Ярвин Кёртис

Темное просвещение. Американские консерваторы против Империи и Собора

Предисловие редактора

Мы, жители постсоветского пространства, в массе своей люди темные. К сожалению, это касается не только простых людей, но даже интеллектуалов.

Разумеется, традиции народнической и революционной начитанности никуда не делись, но в нынешню суровую пору они как-то поужались, уступив место жлобству или новомодному хипстерскому верхоглядству.

К величайшему сожалению, даже интеллигентные молодые люди у нас по-прежнему питаются давно протухшими интеллектуальными консервами в лучшем случае семидесятых годов.

О чём можно говорить, если новомодный молодёжный блогер выпускает целый документальный фильм про Колыму (совершенно бездарный, разумеется), — а наши историки, общественные деятели, властители дум и прочие публицисты сразу все скопом начинают его разбирать, то ругая, то восхваляя.

Увы, мы вынуждены признать, что в интеллектуальном смысле застряли где-то в двадцатом веке: наша литература — это либо соцреализм в новых условиях, либо кондовая антисоветчина, в стилистическом отношении от соцреализма не отличимая (сравните «Бруски» и «Архипелаг ГУЛАГ»), либо в лучшем случае лимоновщина, идущая родом из тех же семидесятых.

Это же касается нашей философии и гуманитарной мысли вообще: на наших гуманитарных кафедрах так и восхищаются мнимой новизной русской религиозной философии (которая закончилась в 1920-х, а массово привлекла интерес публики в 1980-х). К настоящему времени Франкфуртская школа остаётся вершиной новизны, прогрессивности и современности, доступной среднему российскому интеллигенту.

Конечно, ситуация последние голы начинает постепенно выправляться. Появляются новые авторы, выходят новые книги. Русская литература постепенно и с болью уходит от Солженицына и Симонова, исчезает лимоновкой-прилепинский автофикшн про суровых мужиков.

Меняется идеология: на место старой проблематики с болью приходит новая, распространяется феминизм, до этого как самостоятельная идеология в России практически неизвестный.

Некоторые изменения происходят и на правом фланге. Вместо опостылевших зигомётов появились сначала интеллигентные хипстеры из читателей «Спутника и Погрома», быстро канувшие в Лету, а за ними уже пришли нынешние странноватые правые.

Разумеется, смена парадигм происходила не только у нас. Более того, Россия в современном мире как ни крути до последнего времени ещё оставалась периферией мира, вынужденной кормиться объедками со столов западных хозяев.

Теперь это преодолено, однако же ещё не до конца. Нам предстоит теперь быстро, в кратчайшие сроки освоить достижения западной левой и правой мысли за последние полвека. Только так мы сможем отбросить наше собственное и чужое барахлом двадцатого столетия и породить новую традицию, которая заменит евроатлантическую.

Вот и мы предлагаем вам прочитать книгу одного из самых парадоксальных консервативных мыслителей современной Америки — Кёртиса Ярвина.

Из этой книги вы узнаете, почему американцы устали от демократии и жаждут абсолютной монархии, почему в Британии и США давно уже нет никаких правительств вообще, как феминизм превратился из левого движения в ультраправое, а также о том, что такое Собор и как противостоять его влиянию.

Полагаю, книга будет интересна всякому думающему русскому человеку.

Марат Нигматулин

Путешествие в самый тёмный уголок криптосферы

Даже если вы думаете, что достигли самого тёмного, пугающего, оккультного уголка криптосферы, всегда сохраняется возможность отыскать нечто худшее. И это худшее — «Тёмное просвещение», вызывающая нездоровый ажиотаж философия, адептами которой выступают самые фриковатые члены криптовалютного сообщества.

«Тёмное просвещение», также известное как «неореакционное движение» или просто «неореакция», и сокращённо именуемое «NRx» его сторонниками, рисует картины нового дивного мира, в котором киборги правят феодальными княжествами, а этос стартапов Кремниевой долины сочетается с «селективным разведением» Платона. «Тёмное просвещение» — гибридный продукт, который демонстрирует, какой проект реальности может возникнуть в головах новых правых, когда те вместо твитов Трампа начинают читать Ницше и Лавкрафта. Звучит сумбурно? Попробуем разобраться.

Основателем этой системы является Ник Ланд (встречается также написание «Лэнд» и «Ленд»), английский философ, писатель и блогер (на фото выше). С 1987 по 1998 он преподавал континентальную философию в Уорикском университете. Там вместе с женой Сэди Плант, известной в кругах «киберфеминисток» писательницей, в 1995 он основал общество Cybernetic Culture Research Unit (Кибернетический культурный исследовательский центр).

Впоследствии Плант покинула CCRU, который возглавил Ланд. На базе центра он занимался изысканиями в таких сферах, как оккультизм, рейв-культура, научная фантастика, а также изучал философию постструктурализма на основе работ Мишеля Фуко и Жака Деррида. Постструктуралисты считают, что знание не может иметь своим фундаментом ни опыт, ни какие-либо определённые «фундаментальные» истины и выступают за свободу от самого основания знания. Постструктурализм послужил философской основой постмодернизма.

В 2012 Ланд опубликовал сетевой манифест «Тёмное просвещение». В нём Ланд осуждает демократию и цитирует сооснователя PayPal и сторонника Дональда Трампа миллионера Питера Тиля, который ещё в 2009 году заявил: «Я больше не верю, что свобода и демократия совместимы».

Одним из мыслителей, повлиявших на становление концепции Ланда, является Кёртис Ярвин, пишущий под псевдонимом Мэн-цзы Молдбаг, американский программист и видный мыслитель «новой реакции». Ярвин превозносит рабство, отмечая, что представители определённых рас больше годятся на роль рабов, а также полагает, что феодализм превосходит демократию.

Ярвин грезит о новом феодализме, где королевства будут выглядеть как корпорации, руководители которых станут играть роль королей. Не скованный цепями демократии, руководитель/директор (именно и исключительно в мужском роде, потому что это будет мужчина) станет принимать решения, которые будут благотворны, потому что экономически целесообразны (выгодны). Директор будет иметь высокий коэффициент умственного развития, или даже будет киборгом, продуктом евгеники и технологии.

Неофашистская составляющая «Тёмного просвещения» выражается в положении о том, что расы не равны, а женщины годятся лишь для домашнего рабства. Сторонники NRx вуалируют свой расизм эвфмизмом «человеческое биоразнообразие». Расовая теория прямо связана с их желанием избавиться от демократии: ведь, если люди не равны, почему мы должны жить в обществе, где ко всем относятся одинаково? Одни расы по природе своей лучше подходят на роль правителей, чем другие, отсюда опора сторонников «Тёмного просвещения» на различные формы аристократии и монархии (отнюдь не в символическом смысле, а как традиционное «божественное право» королей).

По мнению последователей движения, нынешний миропорядок, с его ценностями демократии и прав человека, существует благодаря «Собору» (другие конспирологи называют его Новым Мировым Порядком»): консенсусу академических кругов, прессы и политического истэблишмента, закрепляющему статус кво и препятствующему инакомыслию.

Можно сказать, что всё это идеи кучки расистов и маргиналов, однако в последние годы они проникают в мейнстрим. Стив Бэннон, американский альтернативно-консервативный политический активист, республиканец, который с 20 января по 18 августа 2017 года был главным стратегом и старшим советником Трампа и одним из наиболее влиятельных сотрудников администрации президента, хорошо знаком с работами Ярвина. По данным Politico, он контактировал с Ярвином в период своей работы в Белом доме (впрочем, сам Ярвин это отрицает).

Миллионер Питер Тиль поддерживает стартап Ярвина Urbit и разделяет идеи «Тёмного просвещения». В ходе лекции в Университете Стэнфорда в 2013 году Тиль заметил: «Фактически, структура стартапа копирует устройство монархии. Конечно, мы избегаем называть стартап монархией. Подобный термин кажется безнадёжно устаревшим. Всё, что не есть «демократия», заставляет людей нервничать».

Хотя и связанное с «альтернативными правыми» (хотя бы в силу идеи превосходства белой расы), «Тёмное просвещение» носит отпечаток скорее элитизма, чем популизма. Благодаря «селекционному разведению» сторонники течения надеются создать барьер между белыми людьми с мощным интеллектом и «азиатами».

Что общего у рассматриваемого явления с блокчейном? Во-первых, Ярвин, в известном смысле, — основоположник «Тёмного просвещения». Его компания Urbit представляет собой одноранговую сеть, состоящую из персональных серверов и позволяющую пользователям владеть их цифровыми идентичностями. Согласно вебсайту Urbit, «сетевые тождества на это площадке являются криптографической собственностью, как и в случае биткоина». Создатели проекта утверждают: «Если биткоин — это деньги, а Ethereum — закон, то Urbit — это земля».

В сентябре прошлого года Ярвин и его коллега Гален Вольф-Поли объявили, что Urbit перейдёт на блокчейн Ethereum, однако отметили, что, хотя и не навязывают никакой конкретный блокчейн, «биткоин — самая мощная цепь».

Примечательно, что Ярвин, с его симпатиями к феодализму, называет Urbit «землёй». Однако идея о том, что каждый сможет владеть цифровой землёй, противоречит представлению Тиля и Ланда, согласно которому править должны исключительно «достойные» руководители-короли с высоким интеллектом.

Вебсайт Urbit позиционирует свою модель в качестве «республиканской», в рамках которой «имущественные права продиктованы обстоятельствами и случайны, а не основаны на моральных критериях или способностях».

Как уже было сказано выше, «Тёмное просвещение» пересекается с теориями превосходства белой расы и идеями групп, выступающих против иммиграции, таких как VDARE Foundation.The Southern Poverty Law Center описывает сайт VDARE как «площадку, где лидеры анти-иммигрантского движения с интеллектуальными наклонностями делятся мнениями». Одним из самых активных авторов сайта является Питер Бримелов. Бримелов и Ланд связаны с лондонской галереей искусств LD50, предоставляющей площадку для неореакционеров и неонацистов. Ресурс Shut Down LD50 Tumblr указывает на то, что Ланд «пропагандирует расизм, в его евгенической, этнонационалистической и культурной ипостасях». На биткоин-кошелёк Бримелова/VDARE довольно часто поступают пожертвования.

Ланд и Ярвин, будучи людьми, склонными к новым технологиям, не раз высказывались о биткоине. В 2013 году Ярвин писал, что цена биткоина «может опуститься до нуля и остаться там». В 2019 году Ланд намерен опубликовать книгу, посвящённую биткоину, под названием «Крипто-поток: биткоин и философия». Комментируя суждения Ярвина о криптовалюте, Ланд пишет: «Биткоин — это божество Ньярлатотеп». Речь идёт о воплощении хаоса, посланнике богов из мира, созданного Г. Ф. Лавкрафтом. Ньярлатотеп не имеет чёткой формы, однако всегда представляется как нечто очень отвратительное, бурлящее, постоянно меняющееся («ползучий хаос Ньярлатотеп»).

Автор сайта «Нигилист» Дмитрий Мрачник даёт прекрасное резюме в своём анализе «Тёмного просвещения»:

«В лучшем случае «Тёмное просвещение» — это просто консервативная пропаганда, направленная на сообщество технарей, а вообще, это скорее безобидное задротство, вроде облачения в костюмы колдунов и лазания по катакомбам.

В худшем случае, я думаю, последователи «Тёмного просвещения» являются частью других, менее привлекательных и более стрёмных сообществ — например, белого национализма. Белые националисты — разновидность тупиц, верящих, что существует нация под названием «белые», к которой они испытывают националистические чувства. Перефразируя героя Сэмюеля Джексона в фильме «Криминальное чтиво»: «Никогда не слышал о стране под названием Белая!»

Менее известные, но не менее жалкие по сравнению с «тёмнопросвещенцами» — сообщество «мужесфера», клуб анонимных задротов, которые пишут противные вещи о женщинах из-за того, что им отказали в свидании или вроде того. Всем этим людям стоит немного отдохнуть. Например, посмотреть «Дживса и Вустера».

Неореакционный теоретик Ник Лэнд является также ведущим защитником акселерационизма — он рассматривает глобальный капитализм как ускоритель технологических изменений, которые в конце концов поставят искусственный интеллект на место человеческого. Один из критиков написал, что неореакция «совмещает в себе все самые омерзительные вещи, которые обычно свойственны либертарианцам… пикаперам, социал-дарвинистам, и толику полуироничной преданности абсолютизму. Политический проект неореакционеров — расколоть США на диктатуры по типу Сингапура» (Park MacDougald, «The Darkness Before the Right». The Awl, September 28, 2015).

Неореакционеры, известные своими преисполненными мистики графоманскими теориями — в основном молодые, ориентированные на IT-сферу мужчины, а их идеи распространяются через сообщества вокруг технологических стартапов. Сооснователь PayPal и сторонник президентской кампании Дональда Трампа Питер Тиль озвучивал близкие к неореакции идеи. В 2009, к примеру, он заявлял: «Я больше не верю в то, что свобода и демократия совместимы» и «Значительное расширение благосостояния и политических прав для женщин… превратили понятие «капиталистическая демократия» в оксюморон».

И Ярвин, и его коллега по неореакции Майкл Анисимов работали в компаниях, связанных с Тилем. Это вовсе не значит, что Тиль финансирует движение как таковое, но явно указывает на расхождения между неореакцией и более крупной техно-либертарианской идеологической базой Кремниевой долины.

«В конечном счёте, неореакция это критика всей либеральной, политкорректной догматичности, — комментирует некто WhiteDeerGrotto неореакционный блог Habitable Worlds. — «Собор», термин, придуманный Moldbug’ом, — это описание учреждений и силовых механизмов, которые распространяют и поддерживают этот догматизм — это центр во власти, состоящий из Лиги Плюща и других элитных университетов, The New York Times и некоторых гражданских прислужников. Политкорректные пропагандисты утверждают, что люди полностью взаимозаменяемы, невзирая на их культуру или гены, и что определённая форма мультикультурной демократии всеобщего благосостояния это идеальное, финальное состояние для всего человечества. Неореакция говорит: нет. Мужчины и женщины биологически отличаются, гены имеют значение, а демократия глубоко ошибочна и принципиально неустойчива».

Несмотря на то, что альт-райты, в основном, соглашаются с неореакционными идеями, а некоторые наблюдатели считают оба движения одним и тем же, альт-райт и неореакция имеют существенные различия. Альт-райты могут ссылаться на народный суверенитет как достижение европейской цивилизации и попытаться выступить по антиэлитизму, но неореакционеры рассматривают обычных людей как не способную к управлению обществом «орущую и иррациональную массу», как сказал однажды их теоретик Ник Ленд.

Некоторые неореакционеры отстаивают монархию, другие хотят превратить государство в корпорацию с акционерами, которые бы составляли интеллектуальную элиту. Неореакционеры не обязательно переводят свой генетический расизм в призыв к расовой солидарности, в то время как для большинства альт-райтов раса — это смысл всего движения. В отличие от большинства альт-райтов, ведущие идеологи неореакции не поддержали Дональда Трампа. Вдобавок, пока многие альт-райты исповедуют антисемитские идеи, неореакционеры, в основном, их не поддерживают. Некоторые из неореакционеров — евреи либо, как в случае с Ярвином, наполовину евреи. Забавно, что в словаре терминологии альт-райтов от The Right Stuff «неореакция» переводится как «евреи».

В то же время многие альт-райты рассматривают неореакцию как родственное движение, которое предлагает им интересные идеи. Некоторые авторы, вроде Стива Сэйлера, имели связи в обоих движениях. Альт-райт Грегори Худ считает, что белый национализм и неореакция дополняют друг друга: «Раньше я спорил с тем утверждением, что расы самой по себе достаточно, чтобы сделать основу государственной политики. Оно не очень хорошо раскрывает программу и то, как её будут выполнять. Неореакция и её теоретические предшественники — вот корень для понимания того, как работает общество и власть».

Анархо-плюралист Кит Престон аплодировал предложению неореакционера Майкла Аниссимова о создании отколовшихся от США анклавов «в удобных для обороны штатах с небольшим населением, вроде Айдахо». Сама по себе неореакция слишком эзотерична, чтобы иметь достаточно политического влияния, но её вклад в идеологию альт-райтов весьма существенен.

Манифест формалиста

Перевод статьи Менциуса Молдбага

Небольшой комментарий к переводу

Статья старая — 2007 года. В ней хорошо видно, что Молдбаг находился под большим влиянием идей либертарианства, но прямо отвергал идею про необходимость «взять и поделить», которая присутствует не только у социалистов и других левых, но также и у Ротбарда в виде идеи возврата титулов собственности, полученных с помощью агрессивного насилия. В подобных предложениях, как и в других выступлениях за раздел существующей государственной системы Молдбаг видит большой потенциал к насилию, которого он хочет избежать, поэтому предлагает собственный вариант политической философии, называя его «формализмом».

Суть предложенной идеи заключается в том, что права собственности в современном нам обществе недостаточно четко определены, особенно это касается тех сфер, которыми управляет государство и решения в которых должны, вроде как, решаться демократическим путем, и их нужно явно «формализовать», превратив государство из старой и неповоротливой корпорации с запутанными и нечетко установленными ролями и собственниками в корпорацию настоящую с распределением ее акций тем, кто реально ей управляет. Ну в общем, как вы уже можете заметить, от либертарианства он здесь так и не ушел, просто разочаровавшись в одном из его течений переизобрел другое.

«Манифест формалиста»

На днях я возился в своем гараже и решил создать новую идеологию.

Какую? Я имею в виду, я сумасшедший или что? Прежде всего, вы не можете просто создать идеологию. Они передаются через века, как рецепты лазаньи. Они должны стареть, как бурбон. Вы не можете просто выпить его прямо из радиатора.

И посмотри, что произойдет, если ты попробуешь. Что вызывает все проблемы мира? Идеология, вот что. Что общего между Бушем и Усамой? Они оба идеологические сумасшедшие. Нам нужно что-то еще?

Кроме того, просто невозможно создать новую идеологию. Люди говорили об идеологии с тех пор, как Иисус был маленьким мальчиком. По меньшей мере! И я якобы собираюсь улучшить это? Какой-то случайный человек в Интернете, который бросил учебу в аспирантуре и не знает греческого или латыни? Кто я такой, Уоллес Шон?

Это все отличные возражения. Давайте ответим на них, а затем поговорим о формализме.

Во-первых, конечно, есть пара прекрасно состарившихся традиционных идеологий, которые Интернет теперь предоставляет нам в мельчайших подробностях. У них много имен, но давайте назовем их прогрессизмом и консерватизмом.

Моя претензия к прогрессивизму заключается в том, что по крайней мере в течение последних 100 лет подавляющее большинство писателей, мыслителей и умных людей в целом были прогрессивными. Поэтому любой интеллектуал в 2007 году, который, если только не было какого-то искажения пространства в Интернете и мои слова транслируются в прямом эфире на Fox News, любой, кто читает это, в основном маринован в прогрессивной идеологии.

Возможно, это может немного ухудшить способность видеть любые проблемы, которые могут существовать в прогрессивном мировоззрении.

Что касается консерватизма, то не все мусульмане являются террористами, но большинство террористов являются мусульманами. Точно так же не все консерваторы являются кретинами, но большинство кретинов являются консерваторами. Современное американское консервативное движение, которое, как ни парадоксально, намного моложе, чем прогрессивное движение, хотя бы потому, что его пришлось заново изобрести после диктатуры Рузвельта, было явно затронуто этой публикой. Оно также страдает от избирательного восприятия, подсказывающего, что консерватор должен презирать все, что обожает прогрессист — причудливый врожденный дефект, который, кажется, не поддается лечению.

Большинство людей, которые не считают себя «прогрессивными» или «консерваторами», — это одно из двух. Либо они «умеренные», либо «либертарианцы».

По моему опыту, наиболее разумные люди считают себя «умеренными», «центристами», «независимыми», «унидеологическими», «прагматичными», «аполитичными» и т. д. Учитывая огромные трагедии, вызванные политикой 20-го века, такая позиция вполне понятна. Это также, по моему мнению, является причиной большинства смертей и разрушений в современном мире.

Умеренность это не идеология. Это не мнение. Это не мысль. Это отсутствие мысли. Если вы считаете, что статус-кво 2007 года в основном праведен, то вы должны верить в то же самое, если машина времени доставила вас в Вену в 1907 году. Но если вы обошли Вену в 1907 году, говоря, что должен быть Европейский Союз, что африканцы и арабы должны управлять своими странами и даже колонизировать Европу, что любая форма правления, кроме парламентской демократии, является злом, что бумажные деньги полезны для бизнеса, что все врачи должны работать на государство и т. д. и т. д. — ну, возможно, вы могли бы найти людей, которые согласились с вами. Они не будут называть себя «умеренными», и никто другой тоже.

Нет, если вы были умеренным в Вене в 1907 году, вы думали, что Франц Йозеф I был величайшим человеком с тех пор, как нарезал хлеб. Так что это? Габсбурги или еврократы? Довольно сложно провести различие по этому вопросу.

Другими словами, проблема с модерацией заключается в том, что «центр» не является фиксированным. Он движется. И поскольку он движется, и люди остаются людьми, они будут пытаться его двигать. Это создает стимул для насилия, чего мы, формалисты, стараемся избегать. Подробнее об этом чуть позже.

Мы оставили в стороне либертарианцев. Теперь я люблю либертарианцев до смерти. У моего процессора практически есть постоянный открытый разъем для Института Мизеса. На мой взгляд, любой, кто сознательно выбрал оставаться в неведении о либертарианской (и, в частности, Мизесианской-Ротбардианской) мысли, в эпоху, когда пара щелчков мыши накормит вас либертарианством достаточно, чтобы утопить лося, не интеллектуально серьезный человек. Кроме того, я программист, который читал слишком много научной фантастики — два основных фактора риска для либертарианства. Так что я мог бы просто сказать «читайте Ротбарда» и закончить на этом.

С другой стороны, трудно не заметить два основных факта о вселенной. Во-первых, либертарианство — чрезвычайно очевидная идея. Другой заключается в том, что оно никогда не было успешно реализовано.

Это ничего не доказывает. Но это говорит о том, что либертарианство, как всегда говорят его хулители, является по существу непрактичной идеологией. Я хотел бы жить в либертарианском обществе. Вопрос: есть ли путь отсюда туда? И если мы туда доберемся, останемся ли мы там? Если ваш ответ на оба вопроса очевидно «да», возможно, ваше определение «очевидного» не совпадает с моим.

Вот почему я решил создать свою собственную идеологию — «формализм».

Конечно, в формализме нет ничего нового. Прогрессивисты, консерваторы, умеренные и либертарианцы все признают большие куски своих непереваренных реальностей. Даже слово «формализм» заимствовано из юридического формализма, который в основном является той же идеей в более скромной одежде.

Я не Виззини. Я просто какой-то чувак, который покупает много малоизвестных подержанных книг и не боится растереть их, добавить изюминку и переименовать результат в своего рода политические сурими. Почти все, что я могу сказать, доступно, с лучшим написанием, большим количеством деталей и гораздо большей эрудицией, в Jouvenel, Kuehnelt-Leddihn, Leoni, Burnham, Nock и т. д., и т. д., и т. д.

Если вы никогда не слышали ни об одном из этих людей, я тоже, пока я не начал процедуру. Если это вас пугает, то должно. Замена собственной идеологии очень похожа на операцию на мозге, сделанную своими руками. Это требует терпения, терпимости, высокого болевого порога и очень устойчивых рук. Кем бы вы ни были, у вас уже есть идеология, и если бы она хотела выйти, она бы сделала это сама.

Нет смысла начинать этот грязный эксперимент только для того, чтобы установить какую-то другую идеологию, как это происходит только потому, что кто-то так сказал. Формализм, как мы увидим, — это идеология, разработанная фанатами для других фанатов. Это не комплект. Она не идет с батарейками. Вы не можете просто вставить ее. В лучшем случае, это грубая отправная точка, чтобы помочь вам создать свою собственную идеологию DIY. Если вам неудобно работать с настольной пилой, осциллографом и автоклавом, формализм не для вас.

Она гласит:

Основная идея формализма заключается в том, что главной проблемой в человеческих делах является насилие. Цель состоит в том, чтобы разработать способ взаимодействия людей на планете удивительно ограниченного размера без насилия.

Особенно организованного насилие. Хороший формалист считает, что, помимо организованного насилия над людьми, все другие проблемы — бедность, глобальное потепление, моральный распад и т. д. и т. д. и т. д. — в основном незначительны. Возможно, как только мы избавимся от насилия, мы можем немного беспокоиться о Моральном Разложении, но, учитывая, что организованное насилие убило пару сотен миллионов человек в прошлом столетии, тогда как Моральный Разложение дало нам «American Idol», я думаю, что приоритеты довольно ясны.

Фишка в том, чтобы смотреть на это не как на моральную проблему, а как на техническую проблему. Любое решение, которое решает проблему, является приемлемым. Любое решение, которое не решает проблему, не является приемлемым.

Например, существует существующая идея под названием пацифизм, часть общего прогрессивного набора, которая претендует на решение проблемы насилия. Насколько я понимаю, идея пацифизма заключается в том, что если мы с вами не можем быть жестокими, то все остальные не будут жестокими тоже.

Я не сомневаюсь, что пацифизм эффективен в некоторых случаях. В Северной Ирландии, например, это, кажется, неплохая вещь. Но в этом есть своего рода логика «сотой обезьяны», которая постоянно ускользает от моего линейного западного разума. Меня поражает, что если все являются пацифистами, а затем один человек решает не быть пацифистом, он в конечном итоге правит миром. Хм.

Еще одна трудность заключается в том, что определение «насилия» не так очевидно. Если я осторожно освобожу тебя от твоего кошелька, а ты гонишься за мной со своим Глоком и заставляешь меня умолять меня вернуть его, кто из нас совершает насилие? Предположим, я говорю, ну, это был ваш кошелек, но теперь это мой кошелек?

Это предполагает, по крайней мере, что нам нужно правило, которое говорит нам, чей кошелек — чей. Насилие — это то, что нарушает правило или заменяет его другим правилом. Если правило ясно, и все следуют ему, насилия не происходит.

Другими словами, насилие означает конфликт плюс неопределенность. Пока в мире есть кошельки, конфликт будет существовать. Но если мы сможем устранить неуверенность — если есть однозначное, нерушимое правило, которое заранее сообщает нам, кто получает кошелек, у меня нет причин просунуть руку к вам в карман, а у вас нет причин бежать за мной, устраивая дикую стрельбу в воздух. Ни одно из наших действий по определению не сможет повлиять на исход конфликта.

Насилие любого размера не имеет смысла без неопределенности. Рассмотрим войну. Если одна армия знает, что проиграет войну, возможно, по совету какого-то непогрешимого оракула, у нее нет причин сражаться. Почему бы не сдаться и не покончить с этим?

Но это только умножило наши трудности. Откуда все эти правила? Кто делает их нерушимыми? Кто станет оракулом? Почему кошелек «твой», а не «мой»? Что произойдет, если мы не согласны с этим? Если для каждого кошелька есть одно правило, как все могут их запомнить? И предположим, что это не ты, а я, кто получил Глок?

К счастью, великие философы потратили много долгих часов на размышления об этих деталях. Ответы, которые я даю вам, принадлежат им, а не мне.

Во-первых, один разумный способ создать правила состоит в том, что вы связаны правилом, если и только если вы согласны с ним. У нас нет правил, которые сделаны где-то богами. То, что у нас есть, на самом деле вовсе не правила, а соглашения. Конечно, согласиться с чем-то, а затем, по вашему усмотрению, перестать соглашаться с этим, является хамством. Фактически, когда вы заключаете соглашение, само соглашение вполне может включать последствия такого безответственного поведения.

Если вы дикий человек и вы не согласны ни с чем — даже с тем, что вы не будете просто случайно убивать людей на улице — это нормально. Иди и живи в джунглях или что-то в этом роде. Не ожидайте, что кто-нибудь разрешит вам ходить по их улице, так же, как они не допустят, скажем, белого медведя. Не существует абсолютного морального принципа, согласно которому белые медведи являются злом, но их присутствие просто несовместимо с современной городской жизнью.

Мы начинаем видеть здесь два вида соглашений. Есть соглашения, заключенные с другими конкретными лицами — я согласен покрасить твой дом, ты согласен заплатить мне. И есть соглашения типа «Я не буду никого убивать на улице». Но действительно ли эти соглашения отличаются? Я так не думаю. Я думаю, что второй тип соглашения — это просто ваше соглашение с тем, кто владеет улицей.

Если у кошельков есть владельцы, почему у улиц не должно быть владельцев? У кошельков должны быть владельцы, очевидно, потому что в конечном итоге кто-то должен решить, что происходит с кошельком. Он у тебя в кармане или у меня? Улицы остаются на месте, но еще предстоит принять много решений — кто прокладывает улицу? Когда и почему? Разрешено ли людям убивать людей на улице или это одна из тех улиц, где нельзя убивать? Как насчет уличных торговцев? И так далее.

Очевидно, что если мне принадлежит 44-я улица, а вам 45-я и 43-я, возможность сложных отношений между нами становится нетривиальной. А сложность стоит рядом с двусмысленностью, которая стоит рядом с неопределенностью, и снова появляются Глоки. Таким образом, в действительности, мы, вероятно, говорим больше о владении не улицами, а более крупными, более четко определенными единицами — возможно, кварталами или даже городами.

Владеть городом! Это было бы круто. Но это возвращает нас к проблеме, которую мы полностью пропустили, а именно, кому что принадлежит. Как мы это решаем? Я заслуживаю владеть городом? Я достоин? Я думаю, что да. Может быть, вы могли бы сохранить свой кошелек, а я мог бы получить, скажем, Балтимор.

Существует такая идея, называемая социальной справедливостью, в которую многие люди верят. На самом деле это понятие довольно универсально. Это говорит нам о том, что Земля маленькая и имеет ограниченный набор ресурсов, таких как города, которые мы все хотим иметь так много, как это возможно. Но у нас всех не может быть по городу или даже улице, поэтому мы должны делиться поровну. Потому что все люди равны, и никто не равнее других.

Социальная справедливость звучит очень хорошо. Но у нее есть три проблемы.

Одной из них является то, что многие из этих приятных вещей не сопоставимы напрямую. Если я получу яблоко, а ты апельсин, мы равны? Можно спорить на эту тему — возможно, с Глоксом.

Во-вторых, даже если все начинают с равного положения во всем, все люди все равно разные с разными потребностями, навыками и т. д., и концепция собственности подразумевает, что если у вас есть что-то, вы можете передать кому-то другому, вряд ли все останутся равными. Фактически, это в принципе невозможно: объединить систему, в которой соглашения остаются согласованными, с системой, в которой равенство остается равным.

Это говорит нам о том, что если мы попытаемся обеспечить постоянное равенство, мы, вероятно, можем ожидать постоянного насилия. Я не большой поклонник «эмпирических данных», но я думаю, что этот прогноз довольно хорошо соответствует действительности.

Но три, то есть настоящий убийца данной концепции, так сказать, это то, что мы на самом деле не создаем здесь абстрактную утопию. Мы пытаемся исправить реальный мир, который, если вы не заметили, крайне испорчен. Во многих случаях нет четкого соглашения о том, кому что принадлежит (Палестина, какая-нибудь?), но большинство хороших вещей в мире, похоже, имеют довольно определенную цепочку контроля.

Если мы должны начать с выравнивания распределения товаров или, фактически, вообще изменить это распределение, мы совершенно излишне оказываемся в неловком положении. Мы говорим, мы пришли с миром, мы верим, что все должны быть свободными и равными, давайте обниматься. Обними меня. Чувствуете этот комок в моем заднем кармане? Да, это то, что вы думаете, это. И это заряжено. Теперь сдайте свой город / кошелек / яблоко / апельсин, потому что я знаю кое-кого, кто нуждается в этом больше, чем вы.

Цель формализма — избежать этого неприятного небольшого обходного пути. Формализм гласит: давайте выясним, у кого что есть сейчас, и дадим им небольшую прикольную справку. Давайте не будем вдаваться в то, кто что должен иметь. Потому что, нравится вам это или нет, это просто рецепт для большего насилия. Очень трудно придумать правило, которое объясняет, почему палестинцы должны вернуть Хайфу, и не объясняет, почему валлийцы должны вернуть Лондон.

Пока что это звучит очень похоже на либертарианство. Но есть большая разница.

Либертарианцы могут думать, что валлийцы должны вернуть Лондон. Или нет. Я все еще не уверен, что могу истолковать Ротбарда по этому вопросу, который, как мы видели, сам по себе является проблемой.

Но если есть то, во что верят все либертарианцы, так это то, что американцы должны вернуть Америку. Другими словами, либертарианцы (по крайней мере, настоящие либертарианцы[*Ротбардианцы, конечно, прим. переводчика]) считают, что США — это в основном нелегитимный и узурпирующий орган, что налогообложение — это воровство, что эта странная, служебная вооруженная мафия, по сути, рассматривает их как пушных зверей, и это она убедила всех в стране поклоняться ей, как будто это была церковь Божья или что-то в этом роде, а не просто парни с причудливыми значками и большими ружьями.

У хорошего формалиста этого не будет.

Потому что для формализма тот факт, что США могут определить, что происходит на североамериканском континенте между 49-й параллелью и Рио-Гранде, Аляской и т. д., означает, что эта территория принадлежит субъекту. И тот факт, что США извлекают регулярные платежи из вышеупомянутых пушных марионеток, означает не более того, что им принадлежит это право. Различные маневры и псевдоправительство, с помощью которых он приобрел эти свойства, — это всего лишь история. Важно то, что они есть у него сейчас, и он не хочет их отдавать, так же, как вы не хотите отдавать мне свой кошелек.

Так что, если необходимость отстегивать какую-то долю вашей зарплаты, делает вас крепостным, то это означает, что американцы — крепостные.

Корпоративные крепостные, если быть точным, потому что США — это не что иное, как корпорация. То есть это формальная структура, с помощью которой группа людей соглашается действовать сообща для достижения какого-то результата.

Ну и что? Таким образом, я корпоративный крепостной. Это так ужасно? Я, кажется, довольно привык к этому. Два дня в неделю я работаю на лорда Снути-Снута. Или Безликие Глобальные Продукты. Или кто угодно еще. Имеет ли значение, кому выписан чек?

Современное разделение между «частными» корпорациями и «правительствами» на самом деле является сравнительно недавним изобретением. США, безусловно, отличаются от, скажем, Microsoft тем, что США занимаются собственной безопасностью. С другой стороны, так же, как Microsoft зависит от США в большей части своей безопасности, США зависят от Microsoft в большей части своего программного обеспечения. Непонятно, почему это должно сделать одну из этих корпораций особенной, а другую — не особенной.

Конечно, цель Microsoft не в том, чтобы писать программы, а в том, чтобы зарабатывать деньги для своих акционеров. Американское Онкологическое Общество — это тоже корпорация, и у нее тоже есть цель — вылечить рак. Я потерял много работы из-за так называемого «программного обеспечения» Microsoft, и его запасы, откровенно говоря, никуда не денутся. И рак все еще кажется существует.

В случае, если генеральный директор MSFT или ACS читает это, у меня тут нет сообщения для вас, ребята. Вы знаете, что вы пытаетесь сделать, и ваши люди, вероятно, справляются с этим как можно лучше. А если нет, увольте этих ублюдков.

Но я понятия не имею, какова цель США.

Я слышал, что есть кто-то, кто якобы управляет ими. Но он, похоже, даже не может уволить своих сотрудников, что, вероятно, хорошо, потому что я слышал, что он не совсем Джек Уэлч, если вы понимаете, о чем я. На самом деле, если кто-то сможет идентифицировать одно существенное событие, которое произошло в Северной Америке, потому что в 2004 году был избран Буш, а не Керри, я был бы рад услышать об этом. Потому что у меня сложилось впечатление, что в основном Президент оказывает такое же влияние на действия США, как Небесный Суверенный Император, Божественный Микадо, на действия Японии. То есть в значительной мере не оказывает.

Очевидно, что США существуют. Очевидно, они что-то делают. Но то, как они решают, какие вещи они собираются делать, настолько непрозрачно, что для всех, кто находится за пределами Вашингтона, можно было бы с тем же успехом обратиться с этим вопросом к внутренностям вола.

Итак, это манифест формалиста: США — это просто корпорация. Это не мистический договор, переданный нам поколениями. Это не хранилище наших надежд и страхов, голос совести и мстительный меч справедливости. Это просто большая старая компания, которая владеет огромной кучей активов, не имеет четкого представления о том, что она пытается с ними сделать, и мечется, как акула весом десять галлонов в ведре на пять галлонов, и красные чернила струятся из базиллиона жабр.

Для формалиста способ исправить США — это обойтись без древнего мистического хрена, корпоративных молитв и военных песнопений, выяснить, кому принадлежит это чудовище, и позволить им решить, что, черт возьми, они собираются с ним делать. Я не думаю, что было бы слишком безумно говорить, что все варианты — включая реструктуризацию и ликвидацию — должны быть на столе.

Независимо от того, говорим ли мы о США, Балтиморе или о вашем кошельке, формалист рад, если право собственности и контроль — это одно и то же. Поэтому, чтобы переформировать общество, нам нужно выяснить, кто имеет реальную власть в США, и распределить акции таким образом, чтобы максимально точно воспроизвести это распределение.

Конечно, если вы верите в мистического хрена, вы, вероятно, скажете, что каждый гражданин должен получить одну долю. Но это довольно мечтательный взгляд на реальную структуру власти в США. Помните, наша цель не в том, чтобы выяснить, у кого что должно быть, а в том, кто что имеет.

Например, если бы New York Times одобрила наш план реформирования, его осуществление стало было бы гораздо более вероятным. Это говорит о том, что New York Times обладает достаточной властью и потому должна получить немало акций.

Но подождите. Мы не ответили на вопрос. Какова цель США? Предположим, исключительно для иллюстрации, что мы передаем все акции New York Times. Что «Пунш» Зульбергер сделает со своей блестящей новой страной?

Многие люди, возможно, в том числе и г-н Зульцбергер, считают США благотворительным предприятием. Как Американское Онкологическое Общество, просто с более широкой миссией. Возможно, цель США — просто делать добро в мире.

Это очень понятная перспектива. Конечно, если в мире осталось что-то плохое, оно может быть побеждено гигантской, хорошо вооруженной мега-благотворительностью, с H-бомбами, флагом и 250 миллионами крепостных. На самом деле, довольно удивительно, что, учитывая огромные способности этого великого филантропического учреждения, кажется, он наносит не очень много добра.

Возможно, это как-то связано с тем, что он работает настолько эффективно, что не может сбалансировать свой бюджет с 1830-х годов. Возможно, если бы вы реформировали США, управляли ими как реальным бизнесом и распределили бы их акции среди большого числа отдельных благотворительных организаций, каждая из которых, вероятно, имела определенный устав для какой-то конкретной конкретной цели, могло бы произойти больше пользы.

Конечно, США не просто имеют активы. К сожалению, у них также есть долги. Некоторые из этих долгов, такие как ГКО, уже очень хорошо оформлены. Другие, такие как Social Security и Medicare, являются неформальными и подвержены политической неопределенности. Если бы эти обязательства были реформированы, их получатели могли бы только получить выгоду. Конечно, они, таким образом, станут оборотными инструментами и могут быть, например, проданы. Возможно в обмен на крэк. Таким образом, реформализация требует от нас проведения различия между собственностью и благотворительностью, это сложная проблема, но очень важная.

Все это не дает ответа на вопрос: полезны ли национальные государства, такие как США? Если бы вы реформировали США, вопрос был бы оставлен на усмотрение их акционеров. Возможно, города работают лучше всего, когда они независимо принадлежат и управляются своим собственникам. Если это так, их, вероятно, следует выделить как отдельные корпорации.

Существование успешных городов-государств, таких как Сингапур, Гонконг и Дубай, безусловно, предлагает ответ на этот вопрос. Как бы мы их ни называли, эти места замечательны своим процветанием и относительным отсутствием политики. Фактически, возможно, единственный способ сделать их более стабильными и безопасными — это преобразовать их из эффективных семейных (Сингапур и Дубай) или дочерних (Гонконг) корпораций в анонимную государственную собственность, таким образом устраняя долгосрочный риск, который может повлечь за собой политическое насилие.

Конечно, отсутствие демократии в этих городах-государствах ни в коем случае не делает их сопоставимыми с нацистской Германией или Советским Союзом. Любые ограничения личной свободы, которые они поддерживают, по-видимому, в первую очередь направлены на предотвращение развития демократии — понятная проблема, учитывая историю правления Народа в этих странах. Фактически, и Третий Рейх, и коммунистический лагерь часто утверждали, что представляют собой истинный дух демократии.

Как, в частности, показывает Дубай, правительство (как и любая корпорация) может обеспечить превосходное обслуживание клиентов, не имея ни своих клиентов, ни владельцев. Большинство жителей Дубая даже не граждане. Если у Шейха Аль Мактума есть хитрый план, чтобы схватить их всех, заковать в цепи и заставить их работать в соляных шахтах, он делает это очень коварным способом.

Дубаи, как месте, нет почти нечего, что можно порекомендовать. Погода ужасная, достопримечательности отсутствуют, а соседи отвратительные. Он крошечный, расположенный посреди пустыни и окруженный помешанными на Аллахе маньяками с подозрительной привязанностью к высокоскоростным центрифугам. Тем не менее он растет как сорняк. Если мы позволим Мактуму бежать, скажем, в Балтимор, что произойдет?

Один из выводов формализма заключается в том, что демократия, как согласилось большинство авторов до 19-го века, является неэффективной и разрушительной системой управления. Концепция демократии без политики вообще не имеет смысла, и, как мы видели, политика и война — это континуум. Демократическая политика лучше всего понимается как своего рода символическое насилие, например, решение, кто победит в битве, исходя из того, сколько войск они привели.

Формалисты связывают успех Европы, Японии и США после Второй мировой войны не с демократией, а с ее отсутствием. Сохраняя символические структуры демократии, подобно тому, как Римский Принципат сохранил за собой Сенат, послевоенная западная система предоставила почти все фактические полномочия по принятию решений своим государственным служащим и судьям, которые являются «аполитичными» и «беспартийными», то есть недемократическими.

Потому что в отсутствие эффективного внешнего контроля эти гражданские службы более или менее управляют сами собой, и как и любое неуправляемое предприятие, они часто, кажется, сущестуют и расшируются ради существования и расширения. Но они избегают той порчи системы, которая неизменно развивается, когда народные трибуны имеют реальную власть. И они выполняют разумную, хотя вряд ли бесподобную работу по поддержанию некоторого подобия закона.

Другими словами, «демократия», кажется, работает, потому что это на самом деле не демократия, а посредственная реализация формализма. Эта связь между символизмом и реальностью прошла образовательный, хотя и удручающий тест в форме Ирака, где вообще нет закона, но который мы наделили самой чистой и изящной формой демократии (пропорциональное представительство), и министрами, которые на самом деле кажется, управляют их министерствами. Хотя история не проводит контролируемых экспериментов, безусловно, сравнение Ирака с Дубаем дает веские основания для предпочтения формализма над демократией.

Глубинное государство против глубинных правых

Этот текст — ответ Кёртиса Ярвина на рецензию бывшего советника по национальной безопасности США Майкла Энтона «Are the kids al(t)right?» на Bronze Age Mindset. С автором этой книги мы общались в одном из выпусков подкаста «Диоген».

При любом стабильном режиме, вне зависимости от времени и места развития событий — от Петербурга XIX века до Вашингтона XXI — можно обнаружить, что у населения в целом нет эффективных процедур, законных или нет, с помощью которых оно может контролировать — или менять — органы власти.

Это исторически нормально. Автократия — человеческое всеобщее. Очевидные исключения из всеобщего намекают на сбой сенсоров.

Русская интеллигенция XIX века хотя бы могла мечтать о том, чтобы метать бомбы в царя. В современном государстве — не менее автократичном — царя не существует. Это олигархия, не монархия. В ней нет никого, в кого можно было бы кидать бомбы сколь нибудь эффективно.

Последняя инстанция, принимающая решения, должна существовать где-то внутри этого борхесианского лабиринта процесса. Но для революционных целей, «глубинное государство» децентрализовано как биткойн — и потому столь же неуязвимо: как для бюллетеней, так и для пуль.

Не всегда оно моментально добивается своего. Политика может фрустрировать его, насилие может разозлить. Но нет силы, которая могла бы его захватить, нанести урон, даже сопротивляться его существованию. Ещё раз: это исторически нормально.

При здоровом режиме, военное сопротивление безумно; политическое — бесполезно. И каждый, кто считает современный вашингтонский режим нестабильным или умирающим, должен молиться, чтобы никогда не по-настоящему не жить при таком.

Но есть третье измерение для революции: искусство. Искусство — домен «глубинных правых», «арт-правых». Вы могли не заметить Кракена. Кракен заметил вас.

Увы, популисты были здесь до нас и изгадили площадку. «Политика — производная культуры»… если под «культурой» подразумеваются подкаты к массам с тупой пропагандой уровня пролетарских рассказов «Daily Worker» тридцатых, зацикленной до фарса — нам, кажется, пора.

Искусство — если это в принципе искусство — стремится к эстетическому совершенству. Оно даже не собирается замечать свою аудиторию. Если весь мир неполноценен по сравнению с искусством, искусству абсолютно по барабану. Искусство не соревнуется ни с чем кроме прошлого, будущего и себя самого. Если оно не sub specie aeternitatis, это не искусство.

ИСКУССТВО КАК ОРУЖИЕ

Но как искусство может стать оружием? О: искусство невероятно опасно. Всё опасное — оружие. Давайте вспомним, как в прошлом веке одна эстетика убила сотни миллионов людей.

Царская Россия, которую интеллектуальный мир XIX века считал воплощением деспотизма, произвела часть лучшей прозы этого столетия. Писатели, за исключением пары чудаков вроде Достоевского, не были большими поклонниками царя. В вопросах идеологии они, как правило, были жертвами моды Лондона — достаточно обычная вещь для того века.

(Толстой, наверное, главная фигура этого поколения — сам он, конечно, и мухи бы не обидел.)

Эта неудовлетворённая интеллигенция в конце концов стала настолько культурно доминирующей, что смогла подтолкнуть Николая помочь англичанам и французам начать их великую войну за мир, готовый к демократии. Это принесло отличные результаты всем — включая самого царя, конечно. По крайней мере, это не было скучно.

Конечная причина всей русской революции (обеих) — толстовская англофилия, эстетический импульс. Пророком Октября, конечно, был Маркс, заново рождённый в Лондоне джентельмен, идеи которого — безумство, а писание — священно.

Большевизм был эстетическим переживанием. Нацизм был эстетическим переживанием. И демократия по-прежнему остаётся таковым. Чтобы играть в этой лиге, нужно иметь эстетические атрибуты великой силы: сильных богов.

Если смотреть с перспективы более обыденной, революция по Парето это «циркуляция элит». Новая элита, с новыми слугами, новыми доктринами и новыми институтами, заменяет старую. Искусство — язык элиты, язык таланта. Элиты определяют себя через искусство уже три сотни лет.

Все революции начинаются как эстетический прорыв. Первый шаг культурной революции — рождение новой школы. За эстетикой должно прийти движение, за движением — институты. Эти институты, если будут процветать, станут культурным ядром нового режима. Искусство это пружина, рычаг и шарнир любого реального изменения в наши дни.

Художественное господство не выразить маркетинговой метрикой. Власть — это не функция от количества проданных книг. Власть достигается, когда прошлые элиты боятся новых революционных элит, когда они посрамлены и унижены абсолютным превосходством работы последних, и боятся даже произносить их имена. Господство всегда продаёт само себя.

Простейший путь к эстетическому господству — обычная правда. И одна вещь делает любую историю уродливой: ложь. Большинство режимов пали жертвой своей кумулятивной лживости, что делала их уродливыми, тем самым уничтожая эстетические основы, поддерживавшие их.

Когда режимы прибегают к силе для укрепления своего нарратива, они редко возвращаются к автономной версии, в которую люди верят просто потому что она выглядит очевидно правдивой.

В краткосрочной перспективе, ложь творит чудеса. В долгосрочной — она раскрывается. От лжи тяжело избавиться, даже когда она больше не нужна. Ложь en masse сжигается следующим разрывом суверенитета: сменой режима.

Каждый новый режим считает своего предшественника насквозь лживым; немногие в этом неправы. Карлейль писал о революциях 1848-го:

«Очевидно, это грандиознейшее разоблачение фальши человеческих дел за всю историю. Значит, эти почтенные дигнитарии, окружённые своими сияющими регалиями и длинными древними титулами, были лишь самозванцами? И делали они не правдивое, но ложное; история, которую они рассказывали людям, была лишь хитроумной басней; их проповедь была не о реальном месте людей в этом мире, но бессвязной фальшивкой из мёртвых привидений и неродившихся ещё теней, из традиций, фарисейства, лени, трусости — фальшивкой из фальшивок, — которая, наконец-то, развалилась. Значит, эти высшие слои человечества, умышленно и неумышленно, были мошенниками; и миллионы из низших слоёв, что верили им, были одурачены; и тоже — в противоположном смысле — были мошенниками, иначе бы не верили первым на протяжении столь долгого времени. «Универсальное банкротство обмана», вероятно, было бы хорошим определением для этого.» Томас Карлейль, «Памфлеты последнего дня».

Все институты заражаются тем же обманом; следовательно, становятся уродливыми. Когда эти институты производят искусство, оно обязано содержать в себе и подкреплять собой всю эту ложь. Искусство само становится буквально уродливым — все мы это видели.

Мы научились смотреть мимо этой уродливой лжи. Мы думаем, что это лишь изъяны лучшего из миров. Но искусство и только одно искусство (а не «рациональные аргументы») может помочь нам в путешествии за пределы лжи. Так что такое «искусство»? Мемы — у моих чуваков (детей) это сейчас очень модно — это искусство?

Очевидно, что у каждого поколения есть свои кумиры. Как только у идолов замечается достаточное количество глиняных ног, идолы рушатся в бездну презрения; и оказываются осмеянными моими чуваками (детьми), без какого-либо уважения к правде или лжи. И так же очевидно, что это именно то, что происходит сейчас.

У «Washington Post» только что вышел великий материал от женщины, застукавшей своего 11-летнего сына… смеющимся над мемом с Гитлером. Тот, находясь на каком-то партийном митинге, скучающе смотрит куда-то назад, пока парень в MAGA-кепке наклоняется, чтобы предупредить его о [высадке в] Нормандии.

Каким-то образом этому ребёнку удалось убедить свою маму, что он понял мем неправильно, будто тот высмеивает Гитлера. Это не помогло избежать дополнительного курса по толерантности — по словам матери, успешного. Храни парня Господь.

Но: как сказано в Библии, «…когда я стал взрослым, то оставил все детское позади». Эти мемы, забавные шалости, игрушки для подростка, чтобы тот мог издеваться над своей матерью — не самолёты, танки и линкоры, нужные для художественного сражения за мир. Когда лев охотится, львятам нужно отойти.

НОВАЯ ЭСТЕТИКА, НОВЫЙ МИР

Здесь не нужно какое-то привидение прошлого столетия, но отсутствие этого столетия; не отсутствие старого, но видение нового; не новое видение, но новый институт; не институт, но целая новая academia, не академия, но новый режим; не режим, но целый обновлённый мир.

Друзья, говорю вам: мы ещё даже не у начала начала. Наш первый шаг — сейчас и в ближайшее время — это ровно одна и только одна вещь: создание лучшего искусства из возможных.

Первый шаг в XXI век — его изобретение. Первый шаг для изобретения XXI века — создание эстетического видения настолько сильного, истинного и ясного, что оно превзойдёт и устрашит просроченную эстетику XX века.

Человек изобрёл искусство с одной целью: овнить. Единственный надёжный способ сменить режим — впечатлить его вплоть до капитуляции по собственному желанию. Убеждение — омежно; «убеждает» только неуверенный. Сильный… исполняет.

Искусство — в наиболее широком смысле этого слова — некоторые даже могут сказать «контент» — бескровное орудие, способное переменить мир. Землю нельзя покорить силой. Её можно… соблазнить величием. И если у великих никогда нет недостатка в поклонниках, никто не становился великим от пересчитывания последователей.

Кроме возможно Уэльбэка, Bronze Age Pervert — первый автор в наш век, понимающий и принимающий эту реальность. (Конечно, это не означает, что нам нужна его пена в нашем капучино.) Когда потомки оглянутся назад, Bronze Age Mindset будет выглядеть как ранняя, плохо отредактированная и выполненная, немного неловкая попытка — примечательная временем, не содержанием. В то же время, сам BAP может быть в лучшей позиции, чтобы превзойти свою же раннюю работу.

(На самом деле, такая книга, книга истинной мощи, должна быть не в варианте Print-On-Demand, доступному любому идиоту цифровой эпохи, но ограниченным изданием, напечатанном на велене и продаваемом исключительно по приглашениям. Всё — как об опыте, так и об объекте, должно быть уникальным, восхитительным и устрашающим: книга, как и её автор, должна сиять.)

Но задача этой работы проста. Многие неправильно понимают её посыл: они видят в BAP положительный пример того, этого, какой-нибудь глупости: полой Земли, хронологии Фоменко, генетической неполноценности удмуртов и других финно-угорских народов… Очнитесь! У BAP нет «посыла» в таком — глупом — смысле этого слова.

Как и его предшественник — Фридрих Ницше — BAP не «за» то, это и вон ту, другую чушь. Его книга — не лекция, а пожар. Он не учит, он сжигает; это не слова, а действие.

И у неё нет посыла. Есть тема. Тема Bronze Age Mindset — ничтожность современного мира. Во времени, разуме и пространстве.

Другим — праведным среди нормалфагов — она дана для сопротивления сжатию стенок этого пузыря Овертона. Ничего плохого в этом нет: но истинное предназначение — сбежать из пузыря.

Океан значительно больше своей поверхности. Большая его часть — пустыня. Как мясомасса, обычная армия, «глубинные правые» незначительно малы.

Но как пространство — художественное, философское, литературное, историческое, иногда даже научное — во всех областях, которые в конечном счёте являются искусствами — «глубинные правые» гораздо больше мейнстрима.

Если мы сравним только книги, вышедшие в 1919, с теми, что вышли в этом году, мы увидим в прошлом более широкий выбор перспектив. Почти все сегодняшние идеи существовали в прошлом; но почти все идеи прошлого исчезли к этому дню. Как языки, традиции вымирают — и последние гораздо проще уничтожить.

Разум мейнстрима смотрит на свой пузырь через широкоугольный объектив. Пузырь — это почти всё. Всё остальное пространство, вся история — маленькая чёрная грань вокруг. Эта грань, конечно, необитаема.

Но даже сквозь линзу прошлое оказывается неизмеримо больше настоящего. Глубинные правые действуют в глубине веков, не принимая временные или географические рамки. Как и фон Ранке, они полагают, что все эры равны перед Господом.

И если равны эры, равны и их идеи. Пока мы не примем дореволюционный мир, старый режим, существовавший до этого старого режима, как имеющий право на существование и легитимный, мы даже и не начали контакт с безмерностью свободного интеллектуального пространства.

Тема Bronze Age Mindset заключается в том, что если вы считаете ваш разум широко открытым, вы ошибаетесь. Это маленький, твёрдый комочек — как маленькая устрица — закрытая твёрдо, словно в бетон, ничем, кроме страха. «И вот настал день, когда боязнь остаться в бутоне оказалась более болезненной, чем страх расцвести.»

Этот посыл не может быть выражен словами. Он должен быть показан — исполнен. И единственный способ показать это — автору — персонажу, который больше, чем персонаж, — показать владение этим целым колоссальным пространством разума, времени и пространства снаружи нашего всё более абсурдного небольшого «мейнстримного» пузыря.

Со временем это перестанет быть достаточным. Со временем, будет сказано каждое возможное «нет». Потребуется «да». Сбежать — это не только сбежать, но, в конце концов, построить.

Но каждое начало принадлежит себе. Теперь каждый может оглянуться, посмотреть за пределы пузыря, чтобы увидеть огонь, горящий в глубоком космосе, где ничто не может жить и не может быть огня. И на сегодня этого достаточно.

Выстрел в демократию: десять красных таблеток

Одна доза стирает политическое мышление

Идеи итальянской школы политической науки начала века, ключевую роль в которой играли такие мыслители как Гаэтано Моска и Вильфредо Парето, Джеймс Бёрнхэм описал в своей лучшей книге, The Machiavellians: Defenders of Freedom (1940). Её ключевая мысль состоит в том, что все государства управляются элитами, подчиняющими своих подданных иллюзиями.

Моска назвал эти иллюзии «политическими формулами». Политическая формула — это любой нарративный элемент, заставляющий его носителя предпринимать действия которые стабилизируют режим. Крестьянин в древнем Египте подчинялся Фараону, потому что боялся обидеть его отца — Солнце.

Политические формулы сродни иллюзионизму, волшебным фокусам на сцене театра. Они работают, преподнося правдивые факты в рамках выдуманной истории и отодвигая правдивую историю в тень. Политическое действие — это действие на сцене, которая находится за пределами наших ощущений и жизни. Никто не может воспринимать реальность непосредственно. Мы всегда действуем в рамках постановки. Мы принимаем постановку за реальность и настоящую историю.

Общественное мнение — это следствие, а не причина. Услышав одну и ту же историю, большинство людей будут придерживаться одного и того же мнения. История движет мнением; мнение движет действием. Вот, я сохранил вам чтение целой книги Уолтера Липманна. И как сказал Вольтер: те, кто может заставить вас поверить в абсурдные вещи, могут заставить вас совершить зверства.

Гипотеза Макиавеллистов предполагает, что все современные режимы являются оруэлловскими по степени контроля сознания. Неужели это правда? Наше собственное правительство, в виде глубинного государства, держит наш разум в ловушке ложной реальности, как в «Шоу Трумэна»? Вау, мужик.

Большинство людей так не думает. Большая часть тех, кто так думает, выглядит невежественными, незрелыми, невменяемыми, ненормальными или просто неправыми. Возможно, вы тоже так считаете. Все серьёзные люди знают, что нет настоящих заговоров — никто не идеален, но практически во всём эксперты являются лишь экспертами.

Это как раз та история, которую можно было бы ожидать в любом действительно первоклассном куполе реальности. Никто не находится выше сценической магии, даже сами фокусники. Магия работает, потому что она работает усерднее, чем чьи-либо инстинкты. Легко научить аудиторию инстинктивно отвергать определённые виды идей. А эксперты и серьёзные люди — единственные люди, которых нужно обмануть.

Политический иллюзионизм — это психологическая инженерия населения. Большинство сфер инженерии недоступны большинству людей. Возможно вы понимаете, как работает проектор. Возможно любой может просто взять и покинуть купол. Возможно я и есть фокусник! Будьте осторожны…

Примите чистую таблетку

Предлагаю способ проверить идею, в которую вам не хочется верить: представьте, что она правдива, а затем постройте новую реальность вокруг этой аксиомы.

Если у вас не получается, вы говорите: «я не представляю, как это может быть правдой».

Я не хочу верить, что ЦРУ организовал теракты 9/11. Я пытаюсь выстроить реальность, в которой так всё и было. Я проваливаюсь с треском. Я возвращаюсь к вере в заговор Аль-Каиды. Я не хочу верить, что О. Джей [Симпсон] виноват. Я предполагаю, что он невиновен, потом ищу настоящих убийц. Но я не могу их даже представить.

Эта проверка целостности в буквальном смысле слова отказоустойчива. Она не может промыть вам мозги случайными бреднями из интернета. Если вы не видите дыры в куполе, вы остаётесь в своей настоящей реальности. Ваша неудача является контрапозитивным доказательством того, что либо вы были правы, либо ваше воображение оказалось слабым. В любом случае, время для ещё одного стейка.

И ваш успех остаётся вашим. Никому не нужно, чтобы вы верили во что-то еще. Эта таблетка — нейтральное, безвкусное неверие. Это просто широкое применение общеполитических формул. Она не содержит собственных убеждений, истинных или ложных.

Чистая таблетка утверждает, что вы в куполе. Она ничего не говорит о реальном мире за пределами купола, только то, что вы ничего не знаете об этом мире — просто некоторые факты. Она даже не оспаривает ни один из этих фактов. Она изготовлена из чистой философии и не содержит реактивного топлива или стальных балок.

Попробуйте! Будет весело! Все крутые пацаны её принимают!

Цель нейтральности

Настоящая история — это не набор фактов. Это правдивая история, основанная на фактах.

В настоящее время доступны несколько историй настоящего. Цель этой таблетки — предложить стандарт, которому не соответствует ни одна из них. Таким образом, применение этого стандарта означает, что мы не верим ни одной истории.

Быть нейтральным — значит принять, что вы не понимаете современную историю. Нейтралитет — это своего рода политический атеизм. Отсутствие политических убеждений подразумевает воздержание не только от политических действий, но и, в идеале, даже от политических желаний — тимоса древних греков.

Продуктивные политические действия предполагают групповое действие в пределах рассказа. Но вы один человек — и у вас ноль рассказов. Так что вы не можете «изменить мир».

Вы думали, что это часть вашей работы. Как человека. На чьей бы стороне вы ни были. Это была плохая работа и вы с ней не справлялись, поэтому вы уволились. Теперь вам не надо даже желать попытаться «изменить мир» (не стоит подчёркивать это в заявлениях или запросах на гранты — макиавеллист прежде всего реалист).

В идеальном состоянии нейтралитета, которого никто не может достичь, вы будете свободны от политической энергии и стресса. Вы не будете приносить ни пользы, ни вреда какому-то из больших политических дел. Вы не будете ощущать ни политической ярости, ни политического страха. Вы не будете ни доставлять неприятностей, ни попадать в них. Этому отпуску от политики необязательно продолжаться всю оставшуюся жизнь. Но это возможно.

Нейтральность — это всего лишь интеллектуальный развод с нарративом, которому вы следуете сейчас. Кто-то всё ещё может рассказать историю, которая соответствует вашим новым стандартам. Вы можете поверить в неё достаточно, чтобы принять решение остаться жить в ней. Но прямо сейчас очень приятно побыть одному.

И нет: вы, безусловно, не голосуете, не демонстрируете, не агитируете или что-то подобное. Быть нейтральным значит быть бесполезным для всех сторон всех конфликтов. Если вы не готовы на это, то время убежать — сейчас.

Полая опора

Конечно, мы ещё ничего не показали. Прямо сейчас это тяжело. Макиавеллианская гипотеза выглядит совершенно неверной. Собственно, мы этого и ожидали.

Обычный читатель знает два типа режимов 20-го века: плохой (их, тоталитарный), для которого верно макиавеллианское чтение, и хороший (наш, демократический), для которого это не так. Плохие (их) напали на хороших (наших); хорошие (наши) отбились и победили. Наша демократия — противоположность Оруэллу: открытое общество, свободный рынок идей.

История может выглядеть как детская сказка. Эта версия XX века, ad usum delphini, не вызывает сомнений на его лице. В ней много простой правды. Мои собственные дети упрекают меня в том, что у меня «слишком много книг о Гитлере». Это вернее, чем они думают. Это дало мне уверенность в том, что их режим был примерно таким, каким его описывают наши лучшие рассказчики.

Немногие эпохи известны современным историкам лучше Третьего Рейха. Те немногие, что изучают этот режим в наши дни, ведутся на его пиар. Сложно сказать то же про Новый курс Рузвельта! История обожает неудачников; все их архивы обнажены, все их тайны никем не охраняются.

Но что Гитлер может нам доказать о нас? Что-нибудь? Неужели ужасные люди никогда не сражались с ужасными людьми, по ужасным причинам?

Сталин может похвастаться не меньшим вкладом в борьбу с Гитлером. Немногие авторитеты утверждают, что он это сделал ради сохранения евреев. Это не было и нашей целью, да у нас особо и не получилось. Оглядываясь назад, аргумент в пользу «самообороны» не так уж и убедителен (если существовал бы реальный план стран Оси захватить мир, как большинство американцев думали 75 лет назад и некоторые историки утверждают до сих пор, японцы в 1941 выдвинулись бы в Сибирь и Евразия принадлежала бы им).

И… это должно быть золотой звёздочкой на нашем резюме? Даже использование множественного числа первого лица — оруэлловское. Никто из ныне живущих не участвовал в этом. Но в этом участвовали живущие поныне институты. И за эти очень спорные результаты мы должны навсегда почитать их бренды? Что-то не сходится.

Этот argumentum ad Hitlerum, обладающий столь великим эмоциональным весом в наше время, имеет лишь незначительный логический вес. Какое-либо понимание исчезнувших институтов проигравшей стороны почти ничего не говорит нам о живых институтах победителя. Внушительные размеры опоры этих институтов на проверку оказываются полыми и больше схожи с театральными декорациями. Здесь мы можем увидеть первый маленький проблеск истинного театрального искусства.

Теория и практика распределённого деспотизма

Но старая реальность остаётся неотразимой. Существует действительно два типа режимов. Мы не можем сделать вид, что их нет.

Обычно, представляя исторический нацизм, сталинизм или маоизм, мы думаем о преступлениях военного времени. Рассматривая Чехословакию шестидесятых, Германию тридцатых или Китай сегодня, мы наблюдаем гораздо меньше злодеяний. Но мы видим ту же иерархическую систему управления, когда один человек или маленькая группа лиц в одностороннем порядке управляет всем государством.

В Западных странах эта система явно отсутствует.

Каким бы ни был наш «режим», у него нет ничего похожего на Китайскую Коммунистическую Партию или Председателя Си. У него нет иерархии. У него нет центра. У него нет вождя, политбюро или кадров. Возможно, это ненастоящая демократия; но это не монархия и не диктатура.

Распределённый деспотизм?.. Возможен ли децентрализованный оруэлловский режим? Если мы можем сказать нет, мы подошли к концу. Это кажется невозможным. Можем ли мы это доказать? Нет, поэтому давайте попробуем сконструировать.

Возможно, существует два типа оруэлловских режимов — как двухтактные и четырёхтактные двигатели. Ни одна из этих систем не является «лучше» по определению. Четырёхтактная воздуходувка — это чересчур; двухтактная машина примитивна.

Может быть, четырёхтактный режим децентрализован; а двухтактный — централизованн. Один — рептилия, другой — млекопитающее. Один — рыба, другой — кит. Оба правят, формируя общественное мнение. Двухтактные режимы придумывают свои истории. Четырёхтактные режимы не имеют диктатора, поэтому у них нет дизайнера; их истории должны развиваться.

Как правило, двухтактные режимы в большей степени опираются на репрессии; четырёхтактные в большей степени опираются на иллюзии. Но оба типа режимов, как мы увидим, используют оба метода как инструменты для стабилиации.

Однорассказанное государство

Двухтактный режим является однорассказным государством. Все должны верить в один нарратив — одну официальную историю настоящего.

Это работало для Аменхотепа не хуже, чем для Председателя Си. Двухтактный режим отлично подходит для централизованных монархий. Он также подходит каноничным клише Оруэлловского тоталитаризма.

Однорассказное государство эффективно, но нестабильно. Его хроническая проблема состоит в том, что люди ненавидят, когда им говорят, что надо думать. Они часто доставляют неприятности, даже когда рассказ правдив!

Любой, кто побывал в Китае, видел, как эффективно может быть приведён в исполнение классический тоталитаризм… КНР не только производит все потребительские товары, но и является основным направлением трансплантационного туризма. Может быть, тебе не нужен этот китайский двухтактный внедорожник, даже если он ревёт как байк.

Без масла в бензине двухтактный двигатель перегревается. В конце концов, он загорается. Без активной практики жёстких репрессий, без серьёзных врагов внутри страны или за рубежом, классическое однопартийное государство ослабевает. Оно гниёт от чрезмерного успеха. В конце концов, его свергают маленькие девочки с веточками.

Идеальным государством могло бы быть однорассказное государство, где рассказ на 100 % соответстовал бы действительности. Но это уже опасный уровень идеализма (и это бы всё равно не опровергло эти аксиомы стабилизации режима).

Двухрассказанное государство

Четырёхтактный режим — это двухрассказное государство. Когда люди слышат один рассказ, они имеют склонность спрашивать: а правда ли это? Когда они слышат два рассказа, они спрашивают: какой из этих рассказов — правда? Крутой трюк, правда? Возможно, весь наш мир построен на нём. Любая точка, которую признают оба полюса становится общей историей: «бесспорный, двухсторонний консенсус».

Общепризнанная история обладает рут-правами. У неё нет естественных врагов, и она автоматически верна. Введение в неё новых идей — задача нетривиальная и, следовательно, выгодная; эта профессия называется «пиар».

Нет причин предполагать, что один из полюсов спектра конфликта, или «золотая середина», или общепризнанная история ближе к реальности, чем одинокий полюс однорассказного государства.

Разделение нарратива не дало ответа на старый вопрос: правда ли что-либо из этого? Скорее, они… уклонились от него. Театральное искусство!

Это даже лучше, чем предполагать, что, поскольку мы победили Гитлера, и Гитлер был плохим, мы обязательно хорошие. Это очень базовые заблуждения, или психологические эксплойты, которые глубоко укоренились в наших политических операционных системах. Подобно багам в коде, они остаются невидимыми, пока вы не начнёте их искать. Тогда они становятся очевидными.

Гражданское и политическое ядро

Ключевой особенностью двухрассказного государства является гораздо меньшая опора на репрессии. Как и в четырёхтактном двигателе, цена такого подхода — куча запчастей и снижение эффективности. Фундаментальная инженерная проблема двухрассказного государства заключается в необходимости сдерживания активного, но безобидного политического конфликта, отвлекающего подданных от любой реальной демократической власти.

Современная двухрассказная демократия содержит два ядра власти: гражданское ядро и политическое ядро. Фокус в том, что в теории, политическое ядро сильнее гражданского. На практике, гражданское ядро сильнее политического.

Стабильному режиму необходимо поддерживать эту инверсию власти. Когда стабильность теряется, политическое ядро перехватывает управление. На мгновение, двигатель превращается в реальную демократию, а затем превращается во что-то другое, или просто загорается и взрывается. Представьте себе Германию в 1933 году.

В любом случае, в своём корне «инверсия» является ложью. Политическое ядро представляется правителем. Гражданское ядро представляется инструментом. Реальный поток власти является противоположностью видимого потока.

Общественное мнение не направляет гражданское ядро; гражданское ядро направляет общественное мнение. Однорассказное государство нуждается в непрерывных репрессиях; двухрассказное — в непрерывных спектаклях. Естественно, первое всё равно может врать, а второе — репрессировать.

В современном языке, положительный ярлык «демократия» обозначает гражданское ядро. Мы должны защищать «демократию» от «политиканства», отрицательного ярлыка. Люди реально верят в этот новояз. Поскольку опасно обращать поток власти, возможно, они и правы.

Эта инверсия соответствует отношениям между парламентом и королевой, которые Бэджет описал 150 лет назад. Избиратели — это королева.

Королева Виктория, хоть и была Императрицей Индии, была «не в курсе дел» индийского правительства. Или британского правительства. Но она не была незначительной фигурой и все её уважали.

Таково было ганноверское устройство, заменившее «конституционной» монархией настоящую. Виктория где-то между Елизаветой I, настоящей королевой (хоть уже слишком зависиом от Сесилей) и Елизаветой II, символической королевой.

Современные избиратели не знеяут, как управлять государством, ровно как Елизавета II не знает, как управлять Уайтхоллом. Возможно они даже хотят приземлиться в правильном аэропорту. Но они понятия не имеют, как управлять самолётом.

Но это не страшно: они понятия не имеют, как захватить самолёт.

Природа соединила слабость и раболепие. Слабые, она решила, могут только казаться правителями. Они не могут ни взять, ни удержать власть; они никогда не правили и никогда не будут править. Там, где правит монарх-ребёнок, правит кто-то другой.

Гражданское ядро

Гражданское ядро состоит из перменантной бюрократии и того, что в других странах пресса называет «гражданским обществом».

«Гражданское общество» обозначает все легитимные институты, призванные служить или направлять государство или общественность. Это включает в себя СМИ, университеты, благотворительные организации и т. д. Эти критически важные органы становятся наиболее сильными, безопасными и демократичными, когда на них не накладываются оковы в виде политической подотчетности.

Несмотря на множество средств защиты, бюрократия теоретически стоит ниже в иерархии, чем президент. Возможно, это ложь. Это невероятная ложь относительно прессы. Было бы как-то неправильно иметь министерство информации, за исключением военного времени (военными «министерствами правды» [в США] были Бюро военной информации во время Второй мировой и Комитет общественной информации во время Первой мировой).

Интересно сравнить Западное гражданское общество с Восточной правящей партией. Оба органа не относятся непосредственно к бюрократии. Последняя полностью централизована; первое — децентрализовано.

У гражданского общества нет единственной точки отказа. Это круто. Но при этом невозможно не заметить трёх тревожных фактов о нём. Пока они останутся загадками.

Во-первых, у него нет произвольного центра, но его репутационная система кажется произвольной или, по крайней мере, статичной. Престиж престижных университетов, газет и т. д., похоже, не меняется. Эти учреждения либо безупречны, либо неподотчетны.

Во-вторых, какая-то таинственная сила координирует эту систему идеологически. Все эти престижные учреждения, несмотря на организационную самостоятельность, волшебным образом всегда и во всём согласны. Когда они меняют своё мнение, они все его меняют одновременно. Мы не можем сказать, что Гарвард на стороне Йеля; но мы можем сказать, что Гарвард 2019-го года на стороне Гарварда 1989-го года. Эта сила не централизована, но она действует, как центр. Возможно это всего лишь запредельный уровень коллективной мудрости. Так ли это?

В-третьих, одной из тенденций этой таинственной силы является усиление эффективных политических формул. Гражданское общество почему-то всегда предпочитает думать мысли, которые делают гражданское общество сильнее. Оно так же является рынком идей; оно предпочитает думать мысли, которые верны. Эти предпочтения не всегда совпадают.

Если мы сможем объяснить все эти явления, мы сможем объяснить, как децентрализованное гражданское общество, эффективно защищённое от демократии, может стать, становится и даже должно становиться распределённым Оруэлловским деспотизмом. Но мы отложим эти неясности до финального эссе.

Вентиль власти

Каким образом гражданское ядро защищается от политического ядра, которое номинально доминирует над ним? Между этими двумя ядрами всегда существует конституционная связь. Эта связь следует правилам обеих сторон. Она должна быть и неподотчетной, и демократичной. Этим звеном является конгресс.

Анатомия этого связывающего звена имеет ключевое значение; это вентиль, который поворачивает конституционный поток власти. Конгресс действует как УЗО от реальной демократии, то есть, возможности избирателей получить реальную власть.

В теории, бюрократия является частью исполнительной власти и подчиняется президенту. На практике, как сам Вудро Вильсон отметил в 1885 году, «реальная форма нашего правительства на данный момент — система господства конгресса». Сильные президенты 20-го века — Вильсон, Рузвельт, Джонсон — нашли способы запугать конгресс, но лишь в союзе с молодым и растущим гражданским ядром.

Бюрократия (реальное правительство) относится к законодательной ветви власти. Она отчитывается перед конгрессом. То есть: она буквально отчитывается перед конгрессом. Кто даёт показания в Белом Доме или согласовывает свой бюджет там?

Белый Дом заполняет несколько тысяч постов в Вашингтоне. Все федеральные службы прекрасно работают без назначенцев, но никто из них в этом не признается.

При исполнении своих обязанностей эти люди могут создавать реальные проблемы, что, в свою очередь, создаёт пиар-проблемы для их проблематичного президента. Назначенные лица, безусловно, не могут заставить федеральную службу делать то, чего она не хочет. Для конгресса же она готова встать на голову.

Трудно быть «начальником», когда ты являешься им лишь на время и не можешь ни уволить, ни даже реорганизовать постоянный персонал, который «работает на тебя». Этот спектакль является одной из ключевых гарантий неписанной конституции, поскольку президентство остаётся подлинно демократическим органом. По крайней мере, большинство людей на самом деле заботятся о президентских выборах.

Это не относится к конгрессу, который уже давно является временным в теории, но постоянным на практике. Опять же: связывающее звено между неподотчетным гражданским ядром и демократичным политическим ядром должно быть как неподотчетным, так и демократичным.

Конгресс идеально подходит под этот профиль. С 1938 года Палата представителей больше чем на 80 % состояла из уже пребывавших в должности, сенат с 1980-го года больше чем на 60 %. Обычно эти цифры 90+ о 80+, старшинство и другие правила легко закрывают эту институционную дыру.

Тем не менее, теоретически избиратели легко могли бы заменить как Палату представителей, так и Сенат — включая правила. Они этого не делают; следовательно, теоретически они довольны. Несмотря на это, рейтинг одобрения конгресса обычно ниже 20 %. Как только эти преобразование завершено, возможно всё.

Конгресс является связывающим звеном власти, но не центром. Он не обладает властью; он делегирует власть. Законодатели на самом деле не являются государственными деятелями. Они не спорят, как Катон и Цицерон, о своём видении добра. Они иногда на камеру зачитывают речи, написанные какими-то стажёрами. Их настоящая работа — сбор средств и пиар.

Штатные сотрудники конгрессменов выполняют всю реальную работу, но даже они не пишут реальные законопроекты. У конгресса есть два источника законодательных импульсов: активисты и лоббисты.

Активсты приходят за властью; лоббисты — за деньгами. Активисты — Демократы; лоббисты — шлюхи. И те и другие готовы писать на любом «языке», необходимому помощникам конгрессменов.

Конгресс управляет Вашингтоном, координируя активистскую и корпоративную власть непосредственно с федеральными службами, следуя вдохновениям прессы, суждениям университетов и щедрости филантропов. Эта, настоящая, конституция нигде не кодифицирована.

Вашингтону даже не нужна исполнительная власть. Внутренняя империя («внутренняя политика») едва заметила бы исчезновение Белого дома, за исключением того, что пропал постоянный источник хаоса. Внешняя империя («национальная безопасность») должна центрально реагировать на действия непредсказуемых внешних акторов. Ей действительно нужен оракул: источник конечных решений.

Но Совет национальной безопасности мог бы зайти на Амазон и заказать волшебный шар судьбы: «Да», «Нет, «Спроси ещё раз попозже». Если прикрепить такой палантир фронезиса к столу Резолют, процесс «мирового лидерства» мог бы продолжаться без проблем.

Какой волшебный фокус! Этот демократический УЗО не является уродливым. Это естественно и красиво. Оно эволюционировало; никто не изобретал его; они изобрели что-то другое; оно потерпело неудачу, оно умерло, оно стало таким. Старая одежда улитки — это новый дом краба.

Демократия не работает, поэтому, конечно, её нужно победить, история власти разворачивается, и те, кто не может справиться с правдой, не заслуживают её.

Тем не менее, подумайте обо всех этих голосах, высоко поднявшихся, чтобы проинформировать американский народ о неотложных проблемах, требующих их немедленного внимания, ни разу не упомянув о том, что их волнуют неправильные выборы.

Политическое ядро

Как и у всех вентилей, у этого есть ограничение. Он может заблокировать прямое воздействие общественного мнения на гражданское ядро, но только когда общественное мнение достаточно контролируется. Если всё население пойдёт против него, он просто взорвётся. Каждому режиму необходимо управлять общественным мнением. Но кто есть эта общественность? Взглянём на политическое ядро.

Как писал Оруэлл, у всех обществ есть три человеческих слоя. Мы можем назвать наши касты дворянством, простолюдинами и подзащитными. Дворяне это городские жители, культурные и амбициозные; простолюдины — жители пригородов, образованные и независимые; подзащитные — это пролетариат и люмпенпролетариат Маркса, необразованные и(ли) зависимые.

Контроль над простолюдинами и подзащитными

Римляне были правы насчёт «разделяй и властвуй». Естественный конфликт выставляет простолюдин против дворян и подзащитных. Эти две стороны придерживаются противоположных теорий государства. Простолюдины видят в нём службу по предоставлению ряда сервисов, наподобие товарищества собственников жилья, действующее в интересах собственников. Дворяне видят в государстве духовный феномен, силу добра и источник смыслов. Подзащитные это то, что индийские политологи называют «банком голосов»: они всегда будут следовать за дворянством. Поскольку гражданское ядро состоит из дворян, этот союз становится защитным фронтом внутри политического ядра. Иногда гражданский союз может и переходить в наступление — ещё лучше.

Когда союз проигрывает, реальные процессы управления государством открываются для политической власти. Пока давление низкое и переходное, вентиль может выдержать его. Конгресс и госслужба довольно сильны.

Союз обязан настраивать свою песню в соостветствии с демографическим соотношением. В соотношении, типичном для Первого мира, простолюдины всегда остаются большинством. В соотношении, типичном для Третьего мира, простолюдины всегда являются осаждённым меньшинством.

В меньшинстве, гражданский альянс экзистенциально зависит от укрощения этих потенциальных гитлеровских избирателей джедайскими трюками. В большинстве своем, альянс просто должен оставаться единым. Пригороды могут даже голосовать за Гитлера, если захотят! На самом деле, это может быть забавно.

Но союзу всё равно нужны политические формулы, заставляющие пригороды и дальше верить в выборы. Как семья Чаушеску могла бы поведать, демократия — это не только про выборы. Это особенно страшно, если простолюдины хорошо вооружены и настроены воинственно. К счастью, они просто хорошо вооружены.

Контроль над дворянством

Сохранение единства дворянства важнее, чем кажется. Успешные крестьянские восстания случаются крайне редко; перевороты со стороны элит — часто. Для простолюдин и подзащитных, политика является культурной или трайбалистской. Дворянство искренне верит в философию.

Здесь мы видим гений двухрассказной системы. Каждая история — это целая философия и выбор между ними не следует законам логики. Два рассказа становятся полюсами эллипса, внутри которого все могут мыслить свободно: пузырь Овертона.

Каждая точка этого эллипса отличается. Ум любого уровня таланта и культурности может бесконечно искать истину внутри пузыря, никогда не задуымаясь о первоначальном вопросе: хоть что-то из этого является правдой? Этот безобидный рынок идей, одновременно совершенно убедительный и полностью подконтрольный, является прекрасным инструментом сохранения режима. У однорассказного государства ничего подобного нет, несмотря на ходящие по расписанию поезда. Бесполезно спорить об эффективности, когда тебя свергают.

Большинство критиков статуса кво считают, что раньше в Америке была свобода слова, но за последние годы в этой области были приняты жёсткие меры. Если у нас когда-либо были равные условия для свободы слова, никто из ныне живущих не был свидетелем этого. Новизна состоит не в границах свободной речи, а в необходимости репрессивных мер. Вся суть двухрассказного государства состоит в том, что оно не нуждается в репрессиях. Но…

Трёхрассказанное государство

Ни одна империя не вечна. Стабильность сама по себе дестабилизирует. Чем стабильнее положение элиты, тем больше у неё возможностей облажаться. Ни одна элита в истории не смогла противостоять этому искушению.

Следствием продолжительной неспособности элиты является то, что все нарративы в пузыре Овертона становятся неубедительными. Иллюзии перестают работать. Возникают истории за пределами пузыря.

Эти рассказы могут быть чем угодно. Пространство вне пузыря намного больше, чем пространство внутри него. Самые опасные внешние нарративы (а) совершенно верны, (б) направлены на перебежчиков из дворянства и (в) возвышают простолюдин и(ли) унижают подзащитных. Любой из подобных нарративов может стать политической формулой следующего режима. Это действительно повод задуматься о Гитлере.

Не паникуйте! Всё ещё далеко не потеряно. Остаётся возможность жёстких репрессий. Они, конечно, нарушают иллюзию свободы мысли. Но они работают чертовски хорошо. Иллюзии можно починить, даже сломанные. Большинство немцев сегодня довольны, имея свободу за исключением мыслепреступлений.

Более утончённо и красиво, «третья» история безопасна, если у неё заведомо отсутствует возможность успеха. Это может быть даже полезно — как вакцина от действительно опасных идей. Идеальная третья история просто плохая. Это также упрощает репрессии.

А поскольку существование вне пузыря не подразумевает независимости от него, третью историю можно сделать плохой. Опять же, нет никакого заговора — мы просто наблюдаем меметическую эволюцию.

Долгосрочный риск трёхрассказного режима заключается в том, что две основные истории сливаются в одну; эллипс превращается в круг; четырёхтактный двигатель превращается в двухтактный. Он был создан не для того, но всё бывает в первый раз.

Теперь вы почувствовали эффекты лекарства

Мы оставили загадку или две на потом. Но если вам было интересно, как работают Оруэлловские искажения мышления, языка и истории в рамках современной конституционной демократии, может быть, теперь вы знаете.

Но чистая таблетка ещё не готова; она лишь полностью оформлена. Мы построили гипотетический Оруэлловский режим, во многом похожий на наш. У нас нет никаких доказательств того, что он действительно похож на наш.

Нельзя ставить под сомнения историю, унижая её происхождение. Представьте себе, что вы подвергаете сомнению ислам, насмехаясь над его пророком. То, что К.С. Льюис назвал «бульверизмом», не является эффективным ни с точки зрения логики, ни практичности. Макиавеллианский фрейминг всего лишь объясняет происхождение вопроса.

В этом цикле будет ещё четыре эссе. Следующие три обращены к истинно-верующим всех трёх основных историй: прогрессивизм, конституционализм, фашизм. Эти эссе не являются обвинениями; они являются вмешательством. Они говорят не о философиях, а с ними, на языке, понятном для верующих.

Эти эссе не предполагают, что какая-то из этих традиций олицетворяет добро или зло.

Поскольку эти нарративы не обладают общими этическими рамками («должен» Юма), их можно анализировать лишь объективно («есть» Юма).

Эти идеологические интервенции постараются установить две характеристики. Во-первых: каждая из этих философий объективно неэффективна или контрпродуктивна как рецепт для государственного искусства, которым она хочет быть, поскольку результаты действий, которые она проповедует, не приводят к задуманным последствиям. Во-вторых: каждая из этих философий объективно эффективна как политическая формула для нынешнего режима.

Трудно представить, чтобы кто-то принял оба эти предположения, оставаясь при этом истинно верующим. Снабжая одну таблетку прививками против всех трёх основных штаммов политической формулы, мы имеем шанс стереть политическое сознание любого. Последнее эссе будет о том, что делать с вашим новым чистым листом.

План «А» на случай коронавируса

Как теперь все могут видеть, коронавирус — это испытание для каждого правительства.

Это испытание— которое США проваливают, уже является трагедией. Это только началось. В ближайшие несколько месяцев вы или кто-то, кого вы любите, захлебнетесь от кашля.

Поскольку некоторые из нас все еще не уверены, что Covid-19 существует, как это будет происходить:

Впервые меня поразило, насколько все было по-другому, когда я увидел, как моему первому пациенту с коронавирусом стало плохо. Я подумал: «Срань господня, это не грипп». Наблюдаю за этим относительно молодым парнем, хватающим ртом воздух, розовые пенистые выделения выходят из его трубки и изо рта. Аппарат искусственной вентиляции легких должен был выполнять работу по дыханию, но он все еще хватал ртом воздух, двигал ртом, двигал телом, боролся.

Нам пришлось его сдерживать. Со всеми больными коронавирусом нам приходилось сдерживать их. Они действительно учащенно дышат, им действительно трудно дышать. Когда вы находитесь в таком состоянии сознания, когда вам трудно дышать и вы бредите в лихорадке, вы не знаете, когда кто-то пытается вам помочь, поэтому вы попытаетесь вырвать дыхательную трубку, потому что чувствуете, что она душит вас, но вы тонете.

Когда у кого-то есть инфекция, я привык видеть обычные цвета, которые у вас ассоциируются с ней: зеленые и желтые. У пациентов с ОРДС, перенесших коронавирус, было много выделений, которые на самом деле розовые, потому что они наполнены клетками крови, которые просачиваются в их дыхательные пути. По сути, они тонут в собственной крови и жидкостях, потому что их легкие так переполнены. Поэтому нам постоянно приходится отсасывать выделения каждый раз, когда мы заходим в их комнаты.

И все же большинство из нас будет жить. Было бы более чем обидно, если бы мы решили не извлекать уроков из этого теста. Это было бы преступлением. Хотя виновные не будут наказаны, да и не должны быть наказаны — это уже преступление.

Если мы не будем действовать в соответствии с тем, что мы узнали, — это тоже преступление. Если мы действуем слабо, или ошибочно, или, что хуже всего, медленно — это преступление. Все эксперты сходятся во мнении, что в условиях экспоненциальной эпидемии вирус должен быть поражен как можно сильнее, точнее и быстрее.

Хорошая новость: уже принятых мер должно быть достаточно, чтобы не дать огню быстро охватить американское население. Плохая новость: их и близко не достаточно, чтобы потушить пожар. И нет никакого реального способа положить конец карантину, пока эпидемия все еще бушует — вообще. Десять искр во всей стране — эти десять искр слишком много.

И пока огонь горит, наша финансовая система, которую никогда не останавливали, теперь тает в грунтовых водах. Как и наша экономика, поскольку финансы и торговля теперь неразделимы. Как и наше общество, теперь просто экономика.

Ужасная правда, которую открыл вирус, заключается в том, что США и Великобритания — в отличие от посткоммунистической Азии и постнаполеоновской Европы — даже не являются странами. Это зоны свободной торговли. Наши правительства — это не правительства. Это бюрократические анархии с церемониально избранными монархами. Противопоставить их этому безжалостно объективному вирусу — значит отправить Дон Кихота во Вьетнам.

Мы думали, что у нас лучшее правительство в мире. Это настоящий шок — обнаружить, что у нас самое худшее — за пределами Третьего мира, конечно.

(Или вы думаете, что это здорово? В то время как официальные источники должны быть отфильтрованы не менее скептически, чем второстепенные источники, многие из них по-прежнему выполняют отличную работу. По состоянию на 1 апреля, статус эпидемии от неизменно надежного Марка Липсича из Гарварда; статус ответных мер от Science.).

Планируйте А

Добро пожаловать на войну. В этом эссе излагается общая стратегия — “План А” — для победы в мировой войне V. План А настолько силен, жесток и быстр, насколько я могу это сделать. И он мыслит совершенно нестандартно.

Вы, наверное, думаете, что это просто клише. На самом деле, План А настолько экстремален, что вы, вероятно, не готовы к нему. Это очень жаль. Ты всегда можешь передумать и вернуться.

Вы все равно найдете План А интересным в качестве мысленного эксперимента. Вы можете одолжить его или его части без кредита. Если вы хотите получить все это целиком, вам придется принять пару истин — одну простую и одну трудную.

Простая истина заключается в том, что вирус проверил наше правительство, и оно потерпело неудачу. Франция пала. Дело сделано. Это американский Чернобыль — мы никогда больше не сможем вернуться к вере в то, что наше правительство мудрое и способное.

И в этом не виноваты ни республиканские политики, ни демократические государственные служащие. Это как красные, так и синие команды. Дело не в том, что одна сторона правительства потерпела неудачу. Вся машина вышла из строя.

Наш президент, который должен поступить достойно и уйти в отставку, провел месяц, играя мэра в «Челюстях». Большинство консервативных СМИ следовали за ним, как собаки. Большинство прогрессивных СМИ провели предыдущий месяц, обсуждая расизм и грипп, хотя их личные мнения, похоже, разошлись. И если вы все еще верите в мудрость наших экспертов в области общественного здравоохранения, прочтите это разоблачение о том, как Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов на два с половиной месяца приостановило проведение высокоскоростного ОТ-ПЦР-тестирования — якобы из соображений этики, очевидно, чтобы защитить неприкосновенность своей священной территории. (Подсказка: если вы знаете, о чем говорите, то это «Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов», а не «Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов»).

Любой, кто повторяет фразы типа «администрация Трампа потерпела неудачу», распространяет оруэлловскую ложь. Нет никакой «администрации Трампа». Есть избранный шоумен и его приспешники, выступающие за неподотчетное постоянное правительство. Знаменитости не отвечают за бюрократов и не заслуживают этого. Любого можно извинить за то, что он думает, что одна команда хуже другой. Никто не может быть оправдан за то, что он путает эти два понятия.

Суровая правда заключается в том, что вирус — это не просто проверка нашего правительства. Это испытание нашей формы правления.

Конечные последствия этой неудачи не имеют значения. Его непосредственное значение заключается в том, что самая сильная возможная атака на вирус не может использовать организацию, персонал, политику или принципы существующего правительства. Ни один из этих аспектов не потерпел неудачу. Это все они вместе взятые.

План А не осуществится. Вы не готовы к этому. На самом деле, я публикую его на Medium, потому что никто другой его не опубликует. Моя точка зрения такова: если бы ты жил здесь, ты бы уже был дома.

Обычные планы и существующие структуры

Предлагаются всевозможные традиционные планы. Позвольте мне связать вас с некоторыми из лучших — например, с этим от бывшего комиссара FDA Скотта Готлиба, или с этим от Харви Файнберга из Гарварда через NEJM, или даже с этим от ведущего “рационалиста” Роко Михича. Прочтите их все.

Эти готовые планы, которые предполагают организацию, персонал, политику и принципы, которые привели нас сюда, в целом направлены в правильном направлении. Но все они страдают от двух недостатков.

Первое: они слишком слабы и пассивны, чтобы добиться успеха. Во-вторых: они слишком сильны и агрессивны для реальных систем, которые должны были бы их выполнять.

Они требуют большего государственного потенциала, чем есть у Америки. Они требуют меньше, чем нужно для решения проблемы. Они отклоняются на порядок в обоих направлениях.

Для важного этапа отслеживания, тестирования и изоляции, необходимого для контроля и искоренения вируса, все эти планы предлагают меры, которые являются (а) добровольными и (б) основываются на расширении масштабов и/или координации существующих учреждений.

Эти учреждения уже показали свою несостоятельность. Разрушенная организация не может расширяться или преуспевать. Американская культура гражданской ответственности, доверия к правительству и добровольного соблюдения достойных предложений и неисполненных законов представляется в этих планах безупречной. И их процесс разработки биологической защиты 1950-х годов остается идентичным созданию новой вакцины от прыщей, облысения или грибка ногтей на ногах.

Поскольку их авторы не являются научными идиотами, они знают, что их слабые планы побега из карантина не будут идеальными. Поскольку они не политологи, они, похоже, не осознают, что живут в самой заботящейся о безопасности и избегающей риска стране на земле или в истории.

Идею о том, что любое американское лицо, принимающее решения, одобрит заразную деятельность, в то время как она все еще создает риск заглушения кашля, не стоит воспринимать всерьез. Гипер-аутичные планы циклических карантинов, при которых эпидемии периодически дают возможность возобновиться, затем быстро подавляют, затем вспенивают, смывают, повторяют, — когда мы снова сможем смеяться, покажутся мрачно веселыми.

Маколей заметил, что любитель в области политологии разрабатывает конституции для идеальной страны — как портной, который кроит всю свою одежду для Аполлона Бельведерского. Настоящей Америке нужен план, который работает для настоящей Америки.

Настоящая Америка не хочет плана, который работает для настоящей Америки. Большинство авторов выдумывают эту проблему и разделяют разницу.

На самом деле, у настоящей Америки есть беспрецедентная возможность преодолеть себя. Он не воспользуется этим шансом. Роль писателя состоит в том, чтобы дать ему этот шанс, а не помогать ему потерпеть неудачу, а не говорить ему то, что он хочет услышать.

Пойдем с нами, если хочешь жить

Самый сильный возможный отклик будет исходить от нового агентства, созданного как стартап. Этот орган по борьбе с коронавирусом будет расширяться быстрее, чем это может сделать любая существующая организация. Он будет использовать старые агентства только там, где сочтет их полезными. И он растворится сам по себе, как только вирус будет побежден.

И все, что нужно CVA для выполнения своей работы, — это полная (безоговорочная) власть над всеми федеральными, государственными, местными и частными субъектами. В теоретическом плане его суверенитет абсолютен — но как временный (ограниченный во времени, до окончания войны), так и частичный (применяется только к его конкретной миссии или сфере охвата). Такая мелочь!

(Или, как выразился Файнберг из Гарварда в JAMA: «Этот командующий обладает всей полнотой власти […] и полномочий для мобилизации всех гражданских и военных ресурсов, необходимых для победы в войне». Увы, многоточие скрывает «американского президента». Британский доктор Файнберг мог бы сказать: «От королевы Англии». Политология, как и эпидемиология, сложна. Файнберг также говорит: «Это не координатор между агентствами». Затем он предлагает… координация деятельности существующих учреждений.)

У CVA нет времени для решения любой проблемы, не связанной с вирусом. Поскольку полная власть должна ограничивать себя, с годами или десятилетиями ее масштабы будут иметь тенденцию к расширению. Но до того, как начнется распад области действия, CVA умрет в результате успешного выполнения (или будет отменен из-за сбоя). Его абсолютная власть не представляет угрозы для нашей священной Конституции.

Большинство американцев помнят, как Вашингтон не смог создать веб-сайт, и Пало-Альто выручил его. Они все еще думают, что то, что Пало-Альто принесло на стол, было информатикой.

На самом деле, многие люди в Вашингтоне прекрасно умеют программировать. Что принесло Пало-Альто, так это способность выполнять масштабные работы. Тогда какой-то веб-сайт казался важным. Теперь мы знаем, что значит "важно".

Вы хотите начать сегодня? Или продолжать дурачиться с теми же клоунами, которые привели нас сюда? Пойдем с нами, если хочешь жить.

Что будет делать этот CVA? Это будет зависеть от него. Но, просто чтобы проиллюстрировать, что может сделать правильная структура, давайте выдвинем конкретный план.

Экономические интервенции

Нет никаких причин для возникновения финансового или экономического кризиса одновременно с пандемией. Перевод как Уолл — стрит, так и Мэйн-стрит в режим анабиоза — это вопрос бумажной работы и, возможно, немного кода.

Уолл-стрит

Способ приостановить работу Уолл-стрит — это не приостановить работу фондового рынка (что может положить конец капитализму в Америке). Капитализм не нуждается в том, чтобы с ним покончили. Он действительно нуждается в перезагрузке. ФРС может сбросить его, закрыв весь рынок для наличных денег.

В рамках этой перезагрузки ФРС монетизирует все финансовые активы, обменивая их на новые доллары по последней котируемой цене. Если у вас были акции или облигации, вы продали их все ФРС. Весь ваш портфель состоит из наличных денег. Число не изменилось.

ФРС владеет всеми публичными компаниями. Долги между ними — это долги перед самим собой; они аннулируются. Компании работают в обычном режиме, не беспокоясь о своих P/L.

Такое положение дел — буквально государственный капитализм Советского Союза — будет, как и Советский Союз, медленно распадаться. Но эпидемия измеряется месяцами, а разложение командной экономики — десятилетиями.

Как только вирус побежден, вся экономика снова становится публичной и снова оценивается общественностью, по сути, в результате гигантского IPO. ФРС получает наличные деньги и аннулирует их. По сути, это национальное банкротство и реструктуризация.

Но не приведет ли это к инфляции? Инфляция — это повышение общего уровня цен. Цены устанавливаются спросом и предложением.

Ваша склонность тратить — обменивать доллары на товары — зависит от вашего личного чистого капитала. Это не зависит от распределения вашего портфеля между акциями, облигациями и наличными.

Если собственный капитал не меняется, это не влияет на уровень цен. Все хранят фишки, которые были у них, когда казино было закрыто. Ничто другое не кажется справедливым.

Главная улица

У большинства американцев нет акций. У них есть работа. Эти рабочие места сгорают прямо сейчас.

Рассылать всем случайные проверки лениво и неэффективно. “Кредиты” (на самом деле предназначенные для прощения) малому бизнесу уже превращаются в кошмар бумажной волокиты и мошенничества.

Большинству американцев платят через платежные системы, такие как ADP. У ФРС есть столько долларов, сколько ей нужно. У компаний, занимающихся расчетом заработной платы, есть все необходимые им записи. Просто следите за тем, чтобы у всех текли чеки.

Некоторые люди работают не по найму. Налоговая служба знает, сколько они якобы заработали в прошлом году. Эти утверждения редко бывают преувеличены! Легко продолжать получать свой доход на той же основе. Морального риска нет, если только в следующем году не произойдет еще одна пандемия.

И эти платежи не должны создавать долгов. Дефляционное воздействие кризиса уже более чем адекватно.

Понимание «печатания денег»

Эти меры предполагают создание большого количества долларов. Интуитивно это кажется одновременно и неправильным, и правильным. Это одновременно и неправильно, и правильно. Давайте соотнесем это с вашими текущими экономическими теориями.

Тремя ведущими неортодоксальными школами экономики сегодня являются азиатский нео-меркантилизм, «современная денежная теория» (MMT) и праксиология (австрийская экономика). Каждый из них мало думает о других, если вообще думает о них. Каждый прав по — своему — как и посткейнсианский неоклассический макрос, который в настоящее время находится на троне.

Все четыре теории имеют такое же отношение к реальности, как ньютоновская физика или астрономия Птолемея. В основном они правдивы. У Птолемея не было проблем с предсказанием затмений. Они работают в ограниченных рамках. За пределами этой оболочки они просто ошибаются — и их советы могут быть даже опасными. Здесь нет места для того, чтобы примирить их — просто представить план, который опирается на все.

Выпуск бумажных денег — это версия старого трюка 20-го века: обесценивание монеты (смешивание основы с драгоценными металлами). В прошлом мы видели два типа режимов, обесценивающих свою валюту по двум разным причинам: остро способные режимы (даже Фридрих Великий однажды разбавил свои деньги войной) и хронически неспособные режимы (как большинство плохих римских императоров).).

Для азиатского нео-меркантилиста правительство — это корпорация; его торговый баланс — это его P/L. С финансовой точки зрения бумажные деньги — это государственные акции. Точно так же, как ФРС может печатать столько долларов, сколько захочет, Microsoft может печатать столько акций, сколько захочет. Они стоят больше ста долларов каждый! Бесплатные деньги! В чем подвох?

Когда Microsoft печатает акции Microsoft, это точный эквивалент конфискации соответствующего процента акций у всех акционеров. Это налог — но его легче внедрить. И это полностью соответствует правам Microsoft — очень законно и очень круто.

Но Microsoft не делает этого постоянно. Только умирающие компании со смертельными финансовыми ранами пытаются финансировать себя, постоянно продавая акции. Здоровая компания создает новые акции для определенных событий, таких как слияния и поглощения, в которых новые акции уравновешиваются новыми активами.

Свободные деньги — это финансовый фентанил. Это необходимо для хирургического вмешательства. Это самоубийственно для отдыха. Это одновременно и добро, и зло.

Что происходит с нациями, зависимыми от этого фентанила? Ни одно человеческое начинание не может быть свободным от дисциплины. Денежная дисциплина заставляет любого агента — человека, компанию или правительство — производить больше, чем они потребляют.

Когда мы хронически ослабляем эту дисциплину, все провисает и гниет. Инфляция цен — наименьшая из проблем. Настоящая проблема заключается в том, что все перестает работать — просто потому, что это не должно работать. Экономисты MMT, похоже, не понимают этой смертоносной силы бесплатного обеда.

Тем не менее, острое использование денежного разбавления столь же законно, как и любое медицинское использование опиатов. Осуществляемое контролируемым образом, по контролируемой и ограниченной причине, унижение является важнейшим инструментом суверенитета — именно для таких чрезвычайных ситуаций. Австрийские экономисты, похоже, вообще этого не понимают.

Одной из патологий либертарианских мыслителей является их склонность отождествлять власть с ее злоупотреблениями. Мы выходим из века поразительно плохого и жестокого правительства. Существование жестокого обращения с детьми не является опровержением родительского воспитания.

Немедицинские вмешательства

Никогда в истории не было технически проще контролировать инфекционное заболевание — даже без вакцины или лекарства.

Однако эта технология не работает сама по себе. Здесь мы также видим испытание не только нашего правительства, но и нашей формы правления. Немедицинские вмешательства должны работать единообразно и идеально. Наша система управления неспособна достичь этого.

Вот аналогия. Предположим, вы управляете заповедником дикой природы в Монтане, где обитает десять тысяч лосей. Внезапно на это стадо нападает болезнь бешеного лося, от которой нет ни вакцины, ни лекарства. Что вы можете сделать? Ничего.

Так что давайте изменим правила. Каждый лось на вашем ранчо помечен. У него есть номер и отслеживающий чип. Вакцины или лекарства от болезни бешеного лося не существует, но есть тест. У вас также есть флот маленьких дронов, похожих на птиц, которые могут приземлиться на лося и протестировать его, а также большие дроны, которые могут ловить и перевозить живых лосей.

Итак, на вашем ранчо есть четыре вида лосей. Давайте обозначим их по цветам. У вас есть наивный лось (зеленый); зараженный лось (красный); возможно, зараженный лось (желтый); и иммунный лось (серый). Любой зеленый лось, который приближается к красному или желтому лосю, становится желтым.

Вы разделяете красного и зеленого лосей на два стада. Вы изолируете желтого лося от всех других цветных лосей, пока они не станут красными или зелеными. Серые лоси могут пастись, как им заблагорассудится. Все, что вам нужно, — это достаточное количество тестовых и транспортных дронов, а также стойла, чтобы изолировать вашего желтого лося.

Лоси большие и злющие. Ты не можешь им ничего сказать. Физические препятствия для тестирования и транспортировки этих крупных копытных животных весьма значительны. К счастью, мы не заботимся о лосях — только о людях, разумном, социальном и управляемом виде.

Китай, Сингапур, Южная Корея и Тайвань использовали варианты этого очевидного дизайна для сдерживания распространения вируса. Каждый взрослый в этих странах помечен и отслеживается по телефону, и при необходимости его необходимо изолировать; дети просто остаются внутри.

Важно понимать, что карантин не может закончиться до тех пор, пока вирус либо не будет уничтожен, либо не пройдет через большинство людей (создавая коллективный иммунитет). Несовершенный карантин сократит число погибших, но не уничтожит вирус — или не перезапустит экономику.

В то время как эпидемиологические модели, которые изображают людей как идентичные точки данных, предполагают, что коэффициент инфицирования (R0) менее 1 приводит к экспоненциальному вымиранию, люди не являются идентичными точками данных. Нерегулярные и неполные схемы искоренения — географические или социальные — не являются путем к нулю.

Оглядываясь назад, можно сказать, что контроль над популяцией должен был начаться сразу же после обнаружения вируса. Тайвань сделал это. На Тайване, номинально являющемся провинцией Китая, вирус стал не более чем неудобством. Погибло пять человек.

В Америке в начале февраля в стране было, вероятно, всего несколько десятков случаев заболевания. Полная изоляция по-прежнему была необходима. Время, которое потребуется слабой карантине, чтобы вернуться к таким низким цифрам, с таким же успехом может быть бесконечным.

Наши американские ценности

У всех американцев тоже есть телефоны. Если они этого не сделают, один стоит 50 долларов. Почему мы не можем использовать это эффективное решение? Почему мы не начали полный контроль над популяцией — с принудительным отслеживанием, тестированием и изоляцией — вчера?

Потому что в Америке демократия — или, по крайней мере, есть выборы, которые по-прежнему волнуют ее граждан? Это не так. То же самое можно сказать о Тайване и Южной Корее.

Вот ответ: без сахара. Американцы — это дети. Они ребяческие, избалованные и высокомерные. Когда они смотрят в зеркало, все, что они видят, — это короля или королеву. Можно ли управлять королями? Нравится дикая природа? Король — это не лось.

Никакой король не тот, кто преклоняет колено. Просить короля надеть маску, чтобы фонтан микробов не извергался у него изо рта каждый раз, когда он дышит, кашляет или чихает, — какое оскорбление! Дыхание короля всегда сладко.

И если ему можно приказывать — он вообще не король. У какого короля есть другой король, чтобы править им? Это чушь. Любой король предпочел бы утонуть в собственном розовом соку. И он это сделает. Кто сказал, что Бога нет? Что гордыня не предшествует падению?

Я живу в Калифорнии. Калифорния находится в «карантине». Покидать свой дом по «несущественным причинам», — включая, но не ограничиваясь этим, травку — это проступок, такой же серьезный, как кража в магазине.

Но не бояться! Наш губернатор, одетый в сшитый на заказ костюм и стильную прическу, заверяет нас, что «социальное давление» «побудит людей поступать правильно». «Я не верю, что жителям Калифорнии нужно сообщать об этом через правоохранительные органы».

Действительно, этот приказ привел к закрытию большинства предприятий. Держась подальше от всех, я сегодня прогулялся по пляжу. Народу было меньше, чем обычно, — пятьдесят человек, тогда как я ожидал увидеть сотню. Трафик, похоже, тоже снизился. Но это «хороший район». Определенно верно, что правящий класс Калифорнии обладает гражданскими взглядами и ответственностью и любит поступать правильно, если это не слишком неудобно.

Но в целом этот «карантин» относится к Уханю, который был закрыт примерно в тот же период эпидемии, как трехколесный велосипед к Harley. Наш главный костюмер, возможно, экстраполируя свои шикарные друзья, похоже, действительно думает, что Калифорния — это общество. Как и вся остальная Америка, но даже в большей степени, Калифорния — это не общество. Это экономика.

Тут и там по всей Калифорнии и Америке есть старые, гниющие осколки страны наших бабушек и дедушек. Но с Шалтаем-Болтаем покончено. У нас нет страны, у нас нет общества, у нас нет правительства.

У нас есть то, что мы называем правительством. Он большой, назойливый и дорогой. Когда ему нужны деньги, его нельзя игнорировать. Часть его территории контролируется неформальными вооруженными группировками, насчитывающими около 300 000 членов только в Калифорнии. Их тоже нельзя игнорировать, когда им нужны деньги. Многие платят и за то, и за другое.

У этого официального «правительства» даже нет списка его жителей. Соединенные Штаты даже не знают, с точностью до 8 цифр, даже количество людей в пределах своих границ.

Южная Корея упорно боролась за контроль над вирусом. Они еще не совсем победили. Но они начали в свои 20 лет. Мы даже не подошли к линии ворот. Мы даже не на стадионе. Конечно, в Южной Корее есть список тех, кто находится в стране. Он даже имеет полный военный контроль над своей собственной территорией!

У всех наших экспертов есть идеи о том, что должно делать правительство. Моя идея такова: во-первых, почему бы не попробовать создать правительство?

Когда мы смотрим на реакцию на вирус во всем мире, они делятся на четыре уровня. Первый уровень — Азия; второй уровень — континентальная Европа; третий уровень — США и Великобритания; четвертый уровень — Третий мир.

На континенте существует наполеоновская традиция правления, которая хорошо сочетается с чрезвычайными полномочиями. В Италии вам нужен пропуск, чтобы находиться на улице. Тебя действительно могут арестовать. Ух ты! Разве это свобода? Разве вы не думали, что Италия — свободная страна? Ты просто ошибался.

И все же китайский эксперт приехал в Милан и пришел в ужас. Люди все еще передвигаются; общественный транспорт все еще работает; не все носят маски. «Я не знаю, о чем ты думаешь», — сказал он. Он должен проверить Сан-Франциско. Вялый карантин в Италии еще не привел к борьбе с вирусом; по крайней мере, это не шутка.

Единственное искусство, которым должны овладеть англоамериканцы, чтобы победить вирус, — это то, что Уиндхэм Льюис назвал «искусством быть управляемым». Мы так же хороши в этом искусстве, как кошка в живописи — обычная кошка.

Легко прочитать нашу историю и понять, почему. Как сказал Рэндольф Борн, война — это здоровье государства. Все государства рождаются в войне. Существует два вида войн: тотальные войны за выживание и ограниченные войны по выбору. Если ваша страна не подвергается серьезному риску быть порабощенной, ваша война — это война выбора.

Для доминирующего американского ядра Новой Англии последней тотальной войной была война короля Филиппа 350 лет назад. Это накладывает много миль на старую машину времени.

Война за выживание — это тотальная война. Если население полностью не подчинится правительству, если правительство не сможет принять это подчинение и действовать достаточно эффективно, чтобы заслужить его, эта война будет просто проиграна — точно так же, как мы сейчас проигрываем Первую мировую войну.

Медицинские вмешательства

Есть два способа борьбы с этим вирусом: нападение и защита.

Защита — это лечение людей, которые попадают в больницы с поврежденными легкими. Преступление заключается в том, чтобы найти инфицированных людей до того, как они заразят других и/или ухудшатся.

Наблюдая за различными реакциями на коронавирус, кажется очевидным, что страны, которые играют в нападении (например, Южная Корея и Германия), имеют гораздо более низкие показатели смертности, чем те (например, Италия и США), которые ждут появления ходячих трупов в больницах. Это может быть статистическим артефактом; или раннее лечение может быть более эффективным. Но лучшая защита — это все же эффективная вакцина.

Медицинская защита: лекарства и оборудование

Проблемы эффективной обороны хорошо известны. Америке нужны аппараты искусственной вентиляции легких; ей нужно защитное оборудование; ей нужны больничные койки; ей нужны противовирусные препараты; ей нужно все, и нужно это сейчас.

Между нами и этими целями стоят два препятствия. Один из них — это просто техническая реализация. В США нет недостатка в инженерах, химиках, подрядчиках или любых других специалистах. У нас даже нет недостатка в оборудовании. Наша проблема — это просто старые клочки бумаги и люди, которые их любят.

Рассмотрим один проект по производству масок N95 — даже не строго медицинского продукта — внутри страны. Соответствующее агентство, группа прекрасных людей, которые называют себя «NIOSH», сказали команде, что потребуется от 45 до 90 дней, чтобы одобрить завод, производящий тот же продукт, с теми же машинами, которые уже развернуты. Тем временем врачи скорой помощи делают свои собственные маски из бандан. Это совершенно безумно и даже немного удивительно.

Закон ясен. Все незаконно, если оно не идеально. DC отложил тестирование на два с половиной месяца, потому что не был уверен, что тесты были идеальными. Он должен был провести свои собственные идеальные тесты, которые не сработали, добавив еще один месяц.

Представьте себе, что вы сражаетесь во Второй мировой войне таким образом. Неэтично посылать американских мальчиков умирать в недоказанном истребителе. Новый F-6 Hellcat не может быть развернут до тех пор, пока он никогда не выйдет из строя, никто не сможет его сбить, его двигатели никогда не изнашиваются, и он протестирован против F-4 Wildcat, утвержденного стандарта войны, в рандомизированном, контролируемом, двойном слепом испытании. Если даже вражеские пилоты могут заметить разницу — ваши «доказательства» испорчены — исследование должно быть отклонено.

То же самое относится и к противовирусным препаратам. Ремдесивир, вероятно, работает, а хлорохин может. Глупый человек, не знающий этики, может подумать, что было бы нормально использовать как можно больше и того, и другого прямо сейчас, и позволить врачам самим принимать решения относительно того, что, по их мнению, работает.

Пусть врачи принимают решения! Эта идея незаконна. Это может даже привести к тому, что вас забанят в Твиттере. Это напоминает этическому обозревателю о докторе Менгеле, нацисте, который также не смог добиться надлежащего одобрения FDA своих извращенных «экспериментов».

А синтезировать молекулу еще сложнее, чем сделать маску. Если процесс выключен, в нем могут быть загрязняющие вещества. Дозировка может быть неравномерной. Все должно быть проверено, проверено, проверено, проверено, проверено, проверено, проверено и проверено. Доктор Менгеле был не единственным злым врачом во время Второй мировой войны — наши хорошие парни производили пенициллин без каких-либо подобных этических гарантий. И они этим воспользовались! На человеческих предметах! Без всяких испытаний!

Все незаконно, если оно не идеально. Поскольку совершенное — враг хорошего, этика и закон — враги хорошего. Расслабься! Возможно, не очень приятно захлебываться от кашля. По крайней мере, вы умираете законно — и ваш врач не нацист.

Медицинское правонарушение: вакцинация

Многие наблюдатели предполагают, что действительно эффективный противовирусный препарат может вернуть нас к нормальной жизни. Нет. Как известно любому, кто когда-либо болел гриппом и просил осельтамивир, вирус — это не бактерия, а противовирусные препараты — это не антибиотики.

Вирусы работают быстро. Пациента, который попадает в отделение неотложной помощи с ОРДС, уже трудно спасти. Противовирусное средство помогает убить вирус, но это не гарантия выживания. Не говоря уже о неповрежденных легких. У кого-нибудь есть легочный фиброз?

Даже в ситуации, когда ремдесивир работает и врачи могут получить все, что хотят, но вирус все еще на свободе, страх все еще вполне рационален.

И иррациональный страх — это тоже вещь. Атипичная пневмония-КоВ-2 — враг человечества, но страх — враг экономики.

Который не рушится, потому что рабочие падают замертво на своих прессах для виджетов, а производство виджетов упало с обрыва. Это происходит из-за того, что люди боятся SARS-CoV-2. Так и должно быть. Возможно, они все еще недостаточно напуганы.

Чтобы вылечить страх, не добавляя ксанакс в воду, нам нужен либо карантин, который действительно работает, либо вакцина, которая действительно работает. А еще лучше — и то, и другое. Но, как мы слышали, разработка вакцины занимает от 12 до 18 месяцев. Это должно быть доказано как безопасное.

Медицина — это искусство, а не наука. Наука индуктивна, а не дедуктивна. Дедуктивная концепция «доказательства» принадлежит математике. В науке это заблуждение; в медицине — заблуждение в квадрате. Мы, наконец, столкнулись с этим заблуждением лицом к лицу.

Как часть маркетинга, эта благородная ложь уже давно помогает убедить невежественных крестьян преодолеть свой инстинктивный страх быть отравленными. Пока значение p меньше 0,05 (вы замучили электронную таблицу, заставив ее признаться, что вероятность того, что ваши результаты будут чистой удачей, составляет менее 5 %), ваш результат доказан — как теорема Пифагора или что — то в этом роде. Это число, 0,05, является фактом природы, как и число пи. На самом деле это просто 3,1914 минус число пи.

В любом случае, что они делают в течение этих 12–18 месяцев? Что вообще означает «развитие»? Честно говоря, спрашивать невежливо. Ваш собеседник может заподозрить, что вы тоже один из таких крестьян.

Но такая откровенность, редко встречающаяся в журналистских взаимодействиях, имеет тенденцию расцветать в социальных сетях. Вот простое, правдивое объяснение, которое я нашел в Hacker News:

Как человек, работающий в этой отрасли, вы в значительной степени освещали это. Если вы вводите людям новую вакцину, вам нужно будет наблюдать за ними как минимум 6 месяцев. 12 месяцев было бы лучше.

Требуется 3 месяца, чтобы разработать протокол и подготовить все сайты. Затем вы начинаете набор, и для вакцины вам понадобится большая популяция (отражает использование). Итак, предположим, что за 6 месяцев наберется 1000 человек. Они не все начинаются в одно и то же время, поэтому, если вы отслеживаете в течение 6 месяцев, вероятно, последнему участнику потребуется 9 месяцев, чтобы завершить пробную версию.

Затем вам нужно проанализировать все собранные вами данные, так что еще 3 месяца. Затем Управлению по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов требуется 3 месяца для рассмотрения и утверждения.

Существуют тонны работы, которая уходит на проведение клинических испытаний.

Это было бы забавно, если бы не было таким глупым и злым. «Тонны работы» — «6 месяцев, чтобы набрать 1000 человек» — для любого, кто когда-либо вообще что-либо делал, это просто мрачная комедия. «От 12 до 18 месяцев» — это просто результат принятия этой процедуры как слова Божьего, но попытки сделать это в два раза быстрее. быстро.

И все же для вакцины, которая улучшит жизнь, но не поднимется до уровня глобальной чрезвычайной ситуации — возможно, от ветряной оспы, или папилломы, или даже сезонного гриппа, — этот спокойный, осторожный и тщательный процесс может быть даже правильным и правильным.

Это, безусловно, правильно и уместно для государственного служащего, чья карьера будет разрушена из-за неправильного поступка, но который не может быть привлечен к ответственности за бездействие. Это, безусловно, правильно и уместно для эллинистического тауматурга, которого можно задушить за причинение вреда его царственному пациенту, но нельзя обвинять в том, что он позволил природе идти своим чередом.

Опять же, необходимо отказаться не только от персонала и процессов, которые привели нас сюда, но и от принципов. Легко понять, как принцип Гиппократа, которому 1500 лет, слишком старый, чтобы быть средневековым, ценит ожидаемый результат врача выше ожидаемого результата пациента. Врач, исцели себя!

У нас есть свой собственный век. У нас есть свои проблемы. Предположим, мы отказались от всего прошлого — от 2400-летних каштанов эллинистической мудрости колдунов до 75-летних технократических соборов потомакской бумажной волокиты? Вау, это вообще возможно?

Что бы мы сделали? Каков правильный подход в нашей ситуации? Что с наибольшей вероятностью спасет больше всего жизней? Обратите внимание, насколько этот тест, основанный на результатах, отличается от старого принципа — и как трудно было бы утверждать, что мы не должны спасать как можно больше жизней, а вместо этого… занимаетесь большей частью наукой? Верно. Если это наука, то наука — это преступление.

Создание вакцины-кандидата несложно. Современные молекулярные платформы (такие как Inovio и Moderna) производили вакцины за считанные часы из вирусной ДНК. Эти вакцины, вероятно, работают и, вероятно, безопасны. Если бы я знал, что подвергнусь воздействию вируса, и у меня не было другой защиты, я бы принял ее.

Но этот уровень уверенности можно значительно повысить. На изготовление миллионов доз действительно требуется время. Пока это происходит, вакцина (это должно происходить параллельно для всех возможных вакцин) может быть протестирована в наиболее эффективной форме испытания: испытание на людях.

В испытании с вызовом людей вакцинируют, а затем прививают вирус. Нам даже не нужно выдумывать это: главный хит Google для «испытания с вызовом» — это разглагольствование маргинальной группы, базирующейся, как и многие культы, в Женеве, называющей себя «Всемирная организация здравоохранения».

Эти ковбои признают, что испытание на людях — это безумие и даже может быть неэтичным. Но они предполагают, что это может быть уместно в некоторых случаях, таких как «экстренное использование исследуемой вакцины (например, во время пандемии)».

Примите вакцину, которая действует на макак-резусов. Дайте его тысяче людей, хорошо распределенных по возрасту, полу и расе. Распылите коронавирус им в нос. Посмотрим, не заболеют ли они. Это грубое, но эффективное испытание на людях. Это можно было бы сделать за месяц. И если испытуемые действительно заболевают, мы проводим тестирование противовирусных препаратов в наилучшей возможной ситуации — как можно раньше. (У вездесущего Липсича из Гарварда есть аналогичное предложение.)

Кто эти люди? Может быть, они добровольцы-альтруисты. Может быть, они наемники, которым заплатили по миллиону баксов каждому — дешево по цене. Трудно представить себе большие проблемы с вербовкой любого класса. Специалисты по этике, конечно, скажут вам, что никто не мог дать информированного согласия на такого рода опасный нацистский «эксперимент». Конечно, лагеря уже не за горами.

Идите вперед и утоните в собственном розовом соке — чувствуя себя очень этично. В конце концов, разве не из-за этики наши деды вторглись в Германию? Тогда они были готовы умереть. Так что мы должны быть готовы умереть сейчас. Нелегко быть хорошим человеком. Не пытайтесь вытащить трубку — это не поможет.

Организация

Мы находимся в состоянии войны. В нормальном мире, когда вы проигрываете битву, вы меняете генералов. Иногда вы даже меняете армии.

С некоторыми из людей, которых вы видите на этих пресс-конференциях, все в порядке? Что ж, некоторые из них лучше других. А как насчет доктора Фаучи? Спокойный, остроумный, мудрый, дедушкин доктор Фаучи? Уважаемый лидер общественного здравоохранения с, понимаете, 1984 года?

9 марта старый добрый доктор Фаучи сказал: «Если вы здоровый молодой человек, если вы хотите отправиться на круизный лайнер, отправляйтесь на круизный лайнер». В здравом уме эту цитату запомнили бы так, как если бы он говорил о «черных» или обращался к журналисткам как «милашкам».

В нормальном мире любой, у кого есть публичный отчет о сведении к минимуму коронавируса, был бы уволен — непригоден для какой-либо дальнейшей работы, не говоря уже о нынешнем кризисе. Старые друзья редактировали свои телефонные книги и скрывали их на публике, опасаясь, что их могут связать с минимизатором коронавируса.

Если это зайдет далеко, то вся нынешняя команда не зайдет слишком далеко. Их результаты говорят сами за себя. Как сказал Кромвель: «Вы слишком долго сидели здесь, чтобы делать что-то хорошее. Уходи, говорю я, и позволь нам покончить с тобой. Во имя Господа, уходи!».

«А» означает агрессию. План А выбирает наиболее агрессивные стратегии, которые он может скопировать или изобрести. Она так же экономически агрессивна, как Дания; так же социально агрессивна, как Корея; более научно агрессивна, чем кто-либо другой. Но правильная стратегия тратится впустую на неправильных генералов. Кто может управлять этой штукой?

Некоторые предполагают, что это военные. Эпидемиолог Хопкинса Том Инглсби, возможно, насмотревшийся слишком много фильмов о Второй мировой войне, рекомендует централизовать ответные меры в рамках так называемого “Агентства оборонного снабжения”. Это действительно замечательно, когда наша лучшая идея эффективной организации в 2020 году — это… Пентагон. (Если вы хотите увидеть сегодняшнюю компетентность Пентагона, посмотрите на их способность лечить пациентов на госпитальном корабле.)

Почему бы не поставить во главе НАСА, потому что «Аполлон»? Министерство энергетики, потому что Лос-Аламос? Да, 1940-е годы были потрясающими. Но сейчас 2020 год, и самые быстрые и эффективные организации, которые есть сегодня в Америке, называются стартапами.

Мы называем этот мир “технологией”. Это ложь. Большинство стартапов являются пользователями, а не создателями технологий. Одни и те же принципы масштабирования и выполнения применимы ко всем задачам. Секрет Пало-Альто заключается не в инженерии, а в управлении. Менеджмент — это проблема Америки прямо сейчас, а в Америке лучшие менеджеры в мире. Но не в Пентагоне.

Правильная организация для Органа по борьбе с коронавирусом начинается с опытного генерального директора, который вывел компанию из гаража на три запятых. Мы не начинаем с нуля — просто с некомпетентности. Пало-Альто понятия не имеет, как исправить некомпетентность. Никто этого не делает. Все, что мы можем сделать, это заменить его — начав, буквально, с одного человека.

Одна из распространенных патологий DC заключается в том, чтобы взять эффективного лидера из частного сектора и поставить его перед — не во главе, поскольку никто не отвечает за тех, кого они не могут уволить, — обычными агентствами. Такого фронтмена, в жестокой насмешке над Романовыми, условно называют «царем».

В качестве «царя» — «координатора агентств», по словам доктора Файнберга, — даже самый способный генеральный директор частного сектора был бы менее эффективен, чем обычные бюрократы. Нет никакого руководства по работе с рычагами Вашингтона, только опыт. С таким же успехом мы могли бы попросить победителя «Тур де Франс» полетать на «Боинге-747», поскольку транспорт есть транспорт.

Лучший ход нашего чемпиона по велоспорту — делегировать его опытному второму пилоту. Почему он в кабине пилота? Люди продолжают пытаться это сделать, но это по-прежнему не работает.

CVA не будет работать, если она не сможет нанимать и увольнять свой собственный персонал по своим собственным правилам — что означает правила запуска — что означает отсутствие правил. Или как можно ближе.

Нынешние генералы должны уйти. Но существующие агентства — даже включая Пентагон — далеко не универсально и единообразно бесполезны. Там, где они полезны, их необходимо использовать.

Но если CVA вообще хочет быть полезным, ему нужна безусловная и неограниченная власть над всеми государственными и частными субъектами. Никто не может сопротивляться этому. Все должны ему подчиняться. Белый дом не должен управлять им на микроуровне; Конгресс не должен регулировать его; даже Верховный суд не должен отменять его.

Наши основатели ни в коем случае не были идеальными. Как и их замысел. Они не были ни дураками, ни детьми. Они видели какое-то дерьмо. И когда они предоставили Конгрессу право приостановить действие хабеас корпус, это было неспроста.

Но почему это безопасно? Потому что CVA является ограниченным и временным, как и чрезвычайная ситуация. Пока происходит чрезвычайная ситуация, у него нет времени заботиться о чем-то еще, например, о том, чтобы забрать ваши права на свободу.

Конфискация всего оружия, порабощение всех бедных — можем ли мы, американцы, красные или синие, белые или черные, желтые или лиловые, просто избавиться от всех этих глупых старых кошмаров? Может ли Америка, хотя бы на месяц или два, пока мы чиним эту чертову штуку, отказаться от того, что Ричард Хофштадтер назвал «параноидальным стилем»?

Прецедент

Но сработает ли это? Есть ли в прошлом какой-либо прецедент для чего-то подобного CVA? Конечно. Только не в Америке.

У нас есть «Сенат», потому что наши основатели были ларперами. Они грабили Римскую Республику, которая до Соединенных Штатов была самым успешным суверенным предприятием в истории, просуществовавшим почти 500 лет. Он тоже видел какое-то дерьмо.

И все же в римской конституции была одна должность, которую наши основатели не клонировали: трибун.

Трибун был своего рода временным диктатором. Когда Риму угрожала опасность — обычно какая — нибудь война или что-то еще, — она отдавала все свои силы под командование одного человека, создавая самую эффективную организацию, известную сейчас или тогда. Когда эта опасность миновала, Рим снова превратился в беспорядочную республику.

За 500-летнюю историю Римской республики она назначила около ста трибунов. Некоторые из них, возможно, были излишни. Рим был настолько эпичен, что, вероятно, мог бы справиться с некоторыми из своих войн с помощью дебатов в Сенате. Но… была бы у Рима 500-летняя история? Соединенные Штаты продвинулись лишь наполовину.

Совершил ли я продажу? Только одна маленькая деталь: я солгал.

Латинское слово, обозначающее временного диктатора, не трибун. Латинское слово, обозначающее временного диктатора, — это… диктатор. (Древние назвали бы пожизненного диктатора 20-го века тираном.)

Извините. Неужели ты позволишь какому-то слову остановить тебя? Пойдем с нами, если хочешь жить.

Темное Просвещение: скажем демократии «нет»!

Встречайте: Темное Просвещение, утонченный неофашизм, стремительно распространяющийся в сети.

С 2012 замысловатое и эксцентричное сетевое неофашистское движение быстро прирастает. Его имя — «Темное Просвещение». Его modus operandi как нельзя лучше подходит к сегодняшнему миру. Его приверженцы рассыпаны по всему свету, будучи связаны блогами и чатами. Его адепты — способные, сердитые белые мужчины, терпеливо ожидающие коллапса цивилизации и возвращения к своего рода футуристическому, этно-центрическому феодализму.

Начиналось всё с пары блогов. Mencius Moldbug, плодовитый блоггер и компьютерный гений из Сан-Франциско, и Ник Лэнд, эксцентричный британский философ (ранее один из основателей Исследовательского Центра Кибернетической Культуры в Университете Варвика), который в 2012 написал одноименную работу «Темное Просвещение» в виде серии постов на своём сайте.

Философия, определить которую не так просто, представляет нечеткий набор неореакционных идей, отвергающих большинство понятий современной мысли: демократия, свобода, равенство. Особым презрением отмечена демократия, которая по представлению Лэнда «систематично консолидирует и усиливает частные пороки, рессентименты и нехватки, пока они не достигнут уровня коллективной криминальности и полного социального распада».

Неофашистская составляющая выражается в положении, что расы не равны (они зациклены на IQ тестировании и псевдо-науке, которая якобы подтверждает расовые различия подобно Ку Клукс Клану) а женщины годятся лишь для домашнего рабства. Они называют это «Человеческим биоразнообразием» — маленький аккуратный эвфемизм. Это напрямую связано с их желанием избавления от демократии: поскольку если люди не равны, почему надо жить в обществе где ко всем относятся одинаково? Некоторые расы по природе лучше подходят на роль правителей чем другие, отсюда их опора на различные формы аристократии и монархии (отнюдь не в символическом смысле, а самое настоящее божественное право королей).

Вся несостоятельная конструкция, полагают они, удерживается тем, что они называют «Собором» (конспирологи называют это Новый Мировой Порядок): университетские интриги, пресса, ценности истэблишмента, закрепляющие статус кво и препятствующие инакомыслию.

Всякий раз когда кого-то арестовывают за расистский лепет, это принимается как доказательство, что Собор нажимает на тайные струны. Вы обращаетесь в Темное просвещение, когда начинаете видеть эти структуры как они есть на самом деле: современные злодеяния, направленные против естественного порядка вещей, которые должны быть устранены. Это несколько смахивает на фильм Матрица (и действительно, некоторые приверженцы обращаются к сцене с Красными и Синими таблетками, где главный герой оказывается перед выбором между блаженным неведением и болезненной реальностью).

Сколько же Просвещенных? Никто не ведает, но едва ли очень много. Пока. Имеет место нарастающий интерес к такого рода низвергающей философии и политике. Как я утверждаю в готовящемся эссе для аналитического центра IPPR (Institute for Public Policy Research), политика радикального анти-истэблишмента всех оттенков находится на подъеме, подогреваемая растущим убеждением (опросы это подтверждают), что нынешние общественные механизмы — парламентская система, судебная система, экономическая система — не работают.

Проводя исследования субкультур интернета при подготовке книги, я столкнулся со множеством движений, которые отвергают демократию, верят в расовое превосходство и фантазируют о более подлинной «естественной» жизни до того, как Французская революция или Норманы заявились и всё порушили.

Интернет преобразил способность нишевых движений к обретению поддержки по всему миру: Темное Просвещение уже вызывает интерес со стороны более крупных (но всё еще небольших) Новых Правых и прочих реакционных нео-фашистских движений. Соединяя вместе различные элементы альтернативного правового толка и фантастическое неприятие системы в единой политической философии для интеллектуалов интернета, можно рассчитывать на рост.

Кертис Гай Ярвин, также известный под псевдонимом Менциус Молдбаг, является американским ультраправым блоггером. Ярвин и его идеи часто ассоциируются с альтернативными правыми, несмотря на попытки его и других мыслителей Темного Просвещения дистанцироваться от них. С 2007 по 2014 год он вел блог под названием «Unqualified Reservations», в котором утверждалось, что американская демократия — это неудачный эксперимент и что ее следует заменить монархией или корпоративным управлением. Он известен, наряду с другим неореакционистом Ником Лэндом, за разработку антиэгалитарных и антидемократических идей, лежащих в основе Темного Просвещения.

Ярвин имеет связи с сайтом Breitbart News, бывшим главным стратегом Белого дома Стивом Бэнноном и миллиардером-инвестором Питером Тилем. Его идеи были особенно влиятельны среди радикальных либертарианцев, а публичные выступления видных инвесторов, таких как Тиль, перекликались с проектом Ярвина об отделении от США с целью установления диктатуры технических руководителей. Журналист Майк Вендлинг назвал Ярвина «любимым учителем философии альтернативных правых».

В 2002 году Ярвин основал компьютерную платформу Urbit. В 2019 году он ушел из Tlon, компании, которую он основал для управления и развития Urbit.

Прежде чем стать интеллектуальной путеводной звездой зарождающегося технофеодализма, Ярвин жил неприметной, комфортной жизнью неудавшегося поэта, несостоявшегося ученого и типичного техчувака. Кертис Ярвин родился в 1973 году в высокообразованной, либеральной и светской семье. По отцовской линии он еврей. Ярвин провел часть своего детства за границей, в основном на острове Кипр. В 1985 году он вернулся в США и принял участие в исследовании Джонса Хопкинса Математически недоразвитой молодежи. Его отец — который, как и сам Ярвин, был чувствительным к обвинениям в антисемитизме евреем — работал мелким дипломатом Заграничной службы США. Как позднее стыдливо признавался Ярвин, он был единственным мужчиной среди ближайших родственников, не получившим Ph. D. Окончив бакалавриат Брауновского университета (альма-матер отца), в начале 1990-х он бросил аспирантуру Беркли, где изучал компьютерные науки. Будучи программистом в Заливе, во времена пузыря доткомов Ярвин заработал кучу денег, присоединившись к успешному стартапу за несколько месяцев до его выхода на IPO. «К успеху меня привело воровство, а не разбой», — писал он. После обвала рынка в 2002 году он купил себе дом за полмиллиона долларов в зажиточном районе Сан-Франциско. Расположившись с комфортом, Ярвин решил «выйти на пенсию как независимый ученый», посвятив все свободное время чтению маргинальных политических блогов и поискам на Amazon старых реакционных трактатов. По собственному признанию, он тратил на книги 500 долларов в месяц.

В 1980–1990-х годах мировоззрение Ярвина былы сформировано либертарианской технологической культурой Кремниевой долины. Однако в сети он продолжал изучать правое движение, читая многочисленных выдающихся мыслителей основного американского консерватизма. Либертарианский профессор права Университета Теннесси Гленн Рейнольдс познакомил его с радикальной либертарианской традицией, особенно с Людвигом фон Мизесом и Мюрреем Ротбардом. Отвержение эмпиризма Мизесом и австрийской школой, которые предпочли вместо этого «дедуктивное рассуждение на основе предположений о человеческом поведении и экономических принципах», повлияло на собственное «инженерное мышление» Ярвина и его видение общества.

«При любом стабильном режиме, вне зависимости от времени и места развития событий — от Петербурга XIX века до Вашингтона XXI — можно обнаружить, что у населения в целом нет эффективных процедур, законных или нет, с помощью которых оно может контролировать — или менять — органы власти.»

Прочтение Томаса Карлайла, убедило Ярвина в том, что либертарианство было обреченным проектом без включения авторитаризма, и книга Ханса-Германа Хоппе 2001 года «Демократия: Бог, который потерпел неудачу» ознаменовала первый разрыв Ярвина с демократией. Другим повлиявшим на него был Джеймс Бернхэм, который считал, что «настоящая» политика происходит через действия и манипуляции властью элитами. В 2000-х годах провалы США в Ираке и Афганистане подтвердили антидемократические взгляды Ярвина, реакция на финансовый кризис 2008 года укрепила его либертарианские убеждения, а избрание Барака Обамы президентом США укрепило его веру в то, что история неизбежно прогрессирует в сторону левых обществ.

«Идеи итальянской школы политической науки начала века, ключевую роль в которой играли такие мыслители как Гаэтано Моска и Вильфредо Парето, Джеймс Бёрнхэм описал в своей лучшей книге, The Machiavellians: Defenders of Freedom (1940). Её ключевая мысль состоит в том, что все государства управляются элитами, подчиняющими своих подданных иллюзиями.»

В 2007 году он начал вести веб-блог «UNQUALIFIED RESERVATIONS», чтобы продвигать свое политическое видение. Ярвин в значительной степени прекратил обновлять свой блог в 2013 году, когда он сосредоточился на своем технологическом стартапе Urbit, и объявил в апреле 2016 года, что «UNQUALIFIED RESERVATIONS» «выполнило свою миссию».

В 2015 году его приглашение выступить на конференции по программированию Strange Loop об Urbit было отменено после жалоб других участников. В 2016 году его приглашение на конференцию по функциональному программированию LambdaConf привело к отозванию пяти докладчиков, двух субконференций и нескольких спонсоров.

«Я не замышляю никакого глобального переворота. Не являюсь ни лидером, ни членом какой-нибудь диверсионной реакционной организации. Я всего лишь писатель и разделяю практически все ваши ценности. Я выступаю против того же, против чего вы. Просто иными средствами.»

В 2019 году Ярвин перестал писать под именем Mencius Moldbug и начал писать под своим именем, когда «Американский разум», онлайн-издание Института Клермонта, объявило, что Ярвин напишет пять эссе. К настоящему времени Ярвин написал два эссе для «Американского разума». В мае 2020 года Ярвин объявил, что пишет книгу под названием «Серое зеркало принца-нигилиста» («Gray Mirror Of The Nihilist Prince»).

«Я не Виззини. Я просто какой-то чувак, который покупает кучу сложных подержанных книг и не боится размолоть их, добавить приправу и подать результат в качестве какого-то политического сурими. Практически все, что я говорю, доступно в более удачной письменной форме, с большими подробностями и от гораздо более эрудированных людей, таких как Жувенель, Кюнель-Лендинг, Леони, Бернхем, Нок, и т. д., и т. п.

Если вы никогда не слышали о ком-либо из этих людей, то знайте, что я тоже о них не знал до того, как начал процедуру. Если вас это пугает, то так и должно быть. Замена собственной идеологии — это как «сделай сам» операция на мозге. Это требует терпения, терпимости, высокого болевого порога и очень твердых рук. Кем бы вы ни были, у вас уже есть идеология и если вы хотите ее извлечь, то придется сделать это самостоятельно.»

Ярвин считает, что реальный центр политической власти в Соединенных Штатах — то, что он называет «Собором», это смесь авторитетных университетов, прессы и бюрократов, вроде его родителей. По его словам, доминирует так называемый социальный класс «браминов», проповедующее массам демократические и прогрессивные ценности. Ярвин и Темное Просвещение выступают за возвращение к старым социальным конструктам и формам правления, включая поддержку монархизма или других форм сильного, централизованного руководства. Сторонники, как правило, также поддерживают социально-консервативные взгляды на такие вопросы, как гендерные роли, межрасовые отношения и миграция.

Он выступает за «неокамералистскую» философию, основанную на «камералистском» административном режиме Фридриха Великого из Пруссии. По мнению Ярвина, неэффективные, расточительные демократические правительства должны быть заменены суверенными акционерными корпорациями, чьи «акционеры» (крупные собственники) избирают исполнительного директора с полной властью, но который должен работать в свое удовольствие. Исполнительная власть, не обремененная либерально-демократическими процедурами, могла бы управлять эффективно, как генеральный директор-монарх. Ярвин восхищается китайским лидером Дэн Сяопином за его прагматичный и ориентированный на рынок авторитаризмом, а также городом-государством Сингапур как примером успешного авторитарного режима. Он считает, что США мягко относятся к преступности, в которой преобладают экономические и демократические иллюзии.

По словам ученого Джошуа Тейта, «Молдбаг представляет собой радикальную либертарианскую утопию с максимальной свободой во всех вещах, кроме политики». Фактически, многие из его взглядов на социальные проблемы находятся под сильным влиянием либертарианства. Он выступал за однополые браки, свободу вероисповедания, частное употребление наркотиков и писал против дискриминационных законов по расовому или гендерному признаку, хотя Тейт напоминает, что «он сознательно предлагал частную социальную помощь и реформы тюрем, которые напоминали рабство».

«В мыслях Молдбага есть серьезные противоречия. Он выступает за иерархию, но глубоко возмущается культурными элитами. Его политическое видение футуристично и по-либертариански, но выражено языком монархии и реакции. Он нерелигиозен и социально либерален по многим вопросам, но гневно настроен против прогресса. Он представляет себя мыслителем, ищущим истину, но признается, что лгал своим читателям, насыщая свои аргументы шутками и иронией. Эти противоречия указывают на более широкие расколы среди правых в сети».

Используя компьютерные метафоры, Ярвин утверждает, что обществу нужна «полная перезагрузка», а не серия постепенных политических реформ. Первоначально Ярвин называл свою концепцию «формализмом», формальным признанием реалий власти, термин, который, по словам Ярвина, «заимствован» из юридического формализма, который, по сути, является той же идеей в более скромной одежде. «Неореакционизм» был применен к идеям Ярвина Арнольдом Клингом в 2010 году и принят последователями Ярвина; Ярвин сказал, что предпочитает ярлык «реставратор». Его идеи также были описаны Диланом Мэтьюзом из Vox как «неомонархистские».

Под псевдонимом Moldbug Ярвин выступил с докладом о «перезагрузке» американского правительства на конференции BIL 2012 года. Он использовал аббревиатуру «RAGE», которую он определил как «уволить всех государственных служащих». Выступая в роли провокатора, он подчеркнул очевидные расхождения в отношении населения к фашизму и коммунизму, определив то, что он считал недостатками в принятой «мифологии Второй мировой войны», и сославшись на идею о том, что вторжения Гитлера были актами самообороны, предположительно спровоцированными в ответ на пропагандистские усилия США по дегуманизации немцев. Он утверждал, что эти несоответствия были выдвинуты «правящими коммунистами» Америки, которые изобрели политкорректность как «чрезвычайно сложный механизм преследования расистов и фашистов». «Если американцы хотят сменить свое правительство, — сказал он, — им придется преодолеть свою фобию диктатора».

Мнения Ярвина были описаны как расистские, а его труды интерпретировались как поддерживающие рабство, включая веру в то, что белые имеют более высокий IQ чем черные по генетическим причинам. Сам Ярвин утверждает, что он не расист, потому что, хотя он сомневается, что «все расы одинаково умны», представление «о том, что люди, получившие более высокие результаты по тестам IQ, в некотором смысле являются лучшими людьми», «жутко». Он также оспаривает то, что является «ярым сторонником рабства», хотя он утверждал, что некоторые расы больше подходят для рабства, чем другие. «Должно быть очевидно, что, хотя я не белый националист, у меня нет особой аллергии на это», — написал Ярвин в сообщении, в котором одобрительно ссылались на Стива Сайлера, Джареда Тейлора и других расистов. В 2009 году он писал, что, поскольку программы гражданских прав США «применялись к населению, имеющему недавнее происхождение от охотников-собирателей и не имеющему хорошей репутации в отношении крепких моральных устоев», результатом стал «абсолютный человеческий мусор».

Тейт отмечает, что «расовые комментарии Moldbug указывают на более широкую тенденцию: анонимность в Интернете позволяет ему и другим, кто последовал за ним, упиваться языком табу, идеями и действиями. Нарушение социальных норм — это своего рода освобождение для Moldbug: распространение этих идеи — попытка оторваться от Собора».

Ярвин привлек внимание общественности в феврале 2017 года, когда журнал Politico сообщил, что Стив Бэннон, который занимал пост главного стратега Белого дома при президенте США Дональде Трампе, читал блог Ярвина, и что Ярвин, как сообщается, открыл связь с Белым домом, общаясь с Бэнноном и его помощниками через посредника. История была подхвачена другими журналами и газетами, включая The Atlantic, The Independent и Mother Jones. Ярвин в шутку сказал The Atlantic, что его контактным лицом в Белом доме был пользователь Twitter Извращенец бронзового века, хотя Vox он отрицал какие-либо контакты с Бэнноном. Позже Ярвин передал копию книги Извращенца бронзового века «Мышление бронзового века» Майклу Антону, бывшему высокопоставленному сотруднику службы национальной безопасности в администрации Трампа.

Ярвин и другие мыслители Темного Просвещения пытались публично дистанцироваться от альтернативных правых. Однако личное сообщение, которое он отправил Майло Яннопулосу, тогдашнему репортеру Breitbart, предполагает, что это может быть тактическим ходом.

Тейт описывает «UNQUALIFIED RESERVATIONS» как «интеллектуального предшественника и более позднего спутника трансгрессивной антиполиткорректной метаполитики туманных онлайн-сообществ, таких как 4chan и /pol/».

По словам Тейта, «отношения Moldbug с инвестором-предпринимателем Тилем — его самая важная связь». Питер Тиль был инвестором стартапа Ярвина Tlon и в 2011 году дал 100 000 долларов соучредителю Tlon Джону Бернхэму. В 2016 году Ярвин в частном порядке утверждал, что «тренировал Тиля».

Тиль и инвестор Баладжи С. Сринивасан поддержали идеи Ярвина о корпоративно-технологическом камерализме. Тиль написал в эссе 2009 года, что он «больше не верит в то, что свобода и демократия совместимы… Сринивасан в своем выступлении в 2013 году выступил за «общество, управляемое Кремниевой долиной (…) добровольное общество, управляемое техногигантами».

Некоторые считают Темное Просвещение частью альт-правых, представляя его теоретическую ветвь. Темное Просвещение было отмечено некоторыми как неофашистское и «ускорение капитализма до фашистской точки зрения». Лэнд оспаривает это, заявляя, что «фашизм — массовое антикапиталистическое движение».

Журналист и эксперт Джеймс Кирчик заявляет, что «хотя неореакционные мыслители презирают массы и заявляют, что презирают популизм и людей в целом» то, что связывает их с остальной частью альтернативных правых, — это их непримиримый расистский элемент, их общее человеконенавистничество и их негодование по отношению к ним».

Ученый Эндрю Джонс в своей статье «От неореакционной теории к альтернативным правым» постулирует, что «темное просвещение» (т. е. Неореакционное движение) является «ключом к пониманию политической идеологии альтернативных правых». «Использование теории аффекта и постмодернистской критики современности — замечает Джонс, — фундаментальны для NeoReaction (NRx) и того, что отличает ее от других ультраправых теорий». Более того, Джонс утверждает, что фиксация Темного Просвещения на эстетике, истории и философии, в отличие от традиционного эмпирического подхода, отличает его от родственных ультраправых идеологий.

Историк Джо Малхолл, пишущий для The Guardian в своей статье 2020 года указывает, насколько популярными стали альтернативные правые, и ставит под сомнение этичность позиции Ника Лэнда по «полу, расе, религии и управлению» и, следовательно, рассматривает неореакционистский манифест Темного Просвещения, как средство «распространения очень ультраправых идей». Несмотря на ограниченную интернет-аудиторию неореакции, Малхолл считает эту идеологию «ключевой и составной частью» в сфере «крайне правых» социально-политических убеждений, микрокосма более широких правых движений.

Так или иначе, успешно выдав себя за жертв либеральной тирании, неореакционеры сорвали куш. Им не требовалось убеждать кого бы то ни было в преимуществах монархии белых супрематистов — все равно никого не убедили бы, — но требовались пользующиеся уважением покровители и, как выразился Ярвин, новобранцы. За шесть лет с запуска блог Ярвина (по его подсчетам) посетили полмиллиона пользователей. Но значение имел не размер аудитории, а ее характер. Чтобы достучаться до влиятельных читателей, Ярвин лез из кожи вон. Формально отвергая антисемитизм и обернув самые свои токсичные тезисы в плотную пелену «пурпурной прозы» и кодовых слов, он обращался за пределы фашистского подполья к социально более приемлемым группам защитников «прав мужчин», фанатов оружия, отчаявшихся «оккупайщиков» и авторитетных предпринимателей Кремниевой долины.

Мало-помалу молдбагианские идеи и словечки начали просачиваться в лексикон правого мейнстрима. Первыми неприкрашенный неореакционный жаргон переняли такие консервативные медиа, как Breitbart News, Daily Caller, American Conservative и National Review. Менее чем за десять лет слабо консолидированное неореакционное сообщество выросло настолько, что пережило бы потерю любого своего члена, а спустя еще несколько лет странное и, казалось бы, антиобщественное движение даже заняло плацдарм в Белом доме.

«Ваше правительство заражено вирусами, червями, вредоносным софтом, программами-шпионами?.. Вы чувствуете фрустрацию, замешательство, апатию и раздражение? У вас крутит живот каждый раз при слове «перемены»?

Сосед, мы можем предложить тебе только красную таблетку. Не спрашивай, что это. Тебе лучше не знать. Вот стакан воды — не думай, просто глотай.»

* * *

Многие из нас мечтают о возвращении в тот или иной золотой век. Есть, однако, сообщество блогеров, где эту мысль довели до предела: там хотят возврата к временам задолго до Французской революции.

Неореакционеры соглашаются с тем, что технический прогресс и капитализм в последние несколько столетий были для человечества благом, но при этом считают, что демократия принесла больше вреда, чем пользы. Они выступают за возвращение традиционных гендерных ролей, иерархического общества и монархии.

Возможно, они попадались вам на сайтах про технологии вроде Hacker News и Less Wrong и вы застали их загадочные разговоры про «Молдбага» и «Собор». И хотя неореакция пока далека от того, чтобы поглотить индустрию, похожие идеи высказывал основатель PayPal Питер Тиль, а Пакс Дикинсон, бывший технический директор портала Business Insider, признавался в том, что неореакционные идеи на него повлияли. Да, это мировоззрение исповедуется малочисленным меньшинством, однако оно, как мне кажется, проливает некоторый свет на психологию современной технологической культуры.

О неореакции написано уже столько, что хватит как минимум на пару книг, так что если предпочитаете первоисточники, отправляйтесь сразу по ссылкам в списке неореакционной литературы (см. ниже), предварительно выпив модафинила({{1}}). Для всех прочих постараюсь вкратце изложить, что такое неореакционная мысль и почему это может оказаться важным.

Кто такие неореакционеры?

Слово «реакционер» исконно обозначало противника Французской революции, а в наше время это общий термин для тех, кто желает возврата к какому-либо прежнему положению вещей. Основателем неореакции, также известной как «темное просвещение», стал компьютерщик и предприниматель Кёртис Ярвин, ведущий блог под псевдонимом «Менциус Молдбаг». Ярвин, который сам себя называет «владыкой стихов» неореакционного движения, начинал как комментатор на сайтах вроде 2blowhards, а в 2007 году завел собственный блог Unqualified Reservations. Первоначально Ярвин называл свою идеологию «формализмом», однако в 2010 году блогер-либертарианец Арнольд Клинг назвал его «неореакционером». Слово понравилось некоторым блогерам — например, Anomaly UK (который его популяризировал), Нику Лэнду (который придумал термин «темное просвещение») и Майклу Анисимову. Все они объявили самих себя неореакционерами.

У движения был ряд современных предшественников — таких, как Герман Хоппе и Стивен Сэйлер; сильно повлияла на неореакцию, безусловно, и более старая политическая мысль — особой популярностью пользуются Томас Карлайл и Юлиус Эвола.

Против демократии

Вероятно, единственное, что объединяет всех неореакционеров — критика современности, сосредоточенная на отрицании демократии во всех ее формах. Многие из них — бывшие либертарианцы, пришедшие к выводу, что свобода и демократия несовместимы.

«Демотические системы — то есть те, где правит «народ», вроде демократии и коммунизма — предсказуемым образом менее стабильны финансово, чем системы аристократические, — пишет Анисимов. — В целом они чаще испытывают рецессии и накапливают больше долгов. Они более подвержены биржевым крахам. В них больше ресурсов тратится попусту. В аристократической системе, по сравнению с демократической, каждый потраченный доллар делает больше для повышения уровня жизни».

Мнения о том, какая именно монархия предпочтительнее, расходятся. Некоторые хотят чего-то близкого к теократии, а такие как Ярвин предлагают превратить национальные государства в корпорации, где король будет генеральным директором, а аристократы — акционерами.

Для Ярвина превыше всего стабильность и порядок. Однако критики — например, Скотт Александер — считают, что стабильность монархий неореакционеры, мягко говоря, переоценивают. Недавно Александер опубликовал антиреакционный FAQ, обширный текст, где доводы неореакционеров анализируются и опровергаются.

«Наблюдателю из средневековья или эпохи Возрождения, мира монархий и империй, стабильность демократий показалась бы прямо-таки сверхъестественной, — пишет он. — Представьте себе, как королева Елизавета I — которая, как мы убедились выше, пережила шесть восстаний всего за два поколения власти своей семьи — узнаёт, что в британской метрополии триста лет не было гражданской войны. Она бы решила, что вы либо шутите, либо сам Господь Бог ниспослал ангелов лично следить за порядком».

Исход

Ярвин выступает за маленькие страны — по сути, города-государства — которые соревновались бы между собой за граждан. «Если жителям не нравится власть, они могут и должны переехать, — пишет он. — Никакого права голоса, только право на эмиграцию — вот как все устроено».

Тем, кто слышал речь Баладжи Шринивасана в фонде Y Combinator, это покажется знакомым. Хотя в некоторых новостных статьях его выступление описывалось как призыв к Кремниевой долине отделиться от США, сам Шринивасан сказал Тиму Кармоди, что речь поняли неправильно. «Я не либертарианец, не сторонник сецессии, я зарегистрированный избиратель Демократической партии, и т. д. и т. п., — пишет он. — На самом деле я говорил скорее об эмиграции и исходе».

Я не знаком со Шринивасаном, но думается, взгляды неореакционеров вызвали бы у него отвращение. При этом идея исхода апеллирует как к правым, так и к левым. Другие люди в Долине продвигают идеи, гораздо более близкие неореакционным. Патри Фридман, основавший вместе с Питером Тилем Институт морских поселений (seasteading), адресно упоминает блог Ярвина в списке рекомендуемой литературы, которым заканчивает эссе в журнале Cato Unbound; Ярвина в 2009 году пригласили выступить на конференции института, однако выступление было отменено. Тем временем Тиль высказывает схожее мнение в собственной статье для Cato Unbound: «Я более не считаю, что свобода совместима с демократией».

К слову, Тиль — управляющий партнер Фонда основателей (Founders Fund), который является одним из инвесторов компании Шринивасана Counsyl. Сооснователь ярвиновского стартапа Tlon одним из первых получил научную стипендию Тиля. Анисимов был медиа-директором Института машинного интеллекта (в прошлом Институт сингулярности), которому Тиль оказывает поддержку. Конспирологам этого было бы достаточно, но я не говорю ни о каком заговоре. Не думаю, что Питер Тиль — часть какого-либо тайного плана неореакционеров; мне даже не кажется, что он сам неореакционер. Однако легко заметить, что в сообществе стартаперов ширится популярность определенного набора идей. Неореакция смешивается с пикапом, колонизацией моря и научным расизмом (об этом ниже), и весь этот обобщенный «культ пещерности» оказывает влияние на культуру в индустрии начиная с рабочей обстановки и кончая атмосферой на конференциях.

Впрочем, отметим для ясности, что чистая неореакция — позиция крайнего меньшинства и вряд ли когда-либо выйдет за пределы своего небольшого сектантского кружка. Однако с конца 2012 года интерес к ней растет взрывными темпами несмотря на то, что Хоппе, Сэйлер, Ярвин и другие обо всем этом писали годами (а еще дольше существует европейский родственник неореакции — археофутуризм). Так вышло, что интерес этот совпадает по времени с ростом внимания СМИ к проблемам в технологической индустрии — от сексизма в компьютерных играх до «пацанской культуры» в мире технологий и джентрификации окрестностей залива Сан-Франциско.

И многие квалифицированные работники вместо того, чтобы признать свою роль в этой джентрификации, в экономическом неравенстве и сокращении штатов, выставляют жертвами самих себя. Это чувство угнетённости приводит нас к следующей неореакционерской теме.

Собор

Неореакционеры верят в существование «Собора» (The Cathedral), метаинститута, куда входят главным образом Гарвард, другие университеты «Лиги плюща», «Нью-Йоркер» и ряд чиновников. Иногда слово используется как синоним политкорректности. Анисимов говорит о Соборе как о «самоорганизующемся консенсусе». Основная мысль в том, что Собор регулирует дискурсы, навязывая набор норм, определяющих, какие идеи приемлемы и как следует рассматривать историю — иными словами, он контролирует окно Овертона.

Название отсылает к мысли Ярвина о том, что прогрессивизм (а по его мнению, прогрессивны в наши дни даже крайне правые республиканцы) — это религия, и комплекс из СМИ, вузов и чиновничества наказывает за «еретические» взгляды.

О чем же Собор не дает говорить неореакционерам? Ну, для начала, о достоинствах монархии. Но в основном, насколько я могу судить, им хочется говорить что-нибудь вроде: «азиаты, евреи и белые умнее, чем чернокожие и латиноамериканцы, потому что генетика», и не быть за это обвиненными в расизме. Или, по крайней мере, выражать подобные взгляды без негативных последствий, которые в наши дни прилагаются к обвинению в расизме.

Кстати, неореакционеры чрезвычайно увлечены концепцией «биоразнообразия человека» (human biodiversity, HBD) — того, что раньше называлось «научным расизмом». В частности, они считают, что IQ — одна из важнейших черт личности, если не самая важная, и задается она преимущественно генетикой. Неореакционеры стремятся заменить или подкрепить «божественное право» королей и аристократии «генетическим правом» элит.

Утверждения, мягко говоря, спорные, но на них основывается значительная часть неореакционного традиционализма и антиэгалитаризма. Подробный разбор научных дебатов вокруг расы, генетики и IQ выходит за рамки этой статьи, но в список литературы я включил несколько ссылок по теме.

Нетрудно понять, почему эта идеология так привлекательна для белых гиков мужского пола. Она говорит им, что они рождены, чтобы править миром, но в то же время их угнетает тайное общество религиозного толка. И чем больше внимания в СМИ уделяется неравенству в рабочих коллективах, джентрификации и разрыву в уровне благосостояния, тем сильнее они убеждаются в правильности своих предвзятых взглядов. И чем более агрессивно ведут себя неореакционеры и «технопацаны», тем больше они получают медийной огласки.

Не нужно новых общественных порицаний и увольнений — стремиться нужно к тому, чтобы неореакционеры сменили воззрения, а не место работы. После увольнения Джона Дербишира — для неореакционеров это было резонансное дело — Джессика Валенти писала в The Nation: «В конце концов, от чего больше эффект — от одного потрясающего расиста вроде Дербишира или от иммиграционного законодательства штата Аризона? От колонки или от ущемления избирательных прав?».

Не могу сказать, что с этим делать. Не то чтоб я думал, что СМИ должны игнорировать пороки технологической индустрии. Но признать, что здесь существует замкнутый цикл, означает сделать первый шаг к его преодолению.

Евреи в соборе: ответ Кёртису Ярвину

Я глубоко изучал еврейский вопрос почти 20 лет и всегда восхищался новыми возражениями против антисемитизма. Это был тот случай, когда меня побудили обратиться к работам Кертиса «Мэнциус Молдбаг» Ярвина в недавнем видео Кита Вудса («Unqualified Reservations on Moldbug»). Думаю, я впервые услышал о Ярвине около 8 лет назад, но у меня никогда не было «зацепки», достаточной для того, чтобы я захотел прочитать его работу. Это было только с видео Вудса и интересным видеоответом к публикации Вудса от академического ютубера «The Distributist», я узнал, что Ярвин в какой-то момент обсуждал еврейский вопрос или, по крайней мере, свою личную позицию по поводу антисемитизма. Наконец, мне пора было укусить. Последние несколько недель я серьезно размышлял над коротким эссе Ярвина 2007 года «Почему я не антисемит», как и над многими другими.

Ярвин, вероятно, самый выдающийся мыслитель «неореакционного движения», на мой взгляд, талантливый и в целом вдумчивый писатель. Похоже, мы разделяем большой интерес к трудам Томаса Карлайла, и хотя я не согласен с тем, что я воспринимаю как умалчивание Ярвином старых социалистических (в хорошем смысле слова) тенденций Карлайла, подразумевая, что они были своего рода юношеской фазой, которую он впитал от друзей, а затем перерос [1], думаю, у нас будет взаимно приятная дискуссия на тему «Мудрец из Челси». Однако моя цель в этом эссе состоит не в том, чтобы исследовать труды Ярвина в целом, или критиковать или иным образом исследовать идеи, лежащие в основе неореакционного движения. Откровенно говоря, есть много людей, более квалифицированных и начитанных в некоторых из этих идей, чем я или когда-либо буду. Вместо этого, поскольку моя работа связана в первую очередь с историей антисемитизма, я хочу сосредоточиться конкретно на эссе «Почему я не антисемит», и выделить некоторые из его проблем.

Я должен признаться, что колеблюсь при написании этого эссе по нескольким причинам. Во-первых, произведение Ярвина датируется 2007 годом, то есть на данный момент ему 13 лет. Поэтому не совсем ясно, насколько точно оно отражает нынешние представления Ярвина об антисемитизме. Однако, поскольку он не делал никаких дополнительных заявлений по этому поводу, я могу предположить, что оно продолжает отражать его фундаментальную позицию по этому вопросу. Вторая причина в том, что эссе Ярвина, с моей точки зрения, очень короткое — чуть более 1600 слов. Как человек, который регулярно пишет статьи объемом около 4000–8000 слов, у меня складывается впечатление, что эссе Ярвина не так полно и не доказано, как должно или могло бы быть, чтобы заслужить длительную критику. Я бы определенно посчитал это несколько несправедливым, если бы просто записал несколько мыслей, только для того, чтобы кто-то вложил еще несколько тысяч слов в попытку опровергнуть их. По этому поводу я могу только сказать (и это комплимент), что относительная новизна, даже странность некоторых комментариев Ярвина, по крайней мере, по сравнению с довольно утомленными опровержениями антисемитизму со стороны таких людей, как Джордан Питерсон, Славой Жижек, и стереотипных еврейские апологетов, на самом деле заслуживают ответа, несмотря на их краткость. Наконец, большая часть моей работы за последние восемь лет была связана с попыткой предложить основанную на фактах апологетику взглядов и убеждений, как исторических, так и современных, которые считаются антисемитскими. Ключевой частью этих усилий было прямое взаимодействие с влиятельными оппонентами (см. Мое недавнее длинное эссе о слабостях теории меньшинства посредников), а возобновленное и продолжающееся влияние Ярвина в определенных правых кругах действительно требует выработки серьезного корректирующего взгляда [2].

«Почему я не антисемит»

Прежде чем критиковать соответствующие аргументы, мы должны начать с репрезентативного изложения, используя его собственные слова, причин, по которым Ярвин «не является антисемитом». Ярвин начинает с объяснения происхождения своего эссе. Одна из его всеобъемлющих идей — это «собор», термин, который он ввел для описания элитной сети академиков, ведущих журналистов, медиа-магнатов и капиталистических олигархов, проповедующих официальную «веру» в политкорректность. Ярвин часто характеризовал «собор» как христианское, особенно кальвинистское, по своему происхождению. Однако в середине 2007 года Ярвину бросил вызов в Twitter «поклонник Кевина Макдональда», который спросил, почему:

в моей классификации американских каст и конфликтов и в моем обсуждении системы верований правящей касты брахманов я пренебрегал еврейским влиянием. В частности, согласно Макдональду, я пренебрегал важностью еврейских интеллектуалов в переходе американского истеблишмента от «суперпротестантизма» в стиле 1920-х к послевоенному секуляризму и мультикультурализму.

Прекрасно, что Ярвин начинает свое эссе, кладя несколько карточек на стол. Сначала он переходит к определению антисемитизма, первоначально выражая восхищение определением Мюррея Ротбарда антисемита как «любого, кто предлагает юридические ограничения в отношении евреев», прежде чем добавить, что «по этому определению вероисповедание в основном исчезло». Затем Ярвин утверждает, что «антисемитизм» — это полезное «прилагательное для любого, кто отрицательно относится к евреям в целом». После Ярвин отмечает, что «есть много плохих причин не быть антисемитом. Например, антисемитизм не в моде. Если хочешь быть модным, не будь антисемитом». Фактически, Ярвин заходит так далеко, что говорит:

Антисемитизм в стиле Макдональда, вероятно, является самым смелым политическим убеждением, которого можно придерживаться в 2007 году — по крайней мере, если вы живете где-нибудь к западу от города Газа. Это не делает его правильным, но, безусловно, не дает никому, кто верит в «разнообразие» и «условия среды», права на насмешку. Я восхищаюсь этими убеждениями, я презираю политические пустословия, которыми антисемитизм являлся в Мюнхене в 1936 году или в 1886 году, если уж на то пошло и сегодня в Тегеране. В Калифорнии в 2007 году это не может быть ничем иным, кроме как убеждениями.

Ярвин также ясно дает понять в начале своего эссе, что его отец еврей. Он объясняет: «Это не делает меня евреем, но, безусловно, вызывает подозрения, по крайней мере, у некоторых антисемитов. Но если бы это было моей лучшей причиной не проявлять антисемитизм, несомненно, это скорее подтвердило бы, чем опровергло теории Макдональда». Убрав эти предварительные вопросы, Ярвин переходит к своим причинам отказа от антисемитизма.

Его первая причина заключается в том, что вовсе не очевидно, что евреи играют влиятельную роль в направлении современной культуры и политики. Он категорически отрицает, что они каким-либо образом являются ключевыми игроками в «Соборе». Он пишет:

По сути, причина, по которой я пренебрегал [еврейским влиянием], заключается в том, что я его не вижу. Но это, конечно, спорный вопрос… Основной вопрос заключается в том, следует ли, как я утверждаю, понимать мультикультурализм как простое развитие основного протестантизма, или, как считают Anonymous, его следует рассматривать как еврейско-протестантский синкретизм.

Ярвин отвергает любой такой аргумент, потому что он не соответствует «пяти тестам классификации систем убеждений», которые он сам придумал. Почему именно довольно простая и эмпирически проверяемая идея о том, что евреи имеют влияние в культуре и политике, особенно в мультикультурализме, должна быть подвергнута такому индивидуальному процессу, остается невыясненной. Вместо этого Ярвин признает, что «многие мультикультуралисты происходят из еврейского происхождения», но возражает, утверждая, что «мультикультурализм не претендует на то, чтобы быть еврейским, и довольно сложно перейти от резни мадианитян к поддержке открытых границ». Итак, вырезав много несущественного и отвлекающего наполнения, Ярвин в первую очередь отвергает мысль о том, что еврейское влияние сыграло свою роль в «соборе», поскольку мультикультурализм не рекламирует себя явно как инструмент еврейских интересов, а древние еврейские сказки о расовых геноцидах на собственной земле плохо соотносятся с враждебными проявлениями среди неевреев в настоящее время.

Второе возражение Ярвина против антисемитизма состоит в том, что он считает, что евреи не действуют коллективно. Он утверждает, что: «Дело не только в том, что [Макдональд] верит в групповой отбор — он верит в групповые действия. Я верю в человеческие поступки. Группа — это не человек». Это правильно, но совсем не ясно, зачем нужно проводить такое сильное различие в терминах. Я уверен, что Кевин Макдональд также верит в индивидуальные человеческие действия. Важным моментом здесь является то, что группа — это коллектив «человеческих личностей», которые могли бы иметь индивидуальные интересы «в общих интересах», и которые действуют в соответствии с этими общими интересами. В этом смысле действия могут разделяться и управляться группой. Ярвин согласен с тем, что «немцы, сиу или ирландцы» могли:

действовать коллективно в интересах немцев, сиу или ирландцев. Но для того, чтобы это сработало, вам нужна связная система убеждений, которая вознаграждает альтруизм от имени группы и препятствует «предательским» действиям, которые в противном случае были бы в пользу индивида. Другими словами, вам нужно реальное движение этнического национализма.

Развивая эту мысль, Ярвин настаивает на том, что иудаизм, который он помещает в пугающие кавычки, соответствует этому только «теоретически». Он объясняет: «Вся Тора — это история чистой асабии. Евреям надирают задницы, когда их разделяют. Они надирают задницы, когда вместе» В действительности, утверждает Ярвин, иудаизм — это просто «развивающаяся система, подобная любой другой», и он отказался от такой системы. Говорят, что сегодня еврейский этнический национализм встречается только «среди сионистов, хасидов и т. д., И уж точно не среди реформистов и евреев-социалистов, которые в середине века стали частью американской элиты». Итак, вторая причина Ярвина состоит в том, что евреи в американской элите не проявляют этнического национализма.

Третья причина, по которой Ярвин отвергает антисемитизм, заключается в том, что поведение евреев в Америке двадцатого века меньше похоже на инфильтрацию, а больше на ассимиляцию. Он утверждает, что евреи не обязательно конкурировали с элитой WASP, а скорее подражали им, имитировали их идеологии и в конечном итоге прививались к ним:

По сути, евреи (как и мои предки), приехавшие в США, были людьми, которые хотели продвинуться вперед — как личности. С гетто и штетлом покончено. Им нужны были деньги и власть. Разве не всем? Поэтому было вполне естественно, что их привлекли социальные модели самого престижного класса в их новой стране — основной линии «суперпротестантов». Как и большинство новообращенных, они приняли самые модные взгляды элиты брахманов, которая уже продвигалась по пути секуляризации и унитаризма в современном смысле этого слова. Действительно, для прибывших раньше и (как бы мне не хотелось это признавать, поскольку мои предки говорили на «жаргоне») более культурных немецких евреев, большая часть этого процесса уже произошла в Европе. Реформистский иудаизм в значительной степени является протестантизмом во всем, кроме названия, как, конечно же, «научный» марксистский социализм. В то время как у брахманов вообще не было причин принимать еврейский образ мышления. Я также не вижу, как они это сделали. Ассимиляция шла совершенно в обратном направлении.

Итак, третья причина, по которой Ярвин отвергает антисемитизм, заключается в том, что любое присутствие евреев в «соборе» на самом деле является случайным результатом того, что в начале двадцатого века голодные по статусу еврейские мигранты копируют установки и амбиции американских «суперпротестантов».

Наконец, Ярвин отвергает антисемитизм, и это было основной темой видео Кита Вудса, поскольку он опирается на «огромную массу подтверждающих доказательств». Ярвин довольно странно настаивает на том, что:

Историк — это не просто подборщик фактов — он или она создает интерпретацию, во многом как судебный адвокат. Цель истории — нарисовать картину прошлого. Проверка для любого читателя заключается в том, находите ли вы эту картину убедительной. Объем доказательств тут не при чем.

Эта последняя фраза, которая наверняка ошеломит каждого прокурора и историка на Западе, представляет собой любопытный холм, на котором Ярвин решает умереть за отказ от антисемитизма. Он не только хочет умереть на нем, но, похоже, хочет сделать это ярким образом. Ярвин настаивает на том, что масса доказательств в поддержку судебного дела на самом деле

противоположный показатель, потому что адвокат, имеющий слабое дело, часто испытывает искушение попытаться завалить присяжных огромным количеством деталей. Стратегия состоит в том, чтобы потребовать, чтобы читатель либо согласился, либо собрал ту же деталь в контррарративе. Канонический пример — великий гамбит Джонни Кокрена: «Если перчатки не подходят, вы должны оправдать».

Для канонического примера это очень плохо, а аналогия с адвокатом сама по себе ужасна. Во-первых, защита Джонни Кокреном О. Дж. Симпсона и весь контекст приведенной выше цитаты основывались не на «забрасывании присяжных огромным количеством деталей», а на обнаружении очень маленьких слабых мест в версии обвинения, которые могли подвергаться безжалостной критике и эксплуатации — в данном случае вне зависимости от того, подходит ли пара перчаток к рукам его клиента — к рукам, опухшим из-за того, что Симпсон перестал принимать лекарства от артрита. Я также думаю, что О. Дж. Симпсон не стал результатом зачастую нелепой стратегии защиты Джонни Кокрена, потому что присяжные составляли большинство чернокожих — канонический пример групповых действий, если таковые вообще были.

Методологического сравнения просто невозможно проводить, несмотря на риторически привлекательный стиль изложения Ярвина. Если довести до логического завершения, рассуждения Ярвина предполагают, что низкий уровень доказательств, представленных в поддержку истории, будет положительным показателем ее качества — теорию, которую я призываю г-на Ярвина проверить, подав нечто безымянное и не цитируемое в какой-либо респектабельный исторический журналом. В качестве альтернативы, он может попробовать новую карьеру в качестве прокурора, используя такое же беспечное игнорирование деталей, и посмотреть, насколько успешным он может быть. На данный момент, однако, нам нужно только резюмировать, что четвертая причина, по которой Ярвин отвергает антисемитизм, заключается в том, что он содержит слишком много доказательств.

Вот четыре причины, по которым Ярвин отвергает антисемитизм:

Мультикультурализм явно не рекламирует себя как еврейский.
Евреи в американской элите не проявляют этнического национализма.
Евреи просто копировали взгляды и амбиции WASP.
Антисемитизм полагается на избыток доказательств.

Ответ Ярвину

Пытаясь понять подход Ярвина, я счел необходимым прежде всего обратиться к его еврейству. Помимо его эссе об антисемитизме, я не нахожу в его работах ничего, что могло бы идентифицировать его с евреями. Это хорошо согласуется с выводами о том, что дети отцов-евреев, принадлежащих к разным этническим группам, как правило, гораздо хуже осознают свою еврейскую идентичность, чем дети с еврейскими матерями:

Более высокий процент нееврейских матерей связан с более низким соотношением еврейских привязанностей в смешанных семьях. … Каждое систематическое исследование еврейской общины показало, что еврейские матери обеспечивают более тесные и обширные связи с евреями и иудаизмом, чем еврейские отцы в смешанных семьях. Независимо от того, является ли это культурным, институциональным, социальным или религиозным критерием, наличие в семье еврейской матери (рожденной или обращенной) повышает вероятность того, что домохозяйства будут включать еврейскую деятельность и ценности. [3]

Более низкий уровень еврейской самоидентификации, конечно, не означает автоматического не отождествления с евреями. Утверждение Ярвина о том, что наличие отца-еврея «не делает меня евреем», вероятно, следует подвергнуть сомнению, не потому, что Ярвин еврей, но потому, что он, скорее всего, будет иметь простые семейные симпатии, которые поддаются определенному уровню привязанности или близости к евреям и иудаизму. Он использует аналогию: «Если ваш отец католик, разве вам не разрешено быть антикатоликом?» и также более чем лукавит, учитывая довольно очевидный обход вопроса о том, что еврейство — это вопрос этнической принадлежности, а также религии; крови столько, сколько веры. Существует совершенно другая социальная и психологическая текстура между тем, чтобы сказать своему итальянскому отцу-католику, что вы не верите во Христа, и, например, сказать, что вы испытываете отвращение к итальянцам. По этим причинам Ярвин прав, объясняя, что наличие отца-еврея «заставляет меня подозревать, по крайней мере, у некоторых антисемитов». Это, безусловно, вызывает у меня подозрения. Позаимствовав пресловутую формулировку Мела Гибсона, У Ярвина есть «собака в бою», даже если она немного мала. Возражение против антисемитизма и предложение аргументов против него, скорее всего, принесет некоторую форму вознаграждения, даже если в данном случае оно ограничивается исключительно психологическим облегчением в виде снятия с родни по отцовской линии определенных обвинений. Это понимание не помогает разгадывать конкретные аргументы, предложенные Ярвином, но помогает понять их происхождение, а также помогает объяснить стойкость и странность, которую они неизменно демонстрируют.

Эссе Ярвина начинается, на мой взгляд, очень хитроумно, смешением поверхностного великодушия с тонкими залпами. Например, за ранней, в некоторой степени покровительственной похвалой Кевину Макдональду скрывается колкость, которая явно не раскрывается до конца эссе. Это, конечно, осуждение антисемитизма как «политическое пустословие в Мюнхене в 1936 году или в 1886 году, если на то пошло и сейчас в Тегеране». Почему именно отрицательные взгляды на евреев в целом следует рассматривать как неискренние (лицемерные, квазимодные речи) в любой из этих периодов времени или мест, остается нераскрытым. Фактически, это эссе поражает своим подавляющим пренебрежением к истории и антагонистическим продвижением сионизма, временами казалось, что оно исходит из идеи, что это явление началось в Америке 1950-х годов. В формулировке Ярвина явно подразумевается, что антисемитизм был «легче» или, по крайней мере, более модным в Германии (1886 и 1936 гг.), Аргумент, который, хотя и верен в одном смысле (он был более распространенным в культурном отношении), вводит в заблуждение, поскольку пренебрегает определенные ключевые промежуточные периоды. В Веймарской республике, например, был широкий спектр законов о речи, по крайней мере, соизмеримых с законами современной Европы, и более обширных, чем все, что есть в современной Америке. Антисемитские высказывания преследовались очень регулярно,[4] и многие из ведущих антисемитских идеологов 1936 года, включая таких, как Юлиус Штрейхер, несомненно, продемонстрировали «убежденность» в своих убеждениях в течение многих тюремных сроков до 1933 года [5].

Кроме того, в истории очень мало периодов, когда антисемитские аргументы можно было рассматривать как продукт неискреннего ханжества. Подавляющая тенденция заключалась в том, что антисемитские высказывания были рискованной антиэлитной деятельностью, несущей возможность смерти или увечий при некоторых средневековых европейских монархиях [6], а в последнее время — даже серьезного социального остракизма и тюремного заключения для таких видных общественных деятелей, как Фридрих Ницше, Рихард Вагнер, Генри Форд, Чарльз и Энн Морроу Линдберги, каждый из которых пережил периоды длительной личной тревоги или беспокойства из-за воздействия, которое изложение антиеврейских идей могло оказать на их жизнь. [7]

Первый главный аргумент Ярвина в отказе от антисемитизма заключается в том, что он «не видит важности еврейских интеллектуалов в переходе американского истеблишмента от «суперпротестантизма» в стиле 1920-х годов к послевоенному секуляризму и мультикультурализму». Разъясняя свою точку зрения, Ярвин подчеркивает, что «мультикультурализм не претендует на то, чтобы быть еврейским», как если бы это было каким-либо доказательством. На самом деле это вызывает только ряд вопросов:

* Помимо «заявлений», существуют ли какие-либо объективные доказательства того, что евреи сыграли особую роль в продвижении плюрализма, терпимости и мультикультурализма в западных обществах?

* Поскольку мультикультурализм — это идея и сам по себе он не может «претендовать» на что-либо, не лучше ли спросить, утверждают ли евреи, что они мультикультуралисты?

* Есть ли какие-либо свидетельства того, что евреи сыграли важную роль, как евреи, в переходе американской иммиграционной политики между 1920-ми и 1960-ми годами?

Является ли мультикультурализм еврейским?

Играли ли евреи особую роль в продвижении плюрализма, терпимости и мультикультурализма в западных обществах? Исторические данные свидетельствуют о том, что первая защита мультикультурализма в его современной политической форме возникла в трудах Моисея Мендельсона (1729–1786), немецкого еврея и философа «Открытых границ», который довел идеи Просвещения о толерантности до предела с помощью таких вопросов как: «Как долго, на протяжении скольких тысячелетий должно продолжаться это различие между хозяевами земли и чужеземцем? Не лучше ли для человечества и культуры стереть это различие?»[8]. Основная мотивация Мендельсона в контексте упадка абсолютных монархий заключалась в том, чтобы обеспечить евреям возможность сохранить свою уникальную идентичность в рамках будущего мультикультурного общества — комбинация, которая, по его мнению, обеспечит еврейскую безопасность и преемственность в Европе. Первичным требованием для такого будущего будет делегитимизация понятия стержневой гегемонистской культуры, с которой, как ожидается, будут ассимилироваться другие. На самом деле Мендельсон был пионером целого движения (Хаскала) еврейских интеллектуалов, известных как маскилим, все они распространяли философию толерантного мультикультурализма в кругах Просвещения и предоставили евреям из гетто в Европе методологию поверхностной ассимиляции и этнически безопасный еврейский секуляризм — принцип «быть европейцем снаружи, евреем внутри». Ученый Эфраим Нимни утверждал, что современный мультикультурализм неразрывно связан с пользой для евреев и представляет собой воплощение идей Хаскалы:

Если модель Хаскалы была серьезно подорвана жесткостью европейской модели национального государства, то модель пост-Хаскалы в высшей степени осуществима в эпоху мультикультурализма и многонациональных государств и согласуется с образом жизни и желаниями светских евреев в современных либеральных демократиях. … Еврейские диаспоры имеют общий проект с другими этническими и национальными меньшинствами, и еврейские общины пост-Хаскалы обнаруживают чувство миссии и отпечаток своей коллективной личности. Это чувство миссии привлекает и мобилизует, поскольку оно связано с непосредственными еврейскими интересами, а также имеет более широкое применение в пользу других меньшинств… все это полностью соответствует целям и задачам еврейства пост-Хаскалы.[9]

Идеи Хаскалы Мендельсона, заимствованы и в тоже время контрастируют со взглядами европейских атеистов, деистов и либеральных протестантских философов, особенно рационалистов, таких как Бейль и Локк (которые, честно говоря, оба были кальвинистами), которые верили в общее человечество, способное двигаться к миру без религии или к единой религиозной истине[10].

Для Мендельсона идея будущего общего человечества была просто территориальной — европейские земли и сообщества по сути стали бы домом для отдельных людей, которые имели право придерживаться своих собственных убеждений без давления с целью ассимиляции с ценностями и традициями более широкой культуры. Короче говоря, мультикультурализм Мендельсона означал бы немногим больше, чем отказ большинства от своей позиции в политической, культурной и демографической групповой гегемонии, примером которой является гомогенное национальное государство.[11] Его идеи также были связаны с активизмом по законодательному обеспечению мультикультурной терпимости и продолжающейся еврейской иммиграции. В Австрии, например, «Эдикт Толерантности» 1781 года Иосифа II (который Мендельсон напечатал и распространял в качестве пропаганды) стал результатом литературной сцены, которую Мендельсон устроил в городах, а также вмешательства богатых придворных евреев.[12] Менассех бен Исраэль (1604–1657), еврейский интеллектуал, стоящий за реадмиссией евреев в Англию при Кромвеле, также рассматривался Мендельсоном как прототипом прото-Хаскалы, который рассматривал усилия бен Исраэля по продвижению «терпимости» в Нидерландах как образец для действий, и кто перевел на немецкий язык апологетическую книгу бена Израэля «Оправдание евреев» в 1782 году. Возможно, вершиной карьеры Мендельсона была его публикация «Иерусалим» (1783 г.), работа утопического мультикультурализма, пропагандирующая отделение церкви от государства, религиозную свободу и идею о том, что «расовое происхождение или религиозная принадлежность человека не будет играть никакой роли ни в какой сфере жизни, кроме религии»[13].

Как отметил Якоб Кац, обман относительно природы иудаизма был центральным элементом еврейского продвижения мультикультурализма со времен Мендельсона. Из-за упадка власти европейских монархий и роста демократии старые еврейские привилегии (например, сбор налогов и отказ от призыва в армию) также уменьшались. Раннее еврейское продвижение мультикультурализма было отчасти разработано для того, чтобы позволить евреям получить в законодательстве равные с уроженцами европейских национальных государств права, тем самым предоставив евреям возможность установить влиятельные отношения с новыми, растущими коренными элитами — парламентскими, коммерческими и профессиональными, — и получить новый набор привилегий. Используя терминологию Ярвина, евреи полностью намеревались стать неотъемлемой частью, если не руководить или доминировать над «собором». Стремление к равным «правам», и его оправдание, как указывает Кац, основывалось на лжи, что иудаизм был «религией с широким кругозором и терпимостью».[14]

Это была уловка, представленная «Большим синедрионом» еврейских представителей, созванным Наполеоном в Париже в 1807 году, после чего евреи были официально признаны в юридических прокламациях впервые как французы и граждане Французской империи. [15] С юридической точки зрения и с точки зрения значимого прецедента, мы можем точно определить дату, когда Европа стала мультикультурной, как 17 марта 1808 года, факт, который напрямую связан с историей, активизмом, идеями и даже обманом евреев. Следствием этого стало увековечение этноцентрической нации [евреев] во все более атомизированной культуре [европейцев], в которой само понятие гражданства было фундаментально размыто. Из этого протомультикультурализма проистекает сильное подозрение антисемитов в период после Просвещения в том, что евреи по сути обманули свой путь к гражданству и что их ассимиляция была чисто поверхностной, а евреи оставались «нацией в нации». Таким образом, страхи антисемитов отражали не только их антагонизм по отношению к еврейской клановости и реальности еврейских привилегий, но также и растущее осознание распада их собственной этнической и культурной сплоченности. Такова с тех пор фундаментальная динамика западного мультикультурализма.

Помимо философии рационалистов и деятельности Мендельсона и маскилим, а также юридического водораздела 1808 года, западный мультикультурализм в радикальном демографическом смысле является очень недавним явлением, начавшимся с периода 1945–1965 годов и быстро развивающимся в последние 30 лет. Это событие, опять же, неотделимо от еврейской исторической траектории, поскольку повествование о Холокосте безжалостно использовалось для разрушения моральных основ претензий европейцев на их собственные земли, для демонизации любого европейского использования языка и представлений о расе, с целью разжигания культуры европейской вины и репараций и способствования извращенному обожествлению евреев и возрожденным «ценностям» Мендельсона — терпимости, разнообразию и плюрализму.[16] Холокост является краеугольным камнем современного образования в области мультикультурализма и прав человека, без которого трудно представить что-либо в масштабах, которые мы наблюдаем в настоящее время, в виде массовой миграции, маргинализации белых и бесконечного расширения границ «толерантности». в новых формах Иного, будь то сексуальные извращения, психотические идентичности или радикальное самоотречение белых.

В моей будущей книге «О евреях» я выдвинул теорию о том, что в европейском обществе было три устойчивых длительных «Великих реакций» против евреев, в результате которых еврейское население адаптировало свои позиции и усилилось. Антиеврейское насилие во время крестовых походов, развитие так называемой «кровавой клеветы» и связанного с ней фольклора в отношении евреев, а также самые ранние изгнания ростовщиков были ключевыми элементами «Первой европейской реакции» (1095–1290). Возросшее участие церкви и государства, а также некоторый социологический поворот во взглядах церкви на евреев (например, деятельность Мартина Лютера в Германии и война с конверсо в Испании) в периоды позднего средневековья и раннего Нового времени составляло «Вторую европейскую реакцию» (около 1380–1535 гг.). «Третья европейская реакция» (около 1870–1950) была относительно недолгой, но была сосредоточена на последствиях еврейской эмансипации и реализации плюралистического видения Мендельсона — экономического, социального и политического воздействия евреев на европейское общество. То, что началось как оппозиция еврейской политической «эмансипации», превратилось в последовательную политическую философию и идеологию, основанную на нескольких ключевых принципах:

* Евреи — это отдельная этническая группа, которая по своим чертам и характеристикам существенно отличается от европейцев.

* Евреи несовместимы с национализмом, потому что они обладают собственными культурными и национальными устремлениями, не могут быть интегрированы и, таким образом, представляют государство в государстве.

* Современное государство стало объектом агрессивного, спекулятивного и эксплуататорского капитализма, который был впервые введен и во многих случаях управляем евреями.

* Еврейское влияние в общественной жизни тесно связано с негативными аспектами современности и упадком европейской расы.

* Чрезмерное влияние евреев на общественную жизнь в условиях демократии потребовало демократической мобилизации антисемитизма при антисемитских партиях, антисемитской прессы и распространения антисемитизма в культуре.

Как и в случае с предыдущими «Реакциями», у евреев был огромный ответ. На Западе они укрепили существующие связи с дружественными европейскими элитами и сформировали свои первые официальные светские комитеты по обороне, в которых агитировали за репрессивные законы, например за закон о выступлениях. На Востоке у них было две основные стратегии. В первой они начали одну из крупнейших пропагандистских мистификаций, когда-либо задуманных, и под видом массовых погромов якобы спровоцированных российской элитой, массово мигрировали на Запад, особенно в США, что сопровождалось волнами сочувствия, вызванными СМИ. Во второй они бросили свою демографическую массу и интеллектуальную агрессию в коммунизм, сформировав его авангард и используя его импульс, чтобы отомстить российской элите, которая, по их мнению, не смогла поддержать их интересы, и восточноевропейскому крестьянству, которое они часто считали незначительно лучше, чем группу животных.[17] В заключительной стратегии евреи развили сионизм, в котором Палестина постулировалась как еврейская родина, но вместо этого стала представлять собой колониальный промежуточный дом, безопасную гавань, из которой можно действовать в тандеме с растущей и все более могущественной диаспорой в Соединенных Штатах, и «безопасное пространство», которое будет использоваться в случае Реакции. Эти стратегии будут настолько успешными, что они побудят историка Юрия Слезкина описать двадцатый век как «еврейский век». [18]

Вторая мировая война состояла из ряда пересекающихся конфликтов, один из которых, третья европейская реакция против евреев, спровоцировавшая десятилетия, если не столетия, подавлений межэтнической напряженности по всей Европе. Евреи часто были активными и жестокими участниками войны, а это означало, что массовые жертвы были неизбежны. [19] Число смертей со всех сторон было значительным. Но честные, полные и непредвзятые объяснения того, почему произошла эта межэтническая катастрофа, и истинный характер ее масштабов, по-прежнему отсутствуют в общепринятом русле и крайне редки в научных исследованиях. Вместо этого после войны возникла «Индустрия Холокоста», положившая начало эпохе «Белой вины», которая, в свою очередь, во многом способствовала параличу западной культуры и инерции настоящего времени.

После третьей реакции этому параличу и инерции способствовало дальнейшее закрепление и адаптация евреев в европейской цивилизации. Период с 1945 года свидетельствовал о растущем еврейском влияние в Голливуде, академических кругах и прессе, а также поистине необычайном росте силы еврейских лиг защиты, в первую очередь Антидиффамационной лиги Нью-Йорка (ADL). Опираясь на финансовую поддержку богатых еврейских спонсоров из мира международных финансов и средств массовой информации, ADL и подобные организации по всему Западу приобрели значение в общественной жизни, намного превышающее размер населения, которое они обслуживают. Их наследием стало быстрое распространение законодательств в области свободы слова в странах с белым большинством, изобретение так называемого законодательства о преступлениях на почве ненависти, медленное распространение массовой цензуры и, наконец, непрерывное продвижение мультикультурного государства.

Мультикультурализм можно рассматривать как зенит еврейской адаптации после третьей реакции. Любое обсуждение современного «Собора» интересов, которое не принимает во внимание роль еврейских интеллектуалов и олигархов в расширении, продвижении и защите мультикультурного государства, просто неискренне. Существуют четкие и недвусмысленные доказательства того, что евреи, как евреи, сыграли важную роль в переходе американской иммиграционной политики между 1920-ми и 1960-ми годами, и что еврейские диаспоры, вообще говоря, продолжают описывать и вести себя как заметные мультикультуралисты (например, посмотрите работы Кевина Макдональда о Соединенных Штатах и Брентона Сандерсона об Австралии, а также мою собственную работу о Великобритании и Ирландии, а также о картине международной массовой миграции — здесь и здесь).[20] Дальнейший интерес представляет недавно опубликованная и чрезвычайно интересная работа Джудит Гольдштейн «Политика этнического давления: борьба Американского еврейского комитета(AJC) против ограничения иммиграции», в которой Гольдштейн пишет, что:

AJC был самой активной и важной лоббистской группой, выступающей против ограничений. … Он был в союзе с итальянскими, немецкими и скандинавскими группами, но ни одна из них не проявила интереса, знаний и изысканности по иммиграционной проблеме, которые характеризовали усилия AJC. … В каждой из законодательных баталий AJC стремился задержать рассмотрение тестовых законопроектов и заблокировать их прохождение. … В своей кампании против ограничений еврейские представители прославляли давнюю политику открытой иммиграции и практику «космополитической национальности».[21]

То, что исторические отношения между евреями и мультикультурализмом, а также концепция «космополитической национальности» недавно совпали с движением международных финансов к массовой миграции не умаляет глубоко исторического и интенсивного интереса евреев к мультикультурному проекту и их участия в нем. Современный мультикультурализм помогает культурному выживанию населения, не являющегося хозяином земли на которой оно проживает, одновременно подавляя хозяина посредством «антирасистского» законодательства, образования и социальной пропаганды. Как отметил Стюарт Шенфельд, евреи являются основными бенефициарами и того, и другого[22].

Выражают ли евреи в американской элите этнический национализм?

Это действительно бросает вызов убеждению, что кто-то может отрицать силу этнического национализма и идентификации евреев в американской элите. Фактически, этот аргумент настолько сильно противоречит здравому смыслу и общепринятым знаниям, что можно только сделать вывод, что аргумент приводится полностью недобросовестно. Еврейский этнический национализм в форме сионизма находится в авангарде политики американской элиты, что более чем убедительно продемонстрировано в книге Уолта и Миршаймера «Израильское лобби и внешняя политика США» (2007). Сионистская политика тактически и финансово поддерживается значительным числом очень влиятельных еврейских политиков и олигархов, которые, в свою очередь, представляют некоторых из самых богатых фигур в современной американской элите.

Более половины из двадцати крупнейших политических доноров в Америке — евреи, и по крайней мере восемь из них являются убежденными сионистами (Шелдон Адельсон, Стивен Шварцман, Дональд Сассман, Джеффри Ясс, Майкл Блумберг, Генри и Марша Лауфер, Джош Бекенштейн, Бернард Маркус), также стоит добавить сюда Стивена Манделя, Дебора Дж. Саймона и Джеймс Х. Саймонсса чья точная политическая принадлежностью неясна(Томас Стейер, кажется, менее склонен к сионизму и наполовину еврей). Из девяти действующих еврейских сенаторов в Конгрессе восемь (Дайан Файнштейн, Рон Виден, Чуч Шумер, Бен Кардин, Майкл Беннет, Ричард Блюменталь, Брайан Шац и Джеки Розен) продемонстрировали более или менее последовательную поддержку сионизма как политического проекта, а также законодательства, укрепляющее положение евреев в Соединенных Штатах (например, закон, запрещающий антисемитизм). Похоже, только Берни Сандерс придерживается более двусмысленной позиции по этим вопросам.

Ключевым моментом здесь является то, что эти доноры и политики являются движущей силой американской политики в отношении Израиля, и они гораздо более влиятельны, чем отдельные «кальвинистские» или «суперпротестантские» доноры, и, безусловно, гораздо более влиятельны, чем рядовые относительно менее богатые христианские сионисты, которые сами являются марионетками прибыльной пропагандистской машины. Кертис Ярвин попытался объяснить природу такого влияния, аргументируя это тем, что деньги не связаны напрямую с властью (научный контраргумент см. здесь), даже заявив в недавнем подкасте: «Я не думаю, что [Джефф] Безос обладает большой властью». С таким уровнем рассуждений, связанным с явным обожествлением Ярвином ультракапиталистов, возможно, неудивительно видеть подобное отрицание реальности перед лицом очевидного еврейского влияния и сильной еврейской идентичности в американской элите.

Хотели ли евреи подражать WASP или свергать их?

Я согласен с заявлением Ярвина о том, что еврейские иммигранты в Америке «хотели продвинуться вперед… Им нужны были деньги и власть». Я не согласен с акцентом, который он делает на индивидуальном характере этого стремления к деньгам и власти. Исторически евреи придавали очень большое значение сотрудничеству экономических, политических и социальных групп. Евреи по-прежнему отличаются высоким уровнем внутригрупповой филантропии, а еврейские организации защиты, как правило, очень хорошо финансируются.

Вопреки мнению Ярвина, существует очень мало свидетельств того, что евреев «тянуло к социальным образцам самого престижного класса в их новой стране — основной линии «суперпротестантов»». Во многих случаях эти позиции были откровенно невозможны из-за прямого столкновения интересов. Как обсуждалось выше, некоторые из основных проблем «суперпротестантов» в годы массовой еврейской иммиграции (около 1880–1930 гг.) включали в себя контроль демографического состава страны с помощью иммиграционных ограничений и попытки пропагандировать расовую гигиену в виде евгеники. Евреи были категорически против того и другого.

Нет сомнений в том, что евреи стремились получить внешние признаки социального подъема в Америке — например, начать работать в определенных профессиях или вступив в модные гольф-клубы. Но в основе многих из этих экономических достижений лежала открытая враждебность к культуре, политике и поведению класса протестантских брахманов. В этой связи определение «ассимиляции», данное Ярвином, должно быть проблематично. Как я утверждал в другом месте и развивал дальше в своей будущей книге, весьма сомнительно, что настоящая еврейская групповая ассимиляция когда-либо происходила в какой-либо нации в любое время. В Соединенных Штатах еврейская «ассимиляция» включала академическую деконструкцию культурных героев WASP (например, Т. С. Элиота, Рихарда Вагнера), патологизацию семьи WASP (Фрейд, Франкфуртская школа и их интеллектуальные последователи) и вооружение детей WASP во время революции «новых левых» 1960-х годов; еврейская идентификация участников Новых левых хорошо задокументирована. С исчезновением WASP как видимой культурной элиты еврейская культурная элита отличилась не тем, что следовала старым патерналистским культурным образцам WASP, а тем, что обратила свой взор на менее привилегированные белые классы и нацелилась на них с таким же враждебным отношением — очернением и демонизацией белых сельских жителей и их культуры, продолжающимся продвижение массовой миграции и патологизацией идентичности белых в целом.

Центральная проблема аргумента Ярвина состоит в том, что ни одна из худших идей и действий, стоящих на переднем крае того, что он называет «Собором», не имеет кальвинистского или «суперпротестантского» происхождения. Феминизм, культурный марксизм, современный потребительский кредит, хищнический международный капитализм, трансгендерность и концепция изменчивой сексуальной идентичности, исследования «белизны», космополитический плюрализм и философия открытых границ просто поражают однородностью своего еврейского происхождения. Ярвин подразумевает, что, поскольку эти идеи нельзя найти в Ветхом Завете («Мадианцы!» — восклицает он), то тот факт, что они были изобретены евреями, не имеет смысла. Ожидается, что мы поверим, что эти евреи просто подражатели WASP, несмотря на их еврейское воспитание, еврейских супругов и часто явно еврейскую самоидентификацию. Ярвин игнорирует то, что древний иудаизм — это просто шаблон для «жизни в мире», и что еврейство было оторвано своей исключительной зависимости от тонкостей иудаизма, по крайней мере, с эпохи маскилим. (Это одна из главных причин интенсивного еврейского чествования Спинозы, который рассматривался как провозвестник нового метода «быть евреем»). Как отмечали Роберт Амиот и Ли Сигельман, «еврейская идентичность превратилась из преимущественно религиозной в преимущественно этническую». [23] То, что мы видим сегодня, — это не случайная элита. Это не элита, построенная на мимикрии. Это кульминация исторической траектории евреев из постгетто — враждебной правящей элиты.

Достаточно взглянуть на пример старой Российской империи, чтобы увидеть, как евреи склонны рассматривать свои отношения с элитой, отношения, которые строятся на личных интересах, а не на подражании. Веками евреи довольствовались тем, что были близкими партнерами русской знати в экономической эксплуатации крестьянства. Однако как только крестьяне были эмансипированы и среди дворян установилось новое патерналистское отношение, которое привело к отмене определенных еврейских привилегий (налоговое хозяйство и содержание таверн), евреи первыми бросились на попытки финансового лишения своих бывших партнеров и когда это не удалось, в движение большевиков ради их полного уничтожение как класс.

Неужели антисемитизм может похвастаться «слишком большим количеством» доказательств?

Когда я впервые начал изучать антисемитизм и историю евреев, я был поражен тем, как антиеврейская критика часто сразу отвергалась в мейнстримной литературе как расплывчатые и фанатичные обвинения, построенные на стереотипах. Стандартная характеристика антисемитских материалов часто заключалась в том, что они основаны на своего рода ленивых рассуждениях (например, «антисемитизм — это социализм дураков»), изобилующих грубыми обобщениями о «евреях». Несомненно, существует некоторый материал, обычно возрастом в несколько веков, к которому, наверное, можно было бы применить эти описания.

Однако в более поздние периоды антисемитизм стал полагаться на доказательства и факты с определенным акцентом на названных лицах, их идеях и действиях, как на единственном возможном противовесе подавляющей силе и влиянию противостоящих сил. Не имея ничего, кроме правды на своей стороне, антисемиты все больше бросаются на то, чтобы предложить как можно больше в защиту своих аргументов. Как заметил Хиллер Беллок в своей книге «Евреи» (1922), когда таких людей, как немецкий историк Генрих фон Трейчке, заставили замолчать за то, что они публично жаловались на «несправедливое влияние евреев в прессе», а позже их сочинения были осуждены как «экстравагантности фанатиков», они в конечном итоге смогли расстроить их оппонентов только «цитированием огромного количества фактов, которые не могли не остаться в памяти». Идея о том, что кто-то может достоверно анализировать власть и влияние евреев, не будучи хорошо вооруженным фактами и данными, нелепа.

Остается простой факт, что писать или говорить о евреях — очень сложная задача — не только в интеллектуальном плане с точки зрения понимания соответствующих идей и огромного количества литературы, но и с точки зрения крайне негативного восприятия таких писаний. В некоторых странах отрицательный отзыв о евреях приведет к тюремному заключению. В большинстве случаев это может привести к потере средств к существованию. В целом это приведет к насмешкам, презрению и пренебрежению. Это так, независимо от уровня усилий, которые можно было бы вложить в такую работу. Честно говоря, я не могу придумать более неблагодарную задачу, которая приводит меня к убеждению, что должен быть хотя бы какой-то уровень фанатизма во всех, кто берется за перо таким образом.

Я помню мои первые встречи с работами Кевина Макдональда, и меня впечатлили библиография и масштаб чтения — гораздо больше, чем что-либо, к чему я привык в некоторых стандартных историях, которые я читал. Я был весьма ошеломлен тогда, когда начал читать некоторые из ранних критических отзывов о трилогии Макдональда, некоторые из которых были отрыгнуты совсем недавно, во время интервенции Кофнаса в 2018 году. Я имею в виду в основном обвинение в том, что Макдональд вырвал некоторые из сотен своих цитат «из контекста», как будто извлечение объективного факта из книги автора означает, что мы также обязаны принять или включить его или ее субъективное мнение. Некоторые из критических замечаний по поводу использования текстов Макдональдом были настолько инфантильными и педантичными, что вместо того, чтобы заставить меня пересмотреть полезность тезиса Макдональда, они заставили меня задуматься об абсолютной необходимости делать заявления о евреях как можно более «непроницаемыми». Конечно, ничего никогда не будет достаточно, чтобы умилостивить определенные элементы, но для нужных людей мне казалось, что хорошо цитируемая, подкрепленная доказательствами работа будет единственным способом преодолеть это интеллектуальное вмешательство. «Слишком много» доказательств просто не могло быть.

Каково же мое удивление, когда я увидел заявление Кертиса Ярвина о том, что антисемитизм теперь имеет «слишком много» доказательств. Делаю Ярвину комплимент — он оригинальный. Его главная претензия, похоже, заключается в том, что для того, чтобы опровергнуть утверждения антисемитов, ему пришлось бы пробираться через огромное количество доказательств, чтобы отделить правду от вымысла. Поэтому его основная проблема с работами Макдональда, похоже, состоит в том, что он не хочет просматривать одни и те же двести или около того текстов для каждого тома, чтобы предложить различную интерпретацию. Не имея ничего, чтобы ответить, он просто отрицает необходимость ответа, уходит и называет это победой.

Заключение

Все это, используя метафору Ярвина, является каноническим примером размахивания перчатками. Кто на самом деле отвлекает внимание? Кто на самом деле задерживает эксперимент, спрашивая, подходят ли перчатки, или, точнее, подходят ли они к «пяти тестам классификации системы убеждений»? Кто призывает к оправданию, если эти перчатки не подходят? В мире Молдбага деньги не равны власти, Джефф Безос — политический «средний Джо», а евреи — просто кальвинисты WASP, которые любят рогалики. В мире Молдбага мы живём под «Собором» интересов, в котором доминируют идеалы «суперпротестантизма». В мире Молдбага антисемитизм не может существовать, и наше лучшее будущее — в материалистической техно-олигархии, предложенной Питером Тилем, олицетворяющей сюрреалистическое сочетание просроченного меркантилизма и либеральных взглядов на социальные вопросы.

Я рад, что не живу в мире Молдбага. На мой взгляд, если я захожу в собор и обнаруживаю, что он полон евреев, велика вероятность, что я зашел в синагогу по ошибке. И вот мы здесь, вместе с историей и некоторым тревожным чувством неизбежности. Как закрыть эссе? Возможно, цитатой Карлайла:

Эти дни вселенской смерти должны быть днями вселенского возрождения, если разрушение не будет полным и окончательным.

«Брошюры последних дней, № 1» (Latter Day Pamphlets, No.1).

Примечания

1. Ярвин цитирует Уолта Уитмена о социалистических тенденциях Карлайла, добавляя: «Вы действительно увидите Карлайла, особенно в его ранних работах — если быть точным, до того, как он полностью избавится от своей старой группы радикальных друзей, — возьмите именно эту тактику. Многое из этого все еще можно найти в «Чартизме» (1840 г.)». Фактически, Карлайл написал свой превосходный «Чартизм», полностью социалистический труд, направленный против истеблишмента, в середине 40-х годов и повторил некоторые его идеалы в «брошюрах последних дней» примерно десять лет спустя. Совершенно очевидно, что на протяжении всей своей жизни Карлайл испытывал сильную симпатию к белому британскому рабочему классу и, что необычно для его времени, к ирландцам как наихудшим жертвам крайностей имперских меркантильных интересов.

2. Ярвин только однажды обсуждался ранее в журнале Occidental Observer, где он, на мой взгляд, в плохом контексте обсуждался Маркусом Алетией как «блестящий неореакционный мыслитель и наполовину еврей».

3. С.Б. Фишман «Дабл или ничего? Еврейские семьи и смешанные браки» (Waltham: Brandeis University Press, 2004), 128.

4. См., например, К. Левитт, «Преследование антисемитов судами Веймарской республики: восторжествовало ли правосудие?» Ежегодник Института Лео Бека, т. 35. (Лондон: Секер и Варбург, 1990), 151–167.

5. См. Р. Битверк, Юлиус Штрайхер: нацистский редактор печально известной антисемитской газеты Der Sturmer (Нью-Йорк: Cooper Square Press, 2001), 24. См. Также пример с Арнольдом Спенсером Лизом, англичанином, заключенным в тюрьму за публикацию антисемитских статей.

6. Примеры на английском языке см. В J. Gillingham, Anglo-Norman Studies: Proceedings of the Battle Conference, Volume 25 (Woodbridge, 2003), 145. Примеры на французском языке см. В N. Roth, Medieval Jewish Civilization: An Encyclopedia (New York: Routledge, 2003), 605. В средневековой Германии есть много примеров, когда антисемитским агитаторам отрубали конечности или казнили. См., Например, Бенджамин Гинзберг, Роковые объятия: евреи и государство (Чикаго: Chicago University Press, 1998), 12.

7. Относительно Ницше и Вагнера см. Р. Голуб, Еврейская проблема Ницше: между антисемитизмом и антииудаизмом (Princeton: Princeton University Press, 2015). О Линдберге см. Предисловие К. Макдональда к «Культуре критики».

8. М. Мендельсон, «Anmerkung zu des Ritters Michaelis Beurtheilung des ersten Teils von Dohm, über die bürgerliche Verbesserung der Juden» (1783 г.), Moses Mendelssohn gesammelte Schriften, ed. Г.Б. Мендельсон (Лейпциг, 1843), т. 3, 367.

9. Э. Нимни, Вызов постсионизма: альтернативы фундаменталистской политике в Израиле (Нью-Йорк: Zed Books, 2003), 138.

10. М. Мендельсон, Моисей Мендельсон: сочинения об иудаизме, христианстве и Библии (Brandeis University Press, 2011), 53.

11. Там же, 40. По словам Мендельсона: «Очевидно, что обязанность более сильного —… протянуть руки и, как Август, кричать: «Давай будем друзьями!»

12. А.Д. Лоу, Евреи глазами немцев: от Просвещения до имперской Германии (Филадельфия: Иши, 1979), 17.

13. Дж. Кац, Исключительность и толерантность: отношения между евреями и язычниками в средневековье и в новое время (Нью-Йорк: Schocken, 1975), 179.

14. Там же, 186.

15. Э. Бенбасса, Евреи Франции: История от древности до наших дней (Принстон: Princeton University Press, 1999), 89.

16. См. П. Готфрид, Мультикультурализм и политика вины: к светской теократии (Колумбия: Университет штата Миссури, 2002).

17. См. стихотворение Хаима Нахмана Бялика «Город резни», мазохистскую фантазию о погромах, в которой украинские крестьяне описываются как «дикие лесные, звери полевые».

18. Ю. Слезкин, Еврейский век (Принстон: Издательство Принстонского университета, 2004).

19. См. Б. Гинзберг, Как евреи победили Гитлера: разрушая миф о еврейской пассивности перед лицом нацизма (Нью-Йорк: Rowman & Littlefield, 2013).

20. См. Также Франк, Геля. «Евреи, мультикультурализм и боасианская антропология». Американский антрополог, Новая серия, 99, вып. 4 (1997): 731-45.

21. Дж. Голдштейн, Политика этнического давления: Борьба Американского еврейского комитета против ограничений иммиграции, 1906–1917 (Нью-Йорк: Рутледж, 2020).

22. С. Коэн, Национальные различия в еврейской идентичности: значение для еврейского образования (Нью-Йорк: SUNY Press, 2012), 146.

23. Амиот, Роберт П. и Ли Сигельман. «Евреи без иудаизма? Ассимиляция и еврейская идентичность в Соединенных Штатах». Social Science Quarterly 77, no. 1 (1996): 177-89.

Гики-стартаперы против демократии и социализма

Призрак бродит по торжественным ужинам, благотворительным вечеринкам и аналитическим центрам западного истеблишмента: призрак «альтернативных правых». Они молоды, изобретательны и с удовольствием совершают светские святотатства, и для консерваторов из библейского пояса они враг номер один — страшнее, чем демократы или ушибленные прогрессисты.

Альтернативные правые («альт-правые», alt-right) — аморфное движение. Многие — в основном истеблишмент — настаивают, что это просто сборище самых отвратительных отбросов общества: антисемитов, белых расистов и других завсегдатаев Стормфронта (форум, где собираются западные бритоголовые и сочувствующие, русский эквивалент термина — «зигомёты»). Они очень сильно ошибаются.

Альт-правые, когда-то нишевая субкультура, вырвались на национальную политическую сцену в 2015-м. Хотя поначалу их было мало, молодежная энергия альт-правых и их ядовитая, нарушающая все табу риторика привлекли в движение новых людей и заставили с ним считаться.

Происходящее уже породило целую серию панических колонок и сенсационных статей как от правых, так и от левых: леваки ругают альт-правых расистами, а консервативная пресса, неизменно пытающаяся откреститься от возможных обвинений в ксенофобии со стороны левых, бросила этих потенциальных молодых читателей и избирателей на произвол судьбы.

National Review пишет о них как об «озлобленных представителях белого рабочего класса», поклоняющихся своему «отцу-фюреру» Дональду Трампу. Бетси Вудруф из Daily Beast ругает Раша Лимбо за симпатии «к белым альт-правым расистам». BuzzFeed скрипя зубами признает, что участники движения «отлично чувствуют и понимают Интернет», одновременно обвиняя их в охоте на «афроамериканцев, евреев, женщин, латиноамериканцев и мусульман».

Этот вал публицистики — свидетельство мощи культурного удара альт-правых. Но до сих пор никто так и не попытался объяснить популярность и широту этого движения, не прибегая к отчаянным оговоркам и публичным демонстрациям собственного морального превосходства.

Одна из причин — болезненная любовь альт-правых к провокациям. Движение родилось в молодежной, агрессивной, андеграундной части интернета. 4сhan и 8сhan (англоязычные эквиваленты двача) — центры активности альт-правых. Годами посетители этих сайтов — как увлеченные политикой, так и нет — развлекались дурацкими, но привлекающими много внимания розыгрышами. Армия чанов превратила троллинг национальных медиа в свой любимый спорт задолго до появления альт-правых.

Мы уже защищали однажды геймеров, другую группу, которую часто объявляют толпой отбросов общества, и теперь нам хочется поближе взглянуть на новую силу, вызывающую панику у такого количества людей. Что это — новое пришествие скинхедов образца 1980-х или нечто более сложное?

Последние несколько месяцев мы провели, выслеживая скрытных, часто анонимных представителей альт-правых, пытаясь понять, за что именно они выступают.

Интеллектуалы

Альт-правых от бритоголовых расистов старой школы отделяет множество вещей, но один момент бросается в глаза сразу: интеллект. Скинхеды в массе своей это плохо образованные быки с низким IQ, и движет ими в основном любовь к насилию и природная ненависть к чужакам. Альт-правые гораздо интеллектуальнее — возможно, именно поэтому левые их так ненавидят. Они опасно умны.

В идейном смысле альт-правые опираются на множество удивительно разнородных источников — Освальд Шпенглер, Х.Л. Менкен, Юлиус Эвола, Сэм Френсис, палеоконсервативное движение, возникшее вокруг президентских кампаний Патрика Бьюкенена. Многие лидеры альт-правых вдохновляются французскими Новыми Правыми.

Медийная империя современных альтернативных правых выросла вокруг Ричарда Спенсера в те времена, когда он был редактором Taki’s Magazine. В 2010-м Спенсер основал AlternativeRight.com, будущий интеллектуальный центр альтернативных правых.

Вместе с другими нервными узлами движения — блогам Стива Сейлера, VDARE, American Renaissance — AlternativeRight.com собрал эклектичную компанию ренегатов, отрицавших в той или иной форме существующий политический консенсус. Все эти сайты в той или иной момент прилюдно обвиняли в расизме.

Так называемая виртуальная «маносфера», Немезида левого феминизма, довольно быстро превратилась в одну из самых заметных опор альтернативных правых. Гей-маскулинист Джек Донован, который курировал на AlternativeRight.com тему гендера, почти с самого начала выступал за включение принципов маносферы в основу идеологии альт-правых. Его книга, The Way of Men, полна меланхолических рассуждений о потере мужественности, неизбежно сопровождающей современное глобализированное общество:

«Печально понимать, что судьба человека героического — стать человеком экономическим, что люди будут низведены до калек, вечно ползающих по земному шару в погоне за деньгами, и что жизнь они будут проводить, выдумывая новые способы обмануть друг друга. Но мы уже на этом пути».

Другой неформальный лидер, Стив Сейлер, выступил вдохновителем движения за «биологическое разнообразие людей». Эта группа блогеров и ученых с увлечением двинулась вперед по минному полю научно доказуемой разницы между человеческими расами — гораздо смелее, чем бывший научный редактор New York Times Николас Уэйд.

Изоляционисты, сторонники дружбы с Россией и бывшие избиратели Рона Пола, которых раздражало тотальное засилье неоконсерваторов в Республиканской партии, тоже подались в альт-правые, которые не менее охотно, чем левые пацифисты, выступают против обременительного вмешательства в иностранные дела.

Из других областей интернета пришла ещё одна пугающе интеллектуальная группа идеологов, готовых атаковать светские культы истеблишмента: неореакционеры, #NRx.

Неореакционеры появились практически по недоразумению — движение выросло из споров на сайте LessWrong.com. Это общественный блог, основанный Элизером Юдковским — Юдковский занимается в Кремниевой долине машинным интеллектом. Целью блога поначалу было преодоление человеческих предрассудков как в научной мысли, так и в области философии.

LessWrong побуждал членов своего сообщества подражать ходу мысли машин, а не людей. Поощрялся отказ от самоцензуры, заботы о социальном статусе, чувствах других людей и прочих препятствий для по-настоящему рационального мышления. Нетрудно понять, как группа неортодоксальных, презирающих всякий запрет мыслителей вошла в столкновение с миром современной журналистики и науки, где с некоторых пор важнее всего никого не обидеть.

Под предводительством философа Ника Лэнд и компьютерщика Кертиса Ярвина группа начала радостно крушить вековые предрассудки западного политического дискурса. Либерализм, демократия, эгалитаризм — все это неореакционеры поместили под микроскоп и нашли несовершенным.

Они постулировали, например, что либеральная демократия исторически не добилась ничего такого, чего не могла бы монархия, эгалитаризм похоронил всякую попытку нормально изучить наследственность у человека разумного, а попытки заставить людей трактовать друг друга исключительно как индивидуумов полностью игнорировали все исследования в области групповой психологии.

Их можно упрекнуть в слишком явном желании смешать явление и правильность явления (групповая психология, допустим, существует, но это не означает автоматически, что мы должны её поощрять), это были первые ростки новой правой идеологией — и мир её уже ждал.

Природные консерваторы

Природных консерваторов проще всего описать как людей, для которых писали люди из предыдущего раздела. Это в основном белые американцы, в основном средних лет, без оговорок и стеснения принимающие новые принципы политики идентичности, ставящие во главу угла в первую очередь интересы из собственной демографической группы.

В политическом смысле эти новые консерваторы просто подчиняются своим естественным инстинктам — тем же самым инстинктам, которыми руководствуются консерваторы по всей планете. Эти побуждения пристально изучил социальный психолог Джонатан Хайдт, и их ощущает значительная часть политической популяции — как инстинкт консерватора.

Инстинкт консерватора, как его описывает Хайдт, состоит, помимо прочего, в предпочтении однородности разнообразию, стабильности переменам, иерархии и порядка радикальному эгалитаризму. Инстинктивное недоверие ко всему чужому и незнакомому — черта, которую мы разделяем как вид, эволюционная защита от избыточного, иногда опасного любопытства. Но у природных консерваторов он сильнее. Они автоматически предпочитают знакомые общества, знакомые принципы и знакомые институты.

Республиканец из истеблишмента, свято верующий в благость свободного рынка, может снести древний собор и заменить его торговым центром, если увидит в этом экономическую выгоду. Природного консерватора такие вещи ужасают. С иммиграционной политикой похожая история: на бумаге дешёвая рабочая сила, въезжающая в страну по трудовым визам, выглядит очень привлекательно. Но природных консерваторов заботят другие вещи: в основном выживание их собственного народа и культуры.

Для природных консерваторов экономическая эффективность не обладает высшей ценностью. Если быть точным, выше всего они ценят культуру как продукт и выражение деятельности своего народа. Их идеальное общество вовсе не обязательно показывает заоблачные темпы роста ВВП, но оно пишет симфонии, строит базилики и оплачивает картины Старых Мастеров. Природные консерваторы указывают на эти вещи как на апофеоз западной европейской культуры и объявляют их ценностью, достойной сохранения и защиты.

Понятно, что внимание природных консерваторов к своей культуре немедленно вступает в противоречие с неостановимой машиной регрессивного левого движения, которое, скажем, сейчас пытается добиться сноса статуй Сесила Родса и королевы Виктории в Англии, а с Принстонского университета в Америке хочет сбить имя Вудро Вильсона. Эти попытки вычистить из западной истории политически неугодных левым великих людей для альт-правых особенно оскорбительны — их, помимо заботы о культуре, глубоко занимает героика и героические добродетели.

Всё это — прямой результат десятилетий, которые университетские левые потратили на попытки убрать «мертвых белых мужчин» и их наследие из западной истории и литературы. Консерватора из истеблишмента подобные вещи могут раздражать — в те пять минут, которые он тратит на кофе, переключаясь между телеканалами для бизнесменов и очередным президентским обращением, но для природного консерватора такой культурный вандализм автоматически занимает первую строчку в списке угроз.

Справедливости ради многим мейнстримным консерваторам левачество тоже не нравится — но, как верно замечают альт-правые, они слишком боятся, что их заклеймят «расистами», чтобы что-то с этим сделать. И ничего не делают. Успех Дональда Трампа, пожалуй, первого кандидата со времен Патрика Бьюкенена, который ставит на культуру, явно показывает, что на низовом уровне созрела потребность встать на защиту западноевропейского и американского образа жизни.

Альт-правые много говорят о консерваторах из истеблишмента, которым свободный рынок важнее западной культуры и которые с готовностью поступятся этой культурой, если нужды большого бизнеса потребуют подвергнуть ее опасности через массовый завоз мигрантов. Для таких есть специальный термин — cuckservatives (от «сuckold» — сексуальный фетиш, любителям которого нравится смотреть, как их партнёр занимается сексом с посторонним человеком).

Замедлить или остановить миграцию — один из главных приоритетов альт-правых. Они не одобряют предубеждения на личном уровне, но движение пугает потенциальное демографическое замещение, которым грозит массовая миграция.

Альт-правые не разделяют утопический взгляд на человеческую природу: они, во-первых, сами ставят интересы своей группы на первое место, а во-вторых, признают эту привычку в других — у мексиканцев, у афроамериканцев, мусульман. В обществах, состоящих из разнородных групп, культура и политика — это выражение совокупных интересов таких групп.

Там, где собираются альт-правые, часто говорят о разнообразных апокалиптических сценариях: многие участники движения инстинктивно ощущают, что столкновение интересов двух достаточно больших и этнически различных групп рано или поздно не сможет обойтись без насилия. Короче, они сомневаются, что окончательная «интеграция» как таковая вообще возможна. Даже если и возможна, то она все равно не удастся в классическом смысле, по схеме «мир, дружба, жвачка». Стены на границе — гораздо более надежный вариант.

Интеллектуалы из числа альт-правых утверждают, что культура неотделима от расы. Альт-правые считают, что для сохранения культуры необходимо до некоторой степени отделять их друг от друга. Улица, на которой мечеть соседствует с флагами святого Георга на домах — это не мусульманская и не английская улица; для самости нужны различия.

Некоторые альтернативные правые приводят более изящный аргумент. Они утверждают, что в смешении разных групп общая культура неизбежно начинает ориентироваться на отстающих, и вместо смеси мечетей и эдвардианских особняков на выходе получается смесь атеизма с коровниками из гипсокартона.

Забавно, что альтернативные правые в этом совпадают с критиками того, что левые называют «культурной апроприацией», и движение открыто признаёт это сходство.

Можно утверждать, что у природных консерваторов нет представительства в политике по крайней мере лет тридцать. Мейнстримные республиканцы с 1980-х одержимы экономикой и внешней политикой, у себя дома яростно защищая рейгано-тетчеровский консенсус, а за рубежом — неоконсервативный интервенционализм. Культура и мораль — области, которые действительно волнуют природных консерваторов — целиком и полностью сданы левым, теперь безраздельно контролирующим образование, развлекательную индустрию и прессу.

Покойный Эндрю Брайтбарт писал, что политика вытекает из культуры — тех, кто в это верит, должно удручать реальное количество писателей, политиков и медийных фигур, признающих, что культура — это самое важное поле боя (хотя Мило делает всё, что в его силах).

Природные либералы, которым на инстинктивном уровне нравится разнообразие, довольны радикальными социальными переменами — разумеется, пока эти перемены увеличивают эгалитаризм — теперь представлены на обеих сторонах политического поля. Природных же консерваторов Республиканская партия мало-помалу бросила на произвол судьбы — и то же самое сделали консервативные политические партии в других странах. Разуверившись в своих старых политиках, природные консерваторы ищут новых — Дональд Трамп, альтернативные правые.

Существуют разумные аргументы против трайбалистских настроений альт-правых, но консерваторы из истеблишмента их не приводят. Вместо этого они начинают паническую ругань. Кевин Уилсон из National Review в последней статье объявил, что «белый рабочий класс должен умереть».

Хотя альт-правые в основном имеют высшее образование, они симпатизируют белому рабочему классу и, насколько можно судить по нашим интервью, ощущают это как noblesse oblige. Что касается National Review, то об альтернативных правых они время от времени пишут не менее ядовито, чем об американцах в целом.

Истеблишмент — консервативный истеблишмент — уже давно ответил на страхи белых избирателей уйти в демографическое небытие: он с распростертыми объятиями приветствует их неизбежную смерть. Действительно, Трамп был бы невозможен без назойливого нытья левых прогрессистов, но вообще-то причиной появления этого нового движения можно было бы назвать всю современную медийную культуру целиком.

Людей, которые осмеливаются высказывать беспокойство о судьбе западной культуры, уже не первый десяток лет открыто высмеивают и объявляют расистами. Альт-правые — прямое следствие этой моды. Какими бы идиотскими, иррациональными, трайбалистскими или даже ксенофобскими поднимаемые альт-правыми вопросы ни казались истеблишменту, игнорировать их нельзя, потому что движение никуда не денется. Все в точности по Хайдту: их политические пристрастия — результат их природных склонностей.

Другими словами, левым в этом случае не удастся победить, запретив еще какие-нибудь слова и крича про фашизм (а в последние двадцать лет это их единственная тактика борьбы с несогласными). У правых же не получится откреститься от них, сделав презрительное лицо, и пойти своей дорогой.

Мем-бригады

Чуть выше мы уже упоминали самоцензуру. Но как только общество начинает навязывать подобные вещи, немедленно появляются молодые бунтари, которых одолевает желание как следует побогохульствовать, нарушить все правила, сказать вещи, которые запрещено говорить. Почему? Да потому что это весело. Кертис Ярвин объясняет это так:

«Если ты 75 лет строил псевдорелигию вокруг чего-нибудь — не важно чего, этничности, гипсового святого, сексуального воздержания, Летающего Макаронного Монстра — то не удивляйся, когда умные подростки обнаружат, что оскорблять твоего божка это теперь самый смешной прикол на свете. Потому что вообще-то это реально так и есть».

Эти молодые бунтари, подвид альт-правых, пришли в движение не за интеллектуальным переворотом и не из природного консерватизма. Тут бездна ирония: к новым правым их тянет по той же самой причине, по которой молодежь в 1960-е тянулась к новым левым: потому что это клево, антисоциально и опрокидывает социальные табу, которых новое поколение не понимает.

В 60-е дети шокировали своих родителей сексуальной распущенностью, длинными волосами и рок-н-роллом, а теперь мем-бригады возмущают стариков оскорбительными карикатурами, от еврея Шломо Шекельберга до «Убери Кебаб», интернетовской шутки про боснийский геноцид. Эти карикатуры обычно пересыпаны ссылками на поп-культуру миллениалов, от старых форчановских мемов вроде лягушки Пепе до аниме и My Little Pony.

Они правда расисты? Не больше, чем поклонники дез-метала в 80-е были реальными сатанистами. Для них это просто способ подразнить своих дедушек и бабушек. Обер-дедушка — республиканец Рик Уилсон, который подставился, назвав эту группу у себя в твиттере «сборищем одиноких задротов, которые мастурбируют на аниме».

В ответ на него обрушился троллинг массового поражения, которым прославились анонимные субкультуры — и приемы которого они довели до совершенства. Они развлеклись по полной — в частности, откопали самые стыдные детали семейной истории Уилсона, заказали ему домой вагон пиццы и забили ему всю ленту аниме и нацистской пропагандой. Мем-бригады альтернативных правых в своей обычной манере показали, чего они на самом деле хотят: не расизма и даже не восстановления монархии и традиционных гендерных ролей, а лулзов.

Трудно сказать точно, но мы подозреваем, что эти молодые бунтари, в отличие от ядра альтернативных правых, не обязательно природные консерваторы. Судя по их презрению к общественным нормам и той радости, с которой они топчутся по оскорбленных чувствам других людей, многие из них могут оказаться инстинктивными либертарианцами.

Это как раз случай огромной армии тех сторонников Трампа, которые тратят долгие часы на изготовление картинок с Дональдом в образе «Бога-Императора» и с увлечением доводят его противников (как, например, союзник Мило Яннополуса @PizzaPartyBen, на чей безумный твиттер подписано сорок тысяч человек).

Если бы дело происходило в 1960-е, мем-бригады наверняка шли бы в авангарде Новых Левых: матерились на телевидении, глумились над христианством и проповедовали наркотики и свободную любовь. Их тяжело представить за чтением Эволы, за размышлениями в соборе Святого Петра или во главе традиционной семьи. Да, им все это нравится, но в основном потому, что это раздражает нужных людей.

Можно сказать, что молодёжь в ряды альтернативных правых привлекает не идеология, а новизна, смелость и остроумие — на фоне убеждений родителей, которые выглядят унылыми, слишком правильными и слишком серьёзными. Конечно, пересечений много. Некоторые преданные сторонники движения тоже не прочь попостить смешные картинки.

Если вы либерал из Buzzfeed или Commentary и сейчас думаете: «Что за детский сад», то что тут скажешь. Сами виноваты — вытоптали с корнем всю свободу самовыражения, поддались самым худшим и самым авторитарным склонностям левого движения. Результат — как раз вот этот взрыв творчества и ниспровержения устоев.

Конечно, как и в любой другой исторический момент, взрослые просто не понимают, чувак. Все упирается в разницу возрастов. Миллениалы не помнят ни Вторую мировую, ни ужасы Холокоста. Руанду и 11 сентября они в лучшем случае застали детьми. Для них расизм — это несуществующее чудовище под кроватью, страшная сказка, которой их пугали в детстве.

Тут как с Дедом Морозом: миллениалам тяжело поверить, что он реален. Они никогда его не видели — и не верят, что мемы, которыми они наполняют имиджборды, на самом деле расистские. Это история не про расизм как таковой — а про троллинг. Раз в месяц в прессе обязательно появляется длинная статья про ужасы сексизма, расизма и гомофобии, якобы творящиеся на имиджбордах. Завсегдатаи празднуют победу.

Другое, более благостное объяснение — мемы явно расистские, но в них очень мало искренности.

Забавно, что миллениалы сами по себе довольно разнообразная группа. Достаточно зайти в /pol/ (раздел про политику), где определенная по IP-адресу национальность анонимного участника обозначена небольшим флажком. Там есть флаги отовсюду: Запад, Балканы, Турция, Ближний Восток, Южная Америка и даже время от времени Африка. Все эти люди с удовольствием изобретают друг для друга самые затейливые оскорбления по этническому признаку, но это как спортсмены, которые по-пацански подкалывают друг друга в институтской столовой — ясно, что никакой реальной ненависти тут нет.

По крайней мере, пока не приходит «армия 1488» (ближайший русский эквивалент термина — «зигамёты»).

Армия 1488

Всё, что связано с расизмом и ксенофобией, неизбежно привлекает реальных расистов и ксенофобов. Более терпимые альтернативные правые мрачно называют этих людей «армией 1488», и хотя о таких говорят, что они «правым не враги», по нашим интервью видно, что многие альт-правые хотели бы задвинуть их куда-нибудь подальше.

Это как раз те люди, из которых движение состоит по мысли левых. Благополучие их собственной группы интересует их меньше чем фантазии об истреблении других. Восьмидесятивосьмидесятники, скорее всего, объявят эту статью плодом трудов дегенеративного гомосексуалиста и полукровки.

Почему «1488»? Это ссылка на два популярных нацистских мема. Первый — так называемые 14 слов: «Мы должны обеспечить существование нашего народа и будущее белых детей». Второй, 88 — это две восьмых буквы алфавита, HH, «Heil Hitler».

Не очень вдохновляет, да? Но если вы хотите после этого скопом объявить всех альт-правых нацистами, придётся сделать то же самое с исламом и исламскими террористами, а потом решить, что безумные феминистки третьей волны обнуляют заслуги и цели исторического феминизма. Такая точка зрения имеет право на жизнь, но мы за последовательность.

Альт-правый видеоблогер Пол «RamZPaul» Рэмси называет этих людей «ролевиками»: унизительное сравнение с задротами, которые одеваются в костюмы средневековых рыцарей. Пол даже доходит до предположения, что «ядовитая смесь психов и уголовников» нанята специально, что дискредитировать более вменяемых идентитаристов.

Они есть в каждой идеологии. Идеологи с постными лицами, у которых нет жизни кроме их политического крестового похода и которые воображают себе бесконечную великую борьбу. Их можно найти на Стормфронте и других подобных сайтах — собравшись вместе, они перестают шутить про расовую войну и начинают строить на нее планы. В остальном интернете они известны как Стормфаги (Стормопидоры).

Судя по тому, что нам удалось узнать, они представляют собой разительный контраст с остальной частью движения — другие альт-правые скорее хотят построить на основе своих ценностей сообщество и образ жизни, а не устроить насильственную революцию.

Восьмидесятивосьмидесятники — это прямой эквивалент людей из BlackLivesMatter, требующих убивать полицейских, или феминисток, у себя в твиттере всерьёз призывающих #УбитьВсехМужчин. Разница, очевидно, в том, что таких феминисток и борцов за права мейнстримная пресса любит объявлять ничего не значащим меньшинством и экстремистами, а вот «армию 1488» те же журналисты считают синонимом альтернативных правых.

Новости специально для тех, кто занят поиском нацистов под кроватью: они там совершенно точно есть. Просто их мало, они никому не нравятся и не добьются в движении ничего серьезного.

То, что осталось от белого расизма старой школы и ККК, давно превратилось в крошечное меньшинство, не имеющее никакого влияния общество и лишенное поддержки даже формально «ультраправых» медиа (надо, правда, признать, что то же самое сейчас говорят вообще о любом избирателе республиканцев).

Истеблишмент и чудовище, которое он создал

Не все альт-правые согласятся с нашей таксономией. Допустим, Эндрю Ауэрнхаймер, хакер и белый националист, более известный под ником weev, ответил на наши вопросы в своем фирменном стиле: «Ваши бесконечные жидовские попытки опорочить честных нацистов отвратительны».

Чем глубже мы погружаемся в движение альт-правых, тем яснее понимаем, что они скорее определяют себя через то, чему противостоят, а не через то, с чем соглашаются. Что альт-правые хотят создать? В этом вопросе у них мириады разногласий. Но они абсолютно едины в понимании того, что они хотят уничтожить.

СМИ и политический истеблишмент десятилетиями — с 60-х годов — придерживались консенсуса в том, что можно и что нельзя обсуждать в приличном обществе. Идентитарность, особенно исходящая от женщин, сексуальных меньшинств, чернокожих (и вообще небелых), рассматривается как разрешенная тема — даже тогда, когда переходит в открытую ненависть.

Но любое обсуждение белой идентичности, интересов белых рассматривается как трансгрессия. Ярвин писал об этом еще в 2008 году:

«Этническая гордость — это одно. Этническая ненависть — совсем другое. Но — как отмечают прогрессивисты — часто эти две вещи дополняют друг друга. Мне кажется неоспоримым тот факт, что, посети инопланетный антрополог Землю с целью сравнить враждебность разным подгруппам людей в западной культуре, он бы отметил, что ненависть к европейцам представлена наиболее широко. Сегодня отрицание европейского уклада широко преподается в школах и университетах. Противоположные точки зрения не представлены вовсе. Вот мой вопрос прогрессивистам, мультикультуралистам, „динамистам“ и им подобным: если вы действительно противники расизма, если вы действительно только Вольтер 3.0, почему же неевропейский этноцентризм и враждебность европейцам нисколько вас не смущает? Быть может, ненавидеть евроейцев вам… нравится?»

Современный консенсус (в лучшем случае) неохотно осуждает идентитарность слева и вовсе не терпит идентитарности справа. Даже мы, авторы статьи — гомосексуалист с еврейскими корнями и полуангличанин-полупакистанец — понимаем, что рискуем, просто обсуждая эту тему. Мы не относим себя к альт-правым — но даже написание статьи о них это прогулка по минному полю.

Тяга к самоцензуре у белого гетеросексуального мужчины, видимо, непреодолима; вполне возможно, именно так и есть — что объясняет тягу альт-правых к анонимности.

Феминизм третьей волны и движение BlackLivesMatter часто подвергаются критике со стороны консерваторов и либертарианцев — но защита этих движений не грозит защитнику концом карьеры. Скорее, наоборот — так можно выстроить успешную и прибыльную карьеру: взять хотя бы Эла Шарптона, Аниту Саркисян и Дерея Маккессона.

В последние пять лет в области левого идентитаризма произошел практически ренессанс — и одновременно стал очевиден кризис белого мужчины, особенного молодого белого мужчины — в западном мире. Феминизм дошел до «четвертой волны», одержимой безумной чушью вроде борьбы с изнасилованиями в твиттере, «сексистскими футболками» и «актами микроагрессии»; число самоубийств среди мужчин достигло критической отметки.

Пока защитники прав меньшинств завывали при виде оскорбительных костюмов на Хеллоуин и требовали создания safe spaces, где им не придется сталкиваться с неприятными им мнениями, белые мужчины из британского рабочего класса понемногу стали группой, у выходцев из которой шанс получить высшее образование меньше всего.

Для молодых людей контраст между действительно маргинализированными группами и теми, кто только изображает жертву, особенно очевиден.

Большая часть вины в этом ложится на истеблишмент. Если бы он действительно стоял за гуманизм, либерализм и универсализм, альт-правые бы не поднялись. Все что требовалось от истеблишмента — всего лишь настоять на общих принципах равенства, атакуемых идентитарными движениями чернокожих и феминисток; вступиться за свободу слова от регрессивной левой цензуры; поддержать универсальные ценности перед лицом левого морального релятивизма.

Вместо этого истеблишмент закрыл глаза на подъем левого трайбализма — и бросился безжалостно подавлять любые намеки на подобное в правом движении. Именно эта политика двойных стандартов и дала первичный импульс альт-правым. Именно она, в числе прочего, привела к появлению Дональда Трампа.

Альт-правые слишком сложны, чтобы объявить их простым сопротивлением норме — но их объединяет именно неприятие консенсуса. Некоторым из них доставляет удовольствие шокировать публику нарушением социальных норм; другие же более интеллектуальны. Но все они — противники лицемерных негласных норм, поддерживаемых как левыми, так и правыми.

В этом альт-правые схожи с движением культурных либертарианцев, впервые описанным на страницах этого издания. И многие люди сегодня причисляют себя к обоим лагерям.

Маска расиста

Для молодежи и аполитичных наблюдателей современные политические споры в публичном пространстве выглядят как балаган. Регрессивные левые громко кричат, что они стоят за равенство и расовую справедливость — и одновременно восхваляют акты насилия на расовой почве и требуют, чтобы белые сидели в задней части автобуса (точнее — в задней части кампуса. А еще лучше — вообще убрались в свой собственный кампус). Левые защищают безумные аргументы феминисток, не имеющие никакого отношения к реальности, и одновременно поносят людей за цвет кожи, сексуальную ориентацию или пол.

В то же самое время альт-правые открыто шутят про Холокост, громко возмущаются — чаще всего не всерьез — «расовым смешением», называют гомосексуалистов «дегенератами» — и одновременно приглашают евреев-гомосексуалистов и метисов из Breitbart на свои закрытые вечеринки. Почему?

Если вы дочитали статью до этих слов, вы, скорее всего, уже знаете часть ответа. Ответ мем-бригад таков: это просто весело. В них нет неприятия смешанных браков, гомосексуализма или мультикультурных обществ; им просто весело от того, как ярятся и кричат люди, когда открыто высмеиваешь их идолов. Молодежь хулиганит, инстинктивно понимая, кто здесь настоящие авторитарии и как над ними поиздеваться.

Интеллектуалы в общем разделяют эти чувства: именно они теперь ниспровергают замшелые догмы Просвещения, которые считались нерушимыми на протяжении веков. Бойцы «армии 1488» просто всех ненавидят; к счастью, они обычно сидят у себя в лесу.

Но самые интересные (и самые многочисленные) альт-правые — природные консерваторы. Возможно, они действительно испытывают психологическое напряжение при виде той угрозы западной культуре, которую представляет массовая миграция; возможно, их даже раздражают нетрадиционные отношения. Но, в отличие от «тусовки 1488», все это не приводит их в ярость. Они, конечно, хотят построить свои гомогенные сообщества — но хотят при этом обойтись без погромов. И даже, по возможности, без насилия.

А еще они знают, что миллионы людей не разделяют их идеалов — миллионы инстинктивных либералов, представляющих вторую половину психологической карты западной политики Хайдта; те люди, которым нравится мультикультурализм, распутство, гомосексуализм и прочие пункты современного культурного консенсуса.

Природные консерваторы понимают, что если они будут сражаться с либералами до последнего, они проиграют или как минимум не победят. Их цель — новый консенсус, при котором либералы пойдут на компромисс или хотя бы позволят консервативным кругам их стран отказаться от положений нынешнего status quo касательно расового вопроса, иммиграции и пола. Некоторые — в особенности неореакционеры — ищут выход: они хотят мирно отделиться и полностью обособиться от либеральной культуры.

Так должно ли либеральное племя (давайте не будем юлить — сегодня в него входят как демократы, так и истеблишмент республиканцев) идти им навстречу? Отказываясь от диалога, они рискуют дать козыри «армии 1488», которая убедит природных консерваторов в том, что цели можно добиться лишь насильственными методами. В конце концов, основные их требования звучат разумно: они хотят иметь свое сообщество, состоящее из своих людей и управляемое в соответствии с их собственными ценностями.

Короче говоря, они хотят того, чего хотели все народы, борющиеся за право самим определять свою судьбу. Они хотят того, что так одобряют прогрессисты — поощряя в этом всех, кроме белых. Именно это лицемерие левых и заставило столь многих — тех, кто не голосовал с 70–80x — наконец встать за свои ценности, свою культуру — и проголосовать за Трампа.

Истеблишменту стоит внимательнее почитать Хайдта и понять, что альт-правые никуда не уйдут. Никакой «прогресс» не изменит природных склонностей консерваторов. Хватит делать вид, что в спорах о свободной торговле и реформе здравоохранения представлены обе стороны политического спектра США. Альт-правые уже здесь — и они никуда не уйдут.

Мейнстримный феминизм — это колониализм: как западные активисты покрывают милитаризм на Востоке

Современный феминизм — движение за достижение полного гендерного равенства — затрагивает самые разные вопросы жизни женщин: от борьбы с сексуальными домогательствами до помощи жертвам домашнего насилия, от проблематичности гендерного воспитания до отмены списка запрещенных для женщин профессий.

Большинство феминисток считает, что их движение служит расширению прав и возможностей всех женщин — и особенно тех, кто находится в более уязвимом положении, например жительниц консервативных стран с преимущественно исламским населением. Где еще можно встретить такое явное нарушение прав женщин, как в исламе?

Убийства чести, ограничения для женщин в Саудовской Аравии, зверства, которые творят с женщинами такие группировки, как ИГИЛ и «Талибан» (деятельность обеих организаций запрещена в РФ), и насильные замужества девочек в некоторых племенах, где исповедуют ислам, — вот, с чем должны бороться настоящие феминистки.

Ведь об этих вещах твердят даже на федеральных каналах.

Однако именно подобная риторика федеральных (и любых других крупных) каналов влияет на формирование тех культурных стереотипов, которые разделяют «мейнстримные» феминистки — и которые позволяют покрывать милитаризм на Востоке.

Почему феминизм не исключает стереотипности мышления

На большинство феминисток, как и на большинство любых других людей, влияет доминирующая культура, из которой они усваивают существующие стереотипы. Поэтому если феминистка специально не старается учитывать потребности и пожелания тех женщин, которые на нее не похожи, она, вероятно, будет случайно воспроизводить общепринятые стереотипы, говоря о них.

Весьма вероятно, что среднестатистическая феминистка будет дистанцироваться от трансгендерных людей, усвоив существующую в обществе трансфобию; не будет воспринимать всерьез несовершеннолетних девушек, усвоив существующий эйджизм; или будет со снисхождением смотреть на женщин с инвалидностью, на мигранток и на представительниц культурных меньшинств.

Она может не говорить о своих стереотипах открыто, но очень вероятно, что она будет заниматься только проблемами женщин из ее социальной группы. Любые другие проблемы, как и особенности опыта женщин из других социальных групп, она может игнорировать или смотреть на них сквозь культурные стереотипы.

Какие мнения о мусульманках стали стереотипами

Феминизм на протяжении многих десятилетий борется против объективации женщин, то есть за признание их компетентности во всех вопросах, касающихся их жизни, и за то, чтобы женщин рассматривали как независимых личностей, а не как украшение или объект для проявления «джентльменских качеств» мужчин.

Между тем объективация мусульманских женщин распространена как в российских, так и в западных медиа, что полностью игнорируется (а иногда и поддерживается) мейнстримными феминистками.

В последние годы на российских федеральных каналах часто освещают преступления боевиков из «Исламского государства» — это квазигосударство обычно называют по его старому названию, ИГИЛ, но далее в статье будет использоваться арабская аббревиатура организации, ДАИШ (ее используют противники этой организации, чтобы не поддерживать ложных представлений о том, что это квазигосударство является настоящим исламским государством). На крупных федеральных каналах большое внимание уделялось бесправию женщин на территории ДАИШ и тому психологическому и физическому насилию, которому их регулярно подвергали боевики. Во многом поэтому, когда речь заходит о нарушении прав женщин в Сирии, чаще всего вспоминают именно жертв ДАИШ.

Пока что эта тенденция не кажется проблематичной. Для того чтобы понять ее проблемность, стоит рассмотреть другую историю создания образа исламской женщины в массовой культуре и на примере образа, на первый взгляд максимально удаленного от образа безмолвной жертвы.

В 2015 году в Великобритании вышла книга «Я — Малала», написанная пакистанской правозащитницей и самой молодой лауреаткой Нобелевской премии мира Малалой Юсуфзай.

Эта отважная девочка с 2009 года занималась борьбой за право женщин Пакистана на образование. На момент начала занятия активизмом ей было всего 11 лет.

Ее блог и публичные выступления вызвали негодования преступной группировки Талибан, на тот момент имевшей большое влияние на ее родине, в пакистанской долине Сват. Они устроили на нее настоящую охоту. В 2012 году она была серьезно ранена боевиками «Талибана». Ранение было настолько опасным, что если бы не усилия международного сообщества, которое при поддержке пакистанского правительства организовало ее перелет в британскую клинику, она, вероятно, не выжила бы. В своей автобиографии Малала очень подробно описывает свое детство и активистский опыт. Эта книга рассчитана на читателей, которые ничего не знают о Пакистане и долине Сват, и поэтому для многих история Малалы стала первым — и единственным — знакомством с ближневосточными реалиями. По ней многие жители Великобритании и США составили свое представление о жизни девочек не только в деревнях долины Сват, а и во всех ближневосточных странах.

На первый взгляд, усиленное внимание к женщинам из «ИГ» в российских СМИ мало связано с историей отважной девочки из Пакистана. Но на деле обе истории основаны на так называемом «комплексе белого спасителя».

Что такое «комплекс белого спасителя»?

В СМИ этот термин впервые появился в 2012 году в статье «The White-Savior Industrial Complex» писателя Теджу Коула, но эпиграфом к этой главе должно быть знаменитое стихотворение Редьяра Кипплинга «Бремя белого человека». В нем автор оправдывает колониальную политику Запада идеей о «бремени», лежащем на белом человеке, — это бремя ума, понимания, как кому жить, и миссия управлять чернокожими «дикарями». В современном мире подобные идеи в такой грубой форме совершенно справедливо считаются расизмом, однако те же самые идеи, хотя и в менее заметной форме, проявляются, когда речь заходит о странах с преимущественно мусульманским населением.

Несмотря на то что Малала Юсуфзай, безусловно, является удивительным человеком и отважным активистом, ее история стала настолько популярной из-за того, что она идеально соответствует доминирующему дискурсу о «белом спасителе»: благородные представители западной общественности спасли несчастную девочку от ужасных пакистанских дикарей-талибов.

Подобный упрощенный и объективирующий нарратив идеально подходит для укрепления представлений о том, что для создания «демократического общества» на Ближнем Востоке и для благополучия местных граждан просто необходима западная интервенция.

Репортажи российских федеральных каналов о женщинах, живущих на подконтрольных ДАИШ территориях, точно так же вписываются в этот нарратив и используются как аргумент в пользу продолжения российских военных действий в Сирии.

Какую роль поп-феминизм играет в политике

Оба этих образа мусульманских женщин крайне политизированы, созданы на основе существующих политических тенденций.

Если бы западных борцов за права женщин волновало положение женщин на Ближнем Востоке в целом, они не стали бы превращать историю Малалы в «единственную историю» о ближневосточной женщине.

Другая не менее известная восточная женщина — Беназир Бхутто, первая женщина премьер-министр Пакистана, — подробно объясняла в своей автобиографии «Дочь Востока», что даже в Пакистане положение женщины очень сильно зависит от населенного пункта и от социальной среды. То есть опыт Беназир Бхутто довольно сильно отличается опыта Малалы Юсуфзай, и истории этих двух женщин из образованных и интеллигентных семей очень не похожи на истории женщин, выросших в консервативных пакистанских племенах. Но именно история Малалы превратилась в своего рода эталон для феминисток и прогрессивных жителей западных стран. Полноценное и многогранное представление о противоречивом опыте пакистанских женщин в СМИ только помешало бы новому «колониализму».

Почему колониализм Запада стал причиной исламистского бума

Именно западное вторжение на Восток стало причиной появления таких движений, как «Талибан», «Аль-Каида» и ДАИШ.

В 1979 году Советский Союз вторгся в Афганистан, где были сформированы группировки боевиков-повстанцев. Они называли себя моджахедами, потому что считали, что ведут священную войну. Эти группировки пользовались поддержкой влиятельных мусульман со всего мира, среди которых было немало консервативно настроенных оппозиционеров из разных государств. Они видели корень проблем своих стран в их прошлом колониальном опыте и в сильном влиянии западных держав на их политику.

Раньше этих оппозиционеров из разных стран объединяла ненависть к Израилю и США как к союзнику Израиля. Ввод советских войск в Афганистан еще больше сплотил их, объединив в их сознании западные страны от стран ЕС и США до Израиля и СССР — в образ единого колониального врага.

Помощь афганским моджахедам стала для них одним из самых верных способов борьбы с этим врагом.

Именно Афганская война свела вместе людей, которые позже создали «Аль-Каиду». После выхода советских войск из Афганистана и развала СССР «Аль-Каида» направила свой гнев на США, несмотря на то, что Штаты оказывали поддержку моджахедам: радикалы считали, что распад одной из двух главных «западных империй» — их заслуга и настало время уничтожить и вторую. ДАИШ — бывшее иракское отделение «Аль-Каиды», поэтому можно сказать, что эта организация не появилась бы на свет, если бы СССР не вторгся в Афганистан. Кроме того, возникновение иракского отделения «Аль-Каиды» стало следствием еще одного западного вмешательства в дела ближневосточных государств, когда в 2003 году США и их союзники ввели войска в Ирак.

«Талибан» — еще одно порождение Афганской войны. Эта организация смогла возникнуть и укрепить свои позиции исключительно из-за междоусобицы, начавшейся в Афганистане после вывода советских войск. Пакистанское отделение «Талибана», боевики которого ранили Малалу, выросло из афганского «Талибана» спустя несколько лет после интервенции войск НАТО в Афганистан: сопротивление войскам НАТО было одной из главных целей его создания. Именно ДАИШ и пакистанское отделение «Талибана» в приведенных выше примерах были показаны СМИ главными угнетателями исламских женщин, от которых «белые спасители» должны их освободить. Но каждая из этих организаций появилась вследствие как минимум двух западных интервенций, которые совершались в том числе под предлогом спасения местных жителей.

Практически все существующие на данный момент крупные исламистские группировки так или иначе являются наследием западного колониализма и военных вторжений. Неудивительно, что исламисты считают врагами всех, чьи принципы и идеи ассоциируются у них с Западом. Именно эта предыстория является одной из главных причин современной гомофобии и сексизма исламистских движений.

Несмотря на то что фундаменталисты любят говорить о буквальном прочтении религиозных текстов, их восприятие этих текстов очень политизировано и привязано к современной действительности. Претензии фундаменталистов-исламистов к вопросам прав женщин непосредственно связаны с современной политикой: для них движение за права женщин — еще одно лицо западного колониализма, поэтому «очистить» от феминистского дискурса свою культуру — значит отстоять свою политическую независимость. Это также помогает исламистам сплотить своих сторонников, создавая образ «внутреннего врага», против которого легко бороться, но которого сложно победить окончательно.

Как именно феминизм поддерживает западный милитаризм на Востоке

Когда западные феминистки говорят, что исламских женщин надо «спасать от ислама», они не только действуют с позиции «комплекса белого спасителя». Как ни парадоксально, таким образом они поддерживают идею, на которой строится вся женоненависническая и антифеминистская риторика экстремистской пропаганды: идею о том, что ислам и феминизм — несовместимы.

Когда общественность призывает западных феминисток не заниматься «ерундой» вроде репрезентации женщин в СМИ и стеклянного потолка у себя на родине, а спасать женщин из Ближнего Востока, она создает образ феминизма, выгодный исламским экстремистам и авторитарным консервативным правительствам ближневосточных государств.

В этом случае феминизм в самой своей риторике становится орудием империализма и колониализма, призывая к вмешательству во внутренние дела стран с преимущественно исламским населением.

Настаивать на необходимости спасать зашоренную мусульманку с промытыми мозгами — значит укреплять «комплекс белого спасителя» и оправдывать войны на Ближнем Востоке. Войны порождают возникновение террористических группировок и усиливают риторику о том, что гендерное равноправие несовместимо с исламом. Западные феминистки и правозащитники, сами того не желая, усиливают эту риторику. В свою очередь, эта риторика приводит к новому витку давления и насилия над женщинами, новости о чем снова укрепляют «комплекс белого спасителя» на Западе. И начинается новый цикл насилия, в котором гибнут как жители ближневосточных, так и жители западных стран.

Как можно это исправить

Западные (в том числе российские) феминистки, сами того не зная, поддерживают милитаристские тенденции, воспроизводя образ безмолвных исламских женщин, которых надо спасать, бездумно акцентируя внимание на том, на что указывают политики из своих политических соображений. Тем самым феминистки парадоксальным образом могут фактически способствовать усилению радикализации и женоненавистничества на Ближнем Востоке. И чтобы исправить этот эффект, прежде всего необходимо его осознать.

В правозащитной практике есть принцип «ничего для нас без нас». Он означает, что прежде чем составить мнение о какой-либо группе, прежде всего следует прислушаться к представителям этой группы.

Из-за влияния СМИ и «комплекса белого спасителя» в общественном сознании понятия «ислам» и «феминизм» считаются чем-то несовместимым и даже противоположным, несмотря на то, что в англоязычном (а в последнее время и в русскоязычном) интернете можно найти уйму информации об истории исламского и ближневосточного феминизма, и о современных исламских и ближневосточных феминистках. Именно их истории важно учитывать..

Российским СМИ следовало бы показывать несогласных и борющихся с ДАИШ женщин — к примеру, чтобы поддержать сириек, они могли бы уделять больше внимания женщинам-повстанцам из женского крыла курдского ополчения Yekîneyên Parastina Gel (YPG), которых насилуют и пытают в тюрьмах наравне с мужчинами и которые при этом не прекращают борьбу. Вместо создания образа исламской женщины-жертвы, которую должен спасти русский солдат, им стоит обращать внимание на тех мусульманок, которых можно представить самостоятельными героинями.

Как феминизм возможен в исламе

«Исламский феминизм» и «феминизм в ближневосточных странах» — не одно и то же. В странах с преимущественно исламским населением (как и в странах с преимущественно христианским населением), есть множество направлений феминизма. Исламский феминизм — только одно из таких течений, которое на данный момент охватывает не только Ближний Восток.

Исламский феминизм — это направление феминизма, основанное на исламе. Оно зиждется на феминистских трактовках исламских священных текстов. В чем-то это движение похоже на христианский феминизм и христианскую феминистскую теологию, довольно популярную в США, и на ЛГБТ-аффирмативное богословие.

Одна из главных его целей — создание равенства внутри уммы, то есть исламского мирового сообщества. У этого стремления есть своя история и свои религиозные предпосылки.

Несмотря на доминирующие стереотипы, ислам не является более мизогинной религией, чем христианство и иудаизм. С самого возникновения ислама в исламском обществе были популярны образы сильных женщин. Первая жена пророка Мухаммеда Хадиджа была известна своей решительностью и деловыми качествами, еще одна из его жен, Аиша, была одним из первых исламских ученых и видным политическим деятелем Первого (так называемого Праведного) Халифата. В разные периоды исламской истории женщины-мусульманки играли важную роль в обществе: начиная от Фатимы Аль-Фихри, которая в 859 году создала медресе, исламский университет в Фесе, который на данный момент является старейшим университетом мира; и заканчивая Куррат-уль-Айн — влиятельной иранской поэтессой и толковательницей Корана, жившей в ХIX веке.

Поэтому современные исламские феминистки считают себя не новаторами, а продолжательницами одной из древних исламских традиций. С фундаменталистскими исламскими течениями они отлично знакомы и ведут с ними активную борьбу; точно так же они прекрасно знают об исламофобии их западных коллег. Как сказала одна из ведущих современных исламских феминисток Хидает Туксал, которую критикуют и феминистки разных направлений, и исламские фундаменталисты: «Нет единого феминизма, как нет и единого ислама. Учитывая существующее разнообразие, могу сказать, что феминизм мне близок из-за общего духа борьбы и отказа от менталитета, который воспринимает мужчину как „правильного“ человека и считает женщину человеком второго сорта».

Где существует исламский феминизм

Некоторые активистки считают, что исламский феминизм существует только среди иммигранток из мусульманских семей, живущих на Западе, — и только благодаря влиянию на них западной культуры. На самом деле, среди исламских феминисток много женщин, продолжающих проживать в преимущественно мусульманских странах, расположенных во всем мире — от Африки до Азии и Ближнего Востока. Например, феминистка Асма Ламрабет, создательница исламского варианта «Теологии освобождения» — из Марокко. Феминистка Зайнах Анвар, которая создала фокусирующуюся на правах женщин и семейном праве в исламе организацию «Сестры в Исламе» и пытается реформировать местные законы, чтобы способствовать гендерному равноправию, живет и работает у себя на родине — в Малайзии.

При этом далеко не все исламские феминистки выросли в мусульманских семьях. Например, Амина Вадуд, американская женщина-имам.

Она известна тем, что вела богослужение перед смешанной паствой, состоящей из мужчин и женщин: по традиции эту роль должен выполнять мужчина. Она родилась в семье методистов.

Если больше узнать об исламских феминистках, можно увидеть, что у исламских феминисток разная история — и она далеко не всегда (точнее, практически никогда не) сводится к страху уйти из навязанной семьей религии.

Есть ли исламский феминизм в России

В отличие от западных стран в современной России нет движения исламских феминисток. Попытки местных интерсекциональных феминисток (то есть тех, кто уделяет особое внимание пересечению различных идентичностей и различных видов дискриминаций) говорить о праве феминисток оставаться мусульманками обычно вызывают бурные споры даже в специальных группах в соцсетях.

Феминистки, которые открыто говорят или пишут о своей религии, часто подвергаются остракизму со стороны мейнстримных феминисток.

Бывает, что мейнстримные феминистки уговаривают своих союзниц-мусульманок отказаться от своей религии, и, если они не соглашаются, рвут с ними все связи. Вероятно, это одна из причин, по которой многие из тех, кто мог бы стать основательницами русскоязычного исламского феминизма, не стремятся ими становиться.

Другая причина — относительная слабость российского феминистского движения в сочетании с небольшим процентом прогрессивных мусульманок среди людей, проживающих на территории Российской Федерации. Последнее может быть связано и с авторитаризмом и изолированностью таких преимущественно исламских регионов России, как Чечня и Дагестан, и с неприятием мигрантов среди «прогрессивной» части населения России. Из-за этого мусульмане (основная часть которых в большинстве российских территорий является мигрантами) при высказывании своей позиции подверглись бы давлению как со стороны своих диаспор, так и со стороны «прогрессивных» активистов.

* * *

И западные СМИ, и исламские экстремисты пытаются убедить нас в том, что все мусульмане должны быть фундаменталистами. И те и другие используют этот аргумент для оправдания войн. Именно поэтому крайне важно предлагать альтернативную точку зрения.

Чтобы одновременно ослабить влияние «комплекса белого спасителя» и оспорить исламско-фундаменталистскую пропаганду, необходимо показывать разные точки зрения на ислам, особенно те из них, которые можно назвать прогрессивными и пацифистскими.

Отсутствие исламского феминизма и исламских прогрессивных течений в России и в отечественной массовой культуре не только способствует усилению исламофобских и милитаристских настроений среди населения, но и дают исламским фундаменталистам и околофундаменталистским течениям монополию на трактовку ислама. Это вредит всем: мигрантам, российским гражданам, которые из своего кармана оплачивают войны на Ближнем Востоке, и, конечно, женщинам из исламских стран, которые подвергаются гонениям из-за этих военных разборок.

Научиться воспринимать исламский феминизм всерьез — значит сделать шаг к тому, чтобы отделить феминизм, который борется за равенство всех женщин, от «колониального» феминизма, который ставит западный милитаризм выше безопасности мусульманок и женщин из стран с преимущественно исламским населением.

Сила белых:
как появились геи-националисты и за что они полюбили Трампа

В молодости Джек Донован жил в Нью-Йорке, подрабатывал танцором гоу-гоу, тусовался с дрэг-квин и ходил на гей-парады. Но вскоре отказался от карьеры в арт-индустрии, стал участвовать в боях без правил и решил, что больше не будет называть себя геем. Донован стал «андрофилом» и разнорабочим.

«Я не могу называть себя геем, так как это слово значит гораздо больше, чем влечение к человеку своего пола. Слово „гей“ подразумевает политическое движение, которое поддерживает мужененавистнический феминизм, виктимную ментальность и левые взгляды. Чтобы быть маскулинным, необязательно заниматься сексом с женщинами», — пишет он в своей книге «Андрофилия: Манифест: Отрицание гей-идентичности и утверждение маскулинности».

В представлении Донована андрофилы — это гомосексуалы, которые верят в права только одной социальной группы — белых цисгендерных мужчин: «Если маскулинность — это религия, значит, андрофилы станут её жрецами».
Донован — радикальный противник гендерного равенства, ЛГБТ-солидарности, а главное — мультикультурализма.

Андрофилия — новое движение для американской политики, которое вполне объясняется популярностью новых правых, или «альт-райтов» (ультраконсервативное политическое движение, появившееся во время выборов президента 2016 года и вдохновлённое внезапной популярностью Дональда Трампа). В своей концепции Донован переосмысляет мужскую гомосексуальность, считая, что геи должны сконцентрироваться на утверждении превосходства белых мужчин.

Андрофилам не нужна поддержка ЛГБТ хотя бы потому, что, по мнению Донована, все лесбиянки сходят с ума по феминизму, а квир-движение в целом выставляет мужчин как жертв, что в корне неверно. В своих книгах ультраправый гомосексуал пишет, что мужчины должны «образовывать стаи и специальные лагеря», где смогут жить среди себе подобных сильных людей.

Сам Донован уже нашёл свою стаю — он присоединился к экстремистской группе «Волки Винанды», которая организовала своё постоянное лесное поселение в штате Вирджиния. В отличие от Донована другие её участники гетеросексуальны, более того — открытые неонацисты (сам андрофил высказывается о национальных меньшинствах не так часто). «Волки Винанды» регулярно проводят неоязыческие ритуалы, что для Донована как любителя сатанизма и других оккультных практик настоящий джекпот. Посмотреть, как живёт сам Донован — без сомнения, конвенционально красивый, спортивного вида мужчина, — можно в его инстаграме, где он уже обзавёлся небольшой армией фанатов. Правда, непонятно — поклонники ценят в нём политическую идею или архетипичного доминанта в БДСМ-эстетике.

Папочка Трамп

Но далеко не все гомосексуалы-альт-райты бравируют маскулинностью. Во время выборов в США 2016 года Дональд Трамп стал «папочкой» (так его шутя называют правые геи) для многих молодых людей. «Twinks for Trump» (примерный перевод дефиниции — миловидные геи за Трампа) — так называется арт-проект, который сделал Луциан Винтрич — фотограф из Нью-Йорка и большой сторонник нынешнего президента.

Винтрич сфотографировал молодых парней полуобнажёнными, часто стараясь представить моделей намеренно андрогинными и объективированными. В ход шли шубы, манто, крупная блестящая бижутерия и кроп-топы, а главное — уже ставшие легендарными кепки с надписью «Make America Great Again». «Многие американцы смеются над сторонниками Трампа, изображая их обрюзгшими людьми среднего возраста из глубинки, глупыми, не соображающими, о чём они говорят. Я же хотел показать привлекательных парней-геев из Нью-Йорка в трамповских бейсболках, чтобы бросить вызов либералам», — рассказывает Винтрич, образцовый миллениал из мегаполиса с приятной творческой работой, который называет себя «консервативным либертарианцем».

#DADDYWILLSAVEUS («Папочка нас спасёт») — под таким хештегом Винтрич запустил свой арт-проект в поддержку Трампа. Но как ультраправый политик может помочь молодому гею из Нью-Йорка? Винтрич считает, что в США больше нет серьёзных проблем с ЛГБТ-сообществом, потому что однополые браки разрешили на федеральном уровне. В то время как настоящей опасностью фотограф считает мигрантов: «К нам прибывают жестокие люди, которые верят в жестокую идеологию, и по какой-то непонятной причине мы должны впускать их. Именно они мечтают о массовых убийствах геев. Так что Дональд Трамп был единственным кандидатом, который видел это».

Винтрич перестал называть себя альт-райтом после того, как это слово стало ассоциироваться с известным неонацистом Ричардом Спенсером, призывавшим убивать афроамериканцев. «Теперь многие из нас стали в шутку называть себя альт-лайтами. Я не поддерживаю убийства чернокожих и вообще насилие в любом виде», — говорит Винтрич. Его любовь к Трампу объясняется верой в свободный рынок, антиглобализм и жёсткую миграционную политику.

Одно время Винтрич тесно сотрудничал с дискредитировавшей себя иконой альт-райтов — журналистом Майло Яннопулосом, который также является открытым гомосексуалом и во время последних президентских выборов в США был одним из главных лиц публичной кампании Дональда Трампа.

Демон эпохи постправды

Путь к славе Майло начался во время интернет-противостояния Gamergate, где обсуждалась мизогиния в сфере компьютерных игр. Майло терпеть не может феминисток, поэтому в этом споре занял позицию противника любой политкорректности. Из-за его нападок разработчица компьютерных игр Брианна Ву была вынуждена переехать и нанять телохранителя. Майло спровоцировал волну преследования программистки: в один момент её домашний адрес запостили на Reddit — и на девушку обрушилось огромное количество угроз с обещаниями её изнасиловать.

Майло журналист, специализирующийся на теме новых технологий, возможно, именно поэтому он так подкован по части троллинга и вирусных высказываний в Сети. Он начал свою карьеру в британском издании The Daily Telegraph, а после увольнения оттуда создал собственный сайт The Kernal, который быстро пришёл в упадок, так как не платил авторам гонорары. За это время он успел прославиться провокационными текстами, например о том, почему женщины хуже работают в технологической сфере. Уже тогда, в Великобритании, Майло стали приглашать как скандального спикера на ТВ-шоу, где он показал себя блестящим популистским оратором.

Накануне президентских выборов Майло пригласили переехать в Штаты и стать колумнистом издания Breitbart News, главный редактор которого — Стив Бэннон (сейчас — старший советник по стратегическим вопросам Дональда Трампа). Майло, в свою очередь, регулярно выпускал эпатажные колонки, которые собирали огромный трафик, и параллельно работал над своей политической карьерой. Она включала и выступления на крупнейших федеральных каналах, и троллинг и буллинг в социальных сетях. Правда в твиттере его довольно быстро забанили: Майло натравил своих читателей на актрису Лесли Джонс, которая сыграла в новой версии «Охотников за привидениями». Он написал, что Лесли выглядит как «чёрный чувак».

«Если кто-то считает тебя расистом, приди к ним в фейсбук и заспамь всю стену свастикой», — таков главный принцип Майло, который счастлив наступлению эпохи постправды. Феминистки, демократы, борцы за права меньшинств кажутся ему скучными и устаревшими, так как не научились иметь дело с такими троллями, как Майло и армия его сторонников в социальных сетях и на имиджбордах. «Феминистки вечно изображают из себя жертв, не понимая, что в наше время не существует никакой приватности. Пусть привыкают», — сказал Майло после того, как Лесли Джонс стали приходить угрозы, а кто-то слил в Сеть её домашний адрес.

«Если кто-то считает тебя расистом, приди к ним в фейсбук и заспамь всю стену свастикой», — таков главный принцип Майло, который счастлив наступлению эпохи постправды.

Майло «нравится быть порочным», поэтому он выбрал быть альт-райтом, разрывая стандартный шаблон о левых взглядах гомосексуалов. Он позволял себе появляться на людях в образе дрэг-квин, устраивать травлю транс-женщины, столкнувшейся с туалетной дискриминацией в университете, заявлять, что занимается сексом только с афроамериканцами, учреждать университетский грант только для белых мужчин, десять лет встречаться с мусульманином и при этом ненавидеть ислам.

Но самую большую известность Майло принесли его публичные выступления в университетах по всей стране. В Стэнфорде журналист рассуждал о недостатках женского интеллекта, в Йеле оделся в костюм индейца и говорил о культурной апроприации. Всё это очевидная провокация, которая сначала вызывала справедливые акции с плакатами и лозунгами со стороны студентов, а потом и вовсе вылилась в пожар в университете Беркли, где студенты жгли файеры и дымовые шашки в отместку Майло.

Майло стал настоящей звездой: его спонсировали бизнесмены, а крупное издательство заключило с ним контракт на издание книги на 250 тысяч долларов. Но всё закончилось после того, как альт-райт объявил, что не видит ничего плохого в половых связях 13–15-летних подростков и взрослых людей. По его словам, такая связь помогает детям обрести любовь, которую не дают им родители. «И знаете что? Я благодарен отцу Майклу. Я бы никогда даже близко не научился так хорошо делать минет, если бы не он», — пошутил Майло.

В этот момент Майло перегнул палку. От него отвернулись все: Breitbart News, Республиканская партия, издательство, а в твиттере массово требуют его депортации из страны. Политическая карьера тролля и провокатора закончилась в самый неожиданный для него момент, но правый подъём среди ЛГБТ на этом не остановился.

Европейский квир-популизм

На прошедших президентских выборах во Франции, согласно данным популярной социальной сети для гомосексуалов Hornet, в первом туре один из пяти геев голосовал за кандидата от правой партии «Национальный фронт» Марин Ле Пен, выступающей за жёсткое антимигрантское законодательство. Этот результат соизмерим с результатами выборов по стране (напомним, что в первом туре Ле Пен поддержали 21 % французов).

«Меня волнуют не только права ЛГБТ, у Франции есть куда более серьёзные проблемы: экономическое положение, национальный долг и безработица», — считает открытый гомосексуал Седрик, который учится на инженера. По его мнению, именно «правый поворот» в экономике нужен современной Франции. За Ле Пен решил голосовать и француз Паскаль, но уже по другой причине: «Где геи находятся в самой большой опасности? Конечно, в исламистских странах, где таких, как я, могут даже убить. Я не хочу, чтобы эти люди приезжали во Францию».

Миграционные проблемы, действительно, становятся главной причиной популярности правых популистов среди ЛГБТ. После теракта в гей-клубе в Орландо в штате Флорида в 2016 году, в результате которого погибли пятьдесят человек, многие гомосексуалы посмотрели направо — особенно в Швеции, Германии и Нидерландах.

По одной из версий, Омар Матин, который устроил массовое убийство, будто бы тоже был геем, но из-за давления культурных норм испытывал из-за этого огромное чувство вины. Для большинства это стало лишь ещё одним поводом обсудить общественное и религиозное давление на ЛГБТ, в то время как ультраправые политики пошли другим путём.

Вилдерс упирал на то, что именно ислам представляет главную угрозу для его традиционно толерантной страны. «Если кто-то избивает гомосексуалов — знайте, это мусульмане».

Герт Вилдерс, глава голландской «Партии за свободу», использовал ситуацию, чтобы набрать очки среди гомосексуалов. Голландия — первая страна в мире, где легализовали гей-браки (закон был принят в 2001 году), так Вилдерс упирал на то, что именно ислам представляет главную угрозу для его традиционно толерантной страны. «Геи могут подвергнуться большой опасности из-за массовой миграции. Если кто-то избивает гомосексуалов — знайте, это мусульмане. Амстердам традиционно считался гей-столицей Европы, но из-за мигрантов это подходит к концу», — говорит один из сооснователей «Партии за свободу» Мартин Босма.

Вилдерс тот человек, который рассказал Трампу о необходимости повернуться лицом к ЛГБТ-сообществу. Он даже придумал похожий лозунг: «Верните нам Голландию» («Make the Netherlands ours again» по аналогии с «Make America great again»).

Разумеется, все разговоры об опасности мигрантов для гомосексуалов — популистские лозунги, имеющие мало общего с действительностью. Согласно исследованию министерства юстиции Голландии 2009 года, только 14 % преступлений на почве гомофобии совершаются мигрантами, все остальные — людьми голландского происхождения. Таня Инеке, президент голландской ЛГБТ-организации COC Netherlands, рассказывает, что «Партия за свободу» Вилдерса стала сторонницей ЛГБТ подозрительно поздно, до этого она развернула целую кампанию против инициативы упростить получение новых документов для трансгендеров и лишь на фоне последних событий решила привлечь дополнительный электорат.

У Вилдерса, в отличие от Трампа, есть чёткая идеология: национализм, ксенофобия и исламофобия, — считает Сара де Ланге, профессор политологии Амстердамского университета. Запрет на Коран, налог на хиджабы, закрытие всех мечетей и границ для мигрантов, а также выход Нидерландов из Евросоюза — вот минимальная программа правого популиста, который думает, что европейские ценности — свобода, демократия, права человека — несовместимы с исламом.

Похожий подъём национализма среди ЛГБТ можно увидеть и в Швеции. Там уже второй год подряд проводят неофициальный гей-прайд в районах Тенста и Хасби в Стокгольме, население которых примерно на 75 % состоит из мусульман. Организатор события Ян Шуннессон, журналист и преподаватель, считает, что гей парады проходят в Стокгольме в принципиально неверных местах. «В таких районах на представителей ЛГБТ до сих пор могут напасть, так что это наш способ побороть нетерпимость», — рассказывает Ян, известный по своим публикациям в ультраконсервативных изданиях.

Проблемы белых людей

В последние годы права ЛГБТ постепенно отходят на второй план для самих представителей сообщества. Легализация однополых браков, растущая толерантность и либеральные ценности сделали своё дело: в развитых европейских странах гомосексуалы стали чувствовать себя более безопасно и меньше задумываются о дискриминации. Многим геям больше не нужно быть левыми активистами. Теперь они имеют возможность заводить семью, обустраивать вполне буржуазный быт в предместье больших городов и даже голосовать за ультраконсервативных политиков.

Главным лицом такого поворота можно считать новую руководительницу ультраправой немецкой партии «Альтернатива для Германии» Алису Вайдель. В Германии однополые браки до сих пор не легализованы, однако есть их аналог — гражданские партнёрства, которые включают практически тот же список прав, что и для супружеских пар. Именно в таком виде отношений Вайдель состоит со своей партнёршей, с которой воспитывает двоих детей. Казалось бы, идеальная кандидатура для продвижения левой повестки: женщина, лесбиянка, с благополучной семьёй с двумя детьми. Чем не икона феминизма и инициатор легализации однополых браков?

Однако Вайдель — националистка, которая за свою не слишком долгую карьеру успела усомниться в необходимости Евросоюза и заявила, что мусульмане до сих пор живут в каменном веке. А главное, Вайдель согласилась с мнением одного из членов партии, который сообщил, что Гитлера нельзя считать абсолютным злом, что в Германии, казалось бы, приравнивается к политическому самоубийству.

Неудивительно, что в «Альтернативе для Германии» существует отдельная группа для представителей ЛГБТ, которую возглавляет активист Алекс Тассис. Он уверен, что легализация гей-браков — это проблема высших слоёв общества, тогда как реальная угроза — это исламизация. Тассиc считает, что их партия в скором времени станет самой популярной среди гомосексуалов, которые забудут о мультикультурализме как «западной фантазии» и осознают, что идея о гендерном равенстве — «психическое отклонение», то есть сосредоточатся на ненависти к мигрантам.

Стать как все

«Правый поворот» в гомосексуальной среде, которая традиционно считалась левым электоратом, приводит к вполне неожиданным результатам. В своей колонке в New York Post американский журналист-гомосексуал Чедвик Мур рассказывает, что, осознав себя консерватором, он сумел сблизиться с семьёй как никогда раньше. Его отец-фермер, придерживающийся традиционных взглядов, наконец нашёл в нём единомышленника, что раньше было невозможно не только из-за гомосексуальности, но и левых взглядов Чедвика.

Немецкий социальный психолог Беата Кюппер тоже считает, что речь идёт о растущем желании гомосексуалов стать частью большинства. Экстравагантная для гея политическая позиция становится единственным способом объявить о своей «нормальности» — ведь, несмотря на результаты борьбы за равные права, ЛГБТ всё ещё остаётся маргинализированной группой. «Это что-то вроде защитного механизма. Люди думают, что если будут кого-то унижать, то сразу будут выглядеть лучше на его фоне, и этот механизм особенно актуален для меньшинств», — рассказывает Кюппер. По её мнению, некоторые представители меньшинств оскорбляют других, чтобы утвердить собственную нормальность и отвлечь внимание окружающих от своей гомосексуальной, этнической или любой другой идентичности.

С другой стороны, на фоне роста правых движений происходит ренессанс мифа о превосходстве «белого мужчины из среднего класса», который теперь может быть не только гетеросексуальным, но и гомосексуальным. Таким образом, геи пытаются войти в самую привилегированную группу, способствуя дискриминации других людей: женщин (как гетеросексуальных, так и гомосексуальных), трансгендеров и мигрантов. Маскулинность в этой системе координат становится новым водоразделом и в ЛГБТ-сообществе.

Правда, личный опыт Чедвика Мура говорит о том, что большинство гомосексуалов стараются противостоять «повороту вправо» внутри движения: «После того как я обозначил свои консервативные взгляды, люди из бара, куда я ходил десять лет, перестали со мной здороваться, а мой лучший друг перестал со мной общаться». На выборах США 2016 года Мур, вопреки своей новой идентичности, поддержал Хиллари Клинтон.

Правые девушки: как феминистки на Западе стали поддерживать ультраправых

Американская суфражистка и активистка движения за трезвость Фрэнсис Уиллард, выступая за законодательный запрет алкоголя, в своих речах часто обращала особое внимание на то, что спиртные напитки якобы увеличивают число преступлений небелых мужчин в отношении белых женщин. Британская суфражистка Нора Элам разделяла и продвигала фашистскую идеологию. Американская активистка за доступную контрацепцию Маргарет Сэнгер, благодаря которой существует организация Planned Parenthood, симпатизировала евгеническим идеям. Американская писательница и феминистка Бетти Фридан выступала против активной и открытой вовлечённости лесбиянок в феминистское движение, потому что считала, что ассоциация с ними могла навредить репутации феминизма. Российская феминистка и писательница Мария Арбатова заявляла об опасности «нелегальных» мигрантов и поясняла, что, пока вопрос с миграцией не будет решён, «мы не будем безопасно ходить по нашему городу».

Феминизм никогда не был полностью свободен от дискриминационных риторик: расистской, трансфобной и гомофобной, классистской и мизогинной. По просьбе Wonderzine гендерная исследовательница Катерина Денисова рассказывает о природе альтрайт-феминизма, его видах и причинах поддержки женщинами правых и ультраправых политиков.

В своей книге «Right Wing Women» радикальная феминистка Андреа Дворкин анализирует, что мотивирует женщин поддерживать правых политиков. Она опровергла популярное мнение, что женщины биологически более склонны к консерватизму в силу потенциального материнского статуса, — и заявила, что причины предполагаемого женского «консерватизма» скорее социальны. По мнению Дворкин, правые политики и партии умело играют на страхах и уязвимостях женщин, обещая им защиту от насилия, поддержку семьи и материнства и предлагая чёткий свод правил, следование которым якобы обеспечит женщинам привилегированный статус и обезопасит их от различных угроз.

Действительно, многие европейские правые политики используют «заботу» о правах и свободах женщин как политический приём, позволяющий продвигать дискриминационные законопроекты и инициативы. Например, лидерка немецкой правой партии «Альтернатива для Германии» с 2015 по 2017 год Фрауке Петри не раз говорила об опасности «исламизации» Германии в контексте прав женщин: «Германия была страной без исламского террора и растущей преступности, страной, где невозможно было представить, чтобы женщин массово насиловали». Схожим образом программа лидерки французской националистической партии «Национальный фронт» Марин Ле Пен включала в себя предложения не только добиться равной оплаты труда для мужчин и женщин, но и «защитить права женщин от исламизма». В этой же программе Ле Пен предложила радикально снизить количество прибывающих во Францию мигрантов и усложнить процедуру получения французского гражданства.

Связка борьбы с исламом и миграцией и феминистской риторики подтолкнула исследовательницу Сару Фэррис ввести термин «фемонационализм», обозначающий ассоциацию между националистическими идеологиями и некоторыми феминистскими идеями. По её мнению, именно эта ассоциация, а также периодическая апелляция к правам ЛГБТК-людей отличает новых националистов от их предшественников. В 2007 году гендерная исследовательница Джасбир Пуар предложила к использованию схожий термин «гомонационализм», описывающий эксплуатацию антигомофобной, поддерживающей ЛГБТК-людей риторики националистическими политиками.

Представление о мусульманских и других незападных культурах как автоматически более патриархальных деколониальные феминистки разоблачают как ложное. Однако некоторые феминистки продолжают поддерживать государственную борьбу с «исламизацией» (например, выступая за запреты хиджабов в публичных местах), мотивируя это заботой об «угнетённых» мусульманках, которым нужна защита более «прогрессивных» западных феминисток. Подобное отношение к небелым людям получило название «комплекс белого спасителя», а феминизм, не учитывающий специфические опыты небелых женщин, называют «белым феминизмом».

Риторика «белого спасителя» прослеживается и в русскоязычных феминистских националистических сообществах. Одна из основательниц сообщества «Right Girls» сказала в интервью: «Я согласна с тем, что феминизм там [на Кавказе] абсолютно необходим, и могу точно сказать, что изменение положения женщин на Кавказе будет первейшим индикатором того, что русские плотно контролируют этот регион. <…> В русских интересах — смирить гордыню местных джигитов и привести их к порядку. Но это же и в интересах кавказских женщин». По мнению создательниц сообщества, национализм и сексизм — противоречащие друг другу мировоззрения, потому что для истинного националиста нация является высшим сувереном, соответственно, он не может дискриминировать её половину. Национализм, с точки зрения участниц «Right Girls», не только антисексистский, но и «феминистичный по своей природе», потому что противопоставляет себя «крайне мизогинным сообществам», которые «закутывают женщин в хиджаб».

Среди целей национал-феминистского сообщества — полноценная интеграция женщин в национальное сообщество, пересмотр миграционной политики, борьба с исламизмом, проституцией и «дегенеративными проявлениями в культуре», а также женская военная подготовка. Бороться с проституцией одна из создательниц сообщества предлагает с помощью шведской модели криминализации клиента, которую считает вполне соответствующей националистическим ценностям. Называя проституцию «позором для нации», она утверждает, что ни одно истинно национальное государство не позволит проституировать «своих» женщин. Действительно, шведская модель оставляет лазейки для ассоциаций с национализмом, предоставляя социальные гарантии и поддержку только гражданкам Швеции, одновременно с этим депортируя и лишая помощи мигранток, даже если они пострадали от секс-трафикинга.

Отдельного внимания заслуживает набирающее популярность трансэксклюзивное направление радикального феминизма, которое исключает трансженщин из феминистского дискурса и пропагандирует трансфобию, заявляя об опасности трансженщин в женских пространствах и поддерживая законодательные инициативы против трансгендерных людей. «Right Girls» также борются с «трансгендерной идеологией», которая «навязывается» детям и «калечит» их. Как указано в FAQ сообщества, существует только два «биологических» пола и два гендера, причём феминизм должен стремиться уничтожить гендер и опираться только на «биологический» пол. В этом смысле создательницы движения чувствуют свое родство с TERF и даже утверждают, что эту аббревиатуру можно расшифровывать не только как trans-exclusionary radical feminist (трансэксклюзивная радикальная феминистка), но и как trans-exclusionary right feminist (трансэксклюзивная правая феминистка).

Эссенциалистские представления о поле — то, что объединяет TERF и правые популистские идеологии. Если трансэксклюзивные феминистки выступают против «гендерной теории», под которой, как правило, понимают теорию перформативности гендера, то правые популисты атакуют «гендерную идеологию» — чрезвычайно широкий и чётко не определённый термин, который зачастую покрывает всё, что связано с феминистским, антирасистским и антигомофобным движениями.

В манифесте «Альтернативы для Германии» от 2017 года указано: «Гендерная идеология отрицает природные различия между полами, традиционные ценности и роли внутри семьи. <…> „АдГ“ против гендерного образования как вторжения в естественное развитие детей». Схожим образом, опуская часть про «традиционные ценности», трансэксклюзивные феминистки, иконой для многих из которых недавно стала британская писательница Джоан Роулинг, беспокоятся о влиянии «трансактивизма» на детей. Именно детей и подростков неоднократно упоминает в своём эссе Роулинг, объясняя свою позицию. «Я бывшая учительница и создательница благотворительного фонда для детей, что объясняет мой интерес к образованию и защите [детей]. Как и многие другие, я испытываю серьёзное беспокойство насчет влияния движения за права трансгендерных людей на обе эти сферы» — пишет она.

В этом же тексте она беспокоится, что молодые женщины совершают «необратимые действия» со своим телом, в результате которых иногда становятся бесплодными. Чтобы обозначить эту «обеспокоенность» судьбами женщин и детей и через неё оправдать военные действия и другие подобные решения, феминистская теоретикесса Синтия Энлоу ввела термин «womenandchildren» («женщины-и-дети»). Важная функция этого словосочетания, подчёркивает Энлоу, заключается в том, что женщины группируются с детьми не как их опекунши и защитницы, но как равные им в своей беспомощности и зависимости.

Эссенциалистские представления о поле — то, что объединяет TERF и правые популистские идеологии

Забота о «женщинах-и-детях» — удобный инструмент для правых политиков, которые нередко используют «феминистские» аргументы в своих речах. Например, сенатор от штата Оклахома Джеймс Лэнкфорд процитировал эссе Джоан Роулинг, выступая против законопроекта о равных правах для ЛГБТК-людей. Центром борьбы за защиту «женщин-и-детей» и против «гендерной идеологии» во многих странах стали университеты. Самым известным случаем государственной борьбы с гендерными исследованиями стал запрет на их изучение в Венгрии, в результате которого закрылась магистратура по гендерным исследованиям в Центрально-европейском университете Будапешта. Против изучения гендерных исследований также высказывались или принимали меры президент Бразилии Жаир Болсонару, министр окружающей среды Польши Михал Вось, немецкая партия «Альтернатива для Германии». Большинство центров гендерных исследований, открытых в России в 1990-е и 2000-е годы, сейчас тоже прекратили свою работу.

В своей недавней статье для The Guardian Джудит Батлер назвали (Джудит предпочитает местоимения «они» и «их». — Прим. ред.) «антигендерную идеологию» одним из ключевых видов современного фашизма и добавили, что по этой причине TERF не будут частью современного антифашистского движения. «Гендер» в глазах ультраправых, как пишет Батлер, оказывается неразрывно связан со всем, что «вторгается» в «тело нации»: мигрантами, импортом, экономическими последствиями глобализации и т. д. Представление о гендере как о воплощении абсолютного зла, угрожающем «природному» порядку вещей, опирается на антиинтеллектуализм, а он — отличительная черта ультраправых идеологий.

Цитируя Умберто Эко, Батлер обращают внимание, что фашизм — коллаж, сочетающий в себе противоречия. Секрет «успеха» ультраправых — в умелом присвоении, переиначивании и использовании как правых, так и левых риторических стратегий. Так, например, они то отрицают деколониальную риторику, апеллируя к тому, что она якобы оправдывает нарушения прав женщин и ЛГБТК-людей в мусульманских и других незападных культурах, то присваивают себе её и отвергают интерсекциональность, гендерные и квир- исследования как колониальные западные «насаждения». Или апроприируют интеллектуальные достижения радикального феминизма, называя его «правым» и отождествляя всё направление с ответвлением TERF, игнорируя левые корни движения.

Поддержку феминистками правых политиков и партий исследователи объясняют не только эффективными популистскими приёмами последних, но и недостатками некоторых феминистских теорий и стратегий. Независимая исследовательница Флавиа Джодан утверждает, что распространение расистского и националистического «альт-феминизма» — закономерное следствие доминирующей позиции белого неолиберального феминизма. «Результатом становления неолиберального феминизма как „нейтрального“ или как феминизма „по умолчанию“ также стало чувство „усиленной субъектности“. Нам говорят „максимизировать нашу свободу“, мы должны „лучше себя преподносить (продавать)“, нам следует „выбирать то, что мы выбираем“ и требовать лучшего распределения ресурсов. В процессе мы остаёмся с феминизмом, который налагает на нас моральное обязательство по максимизации нашей собственной ценности (стоимости)» — пишет она.

Исследование социологов Беате Кюппер и Вильгельма Хайтмайера 2005 года, в котором изучалась враждебность немецких женщин по отношению к «другим» группам, показало, что наибольший уровень враждебности наблюдается у «низкоквалифицированных» женщин из Восточной Германии, которые чувствуют себя особенно экономически и политически уязвимыми. Важную роль в их дискриминационных взглядах играли представления о продуктивности и успехе: тогда, когда у них не получалось реализоваться в жизни, «враждебные» женщины пытались достичь социального, политического и экономического равенства через притеснение более слабых групп.

Именно культ успеха и «усиленной субъектности» приводит к тому, что такие деятельницы, как Сара Пэйлин, Иванка Трамп, Мишель Бахманн, Марин Ле Пен и Маргарет Тэтчер, называются феминистскими иконами, которые вдохновляют многих избирательниц и выступают в качестве «дружелюбных» лиц дискриминационных политик. Во многих ультраправых партиях Европы женщины занимали и занимают лидирующие позиции: Алис Вайдель из Германии, Беата Шидло из Польши, Ильдико Пелчне Галл и Дора Дуро из Венгрии. С одной стороны, они продвигают дискриминационные запреты или усложнение контрацепции и абортов, а с другой — предлагают некоторым группам женщин экономические преимущества. Например, ультраконсервативная польская партия «Право и справедливость» запустила программу «Семья 500+», в рамках которой семьям с детьми ежемесячно перечисляется материальная помощь.

В конечном итоге авторки масштабного исследования «Triumph of the Women? The Female Face of the Populist & Far Right in Europe» предлагают прогрессивным политикам и исследователям задаться вопросом: «По-прежнему ли наши стратегии привлекательны для избирательниц? Или они, наоборот, толкают женщин в объятья правых популистов, которые завлекают их простыми истинами и образами идеальной традиционной семьи?» Они настаивают: любой анализ, который объясняет растущую популярность ультраправых идеологий исключительно экономической уязвимостью белых мужчин-рабочих, упускает из виду важнейшие гендерные аспекты. Чтобы восполнить этот пробел, цитируя Джудит Батлер, «нам больше, чем когда-либо, нужны гендерные исследования».

Мне уже приходилось обращать внимание на пропаганду ультраправых идей среди постсоветских радикальных феминисток. Паблики «Злобные TERF», «Твоя Ужасная Леди», «ИТОМП» («И тут он мне пишет» — стёб над сообщениями мужчин на сайтах знакомств) и многие другие пестрят не только трансфобными, но и расистскими, нацистскими, гейфобными, эйблистскими, наркофобными (в духе «наркоманы — неполноценные люди») комментариями. Сначала гуриня даёт фанаткам команду: «Фас!» — указывая в сторону транс-людей, а потом постепенно разрешает поливать грязью всех остальных, кроме «белых здоровых женщин». При этом далеко не все транс-эксклюзивные, а проще — трансфобные, феминистки именуют себя правыми. Многие заявляют, что правые и левые течения суть выдумки врагов — мужчин, и ничего общего с мужскими движениями настоящие эмансипантки иметь не хотят. Вот только воспроизводят при этом характерную для мужчин-консерваторов риторику, но это такая ерунда!

Однако в последние годы активизировался и правый феминизм «в чистом виде». Если в 2000-е он считался синтезом мужских фантазий о строгой госпоже с хлыстом и постмодернистских фанфиков в Живом Журнале (см. сообщества типа «Нордического Матриархата»), то сейчас появились феминистки, совершенно серьёзно позиционирующие себя как правых. На их русскоязычные паблики, в основном, подписаны женщины из Украины, России и Беларуси, а также — эмигрантки из обеих Америк. Например, чудесный паблик «Right Girls» с подзаголовком «Alt-Fem», то есть альт-райт-феминистки.

Идеологическая составляющая напоминает набор заповедей для немногочисленных, но весьма агрессивных нацисток нулевых («Помни о ЗОЖ и носи с собой нож»). Тогда нацисты воспринимали этих девушек (обычно не называвших себя феминистками либо вообще не знающих ничего о феминизме) как вспомогательные батальоны для борьбы с захватчиками славянской земли. В райтфеме немало активных комментаторов-мужчин — бывает, что несколько постов подряд комментируют только парни, — а число мужских аккаунтов среди подписчиков заметно выше, чем в любом «мужелюбивом», с точки зрения классического радфема, интерсекциональном паблике с блэк-джеком и профеминистами.

Учитывая трансфобную политику паблика, это вряд ли транс-парни. Правые цис-мужчины следят за деятельностью сестричек и снисходительно похлопывают тех по плечу: молодец, девочка, поможешь нам чернобесов да извращенцев побороть, а мы тебе за это конфетку.

Тематика текстов райтфема уныла и предсказуема: «выгоним мигрантов из Скандинавии!» (1, 2), «долой транс-женщин из женских туалетов!», «вернём дореволюционные нормы — не хочу быть товаркой или товаришкой, хочу, чтобы меня называли госпожой!» (источник). А всё потому, что коммунисты — такой же мусор, как исламисты, угнетающий белых воительниц.

Пахать, как её прабабки, на барщине и рожать двенадцать детей консервофем — так иронически окрестили в соцсетях правых феминисток, — почему-то не хочет, а ведь это очень скрепно, духовно и дореволюционно. Никаких трансов, опять же, и общественных туалетов тоже — возродим славянскую природу и будем ходить за кусты.

«Right Girls» выпустили несколько ложноножек. Это одноимённый канал в Телеграме, «РусФем» (пышно названный «Третьим Путём Феминизма» — не гнусной же третьей волной называть, в самом деле, — этот паблик сейчас почищен: не иначе, толерантная служба поддержки добралась) и «Нордическая ЖЕНЩИНА». Именно так, капслоком, чтобы лучше донести до заражённых толерастией сородичей каноны нордической внешности и презрение к чужеземцам. На аватаре «нордического» паблика — известное (в узких кругах) изображение юной атлетки Рейха. Среди рекомендованных администрацией «ЖЕНЩИНЫ» — закрытый паблик по изучению оккультного фашистского общества «Аненербе». И ничего, что германские фашисты считали женщин просто инкубаторами для производства арийских солдат.

В Телеграме админка обещает «перевернуть игру, разметать старый правый дискурс, с его тоской по лапотно-патриархальному прошлому, и создать новый, адекватный эпохе». Пока что у неё получается только репостить мужчин, недовольных тем, что аргентинцы в Ростове тусили с россиянками. А всё оттого, что не растут на осине апельсины, не сделать проженским движение, в основе которого лежит догмат превосходства белого цисгетеросексуального мужчины правильной расы над всеми остальными. Те же самые парни из группы поддержки, что аплодируют трансфобным выкрикам в паблике, не позволят. Женщина в недорейхе может научиться стрелять, но ничего серьёзнее присмотра за пленницами концлагеря ей не доверят.

Существуют ещё более альтернативные «альтернативно-правые феминистки». Если расово верные райтфем кричат про моральный облик арийской матери, а трансгендеров ненавидят, то Анна Купеева-Лаврук сама является транс-женщиной. Она ведёт паблик «Flammende Welt». Снова немецко-рейховские аллюзии — и они не случайны. Анна обожает усташей — славянских фашистов, использовавших такое оружие, как «сербосек», для геноцида сербов и ромов, а в юности мечтала стать «сумрачным нацистским гением».

Анна выступает против самого принципа прав человека и правозащитных организаций, пропагандирует радикальное лесбийство и убийство мужчин, презирает всех трансгендерных женщин, кроме себя, и известна веерной рассылкой угроз и фотографий с расчленёнкой «идеологическим врагам», то есть квирам и интерсекциональным феминисткам. Пользуется сомнительными терминами вроде «женская половая раса». Невзирая на антимужские заявления, Анна уважает Эволу и Гитлера.

Большинство цисгендерных радфем не оценили товарку. Любовь Калугина жёстко высмеяла Купееву, а другие радфем присоединились к ней. Тем не менее, состав подписчиц Купеевой (героиня ведёт ещё один паблик, «LIBFEM CONTRA FEMINAS») частично пересекается с подписчицами райтфема. С паршивой овцы, значит, хоть шерсти клок: ругает проклятых трансов (кроме себя), постит арийскую годноту, воспевает оружие.

Почему такие паблики вредны? Можно ведь посчитать их просто чуланами для истерической болтовни и выпуска пара.

Во-первых, как ранее было сказано, администрация пропагандирует расизм, гомофобию (в лесбийских пабликах — ненависть к геям, в остальных — и к геям, и к лесбиянкам) и другие опасные вещи. Во-вторых, правые «феминистки» создают ложное представление об интерсекциональном феминизме. Все транс-инклюзивные феминистки объявляются сторонницами проституции, даже если открыто выступают против её легализации. Почему? Потому что либо у райтфема квадратно-гнездовое мышление («интерсек не может быть против проституции, ведь там трансы, а трансы поддерживают проституцию всегда»), либо они сознательно клевещут на интерсекционалисток, воспринимая их как соперниц, отбивающих «электорат». Важно оболгать третью волну феминизма в глазах потенциальных соратниц, плохо разбирающихся в особенностях разных идеологических движений.

В-третьих, эти женщины забрасывают транс-людей и интерсекционалисток оскорблениями, обещают избить их и взломать их аккаунты. Так, осенью прошлого года руководительница «РФО ОНА», открытая транс-женщина Кира Соловьёва, долгое время получала хамские комментарии от поклонницы Купеевой Эльвины Эллариэ и создательницы профашистского паблика «Casus Belli» Оксаны Шаблий. Сейчас Эльвина закрыла страницу, но раньше на ней красовались скрины с обещаниями натравить на Киру накачанных лесбиянок-бучей и переломать ей кости.

Мне регулярно приходят хамские сообщения с различных райтфемовских фейков — например, симпатизирующая не только Гитлеру, но и Сталину Купеева пишет гадости под дивными псевдонимами «Нина Ежова», «Мария Берия», «Полина Андропова» и др.

Забаненные Кирой Соловьёвой райтфем строчат другим квир-феминисткам обещания расправиться-таки с неугодной активисткой.

А однажды мне довелось узнать от Оксаны Шаблий, что я не просто «поддерживаю проституцию», но и работаю в украинской «Amnesty International» — организации, которую наша амазонка обвиняет в сотрудничестве с сутенёрами. Также «легалайзершей» объявлена киевская социологиня Анна Гриценко, ничего о необходимости легализации не говорившая. Информацию о её реальной позиции легко найти в поисковиках.

В Украине правофеминистскую позицию продвигает Мария Дмитриева, националистка, модераторка сообщества Feminism.Ua, в прошлом — известная ЖЖ-блогерка maryxmas. Не являясь специалисткой по квир-теории, она, тем не менее, рассуждает о проблемах транс-людей с видом экспертки и всячески обесценивает их трудности.

В сообществе, позиционируемом Марией как основная украиноязычная фемгруппа, регулярно появляются посты с «разоблачениями» транс-лобби.

Дмитриева не любит, когда обсуждают её внешность, но самой обсуждать внешность трансгендеров — совсем другое дело.

Квир-активист Юрий Франк так описывает один из скандалов с участием Дмитриевой:

«Сначала вконтакте пишут «убей транса — спаси женщин», потом выдают оскорбительный трансфобный хейтспич, потом в коменты приходит трансгендерная женщина и в состоянии аффекта пишет соответственный ответ, а потом заслуженная феминистка Мария Дмитриева скринит ее комментарий без контекста и постит в Феминизм. юа как пример ужасной мизогинии транс-женщин…

апд: оказалось, что комментарий принадлежит даже не транс-женщине, а какому-то интернет-маскулисту, который таким образом развлекается. что, честно говоря, делает ситуацию еще более гадкой и абсурдной».

Кому принадлежит аккаунт, с которого был написан вышеупомянутый комментарий, также легко выяснить. Но райтфемкам Google не писан. Они живут в своём мире мрака и тлена, где в квартиры одиноких белых лесбиянок по ночам забираются чёрные транс-женщины, угрожая толерантностью. И ничего, что самим белым лесбиянкам эта самая толерантность нужна, как воздух. В своих попытках скопировать дискурс белых консерваторов они забывают, что рубят сук, на котором сидят. Вряд ли белые мужчины, вышвырнув понаехавших и отменив либеральные «трансозаконы», пожалеют сестричек. Повоевали за «спасибо» — и на кухню.

Почему победа Марин Ле Пен станет поражением феминизма

Вчера вечером французские телеканалы транслировали в прямом эфире захватывающее реалити-шоу, которое можно увидеть лишь раз в пять лет: речь, конечно, о дебатах между двумя кандидатами на пост президента страны, кульминации предвыборной гонки. В финальный тур голосования, который состоится седьмого мая, прошли центрист Эммануэль Макрон и представительница ультраправых Марин Ле Пен, которой, судя по опросам, симпатизирует большинство россиян.

В отличие от сдержанного Макрона, относительно недавно появившегося в поле внимания французских избирателей, 48-летняя Ле Пен — политическая деятельница с большим опытом партийной работы, пулом преданных последователей и сложным семейным багажом. Отец кандидатки — Жан-Мари Ле Пен, одиозный националист и основатель консервативной партии «Национальный фронт», которую до недавнего времени возглавляла сама Марин. Рассказываем о главной женщине во французской политике и о том, почему её приход к власти (судя по опросам, маловероятный, но мы все помним недавние выборы в США) будет означать поражение, а не победу феминизма.

Династия

Официальная автобиография Марин Ле Пен «Против течения» начинается с жуткого эпизода из детства: она рассказывает о взрыве, который разрушил квартиру её семьи и травмировал на всю жизнь — по словам Ле Пен, именно так, в восемь лет, очнувшись в собственной постели посреди осколков, она узнала о профессии своего отца. Ответственность за теракт, разрушивший половину многоэтажного дома в роскошном пригороде Парижа Нёйи-сюр-Сен, взяла на себя неизвестная экстремистская «группа еврейской памяти». Но Жан-Мари Ле Пен был в сложных отношениях со многими: на протяжении своей бурной карьеры, которая продолжается до сих пор, политик успел оскорбить всех, кого можно оскорбить, посылал к чёрту журналистов, кричал на однопартийцев и бросался с кулаками на оппонентов. В 1956 году в одной из таких схваток Ле Пен потерял глаз, из-за чего долгое время носил повязку, позже сменив её на привлекающий меньше внимания протез.

Отношения Марин и двух её старших сестёр с отцом никогда не были простыми: в 1987 году таблоиды смаковали подробности некрасивого развода родителей, мстивших друг другу, в школе девочки столкнулись с травлей со стороны одноклассников и преподавателей, а после окончания юридического факультета Марин с большим трудом устроилась на практику: ни в одной из адвокатских контор не хотели иметь дела с семейством Ле Пен. По словам самой Марин, не самое счастливое детство и необходимость объединяться против обидчиков в школе подтолкнули её к юридической, а затем и политической карьере.

Сейчас пиарщики кандидатки представляют всю её жизнь как большой осознанный путь к президентскому креслу, однако по немногочисленным свидетельствам можно догадаться, что молодость Марин была вполне обычной и не во всём соответствовала линии партии: преподаватели университета отзывались о ней как о простой студентке-прогульщице, а бывшие подруги вспоминают, что Марин любила клубы, где лихо отплясывала под афро-поп и самбу. Помимо отца в жизни девушки был ещё один яркий человек — крёстный «Мсье Эрик», легендарный мафиози, которого неоднократно привлекали к ответственности за сутенёрство. Да и ультраправые взгляды, судя по всему, политик разделяла не всегда: первой адвокатской работой Ле Пен была защита прав мигрантов. Все эти истории о юности Ле Пен собрали в своей книге-расследовании «Политика вопреки» журналисты Матьё Дежан и Давид Дусе — складывается ощущение, что в этом издании и в официальной автобиографии речь идёт о совершенно разных людях.

Сегодня дочери печально известного националиста не распространяются о том, в каких они отношениях с отцом: известно, что старшая Мари-Каролин, покинувшая партию отца ради «Национального республиканского движения», и сама Марин не разговаривают с ним много лет. Возможно, на первых порах участие будущей кандидатки в президенты в жизни партии было лишь попыткой построить отношения с отцом и завоевать его уважение: в одном из интервью Марин с горечью вспоминала, что глава семьи всегда был далёк от дочерей и не интересовался их жизнью, а едва ли не первый их осмысленный разговор состоялся во время муниципальных выборов, где отец и восемнадцатилетняя дочь работали вместе.

Политическая программа

Марин Ле Пен, как дипломатично выразился Владимир Путин, представляет «достаточно быстро развивающийся спектр европейских политических сил» — то есть ультраправых, завоевавших во Франции небывалую популярность на фоне миграционного кризиса во время правления социалиста Олланда. Несмотря на то что её позиция очевидна и многим даже близка, в попытке привлечь больше избирателей Ле Пен намеренно дистанцировалась от отцовского «Национального фронта»: партия Жана-Мари Ле Пена ассоциируется с расизмом, ксенофобией и антиконституционными заявлениями, что кандидатка в президенты разумно посчитала риском для своей кампании. В конце апреля Марин Ле Пен объявила, что временно отступит от своих обязанностей главы «Национального фронта» — судя по всему, это символический жест, который должен напомнить избирателям, что Ле Пен на выборах представляет прежде всего себя и народ Франции, а не какую-то политическую силу.

В 2016 году Марин Ле Пен заявила, что традиционная система устарела, а она сама не относит себя ни к левым, ни к правым. При этом её предвыборная программа вполне вписывается в правую риторику: кандидатка обещает, что в течение года после выборов выведет Францию из совместного военного командования НАТО, устроит референдум по «Фрекзиту» (выходу Франции из Евросоюза), вернёт национальную валюту — франк, а также жёстко сократит иммиграцию — в первую очередь за счёт трудовых мигрантов, беженцев, программ по воссоединению семей и «права почвы». Это очень радикальные меры для Франции с её концепцией равенства и братства, где особенно трепетно относятся к этническому многообразию. Прошедшие дебаты ещё раз показали, что свои позиции Ле Пен готова резко отстаивать, не всегда заботясь о достоверности аргументов. Рациональный Макрон раскритиковал экономические аспекты программы Ле Пен; она, в свою очередь, осыпала оппонента оскорблениями, заявив, что он «продаст всю Францию с потрохами», как только окажется в президентском кресле.

И всё же стоит отдать должное работе Ле Пен по преобразованию отцовской партии: если раньше «Национальный фронт» был довольно маргинальным, то сегодня это популярная партия с внятной программой, в некоторых аспектах даже более либеральной, чем у центристов и левых. Заняв пост главы партии в 2003 году, Марин отстранила отца от управления — под её руководством дела быстро пошли в гору, а обширная кампания по «дедемонизации» дала плоды: в 2014 «Национальный фронт» получил 24 места в Европарламенте (всего у Франции их 74). Хотя рейтинг Ле Пен ниже, чем у центриста Макрона, ситуация на грядущих выборах сильно отличается от 2002 года, когда во второй тур с Жаком Шираком прошёл её отец: французы настолько ужаснулись перспективе Ле Пена — президента, что массово проголосовали за непопулярного Ширака, лишь бы избежать катастрофы. В 2017 кандидатура Марин Ле Пен во втором туре выборов гораздо меньше похожа на шутку — и это пугает.

Почти феминистка

Особенно яростная дискуссия развернулась вокруг обещаний Ле Пен вести борьбу за права женщин. Казалось бы, у политика были все предпосылки, чтобы стать последовательной феминисткой: Марин жила с деспотичным отцом, дважды разведена, родила троих детей за год (двое из них близнецы), признаёт, что рабочая неделя женщин длится гораздо дольше из-за «второй смены», а совмещать политическую карьеру с материнством невозможно. Однако правозащитницы и активистки не устают объяснять, что «феминизм» Ле Пен, который противники равноправия ехидно окрестили «национал-феминизмом», лишь приманка для избирательниц, которые всё активнее принимают участие в политической жизни и в этом году составят больше половины электората.

Французские феминистки запустили специальный сайт, где объясняют, почему борьба за гендерное равноправие несовместима с ультраправой повесткой, и доказывают, что «Национальный фронт» ничего не сделал для улучшения положения женщин. К самым опасным из заявлений Ле Пен феминистки относят тезис о том, что все насильники — мигранты, а также её позицию в отношении репродуктивных прав: кандидатка считает, что «у женщин должен быть свободный выбор не делать аборт». Вместо сексуального просвещения, доступной контрацепции, поддержки центров планирования семьи и яслей Ле Пен предлагает «материнские зарплаты» — защитницы прав женщин считают, что это лишь способ приковать женщин к дому и не дать им реализовывать себя вне семьи. Сама кандидатка не раз высказывалась в поддержку «традиционной» семьи: Ле Пен утверждает, что «семья — это мама и папа», и не одобряет усыновление бездетными парами без медицинских показаний. Участницы движения Glorieuses изучили итоги всех заседаний Европарламента, в котором Ле Пен представляет Францию с 2004 года, и выяснили, что политик систематически голосует против или воздерживается от обсуждения всех проектов с «женской» повесткой.

Хотя Ле Пен регулярно говорит о равноправии и даже цитирует Симону де Бовуар, она отказывается называть себя феминисткой: в автобиографии, рассказывая о том, как тяжело ей далось материнство, она говорит, что в тот период стала «почти феминисткой» — но потом, видимо, от этой мысли отказалась. По словам координатора предвыборной кампании Ле Пен Жана Мессиа, феминизм — «это радикальное движение 70-х годов», которое уже достигло всех своих целей, поэтому его существование сегодня лишено смысла. Судя по всему, это официальная позиция штаба кандидатки. «Борьба за равноправие», провозглашённая Ле Пен, касается только белых гетеросексуальных француженок из привилегированных слоёв общества — таких, как сама Марин и её сёстры. Все, кто не попадает в электорат «Национального фронта» — женщины азиатского и африканского происхождения, беженки, те, кто носит хиджаб, трансгендерные женщины, лесбиянки и одинокие матери, у которых нет денег на няню, — в курс на «равноправие» не вписываются.

«Я осуждаю!»: Кёртис Ярвин о полиции нравов и современной литературе

Кертис Ярвин, также известный под псевдонимом Менциус Молдбаг, — американский блогер. Один из самых резких и красноречивых критиков современной (американской) демократии, Ярвин за эти годы собрал значительное количество подписчиков в Интернете, сначала благодаря своему (ныне несуществующему) блогу Unqualified Reservations (2007–2013), а совсем недавно — благодаря его подзаголовку Gray Mirror. «Самозваный монархист», которого часто считают основателем «неореакции», Ярвин долгое время был одним из ведущих писателей и интеллектуальных деятелей правых диссидентов.

В рамках серии интервью, в которых на наших страницах будут представлены различные «диссидентские» фигуры, мы решили обратиться к Кертису за эксклюзивным интервью. Далее следует письменный обмен мнениями между ним и Ломезом, одним из наших авторов и давним читателем и ценителем работ Кертиса.

— Редакторы

«Сила владеет [телом], но никак не влияет на [душу]».

— Кертис Ярвин

Ломез: В недавнем посте на Gray Mirror вы определили три типа диссидентов: 1) аноны, 2) ученые мужи и 3) “аутсайдеры, которые DGAF”. Хотя вы допускаете, что аноны способны на лучшее искусство — что, как вы, кажется, подразумеваете, отличается от лучших идей — вы также обвиняете анонов об игре в теннис без сетки. Итак, так долго писавший под псевдонимом, Менциус Молдбаг играл в теннис без сетки?

Кертис Ярвин: «Безусловные оговорки» (UR) была написана в принципиально иной интеллектуальный период, своего рода американский период Ста цветов — период, когда все думали, что Интернет сделал состояние контроля над мыслями делом прошлого.

(Конечно, это была иллюзия; это всегда было (и всегда было) делом настоящего; любой режим, который, по крайней мере, не управляет тем, что думают его подданные, вскоре будет заменен тем, который это делает. Парадокс Поппера.

Недостаток парадокса Поппера заключается в том, что, как только он признает, что открытое общество не может быть открытым, он устраняет единственный аргумент в пользу открытого общества (просто его слово для обозначения олигархии). Поппер показывает вам, что даже олигархии должны быть нелиберальными, а затем на другой тысяче страниц отстаивает олигархии, потому что они должны быть либеральными. Здесь нет никакого парадокса; профессор только опроверг самого себя.)

Периоды никогда не бывают нумерологически идеальными. 60-е — это как 1963-74 годы. Там не было никаких нулей. 90-е продолжались примерно до 2005 года, а 20-е фактически начались в 2015 году. Так что UR — это действительно блог подростков, а также золотой век блоггинга.

В подростковом возрасте все думали, что Интернет — это открытое общество. Это было открытое общество. Идея о том, что Blogger или WordPress будут загружать блог, например, для чего-либо, кроме действительно шокирующего и криминального контента, была в принципе немыслимой. Даже когда я представлял Urbit в 2014 или 2015 году, я бы сказал: пример использования свободы слова на самом деле не важен, никого не волнует, что вы размещаете на Blogger.

Причина, по которой я не использовал opsec уровня Сатоши, чтобы скрыть свою личность, еще в 2007 году, заключается в том, что я думал, что это будет эгоистично — как будто я ожидал, что это письмо действительно будет иметь значение, как будто я был каким — то секретным агентом. На самом деле я не преследовал никакой большой аудитории или власти, и никакая власть не преследовала меня.

Ломез: Наивность в отношении свободы слова и Интернета поражает в ретроспективе. Я вспоминаю знаменитую Декларацию Джона Перри Барлоу о независимости киберпространства в 1996 году: «Правительства индустриального мира… Я прошу вас из прошлого оставить нас в покое. Тебе не рады среди нас. У вас нет суверенитета там, где мы собираемся… У вас нет морального права управлять нами, и вы не обладаете никакими методами принуждения, которых у нас есть истинные причины опасаться».

Подобные заявления сейчас кажутся смехотворными, но Барлоу проецировал общую веру и общие ожидания техно-либертарианцев, которые в целом создали Интернет. Я подозреваю, что вы можете подумать, ре: Поппер, что либертарианская сущность раннего Интернета всегда была обречена на уничтожение, но было ли что-нибудь, что можно было бы сделать по-другому, инженерами и архитекторами, или конечными пользователями, или кем-либо из заинтересованных сторон в развитии цифровых технологий, чтобы поддержать идею Барлоу видение? И как участник первых дней Интернета и когда-то называвший себя либертарианцем, повлияла ли окончательная судьба Интернета на эволюцию вашей политики?

Кертис Ярвин: Я начал свою карьеру как очень онлайн-подросток примерно в 1989 году в Usenet. Usenet был своего рода децентрализованным Reddit, только значительно превосходящим его не только по технологии, но и по качеству пользователей. К сожалению, Usenet был нежным цветком. Usenet мог работать только в Интернете, доступном только для ботаников. В знаменитом «Вечном сентябре» он был убит, как только массы смогли хлынуть в комнату. «Туда больше никто не ходит, это слишком популярно».

Тем не менее, это была идеология Usenet 90—х, которая была точно такой же идеологией Джона Перри Барлоу, этакой легкой техно-либертарианско-анархической атмосферой (позволяя любому быть немного левым, как сам Барлоу, или немного правым, «человек мира, любви и единства»), которая привела к эволюционирует более или менее без изменений в идеологию открытого общества блогосферы в подростковом возрасте. Но на самом деле было важное техническое различие.

Что умные парни, такие как Цукерберг, обнаружили в конце 90-х (вспомнив, что 90-е продолжаются до 2005 года), так это то, что лучший способ дать людям Интернет — это на самом деле просто подделать его. В этом поддельном Интернете вместо того, чтобы у каждого пользователя был свой собственный узел, каждый пользователь был бы просто строкой в одной гигантской базе данных на одном гигантском сервере.

Технически, я даже не могу сказать вам, насколько централизация упрощает все. Но привлекательность Интернета по-прежнему заключалась в том, что система казалась децентрализованной — ваша учетная запись на этом сервисе ощущалась как вещь, принадлежащая вам. И, конечно же, это кондитерское изделие, которое по сути было AOL, но использовало Интернет вместо модема, унаследовало дух Интернета. А в подростковом возрасте это все еще было «крыло партии свободы слова».

Но поскольку на самом деле это была AOL и была фактически централизована, у нее была единственная точка отказа — точка давления. На этот момент всегда оказывалось давление, особенно после того, как Сто Цветов действительно начали распускаться. Люди до сих пор по-настоящему не смирились с тем, каким огороженным садом была американская медиа-экосистема на протяжении большей части 20-го века…

Тем не менее, я не знаю, оказал ли этот рассказ большое влияние на мою политическую философию, которая в значительной степени развивалась параллельно, когда я размышлял о такого рода технических проблемах. Мои идеи действительно пришли из чтения Австрийской школы, Мизеса и Ротбарда, а затем Хоппе — Хоппе открыл для меня своего рода дверь в дореволюционный мир. Конечно, весь этот мир доступен онлайн бесплатно во многом благодаря Google, так что, возможно, это мое настоящее техно-влияние…

Ломез: Мне любопытно, что так много правых диссидентов, которых я раньше называл гештальт-правыми, имеют либертарианское происхождение. Возможно, во многом в этом виновата юношеская неосмотрительность, но и в контексте Конца истории либертарианство, какой бы оно ни было, представляло собой привлекательную площадку для забрасывания гранатами партизанских хакеров. В любом случае, это был чистый холст для не по годам развитых, хотя и энергичных, политически мыслящих мыслителей, чтобы исследовать идеи, которые в противном случае были бы многословны. Либертарианство, при всем его акценте на «свободе», было естественной отправной точкой для различных сторон политического компаса. Когда представители биоленинизма в «Иезавели», или где бы то ни было обвиняют Южный парк в том, что он является воротами к «правому экстремизму», они не все вместе неправы.

Поэтому мне интересно, как вы прошли путь от Хоппа до того, кем вы себя сейчас называете? И в связи с этим я знаю, что роман Эрнста Юнгера «Эвмесвиль» оказал влияние на ваше политическое мышление. Не могли бы вы подробнее остановиться на этом?

Кертис Ярвин: Я думаю, что естественно смотреть на гипертрофированный, дисфункциональный режим и говорить: этого должно быть меньше. Должно быть меньше государства. Для любого инженера спонтанные заказы элегантны и, кажется, хорошо работают; конкуренция работает хорошо, бюрократия — нет. С этого легко начать.

Затем Хоппе указывает: мы можем рассматривать досовременный международный порядок как спонтанный порядок! На самом деле это высшая точка либертарианства: государства — это конкурирующие суверенные корпорации. Над ними вообще нет правительства — глобальный анархо-либертарианский рай вооруженных «совкорпусов».

И все же странно, что в этой ультра-либертарианской модели государства совсем не либертарианские! Нация — это земля и ее оседлые жители. Совкорп владеет и тем, и другим — потому что кто еще мог бы это сделать? Таким образом, государство, не как в англо-американской теории ограниченного правительства, а как в теории континентального суверенитета, является абсолютным. Или, скорее, любое объяснение того, почему оно не обязательно должно быть абсолютным, является излишним — бородавка на модели.

Хоппе продолжает указывать на то, что наследственная монархия в классическом европейском стиле отнюдь не является варварским пережитком, а просто совкорпусом, который является семейным бизнесом. Поскольку временной горизонт семьи неопределен, как и временной горизонт государства, наследственный монарх проявляет наименьшее напряжение между личными и национальными интересами.

Абсолютный наследственный монарх не заинтересован в использовании неэффективной бюрократии. Поскольку он хочет, чтобы его нация процветала, он, скорее всего, примет экономическую и социальную систему, которая, по-видимому, способствует процветанию наций: либертарианский капитализм. Итак, мы проходим полный круг, своего рода слоеный пирог либертарианства, затем абсолютная монархия, затем еще больше либертарианства.

Таким образом, теория Хоппа создала странный мост между англо-американской традицией политической философии, которая покорила мир не только силой идей, и более старой континентальной или макиавеллистской традицией. Ух ты! И я пошел по мосту.

Конечно, таких порталов много. В то время я не знал о книге Джеймса Бернхэма «Макиавеллианцы», более раннем подобном синтезе (1940), который является учебником по реалистической политической философии, который я обычно рекомендую. Я по-прежнему склонен уделять больше внимания англо-американским писателям, возможно, главным образом потому, что, несмотря на то, что я международный еврей, я читаю только по-английски.

Что касается Eumeswil, это удивительная работа, которая повлияла как на мою точку зрения, так и на мою жизнь. Юнгер написал этот научно-фантастический роман, который является не только политическим, но и технически пророческим, в свои восьмидесятые годы; в некотором смысле это квинтэссенция его опыта жизни при четырех немецких режимах.

Юнгер проводит различие между «анархом», который остается в стороне от власти и стремится сохранить свою ментальную независимость от нее, и «анархистом», который разыгрывает свое сопротивление власти, обычно из-за неконтролируемого стремления к власти. В гулаг всегда попадает анархист — на самом деле анарх часто в большей безопасности, чем даже истинно верующий.

Например, в нашем дерьмовом шоу пандемии анархиста учат носить маску; из-за этого он отказывается носить маску. В самолете ему приказывают носить маску; либо он подчиняется этому приказу, ворча о своих правах, либо становится непослушным.

Анарху читают лекцию о том, чтобы он носил маску; его не очень волнует лекция, кроме как как доказательство того, во что верят определенные люди; он составляет собственное мнение о том, насколько хорошо работают маски, недооценивая источники, которые, похоже, находятся в политическом безумии. Возможно, он носил маску, когда маски были расистскими, и все еще носит ее сейчас, когда она стала праведной.

Когда ему приказывают (принудительно) надеть маску, он надевает ее; если ему приказывают надеть корону Burger King, или маньчжурскую очередь, или даже сикхский тюрбан, он тоже надевает ее. У власти есть свои права. Анарх знает это; он даже знает, что у него нет никаких прав. Анарх очень любит уступчивость.

Но хотя анарх всегда подчиняется, он никогда не подчиняется. Приказ носить тюрбан никоим образом не может сделать его сикхом; мало того, это даже не может сделать его антисикхом. Сила владеет его телом, но никак не влияет на его душу.

Ломез: Я думаю, что здесь мы сталкиваемся с напряженностью, которая отличает вашу точку зрения от многих других идеологически настроенных читателей и поклонников вашей работы. Или, во всяком случае, ключевое различие в отношении и расположении духа. Венатор, главный герой «Эвмесвиля», образец этой концепции «анарха» и тонко завуалированный рупор самого Юнгера, самоустранен, отстранен, своего рода отшельник души, как вы объясняете. Эта отстраненность от партийных обязательств обеспечивает огромную внутреннюю свободу, что приводит Венатора к самому глубокому и проницательному пониманию социальных и политических сил, которые его окружают.

Но не у всех нас есть такая интеллектуальная роскошь. Мы не можем все быть отшельниками души. Мир и его история зависят от несовершенного понимания и действий людей, которые участвуют в борьбе, людей, которые выходят на арену и готовы испытать свою мощь и решимость против противников.

Юнгер был экстраординарным человеком и мыслителем, который, возможно, был уникально одарен, чтобы занять эту позицию «анарха». Остальные из нас? Я в этом не уверен. По крайней мере, это отношение не универсально обобщаемо, верно? Итак, как же нам ориентироваться в этих конкурирующих стратегиях? Как лучше всего противостоять диссидентским мыслителям, которые отвергают нынешний режим и хотят защитить себя и свои семьи от его худших эксцессов? Должны ли мы все больше походить на Венатора? Должны ли мы все отступить в наши внутренние редуты, чтобы нарисовать более подробные карты территории? Или существует также роль активного и явного партизанского сопротивления?

Кертис Ярвин: Ты используешь слишком много метафор, юный джедай. Идея о том, что мыслитель, думая или даже делясь своими мыслями, «действует», является одной из плохих идей революционного периода. Это анархистская идея. Это одновременно подвергает вас опасности и искажает ваши мысли.

Оглянитесь назад на мою позицию в отношении масок и вакцин. Моя позиция, позиция «четкого изложения», заключается в том, что официальная позиция по этим вопросам, хотя и интересна и часто даже важна, для меня не имеет значения. Я бы так же быстро автоматически убедился в Соборе, как и автоматически с ним не согласился. В любом случае вы его раб.

Если вы чувствуете, что «действуете» против него, распространяя или действуя в соответствии с мнениями, которые с ним не согласны, вы все еще находитесь в этом месте, где обманывают 18-й век. Это неэффективный способ организации каких-либо действий. Вы не «действуете», а «разыгрываете», а я всегда против «разыгрывания».

Безусловно, это тот случай, когда ни один режим не меняется иначе, как путем политических действий в некотором широком смысле. Эта акция будет короткой и острой — возможно, просто своего рода выборами. Эти выборы — это создание специальной народной армии, и этой армии действительно понадобятся генералы, центурионы, общественные организаторы и т. д.

Это настоящее действие. Это совершенно другой вид действий. Сегодня это совершенно излишне, потому что, как сказал бы Ленин, объективных условий революции нет.

И самое главное, это совершенно не связано с действиями писателя и мыслителя, которые должны быть настолько выше Собора, чтобы никогда не реагировать рефлексивно на его слова — не больше, чем вы поверили бы X, потому что X! = Y и Папа Римский, или аятолла Хаменеи, или Политбюро одобрили Y, или что-то в этом роде.

Это правда, что не так много интеллектуалов нужно; но они должны быть историками настоящего; и позиция анарха — это позиция историка, примененная к настоящему. Их работа — быть разведывательным отделом, а не армией; их цель — понимать, прогнозировать и планировать.

Разделение этих зачаточных квазиагентств гипотетического будущего режима имеет огромный смысл. Работа разведывательного управления — это не война, а просто понимание. Наша страна находится в тяжелом состоянии, но понимание этого еще не является преступлением. И даже если это так, это самое маленькое преступление, которое мы можем совершить.

Кроме того, объективное понимание любого конфликта не должно зависеть от того, на чьей вы стороне — две оптимальные, но противоположные разведывательные службы должны прийти к одному и тому же выводу. Разведданные любого разведывательного органа должны быть настолько объективными, чтобы даже враг мог использовать их для планирования.

Однако, создавая и распространяя эти разведданные, мы создаем ментальный ландшафт, который подразумевает ландшафт власти, на котором в конечном итоге может действовать реалистичная политическая армия.

Даже в это время будет оставаться идеальным разделение мозга и тела — тело гораздо легче заменить. Являетесь ли вы каким-либо политическим организатором? Я, конечно, не такой. Лучше придерживаться своей полосы движения. Либо вы на самом деле являетесь политическим организатором, либо вы на самом деле не «действуете». Если вы не действуете, вам не следует использовать метафоры действия — они, по крайней мере, запутают ваше мышление, а в лучшем случае поставят под угрозу ваш проект. Я признаю, что экстраординарный человек может быть и тем, и другим, но даже в этом человеке роли должны быть разделены. Просто как инженерный принцип.

Ломез: Я хотел бы перейти здесь от обсуждения того, кто мы такие, к тому, кто они такие. В своем предыдущем ответе вы упомянули “Собор” (с большой буквы), который, возможно, является вашей самой известной монетой и даже недавно украсил хирон Fox News. Собор стал означать много вещей, но в целом относится к широкому спектру институтов и культурных сил, которые диктуют общепринятую точку зрения. Мы могли бы назвать эти институты и силы, стоящие за ними, эпистемическими авторитетами. Существует много споров и разногласий по поводу того, что такое Собор, его фактическое влияние, его происхождение и является ли это вообще новой идеей или вы просто заново изобрели то же колесо, что и любая другая диссидентская идеология. Я даже слышал, как марксисты обвиняли вас в том, что вы просто присваиваете концепцию надстройки капитала.

Но мое понимание того, что вы подразумеваете под Собором, гораздо скромнее, чем все это. Вы определяете собор (строчными буквами) просто как «журналистика + академические круги». Вы документируете многочисленные извращенные эффекты отбора в соборе и его тенденцию к “доминирующим идеям”, а не к истинным или красивым идеям. Но вы также приходите к выводу, что собор на самом деле не проблема, а скорее вторичный симптом какой-то более глубокой системной гнили. Я полагаю, что гниль, на которую вы, возможно, намекаете, — это Просвещение и сопутствующие ему формы правления. И все же, разве каждому режиму — республиканскому, даже монархическому — не нужен свой собор, учреждение или набор учреждений, которые производят и проверяют знания, которые производят и проверяют искусство, создают свои мифы, свои мягкие правила социального взаимодействия и т. д.? И если да, то каковы механизмы, с помощью которых такой комплекс институтов — или даже одна церковь — могли бы выполнять эту функцию и не страдать от постоянного смещения влево?

Кертис Ярвин: Я хочу, чтобы френы могли свободно использовать верхний или нижний регистр. Иногда я даже сам меняю свое мнение…

Я эрастианец — церковь — это филиал государства. Безусловно, необходимо иметь институты знания, но эти институты должны быть подчинены силам, находящимся вне и над ними. Это справедливо как для религии, так и для науки.

В качестве примера этого принципа посмотрите не дальше, чем на Covid. Не было никакой силы вне и выше вирусологии, которая могла бы сказать вирусологии: Вау, я вижу, вы хотите пойти и собрать вирусы летучих мышей и поработать с ними, чтобы они могли заразить людей. И цель этого исследования — создать эти перекрестные вирусы намеренно, чтобы… предсказать, что они могут эволюционировать случайно? И вообще, что бы мы сделали с этим предсказанием? Уничтожить всех летучих мышей? Нет? Окей… ребята, мне очень жаль, но сегодня я очень опаздываю. Вы не возражаете, если мы вставим в это булавку и заберем ее в другой раз? Мне нравятся ваши идеи — я действительно хочу оставаться в курсе всего, о чем вы, ребята, думаете…

Таковы отношения между инженерами и венчурными капиталистами в Силиконовой долине. Чтобы ваш инженерный проект осуществился, вы должны убедить кого-то, кто не является инженером. Этот человек не будет глубоко погружаться в ваши технологии, но глубоко погрузится в ваше общее здравомыслие и здравый смысл.

Следствием этого фильтра здравомыслия является то, что безумные идеи больше не являются доминирующими, поскольку они на самом деле не будут генерировать энергию, если не смогут пройти фильтр. Таким образом, рынок идей снова плоский — не естественно плоский, а искусственно плоский — и он снова работает.

Очевидно, что в монархии этот фильтр является продолжением исполнительной власти. В олигархии нет исполнительной власти, и не остается никого, кто мог бы сказать «нет» вирусологам. Вирусологи и другие ученые — существа деликатные и не должны поддаваться искушениям суверенитета.

Ломез: Я думаю, это вызывает у некоторых еще одно несогласие с вашей точкой зрения на элиту, составляющую собор. Вы сказали или, по крайней мере, намекнули, что они — преподаватели Гарварда и редакционный состав New York Times, не говоря уже о верхушке пищевой цепочки в различных бюрократических структурах и институтах, которые определяют интеллектуальный вклад, приводящий к нашему упадку, — что эти элиты компетентны, умны и фактически являются настоящие сливки меритократического общества. Многие говорили мне: «Неужели Ярвин лжет, когда говорит это? Конечно, он должен видеть то, что видим мы: наши элиты в лучшем случае являются повитухами. Они не знают истории, наивны в отношении нынешних реалий и близоруки в своих предписаниях. Они грубые и жестокие. Другими словами, собор посылает не все, что в его силах».

Правы ли они? Разве Бритва Хэнлона не применима к тому, что мы видим от наших нынешних элит — Фаучи, Бреннаны, Бакеты, Милли, Цукеры — они, по сути, просто тупые?

Но, например, такой человек, как Шерил Сэндберг, может работать на высоком уровне как в Вашингтоне, так и в Силиконовой долине. Вы не можете быть тупым и работать на высоком уровне в Силиконовой долине. Если у вас нет каких-то очков покемонов меньшинства, вы не можете быть тупым, поступить на дипломатическую службу и преуспеть на ней. Возможно, вы и не буквальный гений, правда… но если это акушерки, то они высококлассные, более 135 акушерок. То же самое относится и к большинству «престижных» журналистов, даже к худшим из них.

Это заблуждение опасно, потому что оно заставляет вас думать, что можно взять доброжелательного, умного и энергичного человека, который также действительно понимает, как работает правительство, такого как Доминик Каммингс в Великобритании, и ожидать, что он сможет заставить машину работать хорошо.

Это спорный вопрос, заключается ли проблема в людях, или проблема в структуре, или и в том, и в другом. Любая или обе проблемы могут быть решены только за один шаг — растворение всего этого. Вопрос спорный, потому что элемент действия не меняется.

Но когда мы персонализируем это, наша пропаганда также кажется более отвратительной, возможно, более захватывающей, но нацеленной на более низкий и кровавый тон. Моя интуиция подсказывает, что эта стратегия привлекательна, но неэффективна, и именно поэтому я предпочитаю более холодный и четкий акцент на структуре.

Ломез: Я должен возразить, по крайней мере, в той степени, в какой произошло заметное снижение, даже за десятилетие или около того, которое я провел, работая бок о бок с острием меритократического копья, качества мышления и административных способностей от бумеров до их поколения X и тысячелетних заменителей. Новая элита, похоже, явно менее компетентна — и к тому же менее умна — в равной абсолютной ценности с тем, чтобы быть более идеологически ревностной. Стив Сайлер также отметил, что в основном еврейский «мозговой трест», который поддерживал американский либерализм во второй половине 20-го века, был, помимо всего прочего, гораздо более способным народом, чем тот, кто выполняет эту роль сейчас. Что-то в механизме отбора пошло не так. Я мог бы привести бесчисленное множество примеров, но достаточно сказать, что это мнение разделяют почти все, с кем я разговариваю, кто наблюдал смену караула в течение этого столетия.

С этой проблемой связан вопрос о том, как воспитать не по годам развитого ребенка при этом новом устроении, понимая, что меритократический процесс нарушен и ведет туда, куда вы бы хотели, чтобы ваш любимый человек попал. Воспитываете ли вы своего ребенка так, чтобы он быстрее осваивал систему и зарабатывал как можно больше денег за максимально короткое время, чтобы он мог, по крайней мере, чувствовать себя комфортно во время спада? Учите ли вы их подыгрывать и перенимать все модные моральные тенденции, чтобы они могли вписаться в общество? Учите ли вы их пути «анарха»? Как ориентироваться в этом лабиринте?

Кертис Ярвин: Да, мы, безусловно, наблюдаем медленное снижение качества жизни людей, как среднего, так и высшего уровня. Этого просто недостаточно, чтобы что-то действительно произошло, кроме того, что со временем вы будете сосать все больше и больше. И большая часть отсоса по-прежнему исходит от системы, а не от людей — имейте в виду, что со временем система также отсасывает все больше.

Как воспитывать ребенка в такой среде? Это всегда зависит от ребенка — его склонностей, темперамента и т. д. Правильного ответа не существует. Если они от природы бунтарны, ваша главная забота заключается в том, что они будут бунтовать против вас, поэтому вы должны притвориться, что вас не волнует политика, и позволить машине внушать им — это сработало для меня довольно хорошо. Но это очень рискованный поступок. И, конечно, я действительно еще не занялся ни карьерой, ни серьезным образованием. Еще раз: это всегда зависит от ребенка!

Ломез: Я начинаю осознавать ограниченность нашего времени и внимания наших читателей, но прежде чем завершить это интервью, я хотел бы спросить о вашей поэзии. Поэзия, конечно, в некотором роде мертвое искусство, и большинство тех, кто пробует ее, заканчивают тем, что пишут «съеживаюсь», что, по крайней мере, отчасти объясняет, почему я был так поражен, когда наткнулся на ваши тюбики со стихами вскоре после смерти вашей жены. Это одно из лучших стихотворений, которые я когда-либо читал, и, безусловно, лучшее новое стихотворение, которое я читал за многие годы, а другие, которые вы разместили в своем подзаголовке, также были необычайно высокого качества. И, на мой взгляд, это не похоже на счастливую случайность; вы явно потратили на это время, оттачивая свое мастерство.

Тогда возникает вопрос: как ваша поэзия вписывается в вашу большую интеллектуальную работу? Почему это важно для вас? Имеет ли это какое-либо отношение к политической литературе, возможно, как способ персонализации этих больших теоретических абстракций, о которых вы обычно пишете? Есть ли что-то в необходимой словесной экономии поэзии по сравнению с вашим более дискурсивным стилем прозы, что помогает обострить ваши мысли? Я имею в виду, расскажите мне побольше об этой поэтической тенденции.

Кертис Ярвин: Поклонник, который тоже является вдовцом, сказал мне, что это стихотворение вернуло ему точное переживание потери жены, очень высокий комплимент. Я думаю, не стоит читать это, если вы не хотите такого опыта?

Почти вся поэзия — это пресмыкательство, и в основном, когда это не пресмыкательство, это еще хуже. Очень трудно написать стихотворение, в котором не было бы съеживания, и худший способ сделать это — попытаться написать стихотворение, в котором не было бы съеживания. По сути, это вся поэзия акушерок — тому, чему вас научат на семинаре для начинающих писателей. Когда вы добиваетесь успеха, у вас возникает такое чувство: я поэт. Я написал стихотворение, которое не вызывает отвращения. Существуют различные дешевые уловки для достижения этой цели, и различные формы сюрреализма являются лучшими.

Но если вы хотите сделать это хорошо, вы должны не съеживаться, не беспокоясь о том, что будете съеживаться. Мой старый учитель поэзии — Марк Терпин, ученик Роберта Пински, — часто говорил о важности стихотворения. Он должен пойти на риск — и, как правило, единственное, чем он может рискнуть, — это съежиться.

Я не уверен, что это имеет какое-то отношение к остальным моим работам. Это просто то, чем я занимаюсь время от времени в течение тридцати лет. Помогает то, что начало-середина 20-го века, который не так уж далек от нас, действительно был одним из исторических пиков искусства — оно, может быть, и умерло, но умерло недолго. Марк однажды привел Тома Ганна в нашу группу; ему понравились мои вещи (хотя и не так сильно, как мой метр), и мы вместе выпили очень запоминающееся пиво в Коул-Вэлли, где он жил; я собирался послать ему еще, но было ли это достаточно хорошо? Потом я был в самолете, открыл газету и увидел, что он мертв. Ах, литературная жизнь.

Кертис Ярвин: Да, мы, безусловно, наблюдаем медленное снижение качества жизни людей, как среднего, так и высшего уровня. Этого просто недостаточно, чтобы что-то действительно произошло, кроме того, что со временем вы будете сосать все больше и больше. И большая часть отсоса по — прежнему исходит от системы, а не от людей — имейте в виду, что со временем система также отсасывает все больше.

Как воспитывать ребенка в такой среде? Это всегда зависит от ребенка — его склонностей, темперамента и т. д. Правильного ответа не существует. Если они от природы бунтарны, ваша главная забота заключается в том, что они будут бунтовать против вас, поэтому вы должны притвориться, что вас не волнует политика, и позволить машине внушать им — это сработало для меня довольно хорошо. Но это очень рискованный поступок. И, конечно, я действительно еще не занялся ни карьерой, ни серьезным образованием. Еще раз: это всегда зависит от ребенка!

Ломез: Я начинаю осознавать ограниченность нашего времени и внимания наших читателей, но прежде чем завершить это интервью, я хотел бы спросить о вашей поэзии. Поэзия, конечно, в некотором роде мертвое искусство, и большинство тех, кто пробует ее, заканчивают тем, что пишут «съеживаюсь», что, по крайней мере, отчасти объясняет, почему я был так поражен, когда наткнулся на ваши тюбики со стихами вскоре после смерти вашей жены. Это одно из лучших стихотворений, которые я когда-либо читал, и, безусловно, лучшее новое стихотворение, которое я читал за многие годы, а другие, которые вы разместили в своем подзаголовке, также были необычайно высокого качества. И, на мой взгляд, это не похоже на счастливую случайность; вы явно потратили на это время, оттачивая свое мастерство.

Тогда возникает вопрос: как ваша поэзия вписывается в вашу большую интеллектуальную работу? Почему это важно для вас? Имеет ли это какое-либо отношение к политической литературе, возможно, как способ персонализации этих больших теоретических абстракций, о которых вы обычно пишете? Есть ли что-то в необходимой словесной экономии поэзии по сравнению с вашим более дискурсивным стилем прозы, что помогает обострить ваши мысли? Я имею в виду, расскажите мне побольше об этой поэтической тенденции.

Кертис Ярвин: Поклонник, который тоже является вдовцом, сказал мне, что это стихотворение вернуло ему точное переживание потери жены, очень высокий комплимент. Я думаю, не стоит читать это, если вы не хотите такого опыта?

Почти вся поэзия — это пресмыкательство, и в основном, когда это не пресмыкательство, это еще хуже. Очень трудно написать стихотворение, в котором не было бы съеживания, и худший способ сделать это — попытаться написать стихотворение, в котором не было бы съеживания. По сути, это вся поэзия акушерок — тому, чему вас научат на семинаре для начинающих писателей. Когда вы добиваетесь успеха, у вас возникает такое чувство: я поэт. Я написал стихотворение, которое не вызывает отвращения. Существуют различные дешевые уловки для достижения этой цели, и различные формы сюрреализма являются лучшими.

Но если вы хотите сделать это хорошо, вы должны не съеживаться, не беспокоясь о том, что будете съеживаться. Мой старый учитель поэзии — Марк Терпин, ученик Роберта Пински, — часто говорил о важности стихотворения. Он должен пойти на риск — и, как правило, единственное, чем он может рискнуть, — это съежиться.

Я не уверен, что это имеет какое-то отношение к остальным моим работам. Это просто то, чем я занимаюсь время от времени в течение тридцати лет. Помогает то, что начало-середина 20-го века, который не так уж далек от нас, действительно был одним из исторических пиков искусства — оно, может быть, и умерло, но умерло недолго. Марк однажды привел Тома Ганна в нашу группу; ему понравились мои вещи (хотя и не так сильно, как мой метр), и мы вместе выпили очень запоминающееся пиво в Коул-Вэлли, где он жил; я собирался послать ему еще, но было ли это достаточно хорошо? Потом я был в самолете, открыл газету и увидел, что он мертв. Ах, литературная жизнь.

Ультраправый феминизм в России: интервью с инсайдеркой

— Добрый день, это первое интервью, в котором мы пообщаемся с представителями ответвлений от русского национального движения. Сегодня у нас администратор паблика Right Girls. Представьтесь, пожалуйста.

— Добрый день! Можете называть меня Дарьей.

— Касательно феминитивов, феминистки пришли к выводу, что каждый образовывает феминитив так, как считает нужным. Лично я считаю самый распространенный суфикс «-ка» чем-то пренебрежительным. Какова ваша позиция?

-Я думаю, что при образовании феминитивов нужно всё-таки учитывать существующие правила русского языка. И не грех при этом заглянуть в старые словари — нередко бывает, что тот или иной феминитив использовался ещё до революции, а потом был забыт. Примеров немало — от брутального слова «бойчиха», которое можно найти в словаре Даля, до изящного «авиатрисса». Что касается суффикса «-ка» — просто нужно чувствовать язык. «Спортсменка», «танкистка», «фигуристка», но — «монахиня», а не «монашка».

— Расскажите коротко об истории появления паблика, о том, как вы пришли к правым взглядам и феминизму. Что из этого было первым?

— К правым взглядам я пришла ещё в школьные годы. Через субкультуру, как и многие. Но если большинство моих тогдашних знакомых субкультуру так и не переросли, то я постепенно эволюционировала в сторону здорового русского национализма. Немалую роль в этом сыграл «Спутник и Погром», задавший достаточно высокий уровень дискурса по сравнению с тем, что было до него. Затем я открыла для себя журнал «Вопросы национализма».

Что касается феминизма — оглядываясь на прошлое, я понимаю, что шла к этому столь же давно. У меня с юных лет возникали вопросы насчёт двойных стандартов по отношению к женщинам и мужчинам. Тогда я не могла найти ответы на эти вопросы. Про феминизм я слышала очень мало и только негатив.

Всерьёз взяться за изучение феминизма меня побудила нарастающая враждебность к женщинам в правом дискурсе. Тогда ещё не было «Мужского Государства» Позднякова, но похожие идеи уже начали проникать в полумёртвое движение, распространяясь, подобно червям в поражённой гангреной конечности. Во многом это было обусловлено тем антиотбором, который сложился за годы прессинга и уничтожения силовиками любой здоровой оффлайн-активности. В результате, когда большинство лидеров и активистов среднего звена либо в тюрьме, либо в эмиграции, либо сидят тише воды ниже травы, и весь движ остался лишь в интернете — роль властителей умов неожиданно подхватили откровенные маргиналы, дегенераты и вырожденцы. Доходит до того, что некоторые крупные ресурсы правой направленности контролируют люди, замеченные в зоофилии и педофилии (по совместительству, конечно же, ярко выраженные мизогины). Фотки гуляют по ВК, но всем плевать. В общем, движ превратился в двач. Неудивительно, что в такой атмосфере буйным цветом зацвело откровенное женоненавистничество.

Например, в одной из крупнейших «националистических» групп ВК можно было увидеть опрос в духе «что будешь делать, если увидишь, как кавказцы насилуют русскую женщину?» с вариантами ответов «порадуюсь и пройду мимо, я же не бабораб», «помогу мужикам, они молодцы, руснявую шкуру на место поставили» и т. д. Недавно, кстати, админа этой группы арестовали, оказалось, что это дружок Позднякова. И это просто первый попавшийся пример. Такого реально много и становится всё больше.

Характерно, что мизогиния в 100 % случаях сочетается с ярко выраженной русофобией. Там, где речь идёт про «шкур», «дырок» и «аленей», обязательно будет и про «русню», и про «рашку-парашку». И преклонение перед «резкими и дерзкими» южанами. Это всё — детали одного и того же больного, дегенеративного мировоззрения. Жутко видеть, как этот яд распространяется там, где ему совершенно не место — в националистическом дискурсе. И хуже всего, что этот яд поражает молодых.

Греф в своё время за фразу «нет никого омерзительнее, чем русский мужчина» вполне заслуженно получил клеймо русофоба. В то же время люди, называющие себя русскими националистами, ежедневно толкают ещё более мерзкие, воистину ненавистнические речи про русских женщин, но почему-то никто не возмущается русофобией под маской национализма.

Всё это подтолкнуло меня к феминизму. Оказалось, что феминизм, если изучать его самостоятельно, а не по чужим пересказам, в основе — здоровая и адекватная идеология. И к тому же — актуальная. И в один прекрасный день я подумала: а почему бы не синтезировать национализм с феминизмом? В самом деле: есть либеральный феминизм, есть марксистский, есть ещё куча разновидностей типа эко-феминизма, а национал-феминизма нет. Тогда я ещё не знала, что национальный и правый феминизм существовали и существуют во многих странах.

Ещё я обнаружила, что многие женщины мыслят, как я, в национальном и феминистском духе. Нас не устраивает ни домостроевщина многих националистов, ни левизна многих феминисток. И наш голос до сих пор не был слышан, никто не представлял наши взгляды.

Посоветовавшись с подругой, я решила создать свой ресурс, где я могла бы излагать свои идеи. Так была создана группа RIGHT GIRLS. И завертелось…

— У вас в описании указано, что вы “площадка, объединяющая феминисток правых и национальных взглядов”. Про русский национализм не сказано ни слова. Вы являетесь участницей или сочувствующей русскому национальному движению?

— Да, я являюсь участницей русского национального движения.
Что касается RIGHT GIRLS — это в большей степени международная правая площадка. У нас много читательниц из разных стран, и не все позиционируют себя националистками — правый фланг достаточно широк: есть правые либералки и многие другие. Для продвижения исключительно русского национального феминизма, адаптированного к специфическим российским условиям, этим летом будет запущен отдельный ресурс. К нам как раз вернулась соратница, которая давно собиралась этим заняться. Там будет упор на актуальную для России женскую повестку, для привлечения и просвещения широкой аудитории, а не только искушённых в политике сторонниц.

— Небольшой блиц: кто в указанной паре вам симпатичней: либеральная феминистка или средней патриархальности националист; Трамп или Хиллари; украинская феминистка русофобских взглядов или русский доброволец; сторонница Ислама или сторонница Стерлигова?

— Либеральная феминистка или умеренно-патриархальный националист? Я и тех, и других воспринимаю как потенциальных сторонниц и сторонников, которых можно просветить идеями правого феминизма.

Хиллари или Трамп? Не люблю выбирать между Чужим и Хищником, так что «или».
Украинская феминистка-русофобка или русский доброволец? Русский доброволец, конечно. Смысл мне симпатизировать той, кто ненавидит меня и мой народ?

Сторонница ислама или сторонница Стерлигова? Сторонница Стерлигова. Заблудшая душа, но не опасная.

— Каков ваш взгляд на гендерный вопрос? Сильно ли он расходится с trans-exclusionary radical feminist [радикальные феминистки, не допускающие в движение транссексуалов] и много ли TERF в ваших рядах? Возможно ли совместить радикальный феминизм с национализмом?

— Изначально термин «гендер» обозначал социальную роль. «Мальчики — в лицей, девочки — на кухню». Потом левые фрики придумали этому термину совсем иное значение, и теперь они пытаются нам впарить фанфикшн про 666 гендеров.

В реальности существует лишь 2 гендера, по количеству биологических полов. В идеале гендера вообще не должно быть, только биологический пол. Если у женщины склонность к оружию, философии и власти, национальное сообщество не должно сношать ей мозг на тему «тыжедевочка». Равно как и мужчине, если у него склонность играть на скрипке, выращивать тюльпаны и готовить вкусный борщ. Пусть все занимаются тем, что у них лучше получается, — в эволюционной перспективе от этого выиграет вся нация.

Похожую позицию занимают т. н. TERF (сам термин «TERF» — это масло масляное, потому что радикальный феминизм по определению транс-эксклюзивен). Это одно из наиболее здоровых и адекватных течений в феминизме, потому что TERF не приемлют гендерную муть, нетолерантно относятся к исламу и миграции из (понятно каких) стран и зачастую вполне националистичны. Среди правых феминисток много тех, кто пришёл к нам из этого движения. В принципе, TERF можно расшифровывать не только как «trans-exclusionary radical feminist», но и как «trans-exclusionary RIGHT feminist».

В любом случае, нас всех не устраивает муть, которую продвигает Никсель-Пиксель и ей подобные псевдофеминистки-интерсечки, которые давно слили права и интересы женщин в пользу трансов, мигрантов, исламистов и т. д.

Судите сами: транс-квир-дискурс, с одной стороны, упразднил само понятие «женщина», а с другой — утверждает, что женщиной может быть кто угодно, даже если у него член, борода и судимость за изнасилование. Это до боли напоминает русофобский дискурс, когда с одной стороны, «никаких русских нет», а с другой — русским может стать любой, вплоть до Абу-Бакра Багдадского.

В странах победившего интерсека насильника могут отправить в женскую камеру, если он заявит, что он — женщина. Со всеми вытекающими последствиями для его сокамерниц. Детей пичкают гормонами, если они проявляют «не те» черты характера. Если девочка боевая — из неё добрые врачи с психологами сделают мальчика» Если мальчик тихий и застенчивый — из него сделают девочку. И что бы там не говорили левые, всё это безумие не имеет отношения к реальному феминизму и только укрепляет гендерную систему. В конце концов, в Иране тоже очень любят смену пола, там такие операции вообще делают за счёт государства. Что там с правами женщин? Во многих патриархальных обществах существовал и поощрялся феномен трансгендерности, от Индии (каста «хиджра») и Афганистана («бача-пош») до индейцев Северной Америки (т. н. «бердаши»).

— Можете коротко объяснить, что такое радикальный феминизм на самом деле? (Радикальными слишком часто называют тех, кого считают отбитыми)

— Радикальный феминизм как идеология отличается от других разновидностей феминизма тем, что рассматривает патриархат как определённую систему власти, пронизывающую всё общество, а не просто как юридическое неравенство (либфем). Наверное, стоит отметить, что радфем — не синоним полового сепаратизма. Такое течение тоже есть, но сам радфем намного шире. Также радфем — не синоним некоего мужененавистничества или чего-то в таком роде, как думают многие. Это как с радикальным национализмом: все думают, что радикальный национализм — это обязательно зига и тотальная ненависть ко всем нерусским, но на самом деле отнюдь не обязательно. Я видела немало радикальных феминисток, прекрасно общающихся с мужчинами, в отношениях с мужчинами, семейных и т. д. В этом случае много яростной ненависти к мизогинам, но не к мужчинам как таковым. Видела даже и мужчин, поддерживающих радикальный феминизм в меру понимания, и это были далеко не какие-то сойбои, это крепкие, накачанные мужчины, нередко националистических взглядов.

Да, слово «радикальный» многие воспринимают как синоним слову «отмороженный». Но есть и другие мнения. Помню, видела у одного националистического блогера такую цитату: «Radix в переводе с латыни — «корень». Следовательно, радикал — тот, кто зрит в корень проблемы». Тут уж кому какое толкование ближе.

Отмечу ещё, что у радикалов любых идеологий схожий психотип. Поэтому нередко можно видеть, что радикальные сторонницы/сторонники одной идеологии легче находят общий язык с радикалами другой идеологии (на этой нехитрой основе Лимонов и Ко в 90-х замутили национал-большевизм, когда в одну солянку собирали горячую молодёжь с помощью радикальных лозунгов и нон-конформистской эстетики). В свою очередь, умеренные не понимают своих же радикалов и легче находят понимание у умеренных сторонников другой идеологии. Поэтому если вы умеренный националист — вам будет проще найти общий язык с умеренной феминисткой, а если радикал, тогда, наверное, — с радикальной. Я не говорю, что вы непременно сможете нормально общаться — не обязательно. Скорее всего, вы устроите очередной срач. Но при этом в эмоционально-психологическом плане, как ни странно, вы будете на одной волне.

Возможно ли совместить радикальный феминизм с национализмом? Вполне. Например, многие западные радфем сотрудничают с местными правыми. Из примеров — Энн-Мари Уотерс из Великобритании, которая начинала как обычная транс-эксклюзивная феминистка, а в последние годы находится в авангарде национального движения. В частности, она глава антиисламской партии «For Britain», была видной кандидаткой в лидеры UKIP (заняла второе место на внутрипартийных выборах), основала «Pegida UK» вместе с известным националистом Томми Робинсоном.

И либфем, и радфем сочетаются с национализмом. На самом деле, даже интерсек совместим с национализмом, но, в отличие от остальных видов феминизма, только с национализмом меньшинств. Интерсек вырос из расового чёрного феминизма, когда негритянские феминистки в США не захотели участвовать в движении белых женщин. Они заявили, что испытывают двойное угнетение: по признаку пола и расы. Из этого выросла теория "пересечений".

8) Ваш взгляд на равноправие в контексте того, что женщины имеют ряд привилегий. Вы выступаете за отмену ограничений в возможных работах для женщин и не против израильского варианта в отношении службы. Что делать с опекунством при разводе и алиментах?

-Эти «привилегии» — пережиток патриархата и имеют смысл лишь в рамках патриархального общества. Мы за равноправие без каких-либо перекосов в ту или иную сторону. Возьмём, к примеру, повышение возраста выхода на пенсию: мы не видим смысла в том, что женщины выходят на пенсию на 5 лет раньше мужчин. Но в отличие от каких-нибудь активистов женоненавистнического «Мужского Государства» мы считаем, что нужно снизить мужской пенсионный возраст до женского, а не повышать женский до мужского.

Женоненавистников, на самом деле, не заботят права и интересы мужчин, им лишь бы женщинам нагадить. Они носители деструктивной философии, а мы — за конструктив

Безусловно, мы против списка запрещённых профессий: и женщины, и мужчины должны иметь право сами выбирать себе профессию, без законодательных ограничений. Что касается службы — здесь могут быть разные варианты. Кто-то рассматривает вариант общего призыва, кто-то — за контрактную армию и обязательную военную подготовку для населения: НВП в школах, ПТУ и ВУЗах, регулярные военные сборы по швейцарскому образцу. Разумеется, в этом вопросе надо советоваться с военными. Ну и конечно же, мы обеими руками за гражданское оружие и популяризацию оружейной культуры. Одна легализация короткоствола сделает больше для феминизма, чем что бы то ни было.

Мы видим тенденцию последних лет, что русские женщины начинают всё больше интересоваться армией и оружием, и это радует. Это возрождение древних русских традиций: всем памятны Настасья Микулишна, Марья Моревна, Златогорка, победившая самого Илью Муромца, и другие поляницы из былин. Русские женщины всегда были боевыми и воинственными. Феминизм — русская традиция!

Нам же пытаются подсунуть восточный идеал женственности и мужественности: покорная и забитая женщина-рабыня + развращённый и трусливый мужчина, который свою глупость и трусость компенсирует, самоутверждаясь за счёт женщин. Результатом будет такое общество, как в Афганистане, где самая популярная пословица: «Женщина — для детей, а мальчики — для удовольствия».

Что касается алиментов и опекунства, есть такой вариант: ребёнок проживает полгода у матери, полгода у отца. Или месяц у матери, месяц у отца — о сроках договариваются сами супруги, главное, чтобы время было распределено равномерно. Если же один из родителей отказывается от ребёнка при разводе, он лишается любых прав на него. Ребёнок достаётся второму родителю. Думается мне, что это будет лучше, чем сейчас, когда общая задолженность по алиментам в РФ составляет больше 100 миллиардов рублей.

— Расскажите, как происходят ваши отношения со сторонницами по феминистическому движению более левых взглядов.

— Отношения с левыми феминистками достаточно прохладные, некоторые нас откровенно ненавидят и преследуют — для них мы хуже ножа острого. Это как правило, т. н. антифашистки и трансофильская тусовка. В этом плане особо отметилась украинская левачка-русофобка Елена Георгиевская, считающая себя мужчиной: она призывала нас заблокировать. К счастью, все эти люди маргинальны, и их никто не уважает в фем-среде. Главная псевдофеминистка России, Никсель-Пиксель, пока не рискнула на нас прыгнуть.

С большинством же феминисток, будь то радфем или либфем, отношения хорошие или нейтральные. Многие фем-ресурсы нас репостят.

— Что можете сказать о Феминаризме? Ваша повестка во многом отличается, но ваши паблики не редко можно увидеть в одних и тех же комментариях.

— Феминаризм не имеет никакого отношения к правому феминизму и феминизму вообще. Этот паблик супругов Литке вряд ли имеет смысл воспринимать всерьёз. Я полистала его — там нет ничего кроме пропаганды содержанства и ролевых игр. Видимо, Мария Литке так вдохновилась своими любимыми «50 оттенками серого», что решила предложить свои личные фантазии миру в качестве «единственно верного» женского поведения.

Конечно, неприятно видеть, как молодым девушкам дурят головы какой-то чушью: там продвигают упоительные истории, что раньше женщина не работала и занималась исключительно рюшечками-бантиками, пестуя свою «женственность», а мужчина её содержал, а потом пришли злые феминистки с эмансипацией и всё испортили, заставили женщин работать.

Вот только того патриархата, который себе нафантазировала Литке, в нашей истории никогда не существовало. Никогда не было такого, что женщина безвылазно сидит дома и занимается исключительно детьми и шмотками, а муж её содержит. Ни у аристократов: представляю, как удивилась бы фантазиям Литке княгиня Дашкова, которая, будучи основательницей Российской Императорской академии и директрисой Академии Наук, успевала и политикой заниматься, и бизнесом. Ни у крестьян: крестьянские женщины пахали так, что нам даже не представить. Если бы Мария Литке попала в то время, то она не дома бы сидела, пестуя свою «женственность», а надрывалась, как лошадь.

Идеология Феминаризма не только глупа, оторвана от реальности, но и абсолютно не актуальна, поэтому мы видим, что на этот маленький паблик никто не подписывается: за прошедшие годы там как было около тысячи подписчиков, так и осталось.

— Как строятся отношения с правым движением? Сильно ли чувствуется в нём влияние МГ?

— У нас достаточно хорошо строятся отношения с правым движением. Многие правые националисты нас поддержали и регулярно пиарят на своих ресурсах. Многие писали нам трогательные слова поддержки в личку, в том числе ряд реальных деятелей движения, от известных национальных журналистов и правозащитников до молодых активистов, ветеранов боевых действий и даже бывших лидеров скинхед-группировок. В целом, нас приняли как своих. Это при том, что я почти не задействовала свои старые связи в правом движении: они большей частью оборвались в 2014-м году, когда многие мои знакомые заняли иную сторону в русско-украинском конфликте.

Влияние МГ, конечно же, чувствуется: в нашу сторону постоянно приходит очень много хейта от МГшников и прочих мизогинов, как правых, так и левых. Мы причиняем им очень много душевных мук самим своим существованием. Лично меня это радует. Пью слёзы МГшников вместо вина.

Но этот вопрос качества движа. Реальные, стоящие люди, как правило, относятся к нам позитивно или нейтрально. А ненавидит нас откровенный биомусор, существа, которые ничего не стоят, которые не способны принести никакой пользы движению и России. Лузеры и, как правило, лютые русофобы. Сейчас они строят из себя правых в интернете, а завтра, когда ситуация изменится, и национализм вновь станет мейнстримом — уползут обратно на имиджборды шипеть и плеваться на весь мир. Среди них нет ни бойцов, ни интеллектуалов, ни просто смелых/добрых/достойных людей, которые сделали бы честь движению. Они только позорят и дискредитируют правый фланг своим поведением.

Не удивлюсь, если за резким ростом сообществ а-ля МГ стоят силовики. Был уже прецедент, когда в националистическую среду был вброшен концепт «пострусскости». Суть там была примерно такова: «Русские — не этнос и не нация, а жидкое дерьмо, поэтому давайте уничтожим русскую идентичность, придумаем миллион новых идентичностей и разорвём Русь на миллион маленьких осколков». Характерно, что ядрёная русофобия у «пострусских» сочеталась с дикарской мизогинией, вполне в духе МГ. А потом выяснилось, что создатель этого концепта, Дмитрий Алтуфьев, — полковник ЦПЭ, занимающийся «профилактикой русского национализма, экстремизма». Довольно остроумная идея, надо сказать: «Давайте внушим русским националистам, что никаких русских нет, и бороться не за что». И надо сказать, что эта идея постепенно реализуется: сначала полковнику Алтуфьеву удалось создать маленькое, но идеологически накалённое и относительно интеллектуальное сообщество, объединённое вокруг альманаха «Острог», а теперь очень похожий дискурс, но уже для широких масс, транслирует МГ Позднякова. Движение, возникшее сравнительно недавно, но получившее очень хорошую раскрутку и раскачку. Я не верю в такого рода совпадения.

Кто-то скажет: «Ну, так Поздняков такой лютый оппозиционер, что даже загремел в кутузку на два месяца! Он не может ходить под силовиками!» Но это очень наивно. Если бы Поздняков создал оппозиционное сообщество с таким размахом, будучи самостоятельной фигурой, он уехал бы на зону давно и надолго. Как тот же Тесак, которого при этом режиме никогда не выпустят, и многие другие.

Поэтому когда я вижу всех этих МГшников, «пострусских» и других подобных персонажей, я памятую, что за этим безмозглым стадом торчат уши пастырей в погонах. За каждым их словом стоит лишь одно: «Рус, сдавайся!»

— Конфликт г-на Погрома со “Спермоградом”, ваше отношение и реакция.
Боярин отхлестал кучку пубертатных школьников-второгодников — вот как это выглядело. Что тут ещё сказать-то?

— Отхлестал за дело, потому что неумные националисты, участвующие в кампании по очернению имиджа русской нации и её расколу, заслужили добрую порцию розог. А т. н. «наташкогейт» был именно такой кампанией — об этом уже писал Константин Крылов в статье. Я не во всём с ним согласна, но суть диверсии он передал верно. Добавлю, что эта кампания, помимо стратегических целей — раскола русских по половому признаку и очернения имиджа нации — имела и тактическую цель: отвлечь внимание народа от повышения пенсионного возраста.

Эта тема была спущена сверху и раскручена кремлёвскими СМИ, а также таким специфическим движением, как «мужское государство», которое, как я уже говорила, с высокой степенью вероятности контролируется чекистами. При этом изрядно наследили, внимательными людьми было разоблачено много фейков: где-то вырезали сцену из старой порнухи и выдали за «свежее видео болельщиц с неграми», где-то склепали картинки в фотошопе. Я своими глазами видела, как МГшники, админившие группу «buceta rosa», отвечали разоблачившему их фейки пользователю, мол, да, мы врём, но ради благой цели: чтобы очернить руснявых шкур. В общей сложности, не фейковыми оказались лишь пару видео, на одном из которых с аргентинцами был запечатлён транс из Киева. Мои информаторы и многие сторонние люди, гулявшие той же Никольской, никакой массовой страсти русских женщин к туристам не заметили.

Так что это была сверхуспешная информационная кампания против русского народа. Из мухи раздули слона. Из пары случаев — катастрофу национального масштаба. И понеслась: «Наташки!», «Ваньки!», «Позор!», «Ненавижу!». Русские мужчины взъелись на русских женщин. Те ответили симметрично. Ущерб национальному самосознанию нанесён.

Так выглядит современная информационная война. И, конечно, я выношу своё порицание тем горе-националистам, которые по глупости поучаствовали во вражеской кампании.

— Извечный вопрос: как национальному движению привлечь девушек?

— Прежде всего дружить с национальными феминистками. Мы и посоветуем, и дискурс вам подкорректируем в правильную сторону.
Феминизм в России — это глубоко и надолго. За феминизмом будущее. То, что ещё несколько лет казалось маргинальной субкультурой, сейчас становится мейнстримом среди молодых женщин. Современные феминистские ресурсы в ВК охватывают не меньшую аудиторию, чем националистические ресурсы году эдак в 2012-м, когда популярность национальных идей достигла своего пика. У «Феминизм. Наглядно» аудитория, как у СиПа, у «Тыжедевочки» — миллион подписоты.

Даже многие женщины старшего возраста, отнюдь не склонные гнаться за модой, обращаются к феминизму, о чём пишет та же Наталья Холмогорова. Кстати, вполне себе национал-феминистка по взглядам. Всем этим женщинам не интересны упоительные истории в духе «баба, знай своё место».

Национальному движению нужно идти в ногу со временем, а ещё лучше — опережать его. Это залог победы. А топить за домострой — это значит становиться на заведомо проигрышную позицию и сгинуть в пучине веков.

Политические силы, стоящие на пути у женской эмансипации, а тем более пытающиеся откатить процесс назад, никогда не смогут удержаться у власти в России. Нравится это кому-нибудь или нет, но Россия, несмотря на многие патриархальные пережитки, во многом — женская страна. И никакие битарды с двачей не изменят ситуацию. Ну а если вы хотите быть мальчиками для битья у либералов и леваков, служить пугалами у «людей с хорошими лицами», тогда да, топите за всевозможное людоедство и фофудью, чтобы 80 % населения России смотрело на вас и плевалось.

У националистов и феминисток вполне может сложиться полезное и взаимовыгодное сотрудничество: националисты, как единственная политическая сила, целенаправленно борющаяся с миграцией из ультрапатриархальных стран, естественные союзники тем, кто борется за безопасность женщин. В свою очередь, феминистки могут обеспечить национальному движению поддержку наиболее активных и интеллектуальных женщин: то, чего наше национальное движение не могло добиться ранее. Сильные и умные женщины, полноценные соратницы, активно борющиеся за нацию.

Вообще, хочу отметить, что национализм понятен феминисткам на интуитивном уровне, потому что и национализм, и феминизм — это про здоровые границы и самоуважение. Только в первом случае речь идёт о народном сообществе, во втором — о личности. А вот левачество, отрицающее национальные границы, неизбежно приводит к отрицанию границ личных.

Если феминистский мейнстрим в России станет национально-ориентированным, это будет огромный шаг к победе. Кстати, тот же Егор Просвирнин писал об этом ещё в 2012-м году, предлагая националистам заметить наконец вторую половину нации и взяться за феминистскую повестку: «Для националистов высшая ценность — нация. Но кто сказал, что нация состоит только из мужчин?» (с)

. И не только феминистскую: с проблематикой полового неравенства, низкой представленности женщин в органах власти, неравной оплаты равного труда, потока импортированного насилия вместе с миграцией, но и социальную: охрана детства и материнства, проблема алиментов и т. д. Эта тема тоже очень актуальна, и её активно седлают левые и либералы.

А зачем нужно, чтобы левые и либералы дурили голову честным русским людям? Почему молчат силы добра? Вот и я не понимаю.

— Как происходит ваш диалог с девушками, осознанно выбравшими традиционалистские взгляды, например с верующими христианками? Как вы реагируете на патриархальную семью в качестве осознанного выбора?

— У меня есть знакомые христианки, вполне воцерковлённые, но при этом они не очень-то патриархальны. Больше похожи на умеренных феминисток по своим взглядам на взаимоотношения полов. Они любят аппелировать в качестве матчасти к Евангелию, непосредственно к деяниям Христа, а также к различным цитатам из Писания, как например: «Нет мужского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал. 3:28).

Так что в рамках христианства тоже не всё однозначно. В РПЦ есть «либеральное» крыло. В рамках этого крыла существует свой, православный феминизм. Пока что он не институционализирован, но вызревает он уже давно. В качестве яркого примера могу привести покойную Юлию Вознесенскую — одну из известнейших православных писательниц, очень уважаемую в среде верующих. Она изобрела жанр «православное фэнтези». При этом она была одной из первейших русских феминисток. В 70-е годы, в условиях коммунистической диктатуры, Вознесенская с группой соратниц-диссиденток издавала подпольный феминистский журнал «Женщина и Россия», в котором откровенно поднимался вопрос тяжёлой участи русской женщины в советском государстве. Отсидела за это в лагерях. Тот диссидентский феминизм имел две отличительные черты: во-первых, он был жёстко антисоветским, антикоммунистическим, и во-вторых, он был православным.

По совету знакомой я прочла её роман «Путь Кассандры», и мне понравилось. Да, это православное фэнтези, и это вполне можно читать феминистке. Кстати, Юлия Вознесенская, насколько мне известно, была подругой Елены Чудиновой, написавшей «Мечеть Парижской Богоматери» и тоже вполне себе националисткой.

На сайте православных женщин постят позитивные статьи про феминизм, тексты против домашнего и репродуктивного насилия. Так что и в православном сообществе есть позитивные тенденции. Просто адекватные люди не так привлекают внимание, как всякие яркие мракобесы.

Если же речь идёт о традиционализме не христианском, а об язычестве и разного рода эзотерике — тут феминистские тенденции выражены намного ярче. Множество язычниц вдохновляются валькириями и «девами щита». И речь не только о феминизме: есть целый пласт матриархального традиционализма. Из русских националистов эту тему разрабатывали Анатолий Иванов (автор книги «Цивилизация Мадонны» и ряда других, более известных исследований), Доброслав (книга «В начале была Мать» и целый ряд других трудов, которые я, конечно же, категорически не рекомендую читать, ибо они запрещены в РФ), профессор Тулаев (брошюра «Афина и Атенеи»). И ещё, как ни странно, тему «примордиального северного матриархата» пропагандировал ранний Дугин — он, конечно же, не националист, но принадлежит к условному «правому флангу». Впрочем, он в своих статьях на эту тему просто пересказывал идеи немецкого националиста Германа Вирта.

Так или иначе, традиционалистки непатриархального толка среди наших подписчиц есть.
Что касается женщин, которые осознанно выбирают патриархальную семью: наверное, такие будут и в самом эмансипированном обществе. Равно как и в самом патриархальном обществе находятся мужчины, мечтающие о семье матриархальной. Но очевидно, что покуда в менталитете сохраняются патриархальные рудименты, на индивидуальное разнообразие накладываются определённые паттерны, существует давление общества. Люди не понимают толком, чего нужно ожидать от брака и как себя вести, в результате мы имеем огромное количество несчастливых семей и разводов. Да ещё под видом традиционных ценностей нам зачастую пытаются впарить восточные сказки.

После такой промывки мозгов некоторые женщины, воспитанные в патриархальном духе, ведутся на сладкие речи южных «принцев», потому что их приучили искать себе господина, который «бьёт, значит любит». А потом наши националисты изумляются и обижаются: «Как же так?» А вот так. Если вы за патриархат, тогда знайте, что в этих условиях вас обойдут те, кто патриархальнее. Потому что нельзя играть с южанами по их правилам.

А вот феминизм, напротив, уничтожает привлекательность «принцев» в глазах женщин. Чем меньше будет патриархальных пережитков в менталитете общества, тем меньше будет шансов кого-то охмурить у выходцев из ультрапатриархальных регионов.

Феминизм — южные «принцы» в пролёте. Потому что гордая женщина, исполненная самоуважения, не свяжется с таким мужчиной.

Русский же идеал взаимоотношения полов, как заметила Наталья Холмогорова, наиболее ярко отражён в былине о Василисе Микулишне и Ставре Годиновиче. В ней мы видим супругов, которые очень любят друг друга и доказывают это на деле. Муж попадает в заточение за то, что очень высоко ценит свою жену и открыто об этом говорит, а сильная и умная жена выручает его из беды. Разлучить мужа и жену не удалось. Князь, пытавшийся их посрамить и разрушить их семью, оказался посрамлён сам.

Нетрудно заметить, что это совершенно не похоже на тот новодел, который нам пытаются подсунуть в качестве духовных скреп. Напомню, что термин «фофудья» придумали русские национал-демократы в начале 10-х в качестве реакции на «духовные скрепы», продвигаемые государством.

Ну и отмечу, что только слабые мужчины боятся сильных женщин, сильные же ищут пару себе под стать. Как Ставр Годинович и Василиса Микулишна, Илья Муромец и Златогорка, Настасья Королевична и Дунай Иванович. Всё уже есть в русской культуре, осталось только достать на свет божий.

— Исламские национальные республики как место, где феминизм абсолютно необходим и националистам, и феминисткам. Что можете сказать об этом?

— У меня нет личного опыта в этой сфере, т. к. я никогда не была на Кавказе. Тем не менее, я знаю, что есть феминистки, которые ведут там работу, за что им респект и уважение. Я согласна с тем, что феминизм там абсолютно необходим, и могу точно сказать, что изменение положения женщин на Кавказе будет первейшим индикатором того, что русские плотно контролируют этот регион. Это ещё один вопрос, в котором русская мощь и феминизм идут рука об руку. В русских интересах — смирить гордыню местных джигитов и привести их к порядку. Но это же и в интересах кавказских женщин, и не только кавказских, потому что в ситуации, когда джигиты — на коне, как в нынешней РФ, их повадки неосознанно начинают перенимать многие русские.

Это что касается Северного Кавказа. А если брать южнее, то в том же Азербайджане существует свой национал-феминизм, и азербайджанские феминистки очень националистичны. Что интересно, они признают цивилизаторскую роль Российской Империи в плане эмансипации женщин на Кавказе.

— Ваше отношение к проституции? Вы поддерживаете шведскую модель [криминализацию клиента] или нечто иное?

— Мы негативно относимся к проституции. Как феминистки, мы на экзистенциальном уровне не приемлем торговлю женщинами (мужчинами тоже). Как националистки, мы считаем, что сколько-нибудь массовая проституция — это позор для страны и нации. Подчистую искоренить это зло в наше время вряд ли возможно, но можно свести к минимуму.

И тут нам на помощь приходит «северная модель». Левачество? Нет, национализм! В качестве примера можно привести Израиль, где в этом году приняли закон, штрафующий т. н. клиента. Не секрет, что Израиль — это жёсткое националистическое государство. Недавно Израиль был официально провозглашён национальным государством еврейского народа. Однако мало кто знает, что сразу после этого там была принята на рассмотрение «северная модель», согласно которой криминализуется покупатель (ну и преследуется сутенёрство, естественно). Всё логично. Зачем еврейскому национальному государству проституировать евреек? Это противоречит национализму.

Кстати, инициировала данный законопроект министр юстиции Айелет Шакед — известная правая националистка, которую дико ненавидят леваки, постоянно обвиняют в фашизме» и называют «нацистской сволочью».

Ну и добавлю к этому, что в прекрасной России будущего, в рамках расследования преступлений против русского народа, нам обязательно надо будет разобраться теми, кто делал деньги на торговле женщинами в России. Это очень серьёзные люди. И без решения этого вопроса, без ликвидации их бизнеса никакие законопроекты не помогут.

Вообще, нам обязательно понадобится русский «Моссад», который будет нести безжалостное возмездие по всему миру тем преступникам, кто успеет сбежать.

— Кого из политиков или активистов, не обязательно в России, можно назвать наиболее успешным сторонником правого феминизма?

— Есть немало ярких примеров со всего мира. Кристина Морваи — самая известная венгерская феминистка и при этом националистка, депутатка Европарламента от ультраправой партии «Йоббик». Она, кстати, занимает пророссийскую позицию, посещала ДНР и ЛНР с поддержкой. Еврейская правая феминистка Айелет Шакед, которую я упомянула выше. Энн-Мари Уотерс из Британии и её предшественницы, правые феминистки Эммелин Панкхёрст (самая известная суфражистка), Нора Элам и Мэри Ричардсон (сочетавшие феминизм вообще с настоящим фашизмом, как и многие боевые британские феминистки первой половины прошлого века).

Ирландские национал-феминистки Мод Гонн и Констанция Маркевич (и ещё многие другие, о которых мы напишем). Американки Альма Бридвелл-Уайт и Маргарет Сэнгер (самая крутая феминистка США первой половины прошлого века, что вынуждены, скрипя зубами, признавать даже левые феминистки, и это доставляет им очень большой дискомфорт, потому что Маргарет была расисткой, сторонницей евгеники, сотрудничала с Ку-Клукс-Кланом и мечтала стерилизовать всех небелых — а ещё с неё списали образ Wonder Woman).

Финская национал-феминистка Хилья Рийпинен, «амазонка с белыми кулаками», ночной кошмар коммунистов. Турецкая национал-феминистка Мерал Акшенер, «Ашина» («Волчица»), бросившая вызов султану Эрдогану (а «волчицей» её прозвали за плотные связи с ультраправыми «Серыми волками»).

Ингер Стойберг, успешно спасающая Данию от нашествия мигрантов и выведшая свою страну на второе место в индексе полового равенства по версии Всемирного банка (100 баллов из 100). Да та же Марин Ле Пен — вполне себе пример национального феминизма. Как и Фрауке Петри.

Если брать Россию, то тут вообще много имён. Назову лишь пару: княгиня Ольга и Екатерина Великая — из правительниц, Надежда Дурова и Мария Бочкарёва — из воительниц, и, нельзя не отметить, валькирию Белой Армии Софию де Боде, Алёна Арзамасская и Василиса Кожина — из атаманш.

В современной российской политике могу назвать правозащитницу Наталью Холмогорову, а также активисток Оксану Вёльву и Дину Гарину. Последние не называют себя феминистками, но вполне могут вдохновлять нас своей деятельностью.

— Насколько хороши ваши перспективы? Смогли ли вы на постоянной основе выбраться в реальную жизнь с активизмом и просвещенчеством, как это смогло сделать интерсек-движение?

— Я думаю, наши перспективы очень хороши. Интерсек-дискурс для России неактуален, он никогда не перерастёт уровень субкультуры. В рамках этого дискурса женщины рассматриваются как очередное меньшинство. Но мы не меньшинство. Нас не волнует политика меньшинств. Мы большинство. И мы возьмём своё.

Российское фем-сообщество, несмотря на усилия, прилагаемые самозваными «предводительницами» типа Никсель-Пиксель или Беллы Раппопорт, в массе своей нетолерантно. Россия — суровая страна, в которой всем живётся непросто. Русская женщина не может всерьёз озаботиться правами «гендерфлюидных пансексуалов» или мигрантов, сколько ей это ни навязывай.

Сейчас нам, русским женщинам, предлагается ложная дихотомия: либо борьба за свои права и интересы, либо борьба за нацию. Либо феминизм, но с толпами мигрантов из ультрапатриархальных стран. Либо национализм, но с патриархальной фофудьёй в духе «киндер, кюхе, кирхе». Это вражеская разводка, так как борьба женщин за свои интересы и борьба за нацию по отдельности ведут к проигрышу. Нам жизненно необходимо синтезировать феминизм и национализм в один путь. Поэтому национал-феминизм неизбежен.

Пока что мы находимся в самом начале пути — ещё не сформирован корпус идеологических текстов, мы пока ещё не вышли в оффлайн, но нас уже заметили очень интересные люди.

Русский национальный феминизм — это всерьёз и надолго.
Русские Вперёд!

Content

Ярвин Кёртис
Темное просвещение. Американские консерваторы против Империи и Собора

Предисловие редактора

Путешествие в самый тёмный уголок криптосферы

Манифест формалиста

Небольшой комментарий к переводу

«Манифест формалиста»

Глубинное государство против глубинных правых

ИСКУССТВО КАК ОРУЖИЕ

НОВАЯ ЭСТЕТИКА, НОВЫЙ МИР

Выстрел в демократию: десять красных таблеток

Одна доза стирает политическое мышление

Примите чистую таблетку

Цель нейтральности

Полая опора

Теория и практика распределённого деспотизма

Однорассказанное государство

Двухрассказанное государство

Гражданское и политическое ядро

Гражданское ядро

Вентиль власти

Политическое ядро

Контроль над дворянством

Трёхрассказанное государство

Теперь вы почувствовали эффекты лекарства

План «А» на случай коронавируса

Планируйте А

Обычные планы и существующие структуры

Пойдем с нами, если хочешь жить

Экономические интервенции

Уолл-стрит

Главная улица

Понимание «печатания денег»

Немедицинские вмешательства

Наши американские ценности

Медицинская защита: лекарства и оборудование

Организация

Прецедент

Темное Просвещение: скажем демократии «нет»!

Кто такие неореакционеры?

Против демократии

Исход

Собор

Евреи в соборе: ответ Кёртису Ярвину

«Почему я не антисемит»

Ответ Ярвину

Является ли мультикультурализм еврейским?

Выражают ли евреи в американской элите этнический национализм?

Хотели ли евреи подражать WASP или свергать их?

Неужели антисемитизм может похвастаться «слишком большим количеством» доказательств?

Заключение

Примечания

Гики-стартаперы против демократии и социализма

Интеллектуалы

Природные консерваторы

Мем-бригады

Армия 1488

Маска расиста

Мейнстримный феминизм — это колониализм: как западные активисты покрывают милитаризм на Востоке

Почему феминизм не исключает стереотипности мышления

Какие мнения о мусульманках стали стереотипами

Какую роль поп-феминизм играет в политике

Почему колониализм Запада стал причиной исламистского бума

Как именно феминизм поддерживает западный милитаризм на Востоке

Как можно это исправить

Как феминизм возможен в исламе

Где существует исламский феминизм

Есть ли исламский феминизм в России

Сила белых:
как появились геи-националисты и за что они полюбили Трампа

Папочка Трамп

Демон эпохи постправды

Европейский квир-популизм

Проблемы белых людей

Стать как все

Правые девушки: как феминистки на Западе стали поддерживать ультраправых

Почему победа Марин Ле Пен станет поражением феминизма

Династия

Политическая программа

Почти феминистка

«Я осуждаю!»: Кёртис Ярвин о полиции нравов и современной литературе

Ультраправый феминизм в России: интервью с инсайдеркой