитных карточек". Он не смог разобраться, что сие означает, а я не стал ему объяснять.

Когда первый протокол был закончен, понятые были отпущены, и я остался один со следователем и его помощником; здесь же был и переводчик, очевидно недавно окончивший языковый институт, и которому, по-видимому, не очень нравилось находиться среди нас. Старший офицер представился:

— Полковник Сергадеев, Валерий Дмитриевич, из следственного управления Комитета Государственной Безопасности.

— Валерий Дмитриевич, — начал я. — Я не знаю, почему меня доставили сюда.

Я говорил по-русски, так как владею им свободно, хотя это и не родной для меня язык. Мне казалось, что если я буду говорить по-русски, мне будет легче объясниться. Это было ошибкой. Мне следовало настаивать на беседах через переводчика, усложняя таким образом процедуру допросов и воздвигая барьер между собой и следователем.

Я продолжал:

— Мой арест очень напоминает то, что произошло с моим коллегой Робертом Тоутом несколько лет назад.

Полковник недовольно нахмурился.

— Я бы сказал, что Ваше дело сильно отличается от того.

Его ответ прозвучал зловеще. Я внутренне содрогнулся при этих словах.

— У меня к Вам просьба. Меня ожидали дома в час дня. Я был бы Вам признателен, если бы Вы позвонили моей жене и сказали ей, что я не приду домой вовремя. Скажите ей, что я в надежных руках. И, если я не ошибаюсь, у меня есть право, в соответствии с консульским соглашением между СССР и США, немедленно поставить в известность свое посольство о том, что я задержан.

— Все соглашения будут соблюдаться, — спокойно ответил полковник.

Я почувствовал, что мной овладевает страх. Я лихорадочно рылся в памяти, пытаясь припомнить свои права. Что я должен делать? Как вести себя в такой ситуации? В отличие от дипломатов, американские журналисты, едущие в Москву, не получают инструкций по безопасности, кроме общих советов своих предшественников, продиктованных опытом. Долгие годы корреспонденты считали, что выдворение из страны является тягчайшим наказанием, которое может выпасть на их долю. Меня же, наверное, ждет худшая судьба.

Я явно попал в очень тяжелое положение, несмотря на мои старания все эти годы придерживаться советских инструкций. Когда я получал свое корреспондентское удостоверение в МИДе в апреле 1981 года, я специально поинтересовался, какие ограничения введены для мне подобных. Я даже попросил карту "закрытых зон", куда не разрешается заезжать иностранцам, чтобы не попасть туда ненароком. К моему удивлению чиновник сказал, что никаких особых правил на этот счет нет, и я должен себх вести так же, как и везде. Он далее заявил, что у МИДа на данный момент карты кончились и посоветовал мне обратиться в посольство США, которое выдает их тем, кто попросит. Мысль о том, что Советское правительство рассчитывает на американское посольство в распространении карт "закрытых зон" вокруг Москвы, показалаа мне смехотворной. ЦРУ готовит эти карты на основе фотографических данных, полученных со спутников.

Размышляя над своим положением, я понимал, что мне не избежать длительных допросов в КГБ. Я попытался выудить из памяти некоторые рекомендации относительно поведения на допросах, которые давал советский дисс» дент Владимир Альбрехт в распространявшейся нелегально брошюре. Исследование Альбрехта, основанное на советском законодательстве и здравом смысле, было признано антисоветским, потому что оно усиливало позицию обвиняемого. В благодарность за свою работу автор получил тяжелый приговор. Насколько я помнил, сове Альбрехта заключался в том, чтобы отвечать на вопросы, относящиеся только к настоящему делу, не комментировать слова и действия третьих лиц и не опровергать неопровержимое. Это были хорошие советы, и я постараюсь им следовать.

— Итак, — прервал молчание Сергадеев, и начал допрос, который продолжался тридцать часов в течение следующих тринадцати дней. Его неразговорчивый переводчик сидел с ним рядом.

— Я бы хотел проинформировать Вас о Ваших правах. Вы имеете право на защиту после предварительного следствия. Вы можете делать записи, Вы можете даже использовать магнитофон. Вы можете представлять письменные показания и объяснения. Ваши интимные семейные отношения и связи не имеют никакого отношения к настоящему делу.

Из этого я сделал вывод, что у КГБ не было ничего, что можно было бы использовать против меня из подслушанных моих ночных разговоров с Руфью через микрофоны, установленные близ нашей постели.

Полковник обогнул стол, подошел и вручил мне экземпляр уголовно-процессуального кодекса. Он предложил, чтобы я сел за маленький столик в конце комнаты и ознакомился с этим кодексом. Но я был слишком взволнован и не мог сосредоточиться. Просить ручку и бумагу не имело смысла, так как я не имел представления, что следует выписать. Я чувствовал полную беспомощность. Прострелив мне грудь, КГБ предлагал мне в помощь пластырь. О подлинной цели предложения полковника ознакомить меня с юридическими установлениями я узнал намного позже, когда выяснил, что он опустил самое важное мое право по Республиканскому процессуальному кодексу — право не отвечать на вопросы (статья 46) и право воздерживаться от подписания любых документов (статья 142).

— А теперь, — начал полковник Сергадеев, — расскажите о Ваших отношениях с Мишей. Должен поставить

Вас в известность, что он арестован по подозрению в измене Родине по статье 64 Уголовного кодекса и в настоящее время подвергается допросу, как и Вы. Я бы просил Вас быть правдивым и искренним. Думаю, Вы понимаете, что если нам удастся достичь взаимопонимания, то это в первую очередь будет выгодно Вам.

Эти слова поставили меня в весьма трудное положение: я должен был сейчас же принять решение о своем поведении во время следствия. Я вспомнил, что и Тоут и Смейл отвечали на вопросы и подписывали заявления, и я не мог вспомнить ни об одном американце в подобной ситуации, кто бы отказался идти навстречу следствию, по крайней мере, в начале. Я не очень хорошо умею лгать, для меня всегда легче говорить правду. Как журналист, я никогда не писал о судах, и у меня нет юридической подготовки. Я никогда не служил в армии и не получал инструкций относительно того, как сопротивляться, если меня захватит враг. Помочь мне сможет только здравый смысл. Мне казалось, что отказ отвечать на вопросы Сергадеева будет означать, что я стараюсь что-то скрыть от следствия. Я также чувствовал, что если мои показания покажутся заслуживающими доверия с самого начала, мне впоследствии будет легче вводить в заблуждение следователя случае необходимости защитить друзей.

Итак, допрос начался с изложения истории моего знакомства с Мишей в гостинице во Фрунзе, где мы были с Джимом Галлахером. Сергадеев хотел узнать о Мише все, начиная с его фамилии и отчества. Малейшая деталь наших встреч казалась для него важной: когда Миша приехал в Москву, как он встречался со мной, где ми виделись, что делали, о чем говорили. Я чувствовал себя все хуже и хуже; каждый вопрос имел целью представить наши отношения подозрительными. И хотя арест был явной инсценировкой, меня мучил вопрос, пытается ли Миша защитить меня?

После двухчасового сидения на жестком стуле я попросил у полковника разрешения выйти в туалет.

— Конечно, — ответил он. — Я вызову конвойного, и он проводит Вас.

Через несколько минут офицер КГБ в форме цвета хаки привел меня, с руками за спиной, в туалетную комнату в конце коридора. Это было маленькое помещение, примерно два с половиной метра, в котором находились собственно туалет и умывальник, отделенные друг от друга перегородкой. В отличие от большинства таких комнат в Советском Союзе, эта была безукоризненно чистой, правда в стенке недоставало нескольких кафельных плиток.

Мой часовой был молодой человек примерно моего роста, с коротко остриженными волосами. Мы вошли в комнату вместе. С детства я страдал вялостью функции мочевого пузыря и сейчас никак не мог облегчиться. Испытывая большую неловкость, я объяснил конвойному, что его присутствие очень меня стесняет. Он отошел в угол, где я его не видел.

— Не беспокойтесь, — сказал он вполне дружелюбно. — Вы просто испуганы. Это пройдет, и все будет в порядке. — Он был прав. Через несколько минут мы уже направились обратно в комнату 215.

Полковник дал мне стакан воды и продолжали допрос. Где жил Миша во Фрунзе? Кто присоединился к нему, когда мы обедали? О чем мы говорили? Чем я больше всего интересовался? Я объяснил ему, что Миша повез нас показывать город на следующее утро после нашей встречи, что он познакомил нас со своими друзьями за обедом в тот вечер, и что мы говорили о проблеме наркомании среди советских студентов университета, о Китае и о непопулярной войне в Афганистане.

В пять часов дня, после нескольких часов утомительного допроса Сергадеев сказал:

— Теперь Вы можете позвонить. Вот этот телефон, — и он показал на один из трех аппаратов, стоявших на маленьком столике рядом с большим письменным столом.

Я думал сначала позвонить в посольство, но было уже почти пять тридцать. На мой звонок ответит охранник из морской пехоты, который соединит меня с дежурным. Самое большее, что я смог бы сделать, это сообщить о факте моего задержания. Поэтому я решил позвонить в свой офис.

Ответил Джефф Тримбл. Я рассказал ему о случившемся, но это, как мне показалось, не произвело на него впечатления разорвавшейся бомбы. Оказывается, ТАСС уже сообщило об аресте американского корреспондента.

— Где ты? — спросил Джефф.

— Я точно не знаю. Где-то в северо-восточной части Москвы. Я был арестован по подозрению в шпионаже и меня допрашивали всю вторую половину дня.

— Это в отместку за арест Геннадия Захарова в Нью-Йорке, — сказал Джефф. — Его отказались выпустить под залог…

Я плохо разобрал, что сказал Джефф. Отказались? Согласились? Где Захаров? Все еще в тюрьме или его выпустили? В присутствии переводчика и Сергадеева, не спускавшего с меня глаз, я не хотел переспрашивать Джеффа, не хотел, чтобы они знали, насколько глубоко я заинтересован в деле Захарова.

— Где Руфь? — спросил я.

— Вот идет…

Руфь подошла к телефону, и я коротко изложил ей основные моменты: встреча с Мишей у станции метро, книги, которые я ему дал, пакет, который он мне вручил, мой арест после его ухода. Я смотрел на телефон, пока говорил, и мне в голову пришла мысль.

— У тебя карандаш под рукой, Руфь? Запиши номер? 361-65-56. Это там, где я нахожусь.

— Поняла! — ответила она.

Я был прав, что позвонил в офис, так как теперь Джефф и Руфь будут знать, что делать. Они дадут это! номер нашим коллегам, которые, в свою очередь, позвонят Сергадееву. Это придаст моему делу огласку и поможет опровергнуть утверждение официальных советски! органов о том, что я шпион и что мое дело не имеет никакого отношения к делу Захарова.

Я посмотрел на полковника и на переводчика. Оба были абсолютно невозмутимы.

— Как ты думаешь, сколько тебя там продержат? — спросила Руфь.

— Думаю, несколько недель, если все пойдет такими темпами. Меня очень волнует, что будет со всеми материалами, связанными с исследованиями жизни моей семьи, если они решат учинить обыск в нашей квартире.

— Не беспокойся, — голос Руфи звучал уверенно. — Мы уже буквально окружены корреспондентами. И пока они здесь, я сомневаюсь, что КГБ устроит обыск. Я уберу все твои бумаги в безопасное место.

Мы поговорили еще несколько минут. Руфь обещала позвонить Сергадееву на следующий день, попросить о свидании со мной и поговорить с ним. Перед тем как повесить трубку, я сказал:

— Они требуют, чтобы я заканчивал разговор. Помни: я люблю тебя, и буду вести себя здесь достойно.

Теплые слова Руфи, ее поддержка — всего этого хватило лишь на несколько минут, и теперь я снова был ужасно одинок. Глядя на Сергадеева, я стал вспоминать об отце.

В 1917 году Серж, как его все называли, был младшим офицером. За две недели до революции его послали на службу в Рим. Он неоднократно предупреждал меня, чтобы я не ступал ногой на советскую территорию. Два года тому назад я похоронил Сержа в Париже. И сейчас, в московской тюрьме, его слова пришли мне на память: "Держись подальше от России. Большевикам всегда будет наплевать на твой американский паспорт. Если ты поедешь в Москву, тебя арестуют, и ты окончишь свою жизнь в соляных копях".

Глава третья

Следователь отложил ручку и сложил свои’ заметки. Наша первая встреча подошла к концу. Я обратил внимание на его руки: пальцы были длинными и тонкими. Он выглядел довольно изысканно, несмотря на испорченные никотином и золотыми коронками зубы. Когда он глядел из-под очков, я пытался что-нибудь уловить в его взгляде, но он ничего не выражал. Полковник не был рядовым кэгэбэшным головорезом. Это был опытный профессионал, не лишенный благовоспитанности, и это-то меня особенно настораживало.

— Часовой отведет Вас туда, где Вы будете ночевать. Полковник Сергадеев говорил спокойно, как будто речь шла о комфортабельном номере в пригородной гостинице. Надежды на то, что вечером меня отпустят домой, как это было с Робертом Тоутом, рухнули. Вместо этого мне предстояло быть первым американским журналистом, заключенным в советскую тюрьму после 1949 года, когда Сталин бросил в застенки Лубянки американскую коммунистку Анну Луизу Стронг. Эта мысль меня ужасала.

Через несколько минут в комнату вошли два молодых офицера в форме цвета хаки и с погонами КГБ, чтобы отвести меня в камеру.

— Руки за спину! — скомандовал старший лейтенант Он не вынул наручников, но я повиновался.

— Хорошо, — сказал он. — Идите как следует смотрите вперед, не разговаривайте. Вперед! Раз-два! раз-два! — Мы вышли из комнаты.

Эта тюрьма КГБ пользуется дурной славой. Начиная с прошлого века в Лефортове содержались тысячи заключенных, чьим единственным преступлением было свободное слово. Тюрьмой управлял КГБ, поэтому ее считали "более результативной". Я подумал: "Более результативной в чем? В добыче ложных признаний? При Сталине людей били и пытали. Некоторым давали наркотические препараты, чтобы сломить их. Многие исчезли навсегда."

Я был в смятении. Как далеко пойдет КГБ? Сначала его люди состряпали против меня дело. Потом, претендуя на цивилизованность, заявили, что мои права будут соблюдаться. Но я знал из собственного опыта, что российская цивилизованность часто одна только видимость. Приличие и доброта есть в России, но они спокойно сосуществуют с варварством. Именно этого я и боялся теперь. КГБ способен на все для достижения своих целей, он ни перед кем не отвечает, кроме, быть может, только Генерального секретаря, да еще может прислушаться к единодушному осуждению за границей.

Я старался побороть растущую тревогу, опираясь на логику политических событий. Сейчас, когда Горбачев пытается явить всему миру гуманность советского общества, призывая к открытости и разоружению, он не допустит применение пыток или наркотиков к американскому корреспонденту. Когда намечается совещание в верхах, когда ожидается встреча между государственным секретарем Джорджем Шульцем и министром иностранных дел Эдуардом Шеварднадзе, Горбачев вряд ли сошлет американского журналиста в Сибирь. Мой арест лишен какого-либо смысла, конечно, но Кремль часто непредсказуем в своих поступках и иногда действует против своих собственных интересов.

Прогулка по коридорам Лефортовской тюрьмы не способствует ясности мышления. Но, тем не менее, мозг лихорадочно работал, вопрос следовал за вопросом: Как я влип в эту переделку? Кто в этом виноват? Миша? Я сам? КГБ? Следовало ли мне встречаться с Мишей? Нужно ли мне было брать у него пакет? Нет. Я должен был взять его, открыть и выбросить в реку. Я должен был вообще отказаться принять его. Я должен был пойти домой другим, более дальним, путем, воспользоваться эскалатором. Я должен был… Я бесконечно упрекал себя мысленно, прислушиваясь к ритму шагов по коридорам. Я должен был, должен был, должен был…

Если бы я мог рассуждать трезво, спокойно, я бы понял, что мои проблемы с советскими властями начались не сегодня, и даже не неделю назад. Все началось с большой гранитной глыбы в штате Нью-Хемпшир, в конце шоссе 101Д, с которого открывается вид на Атлантический океан и острова Шоулс. Своими несчастьями я обязан моей бабушке, русской по происхождению, и железному кольцу старинной работы с золотым ободком, которое мой отец носил на безымянном пальце левой руки.

Мы с моей сестрой Эйей звали бабушку "Бабута". Она родилась в Москве 31 декабря 1874 года в семье военного. Бабута — Анна Николаевна Данилова, урожденная Фролова, — была старше меня на 60 лет. Полная, небольшого роста, она обычно носила черные или цветные ситцевые платья; длинные седые волосы зачесывала от круглого лица назад. Шею украшали маленькие золотые часики 18 карат на золотой цепочке работы братьев Мозер из Женевы конца прошлого века. На задней стороне корпуса из сплава серебра с золотом были выполнены ее инициалы.

Летом, в годы второй мировой войны, мы с Бабутой часами сидели на этом сером камне. Местные жители называли его Скала Бабуты. Я держал цветастый зонтик от солнца над ее головой, а она развлекала меня рассказами на русском и французском языках о жизни в Петербурге и Москве, о сборе урожая на Украине, о Русско-японской войне и об ужасах Гражданской войны — как лаяли по ночам собаки, когда по домам ходили красноармейцы, и как люди лихорадочно прятали драгоценности под пол, чтобы потом забыть, где они лежат.

Наши нью-хемпширские соседи считали Бабуту эксцентричной гранд-дамой, которая не утруждала себя точностью в рассказах и часто искажала истину. В ней был шарм, женственность, к ней тянулся и стар, и млад. Много позже, когда я увлекся чтением исторических книг и документов в московских архивах, я с удивлением обнаружил, что почти все, рассказанное ею, было правдой, за очень малым исключением.

Россия, уверяла Бабута, совершенно особая страна. Это не просто государство; Россия — это состояние духа. Это страна непримиримых противоречий: щедрость, гостеприимство и доброта смешиваются с неопрятностью, жестокостью и тупостью. У русских много недостатков, главный из них — леность. "Тяп-ляп", — говорила она тогда, и это выражение употребляется и теперь, когда хотят подчеркнуть наплевательское отношение русского "мужика" к работе. Вместе с тем Бабута повторяла много раз, что "русские — самый талантливый народ в мире, и у них есть что сказать людям. Посмотри на великих писателей прошлого века, таких, как Пушкин, Гоголь, Толстой. Или возьми великих ученых — Менделеева и Лобачевского". Русские авиаконструкторы, говорила она мне, когда видела, что мое внимание рассеивается, разработали конструкцию нового бомбардировщика, который весь сделан из резины. Вражеские снаряды отскакивают от него, не причиняя ему никакого вреда.

Принимая во внимание тот факт, что Бабута потеряла все свое имущество во время революции, ее либеральные взгляды понять было довольно трудно. Она не уставала рассказывать мне о зарождении крепостного права, об угнетении и о революции. Однажды она заставила меня нарисовать дом, на верхнем этаже которого хозяева наслаждались жизнью, в то время как на кухне внизу трудились слуги.

— Знаешь, — говорила она мне, — я часто задаюсь вопросом, а что было бы, если бы Ленин не ушел так рано. Ему ведь было всего 54 года, когда он умер в 1924 году. Он был более разумным человеком, чем Сталин и другие, кто пришел к власти после него.

Много лет спустя я вспомнил эти слова Бабуты. "Если бы только Ленин был жив!" — я так часто слышал это, работая корреспондентом в Советском Союзе. Если бы был жив Ленин, не было бы Сталина, чисток и концлагерей. Вера в то, что идеи Ленина совершенны, что они просто неправильно претворялись в жизнь, лежит в основе деятельности Горбачева по преобразованию советского общества.

Даже будучи мальчишкой я чувствовал, как Бабута тосковала по родине. Атлантический океан напоминал ей Черное море, а побережье Нью-Хемпшира — Ялту. Она заставляла меня учить стихи, которые вызывали в ней грусть по России, в частности строки, написанные Алексеем Толстым в 1856 году, сравнивающие страсть любящего сердца с прибоем.

"Не верь, мне друг, когда в избытке горя,

Я говорю, что разлюбил тебя.

В отлива час не верь измене моря,

Оно к земле воротится любя…"

Как многие эмигранты ее поколения, Бабута питала тайную надежду на возвращение в Россию, или, по крайней мере, на поездку туда. Многие беженцы и сочувствующие вернулись в Россию в 30-е годы и после войны. Большинство из них были либо дезинформированы, либо наивны, а многие исчезли без следа во время чисток. Ностальгия Бабуты по России, которая буквально захлестывала ее, как волны берег под нашей скалой, находила во мне горячий отклик. Подобно двум заговорщикам, мы погружались в прошлое. Больше всего мне нравились рассказы о жизни нашей семьи в Петербурге до революции.

— У нас были большие связи, — говорила Бабута, делая паузу для вящего эффекта. — Я родилась в Кремле!

Американская часть нашей семьи, происходящая из Новой Англии XVII века, принимала это хвастливое заявление добродушно, считая его плодом фантазии.]

— Мой муж — твой дед, — рассказывала она мне — был знаменитым генералом. У него было много орденов и медалей — русских, английских, французских. В Москве есть ящичек, который доверху набит его наградами. Там есть Георгиевский крест, ордена Святого Владимира, Святой Анны и Святого Станислава, французский орден Почетного легиона и английские ордена Святого Михаила и Святого Георгия. Когда-нибудь ты поедешь в Россию и найдешь этот ящик.

Я верил всему, что говорила Бабута, и был готов туда ехать на следующий день.

Дома мы звали дедушку на французский манер "ле женераль": он в свое время был начальником штаба северной группы армий, а французский был языком общения в нашей семье. Дело в том, что американская ее половина не знала русского, а у русской были трудности с английским. "Ле женераль" рекомендовал царю отречься от престола в марте 1917 года, по утверждению Бабуты. Царь возвращался в Петроград, когда вдруг толпа коммунистически настроенных рабочих железной дороги хлынула на пути, и императорский поезд был вынужден остановиться и проследовать в Псков. Тогда-то и прибыл "ле женераль" с двумя членами Государственной думы, которые дали царю этот совет. Они думали, что если царь отречется в пользу своего сына, это остановит красных. Но царевичу было всего 12 лет, и он все время болел.

— Бедный маленький Алексей, — говаривала Бабута. — Ему было столько лет, сколько тебе теперь, и каждый раз, когда он падал и ушибался, у него шла кровь и не могла остановиться.

"Ле женераль" был таким влиятельным человеком, по словам Бабуты, что царица подсылала к нему шпионов. Александра думала, что он мог быть в заговоре с Верховным Главнокомандующим, Великим Князем Николаем Николаевичем, чтобы свергнуть ее супруга. Бедная Александра! Многие ее терпеть не могли из-за ее немецкого происхождения. В действительности же, говорила Бабута, царица была слегка неуравновешенна и дала себя одурманить сумасшедшему монаху Распутину. Двор кишел слухами. Некоторые говорили, что Распутин действительно помогал останавливать кровотечение у царевича, другие утверждали, что он был сексуальный маньяк. При таком больном ребенке не удивительно, что царь не мог в должной мере заниматься управлением страной.

По словам Бабуты, даже Ленин признавал выдающиеся стратегические способности "ле женераля". После того, как он сложил свои полномочия и вышел в отставку, его попросили вступить в Красную Армию. Подумать только! Ленин предложил ему три высших должности, включая должность начальника штаба. Но "ле женераль" не нуждался в большевиках и отказался. Тем не менее, в феврале 1918 года Министерство обороны уговорило его присоединиться к делегации, отъезжавшей в Брест-Литовск. Ленин хотел подписать сепаратный мир с Германией, чтобы продолжать дело революции. "Ле женераль" считал, что подписание мира с Германией было недостойным шагом. Россия должна была сохранять верность Франции и Англии. Он призывал к партизанской войне. Троцкий — народный комиссар иностранных дел — хотел того же, что и "ле женераль", но по другим причинам. Он думал, что революция должна вот-вот разразиться во всем мире. Он утверждал, что Германия созрела для революции, поэтому Россия должна продолжать войну с кайзером.

Только потому, что он глубоко любил Россию, "ле женераль" согласился присоединиться к Советам в Брест-Литовске, говорила Бабута. Он думал, что ему удастся повлиять на результат переговоров. Конечно, большевики оказались глупыми и не вняли его советам. Ленин протащил свою идею мира с Германией. И что получилось?! Немцы захватили огромную часть территории России, включая Украину и балтийские земли. "Ле женераль" был возмущен. Они с Бабутой собрали кое-какие вещи и уехали в свой дом в Киев.

— Но твой дед, — сказала торжественно Бабута, — не сдался. Он посвятил свою жизнь России. Он присоединился к Белой армии и сражался сначала на Украине, потом в Сибири и в Крыму.

Контрреволюция провалилась. Бабута и "ле женераль" покинули Ялту во время массовой эвакуации морем, организованной Англией и Францией в 1920 году. Они попали в Сербию, а потом окончательно поселились в Париже, где дед преподавал во французской военной академии и помогал Белой армии до самой смерти. Он был глубоко опечален таким развитием событий, потому что посвятил всю свою жизнь армии и стране.

— Подумать только — говорила Бабута, — как тяжело ему было проходить мимо армейских казарм в Петербурге. Представь себе, он проходит, а часовой валяется на топчане у ворот… Лежит на посту! И не вскакивает, чтобы отдать честь генералу!

А убийство Бабутиного дяди Петра?! Тоже увлекательная, если можно так сказать, история. Знаменитый генерал, он был командующим Петербургским военным округом и адъютантом военного министра Владимира Сухомлинова, рассказывала Бабута с гордостью. Он вышел в отставку в 1918 году и стал выращивать розы в саду своего дома в Иссаре, к югу от Ялты. В Крыму в те дни царил хаос. Он находился во власти белых, но его атаковали красные. Там также были моряки Черноморского флота, которые творили бесчинства.

— Однажды осенью 1919 года, — рассказывала Бабута, — два незнакомца подошли к калитке сада дяди Петра. "Вы генерал Фролов?" — спросили они. Ему следовало бы сказать: "Нет, я садовник". А он возьми и скажи, вытянувшись, как по команде "Смирно!": "Да, я генерал Фролов". Они его и зарезали на месте.

Еще один любимый рассказ Бабуты был о ее двоюродном брате Саше Манганари, сыне сестры дяди Петра Надежды. Она вышла замуж за офицера российского флота греческого происхождения. Саша и Бабута были однолетки, и они часто шалили вместе.

— Однажды Саше пришла в голову дурацкая идея, что он может летать, как птица. Он смастерил себе пару крыльев и спрыгнул с высокого книжного шкафа, и не просто ушибся, но сломал бедро. После этого он всю жизнь прихрамывал. Мать была взбешена, а Саша оставался веселым; он никогда не терял чувства юмора.

Все эти истории производили на меня глубокое впечатление, и с самого раннего возраста я проявлял большой интерес к моим русским корням. Тогда я не понимал, что Бабута хотела превратить меня в славянофила. Много позже, когда мне довелось прочитать стихи Федора Тютчева, я понял, что его слова полностью совпадали ей чувствами Бабуты по отношению к России, объясняли ее И огромную тягу к ней, которую она намеревалась передать и мне.

У Бабуты была еще одна история, которая больше всего поражала мое мальчишеское воображение. Это был рассказ о ее деде — Александре Фролове. Он был, как все считали, революционером, сосланным в Сибирь на 30 лет за попытку свержения Николая I в 1825 году. Здесь история практически заканчивалась. К моему огорчению, вопросы о Фролове почти не получали ответов от Бабуты, и наши беседы о нем шли как бы по незавершенному кругу. Но мое любопытство принесло удивительное открытие, и я еще вернусь к этому. По семейному преданию, Александр Фролов сделал кольцо из куска кандалов, в которые он был закован.

* *

С той поры, как я увидел это кольцо Серова того цвета на пальце отца, меня обуревало желание узнать его историю. Отец, которого мы все называли Сержем, нс мог мне особенно помочь в этом. Он прибыл в Нью-Йорк осенью 1918 года из Бордо на борту французского парохода "Чикаго", полный решимости стать американцем и вычеркнуть прошлое из памяти. Когда я, набравшись смелости, спросил его однажды про кольцо, он не распространялся, сказав только, что это русское кольцо, принадлежавшее когда-то одному родственнику, который попал в переделку.

— А как оно сделано? — спросил я. — Почему оно снаружи железное, а внутри золотое?

Он, в раздражении, снял его с пальца и бросил мне.

— Вот, посмотри сам. Я знаю столько же, сколько и ты. Я взял лупу и стал внимательно его разглядывать. Кольцо выглядело очень простым. Шириной немножко больше четверти дюйма сверху, оно сужалось книзу. Невооруженному глазу серый металл казался гладким, но под увеличительным стеклом он выглядел пористым и неровным, и я заметил маленькую щербинку на внутренней золотой поверхности. А когда я начал вглядываться в какие-то таинственные буквы на плоском эллипсе на верхней его части, я испытал странное волнение. Эти буковки могли быть важным ключом к разгадке таинственной истории кольца или, по крайней мере, стать путеводной нитью.

— Ты знаешь русский. Что это означает? — спросил я отца, сидевшего у камина с газетой "Бостон Геральд". Я знал, что он терпеть не мог читать и говорить по-русски, но мое любопытство и желание узнать как можно больше об истории кольца взяло верх над опасением вызвать его раздражение.

— Одна буква похожа на русское "Д", это выглядит, как римская цифра "I", а каракули сверху я не разберу, — сказал он без всякого интереса. Я почувствовал, что мои вопросы ему надоедают, и перестал спрашивать.

Когда мне исполнился двадцать один год, отец подарил мне это кольцо, надеясь, что теперь я смогу удовлетворить свое любопытство. Я показывал его специалистам в Соединенных Штатах, но они не смогли ответить ничего определенного.

— Если оно такое старое и сделано из железа, почему оно не заржавело? — спросил один торговец ювелирным, изделиями, сомневаясь в его подлинности.

Кольцо было мне велико, и однажды я чуть не потеря, его. Очевидно, у моего предка были руки рабочего, а и интеллектуала. В конце концов, я решил поместить его на хранение в банк.

Нежелание отца говорить о России или о кольце был, понятно. Ведь кровавая революция в одночасье лишил, его положения и перечеркнула будущее. В августе 1911 года "ле женераль", чувствуя приближение революции помог своим сыновьям — двадцатилетнему Михаилу (щ прозвищу "Миш") и девятнадцатилетнему Сергею — выехать за границу. Миш отправился в Париж в качестве секретаря российской миссии по закупке авиационно техники. А Серж, недавно окончивший Тенишевское училище и Пажеский корпус, был послан вторым заместителем военного атташе при посольстве России в Риме. Через две недели после Октябрьской революции Серж и други офицеры поделили счета посольства между собой и разъехались в разные стороны. Осенью 1918 года Серж приехал в Нью-Йорк с 900 долларами в кармане и с помощи Фонда Карнеги отправился в Кембридж, штат Массачусетс, где поступил в Гарвардский колледж. Через несколько недель к нему присоединился Миш.

Хотя и Серж, и Миш окончили американский колледж в 1921 году, они никогда не чувствовали себя американцами. Вместо того чтобы идти на футбол, Серж прогуливался по территории Гарварда в жемчужного цвета гетрах с тросточкой. По окончании колледжа он устроился ра ботать инженером-механиком на текстильную фабрим принадлежавшую Сако-Лоуелл-Шопс, где и встретил мою будущую мать, Эллен Кросби Берк из Лоуелла, штата Массачусетс. Но ее семья из Новой Англии так и н| приняла его полностью. Он был слишком учтив, слишко изыскан, знал слишком много языков. Он говорил по-английски, по-французски, по-немецки, по-итальянски и по-русски. Он также был прекрасным наездником и любил автомобили, остроумных мужчин, красивых женщин и хорошо сшитые костюмы с четырьмя пуговицами на рукавах. Он считал американцев простодушными и не светскими.

Лучше всего отец чувствовал себя во Франции. Как большинство образованных русских его поколения, он свободно говорил по-французски и с гораздо лучшим произношением по сравнению с его славянизированным английским. У французов есть "стиль", как он выражался, а американцы об этом понятия не имеют. В течение многих лет Серж работал на автомобильной фирме "Паккард", и ему удалось так устроиться, что большую часть времени он жил и работал за границей, сначала в Париже, потом в Аргентине, а после второй мировой войны опять в Париже.

Серж не мог простить своей матери то, что она начиняла мою голову всем, что было связано с Россией, особенно ее добрые слова о Ленине. Серж старался устроить свою жизнь в Новом Свете, но даже если он не смог до конца освоиться с новым образом жизни, то Эйя и я, полагал он, должны были вырасти стопроцентными американцами. Мы должны были преуспеть там, где ему не удалось.

Теперь, оглядываясь назад, понимаю, что отец хотел, чтобы я, став американцем, в то же время мог наслаждаться тем, чем мог бы и он, не приди к власти Ленин. Он желал мне всего самого лучшего. Он хотел, чтобы я общался с богатыми, влиятельными людьми, был счастлив, когда я вступил в один из закрытых клубов Гарварда, затеял роман с молодой актрисой и проявил интерес, правда ненадолго, к моргановской Таранти Траст Компани. Он мечтал, чтобы я стал хорошим наездником и почувствовал вкус к езде на гоночных автомобилях. Бедный Серж! Имея Бабуту союзником в этом вечном конфликте между отцами и сыновьями во время отрочества последних, я одерживал над ним верх. Я был безразличен к лошадям и не желал садиться в седло. Лошадиные силы — будь то под седлом или в моторе — не интересовали меня вообще. Я носил мешковатые твидовые костюмы, проявлял интерес к французскому экзистенциализму и хотел изучать философию в Англии — стране, которую отец презирал за ее никудышную кухню.

Темы, связанные с Советским Союзом, вызывали наибольшие споры между нами, и в конце концов политика стала табу в наших разговорах. Серж считал Советский Союз угрозой для цивилизации; он разделял мнение Рейгана, который определил его как "империю зла". До конца дней своих Серж не мог понять, что для меня Советский Союз был реальностью. Казалось, он верил, что в один прекрасный день СССР перестанет существовать, и общество вернется к старым, добрым временам милосердного царизма. Но я знал, что если империи и суждены перемены, то они будут исходить от Москвы, т. е. произойдут изнутри.

Серж всегда отмечал две особенности нашей семьи и ее отношения к жизни. По "даниловской" линии мы унаследовали благоразумие и дисциплинированность — то, чего так недоставало русским, а по "фроловской" — эмоциональность.

— Со стороны матери, — говаривал он, — все было подчинено природным наклонностям.

Я бы сказал, моя семья со стороны его матери была более русской.

Влияние на меня Бабуты становилось все более сильным по мере того, как я рос, особенно после неожиданной смерти моей матери в 1950 году, когда мне было 15 лет, Теперь Бабуту ничто не связывало. Отец не мог с ней тягаться. Она командовала своими обоими сыновьями, также как и мной, до самой смерти в 1954 году.

Я помню то лето, когда она серьезно заболела. Это было в Париже. Она становилась все более раздражительно и наконец слегла с высоким давлением. К тому времени когда я вернулся в Гарвард к осеннему семестру, она впала в кому и вскоре умерла на руках у Сержа и его новой жены. Когда я получил телеграмму о ее кончине, я проплакал всю ночь, вызывая сострадание у своего соседа по комнате, спавшего на нижней койке. Всем своим существом я ощущал невосполнимость потери, также как после смерти матери. Бабута так любила меня до конца дней своих!

В конце концов мой отец взял над ней реванш, когда она уже не могла постоять за себя. Случайно это было или нет, я не знаю. Он поместил ее прах в нишу на кладбище Пер Лашез и забыл возобновить контракт по истечении пятилетнего срока. Не сообщив ничего семье, администрация кладбища бесцеремонно вынула прах Бабуты из ниши и захоронила его в братской могиле.

Но власть ее над нами мы чувствовали, как и прежде. Одряхлевший Серж, которому было уже далеко за 80, все еще лепетал о своей матери, с презрением отзываясь о ее "нелепых" взглядах и предрассудках. Когда я навестил его перед смертью, он еле слышно бормотал: "Моя бедная матушка говорила… моя бедная матушка говорила…". На Мишу она оказывала не меньшее влияние. Когда его перевозили в дом престарелых в Лексингтоне в Массачусетсе хрупким восьмидесятивосьмилетним стариком, он спросил мою сводную сестру: "А как ты думаешь, моя мать одобрила бы то место, куда вы меня везете?"

Мишино преклонение перед матерью можно проиллюстрировать одним эпизодом, о котором он постоянно вспоминал до самой смерти, хотя мне это казалось плодом его фантазии.

— Это было ранним летом 1916 года, — вспоминал Миша, — когда "ле женераль" находился на германском фронте. Мы с друзьями взяли выходной от занятий в Петроградском технологическом институте и поехали в Павловск, к северу от столицы. Мы танцевали и пели всю ночь и пропустили последний поезд в город. Пришлось воспользоваться товарняком, везущим молоко. Стояли белые ночи, когда солнце практически не заходит, и весь город окутан таинственным светом. Вдруг я увидел женщину в белом с зонтиком, идущую мне навстречу. Она подошла ближе, и я не поверил глазам своим. Это была мама. Она остановилась на секунду, посмотрела как бы сквозь меня и продолжала идти. Она, конечно, узнала меня, но не сказала ни единого слова. Через несколько часов, когда мы встретились за завтраком в своей квартире на Невском проспекте, 4, не было сказано ни слова о случившемся. Как будто ничего и не произошло.

— И что, ты думаешь, делала твоя мать? — спросил я его, слушая этот рассказ уже не раз и не два.

— Откуда я знаю, я никогда не спрашивал ее об этом.

— Он хихикнул, пожав костлявыми плечами.

Миш умер в 1986 году. Его прах я развеял на берегу океана у Скалы Бабуты.

* *

В нашей семье всегда как-то очень туманно говорили о делах Бабуты в Петербурге 30 лет тому назад. Для меня, подростка, это все было очень далеким прошлым и потому почти невероятным. Однако вскоре после моего последнего приезда в Москву на работу я имел возможность лично убедиться в том, что бабушка находилась в центре столичной жизни. Как-то в 1982 году, в пятницу, во второй половине дня, я отправился в посольство США на очередной брифинг посла. Каждые две недели Артур Хартман рассказывал двум десяткам американских корреспондентов, аккредитованных в Москве, о последних нюансах в отношениях между двумя сверхдержавами. В тот раз вопросы касались жесткой линии, проводимой президентом Рейганом в отношении Кремля. Разорвет ли Белый дом все связи с ним? Будут ли свернуты усилия по установлению контроля над вооружениями? Не вступаем ли мы в эпоху перманентного недоверия?

Через час совещание закончилось, и я ушел из библиотеки вниз, чтобы проверить свою почту. Я слышал грохот грузовиков на улице Чайковского, пока рылся в своем ящике для корреспонденции. Вдруг меня окликнул женский голос. Это была Роза, русская секретарша в посольстве. Изящная блондинка, она слишком злоупотребляла косметикой, как многие советские женщины.

— Николай Сергеевич, — обратилась она ко мне, — Вы случайно не родственник генерала Данилова?

— Да, — ответил я, — я его внук.

— Тогда у меня есть для Вас сюрприз, — загадочно сказала Роза.

Через несколько дней я опять приехал в посольство. Роза была в комнате, куда складывали нашу почту. Увидев меня, она бросилась в свой офис и вернулась с большим коричневым конвертом.

— Мой муж коллекционер, — объяснила она, вынув несколько дореволюционных журналов из конверта. — Посмотрите. Мне кажется, здесь есть кое-что интересное для Вас.

И она положила на стол журнал "Столица и усадьбы" за 1915 год, иллюстрированное издание с двуглавым орлом на глянцевой обложке, похожий на журнал "Дом и сад". Я стал медленно его листать. Весь номер был посвящен войне и участию русской знати в ней. В одном разделе рассказывалось о Великом князе Николае Николаевиче, Верховном Главнокомандующем. Я перевернул еще одну страницу. С портрета на меня глядела круглолицая темноволосая женщина в платье с высоким белым воротником, застегнутым на две кнопки. Я сразу же узнал маленькие золотые часики на золотой цепочке, висевшие на шее инициалами внутрь. Волосы ее были темнее и гуще, но прическа та же самая.

Это она, жена заместителя начальника Генерального штаба, Анна Николаевна Данилова — моя Бабута, улыбалась мне загадочно, как русская Джоконда.

Глава четвертая

Раз-два, раз-два… Два конвойных, по одному с каждой стороны, вывели меня из комнаты 215 и повели мимо других комнат, где производились допросы, мимо туалета к дубовой двери в конце коридора. Один из них нажал кнопку электронного замка. Дверь открылась, и мы вошли в старую часть тюрьмы. |

Я очутился на балконе, опоясывающем все чрево пещерообразного помещения. Здесь было четыре или пять ярусов камер, каждая из которых выходила на балкон. Пространство в середине было закрыто металлической сеткой, очевидно для того, чтобы заключенный не мог перелезть через перила балкона и прыгнуть вниз.

Конвойные молча повели меня вниз по железной лестнице в средней части здания. Когда мы спускались, мой провожатый справа громко щелкнул пальцами, предупреждая других охранников, что ведут заключенного. Лефортово — тюрьма, где заключенные находятся почти в полной изоляции. Кроме соседа по камере, ни один заключенный не может даже увидеть другого.

Чем дальше мы шли, тем больше я ощущал свою, беспомощность. Мы спустились в подвальный этаж, где за старым деревянным столом под стенными часами сидело несколько охранников, и пошли по длинному коридору с окнами, забранными железными решетками. Наконец мы вошли в комнату, стены которой были выложены кафелем. Кроме деревянных скамеек, здесь ничего не было. Пахло как в раздевалке. Конвойный отпер одну из многочисленных дверей и пригласил нас следовать за ним. Мы вошли в крошечную, 5—6-метровую комнату. Здесь стояли стол и пара стульев. Дверь захлопнулась. Все молчали.

— Чего мы ждем? — наконец спросил я, боясь услышать ответ. Но его и не последовало. Я попытался пошутить с конвоирами, спросив, какое у них звание. Один был лейтенант с двумя звездочками на погонах, другой — старший лейтенант — с тремя звездочками. Их сравнительно высокое звание свидетельствовало о важности моего дела. Казалось, они глядели сквозь меня, делая вид, что не слышат, что я говорю. Повысив голос, я спросил еще раз:

— Так чего же мы все-таки ждем?

— Врача, — пробурчал один и вновь замолчал.

Наверное, в тюрьмах всех стран существует правило производить медицинское обследование вновь заключенного. Я старался выбросить из головы приходившие на память рассказы о злоупотреблениях, связанных с психиатрическим лечением в Советском Союзе, хотя, как журналист, я хорошо знал о подобных случаях. По мнению советских идеологов, любой советский гражданин, критикующий режим, психически неуравновешен и должен быть "реформирован". В 1983 году Советский Союз исключен из Международной ассоциации психиатров за применение медицинских препаратов для "лечения" диссидентов. Может, у КГБ есть специальное средство превратить мою волю в бесформенную, желеобразную субстанцию?

Не помню, сколько мы ждали. Казалось, вечность, но, наверное, не больше 15–20 минут. Наконец, открылась дверь и вошла врач, средних лет женщина с недовольным лицом в белом халате. Это меня не удивило, так как примерно три четверти всех советских врачей — женщины, хотя ведущие медицинские специалисты — мужчины.

Врач, казалось, была чем-то встревожена, ее седые волосы были в беспорядке. Не поздоровавшись, она обмотала манжет тонометра вокруг моей руки и начала работать резиновой грушей. Манжет медленно надувался, как бы ловя воздух торопливыми глотками, затем засопел, когда она открыла клапан.

— Сто пятьдесят на восемьдесят, — объявила она.

Я издал вздох облегчения. С юных лет я был предрасположен к гипертонии и опасался, что в результате всей этой встряски давление повысится сверх всякой нормы. Обычно по утрам я принимаю слабое лекарство для поддержания его на должном уровне. Доктора рекомендовали мне даже выбрать какую-нибудь спокойную профессию, скажем, библиотекаря, или архивариуса. Вместо этого я стал журналистом — поистине испытание для давления.

— Раздевайтесь догола, — приказала врач. — Я должна проверить, нет ли у Вас венерического заболевания.

Я чувствовал себя совершенно беззащитным, стоя голым перед этой несимпатичной дамой.

— Нагнитесь и раздвиньте ягодицы. — Она обратила внимание на большую геморроидальную шишку, которая образовалась у меня за последние часы после ареста.

Конвойные наблюдали эту сцену с полным безразличием, как будто они могли видеть американца в подобном положении каждый день. Для меня же эта постыдная процедура была просто невыносима. Я чувствовал непреодолимое желание поговорить по-человечески с этими людьми. Выпрямившись, я обратился к доктору.

— Простите, как Ваше имя?

— Какая разница? — отрезала она.

— Но Вы ведь человек, — ответил я.

Она повернулась ко мне спиной и стала заполнять медицинские формы.

— Могу я пройти в туалет? — обратился я к ней.

— У Вас еще будет такая возможность, — ответила она. — Ведите его в душ, — бросила она конвойным. И вышла, захлопнув дверь.

Один из моих провожатых сказал, что должен отобрать у меня некоторые вещи. Например, часы и брючный ремень. Я знал, конечно, что ремень можно использовать для самоубийства; эта мысль пугала. Неужели дела действительно так плохи?

Затем конвоиры осмотрели мои туфли. Это были мокасины из мягкой кожи на толстой каучуковой подошве. Младший лейтенант вынул из них шнурки, сантиметров по пятьдесят каждый.

— Разрешите разрезать Ваши шнурки пополам, — сказал он с изысканной вежливостью.

— Пожалуйста, — ответил я. Мысль о том, чтобы покончить с собой при помощи шнурков для ботинок, казалась смехотворной, но правила есть правила.

Старший конвоир повернул ключ в замке, открыв дверь из комнатушки. Мы вышли в большой холл со скамьями. Я опять попросился в туалет. Но они проигнорировали просьбу и повели меня в душевую. Там было несколько сеток, закрепленных наверху. Сантехника выглядела такой же старой, как и все здание. Цементный пол, постепенно спускавшийся к стоку, был холодный и мокрый. Я встал на темную деревянную решетку, скользкую и липкую от постоянной сырости, и открыл кран. Взяв кусок белого стирального мыла, я, наконец, погрузился в приятную расслабленность под струями теплой воды, отдыхая после долгого напряжения.

Когда я вытерся, дневальный в белом халате вручил мне комплект тюремного белья: просторные темно-синие хлопчатобумажные трусы и бледно-голубую полосатую майку-безрукавку. Я отказался от этой одежды и надел свою, утверждая себя таким образом, как прежнего Ника Данилова. Потом, однако, когда я узнал, как редко моются заключенные в советской тюрьме, я изменил свое решение. Лучше буду пачкать их одежду, а не свою. Дневальный показал мне, что нужно было взять для постели — тюфяк толщиной в два дюйма, простыню и тонкое одеяло.

Я опять попросил конвойного проводить меня в туалет. Дело в том, что двадцать лет тому назад я начал страдать болезнью мочевого пузыря. В течение нескольких лет я смертельно боялся летать на самолете, потому что почти всегда испытывал острую нужду во время взлета. Вспоминаю один кошмарный случай на борту военного вертолета, где не было туалета, и парашютные лямки врезались мне в пах. Когда мы приземлились, я долго мучился от боли. Людям из КГБ вовсе не надо вырывать мне ногти. Стоит только прибегнуть к одному из старейших приемов следователей: помешать заключенному в отправлении естественных потребностей. Я всегда знал, что это самое уязвимое мое место.

— Не беспокойтесь. Вы пойдете в туалет, — сказал мне один из охранников, когда мы шли обратно по длинному коридору по направлению к большому старомодному столу и стенным часам. Затем мы повернули налево и очутились в помещении длиной метров тридцать, которое заворачивало за угол и куда выходили двери камер. Мы прошли несколько шагов и остановились у металлической двери, окрашенной в грязный коричневый цвет, подобно воротам, через которые мы въехали в тюремный двор несколько часов назад. На двери была цифра 26.

— Имя? — спросил третий охранник, очевидно дежурный офицер, бросив взгляд на бумаги, лежавшие перед ним, посмотрев мне в лицо.

— Данилов, Николай Сергеевич, — ответил я по-русски. Охранник вставил ключ в замок и повернул его. Дверь открылась. Я не двинулся с места, но конвойные сомкнулись вокруг меня и буквально втолкнули внутрь камеры. Дверь тут же захлопнулась. Впервые после моего ареста я испытал приступ клаустрофобии. Было трудно дышать, колени подгибались, в горле стоял ком. Я сделал шаг назад к двери. Хотелось бить в нее кулаками и кричать во весь голос: "Откройте, сволочи, откройте! Выпустите меня!"

Внезапно я остановился. Я был не один. В камере находился еще человек. Он сидел на краю кровати и что-то писал на клочке бумаги. На нем был темно-синий бумажный спортивный костюм. Он поднял голову, и на его лице отразилось изумление.

— Добро пожаловать в гостиницу фирмы! Разрешите представиться. Меня зовут Станислав Зенин, для Вас Стас, — сказал он весело.

Когда я сказал, что я американец, он был поражен. Я признался, что в настоящий момент мне больше всего нужно облегчиться. Мне казалось, что мой мочевой пузырь кто-то сдавил.

Он показал на примитивный железный унитаз, поднимавшийся конусом от канализационной трубы, которая проходила у основания стены. Конус закрывала деревянная крышка с ручкой. Слева стояла металлическая корзинка с ржавыми краями, наполненная использованной туалетной бумагой. Справа у стены находился небольшой умывальник.

— Когда будете пользоваться туалетом, открывайте кран, чтобы не было запаха, — сказал Стас, показав на небольшую медную водопроводную трубу внутри конуса под крышкой. — По здешним правилам, туалетом нельзя пользоваться, когда сокамерник ест. — И добавил: — Располагайтесь, чувствуйте себя, как дома. Стойте, садитесь. Не обращайте на меня внимания.

Я последовал его совету, но это не помогло. Я чувствовал себя опять, как когда-то в самолете.

— Послушайте, Стас, — взмолился я, начиная впадать в панику. — Все дело в Вашем присутствии. Наверное, мне нужно чем-то отгородиться или Вам придется выйти.

Стас усмехнулся и согласился накрыться с головой тонким одеялом и отвернуться от меня. Это было зрелище! Но небезрезультатно.

В этот момент с лязгом открылось маленькое окошко в двери, которое заключенные называют кормушкой. В отверстии появилась суровая физиономия и рявкнула: "Какого черта вы там этим занимаетесь!? Вы что, не знаете, что не разрешается прятаться от охраны?!"

Стас сбросил одеяло на пол. Мне же теперь было все равно. Я преодолел свое первое препятствие.

Я опустился на койку и огляделся. Мы находились в подвальной камере, метров пяти в длину и трех в ширину. Сводчатый потолок был на высоте примерно трех метров, может быть немного больше. В дальней стене, напротив металлической двери было одно-единственное окно. Я подумал, что оно выходит во внутренний двор. Окно приходилось довольно высоко над моей головой, метрах в двух от пола, и рама, как фрамуга, откидывалась внутрь. Через полупрозрачные стекла были видны вечные атрибуты тюрьмы — семь вертикальных железных прутьев и два горизонтальных.

Мебели в камере почти не было. Три койки грязно-голубоватого цвета стояли вдоль глухих стен. Они до половины были покрашены в такой же цвет, а верхняя их часть и потолок были тусклого бежевого цвета. Ни фотографий красоток, ни лозунгов, ни даже портрета Ленина. Цементный пол, сильно истертый у порога, был коричневого "лефортовского" цвета, такого же, как дверь и ворота при въезде. Грязная сырая тряпка лежала у входа как половик. У каждой койки стоял маленький ночной столик, примерно тридцать на пятнадцать сантиметров. Над двумя койками, стоявшими вдоль длинных стен, были деревянные полки для скудных пожитков заключенных.

Стас сказал, что его предыдущий сосед, которого обвиняли в антисоветской агитации, был увезен в психушку. У него был один секс на уме. Он написал низкопробное руководство по вопросам секса страниц на триста и кое-что отослал за границу-для опубликования.

Стас рассказал, что заключенные в Лефортове едят три раза в день и родственникам разрешается приносить им еду дополнительно. Он вручил мне белую эмалированную миску, украшенную четырьмя нежными розами по краям, алюминиевую кружку и суповую ложку — такие же принадлежности, какими пользовался и он сам. Так же как и шнурки для ботинок, ножи и вилки рассматриваются как потенциальное оружие и изъяты из обращения.

Кормушка открылась и грубый женский голос крикнул: “Миски давайте!" Через кормушку примерно сантиметров пятьдесят шириной я увидел крупную женщину в грязном белом халате, едва сходившемся на ее могучей груди. Она половником накладывала гречневую кашу из большого алюминиевого котла, который везла на тележке. Ее помощник держал чайник с черным чаем.

Стас и я сели на край коек поближе к столикам и принялись за кашу. Совершенно неожиданно мне она понравилась. Она напоминала ту кашу, которой угощала меня Бабута.

Стас поднялся, достал с полки три куска кубинского сахара и положил их в свою чашку.

— Вам дать сахар?

— Нет, спасибо.

— Правда, нет?! Мы, русские, всегда кладем в чай три куска. Сахар оказывает стимулирующее воздействие, — заметил он.

— Спасибо. И все-таки нет, — повторил я. — У меня сахар оставляет неприятный привкус во рту.

— Ладно. Но ешьте медленно. Здесь надо продлевать любое, даже самое маленькое удовольствие. Я знаю, это довольно трудно. Вам потребуется по крайней мере паратройка дней, чтобы привыкнуть к здешним порядкам.

Только сейчас я рассмотрел своего сокамерника. Ему было лет сорок с небольшим, немного меньше, чем мне. Волосы, темные и густые, уже начинали редеть на висках. Он рассказал, что в 1959 году поступил в Московский университет и пять лет спустя закончил физический факультет. Он показался мне очень приятным, откровенным малым, и я был благодарен ему за доброту, которую он проявил ко мне с самого начала. Но когда он рассказал мне, за что его арестовали, я похолодел: он оставил секретные документы в квартире своего приятеля. А работал он в закрытом институте, или "почтовом ящике". Арестован был 11 апреля. И меня, задержанного по подозрению в шпионаже, сажают в камеру с ученым, занимавшимся секретной работой. Советским гражданам, занятым на такой работе, не разрешается общаться с иностранцами, не то что делить с ними жилье. Такое положение просто невероятно. Не было ли это еще одной ловушкой? На этот раз в тюрьме? Не собираются ли они сказать, что я настолько прожженный агент, что пытаюсь выудить секретные сведения даже у своего товарища по камере? Если бы положение не было таким серьезным, оно могло бы показаться смехотворным.

Я едва дождался отбоя. Мне хотелось как можно скорее погрузиться в сон. В десять вечера кормушка открылась опять.

— Отбой, отбой! Выключайте свет и ложитесь спать!

Стас показал мне жестом, что пора сдавать очки. Мы протянули их сквозь кормушку часовому, который осторожно положил их в матерчатый мешочек; каждую пару в отдельный. Так что ночью попыток самоубийства не будет.

К моему огорчению, охранник погасил только одну лампочку из двух, горевших наверху, под потолком, чтобы надзиратель мог хорошо видеть все, что происходит в камере, через смотровое отверстие.

— Им должно быть все время видно ваше лицо и руки, — объяснил Стас. — Вы не должны их прятать под одеяло. Самое лучшее, что можно сделать, — добавил он, доставая тряпочку из кармана, — это сложить свой носовой платок вдоль вчетверо, вот так…

Это было испытанное средство советских заключенных. Он завязал себе глаза платком и улегся на койку. Через несколько минут он уже спал, я это понял по его дыханию.

Спал я плохо, хотя был совершенно измучен. Каждые десять или пятнадцать минут надзиратель заглядывал в камеру через смотровую щель, отодвигая железную заслонку, закрывающую ее, с громким лязгом. Я также слышал шум, доносившийся из коридора. Скоро я почувствовал, что замерзаю: дуло из приоткрытого окна. Когда меня арестовали, на мне был летний костюм, и сейчас я начал дрожать под тонким одеялом. Через несколько часов у меня разболелась поясница, потому что через волосяной тюфяк я хорошо чувствовал металлический каркас кровати. Мой сон был прерывистым и неглубоким.

Засыпая и просыпаясь, я испытывал жуткое чувство, что я все это уже видел, что все это было мне странно знакомо, хотя я никогда раньше не находился в тюрьме. И тут я вспомнил: я ведь был в русской тюрьме — в сводчатой темнице с кирпичными стенами, воздух которой был серым и холодным от протекавшей рядом холодной реки.

В 1985 году Руфь и я поехали в Ленинград и посетили Петропавловскую крепость. Мы надеялись найти камеру, в которую был заключен Александр Фролов в 1826 году после его ареста. Директор Ленинградского Исторического музея оказала нам большую помощь, разрешив воспользоваться услугами своего исследовательского отдела. Наш экскурсовод, молодая женщина, как раз занималась изучением положения политических заключенных в царское время. Она рассказала, что все камеры восстановлены в их первоначальном виде с тем, чтобы посетители могли воочию убедиться в бесчеловечных условиях, в которых содержались арестанты до революции.

Камеры № 15, где содержался Фролов, больше не существовало. Ее превратили в одно из помещений музея. Но, как сказала наш экскурсовод, здесь были другие камеры, точно такие же, как та. Она провела нас через мощеный двор к массивным внешним стенам крепости на берегу Невы и к Кронверку.

Крошечные камеры располагались, как ячейки в сотах, одна над другой. Когда я переступил порог одной из них, я почувствовал себя как бы в потустороннем мире. Снаружи в лучах солнца купался один из красивейших городов мира, полный восторженных туристов, беспрерывно щелкавших фотокамерами и восторгавшихся памятниками итальянской архитектуры XVIII века. По ту сторону Невы виднелся зеленоватый фасад Зимнего дворца. Здесь же, в камере, царили мрак и сырость. Холод реки пронизывал меня до костей.

Я попросил Руфь и экскурсовода оставить меня одного ненадолго. Мне хотелось прочувствовать, хотя бы в тече-

ние нескольких мгновений, состояние моего предка, когда за ним захлопнулась дверь камеры: темнота, безмолвие, холод и затем страх. Я испытал все это, и даже больше, так как камера была, пожалуй, самым унылым местом, куда мне доводилось когда-либо попадать. Я почувствовал огромное облегчение, когда Руфь возвратилась. У нее был аппарат со вспышкой, и она настояла на том, чтобы сделать несколько снимков.

А теперь я сам заключен в камеру. Здесь, в Лефортове, воспоминание о тюремном заключении Фролова угнетало меня еще больше. Томило тоскливое предчувствие, что история должна повториться, что мне уготовлена судьба Фролова, и я, как и он, последую в Сибирь. В то же время я помнил, что он выдержал тяжкие испытания, выпавшие на его долю, и это придавало мне силы. Если он смог, я тоже должен вынести.

"Подъем! Подъем!" — кричали в коридоре охранники и надзиратели.

Было воскресенье 31 августа. В камере еще темно, несмотря на шесть часов утра. Я чувствовал себя совершенно измученным: ночь прошла, не принеся никакого облегчения. Стас сказал, что охрана разрешает лежать на койке до восьми.

— Но сначала мы должны встать, постелить постель и убрать в камере, — добавил он.

Я мечтал о горячем душе и хотел побриться. В Москве я обычно принимал душ два раза в день: после прогулки с Зевсом по утрам, и вечером, после бега трусцой на десять километров.

— Здесь разрешают принимать душ раз в неделю и бреют два раза в неделю, — сказал Стас.

Поплескав холодной воды на лицо и грудь в грязном умывальнике, я все равно чувствовал себя немытым. У меня, конечно, не было зубной щетки, и меня раздражали остатки гречневой каши, застрявшие в зубах. Спал я в той же одежде, в которой ходил по улице, так что она безнадежно измялась. А без ремня я должен был все время, поддергивать брюки.

— Через несколько дней Вы будете чувствовать себя лучше, вот увидите, — обещал мне Стас, собирая грязную туалетную бумагу в корзину. Она была нарезана маленькими кусками из листов грубой коричневой бумаги, похожей на самую дешевую европейскую писчую бумагу, глянцевую с одной стороны. Такая бумага хороша для письма, но ее надо как следует вымачивать, чтобы использовать для данной цели.

— Конечно, — продолжал Стас, — попав первый раз в тюрьму, всегда испытываешь шок. Хотя через некоторое время видишь, что в этом сумасшествии есть какой-то определенный порядок. Я здесь уже несколько месяцев, и, как видите, жив. Смотрю на это, как на "творческий отпуск" и занимаюсь созидательным трудом.

— Например?..

— Ну, я работаю над рядом проблем. Например, я убежден, что в космическом пространстве обитают другие разумные существа. И я хочу заняться исследованием этого вопроса. Я также хочу доказать, что некоторые птицы могут давать задний ход в полете. Когда я выйду на свободу, я попытаюсь сконструировать летательный аппарат, приводимый в движение человеком.

За 13 дней моей жизни со Стасом я убедился, что он — настоящий заключенный, а не кэгэбэшная подсадка. Но разве можно быть до конца уверенным в этом? Несомненно, в обмен на обещания лучшего обращения с ним он мог согласиться доносить на меня. Иногда он мог попытаться воздействовать на мои мысли, но никогда не давал мне никаких советов, как противодействовать следователю. Он казался подлинным русским интеллигентом с широким кругом интересов — от совершенно земных до причудливо-фантастических. И он очень любил поговорить. Я решил, что Стас был, как Миша, приличный человек, которого КГБ заставил выполнять неприличные задания. Естественно, он не мог послать КГБ к черту. Никто в бывшем Советском Союзе этого не мог сделать.

Завтрак в мой первый день в тюрьме состоял из чая и мелкой вермишели, посыпанной сахарным песком. Я нашел это блюдо неудобоваримым и едва смог его проглотить. Собравшись с силами, я ждал следующего допроса, но меня не вызывали. Попытался почитать одну из книг, которые Стас взял из тюремной библиотеки ("Маленький Наполеон" Виктора Гюго), но не мог сосредоточиться. Наконец, в 2.30 дня кормушка открылась.

— Вы! — Надзиратель ткнул пальцем в меня. — Фамилия?

— Данилов, Николай Сергеевич.

— Данилов. Готовьтесь на вызов.

Окошко захлопнулось.

Вскоре я поднимался по лестнице, ведущей на балкон, в сопровождении конвоира. Я шел, заложив руки за спину, к толстой дубовой двери, которая вела в служебные помещения тюрьмы. Охранник набрал код электронного замка, дверь открылась, и мы пошли длинным коридором мимо туалета и комнат для допроса в комнату № 215. Это заняло около пяти минут.

Полковник Сергадеев, без пиджака, в темно-сером свитере, сидел за столом и курил. Когда он встал, чтобы поздороваться со мной, я заметил, что двигался он несколько скованно, как будто его мучил артрит.

— Рад Вас видеть, — начал он, снова садясь за стол. Подписав бумагу о приводе заключенного на допрос и вручив ее конвоиру, он сказал:

— Скоро у Вас будет свидание с женой. Но сначала мы должны заняться некоторыми делами.

Полковник был сама вежливость в это воскресенье. В своем темном, отлично сшитом костюме он хорошо бы смотрелся на любом дипломатическом приеме. Он говорил на чистом русском языке, но я, тем не менее, чувствовал какой-то легкий акцент.

— Кстати, — продолжал Сергадеев, — как мне следует к Вам обращаться? "Господин Данилов, мистер Данилов"? Он изменил произношение на более западное в последнем случае.

Я предложил простую вежливую форму "Николай Сергеевич". "Господин" или "мистер" старомодно и сейчас в ходу только в общении с иностранцами. Выбор обращения важен психологически. Я всегда предпочитал говорить по-русски с официальными лицами, и этот жест вежливости всегда оценивался должным образом. Есть русская поговорка "В чужой монастырь со своим уставом не ходят"; это примерно то же самое, что "В Риме ведите себя, как римляне". В глубине души у меня было ощущение, что, если я смогу установить прямой контакт с полковником, мне, быть может, удастся убедить его, что я не шпион. Скоро, однако, я понял, что это было заблуждением.

Примерно в три часа Сергадеев вышел из комнаты, препоручив меня другому офицеру. Подождав несколько минут, мы вышли в приемную, которая находилась за углом коридора. Вместе с Сергадеевым там уже были Руфь и Роджер Дейли, американский консул.

, Мы с Руфью бросились друг к другу и крепко обнялись. Она прошептала мне тихо на ухо, чтобы Сергадеев не услышал:

— Ты не представляешь, какой шум наделал твой арест. Это — первая новость везде.

Это сообщение несказанно взбодрило меня. Если средства массовой информации будут продолжать свою кампанию, мне действительно удастся вырваться отсюда.

— Я принесла тебе некоторые вещи, — сказала она, открывая небольшой коричневый чемодан. В нем были пижама, спортивный костюм, чистое белье и туалетные принадлежности, а также печенье и кекс, сыр, кофе и шоколад (некоторые из продуктов были позже конфискованы; стимуляторы запрещены), и четыре книги о декабристах.

— Судя по всему, Вы рассчитываете, что Ваш муж останется здесь надолго, — сказал Сергадеев с ледяной улыбкой. — Оставьте вещи. Мы должны будем их просмотреть. — И он указал нам на диван.

Мы сели. Приемная была обставлена весьма претенциозно мебелью во французском стиле. Перед диваном с парчовой обивкой стоял кофейный столик с двумя маленькими креслами по бокам. На столе висела картина, изображавшая грубыми мазками маслом пасторальную сценку. На окнах — белые сборчатые занавески в викторианском стиле, очевидно, закрывавшие железные решетки. Все было задумано, видимо, так, чтобы произвести впечатление на иностранцев.

Зная, что наша встреча может быть прервана в любую минуту, я обратился к Роджеру Дейли, который сел в кресло рядом. Он прибыл в Москву несколько месяцев тому назад, и я не встречался с ним раньше. Этот рыжебородый человек в светло-сером костюме, с мягкой речью и приятными манерами, совершенно не вписывался в местный интерьер. Я быстро посвятил его в детали случившегося со мной, категорически отрицая обвинения в свой адрес. Он повторил утверждения официальных органов США о моей невиновности.

Сергадеев сидел напротив за большим письменным столом, рядом с ним был переводчик. Полковник прислушивался к нашему разговору, время от времени что-то записывая в свой блокнот и не делая никаких попыток опровергать мои уверения в своей невиновности. Отвечая на вопрос Роджера Дейли, он объяснил, что в течение десяти дней мне или будет предъявлено официальное обвинение, или я буду отпущен на свободу. В первом случае я буду иметь право обратиться к советскому адвокату, но только после того, как будет закончено предварительное следствие, а это может продолжаться шесть и более месяцев.

— Существует ли практика выпускать под залог в советской системе? — поинтересовался консул. Он не был знаком с советским процессуальным кодексом.

— Да, — ответил Сергадеев, — но она применяется в менее серьезных делах.

Руфь воспользовалась паузой, пока шел перевод, и шепнула мне так, чтобы никто не слышал: "Это все сплошной фарс. Они устроили тебе ловушку, а теперь говорят о законной процедуре и адвокате. Это возмутительно!"

Я видел ее негодование и попытался ее успокоить.

— Не выходи из себя. Так сложилось, и мы должны считаться с ситуацией.

— Но как они смеют обвинять тебя в шпионаже! Тебя, ты понимаешь?!

Я попытался переменить тему, зная, что у нас мало времени.

— Единственная причина, почему ты здесь, это арест ФБР советского служащего, не обладающего дипломатической неприкосновенностью, — продолжала Руфь. — Они даже не обыскивали нашу квартиру. Если бы они всерьез считали тебя шпионом, они бы все перевернули вверх дном у нас дома. Почему же они не задержали наш багаж при отправке его из Союза, если думали, что ты шпион?

— Скажи мне, как Калеб, — попросил я. — Все ли готово к его отъезду в Штаты в среду?

Руфь уверила, что с ним все в порядке, но не сказала, однако, что привела его к воротам тюрьмы в надежде, что ему, может быть, разрешат увидеться со мной. Сергадеев не разрешил, и Калеб остался на улице среди журналистов.

— Все в порядке, все здоровы — продолжала Руфь. — Ни о чем не беспокойся. Я сказала нашим советским сотрудникам, чтобы они не выходили завтра на работу. Все это слишком огорчительно для них.

Сомнения в том, что Руфь может не справиться со сложившейся ситуацией быстро исчезли. После того, как она выразила свое возмущение, она сконцентрируется на неотложных делах. Имея опыт жизни в Москве, она знала, что сейчас главное — держать мое дело в поле зрения общественности. Я заметил, что она с раздражением наблюдала за Роджером Дейли, который с некоторой нервозностью доставал какие-то юридические документы из портфеля. Он объяснял Сергадееву через переводчика что-то касательно этих документов. Полковник казался озадаченным.

— Господи, — пробормотала Руфь. — У нас всего несколько драгоценных минут, а мы тратим их на эту американскую бюрократическую волокиту.

— Пожалуйста, объясните, что все это означает, — обратился ко мне Сергадеев. — Переводчик не понимает, да и я тоже.

Этот документ был выдан в соответствии с Актом конфиденциальности о США. Если я его подпишу, это даст американскому посольству право высказываться по поводу моего дела. Проблема заключалась в том, что в России нет четкого определения концепции конфиденциальности, так же, как нет и точного перевода слова "прайвеси". В стране, где каждому гражданину предоставлено около трех квадратных метров жилой площади и многие еще живут в коммунальных квартирах, есть проблема перенаселенности, а не отсутствия " конфиденциальности".

Не без раздражения я попытался объяснить Сергадееву, что такое Акт о свободе информации и сопутствующий ему Акт конфиденциальности, а у него не укладывалось в голове, как это частное лицо может обращаться в правительство за документами из соображений соблюдения личной тайны, конфиденциальности. В конце концов я закрыл вопрос, сказав, что все это просто формальность, на соблюдении которой настаивает мое правительство. А поскольку Советский Союз буквально тонет в многочисленных формальностях, полковник, наконец, понял что к чему. Он пожал плечами и сказал, что я могу поступать по своему усмотрению. Я подписал документу отдал его Роджеру и обратился к Руфи.

— Что меня больше всего беспокоит, так это последствия моего ареста для наших советских друзей. Я не могу примириться с мыслью, что их могут заставить свидетельствовать против меня. Те, кто меня недостаточно знают могут подумать, что я действительно шпион.

— Не волнуйся, — сказала Руфь. Наши друзья знают руку КГБ лучше, чем кто-либо. Скоро мы узнаем, допрашивали ли их.

Через час с лишним Сергадеев дал понять, что свидание заканчивается. Руфь спрятала записную книжку в сумочку и подошла к полковнику, который поднялся из-за стола.

— Полковник Сергадеев, мы прекрасно понимаем, чего Вы добиваетесь. — Я видел по выражению ее лица, что она готовилась устроить ему разнос. — Мой муж был арестован в ответ на арест вашего человека в Нью-Йорке. Вы выдвигаете против него ложные обвинения. Все это фарс, и Вы знаете это.

Выражение лица полковника не изменилось. Но после короткой паузы он сказал:

— Для меня это дело тоже было полнейшей неожиданностью.

Выпад Руфи поверг меня в смятение. Тот факт, что она назвала ведение следствия Сергадеева фарсом, мог разозлить его и поставить под угрозу следующие свидания. Важно проявить твердость с советскими властями; они уважают это. Но оскорблять их неразумно. Я очень хорошо знал, что глубоко в психологии советских людей коренится чувство неполноценности по отношению к западному миру. Официальные лица мгновенно улавливают снисходительные нотки у иностранцев, и если переборщить в этом, они могут отыграться на мелочах.

— Как часто я смогу видеть мужа? — спросила Руфь, значительно смягчив тон.

— В соответствии с советским законом, раз в месяц, — ответил полковник. — В основном это зависит от следователя.

— Наш сын улетает в Америку, чтобы продолжить учебу в школе. Он подавлен арестом отца, боится, что больше его не увидит… Сможет он навестить отца перед отъездом? — спросила Руфь.

Я догадался о ее замысле. ()на взывала к добрым чувствам Сергадеева, которые, как уверяла Бабута, свойственны славянской душе.

— У Вас есть номер моего телефона, — холодно ответил полковник. — Позвоните мне в понедельник, и я смогу Вам дать ответ.

Я обнял Руфь перед ее уходом.

— Помни, — сказала она тихо, — я буду здесь столько, сколько тебя будут держать в тюрьме. Если они захотят меня выдворить, им придется тащить меня в аэропорт силой, в наручниках, а представители прессы будут у них на хвосте.

Она была готова расплакаться. Я тоже.

Дверь захлопнулась. Когда я снова увижу ее? После пятилетнего пребывания в Москве мы оба чувствовали, что выдохлись, и жаждали покоя. Только когда мы обретем его? Через месяц? Через год? Или десять лет спустя?

Глава пятая

На вторую ночь я услышал стук в стену камеры. С тех пор таинственные сигналы периодически повторялись, всегда по ночам, на протяжении всего моего пребывания в Лефортове. Через несколько минут после отбоя я услышал: "тук, тук; тук, тук-тук".

Я лежал на койке под окном, головой на северо-восток. В ногах стояла койка Стаса. Я перевернулся и прильнул к стене, чтобы лучше слышать. Удары чередовались в определенной последовательности: после первого удара — короткая пауза, затем еще удар. Снова пауза и два удара, быстро следующих один за другим. Звук был очень отчетлив, как будто кто-то по ту сторону стены знал, что в камеру № 26 помещен новый заключенный, и пытался установить связь, выстукивая сигналы по камню алюминиевой ложкой.

Я поглядел на Стаса. Тот лежал на спине, носовой платок, сложенный вчетверо, закрывал ему глаза. Он не издавал ни звука. Я не мог понять, действительно ли он спит. А если он что-то и заметил, то не подавал вида.

Я читал о контактах между заключенными в советских лагерях и тюрьмах с помощью азбуки морзе. Удары обычно соответствовали буквам русского алфавита, но я не мог вспомнить точно, как работает эта система. Чтобы разобраться, мне надо было в свою очередь начать выстукивать. Я снова взглянул на Стаса, борясь с желанием ответить. А вдруг этот стук — провокация, и они хотят втянуть меня в дальнейшие неприятности? Если меня поймают за ответным выстукиванием, мне грозит одиночка, или Сергадеев может использовать этот инцидент для выдвижения дальнейших обвинений против меня. Решив, что это ловушка, я не ответил.

Но сигналы эти опять обратили мои мысли к Александру Фролову. Как смог он выжить в те долгие дни и ночи в своей камере? Как смог вынести страшное одиночество? Удалось ли ему установить связь с кем-нибудь через стены темницы? В эту ночь я набросал заметки о нем на кусках туалетной бумаги. Сейчас у меня было больше решимости, чем когда-либо, написать о Фролове книгу.

* *

Впервые интерес к жизни Фролова у меня пробудился, когда я наткнулся на одну статью в газете. Как-то ноябрьским вечером 1981 года я работал в своем офисе. Шел снег. Подойдя к окну, я наблюдал, как крупные снежинки, сверкая в лучах вечерних фонарей, медленно падали, преображая Москву буквально на глазах. Хмурые улицы, зияющие дыры в асфальте, монотонные, серые, бесформенные дома, ярко-красные знамена — все постепенно исчезало под ослепительно белым покровом.

Во дворе под окном я увидел нашего дворника Сашу, сгребавшего снег широкой лопатой. Покой и тишина, опустившиеся на город, то и дело нарушались сердитым ревом пробуксовывавших автомобилей, которые пытались вырваться из ледяного плена. Началась ежегодная битва с зимой.

Суровые погодные условия сделали русский народ долготерпеливым, закалили его в страданиях. Некоторые считают, что именно они приучили русскую душу к покорности и смирению. Но если зима — враг, то она может быть и другом, спасая нацию в критические моменты. Это зима раскидала армию Наполеона, заставила обмороженных солдат с позором отступать через замерзшие поля. Спустя столетие зима помешала продвижению непобедимой военной машины Гитлера, и Москва была спасена. Пожалуй, у зимы теперь есть соперник — стратегические ракеты, которые в состоянии пролететь над Северным полюсом и донести смерть и разрушения до самого сердца России. Но я не хотел бы даже думать об этом.

Нехотя я вновь сел за стол и продолжил чтение газет. Мы, иностранные корреспонденты, жили тогда в закрытом обществе, и, подобно средневековым прорицателям, читали между строк, пытаясь найти какое-либо свидетельство изменений в советской политике. В тот год атмосфера была гнетущая. Президент Рейган, полный решимости укрепить американскую военную мощь, разговаривал жестко с "империей зла". Леонид Брежнев медленно умирал и был не в состоянии даже нормально передвигаться, не говоря уже о том, чтобы управлять государством. Советская подводная лодка класса "Виски" села на мель в водах Швеции, вызвав международный скандал, который получил название "неразбавленное виски". Среди дипломатов стали распространяться слухи о том, что Кремль рассматривает вопрос о символическом выводе советских войск из Афганистана. Но ничего не указывало на это.

Подумал, посмотрю еще одну газету и тогда тоже отдам должное зиме: возьму лыжи и пройдусь вдоль Москвы-реки у подножья Ленинских гор. Я стал медленно перелистывать тусклые страницы "Советской России" — официального органа РСФСР. Один заголовок неожиданно привлек мое внимание: "Из цепей декабристов".

Автор описывал, как тайные общества на севере и юге России пытались организовать свержение царя Николая Первого в 1825 году, в начале его тридцатилетнего правления. Эти радикальные группы образовались на волне национализма, поднявшейся после разгрома Наполеона в 1812 году, когда русские войска преследовали "Великую Армию" до самого Парижа и оккупировали его в течение года с лишним. Там они усвоили многие политические идеи Великой Французской Революции — свободу слова, свободу собраний, народное, а не царское, правление.

И хотя их идеалы были прекрасны, организация восстания 14 декабря 1825 года оказалась неумелой и оно не увенчалось успехом. Декабристы были разгромлены верными царю войсками, осуждены и в кандалах высланы на каторгу в Сибирь. Когда их освободили, многие сделали из своих цепей кольца, крестики и браслеты — более ста предметов. В статье рассказывалось о том, что кое-что из этих предметов было обнаружено далеко от России — во Франции, даже в Соединенных Штатах. Автор обращался ко всем, кому что-либо известно о подобных поделках, с просьбой сообщить об этом.

Я сразу вспомнил о железном кольце отца и любопытных знаках на нем и пришел в сильное возбуждение. А может быть, это таинственное кольцо — часть наследия декабристов? Был ли Фролов действительно декабристом? Не следует ли мне связаться с автором статьи? А захочет ли он меня увидеть? И если да, не будет ли он убеждать меня вернуть кольцо Советскому Союзу?

После нескольких дней колебаний я решил обратиться в газету. За последние 20 лет в России произошли большие изменения, не столько в материальном благосостоянии людей, сколько в их психологини. В 1981 году советское общество было буквально пропитано всеразрушающим цинизмом. Люди больше не верили, что социализм поднимет их уровень жизни. Прежде советские граждане хвастались: "У нас лучше". Теперь же некоторые из них говорили, безразлично пожимая плечами: "У нас хуже". Люди знали, что многие страны мира оставили Россию далеко позади.

Ностальгия по прошлому росла наряду с разочарованием в настоящем. Канули в небытие времена чистой, наивной веры, когда комиссары пытались стереть с лица земли прошлое, чтобы построить светлое будущее. Теперь возрастал демонстративный интерес к дореволюционному периоду: открывались архивы, музеи, реставрировались церкви. "Голубая кровь" в венах была теперь уже предметом гордости, а не источником замешательства и страха. Я также рассчитывал на то, что автор статьи проявит интерес к моему русско-американскому происхождению, что поможет ему преодолеть нервозность по поводу встречи с иностранцем.

Моим первым побуждением было написать письмо. В Москве все начинается с письма. Вы не можете просто позвонить по телефону и договориться, как это делается в Соединенных Штатах. Но у меня была проблема. Дело в том, что мой письменный русский был далек от совершенства, а я недавно уволил свою русскую секретаршу. Как и многие советские женщины, работающие у иностранцев, она больше интересовалась модными западными вещами, чем работой. В течение нескольких месяцев я пытался найти замену через УПДК, но это ни к чему не привело.

В конце концов, я решил позвонить Любе, происходившей из привилегированной, но репрессированной, семьи (ее отец, член ЦК, был казнен в 1937 году во время сталинских чисток). Я ее знал со времени моей первой работы в Москве.

— Можно мне заехать сегодня вечером? — спросил я, когда она подняла трубку. — Мне бы хотелось обсудить один важный вопрос.

Одна из причин, почему требуется так много времени, чтобы уладить какое-то дело в Москве, это нежелание людей обсуждать личные дела по телефону, в особенности с иностранными корреспондентами.

— Конечно приходи, — ответила Люба с радостью. — Попьем чайку.

Я знал, что Люба не хотела бы, чтобы я приехал на машине с желтым номером иностранного корреспондента; он был слишком заметным. И я поехал на метро. Выйдя наружу, я пошел по плохо освещенной улице к Любиному дому. Он был выстроен немецкими военнопленными в годы второй мировой войны в небольшом парке. По обеим сторонам дороги высились сугробы снега. Во дворе, подойдя к подъезду, я чуть было не упал, поскользнувшись на льду. Я попытался открыть дверь, но не смог и проклинал себя за то, что забыл код. (В то время большое распространение в Москве получили электронные замки, которые устанавливались из-за растущего числа квартирных краж.) Я нажимал кнопки замка наугад. Неожиданно дверь открылась, и в нос мне ударил запах гниющего мусора, шедший из сырого, плохо освещенного подъезда. Я поднялся на разболтанном лифте на пятый этаж.

Позвонил. Дверь открыла Люба. Внимательно оглядев лестничную площадку позади меня, она буквально втащила меня через порог в небольшую переднюю своей скромной трехкомнатной квартиры, в которой кроме нее жили ее муж, писатель, и взрослый сын. Люба крепко обняла меня и стала выговаривать за то, что я не бываю у них чаще.

— Я тебя знаю, — сказала она, смеясь, — ты приходишь только тогда, когда тебе что-нибудь нужно.

— А ты всегда меня встречаешь в этом старом домашнем наряде, — я ответил, поддразнивая ее.

На улице Люба выглядела одной из самых элегантных женщин Москвы, которых я знал. Дома же, как большинство советских женщин, она носила хлопчатобумажные брюки или халат.

— Заходи в кухню, я сделаю чай, и ты расскажешь мне, почему я удостоилась такой чести, — сказала она, проводя меня туда, где советские люди обсуждают все деловые вопросы на семейном уровне. Мы пили чай с шоколадными конфетами, которые Любе достал один приятель, имеющий доступ к спецмагазину ЦК.

— Таких шоколадных конфет ты нигде не найдешь, — с гордостью сказала Люба. В Советском Союзе ваша жизнь бывает тесно связана с теми, о ком вы знаете, что они могут сделать что-то для вас, а вы для них.

Я рассказал Любе о статье и о кольце Фролова.

— Почему же ты не рассказал мне об этом раньше? — пожурила она меня. — Где же ты скрывал свои такие русские корни? Тем более, революционные корни! Давай не будем терять время и напишем письмо в газету.

Люба хорошо представляла, как надо написать письмо советским официальным лицам, чтобы оно звучало убедительно. Она достала пишущую машинку и быстро напечатала следующее:

"Ваша статья открыла для меня, американского корреспондента, совершенно новую страницу в восстании декабристов. У меня есть кольцо, которое может иметь отношение к восстанию. Я бы хотел, чтобы Вы взглянули на него. Быть может, Вы сможете помочь мне узнать его историю и пролить свет на прошлое моей семьи, связанное с Россией".

Мы поговорили с Любой еще довольно долго в тот вечер о том неудавшемся восстании и его последствиях. Около полуночи я поехал домой.

На следующий день я перепечатал письмо на бланке журнала на своей машинке "Ройал" с русским шрифтом и попросил нашего водителя Павла отвезти его в редакцию газеты. Прошли недели, но ответа не было. Попало ли оно к адресату? Я начал уже сожалеть, что поручил Павлу доставку письма. В то время борьба за власть достигла своего апогея. Условия жизни и работы в Москве требуют непременного наличия водителя. Иначе большая часть дня будет проходить в беготне — стояние в длинных очередях, поездки в аэропорт для отправки пленки, оплата счетов, доставание театральных билетов и организация путешествий и поездок. Практически ничего нельзя заказать по телефону. Важные письма требуется отправлять заказной почтой или с нарочным. Счета следует оплачивать наличными.

Я знал, что Павел сообщал в КГБ о моих взглядах, привычках и о темах, над которыми я работал, когда к нему обращались. Это я принимал как неизбежность в жизни и работе иностранного корреспондента в Москве. Мое главное недовольство его работой было вызвано тем, что он трудился на себя, а не тем, что он следил за мной. Его снедала неутолимая жажда приобретать западные товары, которые, как он очевидно думал, я производил. Беда в том, что Павел считал, что журнал "Юнайтед Стейтс Ньюс энд Уорлд Рипорт" схож с советским правительством, которое русские рабочие считают недостаточно щедрым, даже просто скупым. Поэтому его следует обманывать. Павел не видел ничего предосудительного в том, чтобы отливать бензин из бака автомобиля нашего бюро и продавать его по ценам черного рынка, встречаться со своей возлюбленной в рабочее время по дороге из банка в офис, или заявлять мне, что он потратил на таможне четыре часа, хотя его пребывание там не превысило и двух. Конечно, он не помышлял о краже моих личных вещей, но он не испытал бы никакого беспокойства, довелись ему обмануть какую-то организацию в Вашингтоне, в отношении которой он не имел никаких обязательств в лойяльности. Несколько месяцев спустя Павел отправился в Хельсинки, чтобы привести в порядок наш автомобиль, и приобрел там видеомагнитофон и дубленку за мой счет. Он уверял меня, что заплатит за эти вещи. Но это было уже слишком. Я наконец решил с ним расстаться. К этому времени фокусы Павла нам уже слишком дорого стоили.

В феврале 1982 года, как раз когда я собирался написать еще одно письмо, мне позвонил заместитель редактора газеты. Мое письмо, наконец, дошло, и редактор пригласил меня в свой офис для беседы о кольце.

И вот в ясный морозный день я отправился на нашем голубом "вольво" по Комсомольскому проспекту, мимо оранжево-зеленой церкви Николы Ткача к Бульварному кольцу, опоясывающему центр Москвы. Золотые купола церквей ярко блестели на фоне мрачных жилых домов, как бы возвещая, что не зря Москва в течение нескольких веков провозглашала себя Третьим Римом. На улице Горького, около бело-зеленого Белорусского вокзала, бабушки в бесформенных зимних пальто и коричневых пуховых оренбургских платках стояли в очереди за китайской капустой. Женщины в оранжевых жилетах чистили улицы от снега метлами на длинных деревянных палках. Колеса автомобиля застучали по булыжной мостовой улицы Правды, куда я свернул с Ленинградского проспекта. Эта непривлекательная улица — московская Флит стрит. Здесь печатается партийная газета "Правда", молодежная газета "Комсомольская правда" и "Советская Россия". Я маневрировал между сугробами, чтобы найти место для стоянки. Иногда в Москве очень трудно припарковаться, потому что оборот автомобилей в течение дня очень низок. В городе следовало бы ввести счетчики на стоянках, отмечающие время. В конце концов, я отыскал место около здания "Правды" и встал возле черных лимузинов Центрального Комитета партии, моторы которых работали, а водители дремали за рулем.

Я нашел бюро пропусков и, вооружившись картонной карточкой, вошел в здание. Милиционер в серо-красной форме при виде меня спрятал под стол недокуренную сигарету, взглянул на мой пропуск и разрешил пройти. В унылых коридорах редакции "Советской России" мне встретилось лишь несколько человек со скучающими физиономиями. В редакциях советских газет, в отличие от американских, царит покой, как в могиле. Здесь не слышно и не видно активной деятельности — нет центрального пункта получения информации, нет надрывающихся телефонов, издательских компьютеров и светящихся экранов видеосистем. Большинство ведущих комментаторов до сих пор не умеет пользоваться компьютером, пишет свои материалы простой ручкой, и только немногие пользуются пишущей машинкой.

Я поднялся на скрипучем лифте на четвертый этаж и пошел по коридору, устланному протертой красно-черной дорожкой. Постучал в дверь комнаты № 411. Женский голос ответил "да". Я толкнул светлую деревянную дверь и вошел в комнату, где находились два человека в довольно возбужденном, как мне показалось, состоянии. Полная женщина средних лет в юбке и толстом свитере очевидно что-то редактировала, то и дело погружая липкую кисточку в баночку с пастой. Второй был темноволосый пожилой мужчина среднего роста, который казался съежившимся в своем коричневом плаще.

— Господин Данилов? — не совсем уверенно приветствовала меня дама-редактор.

— Да, я господин Данилов. Но, пожалуйста, зовите меня Николай Сергеевич.

— Хорошо, — ответила она. — Я Светлана Степунина. Хочу представить Вам Святослава Александровича — автора статьи о декабристах.

— Знаете, даже сейчас, через 150 лет, каждый год обнаруживаются все новые данные и предметы, связанные с декабристами. Не так давно один из наших коллекционеров обнаружил несколько акварелей, принадлежавших кисти декабриста Николая Бестужева и созданных примерно в 1832 году. Они пропадали более ста лет.

Обратившись к теме моего предка, он продолжал:

— Вы пишите в письме, что, может статься, Вы связаны с Фроловым родственными узами.

— Да. Моя бабушка была Анна Фролова.

— Какое совпадение! — встрепенулся он. — Я как раз работаю в архивах над материалами, относящимися к семейству Фроловых. Но знаете ли Вы, что после восстания было арестовано шесть разных Фроловых. Какой из них Ваш?

— Я не знаю, Святослав Александрович, — сказал я. — Я даже не уверен на все сто процентов, что мой Фролов был декабристом. Все, что я могу сказать, это то, что отца моей бабушки звали Николай Фролов, а его отца — Александр. Мой отец иногда говорил, что наш Фролов был молодой офицер, который находился в Санкт-Петербурге во время восстания. Очевидно, его арестовали в момент, когда он шел через площадь. И его сослали в Сибирь по приказу самого царя.

— Да, — сказал автор после небольшой паузы. — Царь Николай I настаивал на личной встрече с каждым арестованным, у нас есть достоверные записи об этом. Но какой из них был Вашим предком Фроловым?.. Я не знаю. Не самый известный, я в этом уверен. Кстати, у Вас есть здесь какие-либо родственники?

— Не знаю. Наверное нет, — ответил я, приятно удивленный, что Святослав Александрович готов углубиться в эту область тоже. — Мой дядя говорил, что последний контакт, который наша семья имела с родственниками в России, был во время войны, примерно в 1942 году. Мне кажется, мы получили тогда письмо из Москвы. С тех пор всякая связь прекратилась. А Вы не могли бы проверить, есть ли у меня здесь родственники?

Святослав Александрович заинтересовался. Вообще, во время нашей беседы он стал более непринужденным.

— Я сделаю, что смогу, — сказал он. — Потребуются кое-какие изыскания, но я постараюсь что-нибудь выяснить. Хочу попросить Вас тоже кое о чем. — Он заколебался, дав мне время предположить, что бы я мог для него сделать.

— В письме Вы упоминаете о кольце. Я работаю над каталогом всех известных на сегодняшний день ювелирных изделий, принадлежавших декабристам. И я бы очень хотел взглянуть на Ваше кольцо.

Он высказал свое пожелание так, как будто это была самая обыкновенная просьба в мире. Но это то, чего я боялся. В последнее время Советское правительство предпринимало усилия по возвращению многих произведений искусства, которые попали за рубеж после революции, когда люди меняли пасхальное яйцо Фаберже на краюху хлеба. Официальные лица из сферы культуры считали, что западные коллекционеры воспользовались бедностью населения после революции, чтобы ограбить страну, и вывозили за ее пределы произведения искусства. Теперь советские власти хотели вернуть их. Они были готовы заплатить за них высокую цену на международных аукционах.

Но меня вдруг охватило подозрение. А нет ли руки КГБ и в этом деле? Я мог себе представить следующее: подслушав мои разговоры с Руфью в квартире, его люди узнали о существовании кольца. Тогда они заставляют Святослава Александровича уговорить меня привезти кольцо в Москву. Здесь они находят какой-нибудь предлог, чтобы забрать и не возвратить его мне. Еще того хуже, они обвиняют меня в попытке вывезти его контрабандным путем из страны. Я знал о нескольких случаях, когда диссиденты были ложно обвинены в торговле иконами и заключены в тюрьму. Я отнюдь не желал, чтобы со мной случилось что-либо похожее.

Я отвечал уклончиво, Святослав Александрович настаивал. Чувствуя мои опасения, он заверял меня, что советские законы охраняют личную собственность граждан. Но разве мог я поверить в это? Защита, предоставляемая советским законом, не давала мне уверенности. Наша первая встреча закончилась на этой ноте недоверия. Я пообещал Святославу Александровичу рассмотреть его просьбу, а он, в свою очередь, выразил согласие поискать материалы, связанные с Фроловым.

* *

Сразу же после этой встречи я обратился к своим немногим родственникам с просьбой сообщить мне как можно больше о предках Даниловых и Фроловых. Письма ушли к моим пожилым родственникам — двоюродной сестре Ольге и двоюродному брату Владимиру Матусе-вич, у которых во Франции было коньячное дело, и, конечно, к отцу и дяде Мише. Вскоре они все мне ответили.

Когда-то в юношестве я нарисовал генеалогическое дерево нашей семьи. Теперь я опять начал рисовать его, и этот набросок его стал первым из многочисленных генеалогических деревьев семьи Фроловых. Оно охватывало восемь поколений, восходя к Федору Фролову, жившему в XVIII веке.

В апреле, после получения этой информации я позвонил Светлане Степуниной. Она выразила готовность помочь мне и организовать вторую встречу в своем офисе. Через несколько дней она пригласила меня опять на улицу Правды. Святослав Александрович тоже начертил генеалогическое дерево семейства Фроловых, как и обещал. Мы сравнили мой и его варианты. Его базировался целиком на архивных материалах, а мой на информации и воспоминаниях членов семьи. Но оба варианта были на удивление схожи. Он только пропустил двух сестер моей бабушки, но главные линии совпадали.

Затем Святослав Александрович сообщил мне потрясающие сведения. Он обнаружил, что только один из шести Фроловых, связанных с восстанием, был сослан. Этот Фролов и был в действительности моим прапрадедушкой, Александром Филипповичем Фроловым. Пятеро других Фроловых были выпущены из тюрьмы или ограничились более мягким наказанием. Подогревая мой все возрастающий интерес, Святослав Александрович начал перечислять подробности, о которых, я уверен, не знали ни Серж, ни Бабута. Он говорил так уверенно, как будто события имели место совсем недавно, и он лично знал их участников. Лейтенант Фролов получил назначение в Пензенский полк Второй Армии на Украине летом 1825 года. Два месяца спустя после восстания, в феврале 1826 года, он был арестован в Житомире и сослан пожизненно в Сибирь. Нет никаких указаний на то, что он был в Санкт-Петербурге во время восстания, хотя Серж и говорил об этом иногда на коктейлях.

Почему же тогда Фролов получил такой страшный приговор? Зачем высылать пожизненно в Сибирь человека, который не участвовал в мятеже? Из того, что я знал до сих пор, ничто не проливало свет на этот вопрос, который занимал меня больше всего. Это была тайна, которую я решил разгадать, и моя беседа с Святославом Александровичем прибавила энергии к моим усилиям. Подобно бегуну на старте, я собрался в комок и приготовился броситься вперед. За эти две короткие встречи с Святославом Александровичем я узнал о Фролове больше, чем было известно Бабуте. А ведь меня, наверное, ждало еще больше открытий!

— Кстати, — начал он, прерывая мои мысли, — у меня есть еще один сюрприз для Вас. Вы можете совершить небольшую экскурсию со мной?

Он не сказал, куда мы идем, и это меня слегка обеспокоило. Но я начинал относиться к этому человеку с большим доверием и теплотой. Его любовь и интерес к русской истории были поистине безграничны. А когда он рассказал мне о своем происхождении, я почувствовал, что он вполне надежен. Между нами была прочная связь; ведь он тоже был потомок декабриста — полковника Ивана Павло-Шейковского. Быть может, наши предки даже встречались и разговаривали друг с другом.

Мы оделись, поблагодарили Светлану Степунину и вышли. На улице была страшная слякоть. Мокрый снег, смешанный с песком и солью, тут же промочил мои ботинки. Мы остановили маршрутное такси и доехали, вместе с двенадцатью пассажирами, до Белорусского вокзала. Спустившись в метро, я почувствовал довольно сильный запах озона, а мчавшийся с грохотом поезд не давал никакой возможности разговаривать. На платформе мой спутник отвел меня в сторону.

— Это не очень хорошо, что я так часто вижусь с Вами, — прокричал он, стараясь перекрыть шум поезда. — Моя работа, карьера сына, общие условия… сами понимаете. Если Вам нужно увидеться со мной, позвоните по этому телефону, — он сказал мне его на ухо. — И звоните только из автомата.

Мы вошли в вагон. "Осторожно, двери закрываются! Следующая станция "Баррикадная".

Мы протиснулись к выходу на станции "Улица 1905 года". Выйдя наружу, мы повернули налево и пошли пешком по направлению к Ваганьковскому кладбищу, где я довольно часто бывал прежде. Я подумал, что Святослав Александрович хочет показать мне могилу своего предка.

Была пятница, но народу на кладбище было довольно много. В основном, пожилые люди, которые ухаживали за могилами перед Пасхой. Некоторые красили железную ограду вокруг могил. Посещающие кладбища не обязательно религиозны в традиционном смысле. Просто они знают, насколько хрупка жизнь, да и вообще очень мало других стран, где бы так хорошо были знакомы со смертью, как в Советском Союзе. Только во время второй мировой войны СССР потерял 20 миллионов жизней солдат и мирного населения. Но смерть людей была результатом не только агрессии извне: примерно 15 миллионов погибло от голода во время сталинской коллективизации сельского хозяйства в тридцатые годы, и еще шесть миллионов были уничтожены во времена репрессий. Память об умерших глубоко чтят в России, и русские удивляются, почему американцы редко посещают могилы своих родных. Кроме того, тяжелые жилищные условия, перенаселенность квартир превращают кладбища в место, где можно уединиться и поразмышлять о смысле жизни. Через две недели, на Пасху, все московские кладбища будут полны цветов. Родственники принесут на могилы крашеные яйца, куличи, апельсины, даже бутылки водки. Этот обычай унаследован с языческих времен; считалось, что умершие должны подкрепляться в своих странствиях в потустороннем мире.

Как всегда, было много людей у могилы Владимира Высоцкого, поэта, завоевавшего сердца русских в 70-е годы своими песнями, направленными против произвола властей и тупоголовых бюрократов. Он умер в сорок два года, и водка была не последней причиной его ранней смерти летом 1980 года в дни Олимпийских игр в Москве. Я видел, как из толпы вышла женщина и положила букет красных гвоздик на его могилу.

— Ни один народ в мире так не любит поэзию, как русские, — сказал я, проходя по дубовой аллее. — И Россия всегда убивала своих самых талантливых сыновей.

Мой спутник промолчал.

Мы прошли мимо православной церкви желто-белого цвета. У ее стены стояла крышка гроба, покрытая красным и черным крепом. Внутри, в помещении, озаренном светом свечей, священник читал молитву над открытым гробом. Родственники покойника — женщины в черных платках и мужчины, обнажившие головы, — молча крестились. У могилы эта древняя церемония повторится. Родные поцелуют лоб усопшего в последний раз, крышку приколотят к гробу, и он будет медленно опущен в яму. Провожающие бросят по горсти земли в могилу и пойдут домой выпить в память о навсегда ушедшем, разговаривая о его достоинствах.

Вдруг Святослав Александрович остановился.

— Вот! — вскричал он, драматически указывая на участок, мимо которого я раньше проходил много раз.

— Могила Фролова!

Я был поражен. Передо мной на каменной плите стоял ’ приземистый куб красноватого гранита, размером около метра с каждой стороны. Куб был увенчан отполированным полушарием на четырех опорах. На каждой был высечен светильник, из которого вились струйки дыма, уходящие в полушарие. Оно, в свою очередь, было украшено созвездием. У памятника росли большой куст и дерево, а весь участок был окружен железной изгородью черного цвета. Здесь, под этим монументом лежали останки Александра Фролова, предка моего, предка Бабуты и Сержа, предка Миранды и Калеба.

Все эти годы, пока я жил и работал в Советском Союзе, мой интерес к моему роду был чисто умозрительным. Рассказы Бабуты были захватывающими, но как бы из вторых рук. А то, что я почерпнул в колледже, пришло из книг. Здесь же я получил непосредственно личное, эмоциональное подтверждение своего русского происхождения. Я мог быть американцем и принадлежать Соединенным Штатам, как этого хотел Серж. Меня и простых русских могли разделять географические расстояния и паспорта. Но я не мог бы стоять здесь, если бы не было Фролова. И я знал, что мои изыскания выльются во что-то более значительное, чем общие слова Бабуты.

Святослав Александрович нарушил молчание, сказав, что он хочет прочитать стихотворение, написанное им самим. Это был такой замечательно русский жест, что я был тронут до глубины души. Он отошел от могилы, распрямился и, обратясь ко мне, прочитал примерна следующее (насколько я запомнил):

Я был потрясен. Любовь моего спутника к родине была намного глубже, чем провозглашалось в пустопорожних лозунгах, выкрикиваемых на Красной площади 1 Мая.

Я внимательно осмотрел могилу. Белая мраморная дощечка гласила, что Александр Фролов умер в 1885 году в возрасте 81 года. На этом же участке покоились декабрист Бобрищев-Пушкин и жена Фролова. Ее звали Евдокия Николаевна Макарова, и она умерла в 1901 году, когда родилась моя мать. Я также увидел здесь могилы двух братьев Бабуты, о ком она часто рассказывала. Гавриил умер в 1947 году, и Александр в 1942, в тот год, когда мы получили последнее письмо из Москвы.

Я подумал о необычности памятника Фролову. Светильники и струйки дыма наверное символизировали стремление к свободе от крепостничества и тирании, звезды говорили о надеждах, пусть не исполнившихся, но вечных. Зная немного жизнь Фролова, я удивился, памятник был таким замысловатым. Это ставило передо мной новые вопросы, требующие разрешения. Мог ли Фролов быть важным стратегом движения декабристов? Быть может поэтому он получил такой суровый приговор? Или он стал знаменитым потому, что прожил такую долгую жизнь, был, так сказать, старейшиной среди мятежников? Или его дети просто захотели прославить его сверх меры? Я должен был все это выяснить.

Поглядев еще раз на памятник, я только теперь обратил внимание на три красные розы и веточку зелени. Кто-то еще посещал могилу. Но кто? Незнакомец? Или исследователь и поклонник декабристов? Боже мой! Кто-то еще интересуется судьбой и памятью Фролова, как и я. Быть может, у меня есть родственники, и сейчас живущие в Москве?

Глава шестая

В понедельник, 1 сентября, меня не вызывали на допрос. Это было хорошо, потому что позволило мне собраться с мыслями. После еще одной бессонной ночи я чувствовал себя как натянутая струна. Даже заботы Стаса действовали мне на нервы. Он продолжал уверять меня, что в Лефортове имеются большие удобства. Например, в тюремном магазине можно заказывать продуктов и товаров (таких как хлеб, масло и зубной порошок) на 10 рублей в месяц. Библиотека здесь лучше, чем в какой-либо другой тюрьме, потому что, как он сказал, "все книги были конфискованы у интеллектуалов". Все выглядело так, как будто мой сосед подготавливал меня к длительному пребыванию здесь.

— Потом, — сказал он, — мы закажем каталог книг, целых две папки, и Вы сможете выбрать кое-что для себя. Я лично получаю семь книг каждую неделю и стараюсь прочитывать по одной в день. А пока, пожалуйста, берите любую из тех, что есть у меня.

Я уже начал терять счет времени. Пока у меня не отобрали часы, я и не подозревал, как завишу от них. Теперь я как бы потерял равновесие, что, конечно, было запланировано. Даже когда мне нечего было делать, я все же хотел знать, сколько времени осталось до следующего события, будь то трапеза или допрос. Стас хвалился, что он может угадывать время с точностью до получаса. Он говорил, что день заключенного регулируется временем приема пищи: завтрак в восемь утра, обед в час дня и ужин в пять.

— Нужно также смотреть на часы над столом охраны, когда Вас выводят из камеры, — добавил он.

Я решил последовать совету Стаса и взял для чтения биографию Ивана Мичурина, русского селекционера, который заложил основы знахарских генетических теорий сороковых — пятидесятых годов, согласно которым приобретенные черты могли наследоваться. Я сел на койку и стал механически перелистывать страницы. Мне было очень трудно читать отчасти из-за того, что у меня не было очков для чтения, ну и потом просто потому, что я не мог сосредоточиться. Как я ни пытался, я был не в состоянии подавить тревогу больше, чем на 10–15 минут.

Перспектива дальнейших допросов висела надо мной тяжелой тучей. Я знал, что Сергадеев постарается использовать любую уловку из анналов КГБ, чтобы представить меня как шпиона. Сидя в своем подвале, я "видел" его в окружении советников в комнате, наполненной табачным дымом, продумывающим следующий ход. Единственным плюсом моих вызовов в комнату 215 была возможность проверить время и получить хотя бы намек на то, что происходит в окружающем мире.

Руфь рассказала мне, что американские средства массовой информации возмущены моим арестом и требуют моего освобождения. Это была радостная весть, но ее было недостаточно. Главный вопрос заключается в следующем: пойдет ли Вашингтон на сделку? Или консервативные элементы будут настаивать на том, чтобы я был освобожден без всяких условий, а Захаров остался в тюрьме в ожидании суда. Я знал, что мне не удастся никогда вырваться из Лефортова, пока не будет сделана какая-то уступка в деле Захарова. Ведь я был арестован потому, что КГБ действует сам по себе. И если Вашингтон будет вести переговоры о Захарове, пойдет ли Москва на решение вопроса о Данилове?

Горбачев был жесткий партнер. Под его руководством Советский Союз все чаще требовал взаимности в отношениях с ведущими капиталистическими странами. Что касается арестов шпионов, здесь политика была "зуб за зуб". В 1985 году, когда англичане выслали из страны 25 советских служащих как шпионов, Горбачев приказал сделать то же самое с 25 англичанами в Москве. Когда Маргарет Тэтчер увеличила ставку, приказав еще пяти советским официальным лицам складывать чемоданы, Горбачев выдворил из СССР еще пять англичан.

По мнению Горбачева, Советский Союз как сверхдержава должен пользоваться уважением, в особенности со стороны США. И в 1986 году советский лидер совершенно не намеревался вести себя мягко с президентом Рейганом. Горбачев страдал от тех, как он считал, совершенно неоправданных оскорблений, которые последовали после первого совещания в верхах в Женеве. В январе Белый дом отклонил далеко идущие предложения Горбачева по сокращению вооружений, даже не рассмотрев их должным образом. В марте Пентагон направил, без предварительного уведомления, военные корабли в советские территориальные воды у берегов Крыма, что заставило Советские Вооруженные Силы объявить военную тревогу. В том же месяце президент Рейган приказал значительно сократить советский дипломатический персонал в ООН якобы потому, что они почти все были шпионами. В апреле США подвергли бомбардировке Ливию, которая была в дружеских отношениях с СССР, в отместку за нападение террористов на ночной клуб в Германии, где погибли американские граждане. Потом, во время подготовки ко второму совещанию в верхах, Белый дом санкционировал арест Захарова. Я представлял себе, как советские дипломаты задавали себе вопрос: если американцы поймали советского шпиона с поличным, почему они не поставили в известность об этом посла СССР и не потребовали его высылки? Зачем поднимать шум сейчас? По их мнению, или президент Рейган ведет себя явно провокационно, или какие-то силы не хотят, чтобы состоялось совещание в верхах. При всех обстоятельствах Горбачев не собирался позволить, чтобы с ним обращались подобным образом.)

Я старался рассмотреть свой арест в свете американосоветской конфронтации со всех сторон, и все больше укреплялся в мысли, что не желал бы быть просто обмененным на советского шпиона. Ведь тогда люди будут думать, что я действительно был связан с ЦРУ. Такие подозрения преследовали бы меня всю оставшуюся жизнь, точно так же, как это было с Сэмом Джаффе, моим телевизионным коллегой, которого они и погубили.

Чего я, слава Богу, не знал, так это прецедента подобного обмена; оказывается, в 1972 году правительство США согласилось обменять советского шпиона на американского бизнесмена, которого держали заложником в качестве ответной меры (такова была теперь позиция русских в моем случае). Это случилось в феврале 1972 года, когда ФБР арестовало Валерия Маркелова, советского гражданина, не имевшего дипломатической неприкосновенности, который собирал секретную информацию об американском военно-морском истребителе Ф-14А Томкат. КГБ на это ответил арестом Пола Сьеклоча, бизнесмена из Калифорнии. Этот веселый, темпераментный американец неоднократно посещал Москву и хотел организовать группы туристов для охоты в Сибири. Ранее он без всяких затруднений проходил таможенные досмотры, вручая дорогие подарки чиновникам как взятки. После ареста Маркелова он получил несколько приглашений приехать в Москву для завершения сделки. Когда он прилетел, он был арестован в аэропорту за ввоз необъявленного в декларации огнестрельного оружия и брошен в Лефортово.

Сьеклоча держали под арестом несколько недель, пока США не потребовали его освобождения самым решительным образом. Наконец, была достигнута договоренность. Сьеклоча был препровожден в здание посольства США. После того, как его следователь из КГБ зачитал решение, согласно которому впредь Сьеклоча был запрещен въезд в СССР, он был отправлен самолетом в США. Маркелов же был выслан в Москву за несколько дней до первого совещания в верхах между президентом Никсоном и Брежневым в мае 1972 года. Оба руководителя сверхдержав стремились встретиться, поэтому им лучше было замять все это дело. Этот инцидент оставался бы тайной и до сего дня, если бы газета "Нью-Йорк тайме" несколько месяцев спустя не сообщила о том, что Вашингтон обратился с просьбой к федеральному судье снять обвинение против Маркелова, с тем чтобы залог за него в сумме 1 000 000 долларов мог быть возвращен русским.

Сидя на койке, думая об отношениях между сверхдержавами и пытаясь читать, я взглянул на Стаса. Он быстро заполнял клочок туалетной бумаги какими-то бесконечными формулами. Это напомнило мне, что когда-то в детстве я интересовался математикой: в школе с головой уходил в прямолинейную и сферическую тригонометрию и навигацию. В колледже продолжал изучать математику, но когда мы перешли к дифференциальному исчислению, я потерял к ней всякий интерес. Сейчас в надежде отвлечься я попросил Стаса объяснить мне интегральное исчисление. Как и следовало ожидать, он очень обрадовался моему желанию разделить с ним его увлечение числами. Он взял кусок чистой туалетной бумаги, начертил диаграмму с осями Икс и Игрек и провел кривую в первом квадрате. Надо было определить площадь, расположенную ниже кривой. Затем он начал объяснять мне по-русски то же самое, что тридцать три года назад мне объясняли по-английски в Гарварде. Устав, наконец, от его лекции, я поблагодарил его и сунул листочек в карман.

В час дня, как и обещал Стас, я услышал звук двигающейся по коридору тележки. Обед — самая большая трапеза в Лефортове. Дают суп, картофельное пюре, граммов 60 рыбы или мяса и чай. Мы ели медленно,

стараясь растянуть процесс минут на пятнадцать-двадцать. Вскоре после обеда кормушка с лязгом открылась.

— Данилов! Готовьтесь к вызову! — крикнул охранник. Сердце у меня упало. Что же теперь будет? Через несколько минут в сопровождении часового я шел по балкону в комнату 215.

* *

Полковник сидел за столом. Взглянув на меня, он подписал обычный пропуск и отдал его часовому.

Я чувствовал себя крайне униженным перед моим хорошо одетым противником: руки за спиной, штаны сваливаются, ботинки не зашнурованы. Щетина на подбородке чесалась, и я пропах потом. Я внутренне сжался, но старался не показать вида.

Сергадеев молча внимательно осмотрел меня. Затем указал мне на стул, дав понять, что маленькая игра между подозреваемым и следователем окончена.

— Как поживаете, Николай Сергеевич? — спросил он дружеским тоном, показав, что он вовсе не думал меня унижать. — У Вас есть какие-либо жалобы?

— Никаких, кроме того, что Вы меня держите здесь, — ответил я. В действительности же меня мучил геморрой, в особенности, когда я часами сидел на жестком деревянном стуле в кабинете Сергадеева. Я не хотел говорить ему об этом, во всяком случае сейчас. Я уже проявил достаточно слабости для одного дня. Потом, может быть, я скажу о своем состоянии здоровья, в частности о высоком давлении.

— Кстати, — сказал полковник, — я дал Вам блокнот?

Я покачал головой.

Сергадеев протянул через стол мне записную книжку в зеленом переплете, чтобы я делал в ней записи.

— Знаете, — сообщил он доверительно, — Вы действительно очень опытный шпион. Я могу с уверенностью сказать это. Вы не сопротивлялись во время ареста, и Вы очень хорошо владеете собой.

Положительно мне не везло. Все, что бы я ни делал, они могли представить как подтверждение моей шпионской деятельности. Даже мое самообладание, которое я проявлял так настойчиво, работало против меня.

— И Ваша жена тоже прекрасно подготовлена, — продолжал он. — Она не кидается на пол в истерике.

— Я не шпион, — сказал я и продолжал настаивать на этом до тошноты в течение всего допроса. — Я не шпион, я не шпион!

— Не шпион? Хорошо. Посмотрим, — сказал полковник с улыбкой. И его золотые зубы блеснули. — Кстати, скоро к Вам на свидание придет Ваш сын. А пока я хотел бы вернуться к некоторым вопросам нашей прошлой беседы.

Встреча с Калебом! Это прекрасно! Но я не отреагировал. Я сидел спокойно, когда Сергадеев щелкнул выключателем около стола, чтобы в коридоре зажегся красный свет, означающий, что идет официальный допрос.

— Хотите чаю или кофе? — спросил он. Полковник не торопился приступать к делу. Это тоже прием. Затягивав процедуру, следователь изматывает и запугивает заключенного, делает его более уязвимым для оказываемого на него давления. Пребывание у Сергадеева на допросе можно было сравнить с ощущением, которое испытываешь на приеме зубного врача, когда он работает без применения анестезии.

Сергадеев взял белый фарфоровый чайник, наполнил его водой и опустил туда кипятильник. Затем подошел стене и очень осторожно воткнул вилку в розетку.

— Не беспокойтесь, я не собираюсь Вам ничего под мешивать, — заметил он.

— А я и не думал, что Вы можете это сделать, — сказал я и добавил: — Если не возражаете, я бы выпил чаю.

Сергадеев достал для меня стакан в металлическое подстаканнике и фарфоровую чашку себе для кофе. Я заметил, что он предпочитает кофе; быть может, я ш ошибся, предположив, что он имеет какое-то отношение к Средней Азии.

Пока полковник заваривал чай, я оглядел комнату. Ош была прямоугольной, примерно пять на восемь метров Стол Сергадеева стоял слева. Я сидел за длинным столом который стоял перпендикулярно к столу полковника напротив двух широко открытых окон. Отсюда можш было видеть бежевую кирпичную стену здания на друго стороне двора. Помня совет Стаса, я посмотрел на часы на стене между окнами. Было три часа сорок минут. Над столом полковника висела эмблема — серп и молот, покрашенные золотой краской и покрытые пылью. У стола со стороны окон стояли два маленьких столика. На одном был один телефон, на другом — три. На полу около них — плевательница.

С правой стороны у стены, выходящей во двор, стоял еще один стол; на нем — графин с водой и круглый поднос со стаканами. А рядом — большой книжный шкаф, забитый разного рода справочниками; включая "Советскую Военную Энциклопедию" за 1983 год. Можно было предположить, что Сергадеев постоянно имел дело с вопросами, касающимися государственной безопасности. У стены за моей спиной стояли детский столик и стул. Они выглядели здесь не к месту и странно среди массивной мебели. Только потом я узнал об их предназначении.

— Я не вызывал Вас сегодня утром, — начал Сергадеев снова, подходя к большому коричневому сейфу против его стола. Он повозился с замком, медленно открыл массивную дверь и вынул какие-то бумаги.

— Я не вызывал Вас потому, что ездил в Прокуратуру города Москвы, чтобы получить санкцию на Ваше дальнейшее пребывание под арестом. По нашему законодательству мы можем содержать подозреваемого под стражей не более 72 часов. Затем мы должны получить санкцию прокурора. Вот необходимые документы.

Он вручил мне листок белой бумаги без всякого грифа, на котором были аккуратно напечатаны обстоятельства моего ареста и стояла круглая печать Прокуратуры города Москвы.

— Рад, что Вы подняли этот вопрос, — сказал я. — Я должен убедиться в законности моего ареста. — Про себя же я подумал: "Валерий Дмитриевич, Вы должны были получить санкцию прокурора перед моим арестом, а не после него. На Западе то обстоятельство, что Вы получили эту санкцию не вовремя, свидетельствовало бы, что Вы состряпали дело в спешке. И почему одновременно не был произведен обыск в моей квартире? В машине? Почему Вы не изъяли мои личные вещи?"

Сергадеев пододвинул мне стакан с чаем и вернулся к допросу в своей обычной деловой манере.

— Вы говорите, что встретились с Мишей во Фрунзе. Расскажите мне об обстоятельствах Вашей поездки.

Я повторил подробности моего путешествия во Фрунзе вместе с Джимом Галлахером. Вопросы и ответы продолжались и повторялись, как на испорченной пластинке. Да, мы встретились с Мишей в ресторане. Нет, он был не один. Да, мы встретились с ним опять на следующий день. Некоторые вопросы не имели никакого отношения к делу, хотя я понимал, что за ними что-то кроется, так как полковник все записывал в свой блокнот.

— А как Мишина фамилия? — спросил Сергадеев.

Я запнулся на какое-то мгновение; ведь мы так редко обращаемся друг к другу по фамилии.

— Ну, говорите, говорите. Может быть Лузин? Михаил Анатольевич Лузин?..

— Может быть Лузин. Я никогда не называл его по фамилии.

Опять я попытался понять, обязан ли я Мише какой-то своей защитой. Как давно он в КГБ работает? С самого начала? Или КГБ взял его на крючок позже?

— Так. Теперь скажите, когда Миша позвонил Вам в пятницу, 29 августа, он сказал Вам — и мы это знаем… — Сергадеев сделал здесь паузу, чтобы подчеркнуть, что КГБ записал разговор, — "Это говорит Фрунзе". Почему Вы его звали Фрунзе, когда его фамилия Лузин? Я думаю, Вы понимаете, что это выглядит подозрительно. Это, я бы сказал, конспирация…

— И жена, и я называли его Фрунзе потому, что среди наших знакомых многих зовут Мишей. Таким образом мы отличали его от других. Ну и потом мы старались, чтобы» наши отношения не стали предметом внимания КГБ. Он этого не хотел.!

— И поэтому время от времени Вы спрашивали его, не обращались ли к нему люди из КГБ между вашими встречами?

Полковник смотрел на меня недоверчиво. Очевидно, что бы я ни делал, что бы ни говорил, все ему казалось подозрительным.

Чувствуя себя неспокойно, я посмотрел на часы: было почти пять.

Сергадеев смягчился:

— Ну, ладно. Продолжим в другой раз. Я обещал Вам свидание с сыном. — Он положил карандаш и встал.

* *

Мы вышли, повернули не налево, а направо, прошли мимо кабинетов, завернули за угол, миновали стенд с портретами лучших людей КГБ и вошли в комнату для посетителей. Она была пуста, Калеб еще не пришел. Белые гофрированные занавески, закрывавшие железные решетки, были задернуты. Но вскоре я заметил, что обстановка здесь как-то изменилась. Мебель была передвинута. Кушетка, которая стояла справа в воскресенье, теперь была подвинута влево, туда, где был стол следователя. Последний теперь занимал ее место. Я думаю, что микрофоны, запрятанные в комнате, плохо принимали то, о чем мы шептались с Руфью.

Ожидая Калеба, я думал о том, как у него все сложится. Руфь и я возлагали большие надежды на него, взяв его с собой в Советский Союз. И он оправдал их. Одной из причин, почему я хотел поехать на работу в Москву, было желание передать мое русское наследие детям. Мэнди прожила с нами год, изучая Чехова и театр. Этим летом она возвращалась в СССР из Лондона на советском пароходе и была избрана королевой корабля, Мисс Балтикой. Я очень сожалел, что она не могла провести больше времени с нами в Москве. А теперь Калеб будет страдать из-за того, что его отец посажен в тюрьму. Для России, кажется, входит в обычай брать дань с нашей семьи.

Калебу не легко было в Москве. Отрочество и так достаточно тяжелый период, а необходимость привыкать к чужому языку и чужой культуре еще больше осложняют его. Я вспомнил, как в первое же лето мы отправляли его в пионерский лагерь под Москвой. Мы хотели, чтобы он лучше усвоил русский язык перед началом учебного года в школе в сентябре. Бедный Калеб! Для 11-летнего американца пребывание в советском пионерском лагере было настоящим потрясением. Все было чужое: дети, еда, язык. В Вашингтоне Калеб плавал в кристально чистых бассейнах с хлорированной водой. В лагере же бассейн был грязный, с водорослями и лягушками. Он жаловался и на ребят. Говорил, что все они с гомосексуальными наклонностями, потому что постоянно обнимались друг с другом. Тем не менее, он вынес пребывание там, и это во многом благодаря своему другу Володе, который делал все, чтобы американскому мальчику понравилось в пионерском лагере. Он помогал Калебу в освоении русского языка и старался, чтобы он был вместе со всеми. Вскоре Калеб успешно нырял в грязный зеленый бассейн, не отставая от других. Я всегда буду благодарен Володе за его работу. В то лето Калеб усвоил важный урок: можно радоваться и получать удовольствие, и не имея высокого уровня жизни.

В течение следующих двух с половиной лет Калеб был одним из 35 учеников в классе московской школе № 80. Советская школьная программа одинакова для всех школ, требовательна, но не побуждает к творчеству. И хотя выпускники средней школы в Советском Союзе лучше читают, пишут и знают математику и другие науки, чем их американские сверстники, им не хватает способности анализировать и думать самостоятельно.

Кроме преодоления трудности русского языка, Калебу приходилось учиться отличать тех одноклассников, которые любили его таким, каков он есть, от тех, кто видел в нем источник американской жвачки, клейкой ленты и записей Битлов. Через некоторое время мы почувствовали, что Калеб получил все, что мог в русской школе, и перевели его в англо-американскую школу, созданную посольствами англоговорящих стран в Москве. Здесь в классах было значительно меньше учеников, а методы обучения побуждали к творческому мышлению.

Как бы то ни было, Калеб очень успешно преодолел различия между двумя культурами. В Москве его принимали за советского парня; он был в курсе всего, что происходило в среде его московских сверстников — запрещенные дискотеки, подпольные концерты и даже знакомство с "бормотухой". В последний год нашего пребывания в Москве он вернулся в США и учился в интернате, но прилетал к нам на рождественские и пасхальные каникулы.

Теперь же Калеб уезжал из Москвы навсегда. Через три дня он попрощается со своими русскими друзьями, которых вряд ли увидит когда-либо еще. Для некоторых из них война в Афганистане может стать суровой реальностью, когда они будут призваны на военную службу. Всего пару недель назад Калеб присутствовал на проводах уходящего в армию парня. В день моего ареста друзья Калеба были у нас дома, играли на гитаре и пели. Опасаясь обыска, во время которого люди из КГБ могли бы их увидеть, Руфь велела им уйти. Позже они пришли опять, чтобы сказать Калебу, что я не шпион. "Твой отец матрос", — заявил один из них (что значит на их молодежном жаргоне "правильный мужик").

* *

Наконец приехала Руфь с Калебом. Он был в джинсах, голубой майке и в синей с белым школьной куртке. Как и большинство его советских друзей, он носил длинные волосы. Полковник поздоровался с Калебом за руку и, повернувшись ко мне, заметил с ухмылкой:

— Я думал у Вас сын, а не дочь.

Мы все хихикнули над его грубоватой шуткой. Советские родители постоянно ругают своих длинноволосых сыновей за их прически, которые делают их похожими на девчонок. Мы уселись на кушетку. Чувствуя себя не в своей тарелке, Калеб стал задавать мне вопросы. Тогда я не знал, что он готовил их к этой встрече вместе со своим русским приятелем, который имел большой опыт посещения тюрем и лагерей. Стоя на балконе нашей квартиры, где шум уличного движения забивал микрофоны, они отрепетировали вопросы, которые Калеб будет задавать. Им хотелось получить как можно больше информации, несмотря на то, что рассказывать об условиях содержания в тюрьме запрещено.

— Что ты чувствовал во время ареста? — начал Калеб.

— Сначала шок, — сказал я, — я не мог поверить в случившееся. Потом страх. Когда я попал сюда, хотелось кричать и биться головой о стену, чтобы меня немедленно выпустили. Потом успокоился, поняв, что надо приспособиться к ситуации.

Переводчик, сидящий тут же, все переводил Сергаде-еву, который делал заметки в блокноте.

— Как кормят?

— Три раза в день. Еда подается через маленькое окошечко в двери.

— Что из себя представляет камера?

Вмешался Сергадеев.

— Мы же договорились вчера, что Вы не будете говорить об условиях внутри камеры.

Тут вступила Руфь.

— Но я хочу знать, в каких условиях живет мой муж. Это для меня очень важно.

— В тюрьме есть правила, и мы должны их придерживаться, — заметил я. — До сих пор, кроме самого первого момента, когда меня сюда поместили, со мной обращались достаточно учтиво. — Я очень боялся, что если Руфь будет слишком резко протестовать или нагрубит Сергадееву, посещениям и телефонным звонкам будет положен конец.

Калеб перевел разговор на прогулки. Вопрос был поставлен так, чтобы выяснить, как я обхожусь без своих ежедневных пробежек.

— Мы гуляем полтора часа на крыше и еще можем ходить по камере, — сказал я ему.

— А как вообще ты проводишь время?

Я вытащил из кармана кусок туалетной бумаги с объяснениями Стаса по интегральному исчислению и показал его Калебу.

— Мой сокамерник — математик, который, так сказать, читает мне курс усовершенствования. Это написано на туалетной бумаге. Посмотри и расскажи моим друзьям. — Я хотел было сунуть бумажку Калебу, но передумал.

— А о чем вы говорите?

Сергадеев был недоволен. Несомненно, он понимал, что все, сказанное мной, будет передано прессе.

— Мы говорили о том, есть ли жизнь на других планетах, и могут ли птицы летать задним ходом. Мой сокамерник считает, что человек тоже может летать, используя собственную силу, и собирается доказать это, когда его выпустят.

— Ты получаешь что-нибудь для чтения?

— Каждый день получаем "Правду". Ее разрывают на три части и дают в камеру. В тюрьме есть библиотека, и мне разрешат ею пользоваться, когда я заполню специальное заявление.

Руфь спросила, получил ли я книги о декабристах, которые она принесла в воскресенье.

— Нет еще, — бросил Сергадеев. И добавил: — Но ему разрешат получить их.

А Калеб продолжал: — О чем ты думаешь?

— Много думаю об Александре Фролове, о том, как он смог пережить одиночное заключение в течение девяти месяцев. У меня, по крайней мере, есть компаньон, с которым можно провести время.

— Будь осторожнее с этим малым, — сказал Калеб и посмотрел на меня понимающе.

Я видел, что он волнуется. И хотя было очень жаль его, я гордился его самообладанием. Он признался, что хочет в туалет. Я попросил разрешения у Сергадеева. Полковнику это не понравилось, тем не менее он вызвал младшего офицера в штатском, чтобы проводить его.

Руфь воспользовалась перерывом и попросила, чтобы еду, которую она принесла, просмотрели и передали мне. Полковник снял трубку и набрал номер. Вскоре появился лысоватый человек в белом халате с пластиковой сумкой.

После досмотра лекарства, витамины, апельсиновый сок в порошке, зубная паста и зубной эликсир были отвергнуты. Сок в порошке мог содержать опасные вещества, а в зубной пасте могло быть спрятано письмо или лезвие бритвы.

Калеб вернулся из туалета, и на лице его было написано отвращение.

— Знаешь, — прошептал он, — этот человек все время стоял рядом со мной.

— Такова тюремная жизнь, к которой ты немного приобщился.

Когда полковник начал поигрывать карандашом, я понял, что свидание подходит к концу. Он медленно поднялся со своего места и, пристально глядя на Руфь, сказал:

— Я бы попросил Вас в следующий раз не приводить с собой журналистов.

Хотя тон его был вежлив, в нем чувствовалась скрыта угроза.

Американское посольство тоже указывало Руфи, что присутствие представителей массовой информации может только разозлить советские власти. Однако Руфь знала, что это наше единственное оружие. Кроме того, журналисты были моими коллегами, и она была полна решимости держать их в курсе событий. Вероятно, в глубине души представители посольства были согласны с Руфью, но считали, что с КГБ следует вести себя надлежащим образом. (Они, например, были очень осторожны в разговорах с Руфью по телефону, зная, что он прослушивается.) Естественно, журналисты были настойчивы. В первый же визит они проникли в приемное отделение тюрьмы вместе с Руфью. После многократных телефонных звонков разнервничавшийся дежурный охранник КГБ вызвал подкрепление. Около полудюжины головорезов с искаженными от злобы физиономиями вытолкали корреспондентов наружу. Пока Руфь ждала в приемной на первом этаже, она раздвинула оконные занавески. И прежде, чем охранник заметил это и бросился, чтобы закрыть их, телевизионщики приставили к стене переносную лесенку, залезли на нее и произвели съемку через окно.

— Они даже приставляли лестницы к стене, — сказал Сергадеев ледяным тоном. — Я самым настоятельным образом советую Вам в следующий раз оставить их дома.

Калеб немедленно пришел матери на помощь.

— У нее нет власти над прессой, — сказал он на чистейшем русском языке. — Это их работа — рассказывать о происходящих событиях. Они обеспокоены судьбой моего отца, и никто не может запретить им приходить сюда.

— Их действия достойны презрения, — заметил полковник.

Я гордился Калебом. Хотя он и нервничал, Сергадеев не запугал его. Все же слова полковника, обращенные к Руфи, звучали зловеще. Что он имел в виду? Будут ли ее посещения зависеть от присутствия прессы?

Калеб и я чуть не расплакались, когда пришла пора расставаться. Он встал, я обнял его. Всего несколько дней назад мы с Руфью планировали его отъезд; говорили о предметах, которые ему придется изучать, убеждали в необходимости заниматься много и серьезно. Теперь же я не смогу ему ничем помочь. Я даже не знаю, когда увижу его опять.

— Успехов тебе в учебном году! — крикнул я вслед. Но он и Руфь уже вышли за дверь. Не знаю, услышал ли он меня.

Сергадеев, переводчик и я остались сидеть на своих местах еще несколько минут. Комната наполнилась странным молчанием, пока спадало напряжение последнего часа. На мгновение показалось, что мы трое — нормальные представители рода человеческого, а не люди, разделенные высокой политикой и обвинениями в преступлениях. Полковник повернулся к переводчику и сказал непривычно дружелюбным тоном:

— Просто удивительно… У сына Николая Сергеевича настоящий московский говор.

Глава седьмая

Красные розы на могиле — дань глубокого уважения к усопшим… Типично русский жест! Но я понимал, что цветы на могиле Фролова вовсе не означали, что у меня оставались какие-то родственники в Москве.

Однако, уходя с кладбища в тот апрельский день, я продолжал надеяться, что розы, так же как и кольцо, помогут мне приблизиться к разгадке тайны судьбы моего прапрадеда и его потомков. Пока мы, миновав ворота, шли вдоль трамвайных путей по улице, я решил затронуть этот вопрос.

— Я знаю, розы еще ни о чем не говорят, — начал я, — и все же, как Вы думаете, могут быть у меня родственники в Москве?

Он кивнул.

— Вполне возможно. Дайте мне немного времени, и я посмотрю, что мне удастся выяснить.

Мы быстро шли по Большой Декабрьской улице мимо старушек, продающих цветы посетителям кладбища, и говорили на разные темы, но вскоре Святослав Александрович вернулся к предмету, о котором, я надеялся, он забудет.

— Вы обдумывали мое предложение привезти кольцо Фролова в Россию? — спросил он. Мне послышалась надежда в его голосе.

— Государственный Исторический музей планирует выставку осенью, посвященную трем этапам революции: восстанию декабристов, революции 1905 года и Великом Октябрьской революции. Кольцо Фролова было бы прекрасным экспонатом.

Я не ответил сразу. Мой спутник, чувствуя мое нежелание обсуждать эту тему, продолжал настаивать.

— Я понимаю, кольцо принадлежит Вам, — сказал он.

— Но оно принадлежит и нашей истории. Наши люди были бы рады увидеть его здесь. Эта новая находка представит для них гораздо больший интерес, чем для американцев, которые, наверное, и не знают ничего о восстании декабристов.

Он был прав. Кольцо Фролова — драгоценное открытие: оно было в забвении более ста лет. Я чувствовал себя в долгу перед русской историей, да и перед Святославом Александровичем, который был так добр ко мне. Безусловно, кольцо Фролова должно быть доступно советским людям.

И все же я продолжал колебаться. У меня были обязательства и как у корреспондента. Мой главный редактор Марвин Стоун предельно ясно определил мои задачи, когда посылал меня на работу в Москву. Я должен был быть представителем журнала, никем и ничем больше

— сообщать и анализировать новости и способствовать росту репутации журнала в советской столице. Я ни в коей мере не должен был быть культурным эмиссаром или курьером для диссидентов.

— Надеюсь, Вы будете критичны, но справедливы в своих отчетах, — сказал мне Стоун на завтраке по случаю моего отъезда. — Запомните, мне будет все равно, если Вас выгонят за то, что Вы пишете. Но мне далеко не будет все равно, если Вас выставят за что-нибудь другое.

Это "что-нибудь другое" было как раз то, чем я рисковал, занявшись кольцом и историей своей семьи.

Стоун был прав в очень важном вопросе. Американские корреспонденты в Москве должны быть большими католиками, чем сам папа. Обменивать деньги на черном рынке, употреблять излишне спиртное или наркотики, вступать в интимные отношения с советскими Гражданами, заниматься сделками по части антиквариата (например, покупать иконы у частных лиц) — все это чревато крупными неприятностями. Корреспонденты из стран Третьего Мира, дружественно настроенных к Советскому Союзу, могут нарушать и нарушают эти неписанные правила, но американские журналисты этого делать не должны. Конечно, не было ничего предосудительного в том, если бы я привез кольцо в Москву, но я знал, что этот факт мог бы быть использован против меня. Больше всего я боялся, что если я привезу его открыто и объявлю на таможне как кольцо, состоящее из железа с золотом, власти могут оспорить мою собственность на него и конфисковать как ценность, принадлежащую государству.

Но эти опасения отступали на задний план перед моим желанием помочь Святославу Александровичу.

— Не беспокойтесь, Вы получите кольцо назад, — уверял он. — Будет составлен документ, Вы можете доверять музею.

— Хорошо, хорошо. — Я хотел, чтобы меня убедили, и я наконец смягчился. — Я привезу его, когда вернусь из летнего отпуска.

Когда мы прощались, я сказал Святославу Александровичу, что позвоню ему осенью. Он был очень доволен и рассказал, как с ним связаться, минуя газету.

Я решил ввезти кольцо в страну, не объявляя его в декларации, потому что в последние брежневские годы на таможне обычно мало интересовались личными вещами приезжего, которые были у него на себе. И все же риск был. Я не стал обсуждать этот вопрос с друзьями или коллегами, и уж, конечно, ничего не сказал отцу, который счел бы меня первостатейным идиотом.

Однако я поставил в известность посольство США на случай возникновения недоразумения. Я говорил себе, что привозя кольцо на его родину, помогаю тому, чем занималась вся Россия в 1982 году, а именно: восстановлением ее прошлого.

* *

Несколько позже, тем же летом, неожиданное приглашение приблизило меня еще на один шаг к Фролову. К моему удивлению, в течение всех пяти лет изысканий новые данные и открытия сыпались на меня буквально ниоткуда. Это было просто сверхъестественно, как будто мои поиски жили своей собственной, независимой от меня жизнью.

Руфь уже несколько месяцев работала над статьей о восстановлении русских церквей и реставрации икон, проводившихся, несмотря на государственную политику воинствующего атеизма. Один из наших друзей рассказал, что группа архитекторов реставрирует Крутицкий монастырь XVII века в Москве, расположенный в излучине Москвы-реки. Построенный честолюбивым русским епископом, выгнанным из своих роскошных покоев в Кремле, он был задуман, как соперник царским палатам. Екатерина II, которая никогда не упускала возможности оскорбить или унизить церковь, конфисковала резиденцию и превратила ее в барак для солдат. После революции монастырь стал попросту разрушаться.

Впервые мы с Руфью посетили монастырь летом 1981 года. Пробираясь среди руин во дворе, мимо здания, которое является сейчас гарнизонной тюрьмой, мы, наконец, обнаружили контору по ремонту. Я толкнул дряхлую дверь на втором этаже и оказался в комнате, где несколько человек, расположившись за маленьким столиком, курили и пили чай. Огромные чертежи и рисунки, прикрепленные к стене, давали общее представление о том, как будет выглядеть восстановленное сооружение. На другой стене я увидел карту Москвы, на которой голубыми точками были обозначены аналогичные объекты. Когда мы представились как американские корреспонденты, на лице одного из присутствующих — самого старшего, с пробивающейся сединой в волосах — отразилась тревога. Но традиции гостеприимства одержали верх над нервом ностью. Он встал и пригласил нас к столу. Мы поговорили о планах реставрации монастыря. Затем старший, которого звали Георгий Иванович, предложил нам посмотреть весь участок, где велись восстановительные работы.

Пробираясь через завалы кирпича и досок, протискиваясь сквозь разрушенные арки и леса, мы поняли, что эти энтузиасты, старающиеся восстановить лицо старой России, взяли на себя героическую задачу. Им предстояло не только уберечь то немногое, что осталось, но еще и сражаться с властями, чтобы получить разрешение на восстановление утраченного. Бродя сегодня по Москве, можно увидеть плоды безразличия и небрежения почти повсюду: прекрасные старые церкви, превращенные в склады или запущенные до такой степени, что деревья стали пробиваться сквозь их купола.

— То, что случилось в тридцатые годы, можно назвать культурным самоубийством, — сказал Георгий Иванович. — Если мне удастся восстановить некоторые из этих зданий, я буду считать, что прожил свою жизнь не зря.

Он рассказал о некоторых сооружениях, которые были зверски разрушены до и во время последней войны. Официальная антирелигиозная кампания вдохновляла многих коммунистических фанатиков на разрушение церквей и сжигание икон. В 30-е годы Сталин приказал взорвать храм Христа Спасителя, который был построен на добровольные пожертвования верующих в ознаменование годовщины победы над войсками Наполеона в 1812 году. На его месте он хотел воздвигнуть огромный Дворец Советов, увенчанный гигантской статуей Ленина, только мизинец которого должен был быть длиной в три метра. Но помешала война. Теперь на этом месте находится бассейн для плавания. Храму Василия Блаженного, этому сказочному сооружению, известному всему миру, была уготовлена та же учесть, потому что какой-то партийный руководитель предложил проложить шоссе с севера на юг столицы через Красную площадь. Но Сталин был вынужден пойти на попятную, так как известный архитектор Петр Барановский заявил, что он прикует себя цепью к храму, который был построен Иваном Грозным в честь победы над татарами.

— Сейчас мы смотрим на наше прошлое несколько иначе, чем в годы "пролетарской культуры", когда лучшие произведения нашей архитектуры уничтожались бессмысленно и произвольно, — продолжал Георгий Иванович. — Перелом наступил, пожалуй, после падения Хрущева в 1964 году. Борцы за сохранение и восстановление старого воспользовались ситуацией и убедили нашего руководителя Брежнева создать Всесоюзное общество охраны памятников истории и архитектуры. Правда, некоторые из наших руководителей, подозревающих все и вся, с опаской взирают на наше Общество. Они считают, что оно может явиться рассадником опасных тенденций, таких, как русский фашизм, антисемитизм и национализм, или даже вдохновить на создание политической силы, которая в один прекрасный день сможет соперничать с партией. С другой стороны, партия сама выдвинула руководителей Общества, и к тому же Совет Министров РСФСР может в любой момент распустить его.

Георгий Иванович обратил наше внимание на детали арок, над которыми он работал. Средств на проведение работ, сказал он, вполне хватает благодаря взносам 18 миллионов членов Общества и правительственным субсидиям. Но сложности создаются из-за отсутствия качественных стройматериалов и квалифицированных рабочий и, конечно, из-за бюрократических проволочек.

Мы присели на недостроенную каменную стенку. — Скажите, где Вы так хорошо выучили русский? спросил Георгий Иванович.

Я рассказал ему про Бабуту и нашу семью и упомянув об истории с кольцом Фролова.

У него загорелись глаза.

— Моя жена, — сказал он, — тоже потомок декабриста. Я уверен, она будет очень рада встретиться с Вами.]

Я не знал, последует ли за этим приглашение, хотя и надеялся на это. Теперь уже сдержанность, с которой нас встретили, полностью исчезла, и мы тепло расстались, обменявшись номерами телефонов и выразив надежду на встречу в будущем. Прошло несколько месяцев, прежде чем я услышал его снова. Вскоре после моего посещения кладбища Георгий позвонил и пригласил нас на встречу с его женой Наташей у них дома.

Они жили в старом районе Москвы у Чистых прудов, предпочитая старую развалюху новому дому в одном из безликих окраинных районов. Впервые Руфь и я посещали дом представителей старой московской интеллигенции. Дверь в квартиру была затейливо обита кожей. Такие двери признак благополучия, а также хорошая защита от зимних сквозняков. Откинув тяжелый занавес бордового цвета, мы попали в комнату. Пол был застлан ковром, стены заставлены полками с книгами, доходившими до потолка. Некоторые книги были элегантно переплетены в кожу, многие растрепаны от частого употребления. Старинный абажур оранжевого цвета с бахромой свешивался с потолка, освещая обеденный стол, в то время как остальная часть комнаты находилась в тени. Старинная мебель была в довольно ветхом состоянии. Некоторые вещи, как объяснила Наташа, служили их семье в течение многих лет, другие были принесены со свалки и отреставрированы или подарены друзьями, которые предпочитали более современную мебель.

Миловидная женщина лет сорока, Наташа тоже была архитектором и работала над реставрацией объекта недалеко от Кремля. Ее волосы темно-каштанового цвета были уложены тяжелым валиком вокруг головы, что придавало ей сходство с женскими портретами XIX века. Мы ели закуски — маринованную селедку, грибы, икру, язык, сырокопченую колбасу, сыр, лук и черный бородинский хлеб — и пили водку, настоянную на лимонных корках. Трапеза сопровождалась хоровой музыкой с проигрывателя.

Вскоре наша беседа перешла на декабристов. Наташа рассказала, что ее род идет от молодого флотского офицера — одного из пяти братьев Бестужевых, членов Северного Общества.

— Николай Бестужев рисовал акварельные портреты почти всех декабристов, вопреки воле царя, запретившего воспроизводить личности этих "государственных преступников" — сказала Наташа. — Поэтому в течение долгого времени — более ста лет — его рисунки не появлялись и считались утраченными.

Я вспомнил, что мне рассказывал Святослав Александрович об этих рисунках. Наташа объяснила, что сестра Бестужева отдала коллекцию московскому торговцу картинами примерно в 1860 году, чтобы тот продал ее в пользу семей декабристов. Но по каким-то причинам он не расстался с рисунками. Перед смертью он поручил продать их своему другу. Однако тот тоже не сделал этого сразу, а продал их только когда ему было 86 лет, а Илья Зильберштейн, историк, литературовед и коллекционер, напал на их след в начале 1945 года.

Рассказ этот меня заинтересовал. Конечно, вряд ли можно было надеяться на то, что Николай Бестужев нарисовал Фролова и что я смогу увидеть портрет своего предка.

— Вам надо связаться с Зильберштейном, — посоветовала Наташа. — Он живет в Москве недалеко от Белорусского вокзала, на Лесной улице, где у Ленина была подпольная типография. Кто знает, может быть среди рисунков будет и Ваш Фролов.

Наш разговор о декабристах и о русской душе затянулся за полночь. Я был очень удивлен тем, что Георгий напрочь отрицал значение авангардистского периода в русском искусстве в начале XX века, когда оно было в первом ряду европейского художественного творчества. Он назвал его "отклонением, которое ни к чему не привело", и утверждал, что русская культура имеет глубокие корни в православном христианстве. Мы с Руфью поняли, что Георгий и Наташа были славянофилами, которых больше привлекал религиозный мистицизм прошлого, чем рационализм настоящего.

Георгий коснулся постоянного напряжения в жизни России на протяжении всей ее истории: куда идти стране, на восток или на запад (или внутрь, в изолюцию, как это было в последние годы жизни Сталина). Такая дилемма нисколько не удивительна, если принять во внимание географическое положение России между Европой и Азией. Противоположные взгляды высказывались двумя гигантами диссидентского движения — Александром Солженицыным, современным славянофилом, и Андреем Сахаровым, который считал, что судьба России неразделима с Западом.

Если бы Георгий не был так хорошо воспитан, он мог бы, наверное, сказать: "Западу нечего предложить России, кроме материализма и декаданса. Российское культурное превосходство связано с ее религией, которая насчитывает тысячелетие. Восточное православие, в отличие от римского католицизма, не подвергалось засорению ренессансом или реформацией".

Георгий считал, что вина за упадок России лежит на Петре Первом, который, как и Горбачев, хотел, чтобы Россия сблизилась с Западом.

— Вы православный? — неожиданно спросил он.

— Нет, — ответил я. — Отец был православным, мать протестанткой. А бабушка не была религиозной вообще, хотя была большой патриоткой России.

Я сразу почувствовал его разочарование.

— А Вы вообще верующий? — спросил он, несколько шокированный.

— Не в том смысле, что я верю в Бога на небесах, или исповедую религию. Но я очень уважаю религию вообще, поскольку она хранит и передает наше наследие и традиции и является системой этических воззрений.

Я сомневаюсь, что Георгий и Наташа были удовлетворены моим ответом. Но они, должно быть, отнеслись ко мне со снисхождением, потому что мы продолжали видеться время от времени, разделяя друг с другом наше общее увлечение прошлым и настоящим России.

Несколько недель спустя после нашей встречи с Георгием и Наташей Руфь, Калеб и я улетели в Штаты в отпуск.

Перед возвращением в Москву я достал кольцо Фролова из сейфа и положил его в кошелек с мелочью, который носил в кармане. Это казалось вполне надежным, но по мере того как самолет британской авиакомпании приближался к Шереметьеву, я начал волноваться. Мое беспокойство возросло, когда пограничник КГБ стал очень тщательно рассматривать мой паспорт, сравнивая фотографию с моей физиономией. Он проверил мой рост, сверив его несколько раз с измерительной линейкой в дюймах и сантиметрах, нанесенной на стеклянную стенку его кабины, он спросил мое имя, адрес, профессию и род занятий, занося все сведения в компьютер, спрятанный от посторонних глаз. |

Это мне напомнило прием, оказанный маркизу де Кюстину в Санкт-Петербурге в 1839 году во время царствования Николая I. Этот знаменитый французский путешественник писал:

"Ко всем иностранцам относятся как к преступникам," когда они приезжают в Россию. Все эти предосторожности, рассматриваемые как необходимость здесь, но абсолютно не соблюдаемые где бы то ни было еще, предупредили меня о том, что я вступаю в империю страха". Не многое изменилось. Советская подозрительность в отношении иностранцев, национальная паранойя в отношение границ понятны в свете истории. Имея границу протяженностью свыше 50 000 километров, Кремль и сегодня чувствует себя уязвимым. На востоке советские лидеры видят орды голодных китайцев, на западе находятся агрессивные европейцы, поддерживаемые технологически передовой Америкой. Глядя назад в историю, Советский Союз вспоминает нашествия со всех сторон: татары, монголы и другие кочевые племена; шведы, поляки, французы и немцы; даже американцы и их союзники, которые принимали участие в интервенции в Архангельске и в Сибири в 1918 году. Я вспоминаю, как один советский историк сказал мне с горечью: "Мы всегда играли роль буфера против варваров с востока, а в последних двух мировых войнах мы приняли на себя германскую агрессию с запада. Мы потеряли миллионы людей и даже не получили благодарности от европейцев, которые считают нас почти не цивилизованными".

Наконец, после изучения моего паспорта в течение еще нескольких минут пограничник звучно проштемпелевал его. Я прошел через турникет и присоединился к длинной очереди прибывших, ожидающих таможенной инспекции. Через два часа я подошел к женщине-инспектору.

— Что объявляете? — спросила она.

— Только личные вещи, — ответил я, надеясь, что мое лицо не выдаст мою нервозность, и за этим не последует досмотр.

Она пропустила меня почти без всякой проверки, и скоро я был на пути в город. Я едва дождался встречи со Святославом Александровичем.

Мы встретились в его квартире на западе Москвы спустя несколько дней. Когда я доставал кольцо из коробочки, я чувствовал, что он волнуется. Руки его слегка дрожали, когда он рассматривал кольцо через ювелирную лупу, вставленную в правый глаз. Я был в нервном ожидании тоже, боясь, что оно окажется подделкой.

— Это подлинная вещь, — наконец сказал он.

Взволнованный и вместе с тем успокоившийся, я опустился в кресло и принялся наблюдать, как он скрупулезно изучал кольцо: сидя за маленьким столиком, тщательно взвешивал его на весах, с помощью кронциркуля измерил его внутренний и наружный диаметры, затем соскреб немного железа, чтобы приблизительно определить его состав и убедиться, что это то самое железо, из которого были сделаны кандалы декабристов. Потом он достал старый фотоаппарат и сделал несколько снимков кольца крупным планом.

Наконец, он обратился к буквам и знакам, выгравированным на кольце, которые, как я надеялся, смогут привести меня к дальнейшим разгадкам. К моему разочарованию, он не смог найти объяснения буквам Д и I. Сказал, что не видел подобных обозначений ни на одном из 16 колец, снимки которых сделал для своего каталога. Но то, что буквы не были перевернуты, означало, по его мнению, что кольцо Фролова не служило печаткой. Скорее, оно было знаком, символом членства тайного общества.

— Я бы хотел отнести кольцо в Государственный Исторический музей, чтобы эксперты взглянули на него, — сказал он в заключение.

Меня не вдохновила подобная перспектива. Я не хотел расставаться с кольцом даже на время выставки. Одно дело показать его Святославу Александровичу, который отдаст его в тот же день, и совсем другое — выставить его для обозрения. Тем не менее я согласился.

В один из первых октябрьских дней я отправился в Исторический музей. Я сел в метро на Ленинских горах, доехал до станции "Библиотека Ленина", а оттуда прошел пешком до большого здания красного кирпича на Красной площади, в котором находился музей. Это строение внушительных размеров было возведено в восьмидесятых годах XIX века по проекту знаменитого московского архитектора Василия Шервуда (кстати, шотландского происхождения) — внука человека по прозвищу "Шервуд Верный", который выдал декабристов царю.

Мы встретились со Святославом Александровичем у входа в музей. Когда мы поднимались к директору, он остановил меня на площадке лестницы и сказал:

— Я разыскал Вашу двоюродную сестру. Ее зовут Светлана Альгазина. Она внучка сестры Вашей бабушки — Ольги.

Я пришел в восторг.

— Когда я смогу ее увидеть?

— К сожалению, она не хочет иметь с Вами никаких дел, — нахмурился Святослав Александрович и объяснил, что эта женщина занимает довольно высокий партийный пост и выезжает в зарубежные командировки, что исключает возможность подобных контактов. Заметив мое огорчение, он быстро добавил:

— Но Вы ничего не потеряли. Это не очень приятная особа — довольно груба, беспрерывно курит и к тому же ей абсолютно не интересен Фролов и его история.

Я попросил Святослава Александровича дать мне ее адрес и номер телефона, но он сказал, что обещал ей не делать этого. Я почувствовал, что меня вдруг захлестнула волна антипатии к этой даме, которая отказывается встретиться со своим американским братом. И все же я решил найти ее адрес и номер телефона и сделать это сам. Если мне это удастся, подумал я, навещу ее без предупреждения накануне своего отъезда из Советского Союза.

Мы пришли в административную часть музея. Секретарь провела нас в конференц-зал, отделанный деревянными панелями, где нас встретила несколько назойливая дама средних лет с крашеными светлыми волосами, представившаяся как главный администратор коллекций. По тому, как в разговоре она упоминала о поездках в Западную Германию, я понял, что она, подобно моей двоюродной сестре, была "выездной". Она оказалась партийным боссом, надежной в верноподданстве, но не в знаниях. В нашей беседе принимал участие и руководитель предстоящей выставки, судя по всему очень знающий молодой человек.

Я рассказал об истории кольца: как оно попало в нашу семью и оказалось в Америке. Когда я закончил, администратор позвонила по телефону и пригласила музейного эксперта по старинным ювелирным изделиям. Через несколько минут в зал вошла пожилая дама с интеллигентным лицом. Она почти не поднимала глаз и, казалось, чувствовала себя крайне скованной в присутствии иностранного корреспондента и руководства музея. Очевидно, она была очень неплохим специалистом, которая, как многие профессионалы, была запугана менее компетентными, но более сильными и влиятельными функционерами.

Показав кольцо, администратор спросила довольно резким тоном:

— В какое время, по Вашему мнению, это было сделано? Эксперт взяла кольцо и медленно стала его поворачивать. Без всяких колебаний она сказала:

— Конец XVIII или начало XIX века.

Наконец-то подтверждение получено!

— Ну а знаки? — я указал на буквы.

Она опять взглянула на кольцо, поднеся его в свету. — "Д I"… Да, эти буквы означают "14".

— Как Вы это узнали? — спросил я, не веря, что приблизился еще к одной разгадке. — Ведь Д — пятая буква русского алфавита. Поэтому, может быть это 15, а не 14?

— Правильно, — ответила она. — Действительно, Д — пятая буква русского алфавита, которым мы пользуемся сегодня. Но система цифр на кольце основана не на современном русском языке.

Я был потрясен. Как она пришла к такому выводу? Ведь здесь всего только три знака!

— На чем же она основана?

— На церковно-славянском, в котором Д четвертая, а не пятая буква.

Я не имел понятия об алфавитах, предшествовавших современному русскому языку, и ничего не знал о славянской системе цифр.

— А как Вы объясняете это? — спросил я.

— Этот завиток… — Она улыбнулась с какой-то внутренней уверенностью. — Посмотрите на завиток.

— Завиток! — … В этих буквах и значках был какой-то смысл. Мое сердце учащенно забилось.

— Завиток у буквы Д и I, — продолжала она, — означает сокращение. Что-то, какая-то буква выпущена. Подобные сокращения были обычны в XVIII веке. Когда сокращение употребляется с I, это означает 10. Ноль опущен. А когда вы прибавляете Д, то есть 4, вы получаете 14.

— Иными словами, — сказал я, — это сочетание означает 14 декабря?

— Конечно, — ответила она. — Кольцо имеет прямое отношение к восстанию декабристов.

— А можно сказать, что это кольцо как бы символизировало клятву верности делу декабристов? Вызов, неповиновение царю?

— Возможно. Так как на кольце использована старославянская нумерация, можно даже предположить, что оно принадлежало члену радикальной группы, которая гордилась своими великорусскими корнями…

Итак, отдельные куски начинали вставать на свои места. Я радовался, как детектив, чье чутье и напряженная работа стали приносить ощутимые результаты. Я все еще переваривал всю эту информацию, когда заговорила администратор.

— Понимаете, ведь это кольцо действительно принадлежит стране. Согласились бы Вы поместить его в композицию "Три этапа революции"? — спросила она. — Потом мы, наверное, приобрели бы его у Вас.

Я согласился отдать кольцо на ограниченный период времени, но при этом дал понять, что не могу обсуждать вопрос о его продаже, не посоветовавшись с членами семьи. Музей уже подготовил бумагу по форме, удостоверявшую, что я предоставляю им кольцо для выставки сроком на год, и меня попросили подписать ее.

Я заколебался. Еще было не поздно отказаться. Я мог не согласиться, забрать кольцо и уйти. Я посмотрел на Святослава Александровича. Он многим рисковал для меня, и я не хотел его огорчать. Но в качестве предосторожности я попросил, чтобы период пребывания кольца в музее был уменьшен с 12 месяцев до трех, с возможным продлением. Администратор внесла поправку, и я подписал бумагу.

Когда я вручал кольцо Фролова людям, которых знал менее часа, я спрашивал себя: вернется ли оно ко мне когда-нибудь? Насколько я могу доверять этим русским? Одна мысль преследовала меня, когда я уходил из директорского офиса: как я буду смотреть в глаза своим детям, если не смогу передать им кольцо Фролова так же, как в свое время оно было передано мне?

Глава восьмая

Вторник, второе сентября. Кормушка резко открылась. "На прогулку!" — крикнул охранник. Настал час наших ежедневных прогулок. Сопровождаемые охраной, мы вышли из камеры, Стас впереди меня, и, держа руки за спиной, направились к середине тюремного здания.

Лефортово было построено как военная тюрьма в конце XVIII пека в форме буквы К. Архитектор, явный поклонник Екатерины II, может быть, даже один из ее любовников, так как называл ее "Катей", задумав придать своему сооружению конфигурацию первой буквы этого имени. Так, по крайней мере, объяснил мне Стас. Главное здание тюрьмы тянулось с юго-запада на северо-восток, по моему представлению, а два крыла по диагонали указывали примерно на восток и на юг. Наша камера была в восточном крыле, около средней части здания.

Выйдя из камеры, я смог оглядеть коридоры. Внутреннее пространство главного корпуса было огромно. Двери камер по обеим сторонам, мостики, проволочные сетки безопасности, все это занимало пять этажей. Движение на нижнем этаже напоминало прогулки по верфи между корпусами двух огромных черных океанских лайнеров, попавших в гигантские проволочные сети.

На середине этой конструкции в форме буквы К стоял охранник, напоминавший регулировщика уличного движения. Красным флажком он подавал сигналы на четыре стороны, чтобы задержать передвижение других заключенных, пока нас со Стасом вели к лифту. Это стремление воспрепятствовать контактам между заключенными отражает общий страх перед политической и социальной оппозицией в Советском Союзе, а также возможностью заговоров в самой тюрьме. Власти инстинктивно реагируют на появление любой организации, которую они не контролируют или в которую не проникли. В период гласности во многие вновь возникшие неофициальные организации, безусловно, просочились люди КГБ. В тюрьме же, по мнению властей, достаточно взгляда одного заключенного, брошенного украдкой на другого, чтобы зародилось восстание.

Проходя мимо внутреннего перекрестка, я посмотрел на часы, висевшие над столом надзирателя. Было еще довольно рано. Мы прошли по коридору и повернули направо в хорошо освещенный коридор, ведущий к лифту.

— На крыше может быть довольно прохладно, — сказал Стас, — так что возьмите телогрейку с вешалки.

На левой стене коридора на крючках висело штук двадцать черных ватников, которыми заключенные пользовались осенью и зимой. Большинство из них были мне велики, но все-таки удалось найти более или менее подходящий. Этот ватник напоминал рабочую одежду Калеба, но у него не было карманов.

Мы вошли в лифт и встали сзади. Охранник управлял движением кабины с пульта, находящегося в передней части кабины. Между ним и нами была раздвижная стальная дверь с окошечками, которую он мог запирать, если в лифте находились слишком "беспокойные пассажиры". Но сегодня он не стал закрывать ее. Стас был исключительно вежлив, приветствуя охранника с улыбкой, который только лениво зевал в ответ. Через пять этажей мы вышли из лифта и попали в сырой коридор, в котором тут и там блестели лужи. Несколько дверей по бокам вели в помещения для прогулки, скорее клетушки, которые я назвал "медвежьими клетками".

— Тринадцатая! — скомандовал охранник.

Стас и я послушно вошли в клетку № 13. Дверь с шумом захлопнулась, и ключ лязгнул в замке. Мы находились в загоне примерно такого же размера, как и наша камера. Стены, метра четыре высотой, были оштукатурены и покрашены в грязный желтый цвет. Верх был закрыт плотной железной сеткой, чтобы было невозможно вылезти наружу. В дальнем углу клетки было что-то наподобие укрытия, в котором заключенные могли спрятаться от дождя или снега. В правом углу, напротив двери, стояла ржавая жестяная банка, используемая как плевательница и пепельница.

Вдоль стены над дверью проходила крытая галерея. По ней прохаживался взад-вперед вооруженный охранник КГБ в шинели, наблюдавший за прогуливавшимися арестантами. Если кто-нибудь начинал говорить вполголоса или проявлять беспокойство, часовой немедленно кричал, чтобы тот заткнулся.

— Знаете, почему говорят, что эта тюрьма является самым высоким зданием в Москве? — спросил Стас. Видно было, что он шутит. — Потому что с его крыши видна Сибирь.

Я попытался засмеяться, но было не до смеха.

— Никогда не надо смотреть вверх, — продолжал Стас. — В хорошие, ясные дни видно голубое небо, и это может просто свести с ума.

Но я, конечно, посмотрел. Было облачно, но клочковатые белые облака обещали скоро разойтись. Я понял, что Стас имел в виду, и вспомнил "Балладу Редингской тюрьмы" Оскара Уайльда, где он говорит о "лоскутке голубизны в тюремных небесах". В горле у меня стоял ком, и я опустил глаза.

— Как долго Вы уже здесь? — спросил я.

— Весну и лето, — ответил он. — Это лето особенно трудное. Небо такое безоблачное, и желание улететь, как птица, просто невыносимо.

Стас начал ходить по клетке так, как будто знал, сколько времени ему отпущено на это, и что ему нужно сделать. Он признался, что именно во время ходьбы он вынашивает свои научные и инженерные замыслы. Именно здесь у него зародилась мысль о летательном аппарате, приводимом в движение человеческой энергией. Он предпочитал делать восьмерки во время ходьбы, иногда сменяя их простыми шагами от стены до стены. Время от времени он отталкивался от стены или делал несколько отжимов и приседаний.

Я завидовал Стасу. Хотя я был достаточно спортивен и даже бегал марафонскую дистанцию, шок, который я испытал в связи с арестом, и три бессонные ночи лишили меня энергии, Я ощущал пустоту во всем теле и не мог заставить себя сделать даже один отжим. Не думаю, что меня чем-нибудь опоили, но я снова и снова спрашивал себя, как скоро скудная и пресная тюремная еда превратит мое тело в дряблую массу. Я понимал, что нужно бороться с этой летаргией и заставлять себя делать упражнения, когда только возможно. И свежий воздух действительно оживил меня после затхлой атмосферы камеры.

Пока я с трудом ходил взад-вперед, я все время думал о том, что если КГБ нужен был заложник за Захарова, почему выбрали именно меня? Я представлял себе, как в штаб-квартире КГБ горел свет поздно вечером, после того как было получено известие об аресте Захарова. По сведениям, предоставленным бывшими офицерами КГБ, которые перебежали на Запад, у КГБ были готовые материалы на шесть американцев, которые могли быть использованы в любой момент. Держать эти материалы наготове и пополнять их компрометирующими данными — такова одна из его функций. В большинстве случаев эти материалы просто лежат без движения. Из шести досье, как я вычислил, выбор КГБ сузился до двух: моего и Сержа Шмеманна из газеты "Нью-Йорк тайме". Мы в чем-то были похожи, и оба должны были вскоре уехать. Мы оба происходили из российских эмигрантских кругов, к которым советские власти питали довольно смешанные чувства. Я подшучивал над этим, говоря, что по понедельникам, средам и пятницам ко мне относились, как к своему, а по остальным дням недели я был белогвардейским отродьем, настроенным против их системы. И Серж, и я бегло говорили по-русски, так что мы вполне могли вписаться в местное общество, обзавестись многочисленными друзьями и знакомыми, и таким образом КГБ было бы довольно трудно проследить за нами. Корреспондентов, которые не знают русского, должны сопровождать переводчики, кроме того, они больше вращаются в обществе иностранцев, чем советских людей.

Однако 30 августа 1986 года Серж не мог стать объектом КГБ по той простой причине, что был за пределами страны, изучая перспективы своей предстоящей работы. Позже я узнал, что советские сотрудники его офиса в Москве интересовались в момент ареста Захарова, когда Серж вернется. Вот так я стал самой подходящей мишенью. Я представлял себе, как офицер КГБ, вытаскивая мое досье, начатое еще в 1959 году, когда я приехал впервые в Союз в качестве студента, выразил свое удовольствие. Пока я думал о причинах, по которым КГБ мог желать свести со мной счеты, я вспомнил один случай.

В понедельник, 28 апреля 1986 года, МИД СССР проводил пресс-конференцию по поводу перебежки Олега Туманова в Москву с радио "Свобода", которое, при поддержке США, вело передачи из Западной Германии. Я слушал антиамериканские тирады Туманова и не мог сдержать все возрастающего раздражения. За несколько дней до этого газета "Советская Россия" опубликовала статью с грубыми нападками на Сержа Шмеманна и Дональда Кимельмана из газеты "Филаделфиа Инкуайрер", обвинив их в шпионаже и пьянстве, приведя в! качестве примера тот факт, что их рвало в транссибирском; экспрессе. Когда Туманов закончил, я попросил слова.1 Напомнив о призыве Горбачева к соблюдению корректности и такта в отношениях между народами, я выразил надежду, что они также должны стать правилом в отношениях между журналистами и советским правительством. Я осудил нападки на этих американских журналистов и спросил, будет ли им предоставлена возможность выступить с ответом в этой газете. Я также сказал, что предположение о том, что американские корреспонденты являются шпионами, просто "смехотворно".

Юрий Гремитских, который председательствовал на пресс-конференции, пытался прервать меня, но я продолжал. Когда я закончил, мои коллеги — западные журналисты — разразились аплодисментами. Естественно, мое резкое выступление привело к тому, что выплеснулось сдерживаемое возмущение других. Несколько корреспондентов вскочили с мест и обрушились на Гремитских, приводя примеры несправедливых нападок советских газет на них и их коллег.

Такое агрессивное поведение на советской пресс-конференции было беспрецедентным и естественно вызвало больше неудовольствие Отдела печати МИДа. Несколько месяцев спустя один советский чиновник, с которым я разговорился на приеме по случаю отъезда моего иностранного коллеги, упрекнул меня за то, что я поставил Гремитских в такое неловкое положение. Хотя у меня не было намерения подрывать авторитет представителя Отдела печати, и я был вполне корректен, я тем не менее был доволен, что мое выступление вызвало такую реакцию. Это был правильный шаг. Вообще, было бы идеально, если бы московские корреспонденты организовали ассоциацию работников прессы для соблюдения их интересов и защиты от нападок. К сожалению, мы все очень заняты, чтобы всерьез заняться этим.

Меряя шагами медвежью клетку, я вспомнил разговор с заместителем руководителя московского "мозгового центра" несколько недель назад об условиях жизни и работы иностранных корреспондентов в Москве. Это был известный человек, так сказать, "проводник влияния", то есть лицо, которое разъясняет советскую линию иностранным корреспондентам и дипломатам, получая, в свою очередь, от них информацию в сфере политики. Он был не меньше чем генералом КГБ. Когда в 1967 году он служил в Дели (говорят, как резидент КГБ), сбежала Светлана Сталина, что на какое-то время подпортило его

дальнейшую карьеру. Это был очень неглупый человек, неофициальный представитель Кремля и поэтому весьма полезный знакомый, несмотря на его сомнительную репутацию.

За последний год тон его идеологических высказываний, похоже, несколько поубавился, что я объясняю его осознанием того, что и он смертен. У него уже был инфаркт, он страдал болезнью почек и регулярно измерял давление у себя в офисе американским тонометром. Однажды я оказал ему услугу, привезя из Англии лекарство по его просьбе, и он пытался мне всунуть за это стодолларовую бумажку. Я, конечно, отказался, не желая вступать в валютные отношения с советским гражданином. Но сам факт, что он носил в кошельке американские доллары — а это считается нарушением для обычных граждан, — убедил меня о его высоком положении.

— Я бы хотел задать Вам серьезный вопрос, — сказал он мне однажды после обсуждения советско-американских отношений. — Каковы условия работы для американских журналистов в Москве в настоящее время?

— Конечно, это день и ночь, если сравнивать теперешнюю ситуацию с той, что была в 60-х, — ответил я. — В те дни все нужно было устраивать через отдел печати. А люди там были настолько некомпетентны и так не хотели нам содействовать, что мы окрестили это учреждение отделом антипрессы.

— Да, мы прилагаем большие усилия для того, чтобы улучшить положение, — сказал он с удовлетворением.

Мы сидели по обе стороны стола, на котором в боль шом количестве лежали газеты, вырезки, бюллетени ТАСС для служебного пользования и информационные выпуски посольства США.!

— Но, — добавил я, — вы должны перестать публикой вать оголтелые статьи в вашей печати, клеймящие западных корреспондентов как шпионов, например, выпад против Дона Кимельмана и Сержа Шмеманна.

Я решил говорить прямо, без обиняков.

— Подобные статьи, написанные кэгэбэшными писаками, служат ухудшению отношений. Вы знаете не хуже меня, что после расследований конгресса в 1977 году ЦРУ было запрещено использовать журналистов для своих целей.

Он кивнул.

— Да, я знаю. Но Вы должны понять, что здесь все меняется чрезвычайно медленно. Некоторые люди из старой гвардии КГБ до сих пор считают, что американские журналисты автоматически являются шпионами.

Сейчас я подумал: "А что же этот человек говорит обо мне теперь? Хранит ли он молчание, стараясь быть в стороне от этой шумихи, как некоторые из официальных лиц, с которыми я был в контакте? Или он придерживается линии КГБ?" Я остановился на последнем. Тем не менее, я верил, что он был вполне искренен, когда говорил, что МИД хочет помочь иностранным корреспондентам. Но я не мог не удивляться: зачем нужно было арестовывать журналиста, чтобы вызволить из тюрьмы Захарова? Почему не ученого или бизнесмена, как в прошлом?

Я понимал, что в августе 1986 года о бизнесмене и речи быть не могло, поскольку советское правительство нуждалось в иностранном капитале и заигрывало с его представителями. А что касается американских профессоров, то все они, вероятно, отбыли домой для проведения занятий осеннего семестра. Арест журналиста был заманчив по нескольким причинам. Во-первых, всегда довольно легко представить его шпионом. И тот, и другой занимаются сбором информации и передают ее в свою редакцию, чтобы просвещать читателей. Интересно заметить, что информация, которую хотят получить западные журналисты, часто считается секретной в Советском Союзе. Например, официально секретными являются сведения о здоровье советских лидеров, некоторые аспекты атомной энергетики, определенные статистические данные об экономике и преступности. Погода тоже может быть засекречена. Например, когда один иностранный корреспондент позвонил на метеорологическую станцию, чтобы узнать, брать ли ему с собой в Ташкент пальто, он услышал в ответ: "У нас нет инструкции на то, чтобы сообщать Вам об этом”.

Чем больше я думал обо всем этом, тем больше приходил к выводу, что была еще одна причина для ареста именно журналиста — запугать корпус иностранных корреспондентов в целом. Власти переходили от угрозы выдворения к угрозе уголовного преследования, чтобы заставить корреспондентов придерживаться предписываемых ограничений. В 1978 году Хэл Пайпер из "Балтимор сан" и Крейг Уитни из "Нью-Йорк таймс" были привлечены к суду по обвинению в клевете. В мое пребывание нескольких корреспондентов вызывали в московскую прокуратуру, где, по не вполне понятным причинам, им задавали вопросы относительно их материалов. Одним из наиболее возмутительных инцидентов был вызов в МИД корреспондента журнала "Ньюсуик", которого обвинили в распространении венерического заболевания среди московских] проституток. Представитель министерства угрожал возбудить против него уголовное дело, если он не пройдет курс лечения, как того требует советский закон. А все дело в том, что этот весьма "агрессивный" журналист сообщил, что Генеральному секретарю Юрию Андропову осталось жить всего полтора года. Позже он был обследован в Западной Германии и, не удивительно, признан здоровым.

В соответствии с новой стратегией Горбачева, которая] должна была убедить мир, что он может иметь дело с Кремлем, в отношении прессы стала проводиться политика большей открытости. Пять лет назад мы, корреспонденты, жаловались на недостаточное количество пресс-конференций. Теперь, в пору гласности, их стало слишком много, и у нас практически не оставалось времени на получение информации из неофициальных или диссидентских источников, которые могли представить иную точку зрения. Нападки на корреспондентов имели также целы ограничить их контакты с неофициальными лицами, запу гать простых граждан и убедить их, что все американцы шпионы.

Чтобы сделать образ Советов более привлекательным при относительно небольших затратах, власти стали продвигать новую когорту выразителей своих интересов. Кремлевские "изобретатели небылиц" теперь носят хорошо сшитые европейские костюмы, владеют английским разговорным языком и избегают избитых фраз времен холодной войны. Они не только устраивают пресс-конференции и брифинги в Москве, но и принимают участие в передачах американского радио и телевидения, почти незамедлительно, по первой просьбе. Но, несмотря на свою внешнюю изысканность, эти пропагандисты должны усвоить одну очень важную вещь: чтобы тебе верили, нужно говорить правду в течение долгого периода времени. Ложь в таких важных случаях, как инцидент с южнокорейским самолетом, который был сбит советской ракетой, или Чернобыльская ядерная катастрофа, порождает международное недоверие, осложняя достижение соглашения по контролю над вооружениями и т. д.

К сожалению, для многих советских бюрократов ложь так же естественна, как дыхание.

— Это так плохо, — признался один мой друг, — что мы не верим им даже тогда, когда они говорят правду.

В Советском Союзе есть, кажется, даже кодекс лжи. Например, люди считают делом чести не лгать членам своей семьи и близким друзьям. Однако вне этого тесного круга, в обществе, обман не считается чем-то постыдным. Во многих отношения Советский Союз имеет сходство с племенными обществами. Не лги, не обманывай, не укради внутри своего племени, но вне его можно делать все, если при это не попадаться. Это одно из средств выживания, которым пользуются с самых ранних лет. Калеб столкнулся с этим в московской школе № 80, где он учился. Этот недостаток общественной морали создал препятствия, которые Горбачеву нужно преодолеть, если он хочет получить поддержку своей новой политики. Но это будет невозможно без легальной политической оппозиции и независимой прессы. Даже в США, где есть свободная пресса и оппозиционные партии, далеко не все государственные служащие честны.

Я беспрерывно возвращался к этим мыслям, пока мы со Стасом молча мерили шагами нашу клетку. Я был окутан покрывалом лжи, где не было места правде. Обвинение, что я был агентом ЦРУ, собирающим для него информацию, было ложью, которая, в свою очередь, должна была быть подкреплена другой ложью. Сергадеев нажимал на меня, чтобы я давал ложные показания. И, как мне стало известно от Руфи, советская пресса переживала горячие денечки, преподнося один вымысел за другим. Даже официальные представители вели себя подобно образцовым дипломатам, которые лгут для пользы своей страны, находясь за границей. Во время репрессивных процессов 30-х годов советские прокуроры хвастливо заявляли: "Дайте мне человека, и я состряпаю дело". Я чувствовал себя как крыса: каждую минуту под наблюдением, бегая кругами и никуда не попадая.

У меня начало стучать в висках. Я снова ощутил признаки клаустрофобии. Желтые стены, казалось, смыкаются, угрожая меня раздавить. И по мере того, как страх нарастал, я чувствовал, что могу потерять сознание.

— Я должен выйти отсюда, — шепнул я Стасу. — Сколько еще осталось?

— Около 20 минут, — ответил он, сбившись с ритма.

— Я должен выйти отсюда. Мне срочно нужно в туалет. Я не вынесу этого.

— Попробуйте использовать для этого плевательницу когда охранника не видно, — посоветовал Стас.

Я попытался, но ничего не вышло, я был слишком взволнован.

— Не получается. Невозможно. Выпустите меня отсюда Стас позвал охранника, объяснив ему ситуацию в двух словах. Тот был мрачен и угрюм, но отпер дверь. 3а пределами клетки я сразу почувствовал себя лучше. Стас смеялся, когда мы спускались в лифте, и это меня немного успокоило.

— Наш неожиданный уход с прогулки в нарушение правил, — сказал Стас, — называется у нас, русских, "по просьбе трудящихся". Это великолепный трюк для сохранения лица, не правда ли?

Придя в камеру, я тут же подошел к унитазу, а потом упал на койку, совершенно обессиленный. Через несколько минут раздалось: "Данилов, на вызов!"

Меня охватили дурные предчувствия. Снова долгий путь до комнаты 215. Сергадеев подписывал пропуск, почти не глядя на меня. Затем взял сигарету, затянулся, откашлялся и демонстративно сплюнул в плевательницу у стола.

— Николай Сергеевич, — начал он, — Ваша жена агрессивна по натуре? — Он посмотрел на меня пренебрежительно, сделав ударение на слове "агрессивна".

Я ответил с нарочитым спокойствием. — А что Вы ожидали? Ведь она защищает своего мужа.

— Ну ладно, допустим, но я должен заявить Вам протест по поводу того, что корреспонденты, которых она привела к зданию тюрьмы, открыто нарушали порядок. Один из них даже приставил лестницу к стене. К стене! К государственной собственности! Хулиганство!

Он замолчал. Я испугался, что он опять может принять меры против прессы, и собрался с силами, чтобы отразить его атаку, но он оставил меня в покое на несколько минут.

Раздражение, которое вызывала у Сергадеева Руфь, лишний раз доказывало, что она играет очень важную роль. Николай 1 тоже был недоволен женами декабристов, которые протестовали против ареста своих мужей. Подобно им, Руфь была постоянным источником беспокойства властей, делая это варварство достоянием мировой общественности.

— Вы курите? — спросил полковник, прерывая молчание и потянувшись за сигаретами.

— Нет, — ответил я, чувствуя облегчение при его невинном вопросе. Совершенно инстинктивно я хотел отвлечь его от наших дел и продолжал: — Вам тоже не следует курить. Это вредно для здоровья и может повести к раку.

— Мне уже поздно. Я слишком стар, чтобы бросить теперь. — Видя, что я разговорился больше обычного, Сергадеев, казалось, хотел вызвать меня на дальнейший разговор.

— Может быть Вы и правы, — продолжал я. Но вспомнив свои сражения с Калебом по поводу его курения, сказал: — Подумайте о Вашей семье. Вы женаты?

— Да. И у меня две дочери, — ответил полковник.

— А где Вы живете?

— В районе Измайлова, не очень далеко отсюда.

— Вам нравится Измайловский парк? — спросил я. Когда-то это было имением Романовых в северо-восточной части Москвы. Именно здесь Петр Первый впервые заинтересовался кораблями. Парк вместе с его озером и монастырем похож на сельскую местность, совсем недалеко от Лефортова.

— Да, — ответил Сергадеев, — особенно зимой. Мь часто ходим там на лыжах.

Трудно было понять, был ли этот разговор просто легкой беседой, или Сергадеев старался показаться мне более человечным.

— Как насчет шоколада или кекса? — Полковник поднялся и поставил кипятить воду для чая.

"Почему он собирается нарушить правила, предлагая мне такое возбуждающее средство, как шоколад?" — подумал я. — Может быть за этим что-то скрывается? Но пытаться разобраться в психологической игре Серга-деева было невозможно и изнурительно. В конце концов, я отказался от попыток разгадать его замыслы и согласился на чай с шоколадом. |

— Ну, теперь вернемся к Мише, — начал полковника Я весь напрягся.

— Вы говорите, он не хотел попадать в поле зрения КГБ? — Полковник неоднократно повторял слова "в поле зрения", будто они были из обычного служебного жаргона КГБ и означали "под наблюдением". А может быть, он хотел, чтобы я тоже пользовался этими словами и выглядел так, как будто я знаком с жаргоном советских шпионов.

Я сказал, что Миша просил меня ничего не делать, что могло бы привлечь к нему внимание КГБ.

Сергадеев внезапно перешел к совершенно новой теме.

— Как американцы, живущие здесь, относятся к КГБ? — спросил он.

— Что Вы имеете в виду?

— Ну, что американцы думают и говорят о КГБ?

Это был странный вопрос. Только потом я понял, что у Сергадеева было несколько причин задать его мне.

— Вы должны понять, — ответил я, — что мы ощущаем Ваше присутствие всюду. Мы считаем, что наши телефоны прослушиваются, в наших квартирах установлена подслушивающая аппаратура. Мы уверены, что каждый советский гражданин, который приходит к нам домой, подвергается слежке КГБ. И я думаю, что Миша был озабочен этим обстоятельством.

Полковник вернулся к основной теме о Мише, повторяя одни и те же вопросы, видимо, пытаясь найти хоть небольшие, но существенные расхождения в моих ответах. Но поскольку я всегда говорю правду, я не путался в своих показаниях. Стас предупреждал меня, что допросы будут двигаться "черепашьим шагом" долгое время. Это было еще одним азбучным правилом следователя: утомлять подследственного бесконечным повтором одних и тех же вопросов, концентрируя внимание на мельчайших несоответствиях до тех пор, пока он сам не запутается, где правда, а где нет. В этом случае настойчивость Сергадеева привносила новый элемент в существо допроса, по крайней мере для него.

— Опишите фотографии, которые Миша передал Вам вначале, — попросил полковник.

Я опять описал их, добавив, что они были черно-белые и поэтому вряд ли могли быть использованы для журнала.

Сергадеев остановил меня.

— А почему?

— Наш журнал предпочитает цветные, черно-белые считаются некачественными, практически негодными.

Полковник, казалось, удивился, как будто контрразведка КГБ не предусмотрела это обстоятельство, давая Мише фотографии. Он подумал немного.

— А фотографии ракет?.. — Опять он начал выуживать из меня сведения относительно ракет, как будто они были предметом моего особого интереса.

— Там не было фотографий ракет, — ответил я уже в сотый раз.

— Не было фотографий ракет? — продолжал настаи вать полковник.

— Не было.

Мы продолжали топтаться на месте. Сколько бы я ни повторял одно и то же, Сергадеев казался неудовлетворенным. Явно, что одной из его задач как следователя было обессилить меня.

Он помолчал.

— Кто поручил Вам собирать эти материалы?

— Журнал все время интересовался вопросами, относящимися к конфликту в Афганистане. Я собирал их по собственной инициативе, зная об этом интересе.

— Нет, нет! — Сергадеев рассердился. — Какие спецслужбы поручили Вам собирать эти материалы?

— Говорю еще раз. Я не шпион. Я повторяю Вам все время, что я действовал по собственной инициативе, зная об интересе моего журнала.

Сергадеев улыбнулся, посмотрев на меня с недоверием.

— Хотите знать, как мне стало известно о том, что Вы агент ЦРУ? Помните, Вы написали статью в КГБ, опубликованную в номере Вашего журнала 31 марта 1985 года…

На Сергадеева, очевидно, произвели впечатление точные данные, приведенные в моей статье, написанной, когда Горбачев пришел к власти. Озаглавленная "Как КГБ продолжает держать в железном кулаке советскую жизнь", она рассказывала о военных и финансовых ресурсах и постоянном запугивании, к которому госбезопасность прибегала в своем государстве.

— Все мы знаем, что ЦРУ и КГБ лучшие знатоки друг друга, — сказал Сергадеев. Съязвив таким образом с явным удовольствием, он добавил: — Вы не могли бы написать ту статью, если бы Вам не продиктовали ее Ваши хозяева из ЦРУ.

Но это же нелепо! Неужели это самый веский довод против меня? Если да, то Сергадеева можно вполне переубедить. Во всяком случае, я воспрянул духом оттого, что допрос пошел в таком направлении.

— Ерунда! Вы хотите знать, на чем были основаны данные моей статьи? Пожалуйста. На работе западных авторов, таких, как Джон Баррон из "Ридерз Дайджест", а также на ежегодных докладах Института Стратегических Исследований в Лондоне. И конечно, на беседах с многими советскими гражданами, которых допрашивала Ваша организация.

Полковник был немного обескуражен. Он стряхнул пепел с сигареты и сказал:

— Когда Вы будете писать о КГБ в следующий раз, то есть если Вам удастся когда-нибудь еще написать статью, позвоните нам. Мы предоставим Вам всю необходимую информацию.

КГБ будет давать данные западному корреспонденту о себе самом?! Вот это да! За кого он меня принимает?

Сергадеев помолчал, уставившись, как сфинкс, в одну точку прямо перед собой. На меня эти паузы всегда действовали неприятно. Собирался ли он выдвинуть какое-то новое страшное обвинение? И я или не буду знать, как на него ответить, или попаду в ловушку.

Сергадеев опять сменил тему разговора, сказав, что хотел бы вести ежедневный протокол наших бесед. Это будет выглядеть примерно так: он задает вопрос, я на него отвечаю. Он записывает ответ, формулирует его должным образом, затем прочитывает мне. Я делаю свои замечания, и он вносит необходимые коррективы. Вечером секретарь перепечатывает протокол, а в следующую встречу мы вместе просматриваем его и подписываем, если не будет возражений.

— Я хочу, — пояснил полковник, — составить объективный отчет о сложившихся обстоятельствах. По окончании следствия он будет доступен как представителям обвинения, так и представителям защиты. У Вас будет возможность прочитать весь протокол и исправить его. Исправления можно вносить до окончательного завершения следствия. Это может продолжаться шесть месяцев.

То, что этот изнурительный процесс может продлиться шесть месяцев, приводило в отчаяние. Я полностью отдавал себе отчет в том, что Сергадеев говорил все вполне серьезно. Я освещал шпионский процесс Гревилла Уинна, английского бизнесмена, и полковника Олега Пеньковского в 1963 году. Следствие по их делу продолжалось более шести месяцев, а процесс был закончен в течение недели. Несмотря на упоминание "объективного отчета", я знал, что Сергадеев использует все свое умение, чтобы обвинить меня по всем статьям. У меня не было права на юридическую помощь на этой стадии. Я мог воспользоваться услугами адвоката, приемлемого для КГБ, только после окончания следствия. Из бесед с адвокатами задолго до своего ареста я знал, что следствие является наиболее опасным периодом. Не имея юридической помощи, большинство подозреваемых попадают в ловушку.

Сергадеев посмотрел на меня с любопытством и спросил уже не очень деловым тоном:

— Николай Сергеевич, скажите, а если бы мы были 1 Америке, как проходил бы подобный процесс?

Я был озадачен.

— В Америке?

— Да, в Америке. Как ведется следствие в Америке?

— Валерий Дмитриевич, — я отвечал со всей искренностью, — откуда мне знать. Я никогда раньше не был в таком положении. Но я думаю, что в Америке для ведения такого протокола — вопросы и ответы — следователь пользовался бы компьютером.

Полковник положил шариковую ручку и вздохнул.

— Да, — сказал он с легким сожалением, — мы в Советском Союзе еще не дошли до этого.

Вернувшись в камеру, я решил заняться чтением "Маленького Наполеона" и биографии Мичурина, когда вдруг дверь резко отворилась. В камеру в сопровождении охранника вошел человек в белом халате с чайником и двумя поцарапанными алюминиевыми чашками. Это был Николай Николаевич, тюремный санитар, который появлялся по воскресеньям и средам с принадлежностями для бритья. Ник-Ник, как его называли, чуть-чуть знал английский, и ему нравилось практиковать его со мной.

— Добрый день, — сказал он с сильным акцентом. Но мне нравились его не слишком-то успешные попытки говорить со мной на моем родном языке. — Бриться!

Он поднял кисточку, которая больше напоминала клок свалявшейся соломы, чем пучок росомаховой щетины, и налил кипящей воды из чайника в обе чашки. Затем он повернулся и вышел из камеры, а я сидел на койке и рассматривал себя в зеркало, которое он оставил. Я знал, что охранник все время смотрит в глазок, чтобы удовлетвориться, не собираюсь ли я перерезать себе горло.

Я намылил щеки простым мылом, которым мы умывались, и погрузил лезвие в кипяток. Оно было очень тупое, как будто им пользовались по крайней мере сто заключенных, больно скребло кожу и почти не брило. Но я был настойчив.

— Бог ты мой! — вскричал Стас. — Бритье во вторник? Определенно, что-то готовится!

* * *

Глава девятая

Последние месяцы моего пребывания в Москве в 1982 году были самыми напряженными. Выйдя из Исторического музея 10 октября, я попытался забыть о кольце Фролова, хотя бы на время. Выставку предполагали открыть в конце месяца, и все шло по плану. По просьбе Юрия Петрова, директора выставки, я написал краткую историю кольца. Но прошло 30 октября, а из музея ни слуху, ни духу. Тогда я решил позвонить сам. Я набрал несколько раз номер, но телефон то молчал, то отвечал короткими гудками "занято". Тогда я послал Павла спросить, что произошло. Он вернулся, как всегда позже, чем следовало бы, и сказал, что открытие отложено "по техническим причинам". Я начал беспокоиться. "По техническим причинам" в переводе с бюрократического языка означает, что где-то что-то не в порядке. Я поделился своими опасениями с моим советским другом. Тот стал меня разуверять, говоря:

— Вы, иностранцы, все параноики. Вам чудится КГБ за каждым кустиком. Не следует приписывать КГБ обыкновенное советское неумение работать как следует.

В начале ноября я решил съездить с Калебом во Францию отдохнуть и повидаться со своими престарелыми родственниками. Это было подходящее время, поскольку у Калеба были короткие каникулы по случаю годовщины Октябрьской революции, а я крайне нуждался в перемене обстановки. Я уже откладывал поездку несколько раз в связи с болезнью Брежнева. Но на этот раз я твердо решил ехать; в конце концов, слухи о его возможной кончине распространялись уже несколько лет.

Путешествие началось плохо. Не успели мы приехать в Париж, как я обнаружил, что моя советская виза на отдельном листе исчезла из паспорта. Без нее я не смогу вернуться в Москву. Как только я добрался до дома отца в пригороде Со, я немедленно отправил телекс Руфи, чтобы она попросила МИД дать указание советскому посольству в Париже выправить мне новую визу. Зная, как медленно проходит бюрократическая процедура, я рисовал жуткие картины своей задержки во Франции на несколько недель, в то время как в Советском Союзе умирает Брежнев. Моя мачеха и я решили не говорить ничего Сержу о потерявшейся визе. Он неважно себя чувствовал, и я не хотел провоцировать его на очередную антисоветскую тираду.

После того как Руфь позвонила мне на следующий день и сообщила хорошие новости из МИДа, мы с Калебом отправились в Коньяк, в пяти часах езды от Парижа поездом. Там у моих родственников был виноградник и скромная вилла. За обедом Ольга и Володя Матусевичи вспоминали годы, проведенные в Томске до революции, потом рассказывали о своем вкладе в процветание коньячного дела во Франции. Они с интересом слушали мои рассказы о жизни в Москве и о попытках проследить судьбу Фролова. Однако я не сказал им, что отвез кольцо в Советский Союз.

Отдыхать мне пришлось недолго. На следующее утро, в День Перемирия, меня разбудил громкий стук в дверь. "Брежнев умер!" — кричал Володя.

Я вскочил и быстро оделся. Итак, Брежнев умер после 18 лет пребывания у власти, а я был здесь, далеко от места событий и без визы. Мои редакторы вряд ли будут довольны, узнав об этом. Калеб и я сели в первый же поезд на Париж и рано утром на следующий день направились в советское консульство. Помещение было задрапировано траурными полотнищами, и все сотрудники были на траурной церемонии. Самолет компании "Эйр Франс" взлетал через час с аэродрома Шарль де Голль, и мне ничего не оставалось делать, как поднять шум. Наконец, появился сердитый чиновник и подал мне новую визу через окошечко. Мы поспешили в аэропорт и успели на самолет буквально за несколько минут до отлета.

Руфь встретила нас в Шереметьеве с кипой телексов, которые она отправила в редакцию в Вашингтон. Она рассказала о реакции простых людей и о подготовке к похоронам.

— Теперь они ждут анализа, — сказала она. Я бросился к телетайпу, как только мы приехали домой, и направил длинное сообщение о предстоящей смене руководства, которое успело прийти в Вашингтон до срока в пятницу.

Я с головой ушел в дела, связанные с окончанием эпохи Брежнева и приходом нового лидера, Юрия Андропова, и совсем забыл о кольце Фролова. Позвонив в музей в начале декабря, я выяснил, что выставка все еще не открылась. И причина была все та же — "техническая". -Советские друзья говорили, что я напрасно беспокоюсь; ничто никогда не происходит в Советском Союзе вовремя. Я знал, что это так, но, тем не менее, продолжал нервничать.

Как раз когда я раздумывал, стоит ли мне встретиться с директором музея, я получил известие, которое отвлекло мои мысли от кольца. Потомки декабристов собирались отметить 157-ю годовщину восстания. Мысль о встрече с потомками людей, знавших Фролова, заинтриговала меня, и я сказал своим советским друзьям, что очень хотел бы присутствовать на встрече. Они были настроены скептически; Святослав Александрович не говорил ничего определенного. Я подумывал о том, чтобы прийти без приглашения, но не хотел ставить кого-либо в неудобное положение. Вообще-то появление где-либо в Москве без приглашения — наилучшая тактика: трудно дать от ворот поворот, когда вы уже стоите на пороге. Но в данном случае, если кто-либо из власть предержащих меня заметит, люди могут заявить: "Да этого американца никто не приглашал. Он сам явился".

Боязнь ответственности царит повсеместно в Советском Союзе. Она в значительной степени является результатом централизованного управления в течение нескольких поколений. Без специального распоряжения сверху никто не решается принимать решение. Горбачев пытается вытравить эту наследственность, проводя политику гласности и перестройки, но люди все еще находятся во власти страха, они не привыкли проявлять инициативу. Кроме того, все знают, что и в советской, и в русской истории периоды прогрессивных изменений, как правило, сменялись периодами репрессий, и поэтому проявляют известную осторожность. Они хорошо помнят брежневскую реакционную политику после хрущевских реформ. И все же, хорошо понимая беспокойство наследников декабристов по поводу приглашения американца, я чувствовал раздражение. Было больно чувствовать отсутствие мужества у потомков революционеров, которые боролись за свободу против тирании. Конечно, никого не отправили бы в Сибирь за приглашение меня на встречу.

И когда я уже решил, что потомки не стоят своих предков, я получил приглашение, да не одно, а целых три. Я подумал, что Святослав Александрович или Георгий и Наташа пристыдили членов организационного комитета.

Был холодный, снежный вечер 20 декабря 1982 года. За 15 минут я добрался от Ленинского проспекта до Гоголевского бульвара и, припарковавшись, направился к дому № 10, красивому особняку желто-белого цвета, который когда-то принадлежал семье Нарышкиных, одной из самых влиятельных в России.

Я не хотел, чтобы во мне признали иностранца, поэтому надел старые очки, в которых выглядел, по словам Калеба, "человеком пятидесятых годов". Сегодня советские люди одеты гораздо лучше, чем раньше, но импортные очки и обувь сразу выдают иностранца. Как только я вошел в теплое фойе, я увидел Наташу и Георгия. Мы тепло приветствовали друг друга и, сдав верхнюю одежду в раздевалку, направились на второй этаж. Я старался разглядеть на лицах людей вокруг меня следы благородного происхождения — ведь это были потомки аристократических мятежников 1825 года. Пожалуй, они выглядели так, как и те, кого можно встретить на любом литературном вечере в Москве. Однако изменения в наружности людей за последние двадцать лет бросались в глаза. Лица были более изысканны и тонки, люди казались выше и мягче. Все это было как бы свидетельством внутренней эволюции. Революция взяла огромную, тяжелую дань с российской интеллигенции; теперь старые гены утверждались вновь.

Обшитый панелями бывший бальный зал был уже полон, так что пришлось вносить дополнительные стулья. Перед самым началом вечера Георгий, Наташа и я нашли места в первом ряду. Наташа наклонилась ко мне и сказала шепотом:

— Надеюсь, на этот раз Вы не будете разочарованы. Хотя иногда такие собрания бывают очень академичны и скучны.

Я почувствовал, что и Наташа, и ее муж несколько скептически относятся к декабристам. Ведь эти мятежники хотели отказаться от традиционного русского мистицизма в пользу западного рационализма.

Так уже получилось, что председательствовал на этой вечере представитель семьи Нарышкиных, московский научный работник, которого раньше я не встречал. Он мог вполне сойти за профессора лиги "Айви". Он был одет в твидовый пиджак, у него были приятные черты лица и красивый голос. По иронии судьбы ему пришлось проводить собрание в доме, принадлежавшем его семье. К моему удивлению, он начал свою речь с представления новых лиц, присутствующих на вечере, в том числе и меня. Он назвал меня "сотрудником" американского журнала "Юнайтед Стейтс Ньюс энд Уорлд Рипорт" и произнес мое-имя на русский манер. Из его слов не было ясно, американец я или советский. Думаю, о моем присутствии ему сказал Святослав Александрович. |

Наташа оказалась права: первая часть вечера состояла из скучного научного доклада о малоизвестном декабристе Владимире Лихареве. Я надеялся услышать что-нибудь более интересное, например дискуссию об идеалах декабристов и об их интересе к американской конституции. Конечно, я понимал, что деятельность этого общества потомков должна была отражать коммунистическую интерпретацию восстания декабристов, то есть рассматривать его как неудачное выступление против монархической тирании, а не как провалившуюся попытку ввести в России западную демократическую систему.

В перерыве Георгий и Наташа решили, что с них хватит. Провожая их, в фойе я столкнулся со Светланой Степуниной, которая подвела меня к Святославу Александровичу.

— Здесь находится один человек, которого я бы хотел Вам представить, — сказал он, и мы направились к старичку лет семидесяти, хрупкого телосложения, с редкими седыми волосами и густыми бровями. Одет он был, как благородный, но бедный английский джентльмен, в слегка помятую рубашку с красным галстуком, завязанным непомерно широким узлом.

— Это, — с гордостью прошептал мне на ухо Святослав Александрович, — один из двух, оставшихся в живых, внуков. Внучка живет в Ленинграде; ей 101 год.

Я протянул руку. Старичок представился:

— Борис Иванович.

Глядя мне прямо в глаза, как бы пытаясь разглядеть мое декабристское происхождение, он сказал:

— Очень рад встретиться в Вами, Николай Сергеевич. Я слышал о Вас. Историческая справедливость восторжествовала, и мы встретились, несмотря на то, что наши предки крепко повздорили в 80-х годах прошлого века.

Я едва верил своим ушам. Может быть это шутка? Действительно, такое необычное совпадение: встретиться с потомком, у которого было что-то общее с Фроловым и со мной!

— Да, это правда, — повторил Борис Иванович, уловив удивление в моем взгляде. — У наших предков были очень крупные разногласия.

— Кто же был Ваш дед? — спросил я.

— Дмитрий Завалишин. Он написал статью, осуждавшую поведение декабристов в тюрьме, а Ваш предок защищал их. Статья была помещена в московском журнале "Русская старина".

Я слышал фамилию Завалишина и раньше, но ничего не знал о нем самом. И я попросил его внука рассказать мне поподробне.

— Хорошо, — продолжал Борис Иванович, — вкратце. Дмитрий Завалишин, молодой офицер из Астрахани, ходил под командованием адмирала Лазарева вокруг света в начале прошлого века. Желание развивать русско-американские торговые отношения привело его в Калифорнию в 20-х годах XIX века. После смерти жены в Сибири он женился вторично, будучи уже в годах. Прожил до 1892 года. Ваш предок родом из Крыма, если не ошибаюсь, служил лейтенантом в полку, расквартированном на Украине.

Наш разговор прекратился, так как надо было возвращаться в зал. В заключение Борис Иванович сказал, что он вдов и живет вместе с дочерью в Ленинграде. Время от времени, если здоровье позволяет, он приезжает в Москву поработать в архивах.

— Может быть, увидимся еще как-нибудь, — сказал он.

Второе отделение вечера заключалось в показе слайдов, сделанных одной женщиной, которая ездила по Советскому Союзу, разыскивая и фотографируя могилы декабристов. "Могила Фролова наиболее впечатляющая из всех, — подумал я, — и находится в отличном состоянии". Другие пришли в упадок, а некоторые просто исчезли.

Я был в восторге от встречи. Новые сведения о Фролове всплывали, казалось, повсюду, как будто его жизнь шла где-то рядом с моей.

К концу декабря пришли хорошие новости. Наконец-то "технические причины" были преодолены, и выставка, посвященная русскому освободительному движению, открылась с опозданием на шесть с лишним недель. Я бросился туда посмотреть, было ли кольцо включено в экспозицию. Оно лежало под стеклом рядом с другими предметами, принадлежавшими декабристам, и было снабжено краткой надписью: "Кольцо декабриста Фролова А.Ф. Принадлежит Данилову Н.С., США". Быть может, какой-нибудь родственник пройдет мимо и поинтересуется, что это за Н. С.Данилов.

Была, правда, одна неувязка. Согласно подписанному мной контракту, кольцо должно было быть возвращено мне 31 декабря 1982 года, то есть через три-четыре дня. Было бы очень нелюбезно просить его обратно сейчас, так что я позвонил в музей и предложил оставить его в экспозиции до 30 июня 1983 года. Они согласились и в начале января прислали мне поправку к договору.

Новый год начался относительно неплохо. Мне, наконец, удалось нанять секретаря. Ее звали Зина. Это была женщина лет пятидесяти, переводчица старой школы. Ее английский был на высоте, и она не боялась работы. А в ту весну у нас ее было очень много.

В политическом отношении закат Брежнева был тусклым. Теперь, с приходом нового человека к руководству, мои редакторы заставляли меня поторапливаться с новыми материалами. Бывший шеф КГБ Андропов был полон решимости выкорчевать три основные порока в советском обществе: пьянство, прогулы на работе и коррупцию. Задолго до Горбачева он понимал, что если не будет положен конец экономическому застою, Советский Союз еще больше отстанет от передовых стран мира. Никто не желал приобретать советские товары, даже сами жители СССР. Некачественные товары и отвратительный сервис вызывали постоянные нарекания. Условия жизни в стране постепенно улучшались, но недостаточно; люди хотели большего. Все больше иностранных туристов, приезжавших в Москву, все больший приток импортных товаров способствовали тому, что надежды советских людей на лучшую жизнь и требования к качеству товаров росли. Было грустно видеть, с каким презрением относились советские граждане ко всему, производимому в их стране.

Летом перед отпуском я зашел в Исторический музей, чтобы забрать кольцо. Пока я ехал к Красной площади, я думал, что сейчас получу ответ на вопрос, можно ли доверять русским. Я проигрывал разные варианты, одинаково волновавшие меня: кольцо все еще выставлено, и его нельзя вынуть опять-таки по "техническим причинам"; или: его убрали, но служители не могут найти, куда его спрятали; или: мои бабка и дед нелегально покинули Россию вместе с кольцом, и теперь специальным решением Верховного Совета кольцо меняет владельца без всякой компенсации.

Я очень нервничал, идя в административную часть музея. На этот раз меня провели прямо к директору. "Плохой признак", — подумал я. Седовласый человек в сером костюме, он говорил грубовато-авторитетным тоном партийного функционера, привыкшего приказывать. Казалось, он куда-то спешит и не имеет времени на беседу.

— Мы бы хотели купить у Вас кольцо, — сказал он. — И мы готовы предложить Вам 2 000 рублей.

Я сделал вид, что думаю над предложением. 2 800 долларов?.. Затем покачал головой.

— Нет, моя семья не согласится с этим. Это ведь фамильная ценность, и мы ею очень дорожим.

Директор был разочарован, но снял трубку и распорядился принести кольцо. Он вручил его мне, поблагодарил и быстро проводил меня из кабинета. Ему явно не понравился мой отказ.

По дороге домой я испытал легкий стыд за своя опасения. Этот случай мог послужить уроком для советско-американских отношений и для меня лично. Когда есть взаимные интересы и четкий договор, то можно вести дела с русскими. Правда, здесь может быть определенный риск, поскольку соглашения не всегда подкрепляются соответствующими гарантиями.

Когда в августе я вернулся из отпуска, по Москве ходили слухи о серьезной болезни Андропова. Он исчез из вида после приема делегации американских конгрессменов в Кремль в середине августа. Однако в дипломатической сфере кое-какие признаки указывали на возможность улучшения отношений между Москвой и Вашингтоном. Группа американских экспертов завершила подготовку нового соглашения о закупках Советским Союзом зерна в Штатах, и в конце августа американских журналистов пригласили в МИД присутствовать на официальной церемонии его подписания. В тот день, когда мы собрались в похожем на свадебный пирог небоскребе МИДа, никто из нас не подозревал, что через несколько часов самолет советской противовоздушной обороны собьет южно-корейский пассажирский лайнер над Сахалином, сведя таким образом достижения в советско-американских отношениях к нулю.

Простые советские люди возмущались по поводу того, что весь мир осуждал Советский Союз за уничтожение "самолета-шпиона", как на том настаивало советское правительство. Такая позиция была вполне объяснима; ведь они почти ежедневно читали в газетах и журналах материалы о "коварных происках" ЦРУ.

— Я не понимаю, — говорил мне водитель такси, когда я возвращался с пресс-конференции в МИДе, — самолет-шпион нарушает нашу воздушную границу, мы его сбиваем, а потом нас все осуждают и начинают ненавидеть. Почему?

Поздно вечером, когда я, сидя в своем кабинете наверху, передавал данные о катастрофе южно-корейского самолета в Вашингтон, неожиданно раздался робкий стук в дверь нашей квартиры. Посмотрев в глазок, Руфь увидела невысокую фигуру человека в старом коричневом плаще. Это был Борис Иванович. Она позвала меня вниз, и мы пригласили его войти. Он был очень вежлив, поцеловал ей руку. На этот раз он упорно говорил по-английски. И хотя иногда ему и приходилось подыскивать слова, его английский был довольно правильным. — У меня была няня англичанка, — объяснил он, когда Руфь сделала ему комплимент по поводу его богатого словарного запаса.

За чаем Борис Иванович рассказал, что работал в отделе рукописей Ленинской библиотеки, когда напал на упоминания о Фролове.

— Я хотел бы, чтобы Вы познакомились с ними, — сказал он, расстегивая потертый портфель дрожащими руками и вынимая несколько листков. — Это полицейские протоколы, которые были сохранены уже после того, как по амнистии 1856 года Фролов был освобожден и вернулся в Крым. Вы должны получить к ним доступ, если сможете.

Я был глубоко тронут приходом старика и оценил то, что он не побоялся прийти в квартиру иностранца. Потом, когда я узнал больше о его жизни, я понял, что смелости у него хватало всегда. Во время страшной трехлетней блокады Ленинграда во вторую мировую войну он участвовал в организации Дороги жизни через Ладожское, озеро.

До визита Бориса Ивановича я как-то не думал о том, чтобы получить доступ к московским архивам. Из беседе американскими учеными я знал, как трудно добывать информацию из советских источников. Частично это объяснялось тем, что советские служащие часто сами не имели понятия, что у них содержится в той или иной папке, и поэтому не хотели, чтобы иностранцы получили доступ к материалам, которые могли содержать нежелательные сведения. Тем не менее, я попросил Зину начать поиски материалов о Фролове. Оказалось, что она разделяла мое увлечение декабристами и уже пыталась установить контакт с Ильей Зильберштейном, чтобы выяснить, писал ли Николай Бестужев портрет Фролова.

Пока же она связалась с руководством Центрального государственного архива для поисков бумаг Фролова или о нем. После множества телефонных переговоров мы, наконец, получили ответ: для моего допуска в архив требовалось рекомендательное письмо из МИДа. Отдел печати министерства, куда мы направили запрос, тут же согласился направить такое письмо. Я не делал секрета из своих поисков, обсуждая их открыто с представителями советской прессы. И те откликались с интересом.

Сотрудники Центрального архива поставили меня в безвыходное положение: они не смогут найти документов, касающихся Фролова, если я не дам им номеров каталога. А так как иностранцы не допускаются до архивов, я не смогу пользоваться каталогами. Я не был уверен, были ли соответствующие справочники в Ленинской библиотеке, и подумывал о поездке в Хельсинки для консультации в Славянской библиотеке, которая была одним из основных хранилищ документов императорской России до получения Финляндией независимости в 1918 году.

Пока я раздумывал, как выйти из положения, Зина сообщила радостную весть: Зильберштейн передал все акварели Бестужева Пушкинскому музею. Среди них был и портрет Фролова. Она позвонила в музей, сотрудники которого подтвердили это. Если мне интересно посмотреть портрет, они будут только рады. Интересно?! Не то слово. Я уже был на пути в музей.

Понимая, что это может быть моя единственная возможность увидеть Фролова воочию на портрете, я попросил своего друга Сергея Петрова поехать со мной, захватив специальные объективы для съемок произведений искусства. В музее нас провели на второй этаж в комнату, где изучались и подготавливались к хранению акварели. Работники музея слушали меня очень внимательно, когда я рассказывал историю своей семьи и о наиболее значительных моментах моих поисков. Мы перешли к специальному столу. Одна из сотрудниц взяла тонкую пачку, развернула ее коричневую обертку и вынула оттуда ори-глиальный акварельный портрет Фролова, сделанный примерно в 1836 году, когда он был еще на каторжных работах в Сибири. Не могу описать чувства, которые я испытал, глядя на этот портрет. Он был в превосходном состоянии, сохранив всю первоначальную свежесть, несмотря на то, что ему было более ста лет.

На портрете Фролов изображен сидящим на стуле в полоборота к зрителю. Левая рука покоится на спинке. На нем белая рубашка с длинными рукавами и серый жилет. Свежее, чистое лицо с бакенбардами и слегка опущенными рыжими усами. Ясные карие глаза, проницательный взор; нос с греческой горбинкой. Он выглядит скорее как поэт, а не как каторжник.

Я подошел к открытому окну, чтобы лучше рассмотреть картину при дневном свете. В эту минуту Фролов не казался каким-то древним родственником, о котором Бабута вспоминала, сидя на скале в Нью-Хемпшире, и память о котором была увековечена в Москве кубом красного гранита. Это был реальный человек, который жил, боролся и выстоял. Я не мог говорить от волнения. Но я твердо знал: я буду идти дальше по следам Фролова, пытаясь найти вещи, которые он делал своими руками, письма, которые он писал. Я разыщу то, что он передал своим, детям и внукам. к

Глава десятая

Любопытно, что означало это неожиданное бритье? Скорое освобождение? Трудно поверить. Визит официального лица из американского посольства? Я подозревал, что это будет встреча с Мортом Зуккерманом, моим главным редактором и издателем. Руфь говорила, что он пытался получить визу для приезда в Москву.

Зуккерман был крупным дельцом по продаже и покупке недвижимости в Бостоне, но опыта в журналистике и в общении с советскими бюрократами у него было мало. Когда он приобрел журнал "Юнайтед Стейтс Ньюс энд Уорлд Рипорт" в 1984-ом, в редакции начались изменения, перестановки, увольнения и т. д., которые вызвали трения между ветеранами и новичками. Мне повезло, так как я был в то время за границей, и все новости и сплетни доходили до меня в последнюю очередь.

Теперь же я задавался вопросом, насколько энергично редакция журнала будет меня поддерживать. Ведь я был одним из "старичков". Я был едва знаком с Мортом Зукерманом, и у меня почти не было контактов с новым редактором, Дэвидом Гергеном, который когда-то работал руководителем службы связи президента Рейгана. Поймут ли они, что очень важно проявить твердость с самого начала. Я вспомнил, как Робин Найт рассказывал мне с горечью, что прежние руководители журнала, вместо того чтобы немедленно заявить протест против того, что его опоили, стали выяснять, не было ли у него проблем с пьянством. "Это полностью подорвало мое положение, — говорил он, — и внушило Советам мысль о том, что они могут действовать совершенно безнаказанно".

В последний раз я провел тупым лезвием по исцарапанному подбородку и в сопровождении охранника КГБ поднялся на второй этаж. Войдя в комнату 215, я увидел, что полковник Сергадеев разговаривает с каким-то чином.

— Ну, Николай Сергеевич, что Вы подумали об этом бритье во вторник? — спросил полковник, довольный собой. Он достал из кармана расческу и несколько раз провел ею по густым волосам.

— Мне предстоит встреча с моим главным редактором, господином Зуккерманом, — ответил я.

— Точно, — воскликнул полковник и добавил с иронией: — Вы действительно очень хорошо ориентируетесь.

Итак, слава Богу, сейчас не будет допроса, и я увижусь с Зуккерманом. Пожалуй, самое главное сейчас — убедиться, что редакция журнала со мной.

Сергадеев пригласил меня в комнату для посещений. Когда мы вошли, она была пуста. Я бросил взгляд на: обстановку. Репродукции картин находились точно на тех же местах, что и в понедельник, а это означало, что скрытые микрофоны, очевидно, работали. Сергадеев сел за стол и достал блокнот.

Через несколько минут вошел Зуккерман в сопровождении Рождера Дейли. На нем был хорошо сшитый костюм из шотландки, голубая рубашка с белым воротничком и пестрый галстук. Он излучал спокойную уверенность, как будто визит в Лефортовскую тюрьму был для него самым обычным делом. Он протянул мне руку, я крепко пожал ее и, обняв его, прошептал на ухо:

— Вы поступили очень правильно, придя сюда. Спасибо!

Я стремился показать Сергадееву, что между нами нет никаких разногласий. Зуккерман тут же уловил это и отнесся с пониманием. Я мог быть уверен в нем. Дейли сел на ближайший к полковнику стул. Зуккерман и я сели на кушетку вместе с переводчиком.

Затем Зуккерман начал говорить. Трудно было понять, обращался ли он больше ко мне или к Сергадееву. Наверное, к обоим.

— Вы бы залились краской стыда, если бы услышали, что говорят и пишут о Вас Ваши коллеги в Вашингтоне,

— начал он. — Мег Гринфилд написал превосходную передовую в "Вашингтон пост", а Марвин Калб говорил о Вас по Эн-би-си.

Сергадеев слушал переводчика и записывал.

— Это тема номер один сегодня. С нее начинаются вечерние новости, — продолжал Зуккерман.

Я надеялся, что этот аргумент — американское телевидение — окажет воздействие на Сергадеева. Но лицо его оставалось бесстрастным.

Когда Зуккерман закончил свой рассказ о реакции на мой арест в США, я познакомил его с подробностями того, что произошло со мной. Я повторил, что абсолютно невиновен, что полностью отрицал и отрицаю обвинение в шпионаже. Я описал условия, в которых нахожусь, и распорядок дня. Я ждал, что Сергадеев остановит меня, помня его прежнее предупреждение.

— Я бы никогда не смог находиться в тюрьме, — заметил шутливо Зуккерман. — Клаустрофобия одолела бы меня.

Затем я рассказал о своих отношениях с Мишей, его неожиданном телефонном звонке после ареста Захарова и о фотографиях из Афганистана.

Зуккерман обратился к Сергадееву.

— Мы очень интересуемся положением в Афганистане.

— Он пытался дать полковнику понять, что я готовил материал о войне по заданию редакции. — Мы посылаем туда время от времени корреспондентов, чтобы они давали отчеты непосредственно с места событий. Для нас также было важно, чтобы и мистер Данилов писал заметки на эту тему в наш журнал.

Здесь вмешался Дейли, задав вопрос Сергадееву.

— А что произошло с Мишей?

Я счел нужным быстро ответить:

— Полковник сказал мне, что Миша арестован по статье 64 за измену Родине.

Я бросил на Дейли насмешливый взгляд. Выражение его лица явно говорило, что он верит этому официальному ответу не больше меня.

— А Вы видели его в тюрьме?

— Нет, — ответил я.

Дейли стал настойчиво спрашивать Сергадеева, почему они не устроили мне очную ставку с Мишей.

Сергадеев невозмутимо молчал, как будто не слышал вопросов.

После примерно часового разговора Зуккерман перешел к предмету, который интересовал меня больше всего: как разрешить весь этот конфликт. Он сказал, что несмотря на огромную поддержку, оказываемую мне, в США растет убеждение, что прямого обмена Данилова на Захарова быть не должно. Мне трудно было понять действительный смысл того, что говорил Зуккерман. Была ли это попытка дать понять Сергадееву реальную позицию американской стороны, или он старался подготовить меня к длительной процедуре улаживания конфликта, или и то и другое?

— Президент Рейган сказал, — продолжал Зукерман, — что ни о каком обмене невинного журналиста на советского шпиона не может быть и речи.

Сергадеев слушал с каменным лицом и делал записи.

Информация о позиции администрации Рейгана меня очень обеспокоила. Я почувствовал себя капитаном, идущим на дно вместе со своим судном. Мысленно я соглашался с такой позицией. Если Советский Союз идет на разбой в международном масштабе, Соединенные Штаты должны занять жесткую позицию. Больше того, сама идея приравнять меня к советскому шпиону была глубоко оскорбительна. Но эмоционально я рвался освободиться из Лефортова. Ведь надо мной висела угроза получить длительный срок по приговору. Тем не менее, я высказался в поддержку политики правительства США.

— Я понимаю позицию президента и одобряю ее. Безусловно, я не хочу, чтобы меня приравнивали к шпиону, — сказал я Зуккерману и добавил, что если администрация не согласится на переговоры с Советами, мне, может быть, придется сидеть под арестом неопределенно долго. — Очевидно, юристам обеих стран придется поработать вместе, чтобы достичь позитивного результата.

Визит Зуккермана рассеял мое беспокойство относительно поддержки меня редакцией журнала. Она звонила во все колокола и палила из всех орудий. Устраивались пресс-конференции, изготавливались и продавались майки с надписями "Свободу Нику Данилову!" Обратились к бывшему государственному секретарю Сайрусу Вэнсу за юридической помощью и образовали центр, работающий круглосуточно, чтобы постоянно помогать Руфи и Джеффу.

Мы проговорили почти полтора часа, когда Сергадеев откинулся на стуле, дав понять, что встреча заканчивается.

— У Вас есть что передать Вашей семье или кому-либо еще? — спросил Зуккерман, вставая, чтобы уйти.

Последние четыре дня я был в сильном душевном напряжении. Все чувства — возмущение, беспомощность, страх, отчаяние — вышли наружу. Я опять подумал о Калебе — его мужестве, обо всем, что хотел сказать ему и не сказал. Я призвал на помощь все свое самообладание, чтобы взять эмоции под контроль. Очень важно казаться спокойным й невозмутимым, даже если Сергадеев опять попытается повернуть это против меня.

— Пожалуйста, передайте Калебу, что я надеюсь на его успехи в школе и что я люблю его.

"К черту Сергадеева, — сказал я себе, — пусть подумает, прежде чем отнести меня в разряд хладнокровных профессионалов ЦРУ". Я закашлялся и всхлипнул несколько раз.

Отвернувшись в некотором замешательстве, Зуккерман обратился к Сергадееву:

— Завтра я улетаю в США и хотел бы взять с собой мистера Данилова.

Полковник встал и сказал с самодовольной ухмылкой:

— Я думаю, мистер Данилов полетит другим рейсом.

Что он имел в виду? Что власти думают освободить меня, или что пройдет еще десять или более лет до этого "другого рейса"?

Когда Зуккерман и Дейли уже выходили, я поймал взгляд нашего консула и сказал:

— Я действительно очень надеюсь, что вы делаете все, чтобы вызволить меня отсюда. Но я слушаю то, что вы говорите, и пока не чувствую, не вижу ничего реального…

Дейли постарался меня успокоить.

— Главное, держитесь. Мы предпринимаем все возможные меры на всех направлениях. В конце концов, все будет хорошо…

Вернувшись в камеру после их ухода, я чувствовал себя подавленным. Из всего услышанного я понял, что сверхдержавы ни к чему не пришли. США отказались вести прямые переговоры с СССР, настаивая на том, чтобы все обвинения против меня были сняты и я был освобожден. И что теперь? Процесс, связанный с моим арестом, начал развиваться по своим собственным законам, и я оказался невластным над своей собственной жизнью.

На следующий день, 3 сентября, вскоре после завтрака меня опять вызвали на допрос. Когда я вошел, Сергадеев уже сидел за столом. Все фантазии о неожиданном освобождении развеялись, как дым, когда я увидел неприязненное выражение его лица.

— Итак, Николай Сергеевич, — начал он торопливо, — Вас посетили родные и друзья, не правда ли?

Я собрался с духом, чувствуя, что он опять перейдет к своей тактике запугивания.

— Ваш редактор полон лучших чувств, изливая похвалы своему храброму корреспонденту. И американский консул тоже говорит хорошие слова. "Главное, держитесь! И мы Вас вызволим". Все это говорит о том, каким ценным шпионом Вы являетесь.

Я сидел молча, убеждая себя, что следствие не что иное, как камуфляж, скрывающий политическую природу дела. Сергадеев пока одерживал верх. Я был собачкой, которой можно было безжалостно дать пинка. Я пытался уговорить себя не принимать так близко к сердцу угрозы, обвинения и ложь. Но когда отвечаешь на допросе, неизбежно принимаешь всю процедуру всерьез. Хотя я знал, что следствие было подтасовано, я все равно старался защищать себя. Я вкладывал много труда в формулировки своих опровержений. Я обнаружил, что защита от лживых обвинений сродни защите от удара. Стас предупреждал меня о трудностях, связанных с отрицанием обвинений: "Очень тяжело опровергать то, чего нет. Все равно, что пытаться доказать, что ты не верблюд".

Сергадеев продолжал:

— Я хотел бы, чтобы Вы объяснили мне кое-что. Вы говорили, что у Вашего журнала нет корреспондента в Афганистане. Между тем Ваш редактор говорил, что он посылает туда репортеров все время.

Зукерман хотел объяснить, почему журнал требовал от своего московского корреспондента материалы об афганской войне, а Сергадеев теперь обращает его слова против меня. Я пытался найти подходящее объяснение:

— У нас там нет постоянного корреспондента. Редакция просила меня поехать туда, и я подал просьбу о визе в афганское посольство здесь, но не получил ответа.

Полковник поспешно возразил:

— И поэтому Вы обращались к людям призывного возраста с просьбой дать Вам фотографии…

— Журналу постоянно требуются фотографии из Афганистана. Я пытался достать их в Москве. Я связался с фотокорреспондентом журнала "Советский воин" Якутиным. Он сказал, что продаст мне несколько фото через ВААП, но это такой длительный бюрократический процесс, что идти этим путем просто невозможно. Я попросил советское телевидение предоставить мне фотографии, сделанные Михаилом Лещинским, корреспондентом в Кабу-

ле. Но у них была только видеозапись, а не пленка. Журнал хотел бы иметь снимки обычной жизни солдат в Афганистане, а не секретных карт, которые ничего не говорят читателям.

Сергадеев посмотрел на меня пристально, как будто я был лгуном из лгунов. Затем, не говоря ни слова, он поднялся из-за стола и занялся приготовлением чая, а я продолжал сидеть, напряженно думая, какую тактику он теперь изберет.

— Скажите, — полковник передал мне стакан чая, недоброжелательные нотки исчезли в его голосе, очевидно он опять хотел принять облик "хорошего парня", — скажите… говорят, у вас в Америке свободная, независимая пресса. Как она в действительности работает? Указывает ли правительство, скажем, газете "Вашингтон пост" или "Нью-Йорк тайме", что и как печатать?

Вопрос поставил меня в тупик. Неожиданные переходы Сергадеева заставали меня врасплох. Но я понял, что он имел в виду. Поскольку ЦК КПСС регулярно инструктирует редакторов, чтобы те следовали линии партии, многие официальные лица в Москве полагают, что Белый дом поступает таким же образом. Они очень хотят верить, что на пресс-конференциях в Белом доме в Вашингтоне или на брифингах американского посла в Москве корреспонденты получают установки, обязательные для исполнения. Советские дипломаты, возвращающиеся в Москву из Вашингтона, сообщают, что там получают "инструкции". И Сергадеев, наверное, считал, что задания, получаемые от редакции, были в действительности инструкциями ЦРУ, передаваемыми через Зукермана.

В течение следующего получаса я пытался объяснить полковнику основные принципы издания газет в США. Я ушел от слов "свободная пресса" и повторял "пресса, независимая от государства", пытаясь объяснить разницу между убеждением и принуждением со стороны правительства. Чай был выпит, и я был готов к следующему ходу Сергадеева. Он почувствовал мою напряженность.

— Николай Сергеевич, почему Вы всегда смотрите на меня так, как будто я направил на Вас пистолет? Почему Вы не улыбнетесь, не пошутите?.. — упрекнул он меня.

— Потому, Валерий Дмитриевич, что Вы действительно нацелили на меня пистолет. В другое время и в другом месте я с удовольствием пошучу с Вами.

Полковник порылся в коричневой папке, вытащил какой-то документ и разгладил его рукой.

— Скажите мне еще раз, о чем Вы говорили с Мишей.

Это было изнурительно. Снова и снова он задавал мне одни и те же вопросы. Опять я мусолил одни и те же подробности, стараясь не пропустить ничего, чтобы потом он не упрекнул бы меня в том, что я пытался что-то скрыть.

Сергадеев нахмурился. Он взглянул на листок, лежавший наверху кипы, и стукнул по нему рукой.

— Это, — сказал он твердо, — отличается от того, что говорит Миша. Мишу допрашивают здесь, и он полностью признался в своих подозрениях относительно Вас. Он говорит, что Вы ему дали следующие задания: первое, попытаться достать описание секретных предприятий во Фрунзе; второе, достать снимки военного снаряжения, используемого в Афганистане; третье, получить домашние адреса и места работы демобилизованных солдат, служивших в Афганистане; четвертое, собрать подробные данные о расположении и количественном составе военных подразделений, готовых к отправке в Афганистан…

Мне показалось, что мой рот набили ватой и мне трудно дышать. На мгновение я почувствовал, что теряю сознание. Конечно, все это было неправдой, но приговор, построенный на этих обвинениях, мог бросить меня за решетку на долгие годы.

— Неправда, — сказал я хриплым голосом. — Я рассказал все, о чем мы говорили с Мишей.

Миша не мог говорить такие вещи, если он был честным, порядочным человеком. А если он действительно говорит так, то он это делает под давлением КГБ. И под давлением же будет выступать на процессе, лжесвидетельствуя против меня. Теперь я понял, что даже если бы не взял пакета у Миши или отказался с ним встретиться, я бы все равно был арестован. КГБ "достал" бы любые свидетельства, нужные для громкого процесса, чтобы оказать давление на США и заставить их вернуть Захарова.

Сергадеев встал из-за стола, рассердившись, и подошел ко мне. Я даже подумал на какое-то мгновение, что он собирается меня ударить. Но он нанес мне словесный удар.

— Ну хорошо, Вы, может быть, не связаны с ЦРУ, но Вы наверняка агент РУМО!

— РУМО? — повторил я в полном замешательстве. — Что это такое?

Мое удивление привело в раздражение следователя, который, казалось, был уверен в моей изворотливости.

— РУМО! РУМО! Это, это… — Сергадеев запнулся, как будто забыл, что это такое.

Я никогда не слышал и не видел в прессе такого слова. И я не имел ни малейшего понятия, о чем он говорит.

— РУМО — это Разведывательное управление Министерства обороны, — расшифровал наконец полковник.

— О, Вы имеете в виду Управление военной разведки…' Это неправда. Я никогда не имел с ними никакого дела, — ответил я.

— Мы знаем, что Вы военный эксперт, Николай Сергеевич. Вы хорошо разбираетесь в военном снаряжении и ракетах. Особенно в ракетах. Мы все знаем о Вашей деятельности в Вашингтоне.

— Да, это правда, что я освещал слушания во время обсуждения Договора о сокращении стратегического вооружения в 1979 году в Комиссии по Иностранным Делам Сената, — сказал я. — Правда и то, что в Вашингтоне я встречался и беседовал с американскими генералами и адмиралами. Но то же самое происходит и в Москве. Я уверен, Вы это знаете. Ваши ведущие журналисты ветре-чаются с высшими чинами Генштаба, но они не становятся при этом его агентами. И оттого, что я говорил с генералом из Пентагона, я не стал шпионом.

Сергадеев помолчал с минуту, как бы допуская, что это может быть так. И опять мы вернулись к Мише. На этот раз полковник избрал форму официального протокола, состоящего из вопросов и ответов. Это был утомительный процесс. Сергадеев просил меня одобрить его версию изложения всех моих ответов.

В одном месте он остановил меня и спросил с кажущейся искренностью:

— Как следует написать: "Я считаю Мишу своим другом" или "Я считал, что Миша мне друг?"

Мне казалось, что временное различие имеет очень важное значение. Если бы я согласился со словами, что Миша до сих пор мой друг, я тем самым дал бы основание доверять его заявлениям. А если бы я настаивал на употреблении прошедшего времени, я бы подчеркнул свое расхождение с Мишей. 51 подумал с минуту и сказал:

— Все в Вашей формулировке дается в прошедшем времени. Так что придерживайтесь его по-прежнему.

Когда я вернулся в камеру, Стас широко улыбнулся.

— Ну, как все прошло? — спросил он.

Я пожал плечами. Мне было не до разговоров, так я был измучен допросом.

— Это важно, Ник, — сказал он и добавил, как бы поучая: — Нужно стараться ладить со следователем. Ведь от него зависит очень много в Вашей жизни.

Стас всегда призывал к сотрудничеству; он ни разу не посоветовал мне парировать ударь? полковника.

Мой сокамерник сидел на своей койке. На маленьком голубом столике рядом лежало несколько листков туалетной бумаги, испещренных бесконечными математическими формулами. Желая переменить тему разговора, я спросил, указывая на них:

— Что Вы все вычисляете?

— Это математическая загадка, которой более трехсот лет. Последняя теорема Ферма. До сих пор никто не решил ее.

Я хотел, чтобы он говорил еще, и проявил деланный интерес к предмету.

— Пьер де Ферма — увлеченно продолжал Стас, — французский математик XVII века, друг философа Блеза Паскаля. Он был в восхищении от теоремы Пифагора и ее влияния на серию чисел. Он полагал, что когда теорема Пифагора представлена в ее общей' форме а + b = с, уравнение будет неверным, если является целым числом больше двух. Очевидно, Ферма разработал изящное доказательство этого и записал его на полях книги, которую читал в тот момент. Но он никогда не сделал подробной записи должным образом, а если она и была, то ее не нашли. С тех пор математики всего мира пытаются восстановить доказательство Ферма, но безрезультатно.

Стас замолчал на мгновение, потом заявил несколько театрально:

— Но мне кажется, я нашел ответ. Я проверял его уже несколько раз и думаю, это действительно так.

— Молодец! — сказал я. — Здорово!

И тут, к моему огромному удивлению, Стас сказал мне совершенно серьезно:

— Ник, когда Вас выпустят, возьмите, пожалуйста, мое решение теоремы на Запад. В прошлом веке Королевская Академия наук в Геттингене учредила премию тому, кто решит ее. Вы могли бы востребовать ее для меня.

Я едва верил своим ушам. Мне, американцу, подозреваемому в шпионаже и сидящему в тюремной камере вместе с ученым, последний предлагает тайно вывезти математическую формулу. А откуда я могу знать, что бесконечные цифры на туалетной бумаге у Стаса не являются кодом, который будет представлен на моем процессе в качестве доказательства моей вины? Потом я подумал, что Стас, наверное, шутит, но он был серьезен и искренен.

Я был в затруднительном положении, не зная, что сказать.

— Подождите. Дайте мне сначала выйти на свободу, потом я подумаю.

Я только начал немного приходить в себя, как кормушка с лязгом открылась. Охранник ткнул в меня пальцем:

— Данилов, выходите!

Я вышел, спотыкаясь, из камеры и последовал за охранником, держа руки за спиной, и со страхом думая о том, что меня ожидает. Мы повернули налево и поднялись по железной лестнице на второй этаж. Я поглядел на часы над столом дежурного. На них было 7.35 вечера. А казалось часа три дня. Я решил, что часы сломаны. А может быть, охрана специально перевела часы, чтобы меня дезориентировать? Нет, это невозможно, это уже слишком! Часы, конечно, просто испортились. Хотя, после недавней просьбы Стаса, все возможно. В тюрьме трудно сообразовываться с реальностью.

Оказывается, меня собирались сфотографировать и снять отпечатки пальцев. Странно, что эта процедура не была проделана раньше. Двое охранников ввели меня в маленькую студию со старым фотографическим оборудованием — здесь определенно не делали моментальные цветные фото. Помещение было всего в три квадратных метра и явно видывало лучшие дни. Стены грязные, освещение примитивное. У дальней стены стоял вращающийся стул, около двери — древний фотоаппарат на штативе.

Охранники усадили меня на стул и установили высоту объектива. Один из них вставил пластинку, накрылся черным покрывалом и навел фокус. Я опять вытянул средний палец левой руки в известном американском жесте — очевидно, это было бесполезно, так как, по всей вероятности, руки мои останутся за пределами кадра.

Отпечатки пальцев были взяты в той же комнате на узкой полке, расположенной у другой стены. Охранник окунул каждый мой палец в вязкие черные чернила и прижал к белому форменному листу. Он взял отпечатки каждого пальца в отдельности, потом четырех вместе. По окончании процедуры охранник показал мне на умывальник, где я мог смыть краску холодной водой с простым мылом.

Затем мы вошли в другую комнату, где нужно было описать мою биографию и физические данные. Интересно, останутся ли все эти данные в архивах, чтобы потом, в следующем веке какой-нибудь следователь смог наткнуться на них? (Одно из преимуществ историка в полицейском государстве заключается в том, что бюрократическая машина собирает бесконечные сведения о миллионах людей.) Охранники взвесили и обмерили меня. "Вес 68 килограммов, высота 1 м 63 см, волосы каштановые, глаза карие…"

Эти слова звучали для меня так, как будто их произносили где-то далеко, в далеком прошлом. Но они были очень знакомы. Я снял очки, повернулся в профиль и спросил:

— А как Вы опишете мой нос?

Охранник посмотрел на него изучающе несколько секунд и твердо сказал: "Крупный нос с горбинкой".

Просто удивительно! Ведь только полгода назад я прочитал абсолютно те же слова — "крупный нос с горбинкой" — в документе прошлого века, который показал мне Борис Иванович. Эти слова содержались в описании наружности Фролова на сибирской каторге в Чите, куда он был доставлен в 1827 году. Это совпадание сильно подействовало на меня. Когда охранники вели меня обратное камеру, я вспомнил, что я продлевал мое пребывание в Москве дважды: два года назад и прошлой осенью. Меня так захватили исследования, связанные с жизнью Фролова, что я хотел иметь как можно больше времени для занятий ими. Если бы не это, я бы давно уже был в Вашингтоне, вне пределов досягаемости КГБ. И тут меня пронзила мысль: это не арест Геннадия Захарова в августе 1986 года на платформе Нью-Йоркского метро вызвал мой арест. Мой арест — следствие ареста Александра Фролова курьерами Николая I в Житомире в феврале 1826 года.

Глава одиннадцатая

В конце 1984 года наконец-то появились сдвиги: мои попытки проникнуть в архивы стали давать результаты, главным образом, благодаря содействию советских друзей. Узнав, что я разыскиваю своего предка-декабриста, они с типично русским великодушием кинулись помогать мне: ходили по библиотекам, где доставали бесценные книги, знакомили меня с историками, предлагали бесплатные добрые советы. Фролов был бы безмерно удивлен, узнай он, какое количество дверей, обычно закрытых для иностранцев, открывалось постепенно для его американского потомка.

Мой коллега Джим Галлахер как-то сказал мне:

— Москва — настоящая свалка. Но на каждой свалке можно отыскать сокровища…

Беда в том, что большинство иностранных корреспондентов слишком поглощены каждодневной рутиной, чтобы разыскивать эти сокровища.

Как-то вечером к нам пришел в гости один хороший друг — математик, потерявший работу после того, как собрался эмигрировать. Он выглядел чрезвычайно возбужденным, когда, достав из портфеля кипу бумажек, объявил, что наконец-то ему удалось найти номера документов, имеющих отношение к аресту Фролова в 1826 году. Цифры, занимавшие несколько страниц, были похожи на какой-то секретный шифр: "Фонд 1, опись 1, дело 6285, 6287, 9708, 9769,10347…" Казалось, перечисление будет длиться вечно!

На следующее утро с большой неохотой я отправился вместе с этими цифрами в исторический архив, откуда потом в течение нескольких дней мне регулярно сообщали, что такие-то и такие-то номера у них не числятся. Это меня очень разочаровало: я решил, что там просто не хотят допустить меня к материалам.

Все бы так и заглохло, если бы другой мой знакомый не пригласил меня нанести визит его теще, у которой, по его словам, была одна из лучших коллекций в Москве, связанных с движением декабристов…

Снежным январским днем я подъехал к станции метро "Новокузнецкая", где я встретился с Ильей, московским интеллектуалом, который провел четыре года в тюрьме и ссылке по необоснованному обвинению в том, что иконы, которые он приобрел, были крадеными. Мы прошли по Климентовскому переулку, мимо церкви Утешения Всех Скорбящих, спотыкаясь о ржавые трубы, оставшиеся после летнего ремонта отопительной системы, свернули еще в один переулок и подошли к многоквартирному темно-серому дому с аркой. Лифт неуверенно поднял нас на четвертый этаж.

Илья открыл входную дверь своим ключом, познакомил меня с женой и сразу провел в библиотеку. Эта сравнительно большая комната с паркетным полом, темными панелями и боковыми светильниками наверняка могла бы числиться среди сокровищ, о которых говорил Галлахер. На книжных полках, высящихся от пола до потолка, размещались такие редкие издания, как восьмидесятишеститомный энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона в кожаных переплетах, вышедший в конце прошлого века, шестьдесят четыре тома Большой Советской Энциклопедии в двух изданиях: двадцатых — тридцатых годов, под редакцией Николая Бухарина, и в наиболее позднем — семидесятых годов. Здесь были также бесчисленные воспоминания декабристов, написанные после объявленной им в 1856 году амнистии, и монографии видных ученых — таких, как историк Милица Нечкина. Илья сказал мне, чтобы я чувствовал себя как дома (его тещи не было в квартире) и возился тут столько, сколько хочу.

/

Мое внимание сразу же привлекли три тома зеленого цвета, вышедшие из печати в 1975 году, — их я раньше нигде не видел. В них была нумерация личных дел на более чем тысячу арестованных когда-то декабристов. Я ухватился за последний том и нашел там в конце целых шесть Фроловых, включая Александра Филипповича. Напротив его имени стояло около семидесяти пяти цифровых обозначений, многие из которых показались мне уже знакомыми. Когда же я взглянул на заглавную страницу каталога, то понял, почему в архиве не могли найти для меня папки по тем номерам, которые я им дал. Просто я указал неправильное место их нахождения.

Документы Фролова хранились в Военно-историческом архиве, в Лефортове, в помещении, находящемся на расстоянии брошенного камня от тюрьмы КГБ. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что я теперь знал место, где они были, плохо, потому что вряд ли мне когда-нибудь разрешат познакомиться с ними.

В течение нескольких последующих дней я все прикидывал, как бы проникнуть в военный архив. В конце концов в голову пришла такая мысль: одновременно с официальной просьбой я выскажу намерение подарить им копии неопубликованных документов генерала Юрия Данилова, относящихся к Первой мировой войне. Правда, некоторые мои друзья пытались отговорить меня от подобной тактики, приводя как аргумент, что все равно все документы, которые оставил после себя "ле женераль" Данилов, будут приговорены к закрытому хранению, поскольку он был "белым" офицером. Но я, так или иначе, считал нужным, чтобы бумаги Данилова покоились на русской почве. Пускай они будут недоступны в настоящее время, быть может, лет через сто или… Кто знает?.. Во всяком случае, это будет хоть каким-то знаком моей благодарности друзьям, которые так помогали мне.

* * *

12 апреля неожиданный телефонный звонок приостановил на время мои поиски архивных документов и привел меня к первой настоящей конфронтации с КГБ.

Руфь сняла трубку и услышала голос женщины, которая, не назвав себя, быстро произнесла по-английски:

— У Вашего друга, Давида Моисеевича, сердечный приступ, состояние серьезное, но видеть его Вам ни в коем случае не следует.

Без дальнейших объяснений женщина прервала разговор. Знакомство с доктором Давидом Моисеевичем Гольдфарбом, известным ученым, началось вскоре после моего прибытия в Москву, в 1981 году. Номер его телефона я получил буквально за несколько минут до отъезда из Вашингтона от его сына Алика. Молодой Гольдфарб эмигрировал в Израиль в 1974 году, а затем приехал в Нью-Йорк, где стал профессором Колумбийского университета.

Его отец, как я вскоре понял, был удивительным человеком. Если бы не еврейское происхождение, он наверняка стал бы лауреатом Ленинской премии за свои открытия в области генетики, среди которых был недорогой способ экранного тестирования десятка детских болезней, так и названный "Методом Гольдфарба". Проницательный в вопросах политики, он во всем был честен и смел. Мы регулярно встречались, обсуждали насущные вопросы и чем больше беседовали, тем больше я начинал ценить его умение проникнуть взглядом в самую глубь системы, которую он неплохо узнал за свои шестьдесят лет. Руфь называла его "мой старый мудрец".

Он родился в 1921 году в семье еврейского учителя в Житомире, в том самом украинском городе, где за много лет до того был арестован Александр Фролов. Семье удалось пережить послереволюционные погромы, а затем она подалась в Москву, тем самым избежав голода 1921–1922 годов. Единственной школой-интернатом, куда глава семьи мог определить своего сына в те годы, была частная балетная студия Айседоры Дункан, знаменитой американской танцовщицы, чей брак с поэтом Сергеем Есениным закончился, как известно, его самоубийством в 1925 году. Впоследствии Давид перешел в государственную школу, которую блестяще окончил в 1936 году, чтобы затем учиться дальше. Первый год его пребывания в Московском университете совпал с началом великого террора, который не мог не задеть и учебные заведения. Юноша хотел изучать историю, но по совету одного профессора стал заниматься медициной, которая, как известно, несколько дальше отстоит от политики. Давид Моисеевич вспомнил и привел мне слова того профессора истории: "Вы, вчерашние дети, выбрали для себя торную тропу. Вы должны будете постоянно помнить, что можно и чего нельзя говорить. Должны будете отдавать себе отчет, что сегодняшние ваши понятия могут завтра стать совершенно противоположными…"

Эта двойственность — о чем можно сказать, и что нужно говорить — стала самой насущной и мучительной проблемой советской жизни.

Давид Моисеевич еще не окончил всех пяти курсов медицинского факультета, когда нацисты совершили свое внезапное нападение на Советский Союз в июне 1941 года. Тем же летом он был мобилизован и отправлен в район Сталинграда. То что он без пяти минут врач, не спасло его от тяжелого ранения. Не прошло и года, как он вернулся в Москву заканчивать учение. Но без левой ноги.

К тому времени, когда мы с ним познакомились, Давид Моисеевич давно уже стал помехой для своего начальства, потому что в течение семи лет безуспешно пытался уехать из страны, чтобы воссоединиться со своим сыном в Израиле. Ему отказывали в выезде под предлогом того, что ему ведомы какие-то государственные тайны, что сам он категорически отрицал. "Перетягивание каната" происходило где-то за закрытыми дверьми между двумя ведомствами: Академией наук и КГБ. Госбезопасность хотела удерживать все секреты, связанные с генетикой, думая об их военном значении. В Академии же прекрасно знали, насколько советская генетическая наука отстала от западной, и, пытаясь проводить более открытую политику, не хотели портить связей с европейскими учеными из-за всей этой истории. На таком фоне Гольдфарб-сын, человек с развитым политическим мышлением, вступил в прямую борьбу за отца, побудив западных ученых, в том числе тринадцать лауреатов Нобелевской премии, обратиться с письмами в его защиту.

К июню 1984 года наступил своего рода кульминационный момент, потому что Академия наук собирались провести ежегодную встречу Федерации европейских биологических обществ, и ее организаторов никак не устраивал бойкот, которому могли бы их подвергнуть из-за дела Гольдфарба. В конце концов, президент Академии обратился в самые высокие инстанции — КГБ отступило, и семье Гольдфарбов было разрешено эмигрировать.

Конечно, началась предотъездная суета. Продавались различные вещи, в том числе инвалидный автомобиль Давида Моисеевича. Восьмого апреля я отправился повидать моего друга, как полагал, в последний раз. Я был рад, что он наконец воссоединится со своим сыном, но знал, что мне будет не хватать моего милого "наставника". Прощание с ним было для меня нелегким, я не представлял, когда и где мы увидимся снова. Он подарил мне редкостную книгу о Гражданской войне в России и портфель, в котором я мог бы ее унести: в Советском Союзе, насколько я понял, не принято носить предметы просто в руках…

И вот теперь раздался этот странный звонок 12 апреля. А четырнадцатого после двухсуточного напряженного ожидания я узнал ошеломляющую новость от зятя старого Гольдфабра: КГБ обвинило Давида Моисеевича в тайной передаче с моей помощью биологических секретных материалов, штаммов, и потому он попросил свою знакомую предупредить меня, чтобы я держался от него подальше. Я был напуган. Едва ли я знал, что представляют из себя эти самые штаммы, мы никогда не говорили с Давидом Моисеевичем на подобные темы. Но зато я знал точно, что всякая передача таких материалов и вывоз их за границу могли считаться серьезнейшим преступлением, за которое нам обоим грозила решетка.

Оказалось, что через два дня после нашей последней встречи Давид Моисеевич был вызван в бело-голубое здание КГБ Москвы на улице Дзержинского. Там полковник Виктор Гусев предъявил ему тайно сделанные фотоснимки, на которых фигурировал я, входящий в его дом с пустыми руками и выходивший потом с портфелем. Гусев сообщил Давиду Моисеевичу о предъявляемых ему в этой связи обвинениях и о том, что выездная виза ликвидируется.

Затевая дело против Гольдфарба, КГБ рассчитывал сразу убить двух зайцев. Если дело доведут до суда, КГБ тем самым докажет всем, кому нужно, включая Академию наук, какой опасной фигурой, готовой на предательство родины, является на самом деле этот еврей-ученый. Одновременно советские люди опять получат предупреждение, что им следует держаться подальше от всяких западных корреспондентов. Если же дело не дойдет до открытого суда, информация, добытая на иностранного корреспондента, все равно ляжет в его досье до следующего удобного случая.

— …Я немолодой одноногий еврей, — говорил Давид Моисеевич полковнику Гусеву, — и нет смысла меня запугивать. Поеду я в Израиль или нет, не имеет большого значения. Жить мне осталось не так уж долго…

Полковник сначала усердно пытался держаться вежливо. Все-таки этот Гольдфарб — ученый-генетик, известный во всем мире, а также ветеран Великой Отечественной, как в Советском Союзе называют Вторую мировую войну, да еще оставшийся без ноги.

— Давид Моисеевич, — говорил ему Гусев, — не думайте плохо о нашей организации. Мы всегда относились к Вам с уважением за Ваш вклад в отечественную науку, и Вы определенно можете рассчитывать на некоторые послабления. Но зачем Вы начали распродавать Ваше имущество — ведь это стыдно. Вы, наверное, все же вскоре уедете из Москвы, но Вы едете на восток, не на запад. Вам многое может понадобиться…

Все это Давид Моисеевич рассказывал мне спустя несколько месяцев. Он продолжал:

— Видно было по этой болтовне, что Гусев чрезвычайно раздражен. Мы покинули здание КГБ под эскортом десяти человек, на трех машинах — белой, серой и черной. Все это ради того, чтобы сделать обыск у меня в квартире. Он начался ранним вечером и продолжался до двух ночи. Они перевернули все вверх дном…

В конце концов они кое-что обнаружили на самой верхней книжной полке: неживые штаммы в закрытых пробирках. Гольдфарб пытался объяснить им, что эти аутотрофические мутанты "Escherichia coli К-12" ничего не имеют общего с национальной безопасностью. Первоначальные образцы он получил от западных ученых и хотел взять некоторые из них с собой в Израиль, где собирается работать в знаменитом Институте Вейцмана. Но все объяснения были напрасны…

Во время обыска Гусев пытался попутно выяснить что-либо насчет американских друзей Гольдфарба, предлагал пригласить меня сюда, в квартиру, с тем самым портфелем. Но Давид Моисеевич отказывался, он боялся, что, как только я покажусь здесь, кто-нибудь из офицеров КГБ подложит в мой портфель любую компрометирующую меня улику.

— Если Вы подумали, что Данилов взялся передать какой-то секретный материал, — спрашивал он Гусева, — почему же не задержали его сразу, на месте?..

11 апреля один из помощников Гусева заявился снова на квартиру к Гольдфарбу и попытался склонить его к сотрудничеству против меня. Ему прелагалась сделка: все подозрения с него будут сняты, если он окажет им "помощь". Видя его несговорчивость, офицер КГБ отвел жену Гольдфарба на кухню и там попросил ее воздействовать на мужа. Чтобы избавиться от "гостя" и выиграл время, Давид Моисеевич наконец обещал подумать. Но когда полковник Гусев позвонил несколько дней спустя, старый профессор сказал ему:

— Да, я принял решение. Мой ответ: "Нет…"

На Западе стало появляться все больше статей, осуждающих советское правительство за преследование выдающегося ученого. Такой взрыв негодования радовал меня: ведь одним из немногих препятствий на пути неограниченного использования советской силы всегда была твердая позиция Запада, и умеренные люди в Советском Союзе ценили возможность воздействия, например, Соединенных Штатов на Кремль.

"Эти наивные американские либералы никак не могут понять одного… — сказал мне как-то некий московский писатель. — Мы всерьез надеемся, что вы сможете образумить наше правительство. У нас отсутствует собственная система торможения. Америка — единственная сила, способная спасти нас от самих себя…"

Лишенный выездной визы, Давид Моисеевич оказался в ужасном положении. К тому же "игры" с КГБ окончательно подорвали его здоровье. И чем дольше он ожидал, когда же начнется, наконец, лечение, которое его сын подготовил для него в Нью-Йорке, тем хуже становилось его здоровье в Москве. Вдобавок к диабету и к болезни сердца, у него развился рак легкого, стало подводить зрение. Понимая, что его научная карьера идет к концу, он все больше уделял внимания внучкам, наново составляя свою библиотеку, чтобы оставить для них побольше книг, которые развивали бы и поддерживали их интерес к русской и мировой культуре.

Наблюдая, как Давид Моисеевич борется с неопределенностью в своей жизни, я пришел к выводу, что советская система высвечивает все лучшее и все худшее в человеческом характере. Она испытывает своих граждан такими способами, каких мы почти не знаем в Соединенных Штатах. (Наша политическая система не ставит нас насильно в ситуации, когда предстоит, например, выбирать между тем, чтобы предать друга или потерять работу.) И у многих людей не хватает морального мужества, чтобы противостоять такому нажиму. Но те, у кого оно есть, служат примером для всех нас; они подтверждают, что людская порядочность в состоянии выдержать любые испытания.

В течение нескольких месяцев Давид Моисеевич и я жили под постоянной угрозой со стороны КГБ. Он знал, конечно, и куда более страшные времена — сталинские — и пытался успокаивать меня. Поскольку эти штаммы западного образца, поскольку они были неживые, он полагал, что в КГБ не станут идти на риск международного скандала, который, несомненно, возник бы одновременно с судом… И он оказался прав в конечном счете: в апреле 1985 года КГБ прекратил дело.

К счастью, в течение всего этого периода было немало политических событий, которые отвлекли и занимали меня. В феврале 1984 года, после четырнадцати месяцев правления скончался Юрий Андропов, и снова мне предстояло освещать в прессе смену лидера. Генеральным секретарем стал Константин Черненко, представитель старой когорты, бывшая правая рука Брежнева. Уже виделась и оппозиция в лице Горбачева и более молодых.

Потом, в мае, под давлением Андрея Громыко, Советский Союз объявил о бойкоте Олимпийских игр в Лос-Анджелесе.

Время для начала новых веяний в Кремле, как видно, еще не подошло.

* * *

Поскольку я не был уверен, что меня допустят в военные архивы, то продолжал раскидывать собственные сети в поисках материалов об Александре Фролове. Летом 1984 года один друг свел меня с Сергеем, научным работником, великой страстью которого было изучение девятнадцатого века в России. И он время от времени оказывал помощь официальным ученым, снабжая их необходимыми материалами. Главной же его заботой было спасение и сохранение любой ценой дореволюционных документов, попавших в его ведение. Вначале Сергей колебался, встречаться ли ему со мной, но общая наша знакомая, волевая женщина, устыдила его, а может, просто уговорила словами о том, что это полезно для нас обоих: я нуждаюсь в его помощи, чтобы проследить за линией потомков Фролова, он нуждается в моей помощи, чтобы получать библиографии о русских коллекциях в Штатах.

Я поехал к нему на квартиру на окраину города и оставил свой "вольво" с его слишком заметными номерными знаками на почтительном расстоянии от жилища Сергея. Его дом стоял на выгнувшейся дугой улице, я поднялся по обвалившимся каменным ступенькам в подъезд, подошел к лифту. Он выглядел таким хлипким, что я не осмелился сесть в него и пошел на шестой этаж пешком. В дверь я позвонил коротко, три раза — условный российский сигнал, что пришел друг.

Сергей, похожий немного на гнома, провел меня на кухню и первым делом поставил на плиту чайник. Пока тот закипал, хозяин устроил мне небольшую экскурсию по своей двухкомнатной квартире. Гостиная, она же кабинет, была до самого потолка набита кипами пожелтевших газет, бесценными библиографиями, увешана редкими фотоснимками, плакатами, афишами, печатными памфлетами начала века. Всего было так много, что часть материалов хозяин вынужден был держать в коробках под кроватями. Помещение было пропитано кисловатым запахом старой спресованной бумаги, и Сергей категорически запрещал здесь курить.

У него имелся каталог всех его сокровищ, написанный от руки аккуратным, старательным почерком.

— … Понятия не имею, что делать с этим, — признавался он мне, — надеюсь, кто-то сохранит… У нас очень много людей, которые собирают частные коллекции, да беда — помещения малы.

Сохранение коллекций — важная проблема в культурной жизни любой страны. Люди здесь неохотно склоняются к тому, чтобы передавать собранные ими сокровища в музеи. Там тоже, как правило, не хватает помещений, и экспонаты исчезают в подвальных запасниках. Дети же и другие наследники не слишком заинтересованы в подобных коллекциях, так как те занимают слишком много места. Министерство культуры постоянно обещает что-то сделать, но от хороших намерений до их осуществления

— огромная дистанция. И так, увы, обстоят дела и во многом другом в Советском Союзе.

В этот первый визит я показал Сергею свое "семейное древо", составленное два года назад. Я объяснил, что у Фролова было трое детей, показал, как потомственная ветвь идет ко мне — через Николая, старшего сына Фролова, через его дочь Анну Николаевну (Бабуту) и моего отца. Сергея очень заинтересовало это "путешествие", он сразу заговорил о ключевых фигурах того времени, которых называл "наши герои”. Он уверил меня, что сумеет отыскать следы всех моих предков, потому что родственники Фролова люди достаточно известные.

Когда я пришел к Сергею во второй раз, то по улыбке, с которой он меня встретил, сразу понял, что есть о чем рассказать. Поскольку в его кабинете едва хватает места, чтобы стоять, не говоря о том, чтобы усесться, мы опять расположились за кухонным столом. Снова водрузив чайник на плиту, Сергей, не говоря ни слова, удалился, рассчитывая таким образом усилить мое напряжение и интерес. Вернулся он с каким-то старинным томом толщиной в несколько дюймов, разлезшиеся страницы которого чуть не выпадали из переплета. На первой странице было написано: "Вся Москва".

— Это московский телефонный справочник за 1898 год, — с гордостью объявил Сергей. — И посмотрите сюда!

С благоговением притронулся он к кожаному указателю букв, раскрыл книгу на странице 268 и прочитал:.

— "Фролов Ник. Алдр., полк., Кремль. Здн. Арсенала. 450". Это номер телефона старшего сына вашего декабриста, — воскликнул он. — Отца вашей бабушки. Он был начальником артиллерийского арсенала Кремля и жил в квартире, выходящей на Александровский сад! Понимаете?..

Он шумно захлопнул книгу. А я почувствовал себя так, будто машина времени перенесла меня в минувшее столетие. И я плыл по этому незнакомому миру в окружении затхлых книг, афиш, портретов царских генералов с длинными усами и развевающимися бородами. Бабута снова была жива, она находилась в Париже и оттуда побуждала меня к действию. В ее неслышном голосе звучали укор и торжество: почтенные дамы из Новой Англии, которые снисходительно посмеивались над ней, считая ее выдумщицей, оказались неправы. Она действительно жила в Кремле со своими братьями и сестрами…

Было странно очнуться от этого ухода в прошлое и, глядя из окна Сергея, ощутить, что находишься в Москве 1984 года, а не 1898 года. Сергей удовлетворенно улыбался и обещал разыскать еще что-нибудь, не менее интересное.

Кончина Черненко в марте 1985 года — третья смерть Генерального секретаря партии на моей памяти — окунула меня с новой силой в журналистскую работу. Снова похоронные церемонии в Колонном зале, торжественное шествие на Красную площадь за открытым гробом, стоящим на орудийном лафете; заседание Центрального Комитета для выбора нового вождя. Наступал исторический момент: поколение старых политиков, выпестованных Сталиным, уходило со сцены, отдавая власть более молодым, и Горбачев был избран их лидером. В то время никто из нас не мог и вообразить, какие потрясения грядут впереди. Не в пример Никите Хрущеву, который был за двадцать пять лет до него, Горбачев начал свой путь осторожно, собираясь с силами. В первые месяцы он был в большей степени приверженцем наведения порядка, чем реформатором, каким мы его узнали потом.

В это загруженное для меня работой время я попросил Зину связаться с Центральным архивом и уточнить их ответ на мои запросы о документах, связанных с Фроловым. Потому что этот ответ был всегда одинаков: ваш запрос рассматривается.

Но в начале июня, спустя больше чем год после моей просьбы, откликнулся вдруг военный архив. Там сказали, что отправили несколько микрофильмов с документов о Фролове в некий читальный зал в центре Москвы, где я могу их посмотреть.

В который уже раз я оказался несправедливым в отношении советской бюрократии! Мы, иностранцы, привыкли считать, что, когда советское учреждение не отвечает на наши письма или говорит "нет", за этим кроется какая-то зловещая подоплека. В самом деле, бывают случаи, когда нужно что-то скрыть. Но большей частью все отказы и проволочки бывают просто по причине инертности огромного учреждения, да еще управляемого откуда-то из центра.

Солнечным утром в середине июня мы с Зиной отправились на Большую Пироговскую улицу. В боковом окошечке здания получили необходимые пропуска и пошли за угол к главному входу. В вестибюле милиционер посмотрел наши документы, сверил со своим списком. У меня было время оглядеться вокруг, увидеть увядающую роскошь помещения — огромное настенное зеркало в ажурной позолоченной раме, голубой, отороченный белым, свод потолка. Милиционер махнул рукой, чтобы мы проходили, и мы медленно поднялись по величественной лестнице на второй этаж в один из читальных залов. Это была комната метров в двадцать пять с рядами столов, за которыми попивали чай и перелистывали свои бумаги ученые люди. Все они были иностранцы. Нам приятно улыбнулась стройная молодая женщина по имени Евгения, работник архива, и открыла дверцы полки, где хранились наши материалы. Мы с Зиной получили десятки кассет и понесли их к одному из проекторов, который уже был подпорчен кем-то, кто пользовался им до нас. Не без, труда удалось установить пленку и потом прокручивать ее: ручка была частично обломана. Но наконец я навел фокус и увидел на экране буквы и слова. Страница за страницей представали предо мной, написанные от руки тщательным, текучим почерком. Рассматривая все новые, секретные в свое время, документы, я совершал путешествие в глубь несчастливой судьбы моего предка: вот его арестовывают под Житомиром 8 февраля 1826 года; вот 17 февраля привозят в Зимний дворец в Петербурге; пять месяцев спустя оглашают приговор; ночью 21 января 1827 года отправляют в Сибирь; в город Читу, в Восточную Сибирь, он прибывает в марте того же года…

Один из документов проливал новый свет на приговор, который был вынесен Фролову. Императорский указ Петербургскому Сенату, подписанный Николаем по случаю его коронации в Москве 22 августа 1826 года, предписывал сократить сроки наказания всем участникам Декабрьского восстания "из чувства сострадания". Фролову его двадцатилетний срок был "смягчен” до пятнадцати лет.

В другом документе, от 21 января 1827 года, посланном Николаю I генералом А.Я.Сукиным, комендантом Петропавловской крепости, содержался рапорт о том, что Фролов и три других "государственных преступника" закованы в кандалы и отправлены в Сибирь. Еще там были ежемесячные депеши из Читинского острога об общем состоянии узников. В одной из них, подписанной комендантом, генерал-майором Станиславом Лепарским, мой предок описан так: "Фролов А.Ф., 23-х лет, рост 2 аршина 57/8 вершка. Лицо смуглое, круглое, чистое. Глаза темнокарие. Нос крупный, с горбинкой, слегка искривлен вправо. Волосы и брови темно-коричневые".

Документы возникали перед моими глазами, и мне казалось, я смотрю на Фролова в телескоп. И чем большее увеличение получал его образ, тем большими подробностями он обрастал. Я видел уже перед собой реального человека, томящегося в заточении. Мог протянуть руку и дотронуться до него… Но все же я ощущал препятствие, словно телескоп отказывался увеличивать дальше определенных пределов…

Сухие полицейские рапорты докладывали и о следовании Фролова через различные пункты. Но они ничего, увы, не сообщали о том, что происходило в его душе и уме, как он боролся за жизнь в этих безнадежных обстоятельствах. Я мог вечно изучать эти бумаги, мог выучить наизусть имена всех его тюремщиков, прочувствовать слог и настроение всех рапортов царю, и все же не воссоздать того Фролова, какого хотел узнать. Тем не менее, я был захвачен тем, что уже узнал, и позднее, в то же лето, твердо решил предпринять кое-какие действия, чтобы обменять копии бумаг "ле женераля" на копии этих микрофильмов.

В июле я получил еще один ответ, на этот раз из архива литературы и искусства. По запросу Центрального архива они занялись разгребанием кучи бумаг и извлекли несколько папок с интересующими меня документами, что является дальнейшим подтверждением мысли о том, что стоит только архивистам, или другим государственным служащим, получить указание сверху, как они сразу принимаются за дело с должным умением и рвением.

Этот архив, куда мы опять приехали с Зиной, находится недалеко от Московского речного вокзала. Мы оставили машину возле неприятно пахнущих мусорных баков и пошли к светлому кирпичному зданию, видневшемуся из-за деревьев на тихой окраинной улице. В этот раз нас пустили в комнату, где работали советские ученые. Мы выбрали место у окна.

Женщина в коричневом платье принесла нам несколько выцветших папок, в которых десятки лет томились такие интересные для меня документы. Главным из них оказалась неудобочитаемая рукопись на ста четырнадцати страницах. Она была написана в 1925 году к столетней годовщине Декабрьского восстания и предназначалась для журнала "Земля и фабрика". Зина шепотом прочитала короткое примечание внизу первой страницы: "Воспоминания внука декабриста Александра Фролова, профессора живописи и графики, А.В.Манганари".

Услышав эту фамилию, я вздрогнул.

— Манганари?! — переспросил я.

— Да, — сказала спокойно Зина. — Именно так. Посмотрите сами.

Ей это имя ничего не говорило.

Я вгляделся в строчки. Да, Манганари. Тридцать последних лет я не слышал и не вспоминал о нем, но что-то знакомое было в звучании этой греческой фамилии. Еще немного усилий, и я вспомнил: Саша Манганари, двоюродный брат Бабуты — мальчик, который прыгал с книжного шкафа на самодельных крыльях. Буква "А" перед фамилией, конечно, означает "Александр”.

Я быстро перелистал страницы. Текст целиком был для меня труден, но отдельные названия и имена я выделил сразу: Петропавловская крепость, Чита, Нерчинск, Житомир, Керчь. И еще: Николай I, княгиня Волконская, князь Трубецкой, братья Муравьевы-Апостолы.

Наконец я нашел то, что искал, на что надеялся! Манганари, несомненно, записал всю историю Фролова, не желая, чтобы она забылась или затерялась. И все же она почти затерялась, невостребованная советскими историками, неизвестная широкому читателю.

Я вдруг отчетливо понял, что все мы — звенья одной цепи, без каждого из которых невозможно существование последующего. И пока мы не будем знать что-то о предшествующих звеньях, мы едва ли познаем самих себя.

Теперь я уже был уверен, что открою настоящего Фролова, узнаю, каким он был, что думал, что чувствовал на протяжении восьмидесяти одного года своей долгой жизни. Теперь я буду знать, что заставило его обречь себя на десятилетия сибирской ссылки, и, что всего важнее для меня, каков его отзвук во мне.

* * *

Глава двенадцатая

— Сегодня банный день! — весело объявил Стас, когда мы проснулись субботним утром шестого сентября.

Хождение в баню — древний российский ритуал. Туда ходят не только для того, чтобы помыться и распариться, но чтобы побыть вместе с друзьями, поговорить, расслабиться. Истинные любители бани, посидев в парилке, выбегают покататься в снегу или окунаются в ледяную воду. Особые энтузиасты колотят друг друга березовыми вениками.

— …Да, да, — продолжал Стас. — Сегодня нас поведут под душ. Все заключенные называют субботу банным днем.

Конечно, шутки помогают в самые черные моменты тюремной жизни, но остроты Стаса действовали мне на нервы. Какая еще баня тут в Лефортове? Чепуха!

В эту субботу исполнилась ровно неделя, как я сижу в заключении, и никакого просвета видно не было. Но я уже пережил шок от ареста и начал приспосабливаться к обстановке, что и предрекал Стас. Степень моего возбуждения шла на убыль, голова прояснялась, мысль работала) нормально.

Во время свидания с Руфью и Мортом Зуккерманом я узнал, что в Соединенных Штатах поднялась целая буря в связи с моим арестом. Окажет ли это влияние на тех, кто меня допрашивает? Пока что поведение Сергадеева ни в чем не изменилось. Это заставляло меня ждать самого худшего. И все же я пытался уверить себя, что обвинение мне предъявлено не будет. Решение об этом или об освобождении должно быть, по закону, принято в течение десяти дней — значит, впереди еще три дня. Я знал: если обвинение будет все-таки предъявлено, это создаст трудности для скорого решения вопроса по дипломатическим каналам, и очень надеялся, что советские власти не предпримут подобного шага.

Я считал дни: во вторник, девятого, меня должны выпустить… А сейчас предстояло принять душ, и это должно было принести хоть какое-то облегчение: впервые за неделю почувствую себя чистым.

* * *

Тем временем в другой половине света колеса правительственной политики начинали приходить в движение. Мой арест произошел в не слишком удобное время года: конец августа — это дни каникул для главных лиц в администрации Рейгана. Сам президент находился в Санта-Барбаре, на Тихом океане, государственный секретарь Шульц — в Богемской Роще в северной Калифорнии; Марк Паррис, глава Советского отдела в Госдепартаменте, тоже отсутствовал. А Ларри Спике, представитель Белого дома, сделал заявление, что, несмотря на мой арест, приготовления к встрече в верхах будут продолжены, что безусловно укрепило у советских властей ощущение безнаказанности.

В Москве политическая картина была совсем иной. Горбачев, правда, уехал в летний отпуск, но его главные помощники оставались на местах, включая Анатолия Добрынина, который на протяжении более чем двадцати лет был послом Советского Союза в Соединенных Штатах, а сейчас выполнял роль ведущего советника Горбачева по иностранным делам.

В конце первой недели моего ареста Совет национальной безопасности в Вашингтоне создал подкомитет, который следил за развитием событий и готовил материалы для президента к его возвращению из Санта-Барбары. Эта группа под началом советника по национальной безопасности Элтона Кила вытащила на свет Божий из папок три дела, похожих на мое. Они состоялись в течение последних двадцати пяти лет. Каждое из них начиналось с ареста советского шпиона в Соединенных Штатах, за которым следовало взятие органами КГБ американского заложника, чтобы можно было начинать "торговлю".

Самый недавний случай был в мае 1978 года, когда ФБР задержало в штате Нью-Джерси двух советских граждан, не имеющих дипломатического иммунитета. Один из них — Владик Энгер, помощник заместителя Генерального секретаря ООН, другой — Рудольф Черняев, сотрудник секретариата ООН. Они обвинялись в попытке приобрести секретную информацию о противолодочной защите у офицера военно-морских сил США. Москва ответила на это две недели спустя арестом Ф.Джея Кроуфорда, представителя компании "Интернешнл Харвестер", и обвинением его в незаконных валютных операциях. После напряженных переговоров советские граждане были освобождены под опеку посла Добрынина, а Кроуфорд передан в посольство США в Москве послу Малколму Туну. Затем Арманд Хаммер посетил Брежнева в Крыму, склоняя его к скорейшему разрешению этого вопроса на благо обеих стран.

Брежнев все же немного пошумел, а в сентябре состоялся суд на Кроуфордом. Он был признан виновным, приговорен к пяти годам заключения условно и выслан из Москвы. Советские власти утверждали при этом, будто у них было "джентльменское соглашение" с американской стороны насчет скорого и благоприятного решения вопроса о задержанных советских гражданах. Американцы отрицали это. Энгер и Черняев предстали перед федеральным судом и были приговорены к пятидесяти годам заключения за шпионаж. Москва опротестовала приговор, назвав его чудовищным, и переговорщ продолжались еще полтора года. Посол Добрынин предложил обмен этих людей на двух американских граждан, отбывающих заключение в Москве по делу о наркотиках. Вашингтон отверг предложение. После повторных дипломатических "торгов" Москва согласилась в конце концов освободить в обмен на своих шпионов пять выдающихся диссидентов.

Остальные два подобных дела касались профессора Баргхорна (1963 год) и Пола Сьеклоча, бизнесмена из Калифорнии (1972 год). В первом случае президент Кеннеди добился освобождения ученого из Йельского университета, лично уверив Хрущева, что профессор никакой не шпион. Хрущев, питавший тайное уважение к Кеннеди, внял его ручательству, и профессор был освобожден "по гуманным соображениям". По словам Юрия Носенко, перебежчика из КГБ, знакомого с этим делом, Хрущев жестоко выругал тех, кто затеял все это по отношению к его "другу Кеннеди".

В Совете национальной безопасности рассчитывали, что и мне смогут помочь заверения нашего президента. Проверив и убедившись, что я не состою на секретной службе, они подготовили письмо на подпись Рейгану, которое отправили уже четвертого сентября. В нем президент убеждает Горбачева найти решение этой внезапно возникшей проблемы без ущерба для советско-американских отношений. В письме говорится: "Я лично заверяю вас, что господин Данилофф никак не связан с правительством Соединенных Штатов".

Первая попытка со стороны Америки оказалась бесплодной. Советские власти упорно желали возвращения своего человека. А у Горбачева, в отличие от Никиты Хрущева, не было особых симпатий к американскому президенту. Кроме того, советские органы безопасности, у которых долгая память, не забыли своего поражения в деле с профессором Баргхорном. Профессора-то выпустили, а их агент, Игорь Иванов, получил десять лет. Не следует также Горбачеву обращать внимание и на дело Энгера — Черняева — Кроуфорда. Брежнев тогда, под влиянием Хаммера, проявил слабость, подорвал основы сделки — не отправил Кроуфорда в лагерь. А ведь какое преимущество над Белым домом можно было заиметь, если бы американец "гнил" где-нибудь в Сибири!.. Кремлю следует предпочитать обмен "так на так", один на один — как в деле Маркелова — Съеклоча.

Такими и должны быть взгляды Горбачева на равенство и взаимность в отношениях. Дело 1972 года произошло как раз накануне переговоров на высшем уровне, как сейчас. И обе стороны сумели тогда уладить его тихо, без лишнего шума. Почему бы не применить теперь ту же тактику?..

В то время как мы со Стасом готовились к походу в тюремную "баню", над двумя государствами сгущались тучи. Ответ Горбачева на письмо Рейгана, последовавший через два дня, разозлил президента. Советский лидер не только не соглашался на мое одностороннее освобождение, но и отвергал заверения президента в моей невиновности. Горбачев заявлял, что я злоупотребил своим статусом иностранного корреспондента, и заканчивал ответ словами, что "в настоящее время проводится следствие, только после которого мы сможем прийти к какому-то заключению". В то же время он выражал уверенность в том, что дело Захаров-Данилов не повлияет в отрицательном смысле на предстоящую встречу на высшем уровне.

В тот же день президент Рейган разразился ответом, который еще больше приблизил обе супердержавы к конфликту. Президент писал: "Я дал заверения в том, что он (Данилофф) не занимается ровно никакой деятельностью по поручению правительства Соединенных Штатов. Его дальнейшее задержание мы вынуждены рассматривать только как попытку советских властей создать враждебность в наших отношениях и должны будем реагировать соответственно".

В согласии с дипломатической практикой, Белый дом хранил молчание по поводу этих обменов посланиями. Однако пятого сентября на праздновании 350-летия Гарвардского университета государственный секретарь Шульц позволил себе довольно сердитые высказывания, дав, таким образом, знать всему миру о твердой позиции администрации. "Не должно быть никаких разговоров о "торговле" в деле Данилова, — сказал он. — Мы и сам Николас это исключаем. Советскому руководству следует быть достаточно мудрым, чтобы решить нынешнее дело быстрее и так, как диктуют это простая человеческая порядочность и цивилизованные отношения".

В течение первой недели за кулисами событий происходили также неофициальные переговоры. Как и в 1978 году, их застрельщиком стал, невзирая на свой почтенный возраст, известный американский промышленник Арманд Хаммер. Этот восьмидесятивосьмилетний "игрок" был, вероятно, единственным американцем, знавшим номера личных телефонов многих советских руководителей. В то время, когда меня арестовали, он совершал поездку по Советскому Союзу со своей коллекцией картин, одновременно обсуждая с высоким начальством новые советские правила в отношении иностранных инвестиций, которые были введены в середине августа. Второго сентября, на третий день моего пребывания в Лефортовской тюрьме, Хаммер встретился с премьером Николаем Рыжковым. Тогда еще обо мне не было сказано ни слова, так как не стал известен ответ Москвы на американский протест. Лишь четвертого сентября, когда Хаммер вернулся в Нью-Йорк, он понял, что растущая напряженность может стать опасной для дипломатических отношений между обеими странами. После бессонной ночи в своей квартире в Гринвич Виллидж он принял решение позвонить в Москву Добрынину и предупредить его об этом.

Хаммер "поймал" своего давнего знакомого на его огромной подмосковной даче, некогда принадлежавшей маршалу Жукову. Он дал понять бывшему послу, что администрация Рейгана и американская общественность заняли чрезвычайно резкую позицию. Если кризис не будет ликвидирован, предсказал он, то предполагаемая встреча в верхах вполне может быть отложена. Он предложил за разрешением этого вопроса обратиться непосредственно к Горбачеву. Добрынин дал общий обнадеживающий ответ, но добавил, что не может сейчас, до прояснения всей ситуации, обсуждать вопрос о Данилове. Это звучало несколько зловеще. Он также сказал, что советует Хаммеру вновь приехать в Москву. Видимо, советские власти хотели оставить за собой право на инициативу, в чем Добрынин, конечно, не признался Хаммеру.

* * *

Никакие отголоски этих событий, разумеется, не проникали за стены Лефортова. В нашей камере я по-прежнему выслушивал бесконечные шутки Стаса и, по мере возможности, отвечал тем же. Мой сокамерник находился под следствием уже более пяти месяцев (по его словам), и вел себя так, словно считал это вполне нормальным. Казалось, что, подобно многим советским, он воспринимает свое пребывание в заключении как должное. Я представлял себе ход его мыслей: "Ник (то есть, я) находится в тюрьме всего неделю и уже жалуется!.." Я как бы слышал голоса моих друзей, говорящих друг другу: "Погодите, пока он побудет там лет семь, тогда узнает то, что узнали многие из нас…"

На эго я мог бы ответить только одно: "Извините, но я американец. Готовность к пребыванию в тюрьме никогда не являлась частью нашей культурной традиции. У вас же, увы, это превратилось в таковую из-за давнишней установки: арестовывать людей за их политические взгляды. И, честно говоря, сидение в камере на супе и каше не должно быть предметом гордости… Вы совершили в 1917 году революцию и нанесли удар по правам человека. Вы перераспределили богатства, отняли их у обеспеченных и дали жилище и землю бедным. Но ваша концепция прав человека стала властвовать над вашими умами, вашим трудом, медициной, образованием. И в нее не входили те элементарные гражданские свободы, которые мы считаем у нас на Западе естественными и необходимыми: право на свободу слова, передвижения, вероисповедания; право собираться вместе, голосовать за кого хотим; наконец, право на справедливый суд. У меня же сейчас, по советскому уголовному законодательству, куда меньше прав, чем было бы сотню лет назад в России, когда адвокаты и присяжные могли влиять на ход судебного процесса…"

Все, о чем я мечтал теперь, было вырваться из заключения, избавиться от компании Стаса, смыть со своего тела запах тюрьмы и засесть за чтение мемуаров декабристов. Кое-какие книги были в конце концов предоставлены мне после того, как тюремное начальство убедилось, что 5 них не содержатся секретные послания, бритвенные лезвия или отравляющие вещества. Вероятно, здесь не могли забыть, как один советский заключенный, посаженный за шпионаж в пользу ЦРУ, покончил с собой во время допроса, проглотив смертельную дозу яда, которая была у него вложена в другой конец карандаша, куда вставляется резинка.

Я надеялся, что наконец наступит передышка в моих допросах. Ведь подошла суббота, а поскольку уже лет двадцать назад была отменена шестидневная рабочая неделя, субботний день стал здесь почти таким же священным, как на Западе. Кремлевские вожди и высшие партаппаратчики отдыхают два дня на шикарных правительственных дачах в Барвихе и Жуковке; космонавты уединяются в своих убежищах на канале Москва — Волга; литературная публика ищет отдохновения в писательских "колониях" в Крыму, в Тарусе или в Переделкине под Москвой. Обыкновенные люди, не имеющие никаких привилегий, снимают, по возможности, дачи или отдельные комнаты для отдыха…

Через какое-то время после завтрака, действительно, пришли надзиратели и повели нас со Стасом через коридоры в большое помещение, где я уже побывал в первый день ареста. Сюда выходило множество закрытых дверей. Отперев одну из них, они ввели нас в крошечную комнату, размером около двух квадратных метров, стены которой были на половину высоты выложены неожиданно чистой бело-зеленой плиткой. Мы разделись и молча сидели на деревянной скамейке. Вскоре надзиратели появились снова и препроводили нас в другое помещение, неподалеку отсюда. Это была душевая с наклонным цементным полом и двумя кранами с горячей водой. Я обнаружил там и кусок грубого стирального мыла, которым с трудом намылился. Наши стражи дали нам достаточно времени, минут двадцать, прежде чем начали кричать, чтобы мы заканчивали.

Стоя под душем, я не мог не вспомнить о той настоящей бане, которая давно стала непременным придатком моих московских "уик-эндов", обычно по вечерам. Друзья водили меня в Войковские бани, что на севере Москвы. У нас была смешанная компания; все, кроме меня, — советские люди. Здесь присутствовали старые члены коммунистической партии, несколько программистов, специалист по окружающей среде, человек, связанный с Академией наук. В нашу компанию, которую мы называли "общество", входило также несколько человек, желавших эмигрировать; но им было отказано в выездных визах. Среди них находились талантливый пианист Владимир Фельцман, который позднее обосновался в Нью-Йорке; Сергей Петров, утонченный художник-фотограф, женатый на американке; Саша Калугин, живописец, которого несколько раз по ложным, несправедливым заключениям помещали в психиатрические больницы. Для меня баня была местом, где легче понять, как обыкновенные советские люди относятся к тем или иным событиям внутри страны и за рубежом.

Когда сидишь в сауне совершенно голый, это рушит последние барьеры. Вместе с одеждой мы сдирали с себя все, что нас подавляло и сдерживало. Некоторых из присутствующих я даже не знал по именам. Других не видел больше одного раза. Кто-то из них наверняка не знал, что я американец. В парилке не было запретов ни на какие темы — от существования Бога до махинаций КГБ.

Со временем я хорошо узнал организатора наших встреч. Мы его шутливо называли "староста" — это слово в дореволюционной России обозначало старейшину деревни… Юрий вырос внутри системы, поднимаясь вверх по иерархической партийной лестнице, занимая все более ответственные посты в торговле и строительном деле, пока его не постигло разочарование. К тому времени, когда я впервые узнал его, он уже потерял престижную должность и работал "леваком" на своей машине; его жена, дипломированный инженер, продавала в киоске мороженое. В свои сорок с небольшим это был медведеподобный энергичный мужчина с разноцветными глазами: один — голубой, другой — карий, с выпирающим животом, на котором краснело огромное родимое пятно. Вечный оптимист, Юрий никогда не опускался до того, чтобы выражать сожаление по поводу потерянного им общественного статуса.

В дни своего процветания он радовался привилегиям, которые распространяла система на верных ей людей: "Фиат" советского производства, квартира с тремя спальнями, высокими потолками, шикарной ванной комнатой и кухней с самым современным оборудованием. У него было полным-полно друзей на хороших должностях, через которых можно было достать все, что потребуется. В середине семидесятых годов Юрий достиг вершины своей карьеры: ему была предложена должность торгового представителя Советского Союза в Новой Зеландии. В Веллингтоне у него появилась возможность воочию сравнить успехи свободного предпринимательства с вялой экономикой своей страны. Потягивая пиво и закусывая соленой воблой в комнатке рядом с сауной, Юрий развлекал нас историями о советской колонии в Веллингтоне.

— Как и во всех советских посольствах, — говорил он, — это был гадюшник, где царствовали страх, глупость и коррупция…

Он вспоминал, как сотрудники КГБ из посольства ходили по пятам за ним и за его женой, как прослушивались его телефонные разговоры. Спустя несколько недель после прибытия у Юрия уже возник конфликт с послом. Дело в том, что в отличие от большинства своих соотечественников за рубежом, Юрий любил и умел работать. Новозеландские бизнесмены оценили эти черты в общительном торговом представителе, и ему удалось сразу же осуществить несколько выгодных сделок по мясу. Но его популярность в среде деловых людей (капиталистов) немедленно вызвала подозрения у бдительных компатриотов.

— … И вот я, приносящий выгоду своей стране и, так сказать, прославляющий ее флаг, становлюсь в глазах этих кретинов из Госбезопасности подозрительным типом, шпионом…

Не будь у него престарелых родителей в Москве, Юрий, возможно, тогда же решил бы свою судьбу. Но вместо этого он вернулся домой, вышел из партии и подал официальное заявление об эмиграции. За эту "неверность" его лишили работы и продолжали регулярно отказывать в выездной визе. В этих отказах не было ничего необычного: само желание советского человека вырваться из объятий лучшей в мире системы было непонятным для властей и не заслуживало с их стороны прощения. Тем более, чго Юрий не принадлежал к каким-то вечно недовольным интеллектуалам или к еврейским отказникам, а был "простым советским человеком".

Он знал и понимал эту систему. Знал, как обойти законы, как обмануть бдительных кэгэбэшников; что нужно. дать директору овощного магазина, чтобы быстро получить то, чего хочешь. Многие годы он играл по тем же правилам и бывал вознагражден за это, но в конце концов чаша его терпения переполнилась… И все-таки, почему он порвал со всем этим? По его словам, у него огромный запас энергии. Он любит работу, но никогда… никогда он не испытывал от нее удовлетворение. Непродуктивность его работы в советских условиях действовала на него деморализующе. Сидя в бане, он сказал мне однажды:

— У меня появилась язвенная болезнь — наверное, из-за всех этих дурацких игр, в которые приходилось играть. После того, как я вернул им свой партбилет, я почувствовал себя освобожденным, и все мои язвы исчезли…

* * *

После душа служащий в белом халате выдал нам со Стасом чистое белье и постельные принадлежности. Я облачился в темно-синие трусы и голубую майку. До этого в течение недели я не снимал свое нижнее белье ни днем, ни ночью, оно неприятно пахло, и я с удовольствием сменил его. Верхнюю одежду мне оставили мою — тюремная форма здесь не была обязательной.

Белье, которое я получил, стало мягким от многочисленных стирок, это было приятно. На рубашке стояло клеймо: "СИЗО — год 84". Одеваясь, я обратил внимание, что брюки уже обвисли у меня на бедрах: за неделю я потерял в весе около пяти фунтов.

Хотя тюремными правилами предусматривается средняя норма питания, на самом деле заключенные получают заниженное количество калорий и протеина. Я следил за калорийностью пищи, о мне давали в первую неделю, и по моим подсчетам выходило примерно 1250–1500 калорий в день вместо 2200, которые требовались. У меня никогда не было лишнего веса. Сколько же я мог себе позволить здесь потерять?..

Не успели мы вернуться в камеру, как приоткрылась "кормушка" в двери и я услышал:

— Данилов! На вызов!

Странно! Ведь сегодня суббота. У меня тревожно забилось сердце, пересохло во рту. Они работают в выходной день — значит, произошло что-то серьезное. Я взял себя в руки; через несколько минут мы шагали по коридору в сторону комнаты 215.

— Знаю, что сегодня суббота, — такими словами встретил меня Сергадеев, — но дело есть дело. — Он вздохнул. — Необходимо прочитать протокол допроса и подписать его. — Он раскрыл папку у себя на столе. — Посмотрите эти страницы и убедитесь, что они правильно отражают то, что Вы говорили.

Было видно, дела в субботу доставляют ему не больше удовольствия, чем мне. Возможно, от него потребовали обеспечить срочные "показания" для суда или для дипломатических переговоров с американской стороной? Я представил себе примерный сценарий: Захарова судят и выносят ему приговор в Нью-Йорке. Меня судят в Москве. Какой бы срок заключения Захаров не получил, мне, наверняка, дадут на год больше. Если все сложится для меня удачно, то начнутся длительные переговоры и в конце концов последует обмен. А тем временем я буду загнивать в каком-нибудь Богом забытом концлагере.

Мои мысли лихорадочно работали. Следует ли подписывать эти документы? Если бы меня арестовали в Америке, мне бы сразу была гарантирована по закону помощь защитника, я имел бы право не отвечать на те вопросы, на которые считал нужным не отвечать. Здесь же в Лефортове я полностью изолирован и нахожусь во власти опытного офицера КГБ, который оказывает на меня постоянное давление и ведет, куда хочет, не давая возможности поразмыслить. Так должен ли я отказаться от подписи? Если я это сделаю, меня подвергнут давлению. Но какому?..

Мне пришло в голову поставить поддельную подпись. Я владел двумя видами почерка: один с наклоном вправо, это был мой обычный почерк, и другой — совершенно прямой, я называл его "научным", к которому прибегал, когда занимался математикой. Этот второй я и подумал применить сейчас. Тогда, если протоколы будут опубликованы, Руфь сумеет понять, что я подписал их не по своей воле… Но я тут же отбросил эту идею: подпись все равно есть подпись.

— Вы должны в конце каждой страницы, — говорил тем временем Сергадеев, — написать так: "Протокол мною прочитан. Ответы записаны правильно. Поправок у меня нет".

Он говорил медленно, по слогам, делал паузу после каждой фразы, как если бы обращался к неразумному ребенку. И повторил еще раз:

— Протокол мною прочитан. Ответы записаны правильно. Поправок у меня нет.

Я знал, что и другие западные журналисты, подвергавшиеся допросам в КГБ, подписывали протоколы следствия. Так сделал Боб Тоут. Так сделала Алисон Смейл. И Жак Абушар, которого арестовали в Афганистане и допрашивали в двух тайных полициях — советской и афганской. Я почувствовал, что у меня нет возможности отказаться от подписи, не вызвав серьезных осложнений. Поскольку Сергадеев намеренно отсутствовал в день моего ареста, я не имел понятия, что, согласно статье 142-й Процессуального кодекса, ответчик имеет право написать заявление, в котором объясняет причины отказа от подписи. И я решил, в конце концов, что единственный выход сейчас — прочитать каждую страницу протокола раза по три и, по крайней мере, убедиться, что их содержание не вызывает у меня каких-либо серьезных возражений.

— По нашим законам, — сказал мне Сергадеев, — Вы сможете, если понадобится, внести свои поправки позднее, перед тем как закончится следствие.

Безусловно, он подгонял меня. Но говорил ли он правду? Я был как в темном лесу, однако решил поймать его на слове и позднее внес ряд поправок.

Итак, я начал подписывать. Содержание протоколов, в общем, удовлетворяло меня. Но я знал, что даже самое точное изложение показаний не будет залогом моей безопасности. Советские чиновники прекрасно умеют, когда им нужно, выворачивать слова, опуская главное, добавляя свои комментарии к тексту — все для достижения цели.

После того как я написал свою фамилию по-русски в конце каждой страницы, меня охватило мрачное настроение. Сергадеев же выглядел довольным: ведь он только что одержал еще одну победу. Он откинулся на спинку стула и, как бы размышляя вслух, проговорил:

— Да, Вы достаточно опытный шпион. — Потом наклонился в мою сторону и спросил небрежно: — Скажите, какую разведшколу Вы кончали?

— Я не шпион и не кончал никаких разведшкол, — ответил я. — После колледжа пошел на дипломатическую работу, но вскоре оставил ее по состоянию здоровья. У меня высокое давление… А что окончили вы?

— Разведшколу, — признался Сергадеев. И, к еще большему моему удивлению, добавил: — А также школу контрразведки.

У меня появилось впечатление, что, признайся я в своей принадлежности к ЦРУ, Сергадеев предложил бы мне сейчас попить вместе чайку и обменяться историями из нашей шпионской жизни.

Но тут же я понял, что за его внешней доверительностью скрывается тайная мысль. Ему нужно было не только изобличить и обвинить меня, но постараться узнать с моей помощью, как и чем отвечают американцы на слежку за ними со стороны КГБ, как уходят от прослушивания, тайного наблюдения за квартирами и прочих рутинных вещей.

Аккуратно сложив листки протоколов, Сергадеев снова откинулся на спинку стула.

— Николай Сергеевич, — произнес он торжественно. — В один прекрасный день Вы вернетесь в Соединенные Штаты и напишете книгу. И в ней Вы разделаете меня под орех. А сами станете национальным героем и заработаете кучу денег. — Он замолчал, ожидая моей реакции. Потом снова заговорил: — Но никто не знает, когда Вы вернетесь! — Он опять сделал паузу и наконец закончил: —Я уже не так молод и, откровенно говоря, не очень надеюсь дожить до Ваших мемуаров…

Я ничего не ответил ему. Но холодок пробежал у меня по спине. Надо отдать должное полковнику: он был мастером подобных сцен.

— Вернемся к фотографиям, которые дал Вам Миша. — Сергадеев продолжил допрос. — Куда Вы их отправили?

Я был удивлен, что он не задал мне этот вопрос намного раньше, и был готов к ответу. Сергадеев демонстрировал мне сейчас, что я обвиняюсь в передаче материалов, содержащих государственные или военные секреты. Тот же вопрос задал мне в свое время Миша во время нашей прогулки. Мой бывший друг был неплохо натаскан.

— Они долгое время лежали у меня в конторе, — ответил я.

— Куда Вы их послали? — настойчиво повторил Сергадеев с нотками раздражения в голосе. Он налег грудью на стол, остро взглянул на меня, прикрикнул: — Вы передали эти фотографии в вашу резидентуру, в ЦРУ? Так? Отвечайте! Признаете?

— Нет!

— Тогда что же Вы с ними сделали?

Я не собирался говорить Сергадееву, что отдал снимки одному туристу, чтобы тот вывез их из страны. Если бы я сказал это, полковник повернул бы таким образом, что я передал их агенту ЦРУ.

— Я уже говорил Вам, — ответил я, — фотографии получились не слишком хорошо и вряд ли их взяли бы в моем журнале. Поэтому я не торопился отсылать их в Вашингтон и забрал с собой, когда поехал туда в отпуск в августе. Они были у меня и на таможне.

Сергадеев поглядел на меня с недоверием, но оставил эту тему. Нужного ему ответа он не получил и больше уже не возвращался к своему вопросу.

Затем он избрал совершенно новую тактику.

— Николай Сергеевич, — сказал он, — Вы хотели знать, благополучно ли добрался до дома Ваш сын. Не желаете позвонить жене?

Его слова ошеломили меня. Что скрывалось за этим предложением? Он уже говорил мне за день до этого, что Калеб вернулся домой в полном порядке. Я просил его узнать об этом у Руфи, когда она звонила насчет очередного свидания. Может, он хотел, чтобы я рассказал ей о сегодняшнем внеочередном допросе и таким образом дал понять, что советские власти не оставляют намерения вести дело к скорому суду? Кто знает…

Я поднялся.

— Значит, можно позвонить?

Полковник утвердительно кивнул и пригласил переводчика из соседней комнаты.

Было около полудня. Я отошел от длинного стола, подошел к маленькому, где стояло три телефонных аппарата. Я поднял трубку одного из них и набрал номер своего бюро. Мне ответила Руфь.

Я поздоровался, услышал, как она протяжно сказала: — Это Ник…

Давая тем самым мне понять, что рядом с ней находится Гэри Ли из "Вашингтон пост", и она хочет, чтобы он от меня услышал все, что можно, и передал в своем очередном сообщении.

Я объяснил сначала, что Сергадеев разрешил мне позвонить и узнать, как себя чувствуют дети. Это несколько озадачило Руфь, и она сказала:

— Я передала ему все про это, когда говорила с ним вчера.

Потом она стала рассказывать о возрастающем возмущении в Соединенных Штатах. Я отвечал односложно, надеясь, что переводчик и Сергадеев не уловят всего сказанного… Журналисты и друзья со всего мира, говорила Руфь, звонят и выражают симпатии и свой протест.

— Пока еще власти не отключили наш телефон совсем, — продолжала она, — но слышимость стала такой плохой, что говорить почти невозможно.

Я сказал ей, что дело мое движется быстро.

— Они явно намерены довести до суда, — добавил я, — хотя были мимолетные намеки насчет возможности обмена.

Еще я попросил ее выписать из Вашингтона мою медицинскую карту — главным образом, по поводу гипертонической болезни, а также найти в моих записях все случаи, относящиеся к провокациям КГБ против меня лично.

Она поняла, что я уже готовлюсь к возможному судебному процессу и сказала:

— Я сделаю все это, но не забывай, твое дело чисто политическое, а значит, юридически незаконное, и обыкновенная защита в данном случает неуместна. Нужно что-то иное…

Тут она сменила тему и заговорила об укладке вещей к отъезду, чем мы начали заниматься перед тем, как меня арестовали. Наш основной груз пересек советскую границу как раз за день до этого события; правда, некоторые' вещи провезти не разрешили.

— … Ты можешь понять что-нибудь? — вопрошала Руфь в телефонную трубку. — Они пытаются обвинить нас в вывозе из страны наших собственных драгоценностей. Мне позвонили с таможни и хотели, чтобы я приехала к ним в Бутово. Вероятно, планируют завести еще одно дело против нашей семьи. Я ответила им, что чересчур занята и попрошу заняться этим британское посольство. Не могу в данных обстоятельствах тратить на них время…

Руфь сказала так, потому что сохранила до сих пор свое британское подданство. Еще она добавила, в расчете, что ее слова, как и весь наш разговор, записываются на магнитофонную ленту:

• — Пусть они имеют дело не только с президентом Рейганом, но и с правительством Ее Величества.

Угроза, конечно, не устрашит КГБ, но все-таки даст им понять, что мою жену не так легко запугать, не так легко заставить изменить свое намерение придать моему делу как можно более широкую огласку.

В заключение Руфь сказала, что собирается навестить Давида Гольдфарба в Институте Вишневского, куда его положили. То же думал сделать и я, но помешал арест. Состояние здоровья Давида Моисеевича к этому времени стало критическим, однако советские власти по-прежнему отказывали ему в разрешении выехать в Нью-Йорк для лечения. Ему уже ампутировали на почве распространяющейся гангрены примерно пятую часть оставшейся ступни, и теперь речь шла о возможной ампутации всей ноги, но никто не был уверен, что он сможет перенести подобную операцию.

На этой печальной ноте мы закончили разговор.

* * *

В камеру я вернулся в подавленном состоянии… Положение Гольдфарба действительно ужасно… Спускаясь по железным ступенькам в свой блок, я готовил себя к новому всплеску юмора со стороны Стаса. Однако на этот раз он с пониманием отнесся к моему настроению. После того как дверь захлопнулась, мы немного поговорили с ним. Я рассказал о том, как разыскивал в Ленинграде камеру, в которой сидел Фролов, как провел в ней некоторое время за запертой дверью.

Это вызвало у него интерес. Он поведал мне об одном советском журналисте, который попросил побыть в заключении.

— Он так же, как и Вы, хотел испытать, что это такое, и один судья пошел ему навстречу и посадил своим решением в камеру. А через несколько дней этот журналист узнает из газеты, что судья внезапно умер. И тогда он страшно перепугался. Когда же, наконец, ему удалось убедить начальство, что он не настоящий заключенный, и выйти из тюрьмы, то открылось, что судья живехонек и известие о своей смерти организовал сам.

"Какого черта Вы такое сделали со мной?" — обрушился на него журналист.

"Вы же сами хотели почувствовать, что это такое — быть погребенным заживо", — отвечал судья.

История, рассказанная Стасом, как-то не улучшила моего настроения. Даже подумалось, не сделал ли он это с определенной целью. Во всяком случае, продолжать разговор не хотелось. И, как всегда, когда бывал расстроен, я углубился в одну из своих книг о декабристах. На этот раз я снял с полки том воспоминаний Николая Басаргина, молодого капитана, который не захотел воспользоваться возможностью удрать во Францию после Декабрьского восстания, а остался в России, чтобы разделить участь остальных декабристов. Сперва он отбывал срок в Петропавловской крепости, затем был отправлен в Сибирь с той же партией, что и Фролов.

Глава тринадцатая

"Тот, кто не испытал заключения в российской крепости, не может представить себе того чувства печали и безнадежности, которое охватывает человека, переступившего порог своей камеры".

Так писал Николай Басаргин в 1856 году после отбытия тридцатилетнего срока в Сибири. Я, пожалуй, мог немного понять, что он чувствовал. Читая о декабристах, думая о Фролове, я представлял себе и свою ситуацию в перспективе.

Басаргин продолжает:

"Заключенный противостоит в одиночку той безграничной деспотической власти, которая может сделать с ним все, что захочет: сначала она подвергает его всем мыслимым лишениям, позднее вообще забывает о нем"…

Я закрыл книгу и отложил ее. Как мало изменилось в России! Отыскивать сходство между царской властью и властью Советов стало одним из немногих моих развлечений, по крайней мере, до той поры, пока эта похожесть не начала по-настоящему пугать меня. Печальная участь Фролова наводила на мысль, не станет ли Сибирь тоже частью моей судьбы.

Достав с полки кусок туалетной бумаги (другой не было), я записал слова Басаргина и положил написанное между страницами книги. За ту неделю, что провел в тюрьме, я попытался набросать план будущей книги о Фролове, делая пометки в конце своего зеленого блокнота, предназначенного для интервью. Но основные пункты плана я хранил в голове, опасаясь, что все мои записи будут конфискованы.

К счастью, ко времени ареста я уже собрал почти все из известных мне важных сведений о жизни Фролова; но только здесь, в тюрьме, начал "переваривать" их, прикладывать одно к другому. После "отбоя", глядя сквозь носовой платок на голую лампочку под потолком, я снова и снова вспоминал о вопросах, которые в первую очередь подтолкнули меня к моим розыскам. За что Фролов был приговорен к двадцати годам каторги и вечной ссылке? Как он сумел пережить это чудовищное наказание?

Знакомство Александра Фролова с декабристами началось летом 1825 года, всего за несколько месяцев до восстания, в украинском городке Старо-Константинове. В то время ему был двадцать один год, он служил подпоручиком в Пензенском полку Второй армии. Родом он из Крыма, из семьи военного. Его отец, Филипп Фролов, служил комендантом небольшой Керченской крепости, охранявшей пролив, который соединяет Азовское море с Черным. Семья была небогата, поэтому Александра воспитывали дома вместе с братьями Николаем и Петром и сестрами Елизаветой, Клавдией и Пелагеей. Четырнадцати лет он поступает в Севастопольское училище с мыслью превзойти в военной карьере своего отца.

То лето, как и большинство таких же до него, в степной полосе к западу от Киева было жарким и тоскливым. Фролов вместе с другими молодыми офицерами проводил время в корчме, где пили вино, курили и обсуждали идеи, родившиеся вместе с Французской революцией. Фролов был слишком молод, чтобы принимать участие в не столь еще давнем марше на Париж в 1813 году во главе с царем Александром, но любил слушать воспоминания других о тех временах, о Великой армии Наполеона.

Молодые люди, его окружавшие, происходили по большей части из лучших семей России, им были свойственны бравада и самоуверенность, которых ему самому недоставало. И чем больше он их слушал, тем больше соглашался со своими друзьями: да, России нужны реформы. Необходимо отменить крепостное право и создать правительство, основанное на многих положениях, взятых из конституции Соединенных Штатов.

Однажды майским вечером после хорошей пирушки один из друзей Фролова, Павел Мазган, обратился к нему на плацу с вопросом, не хочет ли тот присоединиться к секретному Обществу Соединенных Славян и дать полсотни рублей на возрождение России. Мазган показал ему восьмиконечную звезду, символ Общества, и предложил принять тайную присягу на верность. У Фролова не было таких денег, и он попытался отклонить предложение. Много лет спустя он говорил об этом: "Я не читал той клятвы, не знаю ее содержания, не держал в руках…” Однако именно эпизод, связанный с Мазганом, стал одним из главных пунктов будущего обвинения против Фролова.

Спустя несколько недель командир Фролова, капитан Алексей Тютчев, пригласил его на встречу с Николаем Бестужевым-Рюминым, обаятельным девятнадцатилетним поручиком, который был связным между Южным Обществом и Обществом Славян. Южное Общество, руководимое полковником Павлом Пестелем, надеялось создать из "славянских" радикалов нечто вроде "отряда смерти". Разговор людей, собравшихся на квартире одного из офицеров, вертелся вокруг вопроса о свержении царя.

— Время настало, — говорил Бестужев-Рюмин, вдохновляя своим энтузиазмом слушателей. — Время освобождения народа от рабства и угнетения. Это ведь немыслимо, что русский народ, покрывший себя неувядаемой славой в недавней войне и освобождении Европы от Наполеона, этот народ еще не сбросил собственного ига…

Молодой офицер был готов на все для уничтожения] царизма, даже на убийство всей семьи Романовых.

Сама идея убийства была неприятна Фролову. Как многие россияне, он верил, что власть царя, пускай он и деспот, дана ему от Бога.

— Зачем же убивать императрицу? — недоумевал Фролов. — Ведь в конце концов она так много делает для бедных…

— Для блага нации, — отвечал один из офицеров, — мы обязаны принести в жертву отца, мать, детей!..

Бестужев-Рюмин хмурился. Возражения, подобные фроловскому, грозили провалом его миссии. Майор Иван Спиридов, один из старших командиров, отвел молодого смутьяна в сторону и прошептал:

— Не беспокойтесь за Фролова. Он еще молод, мы сможем повернуть его на любую дорогу.

Фролов услышал эти слова и вспыхнул от гнева. Он был готов уже ответить что-то резкое, но в этот момент со двора послышался какой-то шум, к ним в окно первого этажа просунулась чья-то голова… Что там случилось? Их накрыли?.. Никто не понял, в чем дело, и Фролов, воспользовавшись этим, схватил фуражку и выскочил из комнаты, перед этим бросив через плечо:

— Я не соглашусь на подобное преступление! И прошу вас не считать меня членом вашего Общества!..

Собрания продолжались все лето, однако Фролов не ходил на них. Когда ему было сказано, что большинство офицеров Юга страны являются членами Южного Общества и что они собрали уже свыше миллиона рублей на нужды восстания, Фролов решил было написать отцу письмо с просьбой позволить ему уйти из армии. Но вместо этого обратился за советом к своему командиру, майору Федоровичу, который вскоре устроил ему перевод в учебный батальон под Житомиром.

Именно там, в ноябре 1825 года, услышал Фролов о внезапной смерти Александра I в Таганроге. Это известие привело в беспокойство и Россию, и заговорщиков. Ожидалось, что новым императором станет младший брат Александра, Константин. Но в своем тайном письме он отказался от права на престол. Он предпочитал оставаться в Польше в качестве наместника рядом со своей любовницей, а не взваливать на себя заботы о всей стране. И все же дважды ему предлагали трон. Его повторные отказы вызвали саркастическое замечание одного из современников, сказавшего, что российскую корону передают из рук в руки, как чашку остывшего чая…

Наконец, в начале декабря новым представителем Романовской династии на русском троне согласился стать другой брат покойного Александра, двадцативосьмилетний Николай.

Декабристы вначале намечали убийство царя на следующее лето, когда Александр должен был инспектировать войска на Юге. Теперь им предстояло выработать новую стратегию. Хотя они не были как следует подготовлены, оба Общества решили воспользоваться смятением, которое последовало за кончиной Александра, и убить Николая прежде, чем тот сумеет упрочить свою власть. Восстание было назначено на 14 декабря, когда воинские и гражданские организации станут присягать на верность новому самодержцу. Князь Сергей Трубецкой, герой войны 1812 года, должен был возглавить восстание на Сенатской площади; полковник Пестель взялся руководить восставшими на Юге.

Благодаря тому, что в России была по традиции хорошо поставлена система доносительства, император Николай узнал о готовящемся бунте за несколько дней до намеченного для него срока, и 13 декабря полковник Пестель был арестован. Однако, несмотря на то, что руководители Северного Общества почувствовали брешь в своей организации, ее члены проголосовали за то, чтобы ничего в планах не менять. "Пусть нас лучше арестуют на площади, чем возьмут из постелей, — так говорил морской офицер и живописец Николай Бестужев пламенному петербургскому поэту и одному из лидеров Северного Общества Кондратию Рылееву. — Пусть люди знают, что мы скорее умрем, чем позволим себе удивить их своим таинственным исчезновением со сцены, когда никто не будет понимать, где мы…"

Мятежники рассчитывали вывести на Сенатскую площадь восемь тысяч солдат. Они собирались потребовать создания временного правительства и принятия конституции, объявляющей об отмене крепостного права навечно.

Но они были с самого начала обречены на неуспех: Николай I сумел захватить инициативу уже тем, что назначил принесение присяги на семь утра. Бунтовщики замешкались в своих казармах, а князь Трубецкой, считавший попытку переворота безнадежной, и вовсе не появился на площади. Так называемый глава восстания нашел прибежище в доме австрийского посланника, родственника его жены.

В.конце концов удалось вывести на площадь напротив Сената всего около трех тысяч солдат. Даже погода не способствовала восставшим: день выдался пасмурный и холодный, ртутный столбик показывал десять градусов ниже нуля, с Невы дул резкий ветер, к середине дня пошел снег.

Николай I считал попытку восстания серьезным вызовом своей власти в начале царствования. Вначале он решил спастись бегством, но потом переменил намерение и обратился к небу с молитвой ниспослать ему силы, чтобы исполнить свой долг перед Богом и Россией, даже если для этого придется убивать собственных подданных. После чего выехал из Зимнего дворца в сторону Сенатской площади, попутно разыграв драматическую сцену доверия к народу: препоручил своего шестилетнего сына, будущего царя Александра II, заботам верных ему солдат.

Сделав последнюю попытку убедить войска, вышедшие на площадь, мирно разойтись, Николай I отдал приказание генерал-губернатору Санкт-Петербурга Михаилу Милораовичу также обратиться к ним. Выехав на белом боевом коне, генерал Милорадович, участник войны с Наполеоном, стал убеждать солдат и офицеров: то, что они сейчас делают, позор для их мундиров, измена царю и отечеству…

Внезапно раздался короткий выстрел. Белый конь попятился, генерал Милорадович упал на землю. Вместо того, чтобы убить царя, поручик Петр Каховский смертельно ранил одного из героев Отечественной войны.

На площади становилось темнее. Николай I отдал приказ верным ему войскам открыть огонь. Стрельба продолжалась немного больше часа. К пяти вечера мятеж был подавлен: тысячи убитых или смертельно раненых остались на снегу, окрасив его своей кровью. Многочисленные полыньи усеяли лед Невы, через которую мятежники пытались бежать, спасая свою жизнь.

Когда было восстановлено спокойствие, Николай I отдал приказ об аресте зачинщиков; три дня спустя он создал специальную следственную комиссию, куда вошли его друзья и сподвижники, включая брата Михаила. Главной задачей комиссии было уничтожить опухоль, подрывающую силы царской власти, но вовсе не раскрыть правду и, тем более, не наблюдать за тем, чтобы соблюдалась справедливость.

Сам по себе Николай I не был от природы злобен — как, скажем, Гитлер или Сталин, или даже Петр Великий. Это был работяга и служака, желавший России добра, и он поступал так, как поступил бы на его месте любой сильный лидер, чьей власти угрожают: бросился на ее защиту.

То, что восстание было задумано втайне от него, Николай I рассматривал как личное оскорбление. Ведь многие из заговорщиков были его друзьями, не какие-то отбросы общества с их вечным недовольством. Он всегда был рядом с ними, танцевал на дворцовых балах с их сестрами и женами… Но их политические взгляды оказались выше его понимания. Как мог князь Трубецкой, один из самых богатых людей в империи, стать таким глупцом и предать монархию? Или князь Волконский, кто сражался вместе с его братом Александром против Наполеона? Это ведь сливки русского дворянства. Князья, генералы, выдающиеся армейские офицеры стали изменниками, предателями! Николай I был разъярен: подумать только — они придумывали для России различные конституции, в которых ему, царю династии Романовых, не отводилось никакой роли, или весьма незначительная!.. И еще замышляли убить всю его семью!

Если гнев царя против руководителей восстания был понятен, то его навязчивая идея выявления каждого, кто был так или иначе связан с бунтом, выглядела маниакальной. Агенты шныряли далеко от столицы — в Москве, Киеве, Варшаве, выискивая подозрительных. Аресту подлежали даже те, кто был лишь отдаленно связан с мятежными Обществами — такие, как Александр Фролов, который находился в то время верстах в семистах от Сенатской площади и никак не мог быть причастен к восстанию.

С той минуты, как Фролов услыхал о неудавшемся мятеже, он понял, что находится в опасности. В конце декабря он поделился своими опасениями с Иваном Ивановым, секретарем Соединенных Славян, и тот попытался успокоить его.

— Вам нечего бояться, — сказал он. — Вы отказались вступить в Общество, вас нет в списках. И вообще, королевские дворы Англии, Франции и Австрии вмешаются, чтобы защитить всех нас.

Фролов не был в этом так уверен. Старший офицер из его полка и несколько других офицеров были арестованы уже в январе, и он опасался, что кто-то из них может выдать его. Что, собственно, и произошло. 8 февраля 1826 года царский фельдъегерь прибыл с приказом об его аресте. Фролов не оказал сопротивления.

Николай настаивал на личной беседе с большинством подозреваемых, и 17 февраля Фролов был доставлен в Зимний дворец. Со связанными сзади руками его провели под охраной через величественное здание. Они миновали покой за покоем, пока не вошли в огромную комнату, обрамленную золотыми и белыми рельефами и выходящую окнами на Неву. Через заледенелые окна Фролов мог видеть лишь смутные очертания Петропавловской крепости, сооруженной столетие назад Петром I для защиты от шведов своего "Окна в Европу". Мерцал вдали позолоченный шпиль храма Святой Троицы.

В дальнем конце комнаты возвышалась импозантная фигура императора Николая I. Его талия была неимоверно затянута, агрессивно выпяченная грудь выставляла все воинские награды. На нем был мундир бригадного командира с бледно-голубой Андреевской лентой. Император презрительно оскалился, когда стража вытолкнула вперед растрепанного молодого поручика. Потом он разъярился.

— Ты! — крикнул он. — Сколько тебе лет?

— От рождения двадцать два года, Ваше Величество, — пробормотал Фролов.

— Жалкий мальчишка! Пошел по той же дорожке, а? Собака! Я научу тебя!

Неряшливый вид молодого офицера, его порванный мундир вызвали еще больший гнев Николая, который унаследовал от отца одержимость в отношении к военной форме. Как Павел, так и Николай, вероятно, верили, что хорошо вымуштрованные войска в отличном обмундировании способны спасти Россию от любых внутренних потрясений.

Царь подошел к арестанту и ударил его ногой по голени с такой силой, что Фролов чуть не упал. Потом повернулся к генералу Левашову, главному следователю, схватил перо и нацарапал на листке бумаги: "В тюрьму и содержать в строгом режиме". Он покажет России, что ожидает неверных ему офицеров!..

Фролова отправили на следующий же день в Петропавловскую крепость и бросили в камеру номер 15, где он провел в совершенном одиночестве одиннадцать месяцев.

Он находился в полном отчаянии. У него не было денег, военная карьера была окончена. И что еще хуже — он принес своей семье позор и несчастье. Узнав о судьбе сына, Филипп Фролов перенес удар, от которого никогда уже не оправился.

Тюремные казематы в Петропавловке были тесными и сырыми, около четырех шагов в длину и столько же в ширину, в них не было воды, и совсем мало света. Зарешеченное окошко камеры номер 15 выходило на север и было сплошь замазано белой краской, через которую ничего нельзя было увидеть. Рацион Фролова состоял из гречневой каши, черствой булки, нескольких кусочков гнилого мяса и чая. Некоторых других узников кормили лучше: так Басаргин, например, получал пиво, а Рылеев даже вино.

В соответствии с царским распоряжением Фролову не предоставили ни бумаги с перьями, ни книг. Даже Библии, которая обычно дается узникам. Он не мог понять, почему с ним так обращаются, но знал: для того, чтобы не сойти с ума, нужно чем-то занять свои мысли… На одного из декабристов, полковника Алексея Булатова, так подействовало пребывание в каземате, что он разбил себе голову о стену — у него вывалились наружу мозги, и он умер через несколько дней.

Единственное занятие, какое мог придумать для себя Фролов, было выдергивать китовый ус, который был вставлен в его мундир, и превращать его в подобие вязальных спиц. Потом он распустил свои шерстяные носки и смотал нити пряжи в клубок. Это было очень трудно — пальцы так коченели от холода, что только огромным усилием воли он заставлял себя делать эту работу.

"Теперь у меня была пряжа и спицы, — вспоминал он много лет спустя, беседуя со своим внуком Сашей Манганари, — и я мог заняться вязанием. Я вязал носки, распускал их, вязал снова, опять распускал, и постепенно мысли мои успокаивались и становились светлее”.

Было ясно, что на примере Фролова и остальных членов Общества Славян, замышлявших убийство царя, Николай хотел сделать предупреждение всем другим. Но и тяжелейшие тюремные условия, полная изоляция заключенных не удовлетворили его. Ему нужны были еще более суровые приговоры, чтобы потрясти страну и утвердить силу и авторитет власти. Этого нетрудно было добиться. Хотя Николай делал вид, что не имеет ничего общего со Следственной комиссией, на самом деле он весьма активно действовал за сценой, читал секретные донесения, сам устанавливал тюремный рацион и режим содержания заключенных.

Суд над декабристами состоялся в июле 1826 года, в середине ночи. Назначенные царем семьдесят два члена Специального уголовного суда, среди которых были правительственные чиновники, военные, религиозные деятели, ни разу не подвергли сто двадцать одного обвиняемого перекрестному допросу, не дали им никакой возможности прибегнуть к защите. Суд принимал на веру все выводы Следственной комиссии и сразу же определял степень виновности каждого из заключенных. За этим сразу следовало назначение наказания — что было в традициях российского судопроизводства еще в XVIII веке.

Пятеро зачинщиков, вина которых была так страшна, что не подлежала даже определению, были приговорены к четвертованию. Преступники "первой степени" должны были быть обезглавлены; те, кого отнесли ко "второй степени", куда входил и Фролов, получили бессрочную каторгу. Не желая выглядеть в глазах Европы варваром, Николай своим декретом изменил приговоры. Четвертование было заменено на повешение, лишение головы — на каторжные работы, а пожизненная каторга — на двадцатилетнюю.

Дело Фролова было серьезным с самого начала, потому что поручик Мазган, капитан Тютчев и майор Спиридов — все они дали комиссии показания не в его пользу. Они сообщили, что он принимал участие по крайней мере в одном, а то и в трех собраниях Общества, из чего следовал вывод, что он состоял в этой, самой страшной, экстремистской группировке.

Когда Фролова допрашивали перед судом, его ответы были честными и прямыми.

ВОПРОС: Вы принимали присягу на верность императору? ФРОЛОВ: Да, я поклялся в верности.

ВОПРОС: Каким образом вы пришли к вольным мыслям и либеральным идеям? Благодаря книгам или заимствуя их у других людей? И как могли в вас укорениться эти мысли?

ФРОЛОВ: О существовании подобных мыслей я узнал от поручика Мазгана, поручика Громницкого и капитана Тютчева, которые пригласили меня в их Общество, и то, что я разделил эти мысли, я могу отнести только на счет моей неопытности, а также потому, что хотел сделать приятное моему старшему командиру Тютчеву.

ВОПРОС: Каковы были объявленные цели или намерения данного Общества и какими путями должны они были быть достигнуты?

ФРОЛОВ: Целью Общества было достижение равенства. Способ для этого — убийство ныне покойного императора Александра Павловича и утверждение новых законов…

Когда допрос был закончен, Фролов попытался прояснить свою судьбу, обратившись к генералу Левашову, который его допрашивал:

— Я возлагаю свою надежду на вас, Ваше превосходительство. Да, я предал императора, нарушил клятву и должен за это понести тяжкое наказание. Но, верьте мне, Ваше превосходительство, я совершил это без всяких скрытых мотивов, только из желания поступить так, как меня просили…

Начиная с мая 1826 года, Фролова больше не вызывали. А глубокой ночью 12 июля всех арестантов, разделенных по определенной для них степени вины, собрали в доме коменданта крепости, где заседал суд. Фролов и другие не знали еще тогда, что их судьбы уже решены, думали, их привели для новых допросов. Они были поражены, когда чиновник начал выкликать фамилиии и зачитывать приговоры. Волны надежды охватили их сердца, когда услышано было: двадцать лет каторги. За долгие месяцы они впервые были сейчас не в одиночестве, вместе, могли переговариваться друг с другом. Кто-то крикнул: "Не забывайте! Солнце всходит и в Сибири!"

Почти сразу после вынесения приговора Фролова и других узников вывели из крепости на небережную Невы. Ночное небо освещалось пламенем многочисленных костров — их зажгли войска, верные императору, приведенные на площадь, чтобы присутствовать при акции разжалования и уничижения своих сотоварищей. Под рокот барабанов "декабристам" велели опуститься на колени. Над их головами были сломлены шпаги, с их мундиров сорваны эполеты, приказали им самим бросить свою воинскую одежду в огонь. Михаил Лунин, один из известнейших членов Южного Общества, осмелился на дерзкий поступок. С криком: "La belle sentence doit etre arrosee!" ("Славный приговор должен быть отмечен!") он стал мочиться на виду у всех.

Когда их вели обратно в крепость, заключенные увидели место, где уже стояли пять виселиц, приготовленные для главарей восстания. А в пять утра, в то время как остальные узники были уже по камерам, пятерых, приговоренных к смерти, вывели на казнь. На них надели белые саваны, нацепили дощечки со словами: "цареубийца". Царя они не убили, но петля уже крепко стягивала их шею. Прозвучал выстрел, были отброшены подставки и два безжизненных тела закачались в воздухе. Свидетели этого зрелища затаили дыхание от ужаса, когда увидели, что три веревки лопнули, и трое израненных людей поднимаются со сломанного помоста. Один из них нашел в себе силы крикнуть в лицо новому генерал-губернатору города:

— Генерал, Вы без сомнения пришли посмотреть, как мы умрем. Порадуйте сердце вашего владыки словами о том, что его желание исполнилось: мы умираем в муках!

Сказавший это полковник Сергей Муравьев-Апостол поднялся затем с трудом на ноги и произнес свои последние слова, которые вошли с той минуты в историю:

— Бедная Россия! Даже не умеем как следует повесить…

Размышляя в своей камере о судьбе Фролова, я думал и о политической власти вообще, и о борьбе американских отцов — основателей в 1787 году против злоупотребления этой властью. Выход они видели в ее разделении. Во времена Фролова, как и в бывшем Советском Союзе, для власти нет никаких ограничений. Ни одна оппозиционная партия не пытается оспаривать ее решения. В интересах царя было продемонстрировать на примере Фролова и других, к чему могут привести подобные попытки. То ж и сейчас: если политбюро решит, что в интересах Советского Союза надо упрятать меня в Сибирь, никакая защита в суде, никакие другие механизмы, никакие "иные мнения" не помогут мне. "Новый режим нисколько не лучше старого", — вспомнил я слова моего отца в ответ на какую-то фразу Бабуты, произнесенную в осуждение царской семьи Романовых…

С этими нерадостными мыслями я повернулся на бок и постарался уснуть. Но мне не удалось. По-прежнему перед моим мысленным взором маячила хрупкая изможденная фигура с поникшими рыжеватыми усами: человек сидел в крошечной холодной камере, руки его были в непрестанном движении — вязали и вновь распускали носок.

Я представлял себе морозную ночь 20 января 1827 года, когда стража ворвалась в камеру Фролова, кинула ему изорванный тулуп и приказала выходить. Без всяких объяснений его опять повели через внутренний двор крепости к дому коменданта. Там он впервые встретился с тремя другими заключенными. Это были поручик Басаргин, генерал-майор Михаил Фонвизин и доктор Христиан Вольф. Через некоторое время в помещение вошел хромой генерал, комендант тюрьмы А.Я.Сукин, и объявил:

— По приказу Его Величества я отправляю вас этой ночью.

Он повернулся на своей деревянной ноге и вышел. Стража внесла наковальню, поставленную на деревянную колоду, кузнец принялся за работу: заковывать в железо ноги заключенных.

— Никогда не забуду ощущения, с которыми ставил ногу на наковальню, — вспоминал потом Фролов. — Кузнец ударял не по железу, он бил по моей душе…

Царь Николай I позволил везти приговоренных на санях, а не гнать пешком — решение было принято не из чувства сострадания, а скорее из желания избежать дальнейших политических осложнений. Он вовсе не хотел, чтобы представители лучших семей России были причислены к мученикам. И все же царь предписал строжайшие правила препровождения преступников в Сибирь: чтобы ни у кого не было неверного представления о степени их виновности. Везти их следовало как можно быстрее, днем и ночью, без остановок на отдых, без задержек на заезжих дворах и в кабаках, без разрешения принимать подарки или письма. Их имена нужно было держать в тайне.

Но тогда, как и сейчас, приказами и предписаниями частенько пренебрегали. К счастью, у начальника их конвоя, Воробьева, было доброе сердце, и чем дальше от Петербурга скользили сани, тем больше нарушений правил содержания "господ осужденных" он себе позволял.

… Соборные часы Петропавловской крепости пробили два ночи, зазвучал гимн "Боже, царя храни!". Отворились ворота, и пять саней, каждые запряженные тройкой лошадей, выехали на замерзшую Неву. Там они повернули на северо-восток в сторону Ладожского озера и Шлиссельбургской крепости. Четверо саней везли по одному осужденному и его охранника, в последних сидел начальник конвоя Воробьев, который подавал команды и охранял всю процессию с тыла.

Пункт назначения — Сибирь.

* * *

Фролов старался восстановить кровообращение в замерзающих ногах, стуча ими по днищу саней. Но это ему плохо удавалось: железные кандалы были слишком тяжелыми. Кроме того, одиночное заключение истощило его энергию, повергло в апатию, подавило волю. Он сомневался, доведется ли ему увидеть Сибирь, не ожидает ли его участь многих осужденных, отдавших Богу душу до того, как они добрались в тот далекий край; особенно, если этап приходился на зиму. Страшные метели сбивали возниц и лошадей с дороги, заставляли блуждать в снежных заносах. И если тела несчастных не становились добычей волков, их обнаруживали весной под растаявшим снегом.

На первой почтовой станции, верстах в тридцати от Петербурга, Воробьев дал команду остановиться. Пока меняли лошадей, он разрешил узникам погреться в помещении. Это дало возможность Фролову впервые заговорить с товарищами по несчастью.

Басаргин, он был на несколько лет старше Фролова, казался обезумевшим от горя. Оказалось, как раз перед восстанием его жена умерла во время родов, и теперь он боялся, что никогда больше не увидит и своего родившегося сына. Генерал в отставке Фонвизин был тоже в подавленном состоянии, но по другой причине. Он увидел свою молодую жену — она примчалась сюда на станцию сообщить, что их везут в далекий Иркутск, столицу Восточной Сибири. Врач Христиан Вольф был сыном лютеранина-фармацевта, изучал медицину в Москве. Девятнадцатилетним студентом в 1812 году выхаживал раненых после взятия Наполеоном второй русской столицы. Позднее, став главным хирургом Второй Армии, помогал полковнику Пестелю составлять те статьи Конституции, что относились к медицинскому обслуживанию бедняков…

Прошло полчаса, и Воробьев приказал снова садиться в сани и отправляться в путь.

Ямщики выбрали северную дорогу, которая обходила Москву и шла через Тихвин, Череповец, Никитино, Котельнич.

Чем дальше они продвигались, тем лучше становилось на душе у Фролова: холодный свежий воздух после затхлого каземата Петропавловки действовал целительно. Особенно радовало, что встречные относились к ним совсем не как к изменникам, а зачастую приветствовали словно героев. Народ с любопытством взирал на безрассудных аристократов, одаривая деньгами и хлебом, благословляя на их тяжком пути в Сибирь.

После нескольких недель труднейшей дороги санный поезд добрался до Уральского хребта, отделяющего российскую землю от Сибири. В летнее время приговоренные к бессрочной каторге, минуя эту невидимую границу, все, как один, склонялись долу, чтобы взять с собой часть русской земли — щепотку, которую они завещали потом положить к ним в гроб после их смерти. "В Сибири, — писал Басаргин, — вы больше не были жителем этого мира…"

Итак, они оставили позади Кострому, Вятку, Пермь, Екатеринбург и добрались до Тобольска, который стоял на полдороге их четырехтысячеверстного путешествия. Губернатор города, оказавшийся родственником генерала Фонвизина, радушно принял узников и разрешил трехдневный отдых под крышей полицейского управления. Он рассказывал потом, что Фролов и Басаргин находились в состоянии уныния, Фонвизин был слезлив и полон раскаяния и лишь Вольф — необъяснимо весел.

27 марта, спустя более чем два месяца после отбытия из Санкт-Петербурга, их этап достиг того места, которое с насмешкой называли "Восточным Парижем". Еще издали увидел Фролов на равнине контуры большого города, множество золотых куполов, сверкавших в лучах солнца. Иркутск! Когда-то он начинался как таможенный пост, где брали налоги за пушнину с бурятских племен. Теперь город процветал, благодаря тому же пушному промыслу, а также добыче золота и серебра. К середине XVII века, когда русские охотники освоили всю северо-восточную территорию, по их следам пришли правительственные чиновники, объявившие эти земли собственностью российской короны. С покорением Сибири русские цари стали правителями самого большого государства в мире (размером со всю Европу вместе с Соединенными Штатами), которое простерлось от Балтики до Китая и берегов Тихого океана.

Пятеро саней миновали городские ворота, покатили по широким улицам, окаймленным небольшими деревянными домами. Подъехав к окруженной частоколом крепости, сани остановились. Здесь под надзором полиции приговоренным было разрешено расположиться на целую неделю для отдыха. Здесь же Фролов узнал, что окончательным пунктом их назначения была Чита. Там, за озером Байкал, обычно и отбывали свое наказание сосланные на каторгу. Там его и других декабристов ожидал тяжкий подневольный труд.

На оставшуюся часть пути конвой из российских жандармов сменили казаки. Эти конники, которые уже долго жили здесь на краю цивилизации и которых использовали для защиты границ, не отличались добродушными характерами прежних стражников во главе с Воробьевым. Жизнь сделала их более суровыми и жестокими.

Для экономии времени казаки решили ехать через Байкал, чей ледяной покров становился уже опасным в это время года, и Фролов боялся, что и пьяные все время охранники, и они сами угодят на дно озера, расположенное, как говорили, на глубине чуть ли не в одну версту. Управлять санями стало очень трудно: в одних местах ледяная поверхность была гладкой, как стекло; в других — вздымались целые ледяные торосы, а за ними шли места, где из-под тонкого льда проглядывала темная, словно чернила, байкальская вода. Сани мчались с такой скоростью, что могли подшибить и друг друга, и лошадей…

Чита произвела на Фролова угнетающее впечатление. Он увидел жалкий пограничный поселок, покосившиеся домики, ветхую церковь и зловещее здание острога за высоким частоколом из толстых заостренных кверху бревен. Колония заключенных состояла здесь из нескольких тысяч рядовых преступников. Комендантом был человек по фамилии Бурнашев, известный своей жестокостью и прозванный "палачом".

Страшными были первые годы, проведенные Фроловым в Чите, хотя царь вскоре заменил Бурнашева более человечным комендантом, генералом Лепарским. Впрочем, новый начальник начал тоже с того, чтобы утвердить свою власть и авторитет. Он был настолько глух ко всем просьбам заключенных, что получил прозвище "Комендант не могу". А его жестокая расправа в 1828 году с участниками тюремного бунта на одной из отдаленных шахт ужаснула Фролова. Казни, которые последовали, напомнили то, что он видел и пережил в Санкт-Петербурге: когда ружья давали осечку во время расстрела восставших, людей закалывали штыками.

Фролова определили на дорожные работы — рыть песок в овраге, который декабристы окрестили "дьявольской могилой". Пока заключенные копали, песок кружился возле них, забираясь в волосы, под ногти, под одежду. Фролов все время был грязен, кожа зудела.

"Мы работали в цепях, прикованные к нашим тачкам, — вспоминал он. — Нас постоянно понуждали работать еще быстрей, рабочий день длился по десять часов. Наказывали нас за все — за недовольную гримасу, за резкое слово".

Фролова с товарищами поместили за частоколом, в небольшом бараке.

"Вначале условия в читинском остроге были просто невыносимыми. Шестнадцать человек находилось на общих нарах в крошечной каморке. Когда ложились спать, на каждого оставалось места меньше аршина. Нельзя было ночью повернуться, чтобы не разбудить соседа".

Пища была малосъедобной, и ее не хватало: каша на воде, чай, хлеб, редкие кусочки мяса или сала. В хорошую погоду ели во дворе, в плохую — в помещении, где не повернешься.

Но постепенно генерал Лепарский начал улучшать условия содержания каторжников. Он был образованным человеком и понимал необходимость перемен. Царь Николай I, назначив для надзора над декабристами бывшего командира кавалерийского полка, хотел этим в какой-то мере приглушить протесты и просьбы, исходившие от членов семей наиболее влиятельных заключенных. Лепар-ский уже сократил дневную работу с десяти часов до трех, даже до двух; в остальное время узники могли заниматься чем угодно. Если бы не снисходительность генерала, вряд ли многие декабристы сумели бы выжить и рассказать для своих потомков и для истории о том, что с ними произошло.

Большую роль в судьбе декабристов сыграли и девятнадцать женщин — жен, невест и сестер, настоявших, несмотря на недовольство царя, на том, чтобы следовать в Сибирь за осужденными. "Наши ангелы-хранители" — называл Фролов княгиню Волконскую и княгиню Трубецкую.

Правительство России, в отличие от царя, поощряло отъезд родственников к сосланным декабристам, рассчитывая таким образом содействовать скорейшей и более полной колонизации Сибири. Царь, однако, опасался, что подобные случаи могут привести общество к ненужным волнениям.

Фролов испытывал благоговейное уважение к этим женщинам из высшего круга, которые бросили все и приехали сюда, на край света. Он своими руками изготавливал им в подарок шкатулки для хранения драгоценностей, а их детям игрушки. Он наловчился делать в подметках дамских туфель тайные хранилища для перевоза писем и записок с помощью той самодеятельной почты, которую эти женщины организовали.

"Обычно три человека одновременно участвовали в этом, — вспоминал Фролов. — Когда один из них подъезжал к Санкт-Петербургу, второй находился уже в пути, а третий только-только отправлялся в путь из Сибири. Таким образом и Петербург, и Сибирь были в полной мере информированы о том, что происходит там и здесь".

Потерпев поражение в попытке установить в России новые порядки, декабристы обратили свою энергию на создание подобия идеального общества за решеткой, в ссылке. Они образовали два товарищества: Большая Ар-

тель, которая занималась денежными фондами, и Малая Артель, отвечавшая за помощь ссыльным и за устройство их на новом месте.

Редко когда собиралось в тесном кругу столько блестящих умов, столько ученых талантов. Эта редкостная когорта людей основывала разнообразные мастерские, создавала овощные плантации, даже открыла университет, названный ими "Читинская Академия". Доктор Вольф читал там лекции по анатомии и химии; Бестужев писал портреты и готовил словарь местного бурятского языка; Муравьев вел курс военных наук, Лунин — политической философии. Завалишин предлагал обучение латыни. Вскоре в эту Академию стали приезжать люди из окрестных городов. Фролов гордился, что является членом такого, в настоящем смысле слова, избранного общества.

Однако сам он не чувствовал в себе тяги, а также способностей к наукам. Но благодаря доброму отношению к нему доктора Вольфа, который взял на себя роль наставника, Фролов пристрастился к практическим делам: занялся сельским хозяйством, медициной, работал по дереву и по металлу.

"Вольф сразу сообразил, что моя беспокойная, непостоянная натура не создана для серьезной науки", — говорил Фролов.

В 1829 году из Петербурга пришло известие, что царь одобрил предложение генерала Лепарского снять кандалы со всех узников. Декабристы так долго жили в цепях, что кандальный звон превратился в символ солидарности и общей судьбы. Кто-то из них предложил припрятать пару кандалов, чтобы сделать из них украшения, которые стали бы драгоценным воспоминанием о восстании. Как один из лучших мастеров по металлу, Фролов взялся изготовить из них кольца, кресты и браслеты. На кольце, которое он носил потом всю жизнь, было выгравировано: "Д Г.

Осенью 1830 года постоянным местом пребывания для декабристов был определен Петровский Завод, поселок в четырехстах верстах от Читы. Здесь находились мастерские, уже с конца восемнадцатого столетия снабжавшие металлическими изделиями всю Восточную Сибирь. Лепарский приказал отправить узников к месту нового назначения пешком, со всем их скарбом. Только самым слабым разрешалось проделать это шестинедельное путешествие на повозках.

Переселение принесло много новых проблем. Местность там оказалась болотистой, не такой пригодной для сельских работ, как Чита. Новое здание острога, возведенное с одобрения царя, было без окон, но зато с большим количеством щелей в стенах. Окна были прорезаны, а щели законопачены только после того, как жены и другие родственники декабристов пожаловались в Санкт-Петербург.

В те часы, когда Фролов не помогал доктору Вольфу в делах лечебных, он был с головою погружен в работу в своей мастерской, которую Лепарский разрешил построить за стенами острога.

"Со мною все время был охранник, — отмечал Фролов, — но большую часть времени он спал. Однажды, когда неожиданно наведался Лепарский, я попробовал разбудить охранника, но генерал, разобравшись, в чем дело, сказал: "Оставьте его в покое. Я-то знаю, кто из вас кого охраняет…"

Фролову не пришлось отбыть полностью все пятнадцать лет каторги: в 1832 году император Николай вновь сократил сроки всем приговоренным. Пребывание Фролова на каторге окончилось на десятую годовщину декабрьского восстания — 14 декабря 1835 году.

Первыми отпускали тех, у кого были меньшие сроки — до шести лет и ниже. Их расселяли небольшими группами в четыре, шесть или восемь человек по отдаленным заброшенным сибирским деревням. И там для них начинались новые, возможно, не меньшие, трудности.

"Закалка, полученная нами на Петровском Заводе, — вспоминал Фролов, — конечно, давала себя знать, помогала переносить многие тяготы. Но некоторые все равно не выдерживали и сходили с ума…"

В июне 1836 года подошла очередь и Фролова с несколькими его товарищами попрощаться с Лепарским. Расставание было, можно сказать, трогательным. После небольшого начального периода, когда узники возненавидели коменданта, их отношение к нему стало быстро улучшаться, и к концу своего десятилетнего срока они прониклись настоящим уважением к генералу. Согласно свидетельству Басаргина, старый вояка был весьма тронут церемонией прощания и, смахнув с лица две-три слезы, проговорил: "Ваши слова благодарности лучшая награда, какую я получил до сей поры. Я отдаю вам должное, господа. Вы все вели себя прямо как Вашингтоны…" (Что говорит о том, что даже в Сибири знали тогда и ценили Джорджа Вашингтона как государственного и революционного деятеля.)

Позднее Фролов описывал свое пребывание в Чите и Петровском Заводе как "жизнь в золотой клетке", но тут же добавлял, что "клетка всегда есть клетка".

И хотя его собственное участие в движении декабристов было совсем незначительным, с годами он становился все больше "декабристом", и с гордостью носил на пальце свое кольцо "Д Г'…

Я часто думал, как бы он отнесся к тому, что эта реликвия может уплыть в Америку? Наверное, предпочел бы все же оставить ее в одном из российских музеев как память о "декабристских" идеалах свободы…

С этим вопросом, на который не было ответа, я уснул наконец на своей тюремной койке.

Глава четырнадцатая

Воскресенье седьмого сентября оказалось для меня еще более напряженным днем, чем предыдущий. Вскоре после полудня меня вновь вызвали на допрос. Захватив записную книжку, я отправился в комнату 215. Как только охранник открыл дверь, я почувствовал, что атмосфера сгущается. Сергадеев был не один. Рядом с ним стоял представительный мужчина в белом свитере с высоким горлом, в хорошо сшитом рыжевато-коричневом пиджаке. Тут же был еще один, более молодой, человек, тоже в гражданской одежде.

— Господин Данилов, — начал Сергадеев очень официальным тоном, — садитесь, пожалуйста.

Полковник указал на стоявший в углу стол размером с детскую школьную парту. У меня пересохло во рту, пока я шел туда и втискивался за маленький столик. Да, непохоже на обыкновенный допрос… В висках стучало, но я был готов к следующему раунду.

Сергадеев выдержал паузу, как бы наслаждаясь моим смятением, затем продолжил:

— Хочу представить Вас генералу… из военной прокуратуры.

Фамилию я от волнения упустил.

Генерал смотрел на меня с нескрываемым презрением. Мне как-то не верилось, что этот человек в гражданском, с таким неприятным выражением лица, может быть настоящим генералом. Он выглядел, скорее, как зажиточный самодовольный крестьянин. Молодой человек рядом с ним был, видимо, его помощник или переводчик.

— Как Вам известно, господин Данилов, — снова заговорил Сергадеев, — по нашим законам Вы можете быть задержаны не более чем на десять дней по подозрению в преступной деятельности. После чего мы должны либо предъявить обвинение, либо освободить Вас.

Сердце мое куда-то упало. Я знал, что сейчас последует.

Сергадеев опять замолчал, глядя на меня поверх очков.

— Сегодня, — провозгласил он, — мы собрались здесь, чтобы предъявить Вам обвинение.

Я всеми силами старался собраться с мыслями. Почему они поторопились с обвинением? Имеет ли это отношение к делу Захарова в Нью-Йорке?

Генерал взял со стола документ и начал читать монотонным голосом…

Советский Союз официально обвиняет меня в шпионской деятельности. Конкретные обвинения следующие:

1. Сбор, согласно инструкции ЦРУ, и передача туда сведений экономического, политического и военного характера, наносящих ущерб Советскому Союзу.

2. Помощь ЦРУ в налаживании конспиративных связей с советскими гражданами.

3. Иная, шпионского рода, деятельность…

Генерал закончил чтение, поднял на меня глаза и сказал:

— Шпионаж очень серьезное преступление против государства, господин Данилов. По нашему закону это действие влечет за собой наказание в виде заключения на срок от семи до пятнадцати лет, а также высшую меру — смерть.

Слово "смерть" подействовало на меня как сильнейший удар в солнечное сплетение. Я не мог и предположить, что мне будет угрожать такое. Мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание. В голове все смешалось. Руки, ноги ослабли так, что я перестал их чувствовать. Сердце готово было выпрыгнуть из грудной клетки. Пальцы дрожали.

Голос генерала вернул меня к реальности.

— Я советовал бы Вам оказывать содействие следствию, — говорил этот голос. — Это послужит Вам только на пользу…

Внезапно мысли мои прояснились. Видимо, Сэмюэл Джонсон^1 был прав, когда писал, что ничто так не концентрирует мысли, как перспектива быть повешенным.

Однако дело принимало очень серьезный оборот, и мое поведение сейчас должно быть соответствующим. Я решил проявить некоторую деловую, так сказать, активность: раскрыл свой блокнот, достал ручку, начал писать. Никаких комментариев по поводу предъявленного обвинения я не сделал, никакой видимой реакции постарался не проявить. Мой ответ обвинителям заключался в сдержанности и внешней пассивности.

Это возымело действие: привело генерала в раздражение.

— Вас не беспокоит серьезность предъявленных обвинений? — спросил он.

— Конечно, я обеспокоен.

Мой ответ прозвучал немного хрипло. Мне было трудно говорить. Но я едва приподнял голову от записной книжки, продолжая делать в ней заметки.

— Для чего Вы просили этого Мишу фотографировать для Вас? — произнес вдруг генерал. — Если Вам так нужны были снимки, обратились бы в редакцию газеты "Красная Звезда", там пошли бы навстречу. Вам не следовало обращаться к неизвестным людям.

Я продолжал писать. Мысль обратиться за фотографиями в газету Министерства обороны была такой же нелепой, как просьба к Комитету госбезопасности сообщить мне сведения о работе контрразведки.

— Ну, и как Вы намерены ответить на обвинение, господин Данилов? — спросил наконец Сергадеев.

Я на минуту оторвался от записей.

— Отвергаю все с начала до конца, — сказал я, глядя ему в глаза.

Оба они не скрывали своего разочарования. Сергадеев поднял телефонную трубку и кого-то вызвал. Через мгновение вошла секретарша, Сергадеев вручил ей обвинение и какие-то свои бумаги для перепечатки. Пока мы ожидали ее возвращения, генерал сидел с края длинного стола, нетерпеливо барабаня по нему пальцами. Я предположил, что беднягу вызвали с дачи, и он мечтает поскорее вернуться обратно, пока воскресный день не подошел к концу.

Секретарша вошла снова. Пункты обвинения были отпечатаны сверху страницы, в середине стоял мой отказ признать себя виновным. В конце листа были строчки, свидетельствовавшие, что мне была дана возможность ознакомиться с предъявленными обвинениями, что я читал и понял прочитанное.

Я очень внимательно просмотрел этот документ: хотел убедиться, что моя подпись не будет означать согласия ни с одним из предъявленных обвинений. Поэтому я решил подписать только последнюю часть документа, подтверждающую, что я его читал.

Еще раз перечитав бумагу, я поставил подпись. Внезапно я обратил внимание на дату: седьмое сентября 1986 года. Господи! Да ведь сегодня день рождения моего отца! Ему было бы восемьдесят семь. Опять мне вспомнились его слова о соляных копях. Он был прав: я находился еще на один шаг ближе к Сибири…

Генерал встал, попрощался с Сергадеевым и вышел вместе с переводчиком. Я тоже поднялся из-за низкого столика, полагая, что свидание окончилось. Мне хотелось одного: поскорее вернуться в камеру, собраться с мыслями. Но Сергадеев еще не намерен был распроститься со мной. Он устроился за своим столом, пригласил меня сесть поближе.

— Теперь, Николай Сергеевич, — сказал он, — обсудим еще кое-что… Отец Роман… Расскажите мне об отце Романе.

Я снова почувствовал напряжение: добрались и до отца Романа… Петля затягивалась. Всю неделю я молил Бога, чтобы Сергадеев не касался этого вопроса.

— Мы знаем, что вы получили от отца Романа письмо, — продолжал полковник. — Что вы с ним сделали?..

Если и существовало что-то, из-за чего у меня могло сразу подняться давление, го это было именно письмо от человека, который называл себя "отец Роман Потемкин", письмо, опущенное им в мой почтовый ящик. Из всех подозрительных типов, которых подсылали ко мне в Москве, отец Роман был несомненно самым искусным произведением рук КГБ. Даже фамилия была придумана гениально: князь Потемкин — человек из екатерининских времен, построивший "липовые" процветающие деревни на пути следования своей императрицы.

Этот Роман был очень умелым — таким умелым, что ему почти удалась уловка по превращению меня в добровольного подручного для одной из важных разведывательных операций.

* * *

История с отцом Романом началась в понедельник 10 декабря 1984 года. Я работал у себя в бюро, когда мне позвонил какой-то незнакомый человек, представившийся русским православным священником. Не скажу, что для иностранных корреспондентов, работающих в Москве, подобные звонки были такой уж большой неожиданностью. Когда позвонивший заявил, что хотел бы встретиться со мной, я ответил, что в данное время слишком занят и попросил позвонить на следующей неделе. За годы работы у меня уже появилось здесь некоторое количество знакомых, которым я доверял, и не очень хотелось встречаться с неизвестными людьми, прямо с улицы, которые вполне могли быть связаны с КГБ.

Чаще всего после такого моего ответа повторных звонков не бывало — звонивший улетучивался. Но отец Роман позвонил снова ровно через неделю. Я пригласил его в свой офис, полагая, что обязательное наличие там подслушивающей аппаратуры, установленной кэгэбэшниками, должно охладить его пыл. Но он принял приглашение, и мне пришлось назначить время встречи. Когда на следующее утро, 18 декабря, около одиннадцати, раздался звонок в дверь, я испытал некоторое чувство раздражения. Приход гостя застал меня в разгаре работы над статьей, которую нужно было в тот вечер передать по телексу в Вашингтон. Еще до того, как открыть дверь, я уже твердо решил как можно скорее избавиться от посетителя. Однако я был приятно удивлен видом стоявшего на пороге молодого человека. Отцу Роману было, пожалуй, не больше тридцати, на нем были синие джинсы, лыжная куртка. Такой наряд на священнике не слишком поразил меня, поскольку я знал, что советские власти не очень-то разрешают священнослужителям появляться на публике в церковном облачении.

Я пригласил Романа в комнату, а затем предложил ему прогуляться, чтобы мы могли говорить более свободно. Я бы мог быстро прервать нашу встречу, сославшись на занятость, но почему-то не сделал этого.

Роман охотно согласился на прогулку, я оделся, и мы вышли. Пока спускались в лифте, Роман все извинялся за свою настойчивость и беспокойство, которое он мне причинил. Это тоже произвело приятное впечатление. Многие советские люди, посещающие иностранных корреспондентов, ведут себя так, словно у тех нет другого дела, как только выслушивать их.

Миновав двор, мы вышли на центральную пешеходную дорожку на улице Косыгина. Падал легкий снег, когда мы отправились на нашу первую и последнюю прогулку. В течение следующего часа — больше я никогда не видел отца Романа — он рассказывал мне, как пытается привлечь в лоно церкви русскую молодежь. Он говорил хорошим языком, и мне интересно было слушать его слова о том, что все большее число молодых людей приходит на религиозные службы. Он сказал также, что является членом неофициальной диссидентской организации, называющей себя Ассоциация русской православной молодежи, основанной еще в 70-х годах. Я никогда раньше не слышал о такой, а теперь вообще сомневаюсь, что она когда-либо существовала. Ее задача, говорил мне Роман, распространять возможно шире информацию о деятельности церкви, о времени и месте церковных служб и так далее. Он хочет, добавил Роман, чтобы иностранные корреспонденты тоже узнали о существовании Ассоциации, и просит меня познакомить его с возможно большим числом из них. В свою очередь, он будет держать меня в курсе всех событий, связанных с деятельностью Ассоциации.

Мы продолжали прогуливаться по бульвару, и Роман принялся рассказывать мне об антирелигиозной кампании, которую развязало Советское правительство в преддверии тысячелетней годовщины христианства на Руси, которая должна отмечаться в 1988 году.

Он рассказывал и о других, более страшных вещах: например, об опытах, которые проводит КГБ над душевнобольными людьми в печально известной психиатрической больнице в Белых Столбах, недалеко от Москвы.

— Это делается без всякого, конечно, согласия со стороны пациентов, — говорил Роман. — Об уходе за ними и говорить нечего! Я знаю случай, когда медицинская сестра поручила сделать укол санитару-охраннику, а тот был, как всегда, пьян и вколол вместо одного кубика полный шприц. Пациент оставался буйным в течение двух месяцев, и неизвестно, можно ли его вообще вылечить…

Чувство репортера подсказывало мне, что Роман может быть источником разных интересных сведений, и позднее я изложил часть его рассказа в своем журнале. Но что-то говорило мне и о необходимости соблюдать осторожность. Он не был похож на обыкновенного "подсадного" из КГБ, но кто мог ручаться…

После того как он поведал мне еще, что патриарх Пимен серьезно болен и уже не жилец на этом свете, я решил кое о чем его поспрашивать — авось удастся проверить правдоподобность его историй.

— Расскажите о вашей работе в церкви, — попросил я. Он ответил:

— Я часто выполняю обязанности дьякона. Также замещаю священников в разных отдаленных храмах.

Как бы оправдываясь за свое не слишком высокое положение, он тут же начал объяснять, что по ложному обвинению в краже икон был арестован и отправлен в лагеря в республику Коми. Я спросил, на какой срок. Он ответил: "На два года".

— Вначале был на тяжелой работе, — сказал он, — послали на лесоповал. Но потом лагерное начальстве сообразило, что у меня неплохо варит голова, и меня перевели в контору.

Я подумал, что, насколько я знаю эту страну, срок два года слишком мал для подобного преступления. Странным показалось также, что духовному лицу разрешили работать в конторе. Быть может, он совершил сделку с дьяволом?..

Я начал расспрашивать об известных религиозных диссидентах, подвергающихся преследованиям. Спросил о Юлии Эдельштейне, преподавателе иврита, которому при обыске в его квартире подложили наркотики. Когда Роман ответил, что ничего о таком не знает, в моем мозгу прозвучало первое предупреждение. Потом я спросил об Александре Рига, католическом священнике, которого отправили в Сибирь как сторонника движения за объединение церквей. Роман не слыхал и о нем. Второе предупреждение прозвучало в моем мозгу… Последний вопрос, который я задал: откуда Роман узнал номер моего телефона.

Он ответил, что давно хотел связаться с иностранным корреспондентом, знающим русский язык, и потому попросил одного своего друга, который знаком с секретаршей из Отдела печати МИДа, посодействовать ему в этом.

— Она просмотрела список корреспондентов и сказала: "Вот Ник Данилофф. Говорят, он небезынтересный человек, с ним можно побеседовать. Как раз такой тебе и нужен. Он говорит по-русски…" И она дала Ваш телефон.

То, что он назвал меня "небезынтересным", тоже показалось подозрительным: лесть, рассчитанная на то, чтобы подцепить меня на крючок?

К концу нашей прогулки отец Роман снова заговорил о своем желании связаться с другими западными корреспондентами. Я предложил ему зайти снова в мой офис. Там я нашел старый экземпляр сборника "Вся Москва", специального справочника для внутреннего пользования, где были телефоны всех иностранных агентств и еще кое-какие информационные сведения.

Перед уходом Роман оставил мне свой номер телефона и сказал:

— Звоните, когда будет время, и мы проведем его вместе.

— Спасибо, — ответил я, ничего не обещая.

Я уже решил для себя, что не стану продолжать это знакомство.

Я вернулся к нашей беседе с Романом и обстоятельно проанализировал ее лишь на следующее утро, когда, взяв с собою Зевса, мы пошли с Руфью прогуляться.

В конце концов мы пришли к заключению, что этот занятный молодой священник обладает интересными сведениями о современных делах, но что-то в нем есть "не то". И что лучше уже я буду заводить более надежные знакомства…

Я совсем позабыл о Романе, когда 22 января 1985 года он позвонил мне на работу и передал секретарю, что хотел бы поделиться со мной кое-какими сведениями, связанными с православной церковью. Двумя днями позже я, как обычно, в половине десятого пришел в бюро и достал почту из большого желтого ящика, висевшего на двери. Среди различных газет и писем был конверт без почтового штемпеля, надписанный по-русски. Я догадался, что это, видимо, тот самый материал, о котором говорил по телефону Роман. Открыв конверт, я был удивлен, так как в нем находился другой, адресованный послу Хартману. Внезапно я почувствовал, что здесь какая-то ловушка, и все мои подозрения по поводу Романа всплыли вновь.

Подбрасывать какие-либо порочащие, компрометирующие материалы — классический прием работников КГБ. Точно так они поступили в деле с Робертом Тоутом и профессором Баргхорном. Поэтому первым моим побуждением было избавиться, как можно скорее, от этого письма.

Я помчался вниз, в квартиру, к Руфи и жестами дал понять, что срочно хочу с ней поговорить. Она накинула куртку, мы вышли во двор.

— Сожги все это, уничтожь… как угодно… — сказала Руфь, взволнованная не меньше меня. — Но чтобы этого здесь не было. Агенты КГБ могут явиться в любую минуту, найти письмо и обвинить нас Бог знает в чем!

Но я подумал, что сжигать будет актом, граничащим с безумием. В конце концов, письмо адресовано послу, а не мне. Если это действительно, провокация, пускай о ней узнают в посольстве. Там, в отделе печати есть целый перечень незаконных действий, предпринятых в адрес журналистов, по поводу чего периодически заявляются протесты в Министерство иностранных дел.

(Зная то, что я знаю сейчас, я бы тогда, ни минуты не раздумывая, уничтожил это письмо, кому бы оно не было адресовано.)

Мы решили отвезти конверт немедленно, и я просил Руфь поехать вместе со мной: на случай, если КГБ остановит меня, я хотел, чтобы у меня был свидетель.

Я выехал на Садовое кольцо и все время глядел в зеркало, стараясь понять, едет ли за нами "хвост". Каждую минуту я ожидал, что меня могут задержать и учинить обыск.

Проехали Зубовский бульвар, Смоленскую площадь, миновали здание МИДа. Руфь настояла, чтобы я отдал конверт ей — она положит в свою сумку: надеялась, что сотрудники КГБ не станут ее обыскивать.

Вот оно, наконец, наше посольство, на той стороне улицы. Я делаю разворот, паркую машину и чуть не бегом приближаюсь к входу в здание. Помню, что единственная мысль была: скорее миновать двух милиционеров у дверей — тогда мы у себя дома, на свободе. Милиционеры улыбнулись, помахали нам рукой.

С чувством облегчения мы вошли в холл. Руфь отдала мне конверт, я поднялся на лифте в офис к Рэю Бенсону, старшему сотруднику отдела печати и культуры.

Я рассказал ему, что, полагаю, это письмо не что иное, как еще одна провокация КГБ, и вспомнил все, что мог, об отце Романе. Мы вскрыли второй конверт и обнаружили в нем бумаги, исписанные от руки. Мы оба попытались прочитать написанное, но ничего не могли разобрать. На одной из страниц я понял лишь единственное слово: "ракета".

Бенсон не выглядел счастливым от того, что на него свалилась новая проблема. Но он спокойно сказал:

— Я займусь этим.

Больше он ничего не добавил, а я был рад, что это дело свалилось с моих плеч. И все же мне было не по себе. Случай казался загадочным, я не мог понять, сколько ни пытался, что все это означало.

Прошло еще два месяца. Я был очень занят, так как время совпало со смертью Черненко и первыми шагами Горбачева в марте 1985 года. Мое беспокойство по поводу странного поведения Романа совсем уже исчезло, растворившись в насущных делах, когда мне вдруг позвонил Курт Камман, человек номер два в американском посольстве, и попросил приехать к нему на работу. Когда я появился, Камман сказал, что у него со мной совершенно секретный разговор, и провел меня в специально оборудованную для этих целей комнату без окон, не разрешив даже взять с собой кейс из опасения, что агенты КГБ могли "зарядить" его подслушивающим устройством. Камман включил воздушное охлаждение и пригласил меня сесть за огромный стол, занимавший почти все помещение, представлявшее из себя куб из органического стекла. Я чувствовал себя там как в инкубаторе.

Курт Камман попросил меня повторить все, что я уже рассказывал Рэю Бенсону об отце Романе. Я начал говорить, но дверь "инкубатора" внезапно отворилась и появился пожилой мужчина со смуглым, изрезанным морщинами лицом, которого я видел впервые. Камман представил его мне, назвав имя: Мурат Натирбофф, и я вспомнил, что встречал это имя в списке сотрудников посольства, где он фигурировал как советник по региональным проблемам, а точнее, по проблемам Афганистана.

Как бы взывая к моему патриотизму, Натирбофф сразу сказал, что все, связанное с отцом Романом и особенно с письмом, представляет большой интерес для нашей страны. Он добавил, что письмо написано, по-видимому, одним советским ученым-диссидентом, желавшим связаться с Центральным Разведывательным Управлением.

Это не показалось мне достоверным. Я, наоборот, полагал, что Роман — сотрудник КГБ, что и подчеркнул в своем изложении. Но, видимо, Натирбофф знал то, чего я знать не мог.

Позднее, когда я ехал домой и думал обо всем этом, мне все меньше начинало нравиться вмешательство Натирбоффа. Меня не предупредили, что он будет присутствовать при разговоре, но вообще я не хотел иметь никаких дел ни с ЦРУ, ни с КГБ. Работая в Москве, я избегал любых связей с военными атташе и со всеми, кто мог быть замешан в разведывательной работе.’ Американский журналист, которого можно часто увидеть в компании с явными сотрудниками разведки, делается легкоуязвимой мишенью для КГБ, а меня вовсе не устраивало, чтобы моя работа журналиста становилась еще труднее и опасней, чем уже была. Наверное, нужно было сразу встать и выйти из этой комнаты-сейфа, когда там появился Натирбофф. Но что теперь говорить об этом? Я также совсем не был уверен, что КГБ не подобрался и к этой секретной комнате. Не хватает еще, чтобы они узнали о моем разговоре с Натирбоффом. (Как мне стало известно позднее, он действительно был сотрудником ЦРУ, и достаточно высокого ранга.)

Я молил Бога, чтобы истории с Романом был на этом положен конец. Но двумя неделями позже она приняла новый, еще более неприятный, оборот.

* *

В Великую Страстную пятницу 5 апреля, когда я работал у себя в офисе, зазвонил в очередной раз телефон. Зина уже ушла, поэтому я снял трубку и услышал взволнованный голос отца Романа.

— Я говорю с улицы, из телефонной будки, очень тороплюсь… — Прежде чем я смог что-то сказать, он добавил: — Встреча двадцать шестого марта не получилась, потому что Ваши ребята выбрали плохое место. Мой друг по-прежнему готов поговорить с ними, но будьте более осторожны…

На какое-то мгновение я совершенно растерялся. Его слова ошеломили меня. Какая встреча двадцать шестого марта? О каких "ребятах" идет речь? Что он такое несет?..

До того как я ответил ему, он повесил трубку. И тут я разозлился. До меня дошло, что Роман специально пытается скомпрометировать меня по телефону, который явно прослушивается. Я выругал себя, что не бросил трубку раньше, чем он закончил бормотать весь этот бред.

Когда несколькими минутами позже в комнату вошла Руфь, я окончательно взорвался и высказал все, что думаю, стенам комнаты, в которых тоже были упрятаны подслушивающие и записывающие устройства.

Следующие несколько дней в разговорах по телефону со своими коллегами-корреспондентами, я постоянно упоминал о провокациях, которым подвергаюсь со стороны КГБ. Но я понимал, что все мои протесты, обращенные к безмолвным стенам или по телефону к друзьям, в сущности бесполезны. Зине, когда она появилась в следующий понедельник, я сказал, чтобы отвечала отцу Роману, если тот еще позвонит, что меня нет и не будет.

После моего знакомства с Натирбоффом я уже колебался, нужно ли сообщать в американское посольство о последнем звонке Романа. С одной стороны, поскольку КГБ пытается втянуть меня в какие-то свои игры, необходимо для моей же безопасности поставить об этом в известность посольство. Но с другой стороны, я хотел держаться на некотором расстоянии и от посольства, и особенно от ЦРУ, которое действовало на меня не менее раздражающе, чем КГБ. И я решил до поры до времени молчать.

11 апреля я отправился в резиденцию американского посла, чтобы присутствовать на пресс-конференции, которую проводил спикер палаты представителей Томас О’Нилл-младший, первый американец высокого ранга, встретившийся с Горбачевым. У входа в дом я столкнулся с Куртом Камманом, и, поскольку еще оставалось время до начала пресс-конференции, мы решили немного пройтись пешком. К концу нашего разговора снова всплыло имя Романа, и я решил рассказать Камману о подозрительном звонке. Он выслушал молча, но я снова повторил, что вижу во всем этом ловушку и прошу не дать мне угодить в нее.

В тот же вечер Руфь и Мэнди отправлялись в двухнедельную поездку по Китаю, я отвозил их в аэропорт. Их очень беспокоило, как я буду тут один, они думали даже отложить путешествие, но я настоял, чтобы они поехали. Мне не хотелось, чтобы кто-то мог заподозрить, что провокации КГБ так уж пугают меня.

Через несколько недель Камман снова пригласил меня в посольство. Он не сказал, по какому поводу, но я был уверен, что это связано с отцом Романом. С некоторой неохотой я отправился туда, и опять мы уединились в комнате-инкубаторе.

Камман начал с того, что перелистал какие-то бумаги в папке, которую захватил с собой, потом сказал:

— Мы тщательно проверили все, что было можно в этом деле, и пришли к единому выводу: КГБ готовит ловушку. Советуем избегать любых контактов с отцом Романом и вообще стараться быть неуязвимым.

Я порадовался, что посольство пришло к тем же выводам, что и я, но что-то странное было для меня в предупреждении Каммана. Разве не я сам рассказал им о своих подозрениях в отношении Романа? К чему же теперь давать мне эти запоздалые рекомендации?.. Совет Каммана не улучшил моего настроения. Хорошо еще, он мне не предложил разорвать контракт и вернуться в Штаты. Несмотря на всю напряженность обстановки, такой выход не приходил в голову ни Руфь, ни мне. Это последнее дело, если корреспонденты начнут позволять КГБ доводить их до мысли покидать страну или менять что-то в своих репортажах и статьях. И то, и другое было бы слишком большим подарком для советской тайной полиции.

Одно время я подумывал сообщить об этой истории в мою редакцию, но после некоторых размышлений оставил эту идею. Во-первых, редакция была выше головы погружена в перемены, которые принес с собой Морт Зуккерман, а во-вторых, я не знал толком, что сказать. Вместо всего этого я делал пока подробные записи в своем блокноте.

Наутро после разговора с Камманом и в другие утренние часы, гуляя с Зевсом по берегу Москвы-реки неподалеку от нашей квартиры, мы с Руфью пытались сочинить на эту тему несколько третьесортных сценариев.

— … Давай предположим на какое-то время, — рассуждала Руфь, — что Роман — тот, за кого себя выдает. Что он действительно посредник какого-то диссидента-ученого, горящего желанием передать информацию для ЦРУ… Предположим, Натирбофф и его парни в самом деле верят, что Роман может свести их с каким-то специалистом в области ракетостроения… Предположим, КГБ хочет подловить агентов ЦРУ и сорвать их операцию… Предположим…

Все было бесполезно, все наши догадки и предположения. Мы все равно никогда не сумели бы узнать правды, и к тому времени я уже и не хотел ее знать. Мне были противны все эти грязные интриги. В конце концов, я решил положиться на свою интуицию, а она подсказывала, что отец Роман Потемкин — фальшивый священник, тайный агент КГБ.

… — Возможно, в КГБ посчитали не совсем полным твое досье, — продолжала размышлять Руфь. — Не сумев достаточно запачкать тебя в деле с Гольдфарбом, они стараются теперь наверстать упущенное и втянуть тебя в новое дело. Но, думаю, у них ничего не выйдет. Так, сотрясение воздуха… Хотят запугать тебя, и самое худшее, если ты поддашься и пойдешь у них на поводу. Лучше забудь обо всем этом. Старайся не думать. Выкинь из головы…

Я попытался воспользоваться советом Руфи, и мы стали думать о предстоящем отпуске. В воскресенье, 9 июня, мы уехали на неделю в Финляндию. Но даже в небольшом доме на острове неподалеку от Хельсинки я не смог избавиться от тени КГБ. Через пару дней после нашего прибытия я услышал по Би-би-си сообщение, что КГБ незаконно задержал в Москве американского дипломата, Пола Стомбау, обвинив его в шпионаже. Хотя я никогда не слышал об этом человеке, я сразу подумал, уж не связано ли это каким-то образом с Романом. Предположим, ЦРУ пыталось наладить с ним контакт и попалось таким образом на удочку КГБ… А может быть…

Я внимательно прослушал сообщение Би-би-си, надеясь, что мое имя не будет упомянуто в связи со всем этим делом. Оно не было упомянуто.

Уезжая из Хельсинки обратно в Москву, я дал себе слово выкинуть Романа из головы окончательно. Я устал уже думать об этом псевдосвященнике. Мысли о нем стали мешать мне в работе.

Но только я вошел в московскую квартиру, как обнаружил записку от нашей прислуги, русской девушки Кати. Там было написано: "Вам звонил какой-то человек по имени Роман. Это было 14 июня. Сказал, что очень важно. Потом звонил еще несколько раз".

Я снова попросил Зину постоянно отвечать Роману, что меня нет. Однако в пятницу двадцать первого, когда я собирался на дневной прием в посольство Люксембурга и перед уходом взял трубку зазвонившего телефона, я услышал знакомый голос.

— Здравствуйте, Николай Сергеевич. Это Роман. Хочу спросить, не дадите ли Вы мне еще один экземпляр "Московского справочника"?

— Нет, — ответил я со злостью. — Не могу.

— Жалко, — унылым голосом сказал Роман. — Кстати, — продолжал он, — я уезжаю в отпуск в Прибалтику. Хотел знать, нет ли у вас ко мне каких-нибудь вопросов?

Я уже совсем вышел из себя и с трудом мог контролировать тон, которым разговаривал.

— Роман, — произнес я резко, — я думал получить от вас материалы на тему о религии, но вы не прислали их. Других вопросов у меня к вам нет. Пожалуйста, больше не беспокойте меня. До свидания, желаю успехов.

Я чуть не разбил аппарат, опуская телефонную трубку.

В последующие месяцы, просматривая ежедневно советские газеты, я каждую минуту был готов найти в них статью, обвиняющую меня в шпионской деятельности. В любой момент я ожидал вызова в Министерство иностранных дел и объявления о моей высылке из страны. Но время шло, а ничего подобного не происходило. В конце года я решил, что Роман исчез с моего горизонта навсегда, и его появление останется еще одной загадкой, которую я так никогда и не решу.

К тому времени, когда я собрался совсем уезжать из Москвы, я забыл и думать о нем и не вспоминал вплоть до моего ареста. Зато теперь всю эту неделю, находясь в камере, постоянно возвращался мыслями к Роману, полагая, что он-то и должен занять одно из центральных мест в затеянном против меня деле. И сейчас, когда Сергадеев смотрел мне в лицо в ожидании ответа, я уже знал, что так оно и случилось.

— Итак, Николай Сергеевич, Вы не ответили на мой вопрос, — снова заговорил полковник. — Что Вы сделали с тем письмом?

— Оно было адресовано послу Хартману, — после долгой паузы произнес я. — Потому я передал его в посольство.

— Кому именно? — резко спросил Сергадеев.

Я помедлил с ответом. Называть сотрудникам КГБ какие-либо фамилии я не хотел. Не хотел никого втравливать в это грязное дело.

— Предпочитаю не отвечать на Ваш вопрос, — сказал я, прекрасно понимая, что эти слова дают лишние козыри в руки моим обвинителям…

Мне представилась в моем воображении комната, где происходит заседание суда, и как прокурор, указывая на меня пальцем, восклицает: "Данилов сознался, что отвез письмо в посольство, но, будучи профессиональным матерым шпионом, отказался назвать имена своих "контактеров" из ЦРУ…"

Полковник Сергадеев не отставал от меня.

— Напрасно отпираетесь, Николай Сергеевич. Лучше скажите нам все. У нас есть фотографии, которые могут заставить Вас это сделать…

Фотографии! Черт возьми, какие фотографии?! Воображение разыгралось с еще большей силой. Какие-нибудь поддельные снимки, запечатлевшие мои встречи с "агентом ЦРУ" во дворе посольства? Или где-то еще? Например, в бане?.. Может, я был чересчур пьян на одной из вечеринок, где они могли сфотографировать меня так, что я ничего не заметил?.. Я пытался разобраться, вспомнить хоть что-то подозрительное… Только что прозвучавшая угроза должна была заставить меня поверить, что КГБ знает обо мне куда больше, чем я сам. И, признаюсь, после недели, проведенной в Лефортове, я готов был почти согласиться, что так оно и есть…

Сергадеев молча ждал моего ответа. Я ничего не говорил, но он, без сомнения, чувствовал мою слабость, мои колебания.

— Вы должны сказать нам, Николай Сергеевич, — повторил он, и тон его ясно давал понять, что у него в арсенале имеются и другие способы, чтобы заставить меня говорить, и что он без колебания прибегнет к ним.

Он был неприклонен, неумолим. Сопротивляться было безнадежно — так я тогда понимал создавшуюся ситуацию.

… — Я отдал это письмо нашему советнику по печати Рэю Бенсону, — сказал я наконец тихо и устало.

Чувство вины охватило меня. Я знал, что сотрудники посольства ранга Бенсона пользуются дипломатической неприкосновенностью, и потому реальной опасности для него не было: я-то мог быть отправлен в тюрьму или в лагерь, а он — нет. Но, тем не менее, я был бы счастлив, если бы не сделал того, что сейчас сделал. Позднее у меня стало немного легче на душе, когда я узнал, что КГБ имел удивительно полные данные о сотрудниках посольства, связанных с ЦРУ, чего я, разумеется, знать не мог. В частности, они знали, что к этим лицам Бенсон не принадлежит.

Сергадеев не сумел или не стал скрывать чувства удовлетворения. Он ведь добился не только ответа на свой вопрос. Он подорвал мое чувство самоуважения и одержал психологическую победу. Он знал это. Знал и то, что я это знаю.

Наступило молчание, которое я наконец прервал такими словами:

— Хочу задать чисто теоретический вопрос. Предположим, Ваша организация задумала совершить провокацию против иностранного корреспондента… Предположим, с этой целью Вы подложили к нему в почтовый ящик документы, которые его могут дискредитировать… Что он должен делать? Сжечь их? Или, может, вручить Вашему министру иностранных дел и сказать: "Вот грязная работа КГБ"?

Сергадеев закурил и несколько минут размышлял над моим вопросом.

— Ни то, ни другое, — сказал он потом. — Есть третий выход: связаться с человеком, кто это сделал, и предложить ему забрать то, что он принес.

Позднее я часто возвращался памятью к этому совету и размышлял над ним. На первый взгляд в нем была некоторая логика. В самом деле, отказ от получения подозрительной информации как бы снимает с вас вину в соучастии. Но что если эта информация поступила анонимно? Свалилась неизвестно откуда? Однажды, когда Руфь сидела в машине возле магазина, какой-то человек бросил ей на колени через открытое окно небольшой пакет. Она сразу же выкинула его обратно… Неприятно, но что делать?.. Конечно, я мог тогда связаться с Романом и предложить ему забрать конверт. Но какое-то время письмо оставалось бы в квартире, а произвести обыск КГБ мог в любое время.

Сергадеев снова помолчал и затем спросил меня:

— Если Вы полагали, что Вас пытаются провоцировать, почему не уехали из Москвы?

— Как? Раньше времени порвать контракт?

— Конечно.

— Но зачем? Я не делал ничего предосудительного. Кроме того, я узнаю здесь все больше и больше о моем предке, и это помогает мне еще лучше понять Вашу страну.

— Да, — заметил полковник насмешливо, — Вы кое-что поняли о стране.

Я не совсем уловил, что он хотел этим сказать, но, конечно, ничего приятного. На часах уже было больше шести вечера. Сергадеев закрыл свою папку. Допрос окончился. Я чувствовал себя измученным, опустошенным.

— Хотел бы позвонить жене по поводу обвинения, — сказал я.

Он небрежно кивнул на телефон. Я набрал номер своего бюро, мне ответила Гретхен Тримбл. Руфь уехала на московскую телевизионную студию, где принимала участие в воскресной передаче для Соединенных Штатов.

Гретхен сказала:

— Я знаю, что президент Рейган написал письмо Горбачеву, в котором утверждает, что Вы не агент ЦРУ.

Это было приятной новостью, и на душе у мг «я стало несколько веселее.

Я рассказал Гретхен, какие обвинения мне предъявили, стараясь не упустить ничего. Ее голос в ответ прозвучал обеспокоенно, и я не мог ничем ее утешить.

— Да, мое дело вступает, видимо, в самую серьезную фазу, — сказал я. — Обвинение в шпионаже ставит его в один ряд с другим подобным делом, о котором мы знаем. — Я не назвал фамилий: мне не хотелось, чтобы Сергадеев понял, что я имею в виду дело Захарова. — Быстрейшее решение, — продолжал я, — могло бы стать возможным, если оба дела рассматривать на одном уровне. Тогда все бы могло окончиться, не доходя до суда. Но мое чувство подсказывает мне, что они твердо собираются настаивать на обвинении в шпионской деятельности…

Наш разговор замирал: я еле ворочал языком от усталости и напряжения, Гретхен почти ничего не отвечала. Я понимал, она просто не знает, что говорить, слыша от меня все эти безрадостные сообщения. Да и серьезность положения не располагала к многословию. Желая на прощанье улучшить настроение, я переменил тему.

— Ладно, Грет, — сказал я, — лучше расскажи, что новенького? Что-нибудь смешное.

— Все очень смешно, — ответил она с запинкой. — Кроме того, что у Зевса появились блохи.

Внезапно разговор наш прервали. В трубке наступило полное молчание. Видимо, служба подслушивания посчитала слова о блохах у нашего фокстерьера каким-то секретным кодом.

Я набрал снова, и на этот раз подошел Джефф. Я повторил ему все, что уже сказал раньше про обвинительное заключение и специально для записывающего устройства отчетливо произнес, что не признаю себя виновным в шпионаже.

— То что в Америке считается нормальной журналистской практикой, — сказал я, — здесь рассматривают совсем по-другому…

Затем я высказал предположение, что наступит день, когда американские и советские представители согласятся

на соответствующие поправки к Хельсинкскому Соглашению, которые уладили бы это разночтение. Джефф, как и Гарри Ли за день до него, заметил, что голос у меня немного напряженный, но спокойный.

— Я спокоен, — сказал я, — потому что правда на моей стороне.

Сергадеев пробурчал, что пора заканчивать разговор. Я попрощался, передал привет Руфи и всем нашим друзьям.

Через несколько минут охранник доставил меня обратно в камеру. Я притворился, что нахожусь в обычном настроении, не желая делиться со Стасом беспокойством по поводу предъявленного мне обвинения. Ужин у нас прошел в молчании. Рассказать обо всем Стасу означало для меня еще раз содрать с души ее тонкий защитный слой. Помимо того, я был уже не в силах разговаривать.

Пожалуй, этот день был худшим во всей моей жизни. Ночью после команды ложиться я растянулся на своей койке и, накрыв носовым платком лицо, стал думать о ближайшем будущем. Передо мной маячил реальный шанс быть отправленным в ГУЛАГ. Но какой срок могут они мне придумать? Семь лет самое меньшее? А если максимум, то есть пятнадцать? О смертном приговоре я как-то не думал… Советский диссидент Щаранский получил в результате подстроенного обвинения в шпионаже тринадцать лет и, если рассматривать это как прецедент, я могу получить не менее десяти… Сейчас мне пятьдесят один год, и, значит, я вернусь в свободный мир мужчиной шестидесяти одного года. Мэнди к тому времени стукнет тридцать пять, она будет, наверное, замужем, пойдут дети; Калебу будет двадцать семь — на год больше, чем было мне, когда я получил свое первое назначение в Москву… А Руфь? Как вынесет она все эти годы, все эти десять лет, которые я так хочу провести на воле вместе с ними?..

Глава пятнадцатая

Сон в ту ночь не шел ко мне. Обвинение по-настоящему меня напугало, и я крутился и ворочался на своем тощем матраце под гнетом беспокойных мыслей и воспоминаний. Какой ужасный оборот! Около семидесяти лет назад мои дед и бабушка со своими детьми уехали из России, чтобы избежать репрессий. История сделала предупреждение, но разве я прислушался к нему? Нет. Я привез в Москву жену и детей, проник в странное, завораживающее сообщество людей, и все это для того, чтобы в конце концов стать самому жертвой темных махинаций КГБ. А сейчас я лежу в жалкой каморке, сознавая, что вся моя родовая принадлежность к России ничем не может помочь мне, и если что-то и в состоянии спасти меня, то только мой синий американский паспорт.

За него я должен благодарить своего отца. Он заплатил за это потерей родины, а мы с сестрой стали американскими гражданами. Я же ответил на поступок отца тем, что пренебрег его предостережениями и, наверное, окончу свои дни в Сибири (или в каком-то другом месте на Севере). Вспомнил я еще один забавный жизненный ход: Серж, в свою очередь, не послушался советов родителя. Совсем недавно я просматривал фотографии "ле женераля", которые были у отца. На обратной стороне одной из них мой дед написал ему (в 1924 году): "Россия и Америка — это две страны, которые должны счастливо соединиться в твоем сердце. Береги и сохраняй все хорошее, что дала тебе Россия". Я внезапно подумал, что если бы Серж послушал своего отца и не отверг родной культуры, мне бы, возможно, не привелось искать сближения с ней в этой стране.

Прислушиваясь к дыханию Стаса, думая о таинственных звеньях, что связывают и разделяют отцов и детей, я снова вспомнил о Фролове. Нас разделяет больше века, но в какой-то степени я и его сын тоже. Вот уже более пяти лет я занимаюсь историей его жизни, и толкнуло меня на это просто любопытство, желание узнать побольше о его роли в Декабрьском восстании, о длительном заключении. Позднее, познакомившись с ним, я не мог не восхититься силой его характера, способностью пережить десять лет каторги, все эти казематы и остроги. В конце концов я бесконечно заинтересовался им просто как человеком. Каким же был, в самом деле, мой прапрадед? Что преподносила ему жизнь, как изменялся он сам, делаясь старше? Череда его тюремных лет частично ответила на мои вопросы, но ему исполнился всего лишь тридцать один год, когда он вышел на волю из острога в Петровском Заводе. И он прожил после этого еще долгих сорок девять лет. Каким же он был перед тем, как умер в 188* году?

Удивительно, что история жизни Фролова именно в последние его годы выявила всю сложность, всё оттенки характера. Это я начал понимать ровно через сто лет после его смерти, в июле 1985 года, когда откопал рукопись Манганари. Мое осмысление стало еще глубже год спустя, в результате нашей с Руфью поездки в сибирский поселок Шушенское (бывшая Шуша) в поисках следов пребывания Фролова. Летом, перед моим арестом, я продолжал попытки собрать и соединить в одно целое различные сведения о его жизни, но сделать это мне никак не удавалось из-за отсутствия свободного времени. Я утешал себя, что эта работа подождет до окончания моей корреспондентской службы в Москве.

А сейчас у меня была уйма времени — слишком много!.. Ночь окружала меня, как бесконечная, безлюдная пустыня, и я снова и снова обращался мыслями к

Фролову, чтобы хоть бы он составил мне компанию. Точно так же, как он вязал и вновь распускал носки, чтобы не сойти с ума, я перебирал в уме, связывал и разъединял периоды и факты его жизни, чтобы сохранить свою, пытался как можно глубже проникнуть в его характер, понять до конца. Но если найденные мною документы и рукопись Манганари снабжали меня все новыми фактическими данными, то в остальном, увы, приходилось целиком полагаться на силу воображения.

В эту ночь и в другие тюремные ночи передо мной, как страницы альбома со старыми фотографиями, разворачивались сцены из жизни Фролова в Сибири, в других местах.

Я листал и переворачивал страницы до тех пор, пока они не рассказали мне все, что могли, пока Александр Фролов не стал для меня таким живым и реальным, что его освобождение из тюрьмы показалось мне моим собственным освобождением.

Лето, 1836.

ГОРА ВЗДОХОВ

С гребня горы Фролов оглядывал долину — место своей предстоящей ссылки. Она простиралась, насколько мог видеть глаз. Его взгляд задержался на густо растущих березах и соснах, на быстром Енисее, чьи берега были усеяны дикими ирисами, багряной медуницей, незабудками. Вдалеке виднелись снежные вершины Саян, там проходила южная граница с Китаем.

С июня, когда Фролова отпустили из Петровского Завода, началась его "вечная ссылка". С группой заключенных он был отправлен в Иркутск, где его уже ожидал стражник-казак Соловьев, чтобы препроводить в Минусинск. Но и там задержались всего на одну ночь двинулись верхом на лошадях дальше на юг. После многочасового перехода, когда пришлось в конце концов спешиться и вести коней в гору на поводу, они добрались до вершины горы и остановились там. Фролов был не первым, кто с этого места, называемого Думная гора, с тревогой оглядывал открывшееся пространство.

Его огромность вселяла беспокойство, и Фролова охватило странное желание вернуться обратно, в Петровский Завод, который казался сейчас чуть ли не родным домом. А ведь как радовался он, когда генерал Лепарский получил наконец разрешение из Петербурга отправить его в эту часть Южной Сибири; как мечтал поскорее начать новую жизнь. Но, выйдя в последний раз за тюремный частокол, он ощутил в душе пустоту. Где еще найдет он таких товарищей, с которыми только что расстался? Он оставил там многих друзей, но особенно горько было ему расставаться с доктором Вольфом. Когда они обнялись после прощального ужина, Фролов почувствовал, что больше им уж никогда не встретиться. (Он оказался прав: доктор Вольф скончался в Тобольске в 1854 году, завещав своему любимцу две тысячи рублей.)

Фролов поглядел на вьючную лошадь, нагруженную двумя мешками с его поклажей, и со вздохом подумал, будет ли этого достаточно для начала новой жизни в селе Шуша. Правда, за время пребывания в своей Малой Артели он овладел несколькими профессиями: плотника, сапожника, мастера по дереву и металлу. Но все же все его пожитки (они были внесены в список, переданный сельским властям) состояли всего из нескольких кастрюль, одной серебряной ложки, одного одеяла, четырех подушек, нескольких простыней и полотенец, пары зимних и пары летних брюк, пары сапог, меховой куртки, двух рубашек, двух носовых платков и пяти пар кальсон…

Он знал уже кое-что об этом селе из тайных писем подполковника Петра Фаленберга, тоже декабриста, сосланного туда три года назад. Здесь было шестьдесят дворов со смешанным населением из хакасов, киргизов и русских, которые добывали себе хлеб насущный тем, что работали на земле, а также возили по Енисею пшеницу, изделия из железа и золота в города Минусинск и Красноярск. В селе была одна церковь, но не было ни школы, ни врача.

Фролову предстояло стать пленником в этом селе: ему было запрещено куда-либо выезжать отсюда. Ведь он прибыл не просто как новый житель, а как известный и опасный преступник. Его конвойный вез с собою письмо от властей Минусинска властям в Шуше, датированное 12 июля 1836 года. Этот документ с грифом "секретно" содержал распоряжение осуществлять строгое наблюдение за Фроловым и докладывать в Минусинск "в конце каждого месяца о его поведении"…

Фролов перевел взгляд на густую траву возле своих ног, на душе у него полегчало: в нем заговорил человек, любящий природу, сельский труд. Некоторые поселенцы, описывая эти дикие места, называли их "Сибирской Италией". Зимы здесь были суровы, зато лето всегда теплое, и почвы плодородные.

Конвойный махнул рукой, давая знак продолжать путь. Фролов подошел к своей лошади, подтянул потуже мешки, последний раз оглядел расстилавшуюся перед ним долину… Что же, он по-прежнему несвободен, но зато жив.

Зима, 1837.

НАЧАЛО ССЫЛКИ

Фролов сидит возле печки, сложенной посреди горницы, в своем двухкомнатном бревенчатом доме. На нем толстая шерстяная крестьянская рубаха навыпуск, подпоясанная ремнем. Он курит длинную трубку. В руках у него письмо от полковника Александра Поджио, декабриста итальянского происхождения. За окнами воет ветер, наметая сугробы к высокому забору, который Фролов соорудил вокруг избы для защиты от волков.

Теперь, будучи ссыльным, а не каторжником, он имеет право переписки. За прошедшие месяцы он получил не только письма, но и некоторое количество денег по почте. Так, 31 августа один богатый декабрист прислал 240 рублей, которые очень пригодились, потому что на правительственную субсидию размером в 114 рублей серебром и 28 с половиной копеек было не прожить. 19 ноября случился еще один сюрприз: небольшая посылка, аккуратно обвернутая в серый брезент содержала восемь книг по сельскому хозяйству и сорок семь пакетов семян.

Несмотря на помощь со стороны, первые месяцы жизни в Шуше были чрезвычайно трудными. Фролов мучился от одиночества, а сообщения матери из дома об ухудшающемся здоровье отца вызывали у него все новые угрызения совести. Входить в новую жизнь было совсем непросто, местные жители относились враждебно, их не радовало соседство с политическими преступниками. По закону о землепользовании он мог получить столько земли, сколько хотел, но очень скоро понял, что все лучшие участки разобраны. После долгих хождений в окрестностях села, он, наконец, остановил выбор на болотистом куске земли возле реки Шуши, где росли камыш и ветлы. Постройку избы удалось закончить лишь к октябрю, к первым заморозкам. Дом был с низкими потолками и маленькими окнами, чтобы лучше противостоять холодам, когда температура воздуха падала до минус сорока. Глядя на стены из толстых, хорошо проконопаченных бревен, не пропускавших и дуновения ледяного ветра, Фролов испытывал гордость за свое умение…

Он придвинулся ближе к печке, все еще продолжая читать письмо Поджио, отправленное сюда 30 января 1837 года. Он был благодарен за строки с обещанием прислать еще семян к весеннему севу. В конверте была также записка от княгини Волконской, упрекающей его за то, что он мог подумать, будто ее сын Миша позабыл о нем.

Переписка с друзьями-декабристами только усиливала тоску Фролова по тем временам, когда они были вместе в Петровском Заводе. Петр Фаленберг, живший здесь, в Шуше, оказался приятным соседом, помог ему в обует-ройстве, но они слишком разные: у Фаленберга довольно суровый нрав; кроме того, он предпочитает чтение любой ручной работе.

Всю первую зиму Фролов был обуян нетерпением. Долгие вечера он проводил, листая книги по земледелию, мечтая о времени, когда сможет собирать урожаи. Но казалось, что весна никогда не наступит, а место это никогда не станет для него домом. Переехать же в другое он не мог. Шуша была назначена ему как новая форма тюрьмы.

Зима, 1846.

ЖЕНИТЬБА

Из дверей небольшой церкви в Шуше Александр Фролов и Евдокия Макарова вышли рука об руку. На нем был длинный овчинный кожух и высокие черные сапоги, которые он стачал сам. Голова оставалась непокрытой. К сорока двум годам его каштановые волосы поредели, на висках появилась седина. Невеста была в темном шерстяном пальто с коричневой меховой оторочкой на подоле, рукавах и воротнике, голова и плечи покрыты тяжелой шалью, руки спрятаны в меховую муфту.

Дочь казацкого атамана Николая Макарова из деревеньки Каптырево, в десяти верстах от Шуши, она была на двадцать лет моложе Фролова.

Молодые остановились на мгновенье у выхода из церкви, щурясь от сверкающего под лучами солнца снега. Потом пошли по протоптанной тропинке к саням, глядя друг на друга и застенчиво улыбаясь.

Если знать, что предшествовало их женитьбе, то можно, пожалуй, удивляться, почему эта пара выглядит такой счастливой.

Фролов повстречал Евдокию за несколько лет до этого, когда она была ученицей в школе братьев Беляевых в Минусинске. Александр и Петр Беляевы, как и многие ссыльные декабристы, посвятили себя делу просвещения и образования местного населения. Евдокия, у которой был хороший природный ум, так отличалась в учении, что один из братьев, Александр, предложил ей руку и сердце. Хотя предложение исходило от "государственного преступника", отец Евдокии не отказал бывшему морскому офицеру и дал свое благословение.

Но брак не состоялся. Дело в том, что в 1839 году до Шуши дошла весть, что царь разрешил некоторым политическим ссыльным купить себе свободу тем, что они пойдут служить рядовыми солдатами на Кавказ. Фролов и братья Беляевы немедленно подали такого рода прошения.

Фролов писал своему другу 7 февраля 1840 года: "Я ожидаю с огромным нетерпением разрешения отправиться на Кавказ. Не можешь себе представить, как трудно жить в этой ссылке, когда все так дорого, а урожаи мои так бедны…"

Фролову было отказано, что повергло его в отчаяние. Он ведь числился во второй категории преступников, а значит, считался слишком опасным. Беляевым же, находившимся в четвертой категории, отъезд на Кавказ разрешили. Но возникла серьезная проблема: Александр Беляев не мог взять свою невесту с собой, а просить ее ожидать его возвращения было бы нечестно. С другой стороны, так просто разорвать помолвку с дочерью казака было не менее, если не более опасно, чем воевать с горцами Кавказа. После некоторых раздумий Александр Беляев нашел, как ему казалось, блестящий выход из положения: почему не предложить свою невесту Фролову, который так удручен после полученного отказа. Состоялся семейный совет — братья Беляевы, отец невесты и Фролов, — на котором последний уже оставил мысль о том, что у него когда-нибудь будет жена и семья. А Евдокия не только привлекательна, она еще и настоящая крестьянка-сибирячка, не боящаяся трудной работы.

У Евдокии согласия не спрашивали. Впоследствии она рассказывала своим внукам: "О чем они там говорили, когда собрались вместе, я не знаю. Но выглядело все это так: чтобы не остались втуне двухлетние труды братьев Беляевых по обучению меня всяческим премудростям и наукам, которые помогли бы мне почувствовать себя равной с ними, они пришли к решению отдать меня за Александра Филипповича…"

Видимо, втайне Евдокия испытала некоторое облегчение, связав судьбу с "простым" Фроловым, вместо того чтобы пытаться жить согласно правилам и надеждами своих учителей.

И еще она говорила: "Мыслей о каком-либо протесте у меня не было. Да и против чего протестовать? Я знала, что если выйду за него, у меня будет всегда надежная опора".

Весна, 1853.

ДЕТИ

Фролов вышел из конюшни, где он задал корму лошадям. Становилось теплее, солнце превратило скотный двор в болото грязи со снегом. Двое старших детей — Николай, семи лет, и четырехлетняя Надежда шагали за отцом; у дверей избы стояла Евдокия с шестимесячным Петром на руках.

Опершись на вилы, Фролов смотрел, как старший сын играет с овчаркой, а упрямая Надежда, как обычно, норовит ступить в самую грязь. "Темпераментная девчонка, просто сорванец — думал о ней Фролов. — Слишком много носится наравне со своим братом и с его дружком Федькой Фаленбергом". Темноволосая девочка делала вид, что не слышит предупреждений отца, и с удовольствием наблюдала, как грязь заливает ее сапожки. Фролов пожал плечами, вернулся в конюшню. Слава Богу, дети не ощущали, что живут в ссылке, им было хорошо и весело. Это главное — ведь растить их в таких условиях совсем нелегко. Он припомнил своих первенцев — Алексея и Владимира, умерших в младенчестве, и как он и Евдокия закапывали их крошечные тела под ивой на берегу реки.

В остальном последние семь лет после женитьбы были благополучными. Если не считать еще смерти его отца в 1848 году. После брака с Дуней, с "Душой" — они называли друг друга "душа моя" — он не был больше одинок: у него появился напарник, друг, с кем он мог делить все, на кого мог положиться. Евдокия тоже была вполне довольна. "Он трудился весь день, как пчела, — рассказывала она внукам о деде. — Умел делать все, начиная со строительства дома и кончая шитьем сапог. Делал он и повозки, которые были известны по всей Сибири. Их стали называть "фроловки". Вообще это был настоящий орел в те годы, когда мы поженились".

После того как Фролов нашел более плодородный участок земли возле одного из притоков Шуши, он продал свою избу и построил новый дом из четырех комнат, на каменном фундаменте. Постепенно он окружил его дворовыми постройками для скотины, нанял конюха-киргиза по имени Ахмет. Фролов очень гордился своим маленьким поместьем, которое все время расширял и улучшал, а сам он стал вскоре весьма уважаемым жителем Шуши, признанным специалистом по сельскому хозяйству. Описывая свои усилия в этой сфере, он говорил так: "Я испытывал огромное удовлетворение, когда мог по-новому, лучше решить какую-нибудь проблему. Настойчиво, год за годом, проводил опыты по выращиванию огурцов и картофеля. Много времени потратил на репу, добиваясь возможно лучших результатов…" Занимался он и лечением травами, умел оказать первую помощь — этому его научил доктор Вольф.

Теперь он был не только? состоянии содержать семью, но и оказывать помощь матери и сестрам, жившим в Керчи. Чтобы увеличить доходы и иметь возможность покупать для семьи вдоволь сахара, соли, керосина, которых сам не производил, он не гнушался и дополнительной работой. Какое-то время он возил намытое старателями золото на фабрику Кузнецова в Минусинск, что было весьма опасным делом из-за беглых преступников, которые охотились на таких перевозчиков. Во время одного из налетов, зимой, Фролов был бы наверняка убит, если бы не его коренник, косматый Карка. "Он встал на дыбы и сбросил одного из разбойников с моста, — рассказывал Фролов жене, когда пешком по глубокому снегу доковылял до дома. — Остальные кони порвали постромки и тоже умчались".

На следующий день одного из нападавших нашли под мостом — конь сшиб его, а мороз довершил дело.

Зима, 1857.

ПРОЩАЙ, СИБИРЬ!

Фролов плотнее запахнул тулуп — здесь, на месте кучера, ледяной ветер бил ему прямо в лицо. Рядом с Фроловым сидел его одиннадцатилетний сын Николай, тоже завернутый по уши в меха. Глядя на запорошенные снегом спины пятерки коней, Фролов вспоминал, как тридцать один год назад, чуть ли не в этот самый день, его привезли в Сибирь в кандалах.

Сейчас он ехал к себе домой.

Николай то и дело оборачивался с облучка, смотрел, едет ли за ними его дед Макаров. Старый казак сопровождал их верхом на коне до Минусинска, где семейная повозка должна была пересечь реку и продолжить свой трехтысячеверстный путь до берегов Волги. Старая овчарка трусила за ними, понимая, что все равно ее не возьмут с собой.

Фролов чувствовал, что там, внутри крытой повозки, Евдокия и дети — Петя, Надя и Федя — горько плачут: ведь они навсегда покидают места своего беспечного детства и юности. Надежда называла потом это время "золотой юностью". Федя Фаленберг ехал с ними, потому что Фролов обещал его отцу, что мальчик поступит в военное училище вместе с Николаем… Да, так оно и будет… Так должно быть… Фролов ударил кнутом, торопя лошадей.

Несмотря на слезы, которые вызвало его решение, Фролов был убежден, что поступает совершенно правильно. Евдокия не была в этом так уверена. "Чего скрывать, — признавалась она потом детям, — я бы не поступила так, но "Душа" настаивал".

Она понимала, что больше никогда не увидит родителей. Однако Фролов считал, что Сибирь не самое лучшее место для их детей. Они становились старше, и он беспокоился об их образовании, особенно для мальчиков. Он желал, чтобы они продолжили семейные традиции, которые были на нем прерваны, и сделались военными. То что он называл своей "ошибкой юности", не должно было отразиться на детях, на их будущем.

С 1854 года он начал посылать просьбы генерал-губернатору Сибири разрешить его детям учиться в Иркутске. Он также писал матери в Керчь, чтобы та обратилась с подобной просьбой к наследнику престола.

В феврале 1855-го на неоднократные просьбы Фролова пришел внезапный ответ. К этому времени царь Николай скоропостижно скончался, и трон перешел к Александру, который еще мальчиком видел, как его отец расправился с участниками декабрьского восстания. В качестве примирительного жеста Александр II решил объявить амнистию оставшимся в живых декабристам: их насчитывалось еще около тридцати пяти (из ста двадцати одного).

Прощение, однако, не было полным: им разрешалось вернуться в Россию, но не в Москву и не в Санкт-Петербург. И снова, где бы они ни поселились, они должны были оставаться под полицейским надзором.

Амнистия воодушевила Фролова главным образом из-за возможности дать свободное образование детям. Он так спешил уехать, что не стал ждать возможности получить лучшую цену за землю и за хозяйство, которое они с Евдокией создали за эти годы: дом, дополнительные постройки, мельница, стадо из сорока пяти коров, лошади, утки, гуси…

Фролову было уже пятьдесят три года. В третий раз в жизни он отправлялся в долгий и опасный путь, не зная, доберется ли до цели и что ждет в конце пути. Конечно, человек, правивший сейчас упряжкой из пяти коней, мог себя чувствовать более уверенно, чем тот юный несчастный подпоручик, которого привезли в Читу в 1827 году, или ссыльный, брошенный на эту землю спустя десять лет. Но Фролова беспокоила участь всей его большой семьи: мать ослепла и все время болела, одна сестра овдовела, другая так и не вышла замуж; у него самого было трое детей…

Повалил такой сильный снег, что дорога стала совсем не видна. Глядя в белое, мутное пространство перед собой, Фролов осенил себя крестом. Если он одолел все прежние дороги, то одолеет и эту.

Весна, 1858.

ЧЕРЕЗ ВОЛГУ

Фролов яростно настегивал коней; их копыта утопали в талом речном снегу. Повозка не должна останавливаться ни на мгновенье — если одна из лошадей упадет, и повозка встанет, лед под ними может проломиться, и они уйдут под воду… Да, река уже начинала приходить в движение, лед сделался хрупким. Евдокия умоляла своего "Душу" подождать, не переправляться через реку возле Казани в конце марта. Но он упрямо стоял на своем.

Фролов считал, что выработал хороший план действий и должен ему следовать. Хотя дом и все остальное продавались в спешке, подготовку к путешествию он начал заблаговременно, тщательно и обстоятельно продумывал все мелочи — как и поступал обычно. Сразу после объявления амнистии он стал мастерить крытый возок для всей семьи, где был учтен и использован каждый вершок пространства. Помещение для пассажиров с маленькими окошками по обеим сторонам напоминало корабельную каюту. Сиденья, обтянутые кожей и блестевшие медными головками гвоздей, на ночь раздвигались и превращались в спальные места. Посередине стоял стол, за которым

могла уместиться вся семья. А на крюках висели горшки, сковородки, даже куклы.

"Это зимнее путешествие, — говорила потом дочь Надежда, которой было в ту пору девять лет, — утомило меня безмерно. И нашу мать тоже. Мальчики перенесли его куда легче".

Евдокия, чье здоровье за последние шесть лет сильно пошатнулось, была усталой и раздраженной. Она все время думала об отце, вспоминала, как тот стоял на восточном берегу Енисея, рядом с ним безутешная овчарка по имени Какваска, и махал шапкой, пока они не скрылись из вида за поворотом. У Надежды болел живот, кроме того, ей не хватало свежего воздуха, и нужно было часто останавливаться и высаживать ее из повозки.

Дорога большей частью бывала неровной. Их фургон трясся по льду или по снежным завалам, пассажиров кидало из стороны в сторону; сковородки, кастрюли, остальной багаж — все скрипело, звенело, трещало. Несколько раз повозка чуть не опрокидывалась. Спать почти не удавалось: Фролов считал, что надо ехать и днем, и ночью. Отдыхали совсем недолго, когда меняли лошадей на почтовых станциях. В других местах остановки были опасны.

"Дважды, — вспоминала Надежда, — на нас нападали волки. Мы зажигали фонари, чтобы отпугнуть их, но не останавливались, конечно. Было ужасно страшно…"

Чем больше они удалялись от Сибири, тем меньше обращал внимание Фролов на жалобы своих спутников. Им владела одна мысль: скорей в Россию!

Лето, 1858.

ВОССОЕДИНЕНИЕ СЕМЬИ. ВСТРЕЧИ

Престарелая мать не подняла головы, когда Фролов в сопровождении двух своих сестер открыл дверь комнаты их дома в Елисаветграде. За последние годы она совсем одряхлела и почти ослепла.

Много несчастий, не считая судьбы ее сына Александра и болезни и смерти мужа, обрушилось на Прасковью Фролову. Дом в Керчи был разрушен артиллерийским огнем во время Крымской кампании, сыновья Николай и Петр погибли там же в сражениях с англичанами и французами. Три года назад она с оставшимися в живых дочерьми, Клавдией и Пелагеей, собрала все пожитки, какие можно было унести, и бежала в этот южный украинский городок.

Фролов не видел мать более тридцати лет. Приехав сюда, он не сразу объявился и к сестрам, а присматривался к ним издали в течение нескольких дней. Теперь же они трое боялись, что если он сразу объявит матери, кто он, это будет слишком большим шоком для старой женщины.

Одна из сестер приблизилась первой и сказала:

— Матушка, это тот посетитель, о котором мы вам говорили, помните? Он виделся в Сибири с Сашей…

— Здравствуйте, — с трудом произнес Фролов, подойдя к матери. — Я хотел…

Едва он выговорил первые слова, как понял: она узнала его голос. Обливаясь слезами, она протянула ему руки, он упал на колени рядом с креслом. Она ощупывала его лицо, гладила волосы, стискивала и целовала его огрубевшие от работы ладони.

— Мальчик мой… Саша…

До этой встречи были у Фролова также и другие, не менее трогательные и волнующие.

Вскоре после того как ему с женой и детьми удалось благополучно пересечь Волгу, они остановились у его старого друга, декабриста Ивана Пущина, в имении Марьино. Весть о прибытии Фролова быстро распространилась по округе, и к ним присоединились два других товарища по несчастью, с которыми он был в Петровском Заводе — Петр Свистунов и Иван Анненков.

"Господи, — вспоминала Евдокия Фролова, — о чем они только ни толковали! Вспоминали годы ссылки, восстание, как их арестовали, как они мечтали, чтобы простой народ вел достойную жизнь, как строили планы будущей новой России…"

Пущин уговаривал Фролова задержаться подольше у него в имении, но тот сгорал от нетерпения продолжить путь. Он хотел, чтобы его сыновей Колю и Федю как можно скорее зачислили в кадетское училище в Санкт-Петербурге. А после этого он тотчас поедет на юг к матери и сестрам.

1 апреля 1858 года он с сыновьями отбыл в столицу, оставив Евдокию с дочерью в имении друга. Пущин на следующий день отправил письмо князю Трубецкому, где упоминал об отъезде Фролова и между прочим замечал, что тот "куда менее неуклюж и неотесан, чем раньше" и что, видимо, его "сибирские знакомства" пошли ему на пользу. О Евдокии он писал, что она "удивительная женщина".

По поводу пребывания Фролова в Петербурге есть краткие сведения от барона Владимира Штейнгеля: он сообщал Марии Бестужевой, что сын Фролова, Николай, принят в кадетский корпус. "Молодой Фролов — наблюдательный красивый мальчик. Я видел их вчера, когда простился с его отцом, который ехал снова к Пущину, где сейчас его жена и дочь”.

Большая часть забот Фролова осталась позади, когда он пристроил Николая в Петербурге. Он был счастлив при мысли о славном будущем сына и лишь сожалел, что отец не дожил до этих дней, чтобы порадоваться вместе с ним.

Лето, 1865.

БЕДЫ В КРЫМУ

… Когда Надежда бежала через луг к отцу, еще издали она увидела, что он стоит, облокотившись на плетень, обхватив голову руками. Возле его ног лежало с десяток мертвых овец. Другие овцы беспомощно бродили кругами и жалобно блеяли.

Несколько соседей-крестьян смотрели на все это, сокрушенно качая головами, женщины крестились.

— Господи, — со слезами произнес Фролов, — за что ты наказываешь меня?

Овцы из его стада в две тысячи голов, которое ему досталось ценой таких усилий, гибли теперь одна за другой от какой-то непонятной болезни, поражавшей мозг.

— …Папа! Папа! — кричала Надежда, вынимая сверток из корзинки. — Я принесла лекарство! Доктор показала мне, как надо делать… Нам уж нечего терять… Может быть, Бог поможет!..

Фролов отер слезы грязным рукавом и взял бутыль с жидкостью, приготовленной в Керчи, в акушерской школе, где училась Надежда.

Три дня и три ночи он с помощниками пытался лечить оставшихся в живых овец: опрокидывали набок, раскрывали им рты, вливали лекарство. Но все труды увенчались лишь малым успехом: только полсотни овец из огромного поголовья удалось спасти.

Этот тяжкий удар основательно подкосил Фролова: ему был уже шестьдесят один год, сил оставалось не так много.

Падеж в стаде оказался не единственным бедствием среди тех, что постигли Фролова вслед за его переселением в Крым.

После визита к матери и сестрам в Елисаветград он закупил восемь пар волов и отправился оттуда со всей семьей в Керчь, чтобы заняться там извозом: решил перевозить соль.

"Мы начнем совсем новую жизнь", — говорил он жене и детям…

Его приезд в Керчь в сентябре 1858 года не остался незамеченным властями.

"Государственный преступник Александр Фролов прибыл в город и, согласно инструкциям, подвергнут без его на то ведома полицейскому надзору", — такой рапорт направил в Петербург градоначальник Керчи, контр-адмирал Спицын.

Поскольку их фамильный дом был разрушен, Фролов купил участок земли по соседству. С помощью трех крепостных крестьян, которых он выкупил на свободу, Фролов открыл свое дело по извозу; оно стало процветать.

Но в 1862 году его постигла первая беда. Когда он после перевозки груза ехал вдоль Сиваша домой, на море началась буря. Поднявшиеся волны захлестнули все повозки, всех волов, самого Фролова и смыли их в море. Его нашли на следующее утро на берегу, без чувств, руки его намертво вцепились в деревянную сваю. Это и спасло Фролова.

В течение нескольких дней после этого он пребывал в отчаянии. Но потом вспомнил жизненный урок, затверженный еще в Петровском Заводе: пока ты жив, ты должен работать, чтобы выжить.

Однако он послушал Евдокию, которая говорила, что работа по извозу слишком тяжела для человека его лет, и начал разводить овец.

Зима, 1873.

САША МАНГАНАРИ

Старик и пятилетний мальчуган, прижавшийся к его боку, вошли в подвальную мастерскую. Хозяин, улыбаясь, поднялся с лавки, схватил мальчика, подбросил в воздух, поймал и опустил на кровать, покрытую цветастым одеялом.

Мастерская Сафонова, резчика по дереву, была известна чуть ли ни на всю Россию своими игрушками. Они были здесь выставлены напоказ: медведи и белки; лошади, впряженные в сани и в повозки; солдаты всех армий во всех мыслимых мундирах, с ружьями, с пушками и другой военной амуницией.

У Фролова зачесались руки, ему снова захотелось ухватиться за резец, за долото. Запах скипидара, аромат стружек вернули его на много лет назад, к тюремным временам в Петровском, когда он сам делал игрушки для детей своих сотоварищей-декабристов. Сейчас, когда он был уже не у дел, на отдыхе, самые счастливые часы своей жизни он проводил здесь, в этом подвале, вместе с внуком Сашей, для которого он стал вторым отцом. А Саша был зачарован фигурками из дерева.

"Какой волшебный мир открывался мне там, — писал потом Александр Манганари. — Мои чувства подогревались еще и тем, что нам с дедом это запрещали и в любое время могли обнаружить нас…"

Его мать, Надежда, действительно была против хождения в мастерскую, считая, что воздух там вреден для здоровья. Но они с дедом норовили ускользнуть туда в любой удобный момент. Манганари говорил потом, что эти походы содействовали развитию в нем с детства художественного чутья.

До 1872 года Фролов занимался овцеводством. Но после той страшной эпидемии его сыновья, которые успешно делали военную карьеру, стали уговаривать отца переехать ближе к Москве. В конце концов он согласился. И, спустя год, обеспокоенная керченская полиция послала срочную депешу в Москву с предупреждением быть на чеку, так как "государственный преступник" без всякого разрешения с их стороны выехал в направлении Москвы.

Чтобы находиться поближе к сыну, Фролов с семьей поселяется в Сергиевом Посаде, живописном городке в полсотне верст к северу от второй столицы. Благодаря денежной помощи все тех же друзей-декабристов, ему удается купить там деревянный дом из четырех комнат, с большим садом, где Фролов с наслаждением работает.

Единственное, что омрачило дни ушедшего на покой Фролова, — тревога за дочь Надежду. Ее брак с Виктором Манганари, флотским офицером греческого происхождения, оказался недолговечным, и она больше всего боялась, что бывший муж предъявит права на ребенка. Способная волевая женщина, Надежда мечтала стать актрисой, даже играла небольшие роли в спектаклях Малого театра, когда тот бывал на гастролях. Фролов же настаивал, чтобы она занималась более обычным делом — акушерством или шитьем на своей американской машине "Зингер". Их споры часто приводили к семейным осложнениям.

Привязанность Фролова к внуку Саше становилась все сильнее. Особенно она возросла после ухода из дома зятя Виктора. Мальчик и старик были просто неразлучны.

Осень, 1881.

ПОКЛЕПЫ ЗАВАЛИШИНА

Фролов дремал в гостиной в доме у своего сына Николая по Малому Николопесковскому переулку, 5, в Москве, когда жена Евдокия разбудила его словами, что пришел Петр Свистунов.

Старый друг выглядел расстроенным.

— Погляди только, что за статейку накатал этот негодяй Завалишин! — заговорил он прямо с порога и почти втиснул номер литературного журнала "Русская старина" в руки Фролова.

Тот начал читать. Постепенно он все больше и больше наполнялся негодованием, переходящим в гнев.

Этот Завалишин позволяет себе, помимо прочего, обвинять декабристов в склонности к гомосексуализму, в том, что они заманивали к себе в каморки в Петровском Заводе девушек-служанок и соблазняли их. Автор высказывал также злые слова по адресу генерала Лепарского. И, наконец, Фролова сразило утверждение автора, что именно он, а не Фролов, был главным помощником доктора Вольфа. Это уже не лезло ни в какие ворота…

Евдокия тщетно пыталась успокоить мужа. В свои семьдесят семь он был уже слаб здоровьем, легко утомлялся. Она боялась, что волнение может вызвать сердечный приступ, а то и апоплексический удар.

За чаем Свистунов, который также был задет в статье Завалишина, предложил Фролову помощь, чтобы дать отпор завравшемуся писаке. Фролов знал, что бросать вызов такому острому на язык и блестящему человеку, как Завалишин, небезопасно, но все же пошел на риск. Его до глубины души возмутили эти нападки, попытка принизить прошлое, заляпать грязью их "золотую клетку". С помощью Свистунова он сочинил ответ, который был опубликован в том же журнале в мае 1882 года. В частности он писал там: "Все мои товарищи знают, что у меня не было более близкого друга, чем доктор Вольф…"

Как и предполагал Фролов, Завалишин обрушился лично на него с резкой отповедью, в которой фигурировали такие слова в адрес Фролова, как "невежественный", ''ни на что не способный".

Слышать такое в самом конце своей жизни было для Фролова невыносимо. Возможно, это и послужило причиной ухудшения его здоровья в то время.

Но если отбросить неприятности, связанные с журнальными публикациями, то в остальном эти годы можно назвать счастливыми для Фролова. Как один из старейших еще оставшихся в живых декабристов он стал чем-то вроде легенды. И никогда он, наверное, не чувствовал такого блаженства, как сейчас, сидя за самоваром со старыми друзьями, с их детьми и внуками, вспоминая прошедшие годы. Среди немногих, доживших до этих дней декабристов, посещавших дом Фроловых, был и Александр Беляев, первый жених Евдокии. Он умел лучше других заставить Фролова разговориться, и чем больше тот рассказывал, тем сильнее в них разгоралось чувство гордости, что и они были, так или иначе, причастны к мыслям и делам тех, кого стали называть "декабристами"…

Фролов не мог сдержать слез, когда одряхлевший Матвей Муравьев-Апостол попросил его сохранить письмо своего младшего брата Сергея, которое тот написал перед тем, как его вздернули на виселицу вместе с пятью другими руководителями восстания.

Радовали старого Фролова и частые визиты многочисленных членов его разросшегося семейства. Сын Николай уже давно был женат на дочери крупного правительственного чиновника; их шестой сын Гавриил родился в 1881 году. Фролов обожал своих внуков и внучек, особенно, Анечку, которая, как писал Саша Манганари, была "прелестным, очаровательным ребенком, испорченным всеми, кто ее знал…"

Семья давно уже стала для Фролова самым главным в его жизни. Он понимал, что, в сущности, он самый обыкновенный человек, что он не оставит после себя книг, которые бы могли прочесть потомки, как то сделает Завалишин или другие. Но он видел, что его любили те, кто был вокруг, и это для него много значило.

Весна, 1885.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

Здоровье Фролова стало резко ухудшаться почти сразу после того, как в 1879 году они с Евдокией окончательно переехали в Москву из Сергиева Посада. Возможно, сырость в доме старшего сына, где они остановились, повлияла на то, что открылись старые раны и язвы от давних кандалов и цепей. А вскоре он перенес удар, после которого наступили частичный паралич и слепота, и жить он стал тогда, главным образом, прошлым.

Он сидел, неподвижный, в кресле возле окна, вспоминая былую жизнь. И когда думал о сыновьях — Николай и Петр к 1884 году стали полковниками, — чувствовал, что прожил не зря. Молодые люди продолжили семейные традиции, их не запятнала его причастность к движению декабристов. Жаль, что его собственный отец никогда не узнает об этом.

К концу апреля 1885 года здоровье Фролова стало еще хуже. У него произошло сужение дыхательного горла, ему не хватало воздуха. Жена и остальные члены семьи видели, как отчаянно борется он против полного паралича дыхательных путей, как все его тело содрогается в конвульсиях. Евдокия молила Бога избавить мужа от мучений, но знала, что он так просто не сдастся.

Это была последняя жизненная битва старого декабриста. Он сражался со смертью так же упорно и смело, как бился за жизнь. К утру 6 мая 1885 года стало ясно, что он проиграл сражение. Родные и друзья начали съезжаться к нему в дом.

Фролов лежал на постели в углу комнаты. Евдокия, не оставлявшая его ни на минуту, сидела у изголовья. Глядя на исхудавшее тело, покрытое одеялом, она прошептала дочери Надежде, которая была тут же со своим шестнадцатилетним Сашей, что бедный "Душа" весит сейчас меньше, чем когда вышел из Петропавловской крепости.

Фролов снова закашлялся. Евдокия приподняла его за исхудавшие плечи, поднесла стакан воды. Он пробовал пить, но не мог. Кашель сотрясал его. Когда прошел и этот приступ, он в изнеможении упал на подушки. Евдокия отерла пот с его лба.

Сознание еще не оставило его, он пытался что-то произнести… Позднее окончательно сдало сердце, дыхание остановилось, и на лице Фролова появилось выражение полного покоя.

После восьмидесяти одного года борьбы он наконец сдался.

"У него была мятежная душа, у моего прекрасного сокола, — так говорила впоследствии Евдокия своим многочисленным внукам. — Бунтарем он жил и бунтарем умер".

Глава шестнадцатая

"ПОДЪЕМ! ПОДЪЕМ!"

Крик эхом разнесся по коридорам тюрьмы в шесть утра, в понедельник 8 сентября, и вслед за ним раздалось щелканье дверных "кормушек". Я встал, чувствуя себя одеревенелым, заправил постель. Болела спина от жесткого тюфяка.

— Наверное, на этой неделе будет внезапная проверка, — сказал Стас, начиная ходить по камере. — Нужно, чтобы везде была чистота. На полках, на подоконнике. Ни одной пылинки. Они всегда начинают проверять оттуда. Если увидят, что там и на перекладинах кровати порядок, решат, что все в полном ажуре…

У Стаса было чисто российское отношение ко всяческим правилам: они существуют для того, чтобы их обходить. Впрочем, у него была и прямая причина не жалеть, чтобы начальство осматривало его койку: под ней, в холодке, он хранил в банке с водой полкило сливочного масла и в двух коробочках немного лука и чеснока. А под матрацем "утюжил" свои брюки, в которых являлся на допросы.

Он показал на тряпку, валявшуюся у дверей. Я поднял было эту дурно пахнущую рвань и хотел встряхнуть, нов это время хлопнула "кормушка", показалось лицо надзирателя. Он вручил нам кружки и по нескольку кусков грубой туалетной бумаги светло-коричневого цвета. Пипифакс — здесь это привилегия, которой советские тюремщики зачастую лишают заключенных, чтобы лишний раз унизить их. Женщинам лишь изредка выдают санитарные пакеты.

Через несколько минут появился "резчик". Мы со Стасом протянули ему куски колбасы и затвердевшего сыра, что лежали у нас на полках, он аккуратно отрезал ножом несколько кусочков.

Утренний ритуал был окончен. Я повалился на койку в надежде подремать хоть немного до восьми, когда нам принесут кашу. Но внезапно металлическая дверь раскрылась и в камеру вошел некто приземистый и коренастый в сопровождении двух надзирателей.

— Начальство, — прошептал Стас.

Мы вскочили с мест, заложили руки за спину, как того требуют правила.

Вошедший пожелал нам доброго утра, потом, повернувшись ко мне, сказал, что его зовут Петренко Александр Митрофанович и что он начальник Лефортовской тюрьмы.

— Вот, только что прибыл из отпуска, — сказал он, как будто извиняясь. — А то бы давно зашел повидать вас. Как поживаете? Есть жалобы?

Я не сразу сообразил, что ответить этому пожилому человеку в коричневой куртке военного образца, задающему такие странные вопросы, и молча смотрел на него. Судя по выражению лица, он не шутил. Я решил поверить ему.

— Хотел бы больше времени на прогулку, — сказал я.

— Сколько?

— Два часа вместо одного.

— Как насчет трех?

— Тоже неплохо.

Петренко повернулся к сопровождавшим его.

— Проследите, чтобы у этих двух заключенных прогулка продолжалась три часа.

Надзиратели послушно кивнули.

— Что-нибудь еще?

Петренко снова обращался ко мне.

— Меня беспокоит геморрой.

— Я подумаю, чем можно помочь.

С этими словами он попрощался, и все трое вышли.

Что скрывалось за этой неожиданной заботливостью тюремного начальства? Лефортово никогда не отличалось мягкосердечием по отношению к своим обитателям. Я знал из того, что мне приходилось читать, что в не столь еще далекие сталинские времена новичков-заключенных сажали здесь в тесные жарконатопленные "ящики", где нельзя было даже вытянуть ноги. Некоторых же, наиболее "трудных", наоборот помещали в холодные неосвещенные камеры и лишь изредка приносили хлеб и воду. Или кормили селедкой и не давали пить. Особенно страшная репутация была у камеры номер III со стенами и потолком, окрашенными черной краской…

Уже спустя несколько минут вновь появились надзиратели и повели нас со Стасом через сырой коридор пятого этажа в так называемую "медвежью клетку" № 9. Стас немедленно начал там свои упражнения на воздухе, я стал мерить шагами клетку — пять шагов в одну сторону, пять

— обратно. Как зверь в зоопарке. Вышагивая, я думал об отце Романе и о вчерашнем изнурительном допросе… Что дальше? Какую еще бомбу замедленного действия подложат мне? Я знал: нужно быть готовым ко всему, поэтому принялся вспоминать все, что мог в тот момент, о прежних попытках КГБ поймать меня на крючок.

За девять лет, что я жил и работал в Советском Союзе

— четыре года в 60-х годах и пять — в 80-х — КГБ "напустило" на меня немало самых различных субъектов. Они по-всякому пытались повлиять на мои репортажи, пробовали оказывать давление, компрометировать. Некоторые хорошо справлялись со своей ролью, других я раскусывал сразу; по меньшей мере, двое были сумасшедшими.

Первая кэгэбистская "ласточка" прилетела ко мне под маской сотрудника агентства печати "Новости" в шестидесятых годах. Таких людей называют "няня". Моя "няня" неплохо знала английский. "Няня" — классическая фигура в арсенале КГБ. Обычно они (она или он) работают журналистами, но регулярно дают информацию своим хозяевам. Они хорошо знают язык, свободно вращаются среди иностранцев, бывают на дипломатических приемах и прочих встречах. В их обязанности входит добиться вашего расположения и доверия; им даже не возбраняется ради дальнейшего укрепления дружбы снабжать вас кое-какой "внутренней информацией". В годы моего первого пребывания в Москве моя "няня" кормила меня, например, сенсационными сообщениями о том, что первой женщине-космонавту Валентине Терешковой сделали кесарево сечение, что она больше никуда не полетит, и прочее.

Иностранные корреспонденты, не знающие русского, почти полностью зависят от услуг подобных "нянь". Поэтому моя личная "няня" была разочарована. Это был мужчина. Он настаивал, чтобы с любыми вопросами я обращался только к нему. Другие источники он отвергал.

Когда я вторично приехал на работу в Москву, меня несколько позабавило известие о том, что моя первая "няня", вместо того чтобы "совратить" какого-нибудь иностранного корреспондента, сама стала жертвой. Его выкинули из агентства печати (и из КГБ) из-за скандала в связи с незаконным провозом мебели через границу. Сейчас он зарабатывал себе на пропитание какими-то злобными статейками о политике Вашингтона, которые печатал почему-то в газете, занимающейся проблемами сельского хозяйства.

Когда дело дошло до того, чтобы опутать меня своими сетями, КГБ проявило незаурядную гибкость. В течение трех примерно лет нашу "банную" компанию трясло, после того как нам стало известно, что одному из ее участников, члену партии с солидным стажем и положением, предложили там "познакомиться поближе с Даниловым и перейти с ним на дружеские отношения". Напуганный приятель поделился с нашим "банным старостой" Юрием, а я, узнав об этом, сказал, что лучше, пожалуй, мне будет выбыть из игры. Кончилось тем, что наша дружная компания раскололась: я остался в кругу тех, кто либо собирался эмигрировать, либо не был связан по рукам и ногам ответственной работой.

Почти каждый советский человек находится в числе подозреваемых. И почти к каждому может быть приставлен, подослан тот, кто призван его проверить, испытать, привлечь или разоблачить. Однажды в ту же нашу компанию затесался друг чьего-то друга, весьма общительный инженер по имени Валерий. Через какое-то время Валерий поведал мне, когда мы на несколько минут остались в парилке одни, что работает в институте, который занимается разработкой систем наведения ракет, устанавливаемых на подводных лодках. Меня обеспокоили его откровения, и я рассказал о них Юрию. Несколько недель с тех пор мы задавались вопросом, был этот Валерий "подсадным" агентом или просто наивным глупцом, желавшим произвести впечатление на американца. В конце концов мы нашли какой-то повод отказаться от его компании.

КГБ — цепкая, всепроникающая организация, работающая, как и все организации в Советском Союзе, по плану. А планы, как известно, надо выполнять. Поэтому, если один агент терпит фиаско, на смену ему тотчас же появляется другой. Причем выбор может быть порою довольно странный. Так случилось осенью 1984 года, когда я работал над статьей о КГБ и делал для этого кое-какие изыскания. Впоследствии полковник Сергадеев расценил их как шпионскую деятельность.

Как-то утром, когда я вышел во двор к машине, ко мне подошел ожидавший меня там молодой человек довольно растрепанного вида. Он представился племянником Станислава Левченко, майора КГБ, бежавшего в 1979 году из Токио в Соединенные Штаты. Молодой человек пожаловался, что КГБ засадило его в психиатрическую больницу, а теперь не дает устроиться на работу. Он хочет эмигрировать, но ему отказывают в выездной визе. Он сказал, что у него есть документы, подтверждающие все его слова.

То что его появление точно совпало со временем моей работы над статьей о КГБ, выглядело слишком подозрительно, и я попытался от него отделаться. Он несколько дней преследовал меня, прорываясь в мой офис, и я вынужден был в конце концов пригрозить ему милицией, если он не оставит меня в покое. Тогда он закричал:

— Ладно, вы больше меня не увидите! Но я покончу с собой!..

Я не был так уж настроен против него лично. Было видно, что человек действительно немного не в себе, вполне может быть и благодаря определенному воздействию КГБ. Использование душевнонеуравновешенных, а также людей, паталогически непереносящих Советскую власть, один из обычных приемов их работы.

Нередко применяется и другая "наживка" — профессиональные "соблазнительницы", которые подсылаются к иностранным туристам и другим гостям, а когда удается, и к таким "лакомым объектам", как, например, морской пехотинец из американского посольства или шифровальщик из бельгийского.

Однажды, когда я допоздна задержался в офисе ЮПИ ("Юнайтед пресс Интернэшнл"), раздался телефонный звонок и женский голос сочувственно спросил: "Милый, тебе не очень там одиноко?" Я бросил трубку.

В 1974 году, когда я был в Москве, сопровождая госсекретаря Генри Киссинджера, в полночь в моем номере в гостинице "Интурист" зазвонил телефон. "Это Ольга", — проворковал приятный голосок. Наутро я выяснил, что "Ольга" звонила по крайней мере шести журналистам из окружения Киссинджера.

Многие иностранные корреспонденты тратят немало усилий в попытках распознать "руку КГБ". Однако опасность поджидает их не только с советской стороны: западные разведслужбы тоже не дремлют. Обнаружить агентов ЦРУ, действующих под дипломатической "крышей", не менее трудно. Несмотря на запрет президента США использовать журналистов как помощников в разведывательной деятельности, все они считаются полезным I источником информации, к которому следует прибегать. Они могут куда более свободно передвигаться внутри советского общества, нежели дипломаты; и когда они сообщают какую-то информацию, им ведь вовсе не обязательно знать, что беседуют они в данный момент совсем не с дипломатом, а с сотрудником Центрального разведывательного управления.

Но любой иностранный журналист в Советском Союзе имеет постоянную возможность совершить абсолютно непреднамеренный акт шпионажа, потому что многие виды информации, считающиеся совершенно обычными на Западе — например, фотографирование аэропортов или железнодорожных вокзалов — в Союзе относятся к категории запрещенных.

Я знал журналиста, которого, например, свободно могли бы обвинить в действиях, приравненных к шпионажу, потому что его приятель, военный атташе одного посольства, сказал ему, зная, что тот улетает в поездку по Союзу: "Если увидишь в аэропортах самолет ИЛ-86, взгляни, пожалуйста, на хвостовой номер и запиши его". Атташе надеялся таким способом определить количество произведенных самолетов.

Другой мой коллега, сам того не ведая, преступил советские законы тем, что принес в свое посольство подборку газет, которую сделал для него советский приятель. Эти газеты оказались из города, закрытого для иностранцев.

Давнишний корреспондент газеты "Вашингтон пост" в Советском Союзе Даско Додер совершил похожую ошибку. Он показал своему приятелю из американского посольства какой-то документ, связанный с положением в советской экономике и полученный из рук одного официального лица. Документ этот попал потом не только в экономический отдел посольства, но и в ЦРУ. "Мне и в голову не приходило, — писал в последствии Додер в своей книге "Тени и шепоты" — что я сделал что-то незаконное, за что мог быть привлечен к ответственности…"

Делая круги по "медвежьей клетке", я подумал, что Москва похожа на огромное минное поле, о чем многие, видимо, и не догадываются. Иностранные корреспонденты должны тут постоянно прибегать к предосторожностям такого примерно плана: никогда не открывать свои почтовые ящики; никогда ничего не брать из рук советских граждан; никогда не разговаривать с работниками своего посольства… Но, в конечном счете, и эти предосторожности ничему не могут помочь: в тот день, когда КГБ решит арестовать того или иного корреспондента, или кого-либо другого, оно сделает это. Ведь нет ничего легче, чем подсунуть какие-нибудь так называемые "секретные” бумаги, наркотики или оружие, скажем, в тот же почтовый ящик, в автомобиль, в карман пальто. Я утешал себя мыслью, что даже если бы отказался принять пакет от Миши или сжег письмо Романа, КГБ придумал бы какой-нибудь другой способ, чтобы обвинить меня. Если уж они решили непременно посадить меня в тюрьму, то выполнят свое намерение, будьте спокойны…

Через четверть часа после нашего возвращения с прогулки меня вызвали на допрос.

После воскресной беседы и предъявленного обвинения я особенно опасался этого допроса в понедельник. Сергадеев ожидал меня, как обычно, сидя за столом, в своем сером свитере. Кивнув мне, он сразу сказал:

— Звонила Ваша жена насчет нового свидания. Я предложил ей сегодня, но она заявила, что нездорова и лучше это сделать завтра.

— Нездорова? — переспросил я. Неужели это результат перенесенного волнения? Не слишком похоже на нее. — А что с ней?

— Не знаю, — ответил Сергадеев. — Говорит, плохо себя чувствует.

Может быть, полковник лжет? Какую новую игру он затеял?

— А пока что, — продолжал Сергадеев, закурив и выпуская струю дыма, — мне хотелось бы узнать о Ваших взаимоотношениях с Полом Стомбау.

— Стомбау? — переспросил я. — Не знаю ничего. Никогда его не встречал.

Но я знал это имя. Тот самый Стомбау, который был выслан из Москвы в те дни, когда я и Руфь ездили в отпуск в Финляндию.

— Продолжайте, — проговорил полковник, раскрывая папку.

Нас прервал настойчивый звонок одного из четырех телефонов у него на столе.

— Сергадеев! — рявкнул он в трубку и, послушав с полминуты, насмешливо сказал: — Нет, еще не окончили. Возможно, у Вас в Америке дело было бы давно уже в суде. А у нас тут свои порядки.

Он с треском опустил трубку, взглянул на меня.

— С тех пор, как Вы сообщили мой номер телефона, отбоя нет от Ваших дружков. Не понимаю, почему это дело кажется им таким уж интересным. — Он попытался умерить свое раздражение и добавил: — Давайте вернемся к Стомбау.

— Но послушайте, я его никогда не видел, — повторил я. — Впервые услышал это имя, когда находился в Финляндии. Тогда же узнал о его аресте, а через несколько месяцев прочитал в газете, что он связан с каким-то советским гражданином.

— С Толкачевым, — сказал Сергадеев, подчеркивая эту фамилию и пристально глядя на меня. — Стомбау обрабатывал Толкачева.

В ту пору я знал о Толкачеве не больше, чем о Стомбау. Единственное, что мог припомнить под нажимом Сергадеева: сообщение ТАСС в сентябре 1985 года о том, что Толкачева задержали при передаче какой-то очень важной секретной информации Полу Стомбау. Но это, как выяснилось впоследствии, когда я вернулся в Штаты, была лишь малая доля истины. На самом деле, Толкачев оказался одним из самых значительных агентов ЦРУ, когда-либо завербованных в Советском Союзе.

"Адольф" — под этим именем он числился в американской разведке — был далеко не рядовым служащим, а занимал весьма высокое положение среди людей, занятых разработкой советской оборонительной программы и ответственных за развитие авиационной радиоэлектроники, радарной и прочих систем. Говорили, что именно он дал сведения ЦРУ о том, что Красноярская радарная установка предназначена не только для слежения за спутниками, а является одной из существенных частей общей космической оборонной системы и создана в нарушение договора с США о системах противоракетной обороны. Контакты Толкачева с ЦРУ начались еще в годы правления администрации Никсона. С помощью миниатюрного фотоаппарата он переснял сотни — возможно, тысячи — технических схем и документов, пока не был раскрыт и арестован. Подобно Олегу Пеньковскому в 60-х годах, Толкачев обратился к шпионской деятельности из идеологических соображений. Напуганный и возмущенный агрессивной военной политикой Советского Союза, он рассматривал Соединенные Штаты как единственную контрсилу, способную противодействовать Кремлю и удержать мир в состоянии равновесия, и не хотел, чтобы Вашингтон был застигнут врасплох. До своего провала в сентярбе 1984 года, когда его выдал Эдвард Ли Говард, бывший агент ЦРУ, начавший работать на Москву, Толкачев снабжал Соединенные Штаты ценнейшей технической информацией, позволившей сэкономить миллиарды долларов…

Даже не зная всех этих подробностей, я бы понял, куда клонит Сергадеев. Полковник намеревался привязать и меня к разведывательной деятельности Пола Стомбау. Это дало бы возможность советскому правительству утверждать, что я представляю из себя еще одно немаловажное звено в шпионской цепочке, включающей Толкачева, Стомбау и кого-то там еще. Такая тактика должна была сослужить двойную службу: дать им перевес в деле с Захаровым и одновременно обратить всеобщее внимание на "грехи" ЦРУ в то самое время, когда КГБ подвергается все большим атакам со стороны Вашингтона в связи с усиливающимся экономическим и промышленным шпионажем.

Допрос продолжался; Сергадеев не оставлял попыток загнать меня в тупик с помощью "хитрых" вопросов.

— … С какими еще сотрудниками ЦРУ, помимо На-тирбоффа и Стомбау, были Вы связаны? — спрашивал он.

— Я не был связан ни с кем из их сотрудников, — ответил я, — потому что не знал и не знаю, кто в нашем посольстве работает на разведку.

Сергадеев недоверчиво хмыкал и называл все новые имена, среди которых были Майкл Селлерс и Эрик Сайтс (два сотрудника посольства, которых выслали впоследствии из Союза по обвинению в шпионаже). Он требовал, чтобы я рассказал о них все, что знаю. Но я не был с ними знаком, о чем и пытался сказать ему, однако он продолжал настаивать на своем.

Наконец я решился прервать его, чтобы хоть немного отдохнуть от непрерывного давления.

Я спросил:

— Вот Вы все время упоминаете Натирбоффа. А кстати, где он сейчас?

— Кто? Мурат? — Сергадеев улыбнулся.

То, что он назвал одного из шефов разведки по имени, показалось мне диким. Словно они были закадычными друзьями. Но в этом сюрреалистическом мире шпионажа и контршпионажа все так смешалось, и люди настолько перезнакомились, что между КГБ и ЦРУ вполне могли развиваться какие-то дружеско-порочные взаимоотношения.

— Эх, Мурат, — вздохнул Сергадеев. — Бедный Мурат. Ему пришлось уехать из Москвы через три дня после Вашего ареста.

Его снисходительное сожаление говорило о том, что он видит в Натирбоффе вполне приемлемого коллегу по профессии, но которому не повезло. Куда же ему тягаться с его собратьями из КГБ?!

Ненадолго отвлекшись от своей основной линии, Сергадеев продолжал свой нажим.

— Николай Сергеевич, — сказал он, — Вы говорите, что не знали ни одного сотрудника ЦРУ. Мне трудно поверить Вам. Скажите наконец правду, где Вы встречали Стомбау?

— Я никогда с ним не встречался.

— Но у нас есть все основания считать, что это далеко не так. — Он помолчал, глядя на меня с любезной улыбкой. — Нам достоверно известно, Николай Сергеевич, — продолжал он, — что Стомбау звонил по телефону отцу Роману и свой разговор с ним начал такими словами: "Я друг Николая"… Откуда мы знаем? Разговор был записан на пленку… Отсюда следует, что Вы приятели и работали вместе. Или есть другие объяснения?

Его слова меня ошеломили. Неужели это могло быть правдой? Стомбау звонил Роману и упоминал мое имя? Нет, Сергадеев наверное лжет! Это очередная ловушка… Но худшее было впереди.

— Это еще не все, — снова заговорил Сергадеев. — Мы перехватили письмо от Стомбау отцу Роману, в котором фигурируете Вы лично… Я Вам прочитаю отрывок.

Он порылся в бумагах, достал фотокопию письма — несколько абзацев на одном листке бумаги. С видимым удовольствием он начал читать:

"Дорогой и уважаемый друг! Мы хотели бы уведомить Вас, что письмо, которое Вы отправили нам с помощью журналиста 24 января, дошло по назначению — туда, куда Вы указали. Мы высоко ценим Вашу работу…"

Во рту у меня сделалось сухо. Значит, КГБ в своем желании взвалить на меня несуществующее обвинение, дошло уже до таких вещей, как придуманные телефонные разговоры и фальшивые письма!.. Никогда еще мне не казалось таким близким и неизбежным мое долгосрочное заключение в тюрьму или в лагерь.

— Оно абсолютно подлинное, — сказал Сергадеев о письме, словно прочитав мои мысли. — В нем даже есть грамматические ошибки. Вам, американцам, жутко трудно даются простые русские слова. Посмотрите на подпись.

Он удовлетворенно хмыкнул, протягивая мне фотокопию.

Да, действительно, имя Михаил было написано неправильно — через "й", вместо простого "и": "Михайл".

— Но как же… — пробормотал я, — ведь Стомбау зовут Пол, а не Михаил.

— Вы, что же, полагаете, он будет подписываться собственным именем? — усмехнулся Сергадеев.

Я ничего не ответил.

— И еще одно… — Выражение лица полковника ясно говорило, что он чувствовал себя целиком на коне. — Это письмо отпечатано на машинке, которая у Вас в конторе.

— Не может быть! — крикнул я. — Покажите!

Я взял письмо из его рук, страшась того, что сейчас, через мгновенье, увижу. Сверху на листе темнело несколько пятен, где фотобумага закреплялась во время печатания. Снимок был сделан хорошо, все буквы в фокусе, нетрудно разобраться в шрифте.

— Это не моя машинка! — снова закричал я со злостью, но и с облегчением. — Здесь буквы меньше и более отчетливы, чем на моей. Не имею никакого отношения к этому! — Я кинул листок ему на стол. — Кроме того, я говорил уже и заявляю снова: у меня нет никаких контактов с людьми из ЦРУ!

Услыхав непривычные эмоции в моем голосе, Сергадеев взглянул на меня с некоторым замешательством. Но тут же обычная уверенность вернулась к нему. Внезапно меня ударила мысль: а ведь он действительно убежден, что я самый настоящий шпион, и искренне верит во все эти истории с письмами и телефонными звонками. Наверное, чтобы упростить для него работу, ему почти ничего не говорят в Десятом отделе Второго главного управления, того самого, что контролирует американских журналистов. В крайнем случае, сообщали некоторые обстоятельства, которые предшествовали аресту — и все. Но ничего о своих собственных агентах. Например, об отце Романе, или о том, как они в течение нескольких месяцев пытались скомпрометировать меня. Таким образом, ему легче дается его роль убежденного в моей виновности и в своей априорной правоте следователя.

Сергадеев взглянул мне прямо в глаза, затем проговорил с явной насмешкой в голосе:

— Николай Сергеевич, уж не пытаетесь ли Вы меня уверить, что Мурат втянул Вас в какую-то игру без Вашего ведома?

— Вы имеете в виду непреднамеренно, невольно? Если я правильно понял Вас по-русски, то — да. Если действительно Натирбофф и Стомбау упоминали мое имя в связи с какими-то вещами, то ни моего участия, ни моего согласия в этом не было. Они действовали, как у Вас говорят, на свой страх и риск…

* * *

Ранним утром следующего дня, 9 сентября, когда я в который уже раз вспоминал обстоятельства последнего допроса, мои мысли вновь задержались на письме, которое Стомбау якобы отправил отцу Роману. Я все больше убеждался, что оно, как и прочие обвинения, сфабриковано сотрудниками КГБ. Но вот что поражало: отчего они не позаботились о том, чтобы их фальшивка выглядела более достоверной? Они вполне могли достать любое количество отпечатанных мною документов на таможне или в управлении по обслуживанию дипломатического корпуса. А уж специалистов по подделыванию им искать не надо. Так зачем прибегать к наименее достоверным свидетельствам, если ничего не стоит сотворить более достоверные? Это не укладывалось у меня в голове.

Мои размышления прервались, когда внезапно громыхнула дверь и вошел начальник тюрьмы Петренко в сопровождении двух надзирателей.

— Ну, как прошла ночь? — спросил он.

— Превосходно, — ответил Стас развязно-подобострастным тоном, каким обычно разговаривал с начальством. — Только было холодно немного. В окне щель, оттуда дует.

— Это мы сделаем, — пообещал Петренко. — А как насчет новых одеял и простыней?

Он сделал знак одному из надзирателей, и через минуту в камере появился санитар с пододеяльниками и шерстяными одеялами, которыми заменили наши тонкие, хлопчатобумажные. Мой сокамерник не мог скрыть удивления.

— Да, сидеть в тюрьме с американцем — одно удовольствие, — говорил он позднее.

Перед уходом Петренко сообщил мне с хмурым видом, что посмотрел мое дело и даже изучил.

— Обвинение очень серьезное, — сказал он и добавил, причем лицо его сразу разгладилось: — Но надеюсь, Вы распутаете клубок и выберетесь из всех неприятностей… — Еще он произнес удивившие меня слова: — Знаете, мне сегодня приснился ужасный сон. Будто Вы удрали из тюрьмы. Вы этого не сделаете, обещаете мне?

Я сумел от души рассмеяться и уверил, что именно этого опасаться ему нечего.

Обмен репликами содействовал тому, что у нас на все последующие дни установились с начальником тюрьмы чуть ли не дружеские отношения. Без сомнения, Петренко был прежде всего профессиональный чекист. Никогда бы он не занял своей должности, если бы не соответствовал по всем параметрам уровню и требованиям организации, к которой принадлежал. Но, подобно генералу Лепарскому во времена Фролова, у Петренко были свои понятия о человеческой чести и достоинстве.

По распоряжению Петренко — а возможно, и кого-то повыше — мой рацион был улучшен, я стал получать ежедневно два стакана молока и дополнительный кусок мяса. Как объяснили санитары, так сделали из-за моего высокого кровяного давления. Но поскольку мне было хорошо известно, что ни молоко, ни мясо не способствуют понижению давления, я рассматривал это объяснение как возможное свидетельство скорого освобождения из тюрьмы. Конечно, я старался не возлагать слишком много надежд на сам факт улучшения моего меню, но в последующие дни, когда меня начали к тому же упорно лечить, они — эти надежды — возросли еще больше.

Какая ирония судьбы! В течение недели в Лефортовской тюрьме меня лечили куда больше и лучше, чем за все годы пребывания в Советском Союзе. Меня регулярно водили в медицинский корпус, где общительный молодой врач Михаил Иванович подробно выспрашивал о моей болезни. Для консультации он привлек специалиста со стороны, некую Надежду Епифановну, которая сказала, что я должен очень за собой следить, иначе может быть худо. Во время одного из моих посещений Михаила Ивановича тот с гордостью сказал, что достал для меня японские таблетки, которые могут заменить гидрохлоро-тиацид, который я обычно принимал. Он настоял, чтобы я сам проверил в советском медицинском справочнике химический состав лекарства и убедился таким образом, что меня не собираются подвергнуть тайному воздействию наркотических средств.

Я решил, что в данной ситуации это и в самом деле было бы ни к чему, и согласился принимать таблетки, тем более что часто испытывал неприятные ощущения в голове. Ежедневно меня вынуждали подписывать листок, где аккуратно указывалось количество таблеток и доза. Я был уверен, что эти редкостные заграничные лекарства берут для меня из какой-нибудь специальной элитарной кремлевской аптеки. Ведь обыкновенный советский гражданин и мечтать не мог приобрести медицинские препараты, подобные этим японским пилюлям, да и многие другие тоже.

Затем медицинское начальство сосредоточило свое внимание на моем, извините, геморрое. Снова был приглашен специалист, которому не понравились размеры опухоли, и он прописал мне две свечи в день. Я так и запомнил его стоящим возле умывальника и моющим свои желтые резиновые перчатки. Как у большинства советских врачей, у него не было соответствующих медицинских приспособлений.

С того дня ко мне в камеру стала наведываться молодая, лет двадцати, застенчивая белокурая медсестра Света. Она проявляла материнскую заботливость и по два-три раза в день измеряла мне давление и вставляла свечи.

Сравнивая, как обслуживали меня и как отнеслись к Стасу, когда он один раз пожаловался на зубную боль, я понял всю несоразмерность наших статусов. Ему просто ответили, что зубной врач в отпуске и пускай он обратится снова не раньше, чем через месяц.

* * *

К четвергу мое настроение улучшилось еще больше. После разговора с Петренко мне стало как-то легче общаться и с Сергадеевым, и со Стасом. Внимательность, чтобы не сказать заботливость начальника тюрьмы, его внезапное беспокойство о моем здоровье все больше наводили на мысль о грядущих переменах в моем положении. Ведь до этих пор начальство к моим жалобам относилось, в лучшем случае, безразлично.

Во время утреннего допроса Сергадеев сообщил мне, что свидание с моей женой назначено на середину дня. В ожидании встречи я пытался представить себе, каков может быть дипломатический выход из тупика под названием "дело Захарова — Данилова". Как мне казалось, решение находилось сейчас здесь, в Лефортовской тюрьме, и обе сверхдержавы могли бы с его помощью предотвратить политический кризис и сохранить свое лицо. Нужно было только немедленно выпустить Захарова и меня под опеку соответствующих посольств, и тогда сразу бы уменьшилось напряжение между обеими странами. А затем уже могли последовать и необходимые переговоры. Перед моими глазами стоял пример дела Энгера — Черняева — Кроуфорда, когда Соединенные Штаты и Советский Союз пришли к соглашению об освобождении обвиняемых и помещении их под ответственность послов своих стран…

Около трех часов дня я был выведен из камеры и препровожден сначала в кабинет Сергадеева, а оттуда в комнату для свиданий, где меня ждали уже Руфь и Роджер Дейли. Мы обнялись с Руфью, и она торопливо рассказала мне о последних усилиях прессы и других организаций в битве за мое освобождение.

— Об этом сейчас ежедневные заголовки в Соединенных Штатах, — сказала она.

— Мне даже говорили, что миссис Данилофф стала звездой номер один на американском телевидении, — иронически заметил Сергадеев.

Потом мы сели с женой рядом на скамью, и я достал блокнот со своими заметками, сделанными за последние дни. Сейчас у меня была первая возможность поговорить с ней о предъявленном обвинении. С блокнотом на коленях я медленно и подробно излагал Руфи все, что произошло. Как и раньше, Сергадеев и переводчик следили за каждым моим словом. Я объяснял Руфи всю серьезность обвинений и высказал предположение, что следствие может затянуться еще на несколько месяцев, если не дольше, и что потом, как было сказано, мне может грозить военный трибунал.

— Трибунал! Суд! — взорвалась Руфь. — Ты не должен идти на суд! Здесь не будет справедливого суда.

Сергадеев при этих словах нахмурился.

— … Дело Захарова и мое, — продолжал я говорить, обращаясь и к Руфи, и к Сергадееву, — практически сходны. — Они должны быть решены немедленно, иначе произойдет дальнейшее ухудшение американо-советских отношений.

Тут я начал развивать сценарий моего освобождения под ответственность американского посла, и как за этим должны последовать переговоры обеих сторон.

Сергадеев смотрел, нахмурясь и в некотором удивлении, словно я ненароком выдал очень важный дипломатический секрет, неизвестно как попавший мне в руки сквозь стены тюрьмы.

— Кто Вам говорил такое? — почти закричал он потом, прерывая меня на полуслове.

— Никто. Просто мои соображения.

Он замолчал, продолжая недоверчиво хмуриться. Роджер спросил его, может ли меня защищать в суде американский адвокат. Вопрос снова вызвал гнев полковника.

— Консультироваться со всеми этими американскими советологами абсолютно ни к чему! — заявил он. — Они не знают наших законов. Если хотите узнать о них побольше, обратитесь к советскому адвокату. Господин Данилов получит такое право, когда закончится следствие. Но представлять его будет только советский защитник.

Затем Руфь объяснила мне действительную причину, по которой отложила наше свидание: она провела много времени, пытаясь выяснить у советских юристов и диссидентов, как лучше действовать сейчас, во время следствия, и потом, во время возможного суда. Американское посольство не могло оказать существенной помощи по юридическим вопросам, оно было по ним мало информировано, у них в библиотеке даже нет Уголовно-процессуального кодекса. Во время разговора Руфь тоже вынула и положила перед собой записную книжку, и я смог прочитать на открытой ею странице: "По советским законам ты не обязан отвечать ни на один вопрос следователя, если не хочешь этого”.

Я кивнул, сожалея, что никто не сказал мне об этом в день моего ареста. Хотя выбор между ответом на вопросы и полным молчанием не так уже прост и легок. Чтобы хранить молчание, нужна большая сила сопротивления, а значит, еще большее душевное напряжение, чем если отвечаешь правдиво. И, наверное, КГБ применило бы в этом случае какие-нибудь известные им изощренные способы, чтобы заставить меня говорить.

— … Редакция твоего журнала, — сказала мне Руфь, — пригласила Сайруса Вэнса (государственный секретарь при президенте Картере), чтобы он дал совет, как поступить. И еще они хотят прислать сюда Лиона Липсона, специалиста по советскому праву из Йельского университета. Но я попросила их подождать. Мы ведь сталкиваемся не с законом в чистом виде, нам нужен совет юриста, который понимает игры КГБ, а они имеют отдаленное отношение к праву и кодексам.

Я согласился с мнением Руфи и сказал, чтобы она попросила редакцию связаться с адвокатом Диной Каминской, которая до своего отъезда в Соединенные Штаты защищала в Москве многих диссидентов.

Едва слышным шепотом Руфь сказала мне также, что навещала профессора Гольдфарба в клинике Вишневского, и тот хочет выступить на суде в мою защиту. Я знал, что по состоянию здоровья он не может покидать больничную палату и тем более выступать в суде, но я был глубоко тронут его мужеством. Сын Гольдфарба, Алик, звонил Руфи из Нью-Йорка и спрашивал разрешения на публикацию в печати подробностей о том, как КГБ пытался в 1984 году заставить Давида Гольдфарба оговорить меня и бросить тень на мою репутацию. Понимая, что его свидетельство может подпортить им весь сценарий, советские власти поторопились изолировать тяжело больного ученого, и после визита Руфи уже не допускали к нему в больницу никого, кроме жены и дочери Ольги. И все же два советских журналиста сумели прорваться через кордон. Они пытались склонить Гольдфарба к отрицанию того, что КГБ пробовал через него оказывать на меня давление. Он прогнал их, но его не оставляло беспокойство, что в советской печати может появиться информация, искажающая его слова.

— … Ольга позвонила мне, — продолжала шептать Руфь, — и рассказала об этих подозрительных журналистах. Давид Моисеевич хочет, чтобы мы знали: он говорил одну только правду, а все, что мы прочитаем в газетах, будет наверняка ложью и клеветой.

Еще Руфь сказала, уже гораздо громче, что наконец-то Гольдфарба начали прилично лечить, и ведь какая странная вещь: этому способствовал мой арест, благодаря которому наша дружба обратила на себя всеобщее внимание, и теперь уже советским властям будет не так удобно, если ученый умрет без должного медицинского ухода.

Министр здравоохранения дал соответствующие указания больничному начальству в лице доктора Кузина, и тот проявил активность, невиданную в стенах травматологического корпуса уже многие годы. Был отдан приказ даже красить стены, скрести полы, а также чаще менять белье и купать пациентов. А четвертого сентября в палату, где лежит Гольдфарб, явилось целых двадцать пять медицинских работников для обследования его состояния. В результате чего устаревший советского производства протез его ноги заменили на западную модель, носить которую было намного легче. Был также сделан рентген, показавший небольшую опухоль в левом легком (о раке Гольдфарбу не было ничего сказано). Главной целью лечения стало предотвращение развития гангрены стопы, чтобы исключить ампутацию. Врачи не хотели, чтобы в случае, если Гольдфарб все же уедет в Нью-Йорк, тамошние медики могли сказать, что не было сделано всего для излечения больного… А в общем, дело не в мотивах. Я был просто очень рад узнать, что моего друга наконец-то начали нормально лечить.

Сергадеев, раздраженный, что Руфь и я снова заговорили почти шепотом, прервал свой разговор с Дейли. Увидев, что он повернулся к нам, я стал подробно описывать Руфи, как ко мне наведывался начальник тюрьмы. Я знал, что Руфь оценит сравнение Петренко с генералом Лепарским. Сергадеев однако совсем не оценил этого.

— К чему вы тратите столько времени на разговоры о тюрьме? — сказал он. — Я ведь просил не обсуждать наши внутренние проблемы. Поговорите лучше о своей семье.

Несколькими минутами позже, когда Дейли вновь отвлек внимание Сергадеева вопросами на юридическую тему, Руфь и я опять заговорили о моем деле.

— Оно принимает плохой оборот, — сказал я ей. — Они не думают отступаться.

Руфь видела мое состояние и попыталась меня утешить.

— Этого следовало ожидать, — отвечала она. — Почитал бы ты статью в "Известиях"! О том, как ты шастаешь по кустам, склоняя невинных советских граждан шпионить в твою пользу. Это же полный абсурд! Ни один человек, во всяком случае, из числа наших знакомых, никогда не поверит такому. Многие из советских друзей звонят мне и желают тебе всего хорошего. Некоторые открыто говорят по телефону, что все эти обвинения бессмысленны. Один даже осмелился высказать мнение, что КГБ просто банда сволочей!

В последнее было трудно поверить, и я подумал, что Руфь просто пытается немного развеселить меня. Одно дело, если бы такое сказали по телефону наши американские друзья, но чтобы советские!.. Мужество и преданность многих из них и радовали, и печалили меня, и я подумал с горечью: "Неужели не придется их больше увидеть?.."

Свидание подходило к концу. Мы поднялись и стали прощаться. Когда Дейли шел к двери мимо меня, я попросил его передать президенту Рейгану мою благодарность и надежду, что дипломатическое разрешение кризиса будет найдено достаточно быстро.

Молча возвращались мы с Сергадеевым в комнату 215. После того как уселись за стол, он вручил мне то, что принесла для меня Руфь: номер "Ю.С.Ньюс энд Уорлд Рипорт" от 7 сентября с ее статьей о советской археологии и длинный телекс со словами поддержки от всех сотрудников нашего журнала. Он сказал, что я могу почитать, пока он будет заниматься своими делами. Через некоторое время он откинулся на спинку стула и смерил меня внимательным взглядом.

— Наверное, у себя в камере опять засядете за Ваши книжки о декабристах?

В его голосе звучало неодобрение.

— Что Вы хотите этим сказать? — спросил я.

Сергадеев не ответил. Мне кажется, я понял тогда, в чем дело. Он чувствовал, что я невольно провожу некоторую параллель между своей судьбой и судьбой декабристов, и, как многие советские люди, считал их тогдашнюю борьбу чем-то священным, чего нельзя касаться. По нахмуренному выражению его лица, я видел: он сожалеет, что дал мне возможность взять в камеру книги о декабрьском восстании. Любые сопоставления между нынешними временами и годами царизма приводят в ярость советских идеологов, живущих иллюзией, что 1917 год обозначил абсолютный разрыв с прошлым.

* * *

Недоброе молчание продолжалось не знаю сколько времени.

В среду десятого ко мне опять пожаловал Петренко. Я просто уже терялся в догадках, не будучи в состоянии объяснить столь частые его посещения. Хотелось, конечно, надеяться, что постоянные расспросы о моем здоровье и настроении — признаки скорого моего освобождения. Но, с другой стороны, вполне возможно, он, как многие советские люди, просто питает интерес и симпатии к Америке. Одно, во всяком случае, было очевидным: он любил поговорить, в особенности об американцах, прошедших через его руки. В недавние годы Лефортово "пригрело" некоторое количество американских граждан, в том числе нескольких торговцев наркотиками и пожилую женщину, у которой при досмотре в аэропорту обнаружили пистолет. Она хотела отомстить какому-то человеку в Белоруссии, убившему в годы войны нескольких ее родственников.

Я насторожился, когда Петренко упомянул имя профессора Баргхорна. Этот ученый из Йельского университета оказался, по словам Петренко, настоящим джентльменом: по возвращении в Соединенные Штаты ни словом не упомянул о своем пребывании в тюрьме. Петренко предположил, что и я поступлю подобным образом, если, конечно, считаю себя джентльменом.

Я бы мог сказать ему, что считаю себя, в первую очередь, журналистом, и что, если выберусь отсюда, то моей первейшей обязанностью будет рассказать всему миру об этой тюрьме в надежде, может быть, тщетной, что мои слова побудят ее хозяев отказаться от практики политических заложников…

Но я не сказал ему этого.

— Если вернетесь в Соединенные Штаты, — говорил между тем Петренко, — передайте, пожалуйста, профессору привет от меня…

Позднее, когда я увиделся с Баргхорном, то узнал, что в 1963 году Петренко, подполковник КГБ, ему было тогда сорок с лишним лет, возглавлял здесь, в Лефортове, следственную группу по делу профессора.

Еще Петренко рассказал, что был участником второй мировой войны, и его часть встретилась с американцами в апреле 1945 года на Эльбе. После этого я стал лучше понимать причину его частых посещений: воспоминания о войне, хорошие или плохие, прочно засели в русской душе. Это не всегда бывает вполне понятно американцам. Так, встреча на Эльбе имеет для советских ветеранов какой-то почти мистическй характер.

— … Всякий раз, как мы встречались с американцами, — делился со мной воспоминаниями Петренко, и голос его становился мягче, — мы начинали рыться в карманах и вытаскивали оттуда все, что было, не глядя, сколько стоит. Мы всё дарили друг другу, даже золотые часы… Такая у нас была дружба… — Его лицо омрачилось. — А потом отношения испортились, после того приказа Трумена… против братания… И началась холодная война…

— Он помолчал. — Такие народы, как наши, должны дружить, — решительно заключил он. — Мы спасли мир, а сейчас в ответе за него. Нам нужно жить в мире. Но вы, американцы, должны помнить: хорошие отношения начинаются с взаимного уважения…

Вот такие он говорил слова. Газетные клише? Может быть. Но он так чувствовал.

После его ухода я стал ждать вызова на допрос. И он не замедлил последовать. Войдя в комнату 215, я по приветливой улыбке Сергадеева понял, что тот уже пережил и простил мне увлечение декабристами, и его хорошее настроение показалось добрым знаком.

— Я до сих пор, — начал он в доверительной манере,

— под впечатлением того, о чем Вы сказали вчера своей жене… Насчет возможного решения Вашей проблемы. Как Вы думаете, она сделает правильные выводы из Ваших предложений?

Он имел в виду те самые, которые еще недавно вызвали его неодобрительную реакцию. И, разумеется, он ни в коем случае не позволил себе связать мой арест с делом Захарова, даже не упомянул это имя.

— Конечно, она сделает все, что надо, — ответил я на его вопрос. — Но, если хотите, я с удовольствием позвоню ей и уточню то, о чем вчера говорил.

Сергадеев сделал почти благожелательный жест в сторону телефонного аппарата на другом конце стола. Я встал, подошел к телефону, набрал номер. Руфь ответила сразу.

— Тут как раз начинается новый допрос, — сказал я ей, — но мне разрешено позвонить. Как дела? Ты здорова?

Несколько удивленная, Руфь ответила, что у нее все в порядке. Она, конечно, не могла понять, почему я звоню в такое неурочное время. Я услышал, как она крикнула Джеффу, чтобы тот взял вторую трубку телефона.

Я продолжал:

— Хочу, чтобы ты имела в виду: тем предположениям, что я высказал вчера в нашей беседе, хорошо бы дать "зеленую улицу".

— Понимаю, — сразу ответила она. — Вчера вечером я уже побывала в посольстве. Твои мысли получили там известность под названием "Предложение Ника"…

Мы поболтали еще немного о семейных делах, потом я повесил трубку.

Разумеется, во время этого разговора Руфь не могла рассказать мне обо всех подробностях, но позднее я узнал, что в тот вторник она и Джефф Тримбл были приглашены в посольство после полуночи. Ей сказали там, что президент Рейган вырабатывает сейчас свою позицию на предстоящих переговорах и что он предпринял не совсем обычный шаг, пожелав узнать ее мнение.

Одной из составных частей американской позиции было намерение оказать давление на советскую сторону с целью освобождения нескольких хорошо известных диссидентов в обмен на советского агента Захарова. При этом предполагалось основываться на прецеденте, созданном делом Энгера — Черняева — Кроунфорда.

В президентском списке на освобождение первые места занимали имена Андрея Сахарова и его жены Елены Боннер, затем шли Юрий Орлов, Владимир Слепак, Ида Нудель.

Руфь и Джефф обратили внимание, что Давида Моисеевича Гольдфарба не было в этом списке и настояли, чтобы тот был включен в числе первых…

Вообще, с момента предъявления мне обвинения в воскресенье события развивались достаточно быстро, хотя и тихо. Горбачев отправил на имя Рейгана второе личное послание, в котором подтвердил непреклонность советской позиции. Он писал: "Данилофф с 1982 года занимался неразрешенной деятельностью, чему есть неоспоримые свидетельства". В то же время советскому посольству в Вашингтоне было дано указание немедленно сообщить о реакции Белого дома на официально предъявленные мне обвинения. Москва поторопилась с этим, опередив те же действия американцев в адрес Захарова, с целью перехватить инициативу и принудить Вашингтон к сделке на своих условиях.

В то же воскресенье мой вашингтонский коллега, Джон Уоллак, из газетного концерна Херста узнал от своего знакомого, работающего в американском посольстве в Москве, о предъявленном мне обвинении. Уоллак как раз занимался в это время организацией одной из важных советско-американских встреч — так называемой Конференцией в Чатакуа, которая должна была открыться в Риге 15 сентября. Мой арест поставил эту встречу под вопрос, и Уоллак играл роль посредника, когда американская сторона отказалась вести прямые переговоры с Советами. После соответствующих подтверждений Госдепартамента он сообщил советской стороне, что предложение об одновременном освобождении обоих заключенных и взятии их на поруки не будет отвергнуто без надлежащего рассмотрения. Одновременно он дал понять, что в любом окончательном решении должны быть подчеркнуты явная вина Захарова и моя невиновность.

* * *

Размышляя о намеках Сергадеева по поводу того, чтобы Руфь как можно скорее сообщила о моих предложениях в американское посольство, я приходил к выводу, что советские власти ищут пути смягчения создавшегося кризиса.

Да и сам допрос, который теперь шел совсем по-другому, подтверждал мои предположения. Москва сейчас почувствовала необходимость сломить неприятие компромисса Вашингтоном, и потому Сергадеев сменил свою тактику давления и резких вопросов на почти прямую просьбу о поддержке.

— Вы должны понять, — говорил он мне, — что есть всего два выход: либо мы находим политическое решение, либо проводим судебный процесс. Почему бы Вам не написать письмо Вашему президенту с просьбой о помощи?

В этот момент я понял, что у него есть соответствующие инструкции из Министерства иностранных дел. В последние дни я видел, как во время допросов к нему на стол клали большие синие конверты. Он расписывался в получении и вскрывал их прямо при мне. На одном из документов я как-то увидел в начале страницы слова: "Министерство иностранных дел СССР. Секретно."

Что касается моего письма Рейгану, я отнесся к этой идее без особого энтузиазма. В Соединенных Штатах почти наверняка посчитали бы, что я написал под принуждением, и моя просьба скорее всего была бы немедленно отклонена.

— Дайте мне подумать об этом, — ответил я уклончиво.

Мой напарник Стас был в этот вечер необычно говорлив. После того как он многое поведал мне о годах своей учебы в Московском университете, разговор принял более определенный характер.

Стас сказал, что советские заключенные прибегают порой к такой форме протеста, как прямое обращение в прокуратуру, которая призвана осуществлять надзор за соблюдением правил и законности… Стас спросил меня, не собираюсь ли я последовать их примеру. А потом добавил, что будет лучше, если я напишу прямо своему президенту. Почему нет?..

Очевидное совпадение вселило в меня догадку, что Стас придумал это не сам, а действует по инструкциям, полученным от КГБ. И еще это свидетельствовало о том, что мое дело сдвинулось с мертвой точки.

Бродя потом в одиночестве по "медвежьей клетке”, я обдумывал предложение написать письмо к президенту. Возможно, оно и могло бы способствовать выходу из дипломатического тупика, помочь обоим лидерам смягчить свои позиции. А может, стоило бы обратиться к ним одновременно? В письме к Рейгану я бы подчеркнул мою невиновность, а также необходимость рассеять сгустившиеся над советско-американскими отношениями тучи. В обращении к Горбачеву написал бы о состоянии моего здоровья и о гуманитарных проблемах вообще.

Чем больше я думал на эту тему, тем больше приходил к выводу о том, что мог бы собственными действиями ускорить свое освобождение.

Когда по подвальным коридорам эхом разнеслись крики "Отбой!", я улегся на койку, не переставая размышлять о возможном и наилучшем выходе из создавшегося положения.

Глава семнадцатая

Проснувшись на следующее утро, я продолжал перемалывать в уме мысли об обращении к Рейгану и Горбачеву. То, что вчера вечером казалось хорошей идеей, сейчас, после ночного сна, уже не выглядело таковой. Направляясь на очередной допрос, я не пришел еще к определенному решению и готовился противостоять любому давлению со стороны Сергадеева.

На столе у полковника лежали папки с протоколами прежних допросов. Ни словом не упоминая ни о каких посланиях, он предложил мне письменно засвидетельствовать протоколы. Я внимательно читал и перечитывал его вопросы и мои ответы, и моя медлительность вызвала его недовольство.

— Вам совсем не нужно читать все подряд, — сказал он нетерпеливо. — Знакомьтесь только с ответами.

— Мне нужно знать и вопросы, — отвечал я. — Потому что Вы их ставите так, как будто моя вина уже вполне доказана. Даже раньше, чем я ответил.

Сергадеев был раздражен моими словами и не скрыл этого.

— Если считаете, что я не объективен во время допросов, можете просить, чтобы меня заменили другим следователем. Вы ведь знаете, не я один веду Ваше дело. В нашей группе три человека — я, майор Чередилов и капитан Иванов.

Но я вовсе не хотел менять следователя по ходу дела. Как говорится, к своим и черт лучше относится.

— Я знаю о своем праве, — ответил я. — И воспользуюсь им, когда почувствую в этом необходимость.

Мы вернулись к протоколам, и я сумел убедить Сергадеева поставить по-другому несколько существенных вопросов. Протоколы были затем перепечатаны, мы оба подписали их. После этого Сергадеев сказал, что на первую половину дня достаточно.

— Кстати, — добавил он небрежно, когда я поднялся, чтобы уйти, — как у Вас дела насчет обращения к президенту?

— Все еще обдумываю, — ответил я.

Я действительно продолжал думать об этом, особенно во время двухчасовой прогулки по клетке, которая последовала за моим вызовом в комнату 215.

Вечером, когда мы со Стасом закончили ужин, я решил наконец набросать черновик письма.

Этот черновик, написанный по-английски, я захватил с собой на утренний допрос в пятницу. Сергадеев потребовал, чтобы я тут же перевел мой текст на русский. Делая это, я видел, как он все время хмурится и крутит в руке карандаш.

Когда я закончил, он коротко бросил:

— Это не годится.

Его реакция разочаровала меня. Почему-то я думал, он сразу ухватится за письмо и будет способствовать его отправке за стены тюрьмы.

— Но почему?.. Как Вы предлагаете написать? — спросил я.

— Во-первых, уберите все ссылки на нашего Генерального секретаря, — сказал он резко. — И, во-вторых, перестаньте употреблять слова "так называемое дело Данилова".

Он протянул мне лист чистой бумаги, приглашая воспользоваться возможностью и написать второй вариант.

Сидя за столом, я размышлял о том, как поступить дальше. Было ясно, Сергадеев не даст мне возможности обратиться с письмом к Горбачеву, поэтому нужно решить, писать ли только Рейгану. Я знал, что многие советчики и критики правого толка склоняют его не идти ни на какие уступки. Так что обращение к нему нужно составить таким образом, чтобы оно не ослабило, а укрепило его положение внутри страны.

Я начал писать, но моя шариковая ручка плохо выводила слова на бумаге, положенной на твердую поверхность стола. Заметив мои затруднения, Сергадеев протянул мне одну из папок, лежавших перед ним на столе. Я подложил ее под свой лист, на котором начал писать, обратив при этом внимание на одно слово, написанное от руки, в правом верхнем углу папки. Прочтя его, я похолодел. Это была простая русская фамилия "Суслов". Но… Я вспомнил, что несколько месяцев тому назад в советской печати появилось короткое сообщение об аресте комментатора телевидения, Ильи Суслова, и о предании его суду военного трибунала за передачу западногерманским дипломатам каких-то секретных сведений, связанных с космической программой. Уж не пробует ли Сергадеев повесить на меня обвинение в сотрудничестве с западногерманской разведкой, помимо разведки американской?! Я попытался не дать разгуляться моему воображению. Но что удивительного в том, что даже совсем непреднамеренный поступок может ввергнуть заключенного в паническое состояние? Я отчаянно старался овладеть собой, чувствуя, что надо опередить моего инквизитора и сказать что-то такое, что бы не послужило мне во вред.

Пытаясь изо всех сил казаться спокойным, я произнес:

— Полагаю, эта папка не имеет ко мне никакого отношения?

— Никакого, — ровным голосом произнес полковник. Лицо его ничего не выражало.

Снова я постарался сосредоточиться на письме. Решил написать возможно проще: сначала подтвердить свою невиновность, затем попросить президента, чтобы он помог разрешить все это дело без ущерба для советско-американских отношений. Я обошел вопрос об одновременном освобождении другого человека американской сторо-

ной. Об этом уже говорила Руфь, когда была в нашем посольстве.

Чем больше я вглядывался в написанное, тем меньше оно мне нравилось. И все же, в конце концов, я протянул листок Сергадееву. Я сказал, что, по моему мнению, публиковать это в печати ни в коем случае не следует, но если они захотят использовать письмо, пусть оно пойдет по дипломатическим каналам прямо в Вашингтон.

— Да, вероятно, Вы правы, — в раздумье согласился Сергадеев, прочитав его.

Он положил письмо на стол, посмотрел на стенные часы. Время бежало быстро, уже было около полудня.

— Увидимся сегодня позднее, — сказал он, когда надзиратель выводил меня из кабинета.

Почти весь остаток дня я провел в камере один: Стаса вызвали на допрос, который, как он предполагал, мог стать последним. Я сидел на койке в напряженном состоянии ожидания, но меня так и не вызывали. Минуты шли за минутами, я пытался читать, вставал, шагал по камере, снова садился. Потом услышал дребезжанье тележки, развозившей ужин: значит, было около пяти вечера.

Я не понимал, почему Сергадеев не вызывает меня к себе, но пытался сохранить надежду на лучшее: либо меня уже собираются освободить, либо дело движется в этом направлении. Чтобы не заходить чересчур далеко в своем оптимизме, я сказал себе, что, по крайней мере, будущая неделя в Лефортове окажется для меня спокойной — без этих бесконечных допросов. Потом я переключился на приятные мысли о завтрашнем душе.

* * *

А после ужина меня неожиданно повели на прогулку в "медвежью клетку".

Около семи вечера я вернулся в камеру, но через несколько минут кормушка в дверях приоткрылась и надзиратель рявкнул:

— Данилов, на выход!

Допрос в такое время? Что заставило их изменить распорядок дня?

Всю дорогу до комнаты 215 я пытался сохранить спокойствие. Едва переступив порог, я понял, что наступили какие-то перемены. Полковник Сергадеев был не один, с ним в комнате находился пожилой коренастый мужчина с седыми волосами, по виду какой-то крупный начальник. Он жестом показал мне, чтобы я сел за небольшой стол, тот самый, откуда я выслушивал предъявленное мне обвинение. Я уселся, чувствуя напряжение во всем теле и пытаясь по выражению лица этого человека определить свою дальнейшую судьбу. Хотя на нем был черный костюм, мужчина не выглядел угрюмым или мрачным. Скорее наоборот — в хорошем настроении.

— Господин Данилов, — начал он официальным тоном, — сегодня в три часа дня достигнуто политическое соглашение, на основании которого Вы освобождаетесь из заключения под опеку Вашего посольства. Прошу сейчас же связаться по телефону с Вашим поверенным в делах, господином Комзом, для уточнения деталей.

Со стороны моя реакция была вряд ли заметна. Как и раньше, я делал все возможное, чтобы не обнаружить перед тюремщиками свои эмоции. Но я чувствовал, как все мои мышцы расслабились, по всему телу разлилось ощущение покоя. Надеясь, что и голос не изменил мне и остался твердым, я обратился к анонимному представителю Советской власти с вопросом.

— Могу я узнать, с кем имею честь говорить?

— Это не имеет значения, — буркнул он, подтверждая в который раз удивительную склонность советских официальных лиц к таинственности.

Я набрал номер посольства. Телефон был занят. После нескольких попыток я наконец дозвонился, услышал голос секретаря. С ужасом я подумал, что Комз уже, возможно, ушел, но — нет! — вскоре он взял трубку и просто и весело приветствовал меня, словно ему приходилось ежедневно разговаривать по телефону с Лефортовской тюрьмой. Не теряя времени на расспросы, он сказал, что, согласно договоренности, я должен быть освобожден сегодня в восемь вечера.

Синхронность и согласованность также необходимы в дипломатии, как в фугах Баха. Мое освобождение должно было произойти точно в то же время, что и передача Захарова в руки советских дипломатов в Нью-Йорке.

Затем Комз рассказал мне об условиях моего освобождения. Я считаюсь под его личной опекой; мой паспорт будет находиться у советских властей, и я не смогу выехать из Советского Союза до тех пор, пока дела Захарова и Данилова не придут соответственно к своему разрешению. Ежедневно я должен звонить Сергадееву и узнавать, не нужно ли мне к нему явиться. Но я могу жить в любом месте Москвы и даже свободно выезжать из нее, однако не дальше сорока километров от центра города.

— … До скорой встречи, — сказал на прощанье Комз и повесил трубку.

Я повернулся к Сергадееву.

— У меня две просьбы, — сказал я. — Мне нужно вернуться в комнату за вещами и потом я хотел бы попрощаться с начальником тюрьмы.

— Это Вам будет разрешено, — ответил полковник, — но сначала попрошу дать мне Вашу записную книжку и вынуть все из карманов.

Я внутренне расхохотался, воображая, что он там найдет.

Из одного кармана я вытащил грязный носовой платок, из другого — смятый кусок туалетной бумаги, на которой Стас рисовал какие-то значки, пытаясь втолковать мне, что такое интегральное исчисление. С подозрением глядя на меня, Сергадеев разгладил помятую бумагу и принялся внимательно изучать так и оставшиеся не вполне понятными для меня знаки с явной надеждой узнать, какой же государственный секрет удалось мне выпытать у Стаса. На его лице появилась торжествующая улыбка. Он подошел к железному сейфу, открыл, и в его недрах утонули мой блокнот и кусок туалетной бумаги.

Я посмотрел на стенные часы. Было половина восьмого. Пора возвращаться в камеру. Но ни Сергадеев, ни анонимный посетитель не двигались с места. Мы, все трое, продолжали сидеть в неловком молчании. Я не понимал, почему мне не разрешили хотя бы побриться или принять душ. Ведь выпускать из тюрьмы в таком виде просто неприлично. Кому-то за это может впоследствии даже нагореть!.. Мне лично было неважно, как я выгляжу. Лишь бы поскорее выбраться отсюда!

… Нет! Невозможно поверить!.. Неужели я действительно выхожу из советской тюрьмы, просидев всего две недели?!

Я взглянул на Сергадеева. Он молча курил, его неподвижное лицо было повернуто в сторону окна. Многое я бы отдал, чтобы прочесть в эти минуты его мысли. Что он будет рассказывать своим родным и друзьям о своем общении с настоящим "американским шпионом"?

Было около восьми, когда Сергадеев посмотрел на свои часы и поднялся.

— Пора, — сказал он и загасил в пепельнице сигарету.

Втроем мы вышли из кабинета № 215, прошли в комнату для свиданий.

Вскоре там появились, радостно улыбаясь, Дик Комз и Руфь. Она подбежала ко мне, размахивая руками над головой.

— Мы победили! — закричала она, не обращая внимания на Сергадеева и безымянного чиновника.

Сергадеев крепко пожал руку Комзу. Тот вручил мне мой синий американский паспорт, а также документ с условиями освобождения. Он и полковник произнесли несколько вежливых слов. Затем Сергадеев кивнул мне, чтобы я последовал за надзирателем.

К моему удивлению, в камеру мы больше не вернулись. По нескольким лестницам меня препроводили в небольшое помещение, где на столе лежали все мои пожитки. Там же, в комнате, я увидел начальника тюрьмы Петренко и еще одного надзирателя.

Все вещи, по одной, были тщательно осмотрены и обследованы: четыре книги о декабристах, мой бумажник, порванные шнурки от ботинок, брючный ремень, часы, а также остатки копченой колбасы, сыра и хлеба. К моей радости, надзиратели не заметили нескольких листков с заметками, которые я спрятал между страницами книг.

— Пожалуйста, распишитесь вот здесь, — вежливо сказал один из надзирателей. — В том, что "вещи получил, претензий не имею"…

Все, вроде бы, оказалось на месте. Лишь через несколько дней я обнаружил, что Сергадеев конфисковал листок бумаги с номером телефона одного моего русского друга. (Тот впоследствии спокойно эмигрировал… Что это — еще один пример бюрократической небрежности или какая-то уловка? Я так и не сумел разобраться в этом.)

Я взглянул на Петренко.

— Александр Митрофанович, — сказал я, — здесь у меня в бумажнике сорок три рубля. Может быть, вы возьмете их для тюремной библиотеки, чтобы купили еще книг?

Ему понравилось мое предложение и какое-то время казалось, он готов принять его.

— Ну, пожалуйста, — настаивал я. — Заберите эти деньги. Пусть они будут хоть какой-то помощью заключенным.

Но колебания Петренко были недолгими.

— Нет, — сказал он потом твердо.

Я понял: он не может принять никакого подарка от "американского шпиона". Тем более, в присутствии надзирателей.

— Ладно, — сказал я. — Тогда хотя бы отдайте остатки еды моему сокамернику. Она ему пригодится.

— Хорошо, — ответил Петренко. — Так обычно и делается. Уходящий передает тем, кто остается.

Я протянул ему руку на прощанье, и он подал свою. Внезапно я ощутил теплое чувство к этому человеку, который приносил мне облегчение в дни моего недолгого пребывания здесь. Странным образом он олицетворял собой для меня все хорошее и плохое, что есть в русском характере, и о чем Бабута так часто говорила мне.

Когда он пожимал руку, я сразу припомнил его слова про Эльбу, и мое рукопожатие перешло в крепкое объятие. Психологи, возможно, определили бы, что я подвержен так называемому "стокгольмскому синдрому", но я в этот момент обнимал не столько своего тюремщика, сколько добросердечного ветерана войны, который когда-то питал хорошие чувства к американцам.

Я повернулся, мы с надзирателем пошли к дверям и затем молча по коридорам в комнату для свиданий, где оставались Руфь, Комз и Сергадеев с неизвестным мне мужчиной.

Полковник сообщил, в какое время по утрам я должен буду звонить ему, мы попрощались за руку. Потом я взял свои вещи и снова в сопровождении надзирателя, на этот раз втроем — Руфь, Комз и я — мы прошли коридорами, спустились по лестнице, подошли к застекленной будке у ворот. Ощущение свободы переполняло меня: мне хотелось взлететь!

— Ты свободен пока лишь наполовину, — прошептала мне Руфь, разгадав овладевшие мной чувства и понимая их преждевременность. — Сейчас начинается вторая часть, не менее, если не более, трудная. Не забывай, тебя как бы похитили, и ты остаешься заложником.

Когда мы переступили порог тюрьмы и во дворе нас окутал прохладный ночной воздух, какие-то фотографы-кэгэбисты начали снимать нас. Я подумал сначала, что это американские репортеры, но Руфь заслонила меня. Она знала, что советская милиция перегородила улицу и не пускает сюда ни одного представителя прессы. Вынув из сумки фотоаппарат, она тоже стала делать снимки непрошенных фотографов, ослепляя их вспышками.

Не желая лишних осложнений, Комз поспешил усадить нас в свой блестящий черный "кадиллак". Когда водитель завел мотор, я посмотрел на свои часы. Было 8.47 вечера.

* * *

Напряжение последних двух недель стало спадать. Разом исчезла апатия, охватившая меня в тюрьме. Больше всего мне хотелось сейчас выпрыгнуть из машины и отпраздновать свое освобождение с американскими и западными журналистами, собравшимися в конце улицы. Я им был во многом обязан: они не давали заглохнуть сообщениям о моем положении, поддерживали Руфь. Все они так или иначе сыграли немалую роль в том, что я сейчас находился вне стен Лефортова.

Когда наш лимузин с американским флажком на правом крыле проезжал мимо того места, дальше которого им не разрешали пройти, журналисты издали приветственный клич. Милиционеры и люди в штатском молча взирали на них.

Потом мы все-таки остановились, я выскочил из машины и, с трудом собравшись с мыслями, стал объяснять коллегам — сначала по-английски, потом по-французски, для телекомментатора из Парижа, — условия своего освобождения, не забыв выразить благодарность Горбачеву и Рейгану за их добрую волю и здравый смысл. Одновремнно я заметил, что еще не нахожусь полностью на свободе: "Просто я сменил плохую гостиницу на лучшую…"

По пути в посольство Руфь пыталась размышлять о том, что нужно будет теперь нам делать для окончательного разрешения создавшейся ситуации. Но я находился в такой эйфории от свалившегося на меня ощущения свободы, что был не в состоянии разговаривать на темы, касающиеся политики.

— Как приятно быть пленником, но не тюрьмы, а американского посольства, — попробовал я сострить. — Теперь я спокойно смогу остаться тут до Рождества, продолжая работать над книгой о Фролове и декабристах…

Руфь и Комз, казалось, были несколько шокированы моим легкомыслием. Они понимали лучше, чем я, в тот момент, как важно было продолжать оказывать политическое давление на обе сверхдержавы.

Мы с женой торопились вернуться к себе в квартиру на Ленинском проспекте, чтобы пообедать вместе с семьей Тримбл и с Хенком Трюиттом, редактором моих иностранных изданий и другом, который прилетел в Москву всего несколькими часами раньше, чтобы включиться в кампанию за мое освобождение. Но Комз отговаривал нас от такого решения: ведь меня сразу начнут атаковывать представители прессы. Сначала я не соглашался с Комзом. Мне не хотелось ничего скрывать от моих коллег, но затем он все же убедил меня, что требуется некоторая сдержанность и даже скрытность, чтобы дать время Москве и Вашингтону выработать какое-то решение. Он предложил нам гостевую комнату на предстоящую ночь, и мы согласились.

Едва мы переступили порог посольства, Комз провел нас в то самое, уже известное мне, помещение, изолированное от подслушивающей аппаратуры, и сказал, что хочет поговорить. Мы уселись за продолговатый стол, и он попросил меня рассказать о сути допросов и в частности о том, что связано о отцом Романом. Я уже собрался поведать ему о нелепых вопросах Сергадеева, об утверждении, что Стомбау говорил по телефону с Романом, о поддельном письме от Стомбау, но Руфь сердито прервала меня, ее голос почти сорвался на крик:

— Не говори ему ничего, Ник! Ты знаешь, кому он передаст твои слова и для чего. Поверь мне, эти люди и так причинили тебе немало вреда. Ты не должен им ничего рассказывать!

Я не мог толком понять, о чем она говорит и почему так взволнована.

Позднее Руфь раскрыла причину. Оказывается, письмо Стомбау было подлинным, а вовсе не подлогом! Он действительно звонил отцу Роману и говорил, что он мой друг, хотя мы с ним никогда в жизни не встречались. Резидентура ЦРУ бесстыдно использовала мое имя, даже не потрудившись поставить меня об этом в известность. Наше посольство подтвердило эти факты в советском Министерстве иностранных дел и сказало обо всем моей жене. Но Руфь не стала мне говорить ни слова, пока я был в тюрьме, чтобы не ухудшать моего душевного состояния.

У меня голова пошла кругом. Я с трудом мог поверить тому, что слышал. Как могли сотрудники этой организации после моих предупреждений, сделанных Бенсону и Камману, добровольно полезть в очередную ловушку? И как смели они потащить за собой меня? Ведь я привез письмо Романа в посольство именно потому, что подозревал о провокации и хотел себя защитить от нее. Какой же я был дурак, что вообще не сжег это письмо! Я пытался что-то сделать, по-своему представляя развитие событий, и КГБ арестовал меня, так как им был необходим в тот момент заложник, а ЦРУ только сыграло им на руку…

Я вышел из стеклянной комнаты, ошеломленный и подавленный, и прошел за Комзом в его кабинет, где он усадил меня в кожаное кресло и предложил пива. Затем он связался по телефону с Соединенными Штатами, и я наконец получил возможность поговорить с сотрудниками моего журнала, Дейвом Гергеном и Мортом Зуккерманом. Попытались мы связаться и с президентом Рейганом, но он находился в вертолете на пути на свою дачу в Кемп-Дейвиде.

Окончился этот вечер еще одним странным открытием, но уже совсем в другом роде. Перед сном я захотел проверить свое кровяное давление у врача и спросил Комза, как его имя.

— Доктор Вулф, — ответил он. — Разве вы с ним не знакомы? Доктор Стенли Вулф.

(Вулф — англоязычная версия фамилии Вольф.)

В остроге у моего предка Фролова тоже был знакомый — вернее, близкий друг и наставник — доктор Вольф.

* * *

Никогда не думал, что мне могло понравиться жить, если привелось бы, под крышей американского посольства. Все годы, проведенные в Советском Союзе, я, по возможности, избегал этой "маленькой Америки", расположенной за железной оградой на улице Чайковского. Это была, по существу, небольшая разноплеменная община, которая находила спасение от советской действительности, устраивая вечера с коктейлями, танцами и простодушными играми.

Но в последующие за моим освобождением из тюрьмы семнадцать дней я находил для себя утешение, когда слышал американскую речь во дворе посольства, попивал кофе в баре или сидел с друзьями-дипломатами за бокалом вина. Только изредка я покидал это здание, чтобы немного размяться, или если нужно было заехать в бюро "Ю. С. Ньюс". Во всех этих случаях меня сопровождал Дик Комз или кто-нибудь из дипломатов. Единственный раз, когда выехал один, я, как на грех, попал в автомобильную пробку, и мои друзья в посольстве и в бюро думали, что КГБ снова наложил на меня лапы.

Я продолжал оставаться заложником и об этом моем статусе вспоминал каждый день в десять утра, когда должен был звонить полковнику Сергадееву. Вначале наши беседы было довольно скованными, но по истечении нескольких дней стали более оживленными. Полковник интересовался, чем я занимаюсь, регулярно ли совершаю пробежки по утрам. Он даже шутил, что чувствует радость от того, что мы не расстались навсегда. Ни разу он не вызвал меня для новых допросов. Если бы он это сделал, ФБР немедленно бы возобновило допросы Захарова, а этого советские власти совсем не хотели.

Но КГБ еще не решился выпустить меня из поля зрения, и все время, что я находился в посольстве, продолжал атаковать с помощью различных ложных обвинений, то и дело появлявшихся в советской печати.

Какой печальный финал моей работы в Союзе! Я посвятил такую большую часть моей профессиональной деятельности проблемам советско-американских отношений, а теперь, похоже, не смогу уже заниматься этим. Я буквально чувствовал себя больным после заявления представителя МИДа, Геннадия Герасимова, о том, что моя поездка на атомную электростанцию в Ново-Воронеже в июне 1983 года была предпринята с целью шпионажа. К счастью, насмешливо-агрессивное отношение Дика Комза ко всему этому потоку лжи и инсинуаций способствовали тому, что я легче переносил все уколы и удары.

— Никогда не забывайте, — любил повторять он, — это дела политические, а отнюдь не юридические…

Через несколько дней после моего выхода из тюрьмы стало очевидным, что борьба разгорелась и в Вашингтоне. Сторонники твердой линии в Конгрессе и в Министерстве юстиции стояли за то, что Захарова нужно судить. Прагматики в Госдепартаменте и Совете национальной безопасности склонялись к политическому компромиссу по типу Энгера — Черняева — Кроуфорда. Однако этот прецедент вызывал у меня беспокойство по той причине, что тогда Кроуфорда все же судили в Москве и признали виновным. Подобному исходу я был готов решительно противостоять, тем более, после того, как узнал, что ЦРУ преподнесло советским властям необходимые для этого свидетельства чуть ли не на блюдечке. Я не был ни в чем виновен и имел полное право на то, чтобы все дело против меня было прекращено без всяких условий. Это мы с Комзом дали ясно понять нашему Госдепартаменту в секретной телеграмме, отправленной из Москвы 15 сентября. В ней мы настаивали также, чтобы в переговоры включили и решение дела, затеянного КГБ против профессора Гольдфарба.

Руфь и я пришли к выводу, что, если суд надо мной все же состоится, надо сделать все, чтобы превратить его в фарс. Мы составили план защиты от всех возможных советских поклепов, написали заявление для прессы, чтобы распространить его позднее, если будет объявлено о привлечении меня к суду. Мы решили с ней, что я откажусь от всякого участия в суде любого уровня, даже если меня захотят отправить туда с помощью американских морских пехотинцев, несущих службу по охране посольства.

Все эти планы и решения я громогласно объявлял перед стенами нашей комнаты, а также в разговорах по телефону с заграницей, которые, конечно, тоже прослушивались.

Вскоре стало очевидным, что Вашингтон собирается настаивать на проведении суда над Захаровым. В середине сентября ему предъявили обвинение в шпионской деятельности, что по американским законам означало: неминуем судебный процесс. Лишний раз это нашло подтверждение вечером 16 сентября за обедом, который устроил у себя на квартире Дик Комз в честь одного высокопоставленного чиновника из Белого дома. Приглашены были еще с полдюжины сотрудников посольства, в основном из политического отдела. После разговоров о том, о сем, коснулись и моего положения.

— Как бы Вы отнеслись к тому, что в Москве над Вами устроят это абсурдное судилище, если все равно Вас в конце концов освободят?

Этот вопрос задал мне чиновник из Белого дома, и его слова показали, что он полностью сбрасывает со счетов не только мое собственное состояние, но и перспективу улучшения советско-американских отношений.

Я вовсе не собирался прожить остаток жизни с клеймом американского шпиона, даже если им наделит меня неправый московский суд. Фраза, произнесенная чиновником, вызвала у меня раздражение, но я сумел сдержаться.

Когда мы прошли в столовую и уселись, кто-то упомянул о письме ЦРУ к отцу Роману. На этот раз я взорвался.

— Хочу, чтобы все вы знали, — во всеуслышание заявил я, — втягивание меня в эту операцию считаю бессовестной и неумелой акцией! Когда вернусь в Вашингтон, собираюсь заняться этим делом и раскопать его до конца!

За столом наступило неловкое молчание.

— Вы совершенно правы, — проговорил наконец визитер из Белого дома.

* *

Каждое утро я и Руфь продолжали с тревогой слушать Би-би-си, а в середине дня просматривали сообщения из Вашингтона обо всем, связанном с делом Захарова — Данилоффа. Сведения были противоречивы…

Так, 18 сентября во время своего выступления в одном из периферийных городов Союза Горбачев заявил, что я не кто иной, как "шпион, пойманный за руку". Это звучало зловеще, но я расценил его слова, как ответ на сказанное Рейганом десять дней назад о Захарове. А сказал он точно то же самое.

Вообще администрация Рейгана рассматривала все случившееся как блестящую возможность значительно подрезать крылья операциям КГБ в Америке. За последние годы они чрезвычайно расширились, совершенно не согласуясь с дипломатическими усилиями по улучшению отношений. Еще в марте Вашингтон потребовал от Москвы значительно сократить состав советской миссии в ООН, так как именно эта миссия выполняла роль главного штаба шпионажа. Это требование вызвало напряженность, которая все увеличивалась. 12 сентября советский представитель Александр Белоногов объявил его незаконным и сказал, что не станет выполнять. Заявление привело Белый дом в ярость.

Я с напряжением ожидал ближайшей встречи между госсекретарем Шульцем и министром иностраных дел Шеварднадзе, которая должна была состояться 19 сентября. Если не удастся благополучно разрешить мое дело, это могло, я боялся, привести к дальнейшему ухудшению, даже развалу, отношений между странами, а для меня — к новому заключению в тюрьму и к судебному процессу…

Этот сентябрьский день начался отвратительно. Пока Шеварднадзе летел из Нью-Йорка в Вашингтон, администрация Рейгана приняла решение о высылке двадцати пяти советских служащих из Соединенных Штатов, что было началом большой "чистки", продолжавшейся в несколько этапов до апреля 1988 года. Белый дом предъявил советским властям пофамильный список лиц, которые должны были уехать. Среди них — главы советской разведки, несколько офицеров контрразведки, связные и шифровальщики. Всего в списке было до восьмидесяти агентов.

Шеварднадзе узнал о высылке русских вскоре после того, как его самолет приземлился в Вашингтоне, и пребывал в явном раздражении, когда явился в кабинет к Шульцу. Чтобы немного остудить министра, Шульц повел его в Белый дом, где Шеварднадзе мог воочию увидеть, как разгневан президент.

Их переговоры сразу зашли в тупик, так как Шеварднадзе прибыл почти без инструкций. Единственное, что он мог сказать: если Соединенные Штаты не согласятся обменять Данилова на Захарова, то неминуемо последует судебный процесс. Если же они согласны, то надо начинать переговоры. Однако принятое решение о высылке заставляет думать, что президент Рейган не готов на прямой обмен, и, значит, Шеварднадзе вынужден запросить Москву о дальнейших инструкциях…

Главным камнем преткновения стал будущий суд над Захаровым. В отличие от Горбачева, Рейган не имел полномочий вмешиваться в сферу действия закона, если юридический процесс уже начался, не имел права остановить его.

Свет начал появляться в конце туннеля, когда кто-то с американской стороны — очень многие впоследствии предъявляли права на эту идею — предложил, в целях спасения ситуации, изменить юридические обозначения. Пусть Захаров в своем ответе на обвинение заменит термин "невиновен" на "nolo contendere", что дает возможность, не оспаривая сути, избежать прямого признания вины. Это, в свою очередь, позволит федеральному суду в Нью-Йорке провести в отношении Захарова краткий судебный процесс без присяжных, на котором должны были констатировать его виновность и приговорить прямо к высылке из страны. Такой компромисс несомненно удовлетворил бы и органы юстиции, и ФБР.

В Советском Союзе однако не были знакомы с подобным юридическим казусом, поскольку его нет в советском законе.

Официальный советник Госдепартамента Абрахам Со-фер взял на себя миссию разъяснить советским дипломатам в Вашингтоне суть означенного хода в судебном процессе, а известный промышленник Арманд Хаммер по собственной инициативе вылетел из Лос-Анджелеса в Москву с той же целью. Он прибыл вечером 23 сентября и тут же ринулся в главный штаб коммунистической партии. Там его принял Анатолий Добрынин, который стоял на том, что идеологи Белого дома вводят в заблуждение президента и манипулируют его мнением. Данилофф — настоящий шпион, утверждал он, и у советских органов есть достаточно фактов, чтобы доказать это. Однако Хаммер выразил твердое убеждение, что я не мог быть замешан в шпионаже, и заверил Добрынина, что существует возможность выхода из положения, при которой обе стороны получат должное удовлетворение. Поскольку Добрынин был также незнаком с принципом "nolo contendere", Хаммер сказал, что сам напишет лично Горбачеву и постарается все разъяснить.

На следующий день, во второй его половине, секретарь ЦК Добрынин позвонил Хаммеру.

— Ваша миссия окончена, — сказал секретарь ЦК. — Можете возвращаться домой. Генеральный секретарь в ответ на Ваше письмо задал только один вопрос: "Откуда у доктора Хаммера столько энергии?"

Спустя тридцать девять часов после отлета из Калифорнии Арманд Хаммер вернулся в Штаты с уверенностью, что мое дело закончится благополучно.

В то же время эпицентр переговоров переместился из Вашингтона в Нью-Йорк. 21 сентября сенатор Эдвард Кеннеди провел секретную встречу с Шеварднадзе в помещении советской миссии и выразил резкий протест по поводу возможного суда надо мной в Москве. Он предупредил советского дипломата, что подобные действия только усилят антисоветские настроения в Соединенных Штатах и затруднят, если вообще не исключат, возможность будущих переговоров по вопросу о сокращении вооружений.

Шеварднадзе продолжал также переговоры с Шульцем. Радиосообщения, которые мы получали в Москве, отличались краткостью, в них говорилось, что если прогресс и наблюдается, то крайне медленный. Нам с Руфью оставалось лишь сидеть и надеяться…

Наконец, поздней ночью, в воскресенье 28 сентября, Шульц и Шеварднадзе выработали пункты соглашения, которые были сообщены в американское посольство в Москве секретной телеграммой; она поступила в два часа утра в понедельник.

По этому соглашению меня освобождали без всяких условий. Обвинения с меня снимались, и мне не грозил суд. Возвращалась виза на многоразовый въезд в страну и аннулировалось решение о запрещении этого въезда.

Что касается Захарова, то он прибегнет к формуле "nolo contendere", когда предстанет перед окружным судом в Нью-Йорке, который, как предполагается, найдет его виновным и, как уже говорилось, приговорит к высылке из Соединенных Штатов.

Советские власти согласились также освободить из заключения Юрия Орлова, бывшего лидера Советского комитета по наблюдению за Хельсинскими соглашениями, который был осужден на семь лет, и разрешить профессору Гольдфарбу и еще десятерым советским гражданам, страдающим от серьезных заболеваний, выехать за границу на излечение.

И, как заключительный аккорд этой "высокой политики", в Исландии должно было состояться совещание на самом высшем уровне. Весь 1986 год Горбачев убеждал Рейгана согласиться на встречу только по вопросу о запрещении ядерных испытаний. Однако Рейган предлагал встречу по большему кругу проблем. Теперь же, для успокоения общественного мнения, обе стороны согласились наконец встретиться через десять дней в надежде перейти от безобразной конфронтации к более нормальным отношениям.

Я узнал об этом соглашении много позже, а в состоянии напряженного ожидания находился уже с конца предыдущей недели.

Мои утренние беседы с Сергадеевым тоже несколько обнадеживали меня. Я сохранил записи самых последних разговоров. Во время одного из них он отважился заметить: "Ваши дела идут… продвигаются, то есть…" А 26-го числа, к моему великому удивлению, попросил у меня последний номер "Ю.С.Ньюс энд Уорлд Рипорт":… "тот, в котором о наших с Вами делах", — добавил он. Я ответил, что, если действительно ему это нужно для работы, он может обратиться в Министерство иностранных дел. Как я подозревал, ему хотелось заполучить журнал в качестве сувенира на память о нашем деле.

— … Что ж, — ответил он несколько разочарованно, — если невозможно, то ладно… Что поделаешь…

В понедельник 29 сентября я позвонил полковнику Сергадееву — как сам потом узнал — в последний раз. Как обычно, когда я звонил ему в последние дни, он сказал, что сегодня я ему не буду нужен.

— Хорошо, позвоню Вам завтра, — ответил я.

Это были мои последние слова, обращенные к нему…

Понимая, что окончательное решение моего дела не за горами, я начал делать кое-что, готовясь к нашему отъезду из Москвы. Прежде всего заплатил в банк огромный подоходный налог (3151,57 рубля — около 4400 долларов в то время), о чем получил соответствующий документ с печатями.

Хотел нанести визит моей двоюродной сестре Светлане Алгазиной, но в последний момент передумал, вспомнив, что у нее больное сердце. Увидеть перед собой кузена, разоблаченного и осужденного всей советской прессой, нелегкое дело для нездорового человека. Это могло вызвать сердечный приступ.

В тот же понедельник, до полудня, я решил в последний раз пойти на могилу Александра Фролова.

Было сумрачно и сыро, чувствовалось приближение холодов. Могилы были усеяны желтыми листьями. Я купил несколько хризантем у частного торговца и медленно пошел вдоль аллеи, окаймленной деревьями. У меня было такое ощущение, что теперь пришел мой черед ехать в ссылку, мой черед прощаться с Фроловым и со всей Россией… Да, я как бы обращал слова прощания к члену семьи, которого больше никогда не увижу — так старый казак Макаров махал рукой фроловскому возку, пока тот не скрылся от него за поворотом, навеки покидая сибирские края.

Останки, лежащие в могиле, обрели для меня плоть и кровь. И кого, как не КГБ, должен был я благодарить за то, что мог полнее ощутить и прочувствовать жизнь Фролова. Побывав в тюремном заключении, пусть и недолгом, я понял, казалось мне, суть его борьбы за существование, как никогда раньше. О таком понимании я не мог и мечтать в ту пору, когда стоял здесь же, у могилы, слушая, как Святослав Александрович читает мне стихи. Еще яснее увидел я звенья, что связывают мою жизнь с жизнью Фролова.

Если бы Фролов не был декабристом, наверное, никогда бы я в такой степени не заинтересовался историей его жизни. И если я бы не расширял свои поиски материалов о нем, меня бы, возможно, не приметил и не арестовал КГБ. А если бы Фролов не пережил своей каторги и ссылки в Сибирь, я не стоял бы сейчас у его могилы на Ваганьковском кладбище…

Две жизни, — пришла мне в голову мысль, когда я клал цветы на могилу, — но всего одна Россия. Одна Россия, жестокая и великодушная…

К часу дня я вернулся в посольство, а через полчаса мне позвонил Дик Комз.

Дело можно было считать законченным. Через три часа мне и Руфи надо было уже выезжать, чтобы успеть на вечерний самолет до Франкфурта. Тогда 30 сентября мы сумеем вылететь в Вашингтон.

Я пытался узнать подробности соглашения у Комза, но тот отказался рассказать их мне… Наш отъезд, сказал он мне, должен произойти тихо, с тем чтобы президент Рейган, проводящий кампанию по выборам республиканцев в Конгресс, мог сделать свое сенсационное заявление об этом во время выступления в Конгрессе.

Все мое журналистское существо сопротивлялось этому: как не поделиться новостью с московскими коллегами?! Подозревая, что нечто важное должно вот-вот произойти, они все равно бомбардировали посольство телефонными звонками. Руфь сказала, что будет нечестно, если мы уедем, не поставив в известность друзей и знакомых. Я с ней согласился. Кроме того, я хотел, чтобы представители прессы услышали и записали в аэропорту мое последнее обращение к правительству, которое причинило мне столько страданий в последний месяц.

Как только мы выяснили время отлета, Руфь умело организовала "утечку информации". Впрочем, она могла бы и не беспокоиться: возле посольства уже сновали телевизионщики, а около половины пятого, когда для нашей машины отворились ворота, на тротуаре я увидел группу корреспондентов, машущих руками и желающих счастливого пути.

Уже спустились сумерки. Пошел небольшой снег, тут же превращавшийся в слякоть на неровной, покрытой выбоинами мостовой. Вечно хмурые прохожие ускоряли шаги, сталкиваясь друг с другом на скользких тротуарах.

Видя Москву в самые для нее плохие дни и часы, я каждый раз вспоминал слова Сержа Шмеманна из "Нью-Йорк тайме", которые он произнес несколько месяцев назад, после того как мы с ним посмотрели прекрасное представление, сыгранное одним актером, Александром Филиппенко. "Когда видишь что-либо подобное, — сказал тогда Серж, у которого, как и у меня, кончался контракт на работу в Москве, — когда видишь что-либо подобное, начинаешь очень хотеть, чтобы тебе сделали здесь какую-нибудь крупную гадость, чтобы легче было отсюда уехать…"

Мне сделали здесь гадость, и все равно я испытывал смешанные чувства по поводу моего отъезда. Сколь многого мне будет там не хватать!

Едва мы прибыли в аэропорт, Руфь и меня окружили друзья и коллеги. Я поблагодарил всех за помощь и сочувствие и сказал, что покидаю эту страну в большей степени с сожалением, чем со злостью. Затем достал листок со знаменитым стихотворением Михаила Лермонтова. Он написал его в ссылке, в 1841 году, и эти стихи знает и ассоциирует с тиранией каждый школьник.

"Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.

Быть может, за стеной Кавказа

Укроюсь от твоих пашей,

От их всевидящего глаза,

От их всеслышащих ушей [2]”.

Я вручил листок со стихами Гэри Ли из "Вашингтон Пост" и попросил его поделиться ими со всем корреспондентским корпусом Москвы. Потом взял Руфь за руку, и мы пошли к выходу на посадку.

Послесловие автора

Прошло два года со времени моего ареста органами КГБ. Вспоминая те дни, прихожу к выводу, что оказался не только жертвой этой бандитской организации, но и грубых просчетов вашингтонской администрации. Безусловно, взятие заложника в расчете на освобождение за это своего гражданина является нарушением всех международных норм и правил цивилизованного поведения. Однако и Соединенные Штаты проявили политическую близорукость, когда в момент особой напряженности в советско-американских отношениях придали такое значение необходимости ареста какого-то незначительного шпиона.

Вернувшись домой, я попытался найти ответы на те вопросы, что тревожили меня во время пребывания в Лефортовской тюрьме и после этого.

Почему все же ФБР решило арестовать Геннадия Захарова, советского физика, аккредитованного при секретариате ООН, и сделало это всего за несколько недель до намеченной встречи на высшем уровне? С точки зрения самого ФБР арест был вполне оправдан. С момента своего прибытия в Нью-Йорк в 1982 году Захаров чрезвычайно активно искал контактов с американскими студентами, ездил в университетские городки, всячески расширял круг знакомств и побуждал своих новых друзей поступать на работу в предприятия оборонного значения. Он завербовал и затем направлял деятельность по меньшей мере четырех студентов, включая некоего Ликха Бхоге из Гайаны. Один из них порвал все связи с Захаровым после того, как советской ракетой был сбит южно-корейский самолет; Бхоге же стал двойником, согласившись одновременно работать на ФБР.

Создав целую группу своих агентов, Захаров переступил через невидимую линию "дозволенности". Обычно советские разведчики, не имеющие дипломатического прикрытия, не предпринимают таких активных действий. Они ограничиваются меньшей ролью: разыскивают и намечают тех, кого впоследствии можно будет превратить в агентов.

"Захаров — делец, который интересовался больше количеством, нежели качеством товара", — говорил мне один из сотрудников Министерства юстиции.

С Бхоге Захаров встречался тридцать пять раз за три с лишним года. Он уплатил ему 6000 долларов за не слишком проверенную информацию (при аресте у него обнаружили расписку Бхоге на тысячу долларов). Он заставил его написать от руки контракт с обязательством выполнять разведывательную работу; в этом контракте, подписанном 10 мая 1986 года, в частности говорилось: "Данное соглашение заключено предварительно на десять лет, после чего может быть пересмотрено и продлено… Понимаю, что в мои обязанности включается получение материалов секретного характера, недоступных для гражданина СССР".

В действиях ФБР, помимо желания проучить КГБ, присутствовали и чисто политические соображения. Дело в том, что американская разведывательная служба потерпела несколько поражений, о чем стало известно общественности в 1985 году. Во-первых, утечка в бывший Советский Союз из Агентства национальной безопастности совершенно секретной информации (через Рональда Пелтона); затем шпионская группа Джона Уокера — Джерри Уитворта, действовавшая в военно-морском флоте и раскрытая лишь спустя семнадцать лет; наконец, предательский переход на сторону Москвы глубоко законспирированного агента ЦРУ Эдварда Ли Говарда…

Незадолго до своей первой встречи с Горбачевым в Женеве президент Рейган дал понять, что пора принять меры для ослабления деятельности КГБ.

Когда он выехал из Вашингтона в августе 1986 года для отдыха на западном берегу страны, действия ФБР вовсе не вышли из-под контроля, как у нас полагали некоторые. Оно согласовало свою работу с соответствующими правительственными органами: с Белым домом, Госдепартаментом, Министерством обороны, ЦРУ, и арест Захарова был произведен с их ведома. Возможно, Федеральное Бюро и преувеличивало значение и роль Захарова, но кто, кроме самого Бюро, мог разобраться в этом? Госдепартамент в те дни сообщал в Министерство юстиции, что у него "нет возражений против ареста Захарова с точки зрения внешнеполитической".

В конце августа ФБР изложило дело Захарова в Бруклинском суде и получило ордер на арест и обыск. Затем два федеральных агента, изображавших из себя влюбленную парочку, выследили Захарова и арестовали его на платформе нью-йоркского метро в то время, когда Бхоге передавал ему "секретные" документы, которыми его снабдило ФБР. На первоначальном допросе Захаров сразу "сломался" — он боялся, что федеральные власти могут арестовать его жену и дочь, которые на следующий день должны были прилететь из Москвы. Потом он попытался выкрутиться из положения, в которое попал, предложив Федеральному Бюро свое сотрудничество, то есть решив стать двойным агентом, но получил отказ и был препровожден в тюрьму…

А конфронтации между двумя державами можно было все же избежать, если бы советское посольство не отошло в сторону, когда американские адвокаты Захарова пытались добиться освобождения своего клиента под ответственность и опеку посла. Юрий Дубинин, недавно назначенный на эту должность, не обратился за поддержкой к Госдепартаменту и упустил открывшуюся возможность.

Тем самым увеличились побудительные мотивы для Москвы нанести ответный удар…

Кто мог дать команду арестовать меня — сам Горбачев или какой-нибудь чиновник более низкого ранга? По моим сведениям, и Анатолий Добрынин, и Александр Яковлев, занимавшие достаточно высокие посты, одобрили ответные меры. А выбор мишени для нанесения удара был оставлен за КГБ. Таким образом, подобно Федеральному Бюро, и Комитет безопасности получил благословение сверху. Горбачев, пребывавший в это время на отдыхе, был поставлен в известность и не высказал возражений. Ситуация была несколько похожа на давнишнее дело Баргхорна, когда Леонид Брежнев, человек номер два в советском руководстве тех лет, одобрил арест профессора в отсутствии Хрущева, отдыхавшего на юге, и потом уже доложил своему шефу о происшедшем.

Я вполне допускаю, что Горбачев посчитал арест Захарова очередной американской провокацией и решил ответить на нее тем же. КГБ, как мне кажется, использовал все возможности, чтобы дело Захарова получило зеркальное отражение в моем деле. Начиная со способа ареста.

Разумеется, КГБ всячески отрицал, что мой арест имеет что-либо общее с делом Захарова. Как они полагали, это дает лучший шанс для будущих переговоров об обмене. Неуклюжая возня ЦРУ с "отцом Романом" была им только на руку.

Для чего же московская резидентура ЦРУ связалась с этим человеком, когда все говорило о том, что он провокатор? Думаю, дело тут в давлении, которое оказывал директор ЦРУ, Уильям Кейси, на своих подчиненных в СССР и Восточной Европе, побуждая их вербовать как можно больше новых агентов. Политика Кейси выросла на фоне общего ослабления разведывательной деятельности, которое наблюдалось при правлении президента Картера.

"Отец Роман" сам проявил инициативу. Он предложил письмо, почерк которого полностью соответствовал тому, каким писал один известный диссидент-ученый, сотрудничавший с ЦРУ семь лет назад. Тогда в том, первом, письме были схемы, фотоснимки, а также написанные от руки сведения о новой советской технологии в области ракетостроения, то есть то, что представляет постоянный интерес для американской разведки. По сведениям из официальных кругов в Вашингтоне, это письмо было началом дальнейших плодотворных контактов между оперативными сотрудниками ЦРУ и доверенным лицом от ученого. Автор письма так и не был установлен и впоследствии совсем исчез из вида. Был ли он выслежен агентами КГБ и пойман? Или письмо явилось очередной уловкой в борьбе чекистов с американской резидентурой? Я склоняюсь к последнему, хотя не могу ничего доказать. Но одно довольно известное официальное лицо уверило меня, что вся история с отцом Романом не что иное, как ловушка. "Это один из способов, с помощью которых КГБ может определить, кто у нас в посольстве чем занимается"… — говорил он мне.

Конечно, резиденты ЦРУ в Москве понимали всю рискованность контактов с Романом. Однако, если история с тем ученым-диссидентом оказалась бы подлинной, дело могло пахнуть новым полковником Пеньковским или Адольфом Толкачевым. А в случае провала ничего страшного не произошло бы. Самый худший финал — агент ЦРУ, осуществлявший контакт, был бы пойман и выслан из страны. Что и произошло на самом деле.

Но на вопрос, для чего Натирбофф и Стомбау использовали мое имя во время своих контактов с отцом Романом, удовлетворительного ответа я, вероятно, так никогда и не получу. Какая была необходимость? Разные официальные лица в Штатах, с которыми я разговаривал, включая госсекретаря Шульца, соглашались, что наша разведка действовала неряшливо. Стомбау, бывший сотрудник ФБР, перешедший на работу в ЦРУ, почти не имел опыта работы в Москве. Зато искушенному профессионалу Натирбоффу следовало бы работать лучше.

К слабостям в работе ЦРУ в Москве можно отнести и то, что они использовали в серьезных операциях малоопытных начинающих агентов, которые не могли сравниться со своими матерыми соперниками из КГБ. Смысл этого американцы видели в том, что таких, еще не проявивших себя сотрудников, труднее распознавать. Нарушением их же правила стала посылка в Москву самого Эдварда Ли Говарда (кстати, не пренебрегавшего порой наркотиками) для связи с Толкачевым, одним из самых первостепенных агентов, когда либо работавших на ЦРУ в бывшем Советском Союзе.

Могу утверждать, что советская контрразведка, действующая у себя на родной почве, обладает высокой квалификацией. Она добилась в последние годы значительных успехов в деле проникновения в посольства стран НАТО в Москве. В 1981–1986 годах КГБ установил тайную аппаратуру на электрических пишущих машинках американского посольства, завербовал по крайней мере одного американского пехотинца из охраны, использовал особый порошок для слежки за передвижением всех сотрудников и набил подслушивающими устройствами все помещения нового корпуса посольства.

Атака на другие представительства западных стран была не менее внушительной: КГБ внедрился в коммуникации посольства Франции, завербовал шифровальщика бельгийского посольства…

Станут ли Советы продолжать тактику провокационных арестов? После политического шума вокруг последнего, полагаю, они дважды подумают, прежде чем сделать такое. Но, с другой стороны, никакой гарантии быть не может до тех пор, пока органами правосудия руководят из Кремля и из КГБ.

Многие спрашивали меня, как могло случиться то, что случилось со мной, в период "гласности". По-моему, в самом вопросе есть неувязка семантического характера. "Гласность" — это не изменение в политике, не гарантия от незаконного ареста. "Гласность" — один из способов управления, подразумевающий, в частности, возможность для средств информации и для всех людей большей откровенности в разговорах о всяческих недостатках. И, конечно, "гласность" сыграла, пусть малую, но благодатную роль в моей истории.

Советские власти специально хотели продемонстрировать, особенно в конце моего пребывания в тюрьме, как хорошо меня там содержат. Мне разрешили три свидания с женой, одно с Мортом Зуккерманом, несколько разговоров по телефону. Такого не удостаивался ни один советский заключенный. Да и профессор Багхорн, когда его арестовали в 1963 году, был брошен в одиночку без всякой связи с внешним миром, и даже американское посольство не было уведомлено о его аресте. Безусловно, сыграли роль и условия, в которых содержался Захаров в нью-йоркской тюрьме. Он мог не только звонить, когда хотел, по телефону, но встречаться со своими авдокатами до и после обвинения; его беседы не записывались на пленку, его не подвергали допросам, за исключением самого первого, со стороны ФБР, и ему полностью разъяснили все права, которыми он обладает, согласно нашим действующим законам. Он мог общаться с другими заключенными в общей комнате или в спортивном зале; мог прибегать к помощи справочной литературы в специальной юридической библиотеке на своем этаже. У него был постоянный доступ к телевизору и газетам, и он все знал об откликах в мире по поводу дела Захаров — Данилов. Наконец, ему разрешалось каждый день бриться и пользоваться душем, а также выбирать пищу из пяти меню — основного, вегетарианского, с низким содержанием солей, диабетического и диетического, каждое из которых обеспечивало получение от 1800 до 2200 калорий…

Какие советы хотел бы я дать корреспондентам, отправляющимся в Москву? Я бы очень колебался, прежде чем сделать это: ведь длинный список того, что можно и чего нельзя, способен только напугать новичков и тем самым сыграть на руку органам КГБ. Для корреспондентов, работающих в Москве, давление КГБ — непреложный факт, существующий пока как соперничество двух держав. И, к сожалению, американские журналисты должны с этим мириться так же, как и советские, — с наличием ФБР. С той существенной разницей, что действия последнего строго регламентируются законов; чего, увы, нельзя сказать о действиях КГБ.

Журналисты, отправляющиеся в Москву, — подобно тем, кто едет на Ближний Восток — должны, конечно, быть осведомлены о подстерегающих их опасностях. Подготовку к будущей работе хорошо бы начинать со знакомства с Уголовно-процессуальным кодексом РСФСР — более глубоким, чем то, что было у меня. Главное, что следует запомнить: вы не обязаны, согласно закону, отвечать на вопросы (статья 46), а также подписывать какие-либо документы (статья 142). Знание советских законов вовсе не означает, что вы ими защищены, но все же может помочь, например, в ситуации, когда вы будете подвергаться давлению или запугиванию. Американскому посольству тоже было бы неплохо получше изучить советские законы и иметь у себя в библиотеке хотя бы один экземпляр Кодекса на случай нового ареста американского гражданина.

Что касается меня лично, то пребывание в Лефортовской тюрьме не изменило моего отношения к этой стране. Советских людей я по-прежнему считаю великодушными и талантливыми, заслуживающими более ответственного правительства. Михаилу Горбачеву я персонально желаю успеха в его реформах. Он, по-моему, наиболее интересный лидер из всех, появлявшихся в России с 20-х годов этого века. Конечно, хотелось бы, чтобы он начал реформу КГБ, как это пытался в свое время Хрущев. Но не думаю, что он сделает это в скором времени, поскольку зависит от поддержки этой могучей организации. Со своей колоссальной сетью информаторов и огромным воинским контингентом — большим, чем американский корпус морской пехоты — КГБ представляет главную репрессивную и сдерживающую силу в советском обществе…

Ну, а что же произошло потом с основными действующими лицами пьесы, которая называется "Дело Захарова — Данилова"?

Могу сообщить следующее.

1) Миша Лузин целиком исчез из моего поля зрения. Вернувшись в Шт^ты, я сопоставил свои заметки с тем, что сообщил мне один американский дипломат по поводу некоего Миши Кузнецова, с которым он и его дочь встретились в гостинице "Ала-Тоо" во Фрунзе в июле 1980 года. Описание внешности Миши Кузнецова и кое-какие другие совпадения заставляют меня думать, что он и Миша Лузин одно и то же лицо.

Все, что могу добавить: если Миша Лузин был с самого начала подставной фигурой КГБ, то он заслуживает всяческого поощрения и повышения в чине, которое, надеюсь, получил.

2) Стас Зенин. Не имею понятия, что с ним сталось. Продолжаю верить, что он был подлинным заключенным этой тюрьмы, но выполявшим кое-какие инструкции КГБ. Буду так считать, пока меня не разубедят.

3) Отец Роман, или, вернее, человек, который себя так называл, всплыл снова в декабре 1986 года, после того как я уже уехал из Москвы. Он заявился в бюро агентства "Ассошиэйтед Пресс" и попросил разрешения просмотреть репортажи, где упоминается его имя. Глава бюро, Эндрю Розенталь, отказал ему. Раздосадованный отказом, он обратился с той же просьбой в бюро газеты "Вашингтон пост", но результат был тот же. Эти забавные эпизоды ясно свидетельствуют о том, что отец Роман не подвергался никаким гонениям и, тем более, не обвинялся в измене родине. Да и с какой стати надо было его в этом обвинять?

4) Полковник Сергадеев не сразу закончил следствие по моему делу, несмотря на то, что США и Советский Союз пришли по нему к определенному соглашению. Он продолжал допрашивать каких-то свидетелей и делал это, в основном, как я думаю, с дальним прицелом: противопоставить что-то на случай, если я пожелаю выступить с "антисоветскими" статьями или книгой по этому делу. Я узнал, что одного из свидетелей Сергадеев запугивал словами о том, что с "Америкой есть договоренность, и в нужный момент Данилов будет отправлен в Советский Союз, где его ждет суд и тюремное заключение". Услышав такое, я написал заявление Генеральному прокурору СССР Александру Рекункову, спрашивая, правда ли, что мое дело еще не прекращено. Вскоре через главного прокурора штата Нью-Йорк я получил ответ от Рекункова, где говорится о прекращении дела. О том же самом американское посольство было поставлено в известность советским Министерством иностранных дел в апреле 1988 года. В уведомлении сказано, что по этому вопросу принят соответствующий указ Верховного Совета. Однако ни номер, ни дата указа не сообщались. Мне до сих пор хочется взглянуть на этот документ или хотя бы на справку за подписью полковника Сергадеева об окончательном закрытии моего дела.

5) Пол Стомбау получил повышение: был переведен из четвертого в третий класс по рангу чиновников департамента внешних отношений — по всей вероятности, за то, что не побоялся подставить себя под возможный арест, вступая в контакт с отцом Романом.

6) Мурат Натирбофф возвратился в Вашингтон и вышел в отставку. Однако позднее его вновь призвали на службу в ЦРУ, в окружение Вильяма Уэбстера — руководителя ЦРУ. Его занятием стало планирование и координация работы, направленной против шпионской активности КГБ внутри страны. Был по достоинству оценен долгий опыт его работы в СССР и в странах Восточной Европы.

И последнее сообщение: 22 октября 1987 года Советский Союз объявил, что Адольф Толкачев казнен за измену родине.

Оглядываясь на не столь давнее прошлое, я продолжаю ощущать сожаление в большей степени, нежели гнев. Вряд ли смогу я вернуться в Москву, чтобы закончить розыски потомков Александра Фролова. Хотя в годы правления Горбачева происходит столько неожиданных поворотов, что наверняка ничего сказать нельзя.

Однако, несмотря на свой поспешный отъезд из Союза, я могу все-таки, как мне кажется, попытаться связать несколько концов моей семейной истории.

Старший сын Фролова, Николай, отец Бабуты, был произведен в 1901 году в генерал-майоры, возглавил артиллерийские арсеналы в Москве и Одессе, позднее был военным губернатором Амурской области. В какие-то годы — точно установить не удалось, он оставил мать Бабуты и усыновил своего незаконного ребенка. Он вышел в отставку в 1907 году, но вернулся на военную службу с началом Первой мировой войны. Умер он от тифа в 20-х годах. Два его законных сына, Александр и Гавриил, были недолго на военной службе, а затем поломали семейную традицию и ушли в театр. Александр, умерший в 1942 году, долго работал в Большом театре художником по декорациям; Гавриил был актером труппы Художественного театра в Москве и других театров; умер в 1947 году.

Наиболее впечатляющей была военная карьера Петра Фролова. Он был пожалован в генерал-майоры в 1894 году, стал военным губернатором Киевского округа, затем членом Государственного военного совета в Санкт-Петербурге. В 1915 году он — командующий Петербургским военным округом, через год — помощник военного министра Сухомлинова, еще через год, в 1917-ом — член Государственного совета, высшего органа Думы. Он окончательно вышел в отставку в 1918 году после сорока девяти лет армейской службы. Как сыну декабриста ему было разрешено Лениным до конца жизни сохранить за собой семейную дачу в Иссаре, южнее Ялты. Там он жил с сестрой Надеждой и с ее сыном Сашей Манганари. Погиб он в октябре 19-го года от удара ножом, нанесенного рукой известного убийцы.

Надежда продолжала жить на территории поместья Бен-Джаним, пока не сломала ногу в бедре и не умерла вскоре после этого — примерно в 1930 году. Ее похоронили рядом с любимым братом Петром, о котором она имела обыкновение говорить: "Мы с ним как две березы из одного корня".

По сведениям, которые я нашел в архивах, территорию эту вскоре забрали под санаторий Аэрофлота, и соседние жители видели, как могилы Фроловых заравнивали бульдозером, чтобы сделать футбольное поле.

Что касается Саши, его следы почти затерялись. На выставке, посвященной эпохе декабристов, которая открылась в Пушкинском музее в 1985 году, я обнаружил, что у Александра, брата Бабуты, есть пасынок, живущий и сейчас в Москве. Я навестил этого человека (он литературный критик), и мне была показана папка с рисунками, среди которых были гравюры Манганари. Их удалось спасти после войны.

"Я помню его, — сказал мне о Саше Манганари хозяин квартиры. — Он часто приходил к нам обедать. У него были длинные волосы, и мы звали его Карлом Марксом. Он был занятным человеком и очень сильно хромал".

Как Саша окончил жизнь, остается загадкой. По одной из версий, он был арестован за убийство своей матери и умер в тюрьме. По другой — заболел в поезде по дороге в Крым, в 1932 году, был вынесен из вагона, умер там же, недалеко от железнодорожного полотна, и там же был похоронен. Могила его, как и многих представителей этой семьи, не сохранилась…

Я всегда буду чувствовать себя должником всей этой семьи.

Я так и не сумел найти сундук с медалями, который, по словам Бабуты, находился где-то в Москве. Но зато меня ожидал утешительный приз в послужном списке "ле женераля", сохранившемся в Военно-историческом архиве. В нем были перечислены все награды, полученные им от Российского правительства, а также от Великобритании, Франции, Китая, Болгарии, Черногории и Бухары.

Не нашел я и удовлетворительного объяснения замысла памятника, установленного на могиле Александра Фролова. Из архивов мне удалось узнать, что два его сына обратились к архитектору Василию Шервуду с просьбой сделать проект мемориала. Может быть, он хотел вложить в него свое религиозное ощущение бессмертия души, разбросав по гранитным выпуклостям звезды и что-то, похожее на клочья дыма? Или попытался как-то смягчить чувство вины, которое испытывал из-за того, что его предок, Шервуд Верный, выдал когда-то своих друзей-декабристов Николаю Первому?..

Впрочем, все это не так важно. Пожалуй, величайшим моим открытием, которое я сделал совсем недавно, было следующее: мои московские друзья до сих пор регулярно ходят на Ваганьковское кладбище, чтобы положить цветы на могилу Александра Фролова.

Источники

Одной из особенностей централизованной власти с высокоразвитым бюрократическим аппаратом является то, что она умеет накапливать огромное количество документов, досье, в особенности о тех людях, у кого бывают с ней какие-то недоразумения.

Я был изумлен, обнаружив, как много оказалось доступных материалов о Декабрьском восстании, о его предыстории и последствиях. Эти материалы включали воспоминания Николая I о том, как он допрашивал подозреваемых; его заметки, о которых свидетельствуют историк Н.К.Шильдер и французский путешественник маркиз де Кюстин; допросные листы Следственной комиссии и рапорты царю из 1-го отделения (тайной полиции); сообщения от различных комендантов тюрем и крепостей; и, конечно, многочисленные воспоминания самих декабристов, опубликованные в конце прошлого века. Восточно-Сибирское издательство и сейчас регулярно публикует интересную мемуарную серию — "Полярная звезда".

Для рассказа о встрече Фролова с царем я обращался к пяти отдельным источникам: к описанию этого у П.М. Головачева в книге "Декабристы, 86 портретов" (Москва, 1906); к версии моего отца, опубликованной в журнале "Опэн Роуд" (Бостон, Массачусетс, 1924); к написанному от руки Александром Ман-ганари свидетельству; к напечатанному на машинке и оставшемуся без подписи документу, который я нашел в Центральном архиве литературы и искусства в Москве (папка № 2560); и, наконец, к устному рассказу моего дяди Михаила Данилова, услышанному мною в марте 1981 года.

Все эти свидетельства были похожи друг на друга, как близнецы, видимо, потому, что первоначальным их источником был Александр Фролов.

О самом же Фролове в воспоминаниях царя Николая (они опубликованы в "Красном Архиве", том 6, Москва, 1924 г.) не сказано ничего. Мне известно лишь о записке с указанием: "В тюрьму, и содержать в строжайших условиях".

Рукопись Манганари — ключ к пониманию Фролова как человека. Неоценимый дар, оставленный его внуком Александром, позволяет заглянуть глубоко в недра фроловского "клана”, сохраняет обрывки разговорной речи этой семьи — своеобразный диалект Евдокии и другие красочные особенности. Большая часть приведенных в этой книге подлинных слов Фролова, взята мною из рукописи Манганари. Но пользоваться ею следует все же с немалой осторожностью: у Манганари было куда меньше возможностей, чем у меня, обращаться к первичным или вторичным источникам, и он допускал немало ошибок и неточностей. Поэтому я всегда, когда бывало возможно, проверял его утверждения или даты по другим документам.

Сведения об Александре Фролове можно найти и в многотомной серии "Восстание декабристов", которая публикуется в издательстве Академии наук с 1925 года по сегодняшний день. Оригиналы документов, упомянутых в этом издании, находятся в Центральном архиве имени Октябрьской революции, папка с документами Фролова имеет № 48. Центральный военно-исторический архив в Москве располагает документами, относящимися к пребыванию Фролова в Петропавловской крепости, его отправке в Сибирь, прибытию в Читу и позднее в Петровский Завод. В Центральном архиве литературы и искусства можно увидеть рукопись Манганари, а также ряд разрозненных документов, среди которых генеалогическое древо семьи и фотографии, которые я туда предоставил. В музее Мартьянова в Минусинске и в тамошнем городском архиве вы найдете сведения о пребывании Фролова в ссылке в Шуше, включающие список вещей, которые он взял с собой, когда получил наконец право на выезд. Архив в Красноярске сохранил описание земельного надела, брошенного Фроловым, когда он спешил вернуться в Россию, а также сведения о смерти в младенчестве двух его сыновей.

Полагаю, архивы в Москве, в Крыму, в Иркутске дали бы еще больше информации, но мне не удалось добраться до них. В музеях Читы и Петровского Завода было совсем немного материалов о моем предке. Но приятно было узнать, что Петровский музей высадил целую рощу елей в память о каждом сосланном сюда декабристе, в том числе и об Александре Фролове.

Следует отметить также, что в XIX веке в России было принято исчисление по Юлианскому календарю, который на тринадцать дней отставал от Западно-Грегорианского. Поэтому все дореволюционные даты я привожу по Юлианскому стилю.

Хочу добавить еще несколько слов о деле Захарова — Данилова. Конечно, я собирал и изучал многочисленные письменные и телевизионные репортажи за период с 30 августа по 30 сентября 1986 года. Вдобавок журнал "Ю. С. Ньюс энд Уорлд Рипорт" дал мне возможность доступа ко всем его материалам за этот период, среди которых я нашел неопубликованную статью Руфи "Дневник страдания", огромную переписку между Московским и Вашингтонским Бюро, а также внутренние репортажи на эту тему.

Находясь в Лефортовской тюрьме, я делал заметки о ходе моих допросов в зеленом блокноте, который мне дал полковник Сергадеев. Хотя блокнот, когда я покидал тюрьму, пришлось вернуть, он все же помог мне сохранить в памяти большое число подробностей. Сразу после освобождения я начал делать записи, даже рисунки: набросал план тюрьмы, местоположения моей камеры и кабинета Сергадеева; составил хронологию своего пребывания, постарался восстановить все мои заявления и ответы, все вопросы Сергадеева, важные и самые незначительные; все, что услышал от начальника тюрьмы Петренко, от Стаса Зенина и прочих. Я попытался определить, где и в какой день говорилось или происходило то-то и то-то — и все это, в конце концов, помогло мне составить схему и следовать ей в процессе работы над книгой. В дополнение ко всему я беседовал со многими официальными лицами в Вашингтоне, кто имел то или иное отношение к распутыванию дела, названного двумя фамилиями —"Захаров — Данилофф".

Перевод с английского Евгения Хазанова и Юрия Хазанова

1

Сэмюэл Джонсон (1709–1784), англ, писатель и ученый.

2

М.Ю. Лермонтов. Собр. соч., В 4 т.—Л., 1979.

Content

Данилофф Николас Две жизни одна Россия

Николас Данилофф ДВЕ ЖИЗНИ — ОДНА РОССИЯ

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Послесловие автора

Источники

1