Людмила Ивановна Ивонина

Яркий закат Речи Посполитой:

Ян Собеский, Август Сильный, Станислав Лещинский

© Ивонина Л. И., 2020

© Издательство «Нестор-История», 2020

* * *

Речь Посполитая и «эпоха королей»

Пролог

Замысел этой книги появился по ряду важных причин. В первую очередь, в условиях преобладания многообразия над единством в современном мире обозначилась потребность расширить существующие представления о пограничных обществах сквозь призму выдающейся личности, особенно в переломные моменты истории.

Во-вторых, важен сам факт выбора пограничного социума. На протяжении столетий Речь Посполитая (Rzeczpospolita Obojga Narodow) – государство, которому предстояло в конце XVIII века исчезнуть с карты мира более чем на столетний срок, – являлась уникальным регионом с богатой политической историей, своеобразным перекрестком западноевропейской и восточноевропейской цивилизаций, местом синтеза и одновременно конфликта различных культур. На ее территории проживали поляки, украинцы, белорусы, литовцы, евреи, татары, армяне и немцы. Польша одной из немногих проводила политику религиозной и этнической терпимости в отношении различных народов и вероисповеданий. Благодаря этому уже в конце XV века сюда устремились евреи, бежавшие от преследований в странах Западной Европы. В XVI веке, во время Реформации в толерантной Польше нашли пристанище многочисленные протестанты. Затем здесь возникли собственные протестантские религиозные движения, повлиявшие на идеи мыслителей более позднего времени.

Речь Посполитая была единственным европейским государством со своим мусульманским населением, появившимся не в результате военных завоеваний, а в результате миграции татар, преимущественно в литовские земли. Веками Польша служила мостом между Востоком и Западом – путем, по которому шел процесс вестернизации. При этом ее называли Antemurale Christianitatis (оплот христианства), подчеркивая ее роль в защите христианской Европы от Османской империи. Контакты с турками и крымскими татарами не ограничивались войнами. Между Польшей и Востоком имел место активный культурный обмен, затрагивавший торговлю, религию, кухню и моду. Ярким примером этого обмена являлся традиционный «сарматский» наряд польской знати, состоявший из кунтуша, жупана, слуцкого (первоначально именовавшимся стамбульским или персидским) пояса и турецкой шашки. На Западе считали, что польская шляхта немногим отличалась от своих восточных соседей.

И, в-третьих, ярким олицетворением этого синтеза и конфликта культур являлись и польские короли – связующее «представительское» звено между Речью Посполитой и остальной Европой.

28 июня 1569 года в Люблине между Польшей и Литвой была подписана Уния, в результате которой возникло одна из самых крупных держав Европы того времени – Речь Посполитая, или Польско-Литовское государство. Территория этого государства простиралась от Балтики до Черного моря. Воображение современников поражали его показное богатство, глубокая религиозность населения, исключительная воинственность и не имеющее аналогов ни до, ни после в истории политическое устройство, которое часто называют «шляхетской демократией». Называясь Республикой, новое государственное образование имело общего выборного пожизненного короля без права передавать престол по наследству, общий орган высшей законодательной власти – сейм, общую денежную систему и внешнюю политику. Администрация, казна, войско и судебная система у литовской и польской частей были раздельными. Центральная власть почти не имела влияния на регионы, где распоряжались магнаты, перманентно выясняя отношения в междоусобицах – «рокошах», а самоуправление городов регулировалось Магдебургским и частично Любекским правом[1].

Однако самым своеобразным являлся парламентский принцип Речи Посполитой – liberum veto, который позволял любому депутату сейма, выступив против, прекратить обсуждение вопроса и работу сейма вообще. «Единогласие» стало обязательным в 1589 году, а в 1666 году расширено на воеводские сеймики. Если же шляхта имела причины обвинить королевскую власть в ущемлении своих прав, она могла официально выступить против нее, созвав конфедерацию. О создании конфедерации объявляла шляхта одного из воеводств Речи Посполитой, а затем к ней, в зависимости от ситуации, могли присоединиться другие воеводства. Конфедераты официально отказывали королю в подданстве, фиксируя это положение в специальном акте. Конфедерация имела свой главный орган – вальную Раду, создавала свой суд и войско, собирала налоги и избирала предводителя – маршалка. Принцип liberum veto здесь не применялся, решения принимались большинством голосов, но бывало и так, что конфедерации образовывались шляхтой «при короле» для борьбы с его противниками-магнатами или враждебной ему конфедерацией.

С одной стороны, такая политическая структура позволяла «разноликому» композитарному государству довольно долго успешно функционировать и угрожать соседям. Но какова была другая сторона? Вписывалась ли Речь Посполитая в общее европейское развитие второй половины XVII – первой половины XVIII века – время, когда жили и действовали герои этой книги, которое с полным основанием можно образно назвать «эпохой королей»?

В годы первой европейской Тридцатилетней войны (1618–1648) и после нее структуры большинства государств континента подверглись серьезным изменениям. Эта война не только оставила истории трагические и впечатляющие образцы непримиримости и жестокого противоборства, но и породила столетний период относительно стабильного развития. В целом для политической жизни Европы после кризиса середины XVII века, вызванного войной, был характерен всеохватывающий процесс монополизации, который привел к концентрации в руках носителей высшей государственной власти всех важных политических полномочий. Этот процесс имел место и в государствах, ставших на путь буржуазно-правового развития, и в преобладавших на континенте абсолютных монархиях. Только в первом случае монополизировали власть представительские структуры (Парламент в Британии, Генеральные Штаты в Республике Соединенных Провинций), а во втором – монарх и его министры. Монополизация, в свою очередь, включала в себя централизацию, бюрократизацию и милитаризацию государства[2].

Вестфальский мир 1648 года, венчавший окончание Тридцатилетней войны, положил начало становлению в Европе международной системы, в которой суверенитет предполагается необходимым атрибутом любого государства. В рамках формирующейся Вестфальской системы, еще долгое время имевшей династический характер, развивались международное право и межгосударственные отношения на основе принципа баланса сил. Была достигнута определенная стабильность, которая могла привести эти отношения к новому политическому равновесию, и стали формироваться новые формы взаимного сосуществования, активно апробировавшиеся в политике, экономике, культуре. Тем не менее во второй половине XVII века – XVIII веке война являлась повседневной реальностью европейской жизни. Она была «носителем политического решения», а милитаризация власти диктовалась не только желанием прославить династию славными войнами, но и потребностью ее укрепления внутри государства и расширения политического влияния за его пределами.

Со второй половины XVII века началась всеобщая модернизация политической жизни. В барочном мире дворы и союзы для рангов государств были почти так же важны, как ударная сила их армий. Церемониал на разных уровнях проник в систему международного представительства и во многом определял положение и силу государства. Правители и политики должны были это учитывать, иначе они лично и особенно их государство могли лишиться шансов на успех в политической игре. В дипломатическом мире каждое государство имело свое место, а любые переговоры четко регистрировали подъем или упадок той или иной державы. Потому именно в войнах и завершавших их переговорах для усилившегося амбициозного правителя появлялась возможность продвинуться вперед в европейской «табели о рангах».

Новые формы европейской жизни формировались в тесном взаимодействии методов адаптации и конкуренции. Следствием конкуренции и ярким примером адаптации являлась регализация европейских правителей. Этот процесс представлял собой как превращение территориального или регионального княжества Германии или Италии в королевство, а его государя – в короля, так и обретение князем короны в другом государстве. Основная причина регализации состояла в том, что одной из характерных черт Классической Европы[3]была фундаментальная разница между двумя политическими системами – республиками и монархиями. Эта разница вытекала из отсутствия или существования дворов, высшего общества и соответствовавшей ему культуры. Во второй половине XVII века – XVIII веке двор как институт и форма существования переживал взлет, ему принадлежало первенство в политике и моде. В то же время республики представлялись либо опасными, либо старомодными и неразвитыми. На всем континенте монархия была нормой. Большинство образованных европейцев, несмотря на критику современных им реалий, полагало, что она является наилучшей формой правления. Именно от государей ожидали справедливого и эффективного управления страной. При этом в Классической Европе государство во многом идентифицировалось с династией.

Централизованное и во многом милитаризованное управление государством Классической Европы было искусством возможного. А личные амбиции правителей часто увеличивали их возможности, постоянно заставляя их стремиться к расширению своего влияния и повышению своего статуса среди других держав, что одновременно укрепляло и их внутренние позиции. Можно сказать, что сильные централизованные монархии усилили государство раннего Нового времени в политическом, правовом, экономическом и культурном отношениях.

Конкуренция среди европейских государств во второй половине XVII века – XVIII веке оставляла мало шансов Польше выдвинуться в разряд великой державы. Чтобы не только подняться, но и выжить, государство должно было адаптироваться к политическим, экономическим и социальным изменениям эпохи. В новых условиях могли конкурировать только те правители, которые преуспели в интеграции своих элит. Эта интеграция достигалась через двор (пример Версаля), или через представительскую ассамблею (английский Парламент), или через службу аристократии (Пруссия и Россия), или через сложную комбинацию этих составляющих (Габсбургская монархия XVIII века). В то же время политические структуры, неспособные создать «монополию легитимной силы», такие как Речь Посполитая, становились легкой добычей для соперников, использовавших признаки времени более эффективно[4].

В целом, в условиях становления административной монархии, усиления центральной власти и интеграции вокруг нее элит в европейских странах архаические структуры «шляхетской республики» постепенно ослабляли ее. Система государственной власти открывала слишком много возможностей для конфликтов, придавая им законность. В то же время шляхетская «сарматская» культура идеализировала политическое устройство Речи Посполитой. Сарматизм как идеология польских элит складывался в эпоху позднего Ренессанса на рубеже XVI–XVII веков в среде шляхты на почве особого политико-правового статуса дворянского сословия в обществе и государстве. Впервые о сарматизме завел речь польский историк, дипломат и католический иерарх Ян Длугош (1415–1480), а закрепил это понятие астролог Мацей Карпига из Мехова (1457–1523) в трактате «О двух Сарматиях» (1517). Этот труд стал главным источником сведений о Польше и Восточной Европе на Западе. Карпига выводил «славное происхождение» поляков от народа древности – «сарматов», дистанцируясь от «варварского» мира «азиатской Скифии». Идеи астролога развивал историк и дипломат, доктор права и непримиримый враг протестантизма Марцин Кромер (1512–1589) в труде «О происхождении и деяниях поляков» в 30 книгах, написанном в 1555 году.

Идеология сарматизма с самого начала своего формирования основывалась на идеализации существующего политического строя польского государства. Один из первых сарматских идеологов Станислав Ожеховский (1515–1566) заявлял, что «Польша совершенна во всем». Эти слова стали своеобразным лозунгом, отражавшим суть представлений сарматского народа, в данном случае, польской шляхты, о себе. Идеальное государство держится, по мнению Ожеховского, на власти свободного народа (шляхты) и Богом данной религии – католической вере: «…ни один человек на свете (из всех) живущих в христианском мире, не является свободным. Потому что он не истинный шляхтич и не имеет на это никакого права». Основополагающим положением сарматизма стал постулат об особом происхождении польского народа, под которым понималось только дворянство[5].

Шляхетские ораторы воспевали замкнутый «пейзанский» стиль жизни в «маентках», рыцарские доблести и «истинную» католическую веру. Они нередко сравнивали государственные и правовые системы соседних государств с образцами античной державной мудрости – Древним Римом, Персией и Карфагеном. Они заявляли, что существуют народы, поклоняющиеся верховной власти, как Богу, в странах, где даже со свечкой не найти свободных людей. В их речах и сочинениях Речь Посполитая представала в образе хора, в котором звучит не один королевский альт, а множество «вольных» голосов поддерживают одну мелодию. По мнению польского историка Януша Тазбира, три элемента, «три догмата» сформировали сарматские представления о роли Польши в Европе: «догмат о европейской житнице», миф о «бастионе христианства», а также убеждение в совершенстве политического строя Речи Посполитой[6].

Приверженность шляхты идее «сарматизма» делало Польско-Литовское государство жертвой монокультурной аграрной экономики. Польша, единственная из стран Балтийского мира, осознанно игнорировала возможности мореплавания и оставляла без внимания развитие мануфактур – ведь и то, и другое было бы оскорблением заветов мифических «сарматских предков» шляхты. В результате нуждавшееся в серьезной трансформации политического устройства Польско-Литовское государство вступило в полосу кризиса и все более становилось объектом споров более развитых держав за влияние в ее землях. «Идеальное» государство, в котором свобода была доведена до абсурда, а общественные интересы подчинялись личным, постепенно хирело, что уже стало заметным во второй половине XVII века. Как на все это реагировали и как с этим справлялись польские короли, и пойдет речь в этой книге.

Конечно, повествовать я буду не только и не столько о политике. Как увидит читатель, яркая, насыщенная повседневная жизнь Яна Собеского, Августа Сильного и Станислава Лещинского отражала всю палитру красок заката Речи Посполитой. Все эти правители отличались друг от друга, каждый из них обладал своим неповторимым характером, являлся многогранной и талантливой личностью. Я поставила перед собой и читателем ряд вопросов и предложила собственные ответы на них. Например, почему Ян Собеский стал объектом культа в Польше? Что преобладало в натуре Августа Сильного – амбиции или желания, действовал ли он в русле истории, или наоборот? Кем являлся Станислав Лещинский – королем-неудачником или успешным просвещенным правителем? Политические моменты переплетаются в книге с причудливыми образами многоликой эпохи барокко и Просвещения, взлетами и падениями, трагедиями и радостями в личной жизни этих польских (и одновременно европейских!) правителей.

Ян Собеский: начало легенды

У каждой нации есть свои культовые фигуры, и в Польше ею стал знаменитый король Ян III Собеский. Благодаря одержанной им победе над турками под Веной в 1683 году он, вслед за Николаем Коперником, Марией Склодовской-Кюри и римским папой Иоанном Павлом II, вписал свое имя в список выдающихся поляков, внесших значительный вклад в историю Европы и всего мира. По опросу, проводившемуся газетой Irish Times в 2013 году, Ян Собеский занял 11-е место в списке великих европейцев[7]. Однако великие победы на полях сражений одерживают многие правители и полководцы, и большинство из них не становятся объектами культа. В чем же заключалась харизма достижений и магия личности этого короля?

Первым в создание собственного культа внес вклад сам Ян Собеский. После битвы под Веной он немедленно послал детальный отчет о происшедшем Папе Римскому Иннокентию XI и письма всем европейским монархам. Вся цивилизованная Европа узнала слова из письма короля Святому отцу: «Мы пришли, Мы увидели, Бог победил»[8], где он перефразировал великого Юлия Цезаря. А спустя день после битвы он написал своей супруге королеве Марысеньке: «Бог и Господин Наш дал такую победу и славу нашей нации, какую никогда не знали прошлые столетия»[9]и попросил ее распространить эту новость в лучших газетах мира, чтобы как можно большее число людей узнало о его победе. Знаменитое письмо Яна III папе уже в 1683 году было переведено на многие языки и читалось при всех европейских дворах.

Победа под Веной нашла широкое отражение в польской литературе того времени. Писатели и панегиристы пели дифирамбы и создавали ауру героизма вокруг победителя мусульман в стихах и прозе, на латыни и по-польски. Он достиг вершин Олимпа еще при жизни. Его сравнивали с античными и библейскими героями, такими как бог войны Марс или Моисей, и с выдающимися лидерами древности – Александром Македонским, Помпеем или Цезарем. Популярный в XVII веке польский историк и поэт Веспасиан Коховский (1633–1700), сопровождавший короля в походе, в поэме «Дело Бога, или Песни Вены освобожденной» (1684) видел в Собеском величайшего героя, нового мессию, кого Провидение послало с миссией защитить христианский мир. Событие под Веной часто рассматривалось как крестовый поход, а победитель турок представал новым польским Годфри по аналогии с фигурой Годфри Бульонского (1061–1100), лидера первого похода и правителя Иерусалимского королевства[10].

С годами образ Собеского не потускнел, а, напротив, заиграл новыми красками. В XVIII, а еще более – в XIX веке, на фоне разделов Польши и потери ею независимости его деятельность, и не только на поле брани, получала высокое признание в литературе[11]. Героическая легенда о Яне III Собеском нашла плодородную почву тогда, когда польское государство исчезло с карты Европы, а его территория была поделена между тремя державами – Россией, Австрией и Пруссией. В разделенном польском обществе культ Собеского выполнял своеобразную функцию компенсации, став одним из важнейших элементов национального единства и создавая традиции патриотизма. Примечательно, что двухсотую годовщину победы над турками под Веной в 1883 году отмечали широкие круги общества во всех трех разделенных частях Польши. Ян Собеский в качестве последнего рыцаря в Европе, последнего гетмана в Польше и ее последнего истинного короля стал символом национального единства и свободы. В его честь были созданы многочисленные литературные произведения, песни, гимны и марши, написаны великолепные картины, отчеканены памятные медали и возведены памятники. Ни один польский король не удостоился такого количества монументов[12].

Правда, уже в XIX веке имели место попытки развенчать миф о нем: победы столь блестящего полководца не принесли Польше выгоды; сделав так много для славы своего отечества, он в то же время ничего не сделал для его пользы. В исторической литературе XX и нынешнего столетия Ян III Собеский предстает не только героем, но и человеком, со всеми его достоинствами и недостатками, «…который был выше своих современников, но все еще одним из них»[13]. При этом нередко отмечается, что его амбиции часто подогревались его супругой, которую он любил больше, чем свой трон, и порой вслепую подчинялся ее мнению. Современные польские историки укоряют и за отношения со шведами, и за закулисные игры за спиной короля Михала Корибута Вишневецкого (1640–1673). В биографиях Собеского акцентируется внимание не только на военно-политических событиях и личной жизни короля, но и на его реформаторских планах, не осуществившихся из-за сопротивления шляхты. В этом многие авторы усматривают ослабление политической силы Речи Посполитой во второй половине XVII века.[14]

И все же в последние десятилетия военные достижения и битва под Веной по-прежнему занимают ключевое место в жизнеописаниях Яна Собеского. Об этом свидетельствуют общие работы и биографии польского короля, вышедшие в Германии, США, Великобритании, Франции и, конечно, в самой Польше. «Он был талантливым писателем, артистической личностью, решительным правителем, но, прежде всего, великим воином своего времени», – так недавно охарактеризовал Яна Собеского американский историк польского происхождения Мильтиад Варвунис[15].

На постсоветском пространстве специальных работ о нем практически нет, если не принимать во внимание публикации разного рода в Интернете и популярных журналах. Но в ряде интересных статей и книг российских и украинских историков рассматриваются моменты внутренней истории и отношений Речи Посполитой при Яне Собеском с Московским государством и украинскими территориями[16].

Приблизиться к пониманию причин мифологизации Собеского, его исторической роли поможет создание многогранного образа этого человека в контексте его времени с упором на восприятие происходящих событий им самим. Тем более что современники короля и сам он оставили потомкам немало письменных материалов. Это, в первую очередь, его мемуары и многочисленная корреспонденция, в рамках которой особую ценность представляют его послания к королеве Марысеньке. В них в красивой литературной форме умный и наблюдательный человек делится с самым близким другом и советником своим пониманием конкретного исторического момента. Безусловно, надо иметь в виду, что эти документы во многом носят субъективный характер. Так, в своих мемуарах король нередко нарушал последовательность событий, не говоря уже о возвеличивании собственной роли в истории. Он писал сам о себе, что «энергия Собеского возрастала пропорционально его могуществу»[17].

Легенды сопровождали Яна Собеского всю жизнь и после его смерти: даже если события не имели место, они отражали исключительность его личности. Традиционно неправдоподобная генеалогическая легенда существует и о происхождении рода Собеских. Когда Яна III избрали королем, тут же было «установлено», что он – прирожденный Пяст, прямой потомок первого короля Польши Болеслава Храброго (992–1025). Якобы у последнего представителя династии Пястов Лешека Черного (1241–1288) остался ребенок – то ли сын по имени Визимир, то ли дочь по имени Визимира Теодора, и его потомки к XVI веку оказались владельцами ряда земель в Сандомирском воеводстве. В действительности же у Лешека Черного детей не было.

Одна из красивых легенд была связана с его рождением. Ян Собеский родился в пятницу 17 августа 1629 года в Олеско, маленьком городке недалеко от Львова в Галиции, которая была частью Русского воеводства в составе Речи Посполитой. Его биографы любят подчеркивать, что мальчик появился на свет под знаком зодиака Лев, что также послужило одним из оснований его будущего прозвища – «Лев Лехистана».

…В тот день в Стамбуле бушевала гроза. Молнии раскалывали облака, город трепетал, многочисленные огненные стрелы, освещая здания, придавали им меланхолический и ужасный вид. Вскоре разразился сильный шторм, и сильный прилив на Мраморном море, разбивая лодки, добрался до близлежащих домов. Во дворце Топкапы Кесем Султан, самая влиятельная женщина во всей Османской империи, смотрела в окно, наблюдая за гневом Аллаха. Внезапно молния ударила в Голубую мечеть и превратила полумесяц на верхушке минарета в пепел. Кесем испугалась и подумала, что это плохое предзнаменование. Придворные предсказатели решили, что великую империю в будущем ждет катастрофа.

В то же самое время за тысячи миль отсюда в красивом имении в восточной Польше светило солнце и пели птицы, а магнат Якуб Собеский с нетерпением ждал рождения первенца. Взглянув на небо, он увидел, как там парит белый орел. Эмоции захватили его мысли, поскольку эта гордая птица являлась символом Речи Посполитой. «Это хорошее предзнаменование», – подумал Якуб, и вскоре услышал радостный голос акушерки, прокричавшей, что у него родился сын[18]. Так в один день Кесем и Якуб Собеский столкнулись с предзнаменованиями, которые определят судьбу целой империи и отдельного человека. Впрочем, сильная гроза и наводнение в Стамбуле в эпоху Глобального кризиса, который как раз приходился на XVII век и сопровождался аномальными природными катаклизмами, не были из ряда вон выходящими явлениями. По другой версии легенды, Ян Собеский, наоборот, родился во время невиданной грозы, и будто бы столешница мраморного стола, с которого только что сняли запеленатого новорожденного, раскололась надвое, точно от удара молнии.

В своих мемуарах, изложенных в третьем лице, Ян с первых страниц подчеркнул древность своей семьи. Олесский замок являлся родовым владением его матери Софии Теофилии Данилович, вышедшей замуж за шляхтича Якуба Собеского, фамилия которого носила герб Янины. Самым доселе известным представителем рода являлся дед Софии Теофилии – крупный магнат, способный полководец, гетман и канцлер великий коронный Станислав Жолкевский. Его войны с Московским государством и мусульманскими народами с детства захватили воображение Яна, в памяти которого навсегда отложились слова эпитафии из Горация на гробнице его прадеда в Жолкве: «О, как сладко и достойно за отчизну умереть»[19].

Четырежды маршалок сейма (по другим данным, он председательствовал в сейме дважды – в 1623 и 1626 годах), воевода Бельский и Русский, участник военных экспедиций против Московского государства в 1617–1618 годах и знаменитой битвы при Хотине с турками в 1621 году, сенатор Якуб Собеский был исключительно образованным человеком. Он учился в Краковской и Замойской академиях, а затем в течение четырех лет продолжал обучение в Париже. Якуб изучил французский, итальянский и испанский языки, познакомился с культурой и обычаями Франции и проштудировал труды древних и современных авторов – поэтов, юристов и историков. Он был принят при французском дворе королем Генрихом IV Бурбоном, был свидетелем его убийства и похорон и присутствовал на коронации следующего короля Людовика XIII. Фактически Якуб объездил всю Европу, посетив Британию, Нидерланды, западногерманские княжества, Испанию, Португалию, Южную Францию, Савойю, Италию и владения австрийских Габсбургов. Во время своего вояжа он встречался с английским королем Яковом I Стюартом, голландским статхаудером Морицем Оранским, испанским королем Филиппом III, папой римский Павлом V и императором Священной Римской империи Матвеем I. Неудивительно, что после возвращения на родину он быстро приобрел политическое влияние, уважение и богатство. В 1646 году в Гданьске был издан его дневник, написанный в дни Хотинского сражения. Его перу принадлежат также «Комментарии к войне с султаном Османом I»[20].

Брак с признанной красавицей Софией Теофилией, которая была моложе его на 17 лет, принес Якубу в 1627 году значительное состояние в виде наследства Даниловичей и Жолкевских, включая замок в Жолкве близ Львова. София Теофилия подарила жизнь семи детям, из которых выжило четверо – сыновья Марек и Ян и дочери Катажина и Анна. Старший сын Марек отличался мягким характером и был любимцем матери. Непоседа Ян, который был моложе брата на год, имел горячий темперамент, но вместе с тем был склонен к самодисциплине, определявшейся его стремлением к знаниям.

Детство Ян провел в разных семейных резиденциях: в Олеско, в Золочеве, а с конца 30-х годов вместе с братом Мареком и сестрой Катажиной жил в Жолкве, в замке знаменитого прадеда, когда-то взявшего Москву. Якуб желал дать сыновьям самое лучшее образование по тем временам. В 1640–1643 годах Ян и Марек учились в первой светской школе для подростков и юношей – коллегии Новодворского в Кракове, культурном и религиозном центре Речи Посполитой, прозванном «вторым Римом» или «польским Римом». Параллельно Ян посещал частные лекции о роли и функциях дворянства, расширившие его знания о войне и финансах. Возможно, эти знания позволили юному магнату критически оценить реалии польской жизни во второй половине XVII века.

Достигнув 14 лет, Ян вместе с братом приступил к обучению на философском факультете Ягеллонского университета – древнейшего (основан в 1634 году) и одного из самых крупных учебных заведений в Польше, являвшегося одним из старейших в Европе. Тогда университет назывался Краковской академией, и только в XIX веке получил название Ягеллонского университета, подчеркнув тем связь с покровительствовавшей ему династией Ягеллонов. Ян в равной степени был способен рисовать, играть на флейте и гитаре, являлся непревзойденным наездником и не имел соперников во владении шпагой и мечом. Не меньший интерес юноши вызывали математика, инженерное дело и архитектура, он с удовольствием осваивал языки, и по окончании факультета в 1646 году знал латинский, французский, немецкий, умел общаться на турецком и греческом. Неудивительно, что из всех польско-литовских королей Ян Собеский считается наиболее образованным человеком[21].

После окончания учебы братья на короткое время возвратились домой, в Жолкву. София Теофилия встретила их тепло, однако Марека она по-прежнему любила больше, несмотря на живой ум и большие способности младшего брата. Очевидно, поэтому годы спустя Ян Собеский так остро нуждался в любви женщины, что во многом оказался зависимым от этой любви.

Детство закончилось, и братьям предстояло совершить большой европейский тур, что было обязательным для большинства польско-литовских дворян. Пребывание за границей обычно предполагало завершение обучения в старейших университетах, знакомство с формами управления в различных государствах, нравами и обычаями европейцев, приобретение полезных связей. В том же 1646 году Ян и Марек отправились в путешествие – им предстояло посетить германские земли, Францию, Нидерланды и Британию. Большая часть вояжа отводилась на Францию, с которой у Речи Посполитой имелись давние связи. В Европе подходила к концу Тридцатилетняя война, и поэтому братья могли хорошо ознакомиться с разнообразным опытом ведения боевых действий, изучая тактику и стратегию французской, шведской и испанской армий и осматривая фортификационные сооружения в Нидерландах.

В начале июня 1646 года Ян и Марек через германские земли и Нидерланды достигли Камбре во Франции и почти год провели в Париже. До мая 1647 года они совершенствовали в Сорбонне иностранные языки и гуманитарные науки, а также посещали уроки верховой езды и фехтования. Польские историки не исключают (об этом упоминается и в мемуарах Собеского), что во французской столице они успели недолго послужить в гвардии мушкетеров короля или же намеревались сделать это. На самом деле, в 1646 году первый министр кардинал Мазарини распустил роту мушкетеров и сформировал ее заново только спустя одиннадцать лет.

В любом случае, братья обзавелись интересными знакомствами – их представили принцу Уэльскому, который станет в 1660 году королем Британии Карлом II Стюартом, и принцу Луи Бурбону де Конде, перед полководческим гением которого преклонялся младший брат. Собеские посещали Шантийи, где хозяйкой аристократического салона была мать Конде Шарлотта-Маргарита, последняя любовь Генриха IV Бурбона, крестная мать Людовика XIV и сестра последнего герцога Монморанси, обезглавленного за мятеж в 1633 году. Марек и Ян были представлены Анне Марии де Невер из дома Гонзага, сестре польской королевы Марии-Людовики. Анна Мария убедила своего супруга пфальцграфа Эдварда Зиммернского, шестого сына главы Протестанской унии и «зимнего короля» Богемии (Чехии) Фридриха V Пфальцского, а также внука английского короля Якова I Стюарта, перейти из кальвинизма в католицизм. Этот поступок оскорбил его старшего брата, курфюрста Карла Людвига Пфальцского. Эдвард и его потомки были исключены из наследования в Пфальском доме. Более того, если бы Анна Мария не повлияла на смену вероисповедания супруга, то на британский трон в будущем могли бы взойти их потомки, а не Ганноверский дом. В гостиной этой незаурядной дамы братья Собеские могли пообщаться со многими французскими аристократами и литераторами. Точно известно, что они познакомились с Мадлен де Скюдери, которая к тому времени еще не написала свои самые знаменитые романы, но уже была известна благодаря сочинению «Ибрагим, или Великий паша» (1641).

Марек и Ян были не единственными поляками в Париже тех лет. Они состояли в одной компании с правнуком великого гетмана Литовского Николая Радзивилла Рыжего Богуславом Радзивиллом, безуспешно искавшим себе жену при французском дворе, и Яном Замойским, внуком знаменитого гетмана коронного Яна Замойского. Два Яна – Собеский и Замойский – тогда не подозревали, что маленькая девочка, увезенная в Польшу новой королевой Марией Людовикой Гонзага, сыграет по очереди важную роль в жизни обоих. Молодые поляки вели в Париже веселую жизнь. Спустя несколько десятилетий появившийся в Речи Посполитой некий французский шевалье объявил себя сыном короля Яна, чем вызвал немалый скандал. Нет ничего удивительного, что Франция произвела на братьев Собеских большое впечатление. До конца жизни Яну представлялись образцовыми французские политическая система и военное искусство, французский язык и французские манеры, на которые он ориентировался в своей жизни и политике. В этом отношении он, безусловно, не был оригинален.

Британия, где путешественники побывали осенью 1647 года, понравилась им гораздо меньше. По сути, Тридцатилетняя война превратилась в «европейскую гражданскую войну». На Альбионе было очень неспокойно – уже с 1640 года это государство сотрясали политические потрясения, вылившиеся в гражданскую войну между королем Карлом I Стюартом и Парламентом. Наряду с войной, они имели общеевропейское значение и привели не к меньшим результатам для дальнейшего развития Европы. Скорее всего, братья увидели в британских событиях мятеж подданных против своего короля (примечательно, что Ян в своих мемуарах ни словом не обмолвился о них) и отправились в Республику Соединенных провинций, где были представлены статхаудеру Вильгельму II Оранскому, а затем в Брюссель. Вероятно, они бы вернулись в Париж, а оттуда посетили бы «Италию и Константинополь», как пишет сам Ян[22], если бы не два обстоятельства.

В мае 1648 года в Париже началась гражданская смута с разнородным социальным составом участников – Фронда (1648–1653). Название «Фронда» происходило от французского слова «La Fronde», означающего «праща» либо «камень от пращи», и было своеобразным символом протеста. По сути, Фронда стала всепоглощающим, зачастую стихийным протестом против войны, налогов, одним словом, кризисом, которого не избежала и Франция – страна-победительница в Тридцатилетней войне. Многие тогда думали, что этот кризис спровоцирован первым министром – кардиналом Джулио Мазарини. Почти одновременно с этим событием мать вызвала своих сыновей на родину. Еще в июне 1646 года в Жолкве от сердечного приступа скончался их отец – тогда Марек и Ян заказали в Париже специальную мессу, отслуженную в связи с печальным известием папским легатом. Теперь в Польше вспыхнуло восстание запорожских казаков под предводительством Богдана Хмельницкого, которое быстро охватило почти всю Правобережную Украину, сплавив воедино социальный, этнический и религиозный протест.

Тридцатилетняя война, «Великий мятеж» в Англии, Фронда во Франции, восстание Богдана Хмельницкого… Личность Яна Собеского формировалась в ходе непрерывной цепи событий и явлений, охватывавших все XVII столетие и именуемых в современной литературе Глобальным кризисом. Пожалуй, наиболее полно концепция Глобального кризиса представлена в труде современного британского историка Д. Паркера. Паркер связал «малое ледниковое столетие», каковым в климатическом отношении был XVII век, с историческими потрясениями этого времени. Необычная концентрация экстремальных климатических явлений: в одних регионах – продолжительной засухи, в других – длительных дождей и наводнений, а в третьих – пика сейсмической активности и землетрясений, способствовала «неверным шагам религиозных и политических лидеров», приведших в кризису в глобальном масштабе. Этот кризис, пик которого пришелся на середину XVII столетия, выразился в демографическом упадке, эпидемиях, войнах, мятежах и революциях. От него больше страдали композитарные (сложносоставные) государства, в которых и так имела место политическая нестабильность по причине сохранения различными территориями своих институтов и коллективной идентичности с разным языком и религией. Одним из таких композитарных государств и являлась Речь Посполитая, вступившая в полосу непрерывных кризисных явлений[23].

«Не было ни одной деревни, ни одного города, в котором не раздавались бы призывы к своеволию и где бы не замышляли на жизнь и имущество своих панов и арендаторов», – так описывал великий гетман коронный Николай Потоцкий ситуацию на Украине. Возвратившись, Ян и Марек примкнули к кампании против «бунтовщиков», возглавив личные гусарские и казацкие хоругви. Тогда же польский король Ян II Казимир Ваза в связи со смертью Якуба Собеского передал Яну должность старосты Яворовского. Молодой каштелян принял боевое крещение, участвуя во многих сражениях той войны – осаде Замостья (1648), битвах при Зборове (1649) и, наконец, под Берестечком (1651), где польская армия взяла реванш над полками Хмельницкого, и получил чин полковника. Вину за восстание и его печальные последствия для Польши он возлагал на умершего короля Владислава IV Ваза, который нарушил права своих подданных казаков на Украине, предоставленные им еще Стефаном Баторием (1533–1586).

Колесо фортуны разделило братьев Собеских. 1–2 июня 1652 года в битве под Батогом польское войско во главе с Мартином Калиновским потерпело сокрушительное поражение от казаков и крымских татар. Речь Посполитая потеряла 8000 отборных воинов. Марек попал в плен к татарам и там во время массовой казни пленных был убит. Как писал очевидец событий, неизвестный польский шляхтич, «Войско наше, цвет рыцарства всей Речи Посполитой, было полностью уничтожено под Батогом. Там погибло, кроме гетмана Калиновского, много знатных панов, в частности сын гетмана Калиновского, коронный обозный, Сенявский, староста львовский, Марек Собеский, староста красноставский, Пшиемский, польный писарь Розражовский, командующий артиллерией, муж удивительно храбрый и воинственный. Вообще вряд ли кто-либо в живых остался, кроме сообщивших о поражении. Хмельницкий отдал несколько сот тысяч [золотых] хану и татарам, а также обещал отдать Каменец после его взятия за то лишь, чтобы ляхов не оставляли в живых. Погибло тогда там нашего войска, как конницы, так и пехоты, которая вся полегла, около 20 тысяч»[24].

Яну перешла по наследству его должность старосты Красноставского. Убитая горем София Теофилия первое время вину за смерть любимого сына возлагала на Яна, не оберегавшего старшего брата и не участвовавшего в этой битве. Сам Ян честно признавался впоследствии, что он, горя желанием присоединиться к шляхте, участвовавшей в той битве, избежал ее по чистой случайности, из-за дуэли с «литовским дворянином по имени Пац». В результате Собеский получил несколько серьезных ран, вследствие чего был вынужден «оставить все мысли сопровождать своего брата». Гибель Марека породила у Яна не только чувство вины, но и ненависть к исламу, что, на первый взгляд, противоречило его дальнейшему вояжу в составе польской дипломатической миссии в Стамбул. Однако у умного человека ненависть вызывает потребность познать противника, и Ян досконально изучил политическое устройство и военную организацию Османской империи, а также турецкий и татарский языки[25].

В январе 1654 года состоялась знаменитая Переяславская рада, на которой гетман Хмельницкий, казацкая старшина и рядовые казаки присягнули на верность русскому царю Алексею Михайловичу. Вслед за этим московские воеводы двинули свои полки на Речь Посполитую. Началась длительная и кровопролитная война, длившаяся 13 лет. Менее чем за год почти вся территория нынешней Белоруссии, а также Смоленск оказались в руках Московского государства. Но и на этом несчастья Речи Посполитой не закончились.

В июне 1654 года перешедшая в католицизм шведская королева Кристина сложила с себя корону в пользу Карла Густава Пфальцского, взошедшего на трон под именем Карла X Густава, и уже в декабре того же года на заседании Риксрода было принято решение вмешаться в происходящие события. Для Швеции возникла срочная необходимость, не вступая в открытое противостояние с Московским государством, воспрепятствовать развитию его успехов и поставить под свой контроль стратегически важные для Швеции территории. При этом члены Риксрода обсуждали проект заключения союза с ослабленным Польско-Литовским государством. Ян Казимир должен был отказаться от притязаний на Ливонию, согласиться на шведский протекторат над Куряндией и на уступки в Королевской Пруссии, что обеспечило бы превращение Балтийского моря в «шведское озеро». В ходе дискуссий, однако, было принято решение о начале войны весной 1655 года. На это решение оказали влияние вести о том, что часть магнатов Речи Посполитой ищут «защиты» у иностранных правителей.

Весной 1655 года в переговоры со Стокгольмом, на которых поднимался вопрос об избрании шведского короля на трон Польши, вступил великий гетман Литовский Януш Радзивилл. Летом того же года наладил связи со шведами и виленский епископ Юрий Тышкевич. Все это помогало создать впечатление, что серьезной войны не будет, и Речь Посполитая сама примет шведский протекторат. В июле первая шведская армия фельдмаршала Арвида Виттенберга, вместе с которым находился и бывший канцлер коронный Иероним Радзиевский, пересекла польскую границу и двинулась на Великую Польшу.

После начала шведского вторжения в Речь Посполитую, известного как «Потоп», столь красочно описанного в знаменитом романе лауреата Нобелевской премии Генрика Сенкевича и отраженного в одноименной кинокартине Ежи Гофмана, Ян Собеский со своими хоругвями оказался в составе значительных польских формирований под командованием воеводы Познани Кшиштофа Опалиньского. 24 июля армия фельдмаршала Виттенберга захватила переправы через реку Нотец и полностью блокировала великопольское ополчение под Уйсцем. На следующий день поляки, окруженные и подвергшиеся пушечному обстрелу, капитулировали. Шведское командование и Иероним Радзиевский предложили начать переговоры, что было встречено ликованием и ружейным и артиллерийским салютом. Согласно подписанному соглашению магнаты и шляхта Великой Польши признавали шведского короля своим протектором и передавали в его распоряжение все королевские владения и доходы. После взятия Виттенбергом Познани 31 июля 1655 года воевода Опалиньский, еще ранее вступивший в секретные переговоры со шведами, открыто поклялся в верности королю Карлу X Густаву[26].

Польские историки считают, что Ян, по сути, не являлся предателем родины, будучи одним из магнатов и полководцев Речи Посполитой, которые перешли на сторону шведов из-за того, что считали правление короля Яна II Казимира слабым и неэффективным. При этом Собеский был не пассивным наблюдателем событий, а активным шведским военачальником, который с исключительным умением вместе с Александром Конецпольским и Дмитрием Ежи Вишневецким привел свои силы в Пруссию и способствовал поражению армии бранденбургского курфюрста Фридриха Вильгельма в январе 1656 года. Действительно, с этим мнением можно согласиться, поскольку в то время национального самосознания еще не было. Дворяне служили конкретному правителю, а понятие родины отождествлялось с местом, где человек родился, и с землями, которыми он владел. Достаточно только вспомнить Великого Конде, которым так восхищался Ян: еще во время Фронды принц имел сношения с испанцами, а после ее окончания перешел на сторону Мадрида и вплоть до Пиренейского мира 1659 года между Францией и Испанией воевал против соотечественников. Сам же Собеский в мемуарах предпочел опустить этот факт своей жизни.

К концу 1655 года практически вся Речь Посполитая была завоевана шведами. На фоне формировавшихся повстанческих отрядов 29 декабря 1655 года в Тышковцах великий гетман коронный Станислав Потоцкий и польный гетман коронный Станислав Лянцкоронский организовали шляхетскую конфедерацию против Карла Густава. Тышковецкая конфедерация распространила универсал о начале вооруженной борьбы против шведов и отправила гонцов в австрийскую Силезию с призывом к Яну Казимиру вернуться на родину, что и произошло зимой 1656 года. В Великой и Малой Польше сопротивление шведам резко усилилось. И в ночь с 23 на 24 февраля все польские хоругви сложили с себя присягу шведскому монарху и перешли на сторону своего короля. Трехтысячное польско-шляхетское войско под командованием Александра Конецпольского, разбивая шведские отряды, двинулось из Мазовии на Львов, где присоединилось к Яну Казимиру. В конце марта 1656 года Ян Собеский поступил под командование гетманов Стефана Чарнецкого и Ежи Себастьяна Любомирского. Услышав эту весть, рассерженный Карл Густав приказал повесить на виселице портреты Собеского и других польских военачальников, бывших на его службе[27].

«Никогда еще Польша так не нуждалась в своих сыновьях, которые, как он (Собеский. – Л. И.), одновременно являлись и патриотами, и прекрасными воинами, – писал об этом времени Ян, непомерно приукрашивая значение своей особы, – …Собеский был главной надеждой родины и ее короля-беглеца»[28]. Ему очень помогло знание военного искусства татар, когда 28–30 июля 1656 года, умело командуя двухтысячным татарским корпусом в качестве хорунжего великого коронного, он принимал участие в трехдневной битве с армией Карла Густава и бранденбургского курфюрста Фридриха-Вильгельма под Варшавой. Будущий король на поле боя старался «компенсировать» свою «измену» Яну Казимиру, хотя в том сражении восемнадцатитысячная шведско-бранденбургская армия разгромила польско-литовские войска и на время заняла Варшаву.

По большому счету, время, проведенное на службе Карла Густава, способствовало еще большему развитию военных талантов Собеского: он мог изнутри наблюдать за действиями прекрасно оснащенной и обученной шведской армии. Приобретенные знания были успешно использованы в боях с силами союзника шведского короля трансильванского князя Дьердя II Ракоци летом 1657 года. Ракоци был вынужден сдаться и подписать мирный договор с Речью Посполитой. Князь отказался от претензий на польский престол и обязывался заплатить огромную контрибуцию польскому правительству.

В течение последующих двух лет Ян участвовал в ряде военных кампаний и избирался депутатом сейма. В качестве одного из комиссаров он подписал Гадячский договор 1658 года между Польско-Литовским государством и Гетманщиной, предусматривающий вхождение последней в состав Речи Посполитой под названием Великого княжества русского как третьего равноправного члена Унии Польши и Литвы. В августе 1659 года Собеский принял участие в последнем наступлении польского войска под предводительством Ежи Себастьяна Любомирского против шведов в Королевской Пруссии. Тогда поляки осадили и взяли штурмом Грудзендз, а затем принудили к капитуляции шведский гарнизон в городском замке. В 1660 году Ян в составе польского войска сражался в битве при Слободище с силами гетмана Юрия Хмельницкого и при Любаре с русской армией боярина Шереметева, после чего вновь стал членом посольства, заключившего договор с Хмельницким в Чуднове, возобновивший статьи Гадячского соглашения. За это он получил в награду Стрийское староство[29].

В феврале 1660 года Карл X Густав, заболев лихорадкой, скончался в Гетеборге. Новым королем Швеции стал 4-летний Карл XI, и вследствие его несовершеннолетия государством стал управлять Регентский совет во главе с фельдмаршалом Магнусом Делагарди. А в мае 1660 года в Оливском монастыре под Гданьском был заключен мирный договор между Речью Посполитой, Священной Римской империей и Бранденбургом, с одной стороны, и Швецией, с другой. По условиям Оливского мира король Речи Посполитой отказывался от всех претензий на шведскую корону. Швеция получала Эстонию и большую часть Ливонии (или Лифляндии – немецкое название Ливонии – Livland), кроме Курляндии, которая осталась в вассальной зависимости от Речи Посполитой и Инфлянтского воеводства (польских Инфлянтов). Польская и шведская стороны подтвердили независимость Пруссии от Речи Посполитой.

«Шведский потоп» не зря сравнили со стремительно несущейся, все сметающей на своем пути водной стихией: количество шведских войск в той войне в несколько раз превосходило численность поляков, умевших держать в руках оружие. «Потоп» смыл своими водами и значительный сегмент польской культуры – ведь шведское нашествие ознаменовалось не только разрушениями и человеческими жертвами, но и изгнанием из страны протестантов. Вследствие того, что Речь Посполитая с трудом избежала раздела между некатолическими соседями, католической церкви удалось отменить постановления Варшавской конфедерации 1573 года, обеспечивашей религиозную терпимость в государстве. Этот акт временно сделал Речь Посполитую на долгие годы более безопасным и толерантным местом, чем большая часть Европы. Но уже в 1658 году сейм обвинил протестантов в поддержке интервентов и изгнал из страны «польских братьев»[30], отстаивавших идеи рационализма и религиозной терпимости и оказавших влияние на правовую мысль в Европе и Северной Америке. А в 1668 году он запретил отступление от католицизма под страхом смерти. Политика религиозной нетерпимости также свидетельствовала о наступавших сложных для Польско-Литовского государства временах – католицизм стал благословением и проклятием Речи Посполитой.

Восхождение

Уже первая половина XVII столетия внесла существенные изменения в повседневную жизнь европейского общества, прежде всего, элит. «Весь мир лицедействует», – это высказывание римского писателя Гая Петрония Арбитра[31], предварявшее вход в лондонский театр «Глобус», было своеобразным эпиграфом к культуре Нового времени. Ощущение жизни как пространства игры, свойственное барочной эпохе, требовало от человека выбора роли, которую следовало играть на сцене театра-мира. Эта роль как определяла внешние признаки человека (прическа, костюм, грим), так и диктовала социальное поведение, провоцировала возведение соответствующих декораций. В итоге она превращала жизнь человека в процесс творчества. В этот процесс творчества, пусть даже и относительно приземленный и провинциальный, окунулась и польская шляхта.

Повседневные интересы шляхты были достаточно простыми и часто замыкались в сфере бытовых и семейных потребностей. Хотя, согласно господствовавшим представлениям, шляхта не могла непосредственно заниматься торговой и ремесленной деятельностью, препоручая эти сферы зависимым или нанятым лицам, на самом деле это было не совсем так. Дворянское сословие Речи Посполитой не чуралось торговых и промысловых доходов, занималось земельными операциями, поручало своим подданным продавать лесные и зерновые продукты на внутреннем рынке и за границу и т. д. «Маентки» и другие владения шляхты (староства, державы, экономии) поставляли в корчмы значительную часть потребляемых народом спиртных напитков. Довольно активная хозяйственная деятельность и нежелание надолго отрываться от своих фольварков серьезно ослабляли возможности шляхетского ополчения.

Вне сомнения, польская шляхта, как, собственно, и русские дворяне, ценила и любила вкусный и обильный стол, горячительные напитки, злоупотребляя тем и другим. Уровень образованности шляхты сильно колебался, но латынь, хотя бы поверхностно, знали поголовно, что касалось и женщин, которые обязаны были быть приятными собеседниками мужчин и блистать остроумием. Шляхта Речи Посполитой отличалась любовью к вольности, переходившей в самоуправство, и особенно к привилегиям.

В те далекие времена земельные владения были разбросаны, дороги были годны разве что для езды верхом, поэтому усадьбы вели замкнутую, одинокую жизнь. Любой гость, званый или случайный, был радостью для хозяина. Дружба среди шляхты одного и того же круга завязывалась легко и быстро, после нескольких кубков вина. Затем, как правило, устраивалась пышная трапеза, которая чаще готовилась под присмотром хозяйки дома, ибо повара были лишь у богатой шляхты и магнатов. Пиры были шумными и многолюдными, с великим множеством кушаний, не всегда, правда, высокого качества. Безудержное пьянство было неотъемлемой частью «программы», как и сабельные побоища, ибо за стол садились с оружием. Шляхтянки принимали участие в подобных застольях лишь до момента «выяснения отношений» между мужчинами, а затем вставали из-за стола. Если же трапеза проходила «на высоте», соблюдались правила хорошего тона, то в честь прекрасных пани произносились тосты, полные изящных и не очень комплиментов. Понятно, что и на изысканных пиршествах магнатов и королей женщины были украшением: «Соль, вино, добрая воля – банкетов приправа. И четвертая – панночка милого нрава», – так отзывался об этих «мероприятиях» Веспасиан Коховский[32]. Кончались застолья обычно танцами.

Дурной пример злоупотребления спиртным во всей шляхетской республике подавал королевский двор в Варшаве. А вместе с тем долгое время он считался одним из самых утонченных в Европе. Впрочем, пьянство в эпоху кризисного и переходного XVII столетия являлось всеобщим пороком. Приемы гостей польскими королями были пышными, обставленными замысловатым церемониалом. Например, на приеме 1646 году в Гданьске герцогини Марии Людовики Гонзага, прибывшей в Польшу на венчание с сыном короля Сигизмунда III Владиславом, стол был заставлен драгоценной посудой, а каждое блюдо, состоявшее из нескольких кушаний, подавалось на новой скатерти.

Герой на поле брани, активный дипломат и политик, Собеский в повседневной жизни был чувствительным человеком и мечтательным сибаритом. Историки мягко отмечают, что Ян всегда ладил с женщинами, умел любить, и был любим. О его богатой эротической жизни ходят всевозможные слухи и домыслы. Самые пикантные из них говорят о его любовных приключениях во время вояжа во Францию и дюжине девушек с южной красотой в его гареме. На первый взгляд, его единственная любовь и супруга Марысенька Замойская не вписывается в этот вполне обычный образ правителей и сильных мира сего эпохи Барокко. Вместе с тем злые языки рассказывали про избранницу Собеского, что она могла в спальне привязать к себе на всю жизнь любого мужчину, среди которых якобы числился и папский нунций Пигнателли, будущий папа римский Иннокентий XI. В любом случае, Марысенька не менее, чем ее будущий супруг, являлась харизматической личностью.

Будем придерживаться фактов. Шестидесятые годы принесли много нового в карьеру и личную жизнь Яна Собеского. Прибыв на Варшавский сейм в 1655 году, он на балу в королевском дворце повстречал красавицу Марию Казимиру д'Аркьен де ла Гранж, придворную даму супруги Яна Казимира королевы Марии Людовики (в девичестве Марии Луизы Гонзага). Ему было 26 лет, ей – 14. Юная Мария Казимира имела средний рост, пропорциональное телосложение, темные, сверкающие волосы и светлую кожу. Она показалась всем хорошо образованной и блистала необычным для здешних панночек интеллектом. Но больше всего впечатляли, по описанию секретаря французского посла, ее «черные в прекрасной оправе» глаза[33]. Любовь вспыхнула мгновенно и не угасала до старости. Но оттенки этой любви у молодых людей были разными.

Несмотря на ответные чувства к Яну, Мария Казимира по рекомендации своей госпожи в 1658 году отдала свою руку воеводе киевскому Яну Замойскому, с которым Собеский водил компанию в Париже. Как видно, первый брак был обусловлен и непомерным честолюбием юной особы, нередко затмевавшим порывы души. Замойский не только был баснословно богат, но и числился кандидатом в будущие короли. Мария Казимира не только зависела от королевы, но и стремилась распознать предназначение каждого из окружавших ее претендентов в мужья. Но в первый раз она просчиталась.

Бесстрашный воин, Ян Замойский выглядел настоящим героем. В 1651 году он сражался против восставших казаков в битве при Берестечке, а во время Шведского потопа сохранил верность королю Яну II Казимиру и отказался признать власть Карла X Густава. В 1656 году Замойский руководил обороной собственной крепости Замостье, осажденной шведами. В том же году он участвовал в трехдневной битве под Варшавой, где командовал хоругвью драгун из 300 человек и хоругвью гусар (137 воинов). В последущие годы Замойский был назначен воеводой киевским, а затем сандомирским, вооружил за свой счет войско и воевал с украинскими казаками, в результате чего в 1663 году ему удалось привести конфедератов к покорности королю. Тем не менее в Польше Ян Замойский имел репутацию любителя спиртного и женщин, а также человека, который все сделает так, как сам посчитает нужным. Неудивительно, что его прозвали «Собепаном». Он предложил Марысеньке не только руку и сердце, но и наследство в 1 миллион талеров плюс 12 тысяч талеров ежегодно на мелкие расходы. Свадьба была роскошной – только токайского вина было выпито 300 бочек. Однако, женившись, Замойский не спешил менять стиль жизни, и долгое время откладывал даже роспуск своего знаменитого гарема из нескольких бедных дворянок и крестьянок. Тем не менее Марысенька Замойская – так теперь звали Марию Казимиру – родила мужу, с которым у нее не было ничего общего, нескольких детей, умерших в младенчестве.

Все эти годы связь между влюбленными почти не прерывалась. С 1656 года хорунжий великий коронный Ян Собеский, будучи соседом Замойских (он жил в Пелашковицах, расположенных в нескольких километрах от Замостья), сочинял Марысеньке одно письмо за другим, в которых называл ее «прекрасной Астреей», «Сущностью», «Клеопатрой» и «королевой сердца». Так появился на свет удивительный эпистолярный роман. «Астрею» – популярный французский пасторальный роман Оноре д’Юрфе, ставший крупнейшим памятником прециозной литературы XVII века, дала почитать Собескому из библиотеки мужа сама Марысенька. Любовь пастушки Астреи и пастуха Селадона произвела огромное впечатление на Яна, вдохновив его на собственное сочинение в таком духе. Однажды, в 1660 году, когда он осмелел и позволил себе лишнее, связь между ними оборвалась на год, чтобы затем возобновиться с новой силой. Собеский искупил свою вину с помощью карлика Мышки, подаренного Марысеньке. Интимное содержание писем приходилось шифровать. К примеру, эмоциональный Ян, обычно именуемый в них «Селадоном», получил от Марысеньки еще одно прозвище – «Порох», а Замойского они называли не иначе, как «Фурией» или «Конем». Он не внял просьбе своей «Астреи» сжигать письма по прочтении, и в результате эта переписка стала достоянием истории.

В 1661 году в варшавском костеле кармелитов они поклялись друг другу на верность и обменялись кольцами, обручившись при живом муже Марысеньки. Роман сына с замужней иностранкой и модницей (говорят, моду на откровенные декольте ввела в Речи Посполитой именно Мария Казимира) не нравился Софии Теофилии, которая с недоверием относилась ко всему чужеземному. Чем закончились эти отношения, мать Яна не узнала, скончавшись в Жолкве в ноябре 1661 года. Замойский же проиграл битву с сифилисом в апреле 1665 года. После его смерти на некоторое время Собеский отдалился от возлюбленной. Может, он хотел выдержать траур, или его несколько смутили распространявшиеся претендентами на наследство Собепана Замойскими слухи о том, что Марысенька могла отравить супруга? Или же его пугало непомерное честолюбие избранницы?

Так или иначе, 14 мая 1665 года в присутствии поощрявшей их роман королевы Ян и Марысенька тайно обвенчались. 5 июля состоялась их официальная свадьба. Им предстояло более 30 лет прожить вместе, у них родятся 13 детей. Будущее принесет войны, походы, коронацию и триумф под Веной[34]. А также непреходящую любовь. Они часто бывали в разлуке, и он писал ей щемящие, нежные письма – очень длинные и очень часто. Всего их было написано около четырех тысяч. Отныне в жизни Яна не было момента, когда бы он не думал о своей Марысеньке. Он повергал врагов отчизны с ее именем на устах и даже в самых кровопролитных битвах никогда не расставался с талисманом – браслетом, сплетенным из волос Марысеньки. Оба они – Собеский и его супруга – оставили для потомков ценнейший эпистолярный памятник эпохи, в котором виден человек столетия барокко с его страстями и подозрениями, с его знаниями и пределами этих знаний.

Почему королева Мария Людовика способствовала новому браку своей воспитанницы, которую ранее выдала замуж за другого человека? Можно сказать, этот ее шаг логично вытекал из всей ее предшествовавшей жизни и политики. Мария Людовика, в девичестве Мария Луиза де Гонзага (1611–1667), являлась весьма примечательной женщиной своего времени. Она была дочерью французского герцога Шарля де Невера из дома Гонзага (с 1627 года герцога Мантуи) и Екатерины де Майенн, племянницы знаменитого герцога де Гиза. Рано оставшись без отца, она продемонстрировала немалое честолюбие и способность к холодному, часто преступавшему нормы морали, расчету. Чтобы получить в свое распоряжение все родительское наследство, девушка отдала двух своих младших сестер на воспитание в монастырь, а сама перебралась в Париж, чтобы иметь возможность играть при французском дворе заметную роль. У нее проявилась страсть к придворным интригам, и бурные романы с известными аристократами, в частности, с герцогом Гастоном Орлеанским, заставляли двор постоянно говорить о ней. Гастон даже хотел жениться на Марии, но всемогущий кардинал Ришелье, управлявший Францией в 1624–1642 годах в качестве первого министра, не желал этого брака и приказал посадить ее вместе с матерью в Венсенский замок.

Наибольший резонанс получил ее роман с молодым и красивым фаворитом короля Анри де Сен-Маром, сыном маршала Эффиа, завершившим свой жизненный путь на эшафоте в 1641 году. Трагическая смерть любовника не отбила у Марии Гонзаги тягу к придворным интригам и любовным приключениям. Она вступила в бурную связь с молодым и овеянным славой после победы при Рокруа над испанской армией в 1642 году герцогом Энгиенским, будущим Великим Конде, о которой говорил весь Париж. Принимая во внимание юный возраст Людовика XIV, любое усиление влияния близкого к трону клана Конде чрезвычайно болезненно воспринималось при французском дворе. Поэтому преемник Ришелье кардинал Мазарини с большим облегчением воспринял известие о сватовстве к Марии Луизе польского короля Владислава IV Вазы, надеясь таким образом отделаться и от нее, и от ее интриг.

Мария Гонзага стала женой Владислава в 1646 году, когда ей было далеко за тридцать. Новая польская королева принялась реформировать варшавский двор на французский манер и подбивала супруга на войну с Османской империей, но в целом влияние ее было ограничено вопросами культуры и образования. В частности, не без ее участия в Речи Посполитой с 1652 года стала выходить первая газета. Когда после смерти Владислава в 1648 году королем был избран его брат Ян II Казимир, привыкшая к новой жизни и ничего не ожидавшая от возвращения на родину 37-летняя Мария Людовика согласилась стать его супругой.

Современники описывают Яна Казимира как сурового интроверта, обладавшего неуравновешенным характером и лишенного харизмы. Не случайно в 34 года последний представитель династии Ваза, успевший повоевать на полях Тридцатилетней войны, ненадолго примерил на себя одеяние послушника Ордена иезуитов. Однако светская жизнь показалась ему более привлекательной, к тому же он был падок на женщин. Союз Яна Казимира и Марии Людовики не дал наследников. В этом браке королева родила сына и дочь, которые умерли вскоре после рождения. Кроме того, Ян Казимир стал одной из самых трагических фигур на польском престоле. Уже современники толковали его вычеканенные на монетах инициалы «I. C.R.», т. е. «Ян Казимир Король», как «Initim Calamitatis Regni», что переводится как «начало несчастий королевства». При нем начался упадок Речи Посполитой, положенный восстанием запорожских казаков в 1648 году, а затем усугубленный войной с Московским государством и Швецией.

В годы шведской оккупации Ян Казимир и Мария Людовика были вынуждены спасаться бегством из страны. В то время, как король изрядно пал духом и вынашивал планы добровольного отречения от короны, росло влияние на государственные дела его супруги, не терявшей присутствия духа даже в самые угрожающие моменты своей жизни. Чтобы впредь не быть заложницей решений своего угрюмого и неуравновешенного мужа, а также не утратить при его отречении власть, в голове у королевы рождается план возведения на польский престол своего протеже. Она остановила выбор на родственнике правящей династии Бурбонов во Франции и сыне своего бывшего возлюбленного. Магнаты королевской профранцузской партии, в которой имя мятежного воина и близкого родственника короля Франции принца Луи де Конде было очень популярно, написали ему письмо, в котором заявили о поддержке либо его кандидатуры, либо его сына герцога Энгиенского на трон в Варшаве.

За спиной польской королевы маячила тень первого министра Франции кардинала Мазарини, который питал надежды укрепить в Речи Посполитой правление, выгодное его государству. Дипломатическая практика французской внешней политики XVII–XVIII веков – политика «Восточного барьера», заключалась в укреплении влияния в странах, находившихся на периферии Вестфальской системы – в Швеции, Польше, Османской империи. В XVII веке это позволяло обезопасить Францию от войны с австрийскими и испанскими Габсбургами.

Параллельно Мария Людовика и ее окружение задумали ввести в Речи Посполитой принцип vivente rege, т. е. избрание преемника престола при жизни и правлении его предшественника. В таком случае королевская партия могла возвести на престол своего претендента, а не человека, который стал бы разменной монетой в предвыборной борьбе шляхты. Введение vivente rege означало бы кардинальную реформу государственного строя Речи Посполитой, существенно усиливавшую королевскую власть и серьезно ограничивавшую «золотые шляхетские вольности» – понятие, во второй половине XVI–XVII веке ставшее нарицательным в Польше и за ее пределами. Идея «золотой шляхетской вольности» означала, что только шляхта является полным хозяином республики[35].

Против кандидатуры, угодной Парижу, – сына Великого Конде герцога Энгиенского, возражал польный гетман коронный Ежи Себастьян Любомирский. Противник французов и яростный поборник вольностей шляхты, он возглавил оппозицию Яну Казимиру и его централизаторским реформам. Королева подбирала людей, на которых можно опереться в борьбе с Любомирским и шляхтой. Одним из них стал способный военачальник Ян Собеский, для чего была использована его страсть к Марии Казимире. Возможно, здесь имел место и расчет на оставшееся чувство вины Яна за недавнее пребывание в лагере шведов. Как бы то ни было, но в любом случае для него было трудным решение принять сторону короля во время восстания (рокоша) Любомирского, под началом которого он воевал[36]. И все же следует учесть, что политические позиции Любомирского и Собеского расходились. Ян уже не являлся тем восторженным юношей, восхищавшимся свободолюбивым принцем Конде и фрондерами. История дала ему возможность переосмыслить события – ныне он был сторонником профранцузской фракции при дворе и сильной королевской власти.

По инициативе Любомирского в 1660 и 1661 годах на сейме провалились реформы короля. Исключением был чрезвычайный налог для армии. Ян Казимир проигнорировал решение сейма, обвинил Любомирского в измене и лишил его всех титулов и постов. Тот бежал в Бреслау (Вроцлав) в Силезию, где заключил соглашения против своего короля с императором Леопольдом I, бранденбургским курфюрстом Фридрихом-Вильгельмом и шведами. Он привлек часть шляхты на свою сторону, образовал конфедерацию, собрал армию и в 1665 году объявил рокош, вторгшись на территорию Речи Посполитой. Ян Собеский в это время уже был возведен в ранг великого маршалка коронного, а в следующем году стал польным гетманом коронным. Но бывшего командира ему не удалось одолеть, и рокош Любомирского стал второй после службы шведам темной страницей его жизни.

13 июля 1666 года Любомирский одержал победу под Монтвами над королевскими силами. Стороны разделяло небольшое расстояние и речка Нотец. После успешных действий литовской конницы коронные войска начали переправу. Однако не было сделано важных в такой ситуации вещей: не было четкого руководства, данных о месте расположения основных сил противника, а также информации о ходе ведущихся переговоров между комиссарами Любомирского и короля. С одной стороны, поступали сведения, что Любомирский готов помириться с королем, с другой (эта версия присутствует в письме Яна к жене) – что конфедераты не хотят мира[37]. Кроме того, Собеский произвел перестроения, которые несколько ослабили правый фланг. Единственным грамотным решением была атака части королевских войск до подхода основных сил и развертывания артиллерии, и Любомирский воспользовался этой возможностью. Удар по левому флангу литовского гетмана Паца не принес успеха, зато правый фланг был смят, а контратака кавалерии, которую возглавил Ян Собеский, провалилась. Отступающие всадники Собеского смяли собственных драгун, которые еще пытались сдерживать натиск конфедератов. Сам Ян бежал, потеряв на переправе коня. Отступил в относительном порядке и Пац. Сражение еще до вступления в бой остальных сил было проиграно. Наконец, драгуны, предоставленные сами себе, стали сдаваться. И в этот момент началась резня. Избиению подверглись не только сдающиеся драгуны, но и уже попавшие в плен. Потери королевского войска в тот день составили более 3000 человек (по данным Собеского – 4000). Престижу королевской власти был нанесен сильнейший удар.

Поражение королевских сил под Монтвами, главными причинами которого стали излишняя самоуверенность и тактическая безграмотность, несколько корректирует светлый образ победителя под Веной. По свидетельствам современника, после битвы король схватил Собеского и хотел утопить его в болоте, предварительно вымазав его дерьмом. Впрочем, этого, скорее, и не было – Ян не дал бы себя настолько унизить, да и, как показала история, его «позор» не отразился на дальнейшей карьере. Сам Собеский возлагал всю вину за поражение на Яна Казимира, которого якобы он безуспешно отговаривал дать сражение в тот момент[38]. И благодаря именно его талантам была сохранена часть отступившей королевской армии.

Ян Казимир был вынужден пойти на переговоры, уступить требованиям повстанцев и объявить об отказе от своих реформистских планов. Этим он фактически заложил фундамент под свое отречение 16 сентября 1668 года. Впрочем, оно было обусловлено и смертью любимой супруги за год до этого. В апреле 1669 года Ян Казимир уехал во Францию и решил доживать свой век аббатом, по разным версиям, то ли в Невере, то ли в Париже в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре. Скончался бывший король от инсульта в декабре 1672 года. Любомирский же вышел из конфликта с королем политически сильным, но физически нездоровым, и умер во Вроцлаве в 1667 году. В польской литературе есть мнение, что в долгосрочной перспективе протест Любомирского против централизации власти в Польше оказался пирровой победой и стал одной из причин постепенного разложения польской государственности[39].

Речь Посполитую ослабляли и непрерывные войны, тоже во многом являвшиеся следствием ее композитарной структуры и пограничного положения между регионами с различным уровнем развития. Еще не успела закончиться Тринадцатилетняя русско-польская война за контроль над западнорусскими землями (1654–1667), как началась Польско-казацко-татарская война (1666–1671). В литературе ее традиционно считают одним из последствий русско-польской войны и прелюдией к польско-турецкой войне 1672–1676 годов. Однако военный конфликт между Польшей, Крымским ханством и казаками имел самостоятельное значение и долговременные результаты, в том числе и для карьеры Яна Собеского.

Во время русско-польской войны немалая часть крымской знати стала лелеять планы присоединить Украину к Крымскому ханству. Хан Мехмед IV Гирей не желал разрыва союза с Варшавой, что привело в 1666 году к оппозиции части татарской знати. Ситуация на Украине привлекла внимание и Стамбула: султан Мехмед IV сместил хана Мехмеда Гирея и поставил на его место Адиль Гирея, в Крым прибыли турецкие силы.

В январе 1667 года между Московским государством и Речью Посполитой в Андрусове было заключено перемирие, согласно которому на 13,5 лет устанавливался мир, Левобережная Украина отходила Москве, Правобережная – Варшаве, а Запорожская сечь сообща управлялась обоими государствами. Оба гетмана – «правобережный» Петр Дорошенко и «левобережный» Иван Брюховецкий – мечтали распространить власть на всю Украину, и Андрусовское перемирие ставило крест на этих проектах. Узнав про условия этого соглашения, способный дипломат и честолюбивый лидер – гетман Правобережья Дорошенко в начале февраля 1667 года сразу же выслал своих послов в Бахчисарай с предложением союза с Крымским ханством. Андрусовское перемирие усложняло его заветную цель объединить под своей властью украинские земли. Представители Дорошенко М. Зеленский и Т. Лесницкий имели инструкции уговорить хана примириться с русским царем и идти войной на Речь Посполитую вместе с казаками. По сути, гетман стремился создать антипольский блок в составе Украины, Османской империи, Крыма и Московского государства. Он отправил своих людей и в Адрианополь (турецк. Эдирне), где находился турецкий султан. В условиях завершения Кандийской (или Критской) войны с Венецией (1645–1669) Мехмед IV не сразу откликнулся на призыв Дорошенко, хотя и пообещал принять Правобережную Украину в османское подданство. К тому же в августе 1667 года между Речью Посполитой и Османской империей велись переговоры о новом договоре, подтверждавшем сохранение мирных отношений на условиях прежних договоров 1623 и 1640 годов.

Параллельно Дорошенко пытался оказать давление и на московских представителей на Украине, но безрезультатно – 28 октября 1667 года царь Алексей Михайлович ратифицировал Андрусовское перемирие. А Московский трактат, заключенный между Речью Посполитой и Русским царством в декабре 1667 года, имел явную антитурецкую направленность.

Как видно, Крымское ханство и Османская империя опасались союза против них Русского царства и Польско-Литовского государства. Но, благодаря отказу Москвы от Правобережной Украины, Дорошенко мог действовать против Варшавы в союзе с татарами и турками. Прежде всего, украинский гетман закрепил свое положение на Правобережье. В августе 1667 года был захвачен Чигиринский замок и начата осада польского гарнизона Белой Церкви. Игнорируя обещания Яна Казимира дать независимость казацкой части Украины (польский посол в Турции Иероним Радзеевский еще в Андрианополе пытался отговорить казацких послов от союза со Стамбулом, обещая «всяческую ласку» со стороны Варшавы), в начале сентября Дорошенко с войском примерно из 30 тысяч казаков и татар и с артиллерией из 30–40 орудий отправился в поход против Речи Посполитой. На помощь ему прибыли и 3 тысячи турецких янычар с 12 пушками.

Основные силы татар калги Кырым Гирея прибыли на Украину еще в августе и стали грабить села и пасти своих коней на полях, где еще не был собран урожай. Земледельцы сокрушались, что «пришла погибель, и всем придется умирать голодной смертью от таких разорений татар…»[40]Основные силы украинского и татарского войска продвигались через Староконстантинов в Тернополь, а вспомогательный удар со стороны Поднестровья нанес полковник Остап Гоголь.

Уставшая от гражданской войны, Варшава не была готова к боевым действиям, поэтому Ян Собеский для противостояния нашествию мобилизовал местное население. Предупредив шляхту Русского и Люблинского воеводств об опасности, он сумел собрать сумел собрать 15 тысяч солдат (согласно мемуарам – 20 тысяч) и вооружить часть крестьян. Шляхта посмеивалась над этим планом, называя полководца «холопским гетманом». О своих планах борьбы он написал Марысеньке, которая тогда поправляла здоровье во Франции. Она показала письмо Великому Конде с тем, чтобы тот высказал свое мнение по поводу действий ее супруга. Луи де Конде, однако, скептически заметил, что не разделяет ее надежды и сомневается в том, что Собеский достигнет успеха в своем предприятии[41].

Ян же был уверен, что победит. Каждое из пяти соединений, на которые польный гетман разделил армию, защищало конкретный район или, укрепившись в крепости или лагере, перекрывало противнику важный путь. Так Собеский хотел рассредоточить силы противника, вынудить его маневрировать, и, в конце концов, уничтожить, применив сочетание наступательной силы конницы с оборонной способностью крепостей. Сам он с частью войска стал 20 сентября под Каменцем, чтобы заблокировать удобный путь на Львов.

Но Дорошенко с Кырым Гиреем не поддались на хитрость, и под прикрытием переговоров (Собеский до последнего момента надеялся решить дело мирным путем) казаки и татары появились в Галичине. Армии встретились на пути во Львов, под Подгайцами. Гетман с 3 тысячами солдат, 6 тысячами вооруженных крестьян и 18 пушками заранее расположился на удобном для обороны месте. Возвышенность севернее Подгайцев была ограничена с одной стороны лесом, а с другой – рекой Коропца с полосой прудов. С юга и запада Подгайцы прикрывали густые леса, а с востока болота и глубокие балки. Кроме того, Собеский возвел два равелина с пушками на севере Подгайцкого замка. Большинство его воинов остались в резерве.

Татары и Дорошенко (около 20 тысяч) подошли к Подгайцам 4 октября, но битва началась на два дня позже. Особенности поля боя, разделенного глубоким оврагом, заставили их разделиться на две части. При этом западная и восточная части поля шириной были не более 1 км, что сводило численное преимущество казацко-татарского войска на нет. Собеский расположил свою пехоту и артиллерию в двух равелинах, оставив в резерве драгун.

Наступать начал Кырым Гирей, но из-за узости фронта был остановлен огнем пехоты и артиллерии из укреплений и контратаками конницы со второй линии. Двум третям драгун Собеского (800 человек) противостояли около 2 тысяч татарских конников, не реализовавших численное преимущество за неимением пространства. Польские пушки стали палить через головы своей конницы по второй линии татар, не давая им поддержать первую. Дорошенко атаковал правый фланг Собеского. Ян бросил против него остальных 400 драгун, которые должны были дать время польской пехоте и крестьянам довести линию окопов до Коропца и перекрыть путь в их тыл. Чтобы обойти поляков, казаки, поддержанные огнем своих пушек, попытались перейти реку выше Старого Города. Их остановила польская конница, переброшенная с левого крыла после отражения татар. Те отступили, а поляки во время контратаки отбросили казаков Дорошенко. Казацко-татарские резервы через узкий фронт не смогли прийти им на помощь.

Из-за больших потерь казаки и татары приступили к осаде сил Собеского, но пограничные польские гарнизоны перекрыли их линии снабжения. Кроме того, запорожский кошевой атаман Ждан Рог (Иван Кириленко) и союзник Речи Посполитой харьковский полковник Иван Сирко с 4 тысячами запорожцев пошли на Крым. Прорвавшись через Перекоп, они разделились на соединения по 2 тысячи. Сирко пошел на Кафу, где разгромил улус Ширин-бея, а затем казацкое войско вновь объединилось. В ходе жестоких стычек казаки убили более 2 тысяч мужчин, захватили в рабство и отправили в Запорожье полторы тысячи женщин и детей, освободили 2 тысячи невольников и с триумфом вернулись в Сечь. Это известие ослабило боевой дух воевавших с Дорошенко татар. Адиль Гирей отправил распоряжение Кырым Гирею прервать военные действия против Польши, заключить перемирие и вернуться в Крым.

Повторилась, по мнению многих исследователей, типичная в истории татарско-украинских союзов картина: 16 октября татарский хан заключил с Собеским трактат о «вечной дружбе и нерушимом мире», а казаки остались в польском подданстве на условиях, которые должна выработать специальная комиссия. Опасаясь создания крымско-польского союза, и Дорошенко пошел на соглашение, которое было достигнуто 19 октября. Гетман и все Войско Запорожское отказывались от своих претензий и обещали быть добрыми подданными польского короля; владельцы могли свободно возвращаться в свои имения, а коронное войско не должно было входить в казацкую часть Украины. Договор скрепила взаимная присяга Дорошенко и Собеского[42].

Приобретя необычайную популярность и славу в Речи Посполитой и за ее пределами триумфом под Подгайцами, Ян полностью компенсировал свою военную неудачу во время рокоша Любомирского. В феврале 1668 года он получил должность великого гетмана коронного, которая вместе со статусом великого маршалка коронного открывала ему дорогу к трону. Вообразившая себя архитектором карьеры супруга, амбициозная Марысенька надеялась, что этого будет достаточно для избрания его королем. Но первая попытка Яна надеть корону провалилась, отчасти из-за того, что Михаил Пац после отречения от трона Яна II Казимира сначала поддержал профранцузскую партию, а затем примкнул к сторонникам 29-летнего магната украинского происхождения Михаила Корибута Вишневецкого, который и взошел на престол 19 июня 1669 года. К тому же противников у политика и полководца, чьи власть и влияние неуклонно возрастали, было достаточно и по иным причинам.

Одним из них являлся воевода Белзский Дмитрий Ежи Вишневецкий, ставший весной 1668 года гетманом польным коронным. Черная кошка между двумя будущими гетманами пробежала уже давно, в 1650 году, когда Дмитрий сватался к сестре Яна Катажине, в которую без памяти влюбился. Теофилия Собеская не собиралась отдавать дочь за Дмитрия – в этом плане у нее были виды на воеводу Краковского Владислава Доминика Заславского, могущего повлиять на карьеру ее сыновей Марека и Яна. Помимо воли Катажины ее решили выдать замуж за Заславского. Не упокоившийся Дмитрий задумал похитить невесту прямо у алтаря. Прознавший об этом Ян заблаговременно принял меры безопасности, и дерзкий план Вишневецкого провалился. С тех пор молодые люди, знакомые еще со времен учебы в Краковской академии, разорвали отношения друг с другом, а Вишневецкий при всяком удобном случае противостоял Собескому. Так, в 1665 году, будучи супругом дальней родственницы Яна Замойского Марианны Замойской, Дмитрий оспаривал права на наследство мужа у Марысеньки. А во время элекции 1669 года он, вместе с другими противниками Собеского, поддержал кандидатуру своего кузена Михаила Корибута Вишневецкого. На избрание Михаила повлияло и то, что его отец, покойный Иеремия Вишневецкий, был полководцем, удачно противостоявшим Богдану Хмельницкому.

Короткое правление молодого Вишневецкого оказалось неудачным. Король решил поставить точку в конфликте между прогабсбургской и профранцузской фракциями в сейме, и в 1670 году заявил о женитьбе на 17-летней дочери императора Фердинанда III Габсбурга Элеоноре Марии Жозефе. Это вызвало серьезное недовольство и оппозицию к Вишневецкому в среде шляхты. Почти все дальнейшие шаги короля наталкивались на откровенный саботаж сторонников Собеского, ставшего главным оппонентом Михаила. Ян не только игнорировал королевские распоряжения, но и называл его обезьяной. «На троне никогда не было монарха с меньшей способностью править, чем Михаил», – считал он.

К тому же Польско-казацко-татарская война продолжалась. Очень скоро гетман Дорошенко стал фигурировать в мемуарах Собеского как политический лидер, который «не располагает иными методами спасти остатки Украины, как отдать ее туркам». Ян писал о том, что «испытал абсолютное разочарование поведением тех, кого считал детьми республики», поскольку Дорошенко «решил отдаться под защиту султана Мехмеда и объединить Украину при помощи турок».

Как известно, за это время недовольство правлением Москвы вызвало восстание Левобережной Украины, во главе которого стал Иван Брюховецкий. Брюховецкий также отправил посольство в Адрианополь с просьбой о протекции со стороны Османской империи. Но султан Мехмед уклонился от прямого ответа, сославшись на то, что в некоторых городах (Киеве, Переяславле) еще оставались русские гарнизоны. Летом 1668 года Дорошенко совершил молниеносный поход на Левобережье. Казачьи полки один за другим присягали ему, Брюховецкий был убит. На короткое время в руках гетмана оказалась большая часть Украины, но укрепить свою власть ему не удалось: с востока угрожала Москва, а на западе – Варшава. Дорошенко собрал армию против воеводы Григория Ромодановского, но, получив известие об измене жены, уехал в Чигирин, назначив на левом берегу своим наказным гетманом Демьяна Многогрешного. За время его отсутствия достигнутое было единство Гетманщины быстро уничтожилось. В декабре 1668 года на казацкой раде в Новгороде-Северском Многогрешный был избран гетманом Левобережной Украины и от имени всей старшины присягнул царю Алексею Михайловичу.

Тем временем из Стамбула послы привезли Дорошенко проект договора с Османской империей из 17 статей. В этом документе Украина признавалась вассальным государством по типу Крымского ханства с полным внутренним суверенитетом, которое должно было предоставить военную помощь «против всякого неприятеля султанского величества» в случае необходимости. В марте 1669 года на расширенной старшинской раде казачество Правобережной Украины решило перейти под власть турецкого султана. После этого Дорошенко заключил окончательный договор с Портой, признав себя вассалом султана и получив от него обещание помощи в освобождении Украины. При этом гетман получил от Мехмеда IV титул санджак-бея, что вряд ли соответствовало его амбициям. Возможно, в силу этого и других обстоятельств этот договор так и не был ратифицирован украинской стороной.

Вот как рассказывает о союзе Дорошенко и турок сам Собеский: «Решение казаков отдаться под власть султана утвердило Кепрюлю (великого визиря Фазыл Ахмеда-пашу. – Л. И.) в том, что Османской империи будет легче воевать со Священной Римской империей после военного разгрома Польши. Ситуация была благоприятная. Ахмед-паша предложил начать войну с Польшей на заседании Дивана, но султан заметил, что необходим предлог в виде предварительных требований, заключающихся в отказе Варшавы от претензий на Украину. И Великий визирь немедленно отправил в Польшу следующий ультиматум: “Поляки, когда вы считаете, что Украина принадлежит вам, и что казаки ваши естественные подданные, вы забываете, что эта нация ранее являлась свободной и независимой… они взяли в руки оружие, чтобы восстановить прежние свободы… и Мехмед вручил саблю и штандарт главе казаков Дорошенко. Если вы разрешите султану со своими несметными силами дойти до ваших границ, споры не продлятся долго и закончатся договором; в противном случае наш меч, благословленный Аллахом, все сокрушит на своем пути”.

После получения этого послания в Варшаве немедленно собрался Сенат. Большинство склонялось к войне с Турцией, но сторонники Михаила (Паца. – Л. И.) заявляли, что вовсе не султан приложил руку к этому манифесту, а только его визирь, и поэтому его не следует воспринимать, как серьезную угрозу Польше. При этом они соглашались, что этот документ может разрушить союз с разбойником (так они именовали Дорошенко), но, с другой стороны, можно надеяться на помощь России и Империи»[43].

Союз с Портой был непопулярен среди казачества, а особенно вызывали возмущение опустошения украинской территории татарами. К тому же Турция тянула с началом войны, и Дорошенко был вынужден выжидать в переговорах с Речью Посполитой и в борьбе со своими политическими противниками. Параллельно крымский хан Адиль Герай, желавший освободиться от вассалитета в отношении Порты, начал переговоры с запорожцами о взаимопомощи. Узнавший об этом Мехмед IV отстранил его от власти и сделал крымским ханом Селима I. Дорошенко решил соединить свои силы с силами нового хана и возобновить войну против Польши.

Ян Собеский, который, судя по мемуарам и письмам к супруге, считал, что «медлить – значит проиграть», с 4 тысячами воинов выступил на Украину и 26 августа 1671 года разбил казацко-татарские силы в битве под Брацлавом, а 21 октября того же года – в битве при Кальнике. Так как крымский хан в это время был занят подавлением бунта черкесов на Кавказе, то у Варшавы появился шанс полного покорения Украины. Ян предлагал немедленно действовать, и на место событий даже прибыл новый король Михаил Корибут Вишневецкий с польско-литовским войском. Тем не менее до сражения дело не дошло. Из-за интриг Михаила Паца литовское войско само распустилось – не получившие жалованья солдаты разошлись по домам. Учитывая неудачу созыва посполитого рушения, угрозу появления белгородских татар и приближение зимы, 1 ноября 1671 года Собеский был вынужден официально заявить об окончании украинской компании. А в следующем году прибывший в Варшаву турецкий посол огласил султанский фирман об объявлении новой польско-турецкой войны[44].

В 1672 году Речь Посполитая проигрывала войну против Османской империи, армия которой принудила к капитуляции Каменец-Подольский и осадила Бучач и Львов. Небольшие силы Собеского не могли остановить османов, он одержал несколько незначительных тактических побед. В итоге Речь Посполитая была вынуждена заключить с Османской империей Бучачский мир, согласно которому Правобережная Украина передавалась гетману Дорошенко как владение, зависимое от Порты, а Подолье и Каменец вошли в состав Турции как Каменецкий пашалык. Варшава обязывалась оплатить Стамбулу военные затраты и выплачивать ежегодную дань. В апреле 1673 года сейм не ратифицировал этот договор, а напротив, поднял налоги и стал собирать новую армию. Параллельно Мария Казимира Собеская опять отправилась на историческую родину. Супруг дал ей несколько чистых листов бумаги со своей подписью, чтобы заключать от его имени союзы и договоры. Марысенька привезла из Франции 30 тысяч злотых, которые пошли на кампанию против турок.

Военные действия возобновились. В начале ноября 1673 года 30-тысячная армия великого гетмана коронного осадила Хотинскую крепость. Расположенная в излучине Днестра, крепость была хорошо подготовлена к обороне: средневековые рвы были усилены земляными шанцами (фортификационными сооружениями, использовавшимися для защиты артиллерийских орудий), построенными на месте бывшего польского лагеря во время Хотинской битвы с османами 1621 года. Первые атаки на турецкие позиции поляки произвели 10 ноября, но они являлись лишь разведкой боем расположения противника. А на рассвете 11 ноября в снежную метель Ян Собеский лично повел свои силы в атаку на валы турецкого лагеря Гусейна-паши и одержал победу. После залпа польских орудий пехота и спешенные драгуны ринулись на валы противника, сбили его с позиций и проложили в шанцах проходы для атаки конницы. В проломы на валах и шанцах устремились гусары гетмана Станислава Яна Яблоновского, деда будущего короля Станислава Лещинского. Турки попытались контратаковать конницей, но не смогли противостоять натиску тяжеловооруженных гусар. Скоро сражение охватило весь турецкий лагерь и крепость. В стане турок началась паника, и Гусейн-паша отдал приказ отступать на другой берег Днестра. Однако единственный мост в Хотине был поврежден огнем польских орудий и рухнул под тяжестью беглецов. 35-тысячное войско османов потеряло убитыми 20 тысяч, а в руках поляков оказались 66 знамен и 120 пушек и значительная войсковая казна. Только несколько тысяч турок ушли в Каменец.

В результате этого сражения польским войском была захвачена хорошо укрепленная крепость с большими запасами продовольствия и военного имущества. Хотя эта победа не привела к перелому в войне, она подняла престиж Речи Посполитой в Европе и покрыла славой гетмана Яна Собеского. Получивший прозвище «Хотинский лев», Ян планировал занять Дунайские княжества – Молдавию и Валахию, но после битвы значительная часть польско-литовских войск ушла на родину[45].

За день до победы под Хотином во Львове от язвы пищевода, вызванной нервными стрессами, умер король Михаил, что открыло Собескому дорогу к польской короне. Марысенька принимала горячее участие в «избирательной кампании» мужа – теперь он был «спасителем Польши». Кандидатами на престол, кроме Собеского, были Луи II де Бурбон-Конде, герцог де Лонгвиль, герцог Йоркский Яков Стюарт, курфюрст Бранденбургский Фридрих Вильгельм I, принц Датский Георг, баварский курфюрст Макс II Эммануэль и поддерживаемый Габсбургами Карл V Леопольд, герцог Лотарингии. Никто из них не мог конкурировать с великим гетманом коронным. Элекционный сейм открылся 30 апреля, но только 10 мая Ян прибыл в Варшаву. Это было его первое появление на сейме после Хотинской победы, и оно произвело должный эффект. Под звон французского золота 19 мая 1674 года над польской столицей разнесся рев шляхты «Vivat Joannes Rex!» («Да здравствует король Ян!»).

Коронован же Ян III был только 2 февраля 1676 года, совершив пышный въезд в Краков. Но еще раньше, в январе того же года, вышла из печати «Польская муза на въезд Яна III в Краков» – анонимный панегирик, посвященный его коронации. Этот труд любопытен как своим содержанием, так и историей. Долгое время считалось, что «Музу» сочинил великий маршалок коронный Станислав Хераклиуш Любомирский – видный государственный деятель и не менее крупный поэт второй половины XVII века. Лишь сравнительно недавно ее автором был признан поэт, сатирик и моралист Вацлав Потоцкий, кому потомки отдают пальму первенства среди эпиков польского Барокко. Под одной обложкой с «Музой» также анонимно был напечатан и панегирик Собескому, который тоже принадлежал перу Потоцкого. Очень скоро «Муза» попала в Москву через пребывавшего в Варшаве стольника и полковника В. М. Тяпкина. Русский резидент следил не только за событиями и интригами, но и за поэзией, приобретая интересующие его произведения и отсылая их в Посольский приказ. А там уже делался их выборочный перевод.

Когда «Муза» появилась в Москве, она вызвала негодование в Приказе из-за имеющихся в ней претензий к восточному соседу. Это сказалось на отношениях между Речью Посполитой и Русским государством спустя десятилетие, во время переговоров в 1686 году о Вечном мире. Когда польские послы в Москве подняли вопрос о возвращении Киева, возглавлявший русскую сторону князь В. В. Голицын перечислил целый ряд причин, по которым это невозможно. Среди причин были упомянуты и сочинения с укоризнами Русскому государству. «В книге, изданной Потоцким, помещены такие речи, что не только говорить, но и вспомянуть страшно, например: неверная Русь, дурная Москва, упрямый москвитянин. И после этаких нестерпимых, лютых и явных досадительств можете ли вы, поляки, надеяться когда-нибудь получить Киев? Возможен ли между нами вечный мир?»[46], – говорил Голицын.

Вместе с тем польский историк А. Карпиньски подчеркивает, что, хотя в «Музе» выражение «дурная Москва» и другие неприятные для русского уха и глаза словосочетания повторяются не один раз, политическое ядро этого сочинения составляли восхваления в адрес Собеского, борьба с Портой и надежда на долгий мир. Сравнивая Собеского с античными богами и героями, Потоцкий отмечал, что

Ян берет польский скипетр, а не Юпитер,

И его подданные – его товарищи…

Я уверен, что он не позволит Турции,

Чтобы Подолье платило дань…

Ты поменяешь шлем на корону…,

Освободишь святую справедливость из темницы,

В которой та сидела до сих пор…

Ты – польский Марс, который

Храбро вел солдата в поле,

Не опасаясь ни зимы, ни турок,

будучи верен делу своему.

Пускай боятся холодов другие —

Ведь ветер, солнце и мороз лишь добродетели покорны[47].

Интересный панегирик новому королю, изданный в 1676 году в типографии Франциска Цезаря-младшего, сочинил и философ из Ловича, преподаватель Новодворской коллегии Рафал Казимир Артеньский. Он носил название «Шит Сарматии наияснейшего и могущественнейшего властелина и господина Яна III… с тиснением анаграмматических и эпиграмматических жемчужин его добродетелей, заслуг и побед». Артеньский обращал внимание читателя на «лучшее золото и драгоценные камни польского щита» на гербе Собеского и завершал свое сочинение словами: «Я желаю тебе, Король, столько солнц, сколько зерен на земле, и ожидаю столько побед, сколько тебе будет лет»[48].

Безусловно, панегирические сочинения субъективны, но все же отражают как виды на будущее их авторов и всех тех, кто стоит за ними, так и ожидания самих государей. Сбылись ли эти надежды?

Возвышение Яна Собеского в ходе военных действий было вполне закономерным для его времени. «Войны – спорт королей», – такова одна из известных метафор второй половины XVII–XVIII веков. Не случайно в исторической литературе распространена точка зрения, согласно которой государственное развитие и международные отношения после Вестфальского мира 1648 года определялись преимущественно военными факторами. Безусловно, зависимость государственного развития от военных результатов была не настолько прямой, о чем говорят современные историки[49]. При этом войны, возвышая одни государства, ослабляли другие и параллельно «созидали» политиков и монархов, становившихся у руля власти.

Новый король был полон амбиций и долгоиграющих планов, включая утверждение своей династии на польском троне, монополизацию власти с помощью разнообразных реформ и возвращение утерянных территорий. Почивать на лаврах долго не пришлось. Собеский стал королем страны, опустошенной почти полувековой постоянной войной. Более того, Варшаву и другие города в 1652–1654, 1657–1658, 1660–1663, 1674–1675 годах жестоко опустошила чума. Вспышку эпидемии еще предстояло пережить в 1677–1679 годах. Продолжительность жизни в Речи Посполитой в те времена едва превышала 30 лет, причем во всех социальных слоях.

Это было немаловажным фактором, влиявшим на политику. Казна была фактически пуста, и двор не мог удовлетворить могущественных магнатов, которые нередко заключали союзы с иностранными государствами. Сейм снова отказался повышать налоги и платить армии. Дело дошло до дезертирства, армия стала сокращаться. Польские проблемы усугублялись позицией литовского гетмана Михаила Паца, который с рядом литовских магнатов и Дмитрием Вишневецким противился и выбору Собеского в короли, и его инициативам, в то время как османы получали подкрепление. И если Вишневецкий смирился с элекцией и даже получил в 1676 году булаву великого гетмана коронного, то Пац – нет. Ян описывал Паца как «военачальника, отлично разбирающегося в военных делах, но злого и капризного человека, ставшего его противником»[50].

Маленький период мира после заключения Бучачского договора с Османской империей новый польский король использовал для попыток нейтрализовать оппозицию и усилить власть. Он решил полностью реформировать польскую армию, используя достижения своего времени. Войска были реорганизованы в пехотные, конные и артиллерийские полки, пехота окончательно заменила пики на боевые топоры, а конница получила гусарские и драгунские формирования. Также было увеличено количество орудий и введена новая артиллерийская тактика. Пополнила свои ряды Королевская гвардия.

В начале правления Яна III Польско-литовское государство столкнулось с военной угрозой на севере. Его союзник Людовик XIV обещал посредничество в переговорах о перемирии между Османской империей и Польшей, чтобы Собеский мог сосредоточиться на отношениях с Бранденбургом-Пруссией. Переговоры эти закончились неудачей, и балтийские цели короля были скорректированы османской угрозой на юге.

Так, в 1674 году Речь Посполитая возобновила наступление против османов, воспользовавшись новой русско-турецкой войной. Несмотря на то, что сразу после избрания Яна на престол литовские оппозиционеры заговорили о его антирусских планах (благодаря им это было известно в Москве), именно новый король стал инициатором новой волны русско-польских переговоров о сотрудничестве против турок[51]. Позиция Варшавы заключалась в том, что Москва должна направить на Правобережье армию под командованием Яна Собеского, которая действовала бы в соответствии с его планами. Соглашение было достигнуто, но на практике для его реализации возник ряд препятствий. Кроме того, пространство и время еще одерживали победу над людьми в то столетие. Долгие переговоры на больших расстояниях и запоздалые решения о сборе войск не раз создавали ситуации, когда русские и запорожцы выходили к Днепру уже после вторжения османов и татар в южные земли Речи Посполитой. Польские военачальники просто не могли соединиться с ней. В любом случае, турецкая угроза не сняла все разногласия и спорные вопросы, существовавшие между двумя государствами, среди которых первостепенное значение приобрел спор за земли, которые Россия отняла у Речи Посполитой в войне 1654–1667 годов.

В таких условиях Ян Собеский сумел вернуть ряд городов и крепостей, включая Могилев и Бар, восстановивших укрепленную линию, защищающую южную границу Польши на Украине. А в августе 1675 года его 6-тысячная армия разгромила 20 тысяч турок и татар под Львовом. В 1676 году противник начал контрнаступление и перешел Днепр. Но, несмотря на удачные сражения близ стратегически важного пункта Журавно в сентябре-октябре 1676 года, 17 октября Варшава подписала со Стамбулом Журавенский трактат, уступивший османам треть Украины, но вернувший 10 тысяч пленных христиан. Была потеряна большая часть Подолии, а Правобережная Украина, за исключением Белоцерковского и Паволочского округов, перешла под власть турецкого вассала Дорошенко[52].

Журавенский мир не был утвержден сеймом, и дальнейшую судьбу польско-турецких отношений должен был решить новый договор. Для его заключения в мае 1677 года король отправил послом в Стамбул хелмского воеводу Яна Гниньского. Поражения, которые они потерпели в кампании против Москвы в том году, турки игнорировали и не были расположены к уступкам. Великий визирь Кара-Мустафа открыто высмеивал польских дипломатов. Когда ему доложили, что у их лошадей серебряные подковы, визирь съязвил: «Подковы-то серебряные, да головы свинцовые!» А крымский хан Мюрад-Гирей грубо заметил: «Гневаетесь вы или кланяетесь, нам все равно: ни дружба ваша, ни гнев ваш Порту не заботят»[53].

Окончательно согласованный в начале апреля 1678 года трактат был, по сути, ратификацией Журавенского договора и свидетельствовал об уверенности османов в своем превосходстве над Речью Посполитой. Впрочем, в литературе есть точка зрения, что окончание войн между Польшей и Османской империей может считаться успехом Собеского: «Лев Лехистана», как турки прозвали Яна III, разрушил их планы по «уничтожению» Польско-Литовского государства и погубил 30 тысяч человек[54]. И Собеский смотрел в будущее с надеждой.

Так или иначе, но последнее утверждение было правдой. Задачи дальнейшей беспощадной борьбы с Османской империей отодвигали на задний план интересы Франции, которая его поддерживала, и которой он восхищался. Между тем Людовик XIV был связан традиционными для его государства с XVI века дружественными отношениями с Турцией. Франко-османский альянс был заключен в 1528 году королем Франциском I и султаном Сулейманом Великолепным на почве взаимной заинтересованности в ослаблении Священной Римской империи под скипетром Карла V Габсбурга. Предлогом для тесных отношений между двумя государствами была «защита христианских подданных Османской империи»[55]. Этот «святотатственный союз Лилии с Полумесяцем»[56]вызвал скандал в христианской Европе, где еще витали идеи совместных «крестовых походов» против «неверных», вследствие чего редко афишировался Парижем, а затем Версалем. Французская дипломатия тайно сохраняла контакты со Стамбулом и стремилась укрепить с ним политические и торговые связи. Государственные интересы оказались выше религиозных пристрастий, и «наихристианнейший» Король-Солнце регулярно принимал в Версале турецких послов. Французы имели особые привилегии в Стамбуле, который являлся их союзником в борьбе с Габсбургами. По сути, франко-турецкий альянс оставался в силе до вторжения Наполеона Бонапарта в Египет в 1798 году.

Очень скоро Собеский понял, что теряет своего великого союзника. Параллельно войне с османами при поддержке французского короля Ян III планировал со шведами отобрать у курфюрста Фридриха Вильгельма герцогство Пруссию. Восстановление контроля над этим герцогством было в интересах Речи Посполитой, и, кроме того, он задумал сделать правителем отвоеванных пястовских земель своего сына Якоба для усиления позиций собственно короны. В 1672 году в Европе началась Нидерландская война между Францией и коалицией в составе Республики Соединенных провинций, Австрийского дома, Бранденбург-Пруссии, Испании и Дании. Франция имела огромное численное превосходство, ее армия располагала модернизированным оружием. Людовика поддержали шведский и английский монархи, но последний вскоре вышел из союза с ним. Ян III решил использовать сложившуюся ситуацию и с помощью Версаля возвратить Пруссию и, при возможности, Силезию. Французский король обещал выплатить Польше 200 тысяч талеров в случае нападения Речи Посполитой на Пруссию. А если Собеский объявит войну и Габсбургам, чтобы завладеть Силезией или частью Венгрии, то Франция будет дополнительно выплачивать Польше по 200 тысяч талеров в год. В случае примирения с Турцией и сам польский король должен был получить 200 тысяч талеров.

Секретный Яворовский договор с Францией 1675 года, а также тайное соглашение со Швецией в августе 1677 года в Гданьске не привели к изменению международного статус-кво, поскольку в войнах с Османской империей Речь Посполитая не одержала полную победу. К тому же в это время Великий курфюрст Фридри-Вильгельм заключил с Францией договор и отразил шведское вторжение. Планы же собственной военной кампании против Пруссии вызвали оппозицию ряда магнатов, среди которых был и литовский гетман Михаил Пац. Опираясь на Берлин и Вену, внутренние противники Собеского даже планировали свергнуть его с трона и избрать Карла Лотарингского[57].

Силезские перспективы поначалу были обнадеживающими. Венгерские повстанцы отвлекли на себя значительные имперские силы, и Силезия оказалась незащищенной. С целью получить поддержку поляков венгры предложили корону Якубу Собескому, что могло значительно усилить шансы Якуба на будущих выборах в Речи Посполитой. Взамен Ян III согласился на вербовку поляков в повстанческую армию. На помощь венграм отправился отряд Иеронима Любомирского, но оппоненты Собеского, располагая поддержкой со стороны Рима, провели в сейме 1678 года закон, запрещавший вербовку в ряды венгерских повстанцев, и активизировали пропаганду против Османской империи.

В итоге балтийские и силезские планы Яна Собеского потерпели фиаско. После заключения на Нимвегенском конгрессе 1678–1679 годов договора между Францией и Бранденбург-Пруссией польский король стал дистанцироваться от профранцузской фракции, что повлекло за собой охлаждение отношений между Речью Посполитой и Францией.

Разрыв с Версалем был ускорен дипломатией Людовика XIV, который рассматривал польского союзника как пешку в вековой борьбе французских королей с Габсбургами. К тому же Король-Солнце не спешил признать право на наследование престола за старшим сыном Яна и Марысеньки, которую к тому же раздражало, что ее французские родственники не получили при дворе в Версале ранга принцев. Параллельно Ян налаживал отношения с прогабсбургской фракцией и строил планы сближения с Веной. В 1682 году он назначил на должность великого гетмана коронного одного из главных оппозиционных лидеров – Станислава Яна Яблоновского, оценив еще и его талант полководца. Это не означало исчезновения сильной оппозиции Собескому, но уменьшило количество его противников, вследствие чего он мог более успешно маневрировать в своей политике[58].

Битва под Веной и крах надежд

«То, что люди называют Империей, – это не всемирная борьба и бесконечная война. Единственная радость Мира в мире. Увы, побеждают только отшельники!»[59]Эти слова самого знаменитого турецкого султана Сулеймана Великолепного (1494–1566) стали грозным предупреждением для потомков. Но те к нему не прислушались.

Во второй половине XVII века Османская империя переживала своего рода «турецкий Ренессанс», достигнув в 1670-е годы невероятного могущества: власть султанов простиралась от Гибралтара на западе до Ирана и Индии на востоке, от Эфиопии и Йемена на юге до Днепра на севере. При этом на фоне блеска двора султана уже проявлялись признаки будущего упадка, которые превратят Турцию в XIX веке в «больного человека Европы»: кризис военно-ленной системы, дефицит казны, упадок сельского хозяйства и ремесел, ослабление армии, запоздало реагировавшей на новшества «Военной революции», массовая коррупция и вымогательство чиновников. Проблемы традиционно разрешались войной.

Уже с середины XVII века в политике Стамбула возросли агрессивные тенденции. После нескольких лет анархии и внутреннего распада во времена Ибрагима I (1640–1648) при султанше Турхан, управлявшей государством от имени малолетнего Мехмеда IV (1648–1687), наступил период стабилизации центральной власти. В 1656 году Турхан назначила на пост великого визиря 75-летнего албанца Мехмед-пашу Кепрюлю, человека простого происхождения, но умного, энергичного и опытного, положившего начало целой династии визирей из своего рода. При этом она приняла его условия, заключавшиеся в следующем: решения великого визиря не должны пересматриваться; он может самостоятельно назначать, поощрять и снимать с должности чиновников и без совета султана принимать решения по жалобам; никто во дворце не должен вмешиваться в государственные дела. В результате за пять лет пребывания у власти Мехмед-паша провел успешные морские и сухопутные сражения у Крита и Чанаккале против Венецианской республики, присоединил острова Лемнос и Тенедос к Османской империи, подавил ряд бунтов в регионах империи, взял под свой контроль военных и политических деятелей и приостановил традицию покупки должностей. Его сын Фазыл Ахмед-паша (1661–1676) успешно завершил Четвертую австро-турецкую войну, завоевал Кандийе на Крите, эффективно воевал с Речью Посполитой за власть над Правобережной Украиной, попытался устранить дефицит бюджета и достиг внутреннего спокойствия в государстве.

За время правления первых визирей из рода Кепрюлю в Османской империи был наведен порядок и положено начало новой экспансии в Центральной Европе. Ныне Стамбул вынашивал планы расширения на Запад и оказывал военную поддержку венграм и некатолическим религиозным меньшинствам, жившим в занятой Габсбургами части Венгрии.

В 1681 году протестанты и другие противники Габсбургов объединились с турками, которые признали предводителя восставших Имре Текея королем Верхней Венгрии, ранее отвоеванной им у Вены. В 1681–1682 годах столкновения между силами Текея и императора Леопольда I резко участились. Поводом к войне послужило вторжение имперских войск в центральную часть Венгрии. Зимой 1682 года к Эдирне стали стягиваться значительные военные силы со всех концов Османской империи. Непосредственную подготовку большого похода на Запад султан Мехмед IV начал осенью того же года, переведя свой двор в этот город.

Перед походом Мехмед IV наставлял великого визиря Кара Мустафу-пашу (1676–1683): «Возьми всю Венгрию. Это маленькая страна, неспособная к самоуправлению. Но не старайся захватить Вену. Потому что, если ты сделаешь это, мы разбудим спящего дракона». Но Кара Мустафа убежденно ответил: «С тех пор, как Вы заняли трон в 1648 году, Вы видели, как моя фамилия – Кепрюлю – брала Крит и успешно воевала в Трансильвании и Польше. Я лично водил Ваши армии в сердце Московии, а сейчас настало время захватить “Золотое яблоко”. В мире должна существовать одна империя, одна вера и один правитель. И судьба выбрала Вас, чтобы достичь этого». Казалось, султану понравился такой ответ, и он сказал «Иншалла» («Дай Аллах!»)[60].

В своем сочинении «Тайная история правления Яна Собеского…» французский дипломат и мемуарист Франсуа Далерак указывает на непомерные амбиции Кара Мустафы, стремившегося затмить славу самого Сулеймана Великолепного. «Несколько турок проинформировали меня, – писал Далерак, – что Кара Мустафа-паша намеревается стать противником Людовика Великого, завоевать Германию и Францию и самому стать императором французов. Его мысли были известны в Диване и в армии. Такой широкий проект требовал исключительных приготовлений, которыми визирь занимался семь или восемь лет с исключительным упорством, потратив огромные суммы на амуницию, экипировку армии и артиллерию»[61]. Были приведены в порядок дороги и мосты, ведущие к австрийским владениям и к базам снабжения турецких войск, куда свозились со всей Османской империи оружие, воинское снаряжение и пушки. Мехмед IV приказал своему визирю войти в северо-восточную часть Венгрии и осадить замки Дьер и Комаром. 6 августа того же года Османская империя объявила Габсбургам войну.

Секретные переговоры между Яном Собеским и императором Леопольдом тоже проходили осенью 1682 года. Король вместе с ближайшим окружением встречался с послом императора Гансом Зиеровски в своем поместье в Яворове. Леопольд просил направить польско-литовскую армию в Подолье и Молдавию и, если Вену атакуют турки, защитить ее. Ян III обещал собрать большие силы, но потребовал брака своего сына Якуба с принцессой Австрийского дома, а также верховного командования над союзными войсками. В силу сложившихся обстоятельств соглашение было достигнуто довольно быстро. Леопольд согласился послать 60 тысяч солдат в венгерские земли и субсидировать польского короля, который обязался мобилизовать 40-тысячную армию. Но этот договор не имел силы без одобрения сейма, а, как известно, французский король, армия которого в 1681 году заняла Страсбург, тратил немалые суммы для подкупа ряда магнатов за поддержку его интересов. Имелись опасения, что французское золото разрушит намечавшийся союз, и ситуация станет критической. Поэтому папа Иннокентий XI отправил в Варшаву своего нунция Паллавичини провести агитацию в целях защиты христианского мира[62].

Чтобы заключить договор с Империей, сначала нужно было нейтрализовать оппозицию сторонников Франции. Душой оппозиции являлся подскарбий великий коронный в 1668–1683 годах Ян Анджей Морштын, известный поэт-лирик польского барокко и политик, занимавший на протяжении своей карьеры ряд значимых постов. Уже в 1774 году Морштын просил Людовика XIV предоставить ему французское подданство, а спустя четыре года получил его. Морштын получал пенсию от Версаля и являлся секретарем короля Людовика, еще проживая в Польше.

Планируя сорвать заседания сейма с целью не допустить присоединения к союзу против Османской империи, оппоненты Яна Собеского развернули пропагандистскую кампанию против Габсбургов. В одной из брошюр отмечалось: «Никогда мы не хотели принцев австрийской крови иметь своими королями, а сейчас должны браться за оружие, чтобы оставить под их ярмом братьев наших в Венгрии, Моравии, Хорватии? Пусть турки расширят свое владычество до Дуная – почему это должно нас волновать? Когда два года назад император видел, что буря обрушится на нас, разве пришел он нам на помощь?»[63]В последних словах было много горькой правды, но им противостояли слова Яна III: «Лучше на чужой земле, за чужой хлеб и вместе со всеми силами Империи, не только силами одного императора воевать, чем одним бороться за свой хлеб, когда нас даже наши друзья и соседи оставят, если мы им в таком случае не дадим быстрой подмоги»[64].

Депутаты собрались в Варшаве в январе 1683 года. До этого Собескому удалось перехватить переписку Морштына с Версалем. Король решил расправиться с оппонентами на сейме, заранее лишив их возможности сорвать заседания. Он запретил варшавским торговцам и ростовщикам давать взаймы французскому послу, зная, что тот не имеет при себе столько наличных средств, чтобы подкупить даже одного депутата сейма. Затем Ян велел зачитать на сейме письма Морштына и обвинил его в использовании государственной казны в личных целях. Возмущенные депутаты назвали поэта изменником, а члены французской фракции из опасения предстать перед судом публично заявили о своей лояльности королю. Собеский великодушно простил им их вину и даже попытался перетянуть некоторых магнатов на свою сторону. Морштын же должен был предстать перед судом, и хотя поэт поклялся, что не уедет за границу, ему все же удалось до окончания суда эмигрировать во Францию. Там он и скончался в 1693 году[65].

Как видно, увещевания папы римского, нейтрализация французской фракции и, безусловно, всеобщая опасность сыграли свое дело. 31 марта польский король провел на сейме договор о союзе с Леопольдом I, предполагавший взаимную помощь в случае нападения османов на Вену или Краков. Обе стороны должны собрать объединенные силы в составе 60 тысяч имперских солдат и 40 тысяч солдат из Польско-литовского государства. Договоры Речи Посполитой с Османской империей считались недействительными. Заключение союза стимулировало то, что несколькими неделями ранее агенты Собеского принесли новость о приготовлениях Османской империи к новой военной кампании. Ян III опасался, что целью турок могут стать Львов и Краков, и заявил об этом на сейме. Чтобы предупредить угрозу, он начал фортификацию этих городов и объявил всеобщую мобилизацию.

Военную помощь императору обещали Бавария и Саксония, а денежную – Савойя, Генуя, Испания, Португалия и папа Иннокентий XI. В это же самое время известный немецкий ученый и политический деятель Вильгельм Готфрид Лейбниц написал на двух языках – сначала по-латыни, а затем по-французски – памфлет под названием «Mars christianissimus» («Христианнейший Марс»), который представлял собой сильнейшую политическую сатиру против Короля-Солнце. Лейбниц считал себя оскорбленным не только как немецкий, но и европейский, христианский патриот. Он писал, что «по отношению к христианскому миру Людовик XIV играет ту же роль, какую некогда играл Навуходоносор в иудейском мире. В лице одного немецкого сельского священника нашелся и “маленький Иеремия”, который по Апокалипсису доказал, что все враги Людовика XIV попадут в ад. Не ясен ли перст божий! Всех противников короля постигла кара: Италия страдает от засухи, Голландия гибнет от наводнений, Австрия – от мятежей, а Германская (Римская) империя – от турок! …Всякие обыкновенные доводы лишаются силы ввиду божественной миссии короля. Можно было бы подумать, что первой его задачей будет сокрушение могущества турок, наследственных врагов христианского мира. Наоборот: он стоит за турок и сражается с голландцами и немцами. Причина понятна: Германия и Голландия близко, Турция далеко. Чтобы покорить турок, надо сначала покорить христианские государства по пути»[66].

3 мая 1683 года армия Османской империи, вместе с которой следовал султан Мехмед, уже находилась в Белграде. Для имперской армии во главе с герцогом Карлом Лотарингским первые сражения были неудачными. Герцог был вынужден отступить за реку Раба и затем к Вене. Весь двор во главе с императором и его супругой Марией Элеонорой покинул столицу и бежал в Линц, а затем обосновался в Пассау. Основные силы османов во главе с великим визирем прибыли под Вену 13 (14) июля 1683 года. Главной «достопримечательностью» турецкого лагеря был огромный зеленый шатер Кара Мустафы. Внутри него располагались спальни, молельни, комнаты для совещаний и курения трубок. По свидетельству современников, между роскошными апартаментами «струились фонтаны, были в шатре ванны, даже зверинец и быстро разбитый сад»[67]. Стены Вены ощетинились пушками. Каждая сторона испытывала ненависть к своему извечному противнику, будучи уверенной, что победа будет выиграна по милости Божьей.

В тот же день Кара Мустафа отправил в город ультиматум о сдаче города, недвусмысленно обрисовав горожанам, что ждет их в случае сопротивления: «…Вы будете вырезаны, ваши дома будут разграблены, а ваши дети пойдут в полон»[68]. Он был уверен в том, что столица Габсбургов непременно падет. Ведь турецкая армия насчитывала 39 тысяч конницы и 40 тысяч пехоты, а когда к ней присоединились отряды крымского хана и венгерские силы Имре Текея, ее численность достигла 175 тысяч человек (согласно новым данным – 120–130 тысяч)[69]. Кроме того, Вена едва успела придти в себя после Великой бубонной чумы 1679–1680 годов, унесшей десятки тысяч жизней.

Чтобы дождаться подкрепления, большую часть войска герцог Лотарингский вывел на северный берег Дуная. Вену остались защищать небольшой гарнизон и вооруженные жители во главе с храбрым и предусмотрительным комендантом графом Эрнстом Рюдингером фон Штарембергом. Будучи командиром оставшихся 11 тысяч солдат, 5 тысяч ополченцев и 370 пушек, граф наотрез отказался капитулировать – незадолго до этого он получил известие о страшной резне в городе Перхтольдсдорфе, расположенном к югу от Вены, власти которого приняли предложение о сдаче. Жители Вены снесли почти все дома вне городских стен, чтобы вести по туркам шквальный огонь, если бы те пошли на приступ.

В ответ Кара Мустафа приказал рыть в направлении города длинные траншеи, чтобы оградить своих солдат от огня. Хотя он располагал отличной артиллерией из 300 орудий, построенные по последнему слову фортификационной науки укрепления Вены были очень крепкими. Большая часть турецких малокалиберных пушек оказалась неэффективной при осаде массивных городских стен, поэтому пришлось прибегнуть к их минированию. У великого визиря было два варианта взятия города: либо пойти всеми силами на приступ (что могло привести к победе, так как турок было гораздо больше, чем защитников Вены), либо осадить город. Он выбрал второй вариант.

На третий день осады силы Кара Мустафы заняли предместья и окружили Вену со всех сторон, перерезав пути снабжения города продовольствием. Гарнизон и жители Вены оказались в отчаянном положении. Напротив Львиного и Замкового бастионов турки сверху прокладывали траншеи, а под землей рыли подкопы. Защитники Вены делали частые вылазки, разрушали траншеи, подкапывались под минные галереи, исправляли поврежденные стены. 25 августа 1683 года гарнизон отбил первый приступ, но истощение и страшная усталость стали настолько острыми проблемами, что Штаремберг приказал казнить любого, кто заснет на своем посту. Сам он получил тяжелое ранение в голову. Тем не менее комендант продолжал лично руководить обороной, к месту боев его переправляли на носилках. К концу августа османы заняли городское кладбище, а в начале сентября их саперы взорвали Замковый бастион. Дважды гарнизон Вены отбил штурм, но новый взрыв противника расширил брешь в стене, через который одновременно могли пройти 40 человек. Кара Мустафа готовился к новому штурму, а осажденные жители Вены – сражаться в самом городе.

Тем временем Европа не дремала. Уже в июне польская армия находилась в боевой готовности на своих границах из-за набегов на ее территорию отрядов Имре Текея из Трансильвании и наступления турок из Буды. 27 июля Карл V Лотарингский вместе с польским корпусом близ Пресбурга (иные названия – Пожонь, Братислава) одержал победу над Текеем и занял этот город. Стратегически важные подходы к Вене были обеспечены. Возможная победа османской армии повлияла и на поведение ряда германских князей. В целом около 17 тысяч солдат отправили под Вену Швабия, Франкония, Саксония и Ганновер.

Получив первый призыв Вены о помощи, Ян Собеский со своим двором, Марысенькой и сыном Якубом двинулся из Варшавы в Краков. Посол императора на коленях умолял его как можно скорее выступить. По пути в Ченстохове он целый день провел на богослужениях в ясногурском монастыре. Отцы монашеского ордена Святого Павла поднесли королю меч в ножнах, усыпанных драгоценными камнями. Ян III взял меч, а ножны отдал монахам, заметив: «В сражении с врагом нужно железо, а серебро, золото и алмазы пусть Пресвятой Деве останутся!»[70] 29 июля он въехал в Краков и уже там приложил все усилия, чтобы мобилизовать армию. Отовсюду к городу, где велась подготовка артиллерии, подтягивались войска Короны. Выжидание повышало авторитет Собеского и его надежды на реализацию будущих амбициозных планов, а поражение грозило его потерей.

15 августа Ян со своей армией выступил из Кракова. В начале сентября он перешел Дунай у города Тульна в 30 км к северо-западу от Вены и соединился с остальными войсками Священной Лиги, действия которой благословил папа римский. Несмотря на разнородность союзных сил, союзники всего лишь за шесть дней наладили четкое командование войсками.

Относительно численности войск союзников в литературе тоже есть разногласия. По одним данным, поляков было 15 тысяч человек, имперских войск – 30 тысяч, войск саксонского курфюрста – 12 тысяч, отряды других князей – 10 тысяч. Согласно другим данным, против османов выступили 26 тысяч солдат Яна Собеского: 25 гусарских хоругвей (рот), 77 панцирных, 31 хоругвь легкой кавалерии, пехота, драгуны, 150 запорожских казаков (еще несколько сот присоединились позже), 28 пушек и 250 артиллеристов; 18 400 имперцев Карла Лотарингского (из них 8100 кавалеристов) с 70 пушками; 20 тысяч баварских, франконских и швабских солдат с 38 пушками под командованием принца Георга Фридриха Вальдекского; 9 тысяч саксонцев курфюрста Иоганна Георга III с 16 пушками. Всего армия союзников насчитывала 84 450 человек (из них 3 тысячи охраняли барабанщиков и в битве не участвовали) и 152 пушки. А вот какие сведения о численности союзников предоставил сам Ян Собеский в своей грамоте к царям Иоанну и Петру Алексеевичу: «…войска де с королевским величеством под Вену пришло корунного толко с 15 тысяч человек или менши, а литовского не было, а цесарского было с 30 тысяч человек да саксонского курфистра 12 тысяч да розных князей войск з 10 тысяч человек, а болши де того не было»[71].

В будущей победе христианского войска под Веной сыграло роль одно немаловажное обстоятельство. Турецкая армия не была единой. Кара Мустафа доверил защиту тыла крымскому хану с 30–40 тысячами всадников, а тот был унижен оскорбительным обращением со стороны визиря, и отказался атаковать поляков на пути через горы. Приказы Кара Мустафы также игнорировали молдаване и валахи из-за тяжелой дани и вмешательства османов в их внутренние дела. Князья Молдавии и Валахии известили Габсбургов о планах султана и участвовали в войне лишь по принуждению. Говорили, что молдавские и валашские пушкари стреляли по Вене соломенными ядрами.

Поэтому союзная армия сумела подойти к Вене и, расположившись на Каленберге (Лысой Горе), возвышавшейся над городом, сигнальными ракетами дала знать осажденным о своем прибытии. На военном совете союзники решили перейти Дунай в 30 км выше по течению и наступать на город через леса. Король Ян, оценив ситуацию, понял, что еще необходимо для военной удачи. Ранним утром 11 (12) сентября, перед самой битвой, при его содействии известный своим благочестием и проповедями капуцин Марко д’Авиано отслужил мессу, во время которой предложил свою жизнь Богу для спасения христианского мира и вдохнул в солдат энтузиазм и уверенность в победе. Не меньше энтузиазма прибавили и слова, приписываемые польскому королю: «Даже если небо рухнет на землю, мы удержим его остриями своих пик»[72].

На рассвете христианские войска продвинулись вперед. В лощинах и перелесках справа от Каленберга расположились поляки Яблоновского; слева от горы, упираясь крылом в берег Дуная, – баварцы, саксонцы и австрийцы Карла Лотарингского; на самой горе – Ян Собеский и остальные полки из германских земель. Турки атаковали в 4 часа утра, и христианское войско не успело полностью развернуться. Герцог Карл с его силами контратаковал с левого фланга параллельно с атакой центра турок немецкими частями. Великий визирь бросил в контратаку 10-тысячный отряд конницы, оставив часть элитных янычарских полков для штурма города. Его саперы прорыли туннель для подрыва стен, но солдаты герцога успели прорыть встречный туннель и нейтрализовать мину. Кара Мустафа совершил роковую ошибку, сделав основную ставку не на разгром союзных армий, а на быстрый захват города. После 12 часов битвы поляки прочно держались на его правом фланге. Конница весь день простояла на холмах, с которых Ян Собеский внимательно наблюдал за битвой, в которой пока участвовала пехота. Наконец, польский король решил нанести кавалерийский удар по хорошо заметному шатру великого визиря. Около 5 часов вечера кавалерия, разделенная на четыре части, после того как Ян III воскликнул: «Вперед, во имя Господа!», пошла в атаку. Одна часть состояла из имперских всадников, а остальные три – из поляков и литовцев. То была одна из крупнейших кавалерийских атак в истории. 20 тысяч кавалеристов Собеского, в том числе 2,5–3 тысячи гусар, спустились с холмов и прорвали ряды османов, измотанных после дня битвы.

Тем не менее турецкая конница поначалу стремительно пошла на гусар, опрокинула их, сам король едва не попал в плен. Но немецкие батальоны из резерва залпами задержали турок. Во главе крылатых гусар, крылья которых создавали необычный шум, устрашая противника, польский король смело двинулся вперед и завязал на правом фланге упорный бой. Здесь уместно сказать несколько слов о тяжелой коннице Собеского – гусарах, которых не зря называли ангелами смерти. Эффект гусарии основывался на том, что, после того как будет напугана лошадь, человек на ее спине потеряет большую часть своей боеспособности. В отличие от средневековых рыцарей, гусары приняли доктрину «всё или ничего» для своих доспехов. Хотя их ноги и предплечья не были защищены, нагрудник, по сути, был способен остановить стрельбу из мушкета как пуленепробиваемый жилет. Перед лицом османской угрозы король Ян сформировал новые гусарские роты и переформировал в гусар легкую конницу. В обращении к сейму он называл гусар «костяком военной солдатской силы» и «ее украшением и защитой». Вместе с тем с развитием огнестрельного оружия и артиллерии уже в начале XVII века тяжелая конница начала исчезать из состава западноевропейских армий. Лишь необходимость воевать с турками, татарами и русскими на длительное время продлила использование гусарии, и битва под Веной стала последней значительной ее победой.

Во время атаки польских гусар герцог Карл Лотарингский успешно продвигался на левом крыле, его авангард уже приближался к Вене, гарнизон которой тоже ввязался в битву. Заняв небольшую высоту, Ян Собеский увидел, что турки отступают, и тогда немедленно послал гусар преследовать противника. В 5.30 (или в 6) часов вечера король подошел к ставке визиря, а герцог Карл занял турецкий лагерь. Турки потеряли примерно 15 тысяч убитыми и ранеными; свыше 5 тысяч попало в плен. По другим данным, во время осады и сражения они лишились 48 500 человек убитыми (среди них 6 пашей), ранеными и пленными, 300 пушек и всех знамен. Потери союзников составили 4500 человек. Османы откатились от Вены, и с этого момента звезда Блистательной Порты пошла на закат.

С оставшимися воинами, которые не были уничтожены или взяты в плен, Кара Мустафа спешно отступил в направлении Белграда, где находился лагерь султана. Когда Мехмед узнал о поражении под Веной, его охватила ярость, и, угрожая казнить великого визиря, он потребовал, чтобы тот предстал перед ним. Но Кара Мустафа, ссылаясь на болезнь, медлил. Перед тем как устроить армию на зимние квартиры, он реорганизовал оборону венгерского фронта и казнил губернатора Буды, обвинив его в разгроме своих сил под Веной. Все было тщетно – против великого визиря во время его отсутствия активизировалась оппозиция, давившая на султана с целью наказать его. В итоге в Белграде на Рождество 1683 года по приказу Мехмеда IV Кара Мустафу удавили шелковым шнурком.

В зеленом шатре визиря польский король обнаружил большое количество оружия и 500 христианских мальчиков, которых турки еще не успели обрезать и обратить в ислам. Найденное там зеленое знамя пророка он послал в подарок папе. Тогда же было написано его знаменитое письмо римскому понтифику. Когда Ян Собеский въезжал в освобожденный город, ликующая толпа называла его «Спасителем Вены и христианского мира». В соборе Святого Стефана проповедник приветствовал его на латыни такими евангельскими словами: «И был послан от Бога человек некий, имя ему Иоанн». Выслушав обедню и благодарственный молебен, снова окруженный плотной толпой, при громе пушек и звоне колоколов король отправился на обед к коменданту.

В письме к Марысеньке Ян отмечал: «Одни простые люди целовали мои руки, мои ноги, мою одежду, другие меня только касались со словами: “Ах, дайте поцеловать такую доблестную руку!”». Однако возврат польского короля в свой лагерь отличался от его въезда в столицу Империи. Власти явно старались сдержать энтузиазм в отношении поляков, и толпе было запрещено величать Собеского освободителем Вены. Протягивая к королю руки, жители Вены молча следовали за Яном до распахнутых настежь городских ворот. Вот как писал об этом король в том же послании супруге: «…Хотели было все кричать “Виват!”, но я заметил, что боялись они офицеров и старших своих. Одна кучка, преодолев страх, не выдержала и закричала: “Виват!”, но было заметно, что посмотрели на это криво; поэтому, едва отобедав у коменданта, я выехал из города в лагерь, а горожане, взмахивая руками, проводили меня аж до ворот. Вижу, что и комендант с местным магистратом кривятся, ибо когда они меня приветствовали, то он их мне даже и не представил. Князья уехали, и император прислал известие, что он находится в миле отсюда…»[73].

После триумфа наступило время неблагодарности. Официально папа римский приписал победу над османами Леопольду I – по его указу ежегодно во время крестного хода выносили две хоругви: с изображением папы и императора. Кроме того, многие имперские участники битвы полагали, что польский король специально выжидал своего часа, лишь в решающий момент ударив со своими драгунами с холма по противнику.

Имели место и обвинения другой стороны. В отличие от Яна III, Леопольда, прибывшего в Вену на следующий день, население встретило гробовым молчанием. Он ехал по пустым улицам города, мимо закрытых ставнями окон и забаррикадированных дверей. И не все хранили молчание. В некоторых местах кучки людей встречали императора свистом и возгласами негодования. Постадавшие жители Вены сетовали, что, когда турки приблизились к Вене, император, двор и правительство сломя голову бежали в Линц. Позднее их пытались уверить, что отъезд Леопольда I был не бегством, а своего рода тщательно продуманным отступлением с целью обеспечить соединение с шедшими на помощь армиями. Придворные историки изображали ситуацию так, будто Кара Мустафа осадил город с единственной целью – захватить императора, а когда императора не стало в Вене, весь поход якобы потерял для него всякий смысл, в то время как отсутствие Леопольда нисколько не уменьшило стремления турок овладеть городом. Кроме того, императора упрекали не столько в том, что он не остался в Вене, сколько в том, что он ожидал исхода боевых действий, не принимая в них никакого участия. Ведь во время первой осады Вены Сулейманом Великолепным в 1529 году уехавший из Вены Фердинанд I вернулся в город во главе пришедших на помощь сил.

Холодной выглядела встреча Яна Собеского с Леопольдом 15 сентября. Через два дня король в письме к Марысеньке рассказывал об этом так: «Поприветствовали мы друг друга достаточно по-человечески: я сделал ему комплимент, несколько слов на латыни, он отвечал мне на том же языке, достаточно добрыми словами. Затем мы постояли друг напротив друга, и я представил ему сына моего, который, приблизившись, поклонился. Император даже не потянулся рукой к шляпе, отчего я, видя это, едва не онемел. Так же он поступил и со всеми сенаторами и гетманами… Ничего иного не оставалось (чтобы не вызвать скандала, чтобы свет не радовался и не смеялся), как только сказать ему еще несколько слов, после чего я повернулся на коне, мы обменялись поклонами, и я поехал своей дорогой…» Император проигнорировал даже своего кузена князя Константина Вишневецкого, воеводу Белзского. Все это стало холодным душем на горячую голову Яна, надеявшегося в союзе с Австрийским домом изгнать турок из Дунайского региона и сделать своего сына королем осовобожденной от османов Венгрии, в крайнем случае обеспечить ему господарский престол Молдавии или Валахии. Как видно, этим планам не суждено было сбыться. Неудивительно, что король даже заболел, причем настолько серьезно, что потребовалось вмешательство доктора[74].

Несмотря на то, что Леопольд I Габсбург ревниво отнесся к славе Яна III и проявил к спасителю Вены крайнюю холодность, вся Европа была впечатлена великим триумфом польского короля. Итальянцы, сербы, португальцы, испанцы с восторгом, благодарностью и надеждой отзывались о польском короле, именуя его не иначе как «Ян Непобедимый», «король королей», «благочестивый Геркулес», «коронованный Марс», «божественный король». Как уже ранее упоминалось, Ян Собеский сам создавал «рекламу» своей победе. Так, 22 ноября он отправил своего посланника Яна Окрасу с грамотой русским царям Иоанну Алексеевичу и Петру Алексеевичу. В этом документе говорилось: «Той господь бог, в его же власти и силе всех государств и монархов счастие, так нам великому государю, нашему королевскому величеству, и войскам християнским наяснейшаго цесаря римского, брата нашего, и наяснейших баварского и саксонского курфистров, под владением и вручением нашего королевского величества обретающихся, дня вчерашняго на полях Венских посчастил и поблагословил, что все войска численные и знатные великого салтана турского с везирем и татарские с ханом, на пагубу и на разорение християнству вредною и тяжкою осадаю Вену утесняющие, весь день находящим боем бьючись, при конце преломаны с стыдом ис-под Вены, где толко око и страх нести их мог, убегати и уступати принуждены были. Обоз со всеми добычами болши нежели на пять верст широкий и долгий оставили. Пушек сто и несколко десят со всеми великими оружии покинули. Янычар в обозе оставили и подлинно на убиение их лишили. Вену совершенно уже потерчнную и с тяжесной осады освободили. Мнится, что толико гордый и дедичный креста святого неприятель и все войско потеряти принужден был, ест ли б для толико великой победы день был болший. Но, что нощь наступила, под темностью нощною ушел путем в Венгры. Однако же идем за ним, гоняясь, и уже наши первые подъезды на шеях их подлинно сидят так совершенно, что великими купами их или рубят или живыя к нам ведут… А ныне мы великий государь, наше королевское величество, вам великим государем, вашему царскому величеству, доброго здравия и счастливых радостей от господа бога желаем. Дан в обозе турском в наметах везирских в 13 день сентября месяца лета господня 1683, государствования же нашего 10-го году»[75].

С ответом русские цари не медлили. «Мы великие государи, цари и великие князи Иоанн Алексеевичь, Петр Алексеевичь, всеа великия и Малыя и Белыя России самодержцы и многих государств и земель восточных и западных и северных отчичи и додичи и наследники и государи и обладатели брату нашему наяснейшему и великому государю Яну Третиему, Божиею милостию королю полскому и великому князю литовскому, русскому, братцкое поздравление… И вышеимянованной Вашего королевского величества посланник будучи нашего царского величества у ближних бояр и думных людей на разговоре объявил о тех же делех, о которых к нам великим государем к нашему царскому величеству писано в Вашей королевского величества грамоте. И наши царского величества ближние бояре и думные люди ему объявили, что мы великие государи, наше царское величество то, Вас брата нашего великого государя, Вашего королевского величества, объявление приемлем в любовь и желаем вашему королевскому величеству над неприятели и впредь вящего одоления, чтоб милосердием всесилнаго бога и ходатайством заступницы христианские пресвятыя его богоматере то дело не токмо ныне, но впредь благословенно было и славно… По сем от господа бога мы великие государи, наше царское величество, Вам брату нашему великому государю Вашему королевскому величеству многолетного здравия и счаствливого в государствах Ваших государствования желаем»[76].

Но, пожалуй, самое вдохновенное поздравление прислала Собескому бывшая королева Швеции Кристина: «Ты спас все страны и народы! Ты дал жизнь и свободу своим друзьям и неприятелям! Тебе надлежит властвовать над миром! Ты первый, кто зависть во мне пробудил! Завидую тебе, освободитель христианства!»[77]В ответе Кристине Ян III выразил желание сражаться с турками до окончательной победы. А Людовику XIV он с иронией написал: «Думаю, что я должен радоваться полезному для всего христианству успеху вместе с первородным церкви сыном»[78](т. е. «Наихристианнейшим королем», получившим в Европе прозвище «Наихристианнейший турок»). Даже из далекого Китая Льву Лехистана пришли поздравления. Военная помощь, оказанная Вене, нашла отражение в литературе и фольклоре XVII века многих государств. Речь Посполитая стала объектом восторга, возможно, в последний раз перед ее падением.

Победа над османами под Веной внесла вклад и в развитие европейской повседневной жизни. Так, при отступлении турки бросили весь свой обоз, в котором находились огромные запасы кофе. Король Ян отдал мешки с кофе одному из его офицеров, Францишеку Ежи Кульчицкому, который открыл в Вене первую кофейню «Под голубой бутылкой» и тем самым способствовал популяризации кофе в Европе. Более того, чтобы подсластить горький кофе, поляк добавил в него молоко и мед, изобретя, таким образом, прообраз капучино. Ныне в столице Австрии есть улица Кульчицкого, на которой возведена его статуя. Правда, ставший подданным французского короля поэт Ян Анджей Морштын, принимавший участие в походе на Вену во главе собственной гусарской хоругви в 230 всадников, утверждал, что это «напиток сатанинский, что искривляет рот христианина»:

Я помню, на Мальте мы пили когда-то

Питье для пашей Мустафы и Мурата;

По вкусу оно лишь турецкому люду,

Христьянскую жалко марать им посуду.

У нехристей кофе в почете и славе,

А нам что за радость в подобной отраве?[79]

Согласно другой кулинарной легенде, в качестве подарка Яну Собескому в ознаменование его победы над турками был сделан первый бублик, круглая форма которого напоминает стремя. Да и первый круассан был запечен именно в Вене, чтобы отпраздновать поражение турецкой осады города: его форма напоминала полумесяц на турецком флаге.

Имеет хождение и третья кулинарная легенда, будто бы Ян Собеский привез с собой из Вены не только военные трофеи, но и обычный картофель как подарок императора. И тогда королевский садовник Луба, впервые в Польше, начал выращивать экзотические «земляные яблоки», поставляя их к столу короля и польских магнатов.

Значение вклада, который внес Ян Собеский в разгром турок в 1683 году, подтверждается тем фактом, что побежденные османы сохраняли свое уважение к угасающей Речи Посполитой, не признав в XVIII веке ее разделы. На протяжении десятилетий, когда польского государства уже не существовало, в ритуал султанского двора на придворных церемониях входил обязательный вопрос: «Посол Лехистана уже прибыл?»[80]

После Вены польский король продолжал преследовать турецкую армию, отступавшую в словацкие и венгерские земли. 7 октября 1683 года его драгуны в количестве 10 тысяч человек были атакованы 18-тысячной турецкой конницей у современного словацкого города Штурово и были разгромлены. Поляки потеряли 2200 человек. Тем не менее Ян III к концу года освободил от османов часть северо-западных земель Венгрии и город Грац. На обратном пути в Варшаву 15 декабря 1863 года в Старом Сонче его ожидала королева. А 23 декабря состоялся его триумфальный вьезд в Краков.

Две поговорки остались в памяти поляков после этого славного похода. Первая из них насмешливо указывает людям, растерявшим свое добро в чужую пользу, что они ходят «с саблей и с босыми ногами», намекая этим на то, что отряды польских гусаров и польских панцирников, потеряв на обратном пути из Вены своих коней из-за недостатка корма, вернулись домой с саблями, но пешком и с босыми ногами. Другая поговорка употребляется для оценки труда, не приносящего труженику вознаграждения: «Это стоит столько же, сколько сражаться за Вену»[81].

После поражения под Веной война с Османской империей, постепенно отступавшей из Центральной Европы, продолжалась еще долго, а победителей ожидали неотложные внутригосударственные дела. Триумф скоро сменился целым рядом проблем. Несмотря на то что внешний фактор опять продемонстрировал необходимость усиления центральной власти, как и в других государствах, после Вены в Речи Посполитой так и не появилось социальной группы, на которую мог бы опереться Ян Собеский в своих централизаторских планах. По его мнению, король, закон и нация (государство) являлись тремя силами, призванными уравновешивать друг друга[82]. Но существовали ли в Речи Посполитой две последние силы в реальности? На родине Собеский безуспешно боролся с растущей оппозицией польско-литовских магнатов. Яблоновские, Опалинские, Пацы, Сапеги распространяли пасквили, срывали сеймы, саботировали королевские указы. Не было также шансов на передачу по наследству престола его сыну Якобу, который по своим качествам во многом уступал отцу.

Стремление короля усилить свои позиции внешними успехами, логически вытекавшее из отсутствия внутренних предпосылок к консолидации государства, оказалось несостоятельным. Победа под Веной, вопреки ожиданиям, не укрепила его власть, а наоборот, активизировала борьбу двора и оппозиции. Опасная тенденция к анархизации и регионализации политической жизни была уже заметна со второй половины столетия, когда роль сейма из-за частых срывов и увеличения срока дебатов снижалась, а роль сената, другими словами, магнатов, росла. Даже сейм 1681 года, на котором решались вопросы заключения антиосманского союза с Габсбургами и Московским государством, а также увеличения войска, был сорван. Только на фоне новой фазы османской экспансии в Европе эти цели были достигнуты на сейме 1683 года. Но в 1684 году борьба двора и оппозиции вспыхнула с новой силой. На сейме 1685 года, несмотря на утверждение конституции, магнаты заблокировали необходимые королю решения, в первую очередь внешнеполитические. Установленная численность войска была ниже, чем в 1683 году.

Кроме того, право сейма вотировать налоги на армию уменьшало обороноспособность Речи Посполитой. Во-первых, налоги утверждались не на период войны, а до следующего сейма, и в случае простого запаздывания его созыва возникал риск прекращения выплаты войску жалованья. Во-вторых, срыв сейма вообще ставил возможность продолжения войны под вопрос. Все это мешало своевременному поступлению налогов, выплату которых еще должны были утвердить сеймики. В 1683 году проблема была преодолена благодаря субсидиям Рима и Вены, которые, несмотря на небольшую долю в общей сумме затраченных денег, были ценны оперативностью поступления. Тем не менее поступление финансов извне ставило Речь Посполитую в немалую зависимость от Вены и Рима. В 1685 году папский нунций открыто вмешивался в военные вопросы, а в начале 1686 года даже отказал в субсидиях из-за того, что считал осаду Каменца предпочтительнее утвержденного сенатом очередного похода в Молдавию. Правда, такие шаги Рима были обусловлены скорее тем, что из-за ухудшения финансовой ситуации уже в декабре 1685 года шляхта ряда воеводств высказалась за прекращение бесконечной и обременительной войны с Османской империей.

Позиции папы римского, и тем более Габсбургов, были понятны. После победы под Веной император Леопольд начал завоевание Венгрии. Сделать это своими силами ему было сложно, и 31 марта 1684 года по настоянию папы Иннокентия XI против Турции была создана Священная лига, первоначально состоявшая из Священной Римской империи, Речи Посполитой и Венецианской республики. Расширение антиосманской коалиции позволяло Габсбургам меньше считаться с польскими интересами. В ответ Ян Собеский попытался сблизиться с Францией, чтобы укрепить положение Польши в рядах Священной лиги. В это время ухудшилась международная ситуация. В конце лета 1684 года польско-литовские войска, начав боевые действия, не смогли переправиться через Дунай. Ян Собеский с горечью отмечал в письме Иннокентию XI, что в Подолии русинские крестьяне уже успели принять ислам, добавив, правда, при этом, что женщины остались верны своему исповеданию. То же самое отмечал и французский инженер на его службе Филипп Дюпон[83].

Неудачным оказался и «буковинский поход» гетмана Станислава Яблоновского. В 1684 году гетман безуспешно пытался взять Каменец-Подольский. По результатам кампаний 1684–1685 годов армия Речи Посполитой не смогла закрепиться в Молдавии и отступила перед превосходящими крымско-татарскими силами. Поэтому не удивительно, что весной 1684 года в Польше активизировалась оппозиция, которая по мере ухудшения отношений Варшавы и Вены стала под знамена Габсбургов, стараясь не допустить укрепления власти короля в результате победы под Веной. Эта цель как нельзя лучше совпала с желанием папской и габсбургской дипломатий полностью подчинить интересы Польско-Литовского государства интересам борьбы Габсбургов с османами.

По видимости, Порта оправлялась от поражений, приведя войска из азиатских и африканских регионов. Османы временно захватили резиденцию черногорского епископа Цетинье и угрожали Львову. К концу 1685 – началу 1686 года Яна Собеского преследовала одна внешнеполитическая неудача за другой. Испарились надежды достичь успехов в Венгрии, не принесли ожидаемых результатов и попытки сблизиться с Францией. Людовик XIV не только отказал в символической военной помощи, которая по расчетам польского короля должна была повысить престиж Речи Посполитой и сделать ее положение в Священной лиге более независимым, но даже не возобновил официальные дипломатические отношения. Бранденбург, ранее предоставлявший Варшаве небольшие силы, в 1685–1686 годах отказал и в этом, параллельно заключив союз с Веной. Попытка короля найти для своего сына Якуба новую «партию» в лице португальской инфанты также провалилась.

Все это заставило Яна III осознать необходимость союза с Москвой. Опираясь на свой статус победителя турок и стремясь сохранить его в надежде, что это укрепит его позиции, польский король желал исключить угрозу с востока. Да и для Священной лиги было исключительно выгодным, чтобы к ней присоединилось и Московское государство. За выступление против Османской империи правительство царевны Софьи потребовало «вечного мира» с Польшей. Поначалу сейм отверг это условие, не желая навсегда потерять Смоленск, Киев, Новгород-Северский, Чернигов и Левобережную Украину. Переговоры длились весь 1685 год. В России против участия в войне с Турцией выступали многие бояре, гетман Войска Запорожского Иван Самойлович и патриарх Московский Иоаким.

Параллельно Людовик XIV воспользовался тем, что император увяз в войне с Портой, и напал на Люксембург, Фландрию и Каталонию. Заключенное в августе 1684 года в Регенсбурге перемирие между Леопольдом I, Карлом II Испанским и Людовиком закрепило за Францией Люксембург – еще один оплот былого владычества Испании в Европе[84]. Не удивительно, что император развил деятельность по созданию антифранцузской коалиции – для Священной Римской империи возникла угроза войны на два фронта. Чтобы компенсировать ослабление сил на Балканах, Вена активизировала посредничество между Москвой и Варшавой и усилила давление на Яна III. В этом же направлении работали папа римский, иезуиты и венецианцы. Получилось так, что по разным причинам интересы Речи Посполитой и западных государств в отношении Русского государства совпали.

В начале 1686 года в Москву прибыло огромное польское посольство (почти 1000 чел.) во главе с познанским воеводой Кшиштофом Гжимултовским и литовским канцлером Марцианом Огиньским. Ян тщательно подбирал его состав. Обделенный должностями бывший союзник короля по французской партии Гжимултовский стал активным оппозиционером и на сейме 1685 года выступал за соблюдение обязательств перед Габсбургами. Вручение ему руководства посольством исключало возможность сильного противодействия оппозиции. Кроме того, король знал о тесных контактах литовского канцлера с Посольским приказом (к ним был причастен регент коронной канцелярии Станислав Щука – доверенное лицо Собеского). Еще в начале 1680-х годов гетман Пац через Огиньского вел сепаратные переговоры с Москвой о Вечном мире и союзе, который отвечал стремлениям литовских магнатов обезопасить свою восточную границу. Для успеха переговоров в состав посольства был назначен Александр Ян Потоцкий, мать которого происходила из рода Салтыковых, в 1684 году породнившихся с царской семьей.

Через Огиньского Посольский приказ был хорошо осведомлен о делах посольства. Канцлер был недоволен, что миссию возглавил коронный сенатор, и старался дискредитировать его в глазах русских. Он добивался отдельного постоя в Москве более представительной литовской делегации. Особую роль Литвы в отношениях с Речью Посполитой Москва использовала в своих интересах. Московское государство представлял князь Василий Голицын, который дал понять, что Россия не только не откажется от андрусовских приобретений, но и претендует на Запорожье, расширение территории вокруг Киева, а также не будет вести переговоры о союзе раньше переговоров о Вечном мире. То же прозвучало и на секретных переговорах в Смоленске.

По большому счету, ни магнаты, ни двор не хотели брать на себя ответственность за отказ «навечно» от земель, уступленных России в 1667 году. Ян III медлил и избегал давать послам конкретные указания, ограничиваясь общими фразами о союзе «любой ценой». В свою очередь, те хотели получить от короля ясные инструкции. В действиях Собеского имелся и скрытый подтекст: он намеревался оставить себе пространство для маневра, чтобы иметь возможность отказаться соблюдать договор в будущем.

Контуры будущего договора определились на третьей встрече сторон. Россия навечно получала земли, присоединенные к ней по Андрусовскому перемирию 1667 года. Были согласованы и пункты военного союза: Москва обязалась организовать полномасштабный поход на Крым в следующем, 1687 году. Русская сторона показала и склонность к компромиссу – Голицын заявил о согласии царей возвратить захваченные казаками гетмана Самойловича Посожские села. Первую фазу переговоров фактически сорвали литовские послы Марциан и Миколай Огиньские, упорно отстаивавшие суммы компенсации. В ходе их второй, неофициальной, стадии Варшава настаивала на прежних договоренностях, тогда как русская дипломатия под влиянием обострившейся внутриполитической борьбы выдвинула Речи Посполитой новые требования: передача России городов Правобережья, расширение территории вокруг Киева и переход под единоличную власть царя Запорожья. Эта стадия переговоров выявила разногласия между Гжимултовским и Огиньским. Из-за отказа Москвы от организации полномасштабной военной кампании познанский воевода выступил против договора, тогда как канцлер поддерживал его заключение.

Как известно, в русских правящих кругах боролись две концепции внешней политики. Сторонники царевны Софьи и князя Голицына поддерживали заключение прочного мира с Речью Посполитой на основе соглашения 1667 года. К тому же присоединение Московского государства к Священной лиге без тяжелых военных обязательств могло обеспечить участие России в переговорах с Османской империей и способствовать ее утверждению в качестве полноправного субъекта международных отношений в Европе. После мирного договора с турками и имея Вечный мир с Речью Посполитой, в перспективе можно было решать балтийский вопрос. Таким путем пошел Петр I. Другая концепция, которой придерживался гетман Самойлович, предполагала продолжить борьбу за объединение Украины под властью царя, что поставило бы Московское государство в сложное положение. Выступление против Речи Посполитой во время борьбы против османов вызвало бы недовольство христианского мира, создав для России угрозу международной изоляции.

Вечный мир был подписан 26 апреля (6 мая) 1686 года. По его условиям Речь Посполитая отказывалась от притязаний на Левобережную Украину, Смоленск и Чернигово-Северскую землю с Черниговом и Стародубом, Киев, Запорожье. Польская сторона получила за Киев компенсацию в 146 тысяч рублей. В составе Речи Посполитой оставались Северная Киевщина, Волынь и Галичина. Южная Киевщина и Брацлавщина с рядом городов, сильно опустошенных за годы войны, должна была стать нейтральной территорией между Речью Посполитой и Царством Русским. Разорвав договоры с Османской империей и Крымским ханством, Россия вступала в союз с Польшей и Империей, обязывалась своей дипломатией содействовать вступлению в Священную лигу Британии, Франции, Испании, Нидерландов, Дании и Бранденбурга и организовать походы против Крымского ханства.

Вопрос о Вечном мире и союзе не был окончательно решен присягой царей. Понимая, что сейм может не утвердить Вечный мир, в Москве настаивали на присяге Яна Собеского. Занятые подготовкой кампании в Молдавии, король и ряд сенаторов связывали с заключением союза надежды на успех. Не спеша с присягой, Ян III во второй половине 1686 года добивался активного участия России в военных действиях. Москва же, формально придерживаясь своих обязательств, настаивала на ратификации соглашения. На проведение кампании 1686 года Ян Собеский бросил значительные силы, которым удалось занять Яссы. Однако двойственная позиция молдавского господаря, ранее обещавшего польскому королю поддержку, постоянные стычки с татарами, засуха и степные пожары заставили поляков отступить.

В целом Вечный мир не оправдал надежд польской дипломатии. Тем не менее можно согласиться с мнением современных исследователей о том, что в польской историографии его часто изображают как зловещий призрак будущих разделов, тогда как на самом деле, в ходе дальнейшего ослабления Речи Посполитой во время Северной войны 1700–1721 годов, он по крайней мере гарантировал отсутствие территориальных претензий России[85].

По сути, антиосманский союз, к которому стороны шли с 1667 года, не принес большой пользы Священной лиге. История распорядилась так, что главный оплот османов в Венгрии – Буда – пал спустя пять месяцев после присяги царей в Грановитой палате, фактически предопределив исход войны. Габсбурги овладели восточной Венгрией, Славонией, Банатом, заняли Белград. В 1697 году принц Евгений Савойский разбил турецкую армию у Зенты. Борьбу Вены против Стамбула облегчили Азовские походы Петра I 1695–1696 годов. Война закончилась Карловицким миром 1699 года, по которому к Австрийскому дому отошли Венгрия, Словения, Трансильвания и Хорватия. Значительных территориальных приобретений добились и другие участники коалиции. По Карловицкому трактату османы должны были вернуть Подолье Речи Посполитой и покинуть Каменец до мая 1699 года. В Каменец отправилось польское войско во главе с королевскими комиссарами, которые должны были принять у турок город. Однако те не торопились выполнять условия договора, и с апреля по сентябрь, пока силы Османской империи не оставили Каменец, поляки были вынуждены находиться в крепости Окопы Святой Троицы, возведенной в 1693 году по инициативе гетмана Яблоновского на деньги короля.

Последние годы жизни были не особо радостными для Яна Собеского. Он не видел вокруг себя ничего, кроме хаоса. Все более нарастала политическая анархия, в глубоком кризисе находились армия и финансы страны. В 1695 году противник короля великий гетман литовский и воевода виленский Казимир Ян Сапега прибыл на сейм в Варшаву в окружении столь многочисленных воинов, что «непонятно было, то ли он приехал участвовать в дебатах, то ли оккупировать столицу». «Пышностью и числом своих войск он затмил всех и вся, …охотно выслушивая льстивые речи своих подданных и клиентов, которые все смелей называли его “наияснейшим”, а нередко и “Казимиром IV”, то есть королем Польши»[86].

Вдобавок Яна донимали многочисленные болезни – подагра, водянка, чахотка, «каменная болезнь» и сифилис, который он лечил ртутью. Он страдал одышкой, и поэтому часто проводил ночи в сидячем положении, обернутый мехами. Королевское недомогание ограничивало выполнение обязанностей, а под конец жизни и вовсе сделало его невозможным. С 1693 года король даже не мог присутствовать на сейме. Разочарованный итогами своей деятельности, он добровольно отошел от политики, занимаясь главным образом семейными делами и заботясь о будущем своих детей, только четверо из которых дожили до совершеннолетия: Якуб Людвик, Константин Владислав, Александр Бенедикт и Тереза Кунегунда.

В этом плане многое получилось. Тереза Кунегунда (1676–1730) стала женой курфюрста Баварии Максимилиана II Эммануила. Их сын Карл Альбрехт (1697–1745) стал императором Священной Римской империи под именем Карла VII (c 1742 года). Якуб Людвик (1667–1737) женился на Елизавете Амалии Нойбургской (1673–1722), а его дочь, т. е. внучка Яна Мария Клементина (1702–1735), в 1719 году вышла замуж за Джеймса Эдварда Стюарта (1688–1766), претендента на английский престол под именем Якова III. Их сын Чарльз Эдвард Стюарт (1720–1788), известный как Красавчик принц Чарли и Молодой Претендент, был предпоследним представителем дома Стюартов и якобитским претендентом на английский и шотландский престолы под именем Карла III. Александр Бенедикт, неудачно баллотировавшийся в короли после смерти отца, затем вступил в орден капуцинов и удалился жить в Рим. Константин Владислав тоже не оставил наследников.

Больше других Ян любил старшего сына Якуба, но к тому была нерасположена Марысенька. Королеву поддерживали и младшие братья, что порождало непонимание и увеличивало телесные мучения короля. Предчувствуя скорую смерть отца, каждый из сыновей надеялся зацепиться за престол благодаря поддержке иностранных держав. Это еще больше увеличивало его равнодушие к государственным делам, которые все больше сосредотачивались в руках Марии Казимиры[87].

Еще одним «развлечением» Яна Собеского в последние годы жизни стало украшение собственных резиденций. Хоть в этом нередко ссорившиеся супруги имели общее мнение! Кроме того, надо признать, что любовь старого воина к супруге по-прежнему парила на недоступных другим высотах, на какие он поднял свое чувство еще в молодости, когда увидел ее впервые. Доказательством может служить хотя бы фраза из письма, где уже сильно пожилой Ян Собеский пишет своей королеве: «Я вспоминаю тебя всю и целую твои маленькие ручки и ножки». Одна из любимых резиденций Яна III находилась в Яворове. Здесь король работал в своем кабинете с голубым потолком, а после венской победы принимал иностранных послов и устроил огромный пир 6 июня 1684 г. Стены дворца украшало трофейное оружие, захваченное в сражении под Веной. Резиденция была окружена красивым парком, украшенным мраморными статуями, вольерами для животных, маяком на небольшом островке посреди пруда и отдельным помещением-купальней, где ванны напоминали фонтаны. Марысенька в Яворове останавливалась в одной из четырех «фарфоровых» спален, в которых стены были выложены фаянсовыми изразцами. В отдельном павильоне резиденции проживала старшая сестра королевы, маркиза де Бетюн. В этой резиденции Собеских часто останавливались другие короли: в 1703 году – Август Сильный, в 1704-м – Карл XII, а в 1711-м – Петр I.

Считается, что король сам по французским образцам спроектировал свой Вилянувский дворец под Варшавой, строительство которого под руководством Агостино Лоччи началось в 1677 году, а завершилось только в 1698-м. Этот дворец стал шедевром барочного искусства и любимой резиденцией короля, а сегодня, сохранившись в неизменном виде, является предметом национальной гордости Польши. Он создавался не только как одна из любимых резиденций монарха, но и как памятник его военной славе и как прибежище красоты, знаний и добродетели. Все архитектурное и скульптурное оформление этого великолепного дворца, окруженного живописными садами, должно было подчеркивать величие «Льва Лехистана». Именно в этом дворце Собеский провел последние годы в надежде, что здешний чистый воздух поможет ему более свободно дышать[88]. От имени супруга Марысенька почти открыто торговала должностями, но значительные доходы от этого направлялись на украшение резиденций в Яворове, Золочеве, Поморянах и Жолкве. И Ян молчал, ибо культурная сфера всегда занимала в его деятельности почти такое место, как и политика – ведь она была важной частью репрезентации власти. Как и общение с подданными.

Ян Собеский был великим покровителем искусств, и его правление открыло новую эпоху культурных достижений в Речи Посполитой. В польских городах было построено много великолепных зданий в стиле барокко, которые были спроектированы двумя известными архитекторами, привезенными в Варшаву королем, – Тилманом ван Гамереном и Агостино Лоччи. Помимо Вилянувского замка среди этих зданий выделяется барочный костел ордена капуцинов Преображения Господня в Варшаве, построенный в 1683–1692 годах в знак благодарности за его триумф в Вене. В Королевской часовне костела был захоронен саркофаг с сердцем короля[89].

По отзывам современников, король был доступен низшим слоям, приветлив и ласков с ними, а также покровительствовал польско-литовским евреям. Несмотря на оппозицию, Собеский сохранял права и привилегии значительной части, а во многих местечках и большинства населения Речи Посполитой. Король не считался с запрещениями церковных соборов и сеймов отдавать евреям на откуп государственные доходы. Его придворным медиком был Эммануил де Иона (Симха-Менахем бен-Иона), председательствовавший на Коронных ваадах. Собеский содействовал укреплению еврейской автономии, обязывая кагалы подчиниться распределению подати, устанавливаемому Ваадом – центральным органом автономного еврейского общинного самоуправления в Польско-Литовском государстве, действовавшим с середины XVI до второй половины XVIII веков – и его юрисдикции. Не случайно евреи в своих сочинениях называли Яна Собеского «сыном Солнца, королем королей, спасителем народа».

Король уважал ученых и способствовал развитию научных знаний. Еще во время пребывания в Гданьске в 1677 году Ян Собеский не единожды посетил известного астронома и владельца нескольких пивоваренных заводов Яна (Йоханнеса) Гевелия, с удовольствием познакомился и даже пользовался его придомовой астрономической обсерваторией. Король выделил ученому пожизненную зарплату в размере 1000 злотых и к тому же освободил пивоваренные заводы Гевелия от всевозможных налогов. В знак восхищения его победой под Веной и, несомненно, благодарности, в 1690 году астроном одно из созвездий южного неба назвал «Щитом Собеского» («Scutum Sobiescianum»). Хотя существовало несколько звезд, названных в честь неастрономов, это было единственное созвездие, названное в честь неастронома, который был еще жив, когда назвали созвездие. При этом оно содержит намек на родовой герб Собеских «Янина» («Janina»), представляющий собой изображение серебряного рыцарского щитка в красном поле. Позже название созвездия было сокращено до «Scutum» («Щит»). Разумеется, нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что позитивное отношение короля и к евреям, ученым и владельцам мануфактур обусловливалось прежде всего государственным интересом.

Агония королей Классической Европы являлась своеобразной цезурой между прошлым и будущим, во время которой подданным демонстрировался статус государства и его правителя, а также сталкивались и одновременно разрешались личные и государственные интересы. Вопросы, связанные со смертью европейских монархов, на протяжении последних десятилетий приобретают все большую популярность в литературе. Особое значение в этих работах придается анализу парадокса королевского величия, воплощенного в смертном теле. Как известно, король Франции Людовик XIV умирал от гангрены, которая медленно, но верно, часть за частью, отнимала у него ногу на глазах всего двора. Его смерть в Версале 1 сентября 1715 года ни для кого не стала неожиданностью и казалась тщательно продуманным зрелищем[90].

На фоне публичной смерти Короля-Солнце процесс ухода из жизни польских королей выглядел иным. Историк медицины и доктор Ст. Шпильчинский, проанализировав источники, касающиеся последних лет жизни Яна Собеского, и документы вскрытия его тела, полагает, что причиной его смерти была не уремия, как считалось ранее, а проблемы с сердцем[91].

В апреле 1696 года прием больших доз ртути способствовал улучшению здоровья короля – в середине мая он даже выехал на охоту. Созванный медицинский консилиум рекомендовал Яну III теплую минеральную ванну, и после многочисленных дебатов и консультации с Советом Сената было решено отправить короля на воды в Экс-ла-Шапель. В конечном счете, эта поездка так и не была осуществлена, как и планируемый вояж в Жолкву. Состояние ремиссии было временным и последним в жизни короля. Завершающий этап его жизни длился всего три дня, с 15 по 17 июня 1696 года. Сценой «театра смерти» был Вилянувский замок, любимая резиденция Яна III и Марысеньки. Король значительно ослаб, одновременно страдая из-за тяжелого кашля, который мешал ему спать. Скоро он уже не чувствовал запаха цветов и кустарников Вилянувских садов, куда его вывезли на специально сконструированном стуле, который позволял перемещаться с места на место.

Ян III скончался от сердечного приступа 17 июня 1696 года. Агония короля выглядела скорее человеческой, нежели величественной. Она началась 17 июня около 6 часов вечера. Рвотное и очищающее средства привели к временному улучшению его состояния. Монарх также получил святое причастие от епископа Залуского и своего исповедника ксендза Скоровского. Хлопоты врачей по спасению королевской жизни длились почти час в присутствии королевской семьи и собравшихся сановников и атмосфере плача и молитв. Из-за боязни изменить положение тела короля его оставили лежать на полу и, чтобы он не замерз, покрыли теплыми шторами. Примерно через час, около 19.00, Яна подняли на кровать, но не заметили особого улучшения его состояния. Последний раз он пришел в себя через два часа и снова мог говорить с высокопоставленными лицами, но эти диалоги не касались вопросов государства. Осталось много нерешенных вопросов, но, по мнению самого Яна III, поскольку его воля не была реализована при его жизни, она не будет соблюдена и после смерти. Король даже не написал завещание, к чему его призывал епископ Залуский за несколько недель до смерти. Король обратился к своим сыновьям Александру и Константину, чтобы они любили и уважали свою мать. За час до кончины у Яна случился второй приступ конвульсий. Он получил отпущение грехов и последнее помазание, а затем умер, как сообщают, «с тяжелым криком» около 22.00. Согласно другой версии, «он медленно отдал Богу душу»[92].

«Такой богатый монарх умирал на земле», – вспоминали сенаторы, находившиеся тогда в Вилянувском замке. Только они напоминали о высоком ранге Яна III. Место, где умер король, показалось им недостаточно значимым, и тело Яна было немедленно перевезено в Королевский замок в Варшаве, тесно связанный с его деятельностью и величием. Его смерть многими рассматривалась как трагедия и предзнаменование бедствий, от которых, как считалось, Польша была защищена самим именем монарха. Да и сам Ян так считал. Когда епископ Анджей Залуский попросил его сказать его последнюю волю, король твердо заявил: «Целостность потеряна для Польши – дух болезни витает над нацией, и могу ли я тешить себя надеждой, что моя последняя воля восстановит ее разум?… Не настаивайте, не хочу и слышать об этом!»[93]

В тот день по всей Речи Посполитой с башен костелов раздавался звон колоколов, которые словно играли похоронный марш не только над останками короля-воина, но и скорбно провозглашали, что вместе с ним масштаб и величие Ягеллонской республики уходят в прошлое. Правда, здесь следует учесть, что, согласно мемуарам пребывавшего в Речи Посполитой при Яне Собеском ирландского доктора Бернарда Коннора, «церемонии похорон в Польше обычно проводятся с такой помпой и великолепием, что их нередко можно спутать с триумфом или праздниками»[94]. Похоронили короля в монастыре капуцинов в Варшаве. На его фигуре красовалась горностаевая мантия, в руках он держал скипетр, но на голове вместо короны был надет стальной шлем простого воина.

Так, в отличие от торжественного ухода в иной мир западноевропейских государей, ярким примером которого была смерть Людовика XIV в 1715 году, последние минуты жизни польских королей, в частности, Яна Собеского, являлись скорее личным и глубоко религиозным актом, нежели событием государственного масштаба. В значительной мере этому способствовало государственное устройство Речи Посполитой. «Театр смерти» французского короля состоял на службе Величества до последней минуты, тогда как «первый среди равных» в Польше мог уйти из жизни как обычный человек и получить лишь «театр после смерти» – пышную похоронную церемонию. Публичность процесса кончины монархов раннего Нового времени во многом определялась не только самой личностью правителя, но и геополитическим положением и государственным устройством территории, которой он управлял.

Ни один из троих сыновей Марии Казимиры не стал серьезным претендентом на польский трон. Правда, когда началось межкоролевье, Якуб Людвик был уверен, что корона достанется ему. Он стал подписывать документы только именем, заставил себе присягнуть королевскую гвардию, а казну, наряду с коронным маршалом и подскарбием, опечатал своей печатью. К нему даже стали обращаться искатели монарших милостей. Но Марысенька не изменила своего былого отношения к Якобу – напротив, к прежним противоречиям добавились новые – из-за раздела родового имущества. Более того, на Конвокационном сейме вдовствующая королева заклинала шляхту не выбирать никого из братьев Собеских, поскольку в Польше есть множество сенаторов, более достойных короны. Она предложила кандидатуру киевского воеводы Мартина Контского, который удивился этому, поскольку несколько месяцев назад королева воспрепятствовала назначению Контского на должность польного гетмана коронного. Из-за непредсказуемого поведения и постоянных интриг решением сейма ее выслали из Варшавы.

После победы на выборах 1696 года Августа Сильного и саксонской партии Марысенька уехала в Рим к бывшему папскому нунцию в Польше Иннокентию XII. С 1709 года у нее в услужении был композитор и органист Доменико Скарлатти, который написал несколько опер для частного театра польской королевы в изгнании. В 1714 году, оставшись после смерти Иннокентия без средств, Мария Казимира отправилась во Францию, но Людовик XIV запретил ей приближаться к Парижу. Ей на выбор был предоставлен один из трех замков на Луаре – Шамбор, Амбуаз или Блуа. Она поселилась в Блуа. Выделенные Марысеньке апартаменты не были готовы, и ей пришлось поместиться в нижнем неотапливаемом этаже дворца. Зима выдалась суровой, она долго и сильно болела. 30 января 1716 года Мария Казимира де ла Гранж д'Аркиен скончалась от воспаления легких. В мае 1716 года она была похоронена рядом с мужем в Варшаве. Но слава Яна Собеского ненадолго разлучила их после смерти – в 1733 году его прах перенесли в усыпальницу польских королей в Вавельском соборе в Кракове. Через год в Краков перевезли и останки Марии Казимиры. Последняя из Собеских, дочь Якуба Мария Каролина (1697–1740), незадолго до смерти завещала все владения (11 городов и 140 селений) Михалу Казимиру Радзивиллу. Так, семейные реликвии Собеских, в том числе и их портреты, попали к Радзивиллам[95].

Ян Собеский скончался, но его имя, став легендой уже при жизни, продолжает жить в культуре, географии, политике. В Польше ему возведено самое большое количество памятников. Самый монументальный из них – четырехметровая статуя короля, остановившего силы Османской империи под Веной – был возведен по инициативе Станислава Августа Понятовского (1732–1798), короля Польши в 1764–1795 годах, в 1788 году в парке Королевские Лазенки в Варшаве. Бронзовая модель статуи выполнена придворным скульптором Андре Ле Бруном, а каменную скульптуру изготовил Францишек Пинк. Монумент был высечен из песчаника, привезенного из карьера у города Шидловец еще при Яне Собеском. Король в рыцарских доспехах и шлеме с плюмажем сидит на вздыбленном коне, попирающем копытами турецких воинов. По бокам расположены щиты с надписями на польском и латинском языках: «Яну III, королю Польскому и Великому князю Литовскому, защитникам родины и союзникам, которых мы потеряли в 1696 году. Станислав Август Король. Год 1788», которые опираются на трофейное турецкое оружие. Памятник установлен на мосту, специально перестроенном для этой цели в 1777–1780 годах по проекту Доминика Мерлини. Его торжественно открыли 14 сентября 1788 года, в 105-ю годовщину победы под Веной. На открытии памятника, которое сопровождалось рыцарским турниром, исполнением кантаты на слова Адама Нарушевича и музыку Мартина Камиенского, героическим балетом, праздничным ужином и фейерверком, присутствовали около 300 тысяч человек.

Станиславом Августом двигало не только уважение к славному предшественнику. Установленный после начала в 1787 году русско-турецкой войны, этот памятник был также элементом антитурецкой пропаганды. Так Станислав Август хотел укрепить отношения с Россией и защитить страну от очередных разделов. Не получилось – и политических талантов ему не хватало, и конкуренцию среди великих держав века Просвещения, поглотившую Польшу, нельзя было остановить. Это понимали многие поляки. Уже на следующий день на основании монумента появилась анонимная надпись:

Венскому богатырю,

За то, что христиан избавил,

Красивый памятник из камня

Станислав поставил.

Дважды злотые вложил бы,

Трижды доложил бы,

Чтоб стал камнем Станислав,

А Ян III жил бы.[96]

(перевод Л. И. Ивониной).

Статуя пережила две мировые войны, разрушение Варшавы и пожар в Королевских Лазенках. В 1947 году памятник реставрировали. Его пришлось восстанавливать еще в 1999 году после частичного разрушения статуи вандалами, и в 2001 году после того, как штормовой ветер «снес» Яну III голову.

В 1801 году в Пулавах графиня Изабелла Чарторыйская открыла первый польский исторический музей в павильоне Храма Сивиллы, ставшим пантеоном польской славы, где спасителя Европы почитали как настоящего героя. Другим важным местом почитания Собеского было Общество друзей науки в Варшаве, образованное в 1823 году. Юбилеи победы под Веной торжественно отмечались в 1883, 1933, 1983 годах и совсем недавно – в 2013 году.

Яна Собеского чтили не только в Польше. В 1906 году на вершине холма Каленберг австрийцы построили польскую церковь Святого Иосифа. И сегодня в этом скромном и красивом храме можно увидеть знамена польских шляхтичей, принимавших участие в битве под Веной и неплохо сохранившиеся сюжетные батальные фрески работы польского живописца Розена. Позднее имя Собеского получила железная дорога Вена – Варшава.

Примечательно, что государством, раньше всех увековечившим имена Яна Собеского и его супруги в камне, стала петровская Россия. В 1710–1711 годах в Летнем саду в Санкт-Петербурге их мраморные бюсты работы неизвестного польского скульптора конца XVII века были установлены первыми, и только затем появились бюсты Александра Македонского, древнегреческого философа Демокрита, шведской королевы Кристины, Юлия Цезаря и других знаменитых лиц в истории.

Август Сильный – путь от курфюрста до короля

«Амбиции и жажда удовольствий – его главные качества… При этом его амбиции часто отступают перед жаждой удовольствий, которая никогда не пасует перед амбициями». Так генерал-фельдмаршал и кабинет-министр Саксонии Якоб Генрих Флеминг (1667–1728) охарактеризовал в 1722 году государя, которому он долго и преданно служил[97].

От этого высказывания часто отталкиваются биографы саксонского курфюрста и польского короля Августа Сильного (1670–1733), а также историки, исследующие его эпоху. Жажда удовольствий и частная жизнь этого правителя выходят в их работах на первое место и диктуют его политику. Возможно, поэтому среди многочисленных «средних» государей Европы раннего Нового времени сложно найти фигуру, о которой бы столько писали в самой разнообразной литературе. Среди них значительное место занимают художественные романы и популярные биографии, главной темой которых является личная жизнь Августа Сильного и его окружения, особенно фавориток, а также его культурная деятельность[98].

Это не удивительно, ибо современники короля прежде всего замечали эту яркую сторону фигуры Августа Сильного, дававшую им обильную пищу для анализа и суждений. Приведем некоторые из них. Сестра Фридриха II Великого Фредерика София Вильгельмина Прусская, маркграфиня Байрейтская, отмечала общительный характер и дружелюбие польского короля и саксонского курфюрста, при этом осуждая его за чрезмерную склонность к роскоши, развлечениям и неразборчивым любовным связям. По распространенному мнению, никто так ярко и рельефно, как она, не сопоставил аскетическую суровость прусского короля и моральное вырождение других немецких властелинов XVIII века. Особенно отчетливо воплотился дух эпохи при дворе Августа, который по своей расточительности и развращенности превзошел многих коронованных современников[99]. Обер-камергер Фридриха барон Карл Людвиг фон Пельниц, немало путешествовавший по Европе и считавшийся авантюристом, что для века Просвещения было вариантом нормы, оценивал саксонский двор как «наиболее скандальный двор в Европе». Он сравнивал его с островом Цитера: «У короля было что-то вроде гарема из красивейших женщин его государства. При дрезденском дворе царила атмосфера всеобщего разврата, и Вакх и Венера были основными богами, которым здесь поклонялись»[100]. Принцесса Елизавета Шарлотта Пфальцская, герцогиня Орлеанская, видела его в Париже и сосредоточила свое внимание на внешнем виде короля. Она отмечала, что у него хорошая фигура, но не очень приятное лицо и слишком большой рот. Он был таким сильным, что двумя пальцами поднимал с земли, как иголку, большое, длинное и тяжелое ружье. «Никто не мог соперничать с ним в силе, поэтому неудивительно, что теперь, в двадцать семь лет, он стал еще сильнее и спокойно сгибал серебряную тарелку»[101].

Не обошел Августа своим вниманием и Франсуа-Мари Вольтер, составивший галерею образов выдающихся правителей своего времени. Иной оценки, кроме высокой, французский просветитель ему не дал, отметив, что его «необычная жизнь удивляет и восхищает». Он назвал его «героической натурой, вершившей героические дела» в желании «обрести вечную славу», и поставил Августу в заслугу то, что он сумел выжить в окружении более сильных противников и в условиях польских смут[102].

Государь не существует без политики, и эта сфера жизни Августа II нашла отражение в работах многих историков. Безусловно, наибольшее количество солидных исследований об Августе Сильном принадлежит перу немецких и польских исследователей. По мнению Г. Пильца, автора самой полной биографии Августа Сильного на немецком языке, политика этого короля была «безрассудной, непоследовательной, поспешной – он не оценивал ситуацию глубоко, но очертя голову бросался в гущу событий, стремясь достичь немедленных победоносных результатов»[103]. Его коллега К. Чок полагает, что политические проблемы его правления проявились в начале Северной войны, в которую он сам не желал вступать, уступив советам Флеминга[104].

В эмоциональной и многоплановой биографии Августа Сильного польский историк Я. Сташевский подчеркнул его «невезучесть» во внешней политике, которая зависела от России и была тесно связана с внутренними неурядицами[105]. С ним во многом согласны его соотечественники. Я. Бурдович-Новицкий рассматривает союзнические отношения между Августом II и Петром I в 1697–1706 годах как вынужденные в силу сложившихся международных обстоятельств, а У. Косинска называет «Саксонской ночью» колебания во внешней политике короля между Востоком и Западом после Северной войны[106].

Немалое внимание уделила личности Августа и англоязычная историография. По спорному мнению американского историка Т. Шарпа, он никогда не наслаждался своим временем, несмотря на упорное стремление к власти и к удовольствиям. Как правитель Август был сильным, но бесполезным – он был «пловцом против хода истории»[107]. Т. Бланнинг сосредоточился на репрезентативных функциях саксонского двора как выражения абсолютистской политики и отметил, что Август привнес в свой культурно-государственный «проект» превосходный вкус, безудержную энергию и желание идти собственным путем[108].

В отечественной литературе Август Сильный, как правило, рассматривается как довольно легкомысленный правитель и зависимый от воли России и Швеции политик-интриган[109]. Так или иначе, образ безрассудного воина, ненасытного любовника и покровителя искусств преследует этого государя и сегодня, а многие моменты его жизни и деятельности по-прежнему остаются дискуссионными.

12 мая 1670 года в Дрездене, в семье наследника саксонского курфюрста Иоганна Георга III Веттина и его жены, датско-норвежской принцессы Анны Софии, на свет появился второй сын Фридрих Август. Ребенок был очень крупным, и роды едва не унесли жизнь Анны-Софии. Обладавший горячим темпераментом, курфюрст Иоганн Георг III, в отличие от своего отца Иоганна Георга II, управлявшего Саксонией в 1656–1680 годах, испытывал малый интерес к культурной жизни, хотя одной из его любимых метресс была итальянская певица Маргерита Саликола. Зато он внес большой вклад в формирование постоянной армии курфюршества и возглавлял свои полки во многих битвах как лояльный слуга императора Священной Римской империи, в том числе и в битве под Веной в 1683 году. Анна София была образованной женщиной, знала немецкий, латинский, французский, испанский и итальянский языки. Именно она внесла наибольшую лепту в образование и воспитание как Фридриха Августа, так и его старшего брата Иоганна Георга. Хотя впослествии Фридрих Август нередко противился мнению матери, он любил ее, гордился ею и всегда искал ее одобрения своих действий. Как покажет время, своим характером он был обязан обоим родителям.

Фридрих Август и его брат Иоганн Георг воспитывались вне влияния двора – в замке Лихтенбург в Преттине. Здесь, в окружении красивой природы, мальчик получил все возможности для разностороннего интеллектуального роста и физического развития. В 1676 году к нему были приставлены известные педагоги – И. Э. Кнох преподавал ему итальянский, французский и испанский языки, К. Бернгарди – музыку, а В. Кленгель знакомил с основами военного искусства, фортификации, математики и рисования. Необходимыми предметами были теология и история, прежде всего история правящих домов Европы[110].

Если для старшего Иоганна Георга учеба скорее была удовольствием, то для младшего Веттина она представляла истинное мучение. Примечателен такой случай: на ярмарке в Липске старший сын курфюрста приобрел книги и математические инструменты, тогда как младший – красивое оружие. Более всего Фридрих Август желал стать воином, которому, по его словам, «нужен был только меч, чтобы достичь прогресса в жизни». Неудивительно, что он был любимым сыном своего отца, не раз говорившего, что именно его младший отпрыск должен стать курфюрстом. Тем не менее живой и исключительно подвижный ребенок, предпочитавший игры на свежем воздухе, охоту и праздное времяпрепровождение, успешно постигал необходимые образовательные основы. Среди сверстников Фридрих Август выделялся неиссякаемым оптимизмом и, самое главное, необычной физической силой, которую еще больше развил с помощью всевозможных «рыцарских» забав. Возмужав, он достиг роста 1,76 метра. В юности он был худым и стройным, да и впоследствии не смотрелся слишком крупным. На продолговатом лице Фридриха Августа особенно выделялись глаза.

Именно за свои физические возможности он получил прозвище Сильный; его также называли саксонским Геркулесом и Железной рукой. Он мог с легкостью согнуть серебряную тарелку и двумя пальцами поднять с земли солдатское ружье, что отметил в 1702 году в книге «Германские властители» профессор из Галле Людвиг, причислявший силу тогда уже польского короля к чудесам своего времени. На встрече с Петром Великим в Раве Русской летом 1698 года он одним ударом сабли отрубил голову быку, а клинок подарил царю, словно намекая, как надо поступать с бунтующими подданными! В октябре 1702 года он повторил то же самое в Кодлице в присутствии герцога Морица-Вильгельма Саксен-Цайца. Сила дополнялась в нем отчаянным безрассудством и пренебрежением к своему здоровью – во всех пеших или конных соревнованиях, которые нередко чередовались с попойками, он всегда был впереди всех. Однажды он верхом на лошади с риском для жизни взобрался по винтовой лестнице на верхнюю площадку башни дрезденского замка[111].

В 1680 году в Дрезден из австрийских земель пришла чума, унесшая жизнь Иоганна Георга II. Ставшего курфюрстом 33-летнего Иоганна Георга III и его супругу с детьми, отсутствовавшими в столице, болезнь обошла стороной.

Обязательным этапом в обучении молодых аристократов того времени был Гран-тур, предполагавший образовательное путешествие по Европе. В ноябре 1685 года старший сын курфюрста покинул Дрезден и отправился в другие страны. До Лейпцига его сопровождал младший брат. Иоганн Георг вернулся через год, и за время его отсутствия Фридрих Август успел завести свою первую фаворитку. Мария Елизавета фон Брокдорф прибыла в Саксонию в свите его тети Вильгельмины Эрнестины Пфальцской. Очевидно, она была старше принца и обучила его премудростям любви.

А в мае 1687 года, вскоре после своего 17-летия, Фридрих Август инкогнито под именем графа фон Лейснига отправился в свой Гран-тур. Путешествие планировалось на три года. Из Дрездена юноша отбыл в Эрфурт, затем во Франкфурт-на-Майне и в Страсбург, а оттуда в середине июня он достиг Парижа, где пробыл до середины сентября. Пересечение границы Франции привнесло в жизнь Фридриха Августа новые увлечения. Так, согласно донесениям его окружения, он перестал пить «легкое» пиво, распробовав красное вино, шампанское и, наконец, остановившись на крепких венгерских напитках, пристрастие к которым у него сохранилось до конца жизни. Увеличились и траты, к чему он относился легко и беззаботно. Наслаждение расходованием денег тоже стало его повседневной привычкой. Под своим псевдонимом Фридрих Август был принят Людовиком XIV и познакомился с принцессой Пфальцской, оставившей потомкам свои впечатления о нем. В Версале молодой путешественник отменно усвоил международные стандарты придворной игры.

После Франции молодой принц посетил Испанию, где на него большое впечатление произвел Эскуриал, и Португалию, где, по одной из версий, хотел просить руки португальской принцессы. Затем вновь был Париж – предварительные планы посетить Британию, Нидерланды и прирейнские княжества остались нереализованными. Фридрих Август предпочел вновь увидеть поразившую и вновь манившую его Францию. «Париж избаловал принца», – запишет впоследствии принцесса Пфальцская. Оттуда его путь лежал через итальянские земли (Савойю, Милан, Флоренцию, Венецию) в столицу Империи. Из Вены он по распоряжению своего отца в апреле 1689 года вернулся в столицу Саксонии. Всегда веселый и дружелюбный Фридрих Август пришелся ко двору в Вене и был любезно принят императором Священной Римской империи Леопольдом I и понравился его сыну Иосифу (с 1705 года – император Иосиф I), с которым успел подружиться и даже присутствовать на его коронации венгерской короной.

Половая зрелость у молодого принца наступила рано, и в путешествии он окунулся в многочисленные любовные похождения, которые он сам описал по возвращении домой. Тогда же имел место и первый любовный скандал в его жизни. В Испании Фридриху Августу запала в душу красивая маркиза де Мансера, ответившая ему взаимностью. Ревнивый супруг узнал о романе, подкараулил любовников и убил свою жену. Поплатилась жизнью также устраивавшая свидания дуэнья маркизы дона Лора, а соблазнитель немедля бежал в Португалию. Возможно, и это обстоятельство сближало его с Иосифом, который тоже отличался половой невоздержанностью, заразился сифилисом и довольно рано умер от оспы.

В течение следующих трех лет Фридрих Август под началом старшего брата в рамках начавшейся в Европе Девятилетней войны, или войны за Пфальцское наследство (1688–1697) участвовал в союзе с Леопольдом I в войне против Франции в кампаниях на Верхнем Рейне и в Испанских Нидерландах. Почему Саксония поддержала Австрийский дом в этой войне? Еще в 1670 году в записках «Общественная безопасность» и «Настоящий момент» немецкий философ, математик и политический деятель Готфрид Вильгельм Лейбниц выдвигал идею создания нового союза имперских чинов, независимого от императора, в качестве некоей «третьей силы», призванной защищать решения Вестфальского мира и интересы немецких территорий. Этот союз должен служить гарантом мира в Империи отдельно от Франции, уже являвшейся к тому времени гарантом коллективной безопасности на рейнских границах – Рейнского союза 1658 года. Тогда еще Людовик XIV фигурировал в этих записках как арбитр и освободитель Европы. Позднее, под впечатлением Нидерландской войны 1672–1678 годов и особенно осады Вены турками в 1683 году, где косвенным виновником в глазах всего континента являлся французский король, эта оценка резко изменилась, и юстиц-советник майнцских курфюрстов (такой пост долгое время занимал Лейбниц) стал называть Людовика «христианнейшим Марсом». Ведь, согласно логике, «христианский король должен защищать христиан от варваров и еретиков (т. е. турок. – Л. И.)[112].

Большое впечатление на германских князей, да и на всю Европу, произвела отмена Людовиком XIV в 1685 году Нантского эдикта, гарантировавшего свободу вероисповедания французским кальвинистам – гугенотам. Призванный монополизировать власть внутри страны, этот акт революционизировал религиозно-политическую доктрину протестантизма. Попрание принципов свободы совести параллельно с нарушением баланса сил на континенте обернулось для Людовика целым рядом неудач. Возможно, преследованиями гугенотов он рассчитывал на расположение Рима и нейтрализацию Вены. Но как папа, так и император считали, что французы преследуют не религиозные, а политические цели.

Стремление французского короля к конфессиональной гомогенности привело его к претензиям на роль первого католического правителя Европы, породившим опасения у других государств, что он стремится к новой «универсальной монархии». Не только политическая, но и конфессиональная угроза, исходящая от Франции, вновь сплотила большинство германских князей вокруг императора. Становилось очевидным, что Людовик играет роль защитника католической ортодоксии в Европе больше, чем роль традиционного защитника «немецких свобод». Так, по сравнению с 1648 годом ситуация в германских землях полностью изменилась. Французская внешняя политика во второй половине столетия способствовала подъему имперского патриотизма, и теперь уже император выглядел в глазах имперских чинов как защитник Вестфальской системы государств, а Франция – как нарушитель спокойствия. Это укрепляло позиции Леопольда на периферии Священной Римской империи и позволило сместить центр тяжести политики Вены в направлении Центральной и Восточной Европы и Юго-Западной Европы, что способствовало становлению монархии Габсбургов как великой державы. Параллельно укреплялись позиции территориальных германских княжеств как внутри Империи, так и в европейской системе государств.

Как оценивал международную ситуацию молодой Фридрих Август, мы не знаем. Свидетельства об этом отрезке его жизни довольно скудные. На всем протяжении войны за Пфальцское наследство было много маневров, но мало сражений. Фридрих Август был храбрым воином, но заявить о себе ему, скорее, не предоставилось возможности. И все же он на практике познакомился с реальностями войны и освоил искусство фортификации. Впрочем, значительную часть времени принц находился при венском дворе, где вел праздную жизнь и тратил свою неуемную энергию на развлечения. За это время его дружеские связи с Иосифом Габсбургом окрепли.

Зимой 1690–1691 годов отец отправил Фридриха Августа в Богемию с целью рассмотреть возможность его брака с одной из дочерей последнего герцога Лаенбурга. Из этой затеи ничего не вышло, к тому же принц заболел оспой. Во время восстановления после болезни он сочинял наброски стихов и читал исторические новеллы. Как младший сын молодой человек не имел прав на управление курфюршеством, и мог мечтать только, как замечал Вольтер, о вечной славе. После смерти отца 12 сентября 1691 года курфюрстом стал Иоганн Георг IV.

20 января 1693 года в Байрейте принц вступил в брак с Кристианой Эбернардиной, принцессой Бранденбург-Байретской (1671–1727). Скромная богобоязненная девушка сразу очаровала свою свекровь, которая до конца жизни относилась к ней симпатией, и свекра, который отнюдь не являлся образцом идеального мужа. Три года спустя в Дрездене родился их единственный сын Фридрих Август (1696–1763), будущий курфюрст Саксонии и король Речи Посполитой. Хотя этот союз был заключен по политическим мотивам, в первые годы совместной жизни казалось, что супруги довольны друг другом, несмотря на то что Кристиана вскоре после свадьбы узнала, что Фридрих Август страстно влюбился во фрейлину своей матери Софию Кессель, на которой обещал жениться. Пламенный роман остановила свекровь, срочно выдавшая замуж возлюбленную сына за маршалка Яна Хаугвица и отправившая новобрачных в Виттенберг. Но это была только первая капля в море разочарований Кристианы неверным мужем[113].

Пребывая в Италии во время карнавального сезона в Венеции, курфюрст Иоганн Георг IV заразился оспой и, не оставив завещания, 27 апреля 1694 года скончался. Неожиданно для себя его младший брат стал курфюрстом Саксонии под именем Фридрих Август I[114]. Когда 4 мая 1694 года английский посол Джордж Степни назвал нового курфюрста «Ваша Курфюршеская Светлость», тот откровенно признался, что «еще сам не верит, что титул принадлежит ему». Тогда же Степни заметил, что «мы (послы. – Л. И.) ожидали, что он заставит нас много пить, как часто делал раньше». Но оказалось, что «он оставил старый обычай, стараясь достойно начать управлять жизнью тех, кто от него зависел». Впрочем, подобной сдержанности молодого правителя, как показало время, хватило ненадолго. Английский посол также обнаружил в курфюрсте «отличное чувство юмора»[115]. Вместе с титулом Фридриху Августу теперь принадлежал и сложный мир большой политики, в который он активно и с готовностью окунулся.

Фридрих Август родился в Саксонии и стал ее правителем, что побуждает очертить основные этапы истории этого германского княжества. Маркграф Мейсена из династии Веттинов Фридрих I стал главным союзником императора Сигизмунда I Люксембурга во время его войн с гуситами (1419–1434). В награду за военную поддержку в 1423 году император пожаловал Фридриху герцогство Саксен-Виттенберг и титул курфюрста Саксонии. Новое владение Фридриха, вместе с его прежними владениями в Мейсене, стало называться Верхней Саксонией, а затем Саксонией. К 1485 году это княжество стало одной из самых крупных и сильных территориально-политических единиц в Священной Римской империи. Кроме Саксен-Виттенберга и мейсенских владений курфюршество включало в себя еще Тюрингию и ряд других земель. Но вскоре все изменилось. В июне 1426 года 25-тысячное войско гуситов нанесло близ Ауссига (Усти) поражение возглавляемой Фридрихом 75-тысячной имперской армии, после чего курфюрст, как говорят, от горя скончался. Его сыновья Фридрих II и Вильгельм в 1446–1451 годах вступили между собой в вооруженную борьбу за Тюрингское наследство. А в 1485 году его внуки Эрнст и Альбрехт подписали в Лейпциге договор о разделе между собой владений Веттинов. В истории Саксонии Лейпцигский раздел считается самой тяжелой ошибкой. Этот акт не позволил курфюршеству в дальнейшем играть первые роли в истории Германии и, возможно, способствовал как лавированию его правителей в политике, так и поискам ими других путей возвышения.

Так, курфюрст Фридрих III Мудрый (1486–1525) открыто не поддерживал знаменитого реформатора Мартина Лютера, но вместе с тем не препятствовал распространению его учения в Саксонии. После осуждения Лютера на Вормсском рейхстаге он предоставил ему убежище в Вартбурге. Только брат и соправитель Фридриха Иоганн Постоянный (1525–1532), став курфюрстом, открыто ввел лютеранство в своих владениях, перейдя на сторону протестантов. В 1531 году Саксония вместе с Гессеном возглавила оборонительный Шмалькальденский союз против религиозной и универсалистской политики императора Карла V. В начале Тридцатилетней войны саксонский курфюрст Иоганн Георг I поддерживал Габсбургов и Католическую лигу, что защитило территорию Саксонии от военных действий. Но в 1631 году, после ошеломляющих побед шведской армии короля Густава II Адольфа и вторжения сил имперского полководца Тили в Саксонию, Иоганн Георг перешел на сторону шведского короля. Гибель Густава Адольфа в Битве при Лютцене в 1632 году и поражение шведов в битве при Нордлингене в 1634 году вновь привели Иоганна Георга в лагерь императора Фердинанда II, с которым он заключил Пражский мир в мае 1635 года. За время Тридцатилетней войны население Саксонии (за исключением ее элиты), разоренной как шведскими, так и имперскими солдатами, уменьшилось в два раза. От экономических потерь она полностью оправилась только к концу столетия.

Во второй половине XVII века в Европе новым явлением становился мир «дворов и альянсов», который в политике, в экономике, в отношениях между государством и церковью, в культурной сфере и в науке довольно отчетливо провел черту между поздним средневековьем и Новым временем. Ориентиром и образцом для европейских государей являлось государство-двор Людовика XIV. Монополизация власти здесь достигла небывалых высот, и поэтому чаще всего с монархическим образом правления связывалось самое привлекательное для любого правителя состояние – статус монарха, способного мобилизовать имеющиеся ресурсы, усилить мощь государства и достичь престижа, хотя бы отдаленно напоминающего французский. В Версале воплощалась великолепная политическая культура сильной административной монархии. Французский абсолютизм был не просто стилем, а средством воздействия. Двор Короля-Солнце являл собой своеобразную модель «метрополии», обязательную для подражания «местными артистами», представляя собой как окружение и местопребывание короля, так и эффективный государственный аппарат. Французский король не только заставил, но и привлек дворян ко двору, при котором превыше всего ценились искусства, высший церемониал и остроумная беседа.

В подражании Версалю Европа проявляла различную степень энтузиазма, и по сравнению с высоким качеством достижений Людовика XIV многие иностранные дворы казались провинциальными. Его всепроникающее влияние выразилось в повсеместной моде на все французское и в роли французского языка как международного средства общения, дипломатии и культуры. Имперский рейхстаг сделал даже попытку бороться с этим подражанием: согласно постановлению от 1689 года французским агентам запрещался въезд в пределы Империи, а князьям – держать слуг-французов. Впрочем, эти меры были временными и во многом обусловленными молниеносным и жестоким вторжением Франции в Пфальц в 1688 году[116].

Молодой энергичный курфюрст моментально сориентировался в реалиях своего времени, обратив пристальное внимание на то, что многое в европейской политической культуре зависело от репрезентации власти. Насколько умело и тонко он умел подать себя в различных условиях, показало время. В любом случае, для него было высшим комплиментом, когда однажды его любовница французская балерина Дюран сказала ему: «Vous êtes tout français!» (Вы настоящий француз!) Он, как и многие другие немецкие князья, считал себя польщенным, когда любой представитель Версаля удостаивал своим посещением его двор и величал его «кузеном короля».

Социальное поведение Фридриха Августа демонстрирует трансформацию традиционных принципов саксонских курфюрстов со времен Тридцатилетней войны. В первой половине столетия барокко династия Веттинов, как и саксонское дворянство, являлась лишь частью громадной социальной системы, именуемой Священной Римской империей. В век конфессионализации, связавший воедино религию и политику (вторая половина XVI – первая половина XVII века), и религиозного раскола, в условиях разрыва традиционных связей с католической элитой и становления новых вероисповеданий Веттины и их подданные были вынуждены перестраиваться, адаптироваться к менявшимся условиям, но эта адаптация совершалась с опорой на прежние устои. Тогда было положено начало лютеранской религиозно-культурной общности, связанной с единством власти, общества и веры. Несмотря на то что в Империи каждый князь стремился стать курфюрстом, а каждый курфюрст – королем, Тридцатилетняя война обнажила тягу целого поколения к привычным основам повседневной жизни[117]. Как видно, ситуация изменилась уже спустя два десятилетия.

В начале своего правления Фридрих Август занялся собственным возвышением в мире государей Европы. Для этого были два взаимосвязанных пути – война и обретение короны, а окрылял саксонского курфюрста захватывающий воображение пример возвышения Оранской династии в лице статхаудера Нидерландов Вильгельма III, ставшего в результате Славной революции 1688 года английским королем. Феномен регализации особенно проявится в первые десятилетия XVIII века. Тогда в королевский пурпур оделись многие: Гогенцоллерны в Пруссии, Ганноверы в Англии и Савойский дом в Италии. Энергия и целеустремленность молодого Веттина сделала его королем в Польше еще в конце столетия барокко, вслед за Вильгельмом Оранским в Британии, которым он восхищался, пожалуй, не меньше, чем французским королем. Едва став курфюрстом, он с готовностью предоставил Вильгельму III саксонские войска для войны с Францией, а в 1695–1696 годах участвовал в войне против Турции, командуя объединенными имперско-саксонскими силами в Венгрии. Его отца называли саксонским Марсом, самого Фридриха Августа стали именовать саксонским Гераклом и Самсоном, а турки даже окрестили его «Железной рукой» – почти так же, как они называли его будущего противника и кузена Карла XII Шведского – «Железная голова». Август всегда мечтал стать великим завоевателем. Тем не менее вся слава успехов в этой кампании досталась принцу Евгению Савойскому, разгромившему в 1697 году турок при Зенте. В тот момент молодого курфюрста отвлекло другое, более важное дело[118]. Он включился в борьбу за польский трон, тем более обстоятельства благоприятствовали и даже подталкивали к действиям.

После смерти Яна III Собеского 17 июня 1696 года в Польше начался бурный период межкоролевья. На престол претендовали многие, и Речь Посполитую ждали полноценные выборы, в которых, как никогда ранее, активно участвовали другие державы. Список кандидатов был таков: сын покойного короля Якуб Собеский; его брат Александр Собеский; герцог Лотарингский Леопольд Иосиф, племянник императора Леопольда I; маркграф Людвиг Баденский; Ливио Одескальки, герцог Браччано, племянник папы римского Иннокентия XI; и даже гетман Яблоновский, дядя будущего «второго короля» Польши Станислава Лещинского. Но главными претендентами были Франсуа-Луи, 3-й принц де Конти, известный как Великий Конти, и саксонский курфюрст. Выборы нового короля раскололи Речь Посполитую на фракции и посеяли новые противоречия в Европе, только пережившей Девятилетнюю войну и готовившуюся к борьбе за испанский трон на западе и за Балтику на северо-востоке.

Параллельно польским событиям проходил мирный конгресс в Рисвике, где больше всех «мутил воду» император Леопольд, требовавший, чтобы Франция возвратила Империи Страсбург и Нижний Эльзас. Столь жесткая позиция обусловливалась не только выбором между тезисом о немецком Рейне и теорией о французском Эльзасе. Существовал еще один casus belli (повод к войне): если французский кандидат займет польский трон, это существенно нарушит равновесие сил в Европе. Поэтому Леопольд I поддерживал Фридриха Августа в его стремлении стать королем. В этом с ним были солидарны папа римский и курфюрст Бранденбурга-Пруссии Фридрих III, который в 1701 году станет королем в Пруссии Фридрихом I.

Кроме того, одним из важнейших результатов Девятилетней войны, зафиксированных в Рисвике, было расширение на севере Италии владений герцога Савойи Виктора-Эммануила, получившего стратегически и экономически значимые крепости Пинероло и Казале с прилегающими территориями. Согласно «Мемуару короля Франции…» «герцог – один из достойнейших государей Европы…, оправданно ведет войну в Пьемонте…, и завоевание Венгрии может компенсировать интересы императора в наследственных землях в Ломбардии…»[119]На территории Италии складывался новый баланс сил, отразившийся на международно-правовом уровне и приведший к формированию будущего центра объединения Италии. Успех Виктора-Эммануила, союзника Версаля, тоже отразился на позиции императора на выборах и заставил Фридриха Августа активнее бороться за корону.

Но главную роль в обретении Веттином польской короны сыграла Россия. Царь Петр I противился только одному, как он выражался, «петуховскому» кандидату – принцу Конти, потому что Версаль находился в дружественных отношениях с Османской империей и враждебных с Австрийским домом. К тому же французский посол Мельхиор де Полиньяк проинформировал польских вельмож об обещании Стамбула заключить с Польшей мир и возвратить ей Каменец-Подольский, если королем будет избран французский принц. Поэтому Петр в посланном в Варшаву письме заявил, что если магнаты будут поддерживать Конти, то это сильно скажется на взаимоотношениях России с Речью Посполитой. 17 (27) июня 1697 года прошли двойные выборы: одна партия провозгласила Конти, другая – курфюрста Саксонского под именем Августа II. Первые оказались в большинстве, ибо Конти был католиком, а Август – лютеранином.

Петр I, тогда находившийся в составе «Великого посольства» в Кенигсберге, отправил в Польшу грамоту, где утверждал, что до сих пор не вмешивался в выборы, но теперь вынужден заявить, что если французская фракция возьмет верх, то не только союз против общего неприятеля, но и Вечный мир «зело крепко будет поврежден». Чтобы поддержать Августа, Петр двинул к литовской границе войско князя Ромодановского, а курфюрст, дважды просивший царя о помощи при посредничестве русского резидента в Польше А. В. Никитина, пообещал оказать России поддержку в ее внешнеполитических мероприятиях.

Хотя Конти был избран королем Речи Посполитой большинством голосов, он отказался от короны, убедившись, что ему не справиться с силами его соперника: литовский гетман Сапега не выполнил свое обещание оказать ему помощь, к тому же в Польшу шло и 12-тысячное саксонское войско. Август II использовал пассивность французского оппонента, отправившись на Вавель, привлекая по дороге к себе знать и без счета тратя саксонские деньги. Его выборы финансировали известные банковские дома Иссахара Беренда Лехманна и Самсона Вертхеймеера. Поговаривали, что трон Речи Посполитой обошелся Августу Сильному в 10 миллионов гульденов. Это возымело должный эффект. В Краков его не пускал сторонник Конти староста Велопольский, и курфюрст без труда склонил последнего на свою сторону ценными подарками.

Чтобы лучше конкурировать, Август нуждался в репрезентации своей особы новым подданным в качестве достойного короля, а не просто случайного среднего немецкого князя, навязанного иностранной державой, и написал свою политическую программу, как превратить Польшу в процветающее свободное государство, пользующееся уважением соседей. В многочиленных пропагандистских листках он именовался не иначе как «саксонский Геркулес – реставратор Польши». Кроме того, он посчитал необходимым принять католичество, припомнив, возможно, крылатую фразу великого французского короля Генриха IV Бурбона: «Париж стоит мессы». Впрочем, в современной литературе эта фраза считается исторической легендой[120].

По закону, установленному сеймом, коронацию можно было провести только с использованием символов, хранящихся в Вавельском хранилище. Дверь в сокровищницу была закрыта на восемь замков, ключи от которых хранились у восьми сенаторов Речи Посполитой. Шестеро из них были сторонниками Конти, дверь нельзя было открыть, а ее взлом считался святотатством. Август не растерялся, и коронационные символы вынесли через сделанное в стене отверстие, оставив дверь в нетронутом состоянии. 15 сентября 1697 года 27-летний избранник был коронован в Вавельском кафедральном соборе. На коронации особу нового короля Польского и великого князя Литовского сопровождал эскорт кирасир в сверкающих на солнце латах[121].

Триумф длился недолго, реальная жизнь оказалась полна проблем. 1697 год стал переломным не только в жизни саксонского курфюрста, но, пожалуй, и всей Европы. Возможно, занятие польского трона явилось главной политической ошибкой Фридриха Августа.

Варшава не была Парижем. Уния породила проблемы власти и в Саксонии, и в Речи Посполитой. Август и его сын не могли вследствие перехода в католичество использовать протестантскую церковь как опору своего правления. Курфюрст Фридрих Август II (польский король Август III) мог только продолжать политику отца при канцлере Генрихе фон Брюле (1700–1763), но она была односторонней и ограниченной. Курфюршество Саксонское в изменившихся условиях унии не имело больше возможностей стать великой державой подобно Пруссии. А ведь шанс был, вступи Саксония в войну за Испанское наследство (1701–1714) на стороне императора на тех же условиях, что и Бранденбург-Пруссия. Корону можно было получить не в Польше, а в своих владениях, что позволило бы Августу реально монополизировать власть в своих руках. Он шел в русле тенденций своего времени, но поспешил, не став абсолютным государем ни в Польше, ни в Саксонии, где ему мешал орган сословного представительства – ландтаг.

Уже в 1698 году ведущие саксонские фамилии составили политическую фракцию, которая поддерживала крепкие отношения с рыцарством, стремилась сохранить сословные привилегии и имела при дворе влиятельных представителей, к примеру, в лице маршала фон Лезера. Фракция установила связь со штатгальтером Эгоном фон Фюрстенбергом, который передал курфюрсту их главное желание – созыв ландтага. Ландтаг потребовал от Августа II вернуть кронпринца в евангелическую веру, уменьшить милицию, продлить ревизию казны и администрации, а также установить свободное распоряжение земельной собственностью без его одобрения. Неудивительно, что новоизбранный польский король был сильно разочарован…

К тому же его супруга осталась верна протестантскому вероисповеданию и не захотела присутствовать на коронации мужа, как и последовать за ним в Польшу. Предпочитая жить во дворцах в Прече и Торгау и редко появляясь при дрезденском дворе, она все более отдалялась от неверного и в личной, и в духовной жизни Августа. Кристиана Эбергардина умерла в одиночестве в возрасте 55 лет и нашла успокоение в городской церкви Байрейта. На похоронах не присутствовали ни ее супруг, ни ее сын[122].

Спустя несколько лет после выборов в Польше Якоб Генрих Флеминг заметил, что Речь Посполитая напоминает ему женщину, которая имеет много недостатков, но в целом выглядит привлекательно. Ориентируясь на Короля-Солнце, Август II пытался проводить в Польско-Литовском государстве централизаторскую политику и укрепить свои властные позиции, но традиции шляхетской вольницы оказались сильнее. Кроме короля и Речи Посполитой (Республики), действовавших чаще всего в противоположных направлениях, в стране существовали многочисленные фракции шляхты, которые возглавлялись крупнейшими магнатами. Эти фракции проявляли самостоятельность и во внешнеполитических вопросах и нередко вступали в вооруженные конфликты друг с другом. Так, Великое княжество Литовское переживало гражданскую войну, и одна из воюющих сторон, возглавляемая магнатами Бенгтом и Казимиром Сапегами, не раз взывала к шведской помощи, поскольку сторонники Августа во главе с Григорием Огинским и Михаилом Вишневецким одерживали в этой войне верх.

До конца своей жизни Августу так и не удалось создать в Польше влиятельную фракцию сторонников сильной королевской власти. Однажды гетман Станислав Ян Яблоновский на его вопрос, почему тот не информирует его обо всех воинских делах, ответил: «А много есть дел, Ваше Величество, о которых гетман королю отчет давать не должен». Не случайно впоследствии Август посетовал: «Если бы я раньше сориентировался, что за отношения у вас на самом деле, то ни за что не потребовал бы короны, только гетманской булавы». В 1726 году сейм вынес решение о нерушимости права liberum veto, а в 1732 году назло Чарторыйским, к которым благоволил король, просил послов Петербурга и Вены о помощи против него[123].

Тем временем в Европе назревали две войны – Северная и война за Испанское наследство. Не будем гадать о том, как бы изменились ход и результаты войны за Испанское наследство, если бы Август Сильный не стал польским королем. Но результаты Северной войны определенно могли стать иными. Саксонского курфюрста уже бы не интересовали проблемы северо-востока Европы, и он не вступил бы в союз с русским царем. Возможно, Петр I не решился бы в союзе с одной Данией воевать против Швеции за Балтику. А если бы и решился, то результаты войны с Карлом XII могли быть для России удручающими, поскольку шведский король, состоявший в союзе с Людовиком XIV, вряд ли бы «гулял» по Польше, когда на ее троне сидел бы французский ставленник. Стокгольм уже попал в финансовую зависимость от Франции, и Версаль откровенно рассматривал его в качестве клиента.

Как король Польши Август II Сильный устраивал Империю и Россию, но никак не Швецию или Францию. Дипломатическая и военная «возня» вокруг Речи Посполитой крепко связала интересы всех коалиций в испанском и северном конфликтах. Сама де Польша стала идеальной территорией для свободных прогулок любого иностранного войска и для его содержания за счет разобщенного населения. Политическая анархия особенно усилилась во время Северной войны. Постоянная междоусобица была благодатной почвой для вмешательства иностранных дипломатов, и не только соседних государств. Польские магнаты часто ставили личные амбиции выше государственных интересов, и во время крайней внешней опасности страна была не в состоянии организовать свою оборону, что и произошло при вступлении в Польшу армии «Северного Александра» Карла XII[124].

Казус Лещинского и водоворот Северной войны

«Истинный философ не должен ни слишком возвышать, ни слишком унижать в своем мнении какое-либо звание. Он должен наслаждаться удовольствиями жизни, не будучи их рабом: богатством, не прилепляясь к оному, почестями без гордости и хвастовства. Он должен претерпевать несчастия без боязни и без надменности; почитать ненужным все то, чего он не имеет, и достаточным все, что имеет». Считается, что эти слова принадлежат одной из самых заметных фигур европейского масштаба первой половины XVIII века – дважды польскому королю и герцогу Лотарингскому Станиславу Лещинскому[125]. Мало сомнений в том, что их автор имел в виду прежде всего самого себя.

Образ этого человека, отраженный в немногочисленных биографиях, по сравнению с другими известными историческими личностями противоречив и больше предстает в русле политической или региональной конъюнктуры. В целом же в литературе имя Лещинского упоминается довольно часто. Отечественные авторы его не жалуют, точнее, в большинстве своем относятся к нему скептически или нейтрально, как к фигуре исторически второстепенной. «Незаконным королем польским» называл Станислава еще Феофан Прокопович, а его политику – «неистовством, вероломством и безстудством». В 1734 году Прокопович посвятил Лещинскому эпиграмму, в которой отмечал, что слава дважды торопилась в его «дом», но «не дошла и стала»[126]. «Лещинский действительно мог нравиться: он был молод, приятной наружности, честен, жив, отлично образован, но у него недоставало главного, чтоб быть королем в такое бурное время, недоставало силы характера и выдержливости», это человек, не обладавший «…ни блестящими способностями, ни знатностию происхождения, ни богатством…», – отзывался о Станиславе С. М. Соловьев[127]. Малоизвестный шляхтич, «мягкий и уступчивый» ставленник Карла XII, а затем и Людовика XV, «дубликат» польского короля – самые распространенные характеристики Лещинского российских историков вплоть до сегодняшнего дня. При этом их внимание ограничивается рамками его военно-политической деятельности[128]. В отечественной литературе исключением из этого правила можно считать позицию Ф. В. Булгарина, который подчеркивал, что для большинства избранных королей Польша была чужой страной. Только Станислав Лещинский стремился править страной не в личных интересах, а на благо народа. По его мнению, Лещинский был последним королем, который пытался предотвратить падение польского государства[129].

В зарубежной литературе ситуация несколько иная. Специальные работы о Станиславе Лещинском принадлежат перу французских и польских историков. Современники польского короля во Франции характеризовали его как фигуру положительную и многогранную, что связано как с политической линией Версаля, так и с политико-просветительской деятельностью Лещинского в Европе. «Энциклопедия» Дидро и д’Аламбера оценила его жизнь как выдающуюся и достойную подражания. Вольтер, для которого Польша была частью Сарматии (позднеантичное название Восточной Европы, основным населением которой были сарматы), познакомился с Лещинским в 1725 году и много общался с ним в его резиденции в Люневиле в 1748–1749 годах. Французский просветитель часто упоминал Лещинского в своих сочинениях. В «Истории Карла XII» (1731) он предстает героем, философом и справедливым государем, противостоящим орлам России и Австрии. После Полтавской битвы Станислав, превосходя Карла умом и интеллигентностью, мобилизовал дезорганизованные силы как мог, чтобы самому защищать то, что бросил шведский король. Тем не менее как в «Истории Российской империи правления Петра Великого», так и в «Истории Карла XII» Вольтер, возвышая Станислава над шведом, подчеркивал, в конечном итоге, превосходство того, кто основал Петербург, над тем, кто украсил Нанси. Лещинский у него – человек разумный и дружелюбный, образец религиозной терпимости, покровитель искусств и наук. Управляя Лотарингией, он сделал больше всех «сарматских» королей на берегах Вислы. Со временем просветитель пришел к выводу, что спасителем отчизны король Станислав быть не мог, противостоя могущественным силам и политическому союзу Станислава Августа Понятовского и России. А Жан-Жак Руссо оценивал Лещинского как «более чем добродетельного гражданина, который для своей отчизны делает все, что может»[130].

Не обошли Станислава I вниманием и немецкие просветители, в частности, Иоганн Готфрид Гердер. В 1798 году в одной из поэм Гердер представил разделы Польши как предостережение для Германии, а в 1802 году написал поэму о Станиславе Лещинском, на примере которого он обрисовал стереотипы Просвещения. В одной строфе поэмы он обращался к Польше: «Горе тебе, о Польша!», а в другой – к Лещинскому: «Но счастье, Станислав, тебе!». Автор воспевал геркулесовы усилия последнего, вознагражденные «империей наук и искусств», но не в Польше, а в Лотарингии. В поэме словно подразумевалось, что Лещинскому повезло, когда он потерял Польшу, недостойную просвещенного монарха[131].

В Лотарингии образ Станислава исключительно богатый и многоплановый – как архитектора, искусствоведа, литератора, ученого, хозяйственника и правителя. Его общественную и писательскую деятельность рассматривают как попытку создания представительского государства, а место Лещинского в памяти благодарных лотарингцев можно выразить словами из статьи «Лотарингия» в той же «Энциклопедии»: «…правление его было очень счастливым. Еще долго ее жители будут с благодарностью вспоминать имя того, кто был им настоящим отцом». В последние годы во Франции в нем видят прежде всего символ интеллектуального расцвета Лотарингии XVIII века. Наравне с другими выдающимися деятелями и мыслителями он занимает достойное место во французской культуре Просвещения. 2005 год явился апогеем его памяти: 250-летний юбилей основания площади Станислава в Нанси ознаменовался многочисленными торжествами под названием «Нанси – 2005, век Просвещения» и, более того, – «Нанси – столица Просвещения»[132].

В сравнении с французским имиджем, не говоря уже о лотарингском, образ Станислава в Польше выглядит довольно размытым. В ряду польских королей Лещинский занимает последнее место, не принадлежит он и к пантеону народных героев. Как отмечает польский историк М. Форуцкий, он не служит образцом ни ныне популярной в Польше карьеры на Западе, ни способности распространения польской культуры в Европе, ни даже мецената, не представляется в целом значимой и его политическая или писательская деятельность. Ярлык несчастного короля в Польше и изгнанника за границей заслонил его лучшие стороны. В польской историографии его признавали респектабельным, правдивым, но слабым; считали добродетельным, но сомневались в его философских способностях. Его «амбициозное правление» в Лотарингии рассматривалось как нечто среднее между политическим экспериментом и драмой на европейской сцене, в которой Станислав играл роль вымышленного героя. Так, известный исследователь конфликтов на Балтике и политической истории XVIII века Э. Чеслак, анализируя жизненный путь Лещинского в контексте политических и военных событий эпохи, поместил его в «круг шведской политики сверхдержавы» и в «круг французской политики»[133].

На рубеже тысячелетий ситуация изменилась, и в связи со вступлением Польши в НАТО (1999) и ЕС (2004) «европейская» фигура Станислава Лещинского приобрела значимость. В современных польских работах его даже называют «лекарем больной Отчизны», акцентируя внимание на его просветительской деятельности. Польские историки отмечают, что фигура Станислава занимала одно из самых значительных мест в польско-французских отношениях, не столько политических, но, прежде всего, культурных, и являлась своеобразным посредником между Польшей и Западом. Ими подчеркивается, что интеллектуальная мысль Лещинского в русле польской реформаторской линии века Просвещения была смешением сарматских и европейских теорий, а ее республиканские идеи оказали влияние на интеллектуальный генезис Французской революции[134].

Тому, что представление о Станиславе Лещинском колеблется в диапазоне от пренебрежительного отношения до апологетики, отчасти способствовала головокружительная история его жизни, которую вполне можно охарактеризовать как «странную» в старинном значении, т. е. удивительную, необычную. Это история молодого человека, ставшего в 22-летнем возрасте познаньским воеводой; пана из Рыдзыны, претендующего на королевскую корону; польского короля-пилигрима, скитающегося по Европе в надежде, что судьба вернет его на родину; коронованного изгнанника, который выдал свою дочь за самого завидного жениха в Европе; философа эпохи Просвещения, который свои лотарингские владения превратил в одно из просвещенных мест континента.

Критическое отношение к этому королю как к «человеку ниоткуда», малоизвестному, в значительной степени рассеивается, если принять во внимание его генеалогию. Станислав Лещинский, появившийся на свет 20 октября 1677 года во Львове (Лемберг), происходил из знатной великопольской семьи, носившей герб Венява. На этом гербе в золотом поле находится воловья голова цвета черного с рогами, загнутыми наподобие полумесяца. В ноздрях у вола – круг или кольцо, сплетенное из древесных ветвей. Фигура в нашлемнике чаще изображается как обращенный вправо лев с короной на голове и мечом в правой лапе. Есть версия, что этот герб появился в Польше в связи с прибытием в 966 году чешской княжны Данбрувки (Дубравки, Dąbrówkа), ставшей женой польского короля Мечислава I (935–992). Согласно легенде, род Лещинских ведет свою историю от древней чешской фамилии Пернштейн (чеш. Pernštejnové), название которой происходит от кольца в ноздрях быка. Сама же фамилия происходит от великопольского местечка Лешно.

Среди предков Станислава были примас, канцлер, епископы, воеводы, казначеи, не один гетман. Его прапрадед Рафал Лещинский, воевода белзский, при Сигизмунде III (1566–1632) занимал одно из видных мест среди кальвинистской шляхты, но перед смертью в 1636 году перешел в католичество. Сын Рафала Богуслав Лещинский исполнял за свою жизнь много должностей – генерального старосты великопольского, подскарбия великого коронного (казначея), подканцлера коронного и др. В конце 1641 – начале 1642 года он, как и отец, отказался от кальвинизма и стал католиком. Несмотря на смену вероисповедания, Богуслав продолжал поддерживать протестантов. Многие ценили его ораторское искусство, но считали эгоистичным и бесчестным, и даже подозревали в растрате денег и королевских драгоценностей. Несмотря на это, дед Богуслав любил говорить: «Кто хочет найти Божью кару, тому надо найти сокровище»[135].

Отец Станислава Рафал Анджей Лещинский (1650–1703) по количеству должностей обогнал Богуслава. Самыми значимыми среди них были воевода калишский и познаньский, генеральный староста великопольский и воевода ленчицкий, посол в Турции и подскарбий великий коронный. Рафал Анджей был также известен как поэт и оратор, оставивший после себя рукопись «Дневник посольства в Турцию 1699 года» («Dyaryjusz poselstwa do Turcyi, w roku 1699 odbytego»), которая ныне хранится в Российской национальной библиотеке (Санкт-Петербург), и историческую поэму «Хотин» («Chocim»). В 1676 году он женился на Анне Яблоновской (1660–1727), дочери каштеляна краковского и великого гетмана коронного Станислава Яна Яблоновского, принимавшего участие во всех войнах и битвах Речи Посполитой своего времени. Станислав был их единственным ребенком и продолжателем рода. Как видно, все Лещинские были интеллектуально развиты и склонны к творческому и философскому осмыслению действительности.

Как последнего представителя дома, Станислава берегли и воспитывали под надзором матери, святого отца и домашних учителей. Одаренный живым умом, мальчик быстро постигал тайны различных наук, развивавших его природные способности. Он рос здоровым и веселым, отличаясь добротой, щедростью, храбростью и свободолюбием. К семнадцати годам Станислав в совершенстве владел латынью, немецким и итальянским, бегло изъяснялся по-испански (его гувернер был испанцем) и по-французски, хотя плохо писал на нем. Кроме того, он хорошо разбирался в математике, особенно в механике, сочинял стихи и прозу и с головой погружался в чтение исторических сочинений древнеримских авторов. В восемнадцать лет молодой шляхтич был избран на сейм, где обратил на себя внимание не только других послов, но и короля Яна III Собеского.

Как и дети других высокородных шляхтичей, в 1695 году он отправился пополнять свое образование на Запад. К тому же он самостоятельно поставил перед собой цель изучить жизнь других народов. Сначала юноша появился при дворе императора Священной Римской империи в Вене, затем посетил Испанию, Рим, где имел аудиенцию у папы Иннокентия XII, Флоренцию, Венецию, и, наконец, оказался во Франции. Двор Короля-Солнце покорил молодого путешественника своим величием, научными и культурными достижениями. Благодаря рекомендациям перед Станиславом открывались все двери, а в Версале он довольно близко сошелся с молодым герцогом Бургундским. Только весть о смерти Яна Собеского и письмо отца заставили его через Нидерланды вернуться на родину[136].

Юность закончилась, начиналась полная непредсказуемых поворотов жизнь. В Польше было неспокойно. После смерти Яна Собеского во время кампании по избранию нового монарха Станислав вместе с отцом вначале поддерживали кандидатуру королевича Якуба Собеского. Рафал Лещинский часто повторял, что «лучше вольно жить в опасности, чем в спокойной неволе». За молодого Собеского вначале выступил и примас Польши архиепископ Гнезненский Михал Стефан Радзиевский. Человек огромных амбиций и ненасытной жадности, он вскоре принял сторону принца Конти и стал бесспорным лидером профранцузской партии. В сложившихся обстоятельствах Лещинские признали победу Августа Сильного и подписали его элекцию (избрание). К тому же дядя Станислава хорунжий великий коронный, воевода волынский и русский Ян Станислав Яблоновский с самого начала поддерживал саксонского курфюрста. Михал Радзиевский не хотел признавать нового короля, пока не получил от него значительную денежную сумму и гарантию участия в управлении государством[137].

Нетрудно догадаться, что возвышению молодого Лещинского во многом способствовали его отец и дядя. Еще в 1696 году по воле отца Станислав принял должность старосты Одолановского. В 1697 году оценивший его переход на свою сторону Август II сделал его виночерпием великим коронным, а в 1699 году – воеводой Познани. Произошли перемены и в личной жизни. 10 мая 1698 года в Кракове Станислав вступил в брак с Екатериной (Катаржиной) Опалинской, дочерью старосты и каштеляна Яна Карла Опалинского. В следующем году на свет появилась их первая дочь Анна, которая умерла незамужней в 1717 году, а в июне 1703 года родилась вторая дочь Мария, которой будет суждено стать королевой Франции. Союз молодых супругов основывался как на расчете, так и на взаимной глубокой симпатии. Поэтому долгие годы Станислав был верен жене, не замечая других женщин.

Современные польские историки подчеркивают, что просьба о помощи русского царя на выборах являлась «циничной игрой» Августа Сильного, не собиравшегося выполнять свои обещания и вступать в дальнейшем в тесные отношения с Россией во внешней политике. Жизнь распорядилась иначе. Разочарованный внутренним состоянием дел, честолюбивый Август II решил поправить их войной. Он собирался вернуть Речи Посполитой захваченные шведами балтийские территории – Лифляндию (Инфлянты), а при удачном стечении обстоятельств – и Эстляндию. Это позволило бы королю ввести в Польшу саксонскую армию и, в расчетах, монополизировать свою власть. При этом, как оказалось, сама шляхта воевать не собиралась – по миру в Оливе 1660 года Речь Посполитая официально отказалась от претензий на Лифляндию[138]. Август задумал вступить в войну вместе со своими саксонцами и «подарить» полякам желанные земли, тем самым укрепив свой авторитет.

Как и король Дании Кристиан V, для открытия военных действий он воспользовался смертью шведского короля Карла XI 15 апреля 1697 года. Дания претендовала на союзный Швеции Гольштейн-Готторп и с целью поддержки своих военных операций стала искать союзников в лице Москвы и Дрездена. В ослаблении Швеции был заинтересован и курфюрст Бранденбурга-Пруссии Фридрих III. В Стокгольме в то время серьезно и небезосновательно опасались заключения русско-датско-прусского союза с вероятным вступлением в него польского короля.

Уже в марте 1698 года Август II заключил предварительное соглашение с Кристианом V, а в августе того же года втайне от сейма провел совещание с Петром I в Раве-Русской в пяти милях от Львова, где государи наметили план совместной наступательной войны против Швеции. Впечатления Петра от встречи с Августом в психологическом и ретроспективном ракурсе передал русский историк С. М. Соловьев: «Петр во время трехдневного пребывания в Раве был вполне очарован Августом, как часто молодой, не воспитанный для света человек бывает очарован светскими приемами франта, хотя бы этот франт в умственном и нравственном отношении был бесконечно ниже дикого юноши. Петр любил повеселиться, Август умел повеселить – и тесная дружба была заключена между двумя соседями, дружба, продолжавшаяся до тех пор, пока Петр, сильно выросший в беде, разошелся слишком далеко с Августом, сильно понизившимся в беде. По возвращении в Москву Петр щеголял в кафтане и шпаге Августа, не находил слов для восхваления своего несравненного друга»[139].

Свидание в Раве-Русской не обошлось без недоразумений. Короля Августа сопровождал гетман Яблоновский. Сын гетмана Ян Станислав Яблоновский являлся переводчиком при встрече монархов и оставил ее описание. Ян Станислав рассказывал, что Петр I, одетый во время маневров саксонской армии в забрызганное грязью неприметное серое платье, едва не был зарублен свитой польного гетмана Феликса Потоцкого, когда столкнулся с ней в поле. Царь бежал от них, пока кто-то не узнал его и не крикнул: «Остановитесь – это царь!» Когда, запыхавшись, Петр прибежал к Августу, возле которого стояли отец и сын Яблоновские, он сказал гетману: «Твои ляхи хотили меня порубить!» «Отец мой хотел немедленно произвести следствие и наказать виновных, – писал далее Яблоновский-сын, – но царь остановил его, утверждая, что он первый кого-то ударил, вероятно, он не желал придавать дела огласке. Моего отца царь полюбил чрезмерно и повторял ему несколько раз: “Если бы ты был моим подданным, то я бы уважал тебя и выслушивал, как отца”»[140].

Активность польского короля подстегнуло прибытие в том же году в Саксонию лидера оппозиционного шведам лифляндского дворянства, авантюриста удивительной судьбы и способного дипломата Иоганна Рейнгольда фон Паткуля (1660–1707), который предложил проект создания союза против Швеции. «Легче и выгодней склонить к тому два кабинета – московский и датский, равно готовые исторгнуть у Швеции силой оружия то, что она отняла у них при прежних благоприятных обстоятельствах и чем до сих пор незаконно владеет». При этом планы Паткуля и Августа несколько расходились. Лифляндец считал, что его родина не должна попасть под полное господство Веттина, а стать автономной частью Речи Посполитой на выгодных условиях, которые выдвинет он сам[141]. Тем не менее Август счел его полезным, взял на службу и даже посвятил в тайные советники.

Весной 1699 года Паткуль и Флеминг совершили вояж в Прибалтику. Флеминг задержался в Митаве, а Паткуль тайно посетил Ригу, где навел контакт с лифляндскими оппозиционерами. Уже в апреле они представили королю рапорт с планом молниеносного вторжения в Лифляндию и захвата Риги. Летом того же года авторитет Августа II вырос в связи с умиротворением литовского конфликта, которое закрепил Миролюбивый сейм 6–21 июля. Одновременно сейм «похоронил» сомнения в легальности избрания саксонского Веттина королем Речи Посполитой. Короткое внутреннее согласие позволило Августу в конце июля 1699 года вынести на рассмотрение созданного им Тайного совета предложения Паткуля и выработать стратегию их реализации. Совет постановил отправить в Москву генерал-майора Карловича и того же Паткуля для переговоров о наступательном союзе против Швеции[142].

Наконец, 21 ноября 1699 года Карлович и Паткуль пока от имени саксонского курфюрста подписали в Москве Преображенский союзный договор с русским царем. Речь Посполитая присоединилась к Северному союзу только в 1704 году. Договор провозглашал «верную и постоянную дружбу и соседство» и взаимные обязательства в войне против шведов, предусматривал ликвидацию шведского господства над восточной Прибалтикой и передачу Лифляндии и Эстляндии Августу II, а Ингрии и Карелии – России, для которой выход к Балтийскому морю был наиважнейшей задачей. Петр I не спешил, ожидая заключения мира с Турцией. 8 августа 1700 года в Москве было получено известие о том, что русский посол Е. И. Украинцев подписал в Константинополе перемирие сроком на 30 лет. 9 августа Россия объявила войну Швеции.

Первым же Северную войну начали Август II и новый датский король Фредрик IV, вступивший на трон в августе 1699 года. В феврале 1700 года 7-тысячная саксонская армия вошла в Лифляндию и без труда овладела крепостью Динамюнде. Тогда же датчане вторглись в Гольштейн-Готторп. Однако Ригу быстро взять саксонцам не удалось, город пришлось осадить. Вопреки ожиданиям Августа, местная знать его не поддержала. Будучи генерал-майором, участвовал в осаде Риги и Паткуль, но быстро оценил обстановку и сбежал при приближении небольшого шведского корпуса. В 1702 году он перешел на службу к Петру I, прозорливо заключив, что будущее Лифляндии и Эстляндии будет связано не с Польшей, а с Россией.

В июле 1700 года Карл XII, опираясь на поддержку англо-голландского флота, высадил десант на острове Зеландия, подверг пушечному обстрелу Копенгаген и принудил Фредрика IV к капитуляции. В августе между Стокгольмом и Копенгагеном был подписан Травендальский мир, по которому Дания избежала территориальных потерь, но была вынуждена признать суверенитет Гольштейн-Готторпа и выйти из Северного союза. Осенью шведский король высадился в Лифляндии, заставил Августа II снять осаду Риги и отступить в Курляндию. Это позволило Карлу XII перебросить часть своего войска по морю в Пернов (Пярну) и 19 (29) ноября нанести сокрушительное поражение русской армии под Нарвой, несмотря на ее трехкратное численное превосходство[143].

Несмотря на дерзкую победу, шведский король принял решение не продолжать активные военные действия против русской армии, а нанести основной удар по войскам Августа II, намереваясь превратить Речь Посполитую в буферную зону между шведами и русскими. В июле 1701 года, оставив в Прибалтике корпус генерала Шлиппенбаха, он с основными силами пересек Двину и, не встретив серьезного сопротивления, занял Ливонию. Польский король был близок к панике. В Варшаве спешно собрался сейм, на котором Август при содействии еще пока не сбежавшего к Петру Паткуля и русского посла В. Долгорукого пытался уговорить шляхту вступить в войну со Швецией. В ход были пущены пропагандистские памфлеты о бесчинствах шведов на занятых территориях, но это не помогло. На сейме победила прошведская партия Сапегов. Тогда король повернул на 180 градусов и стал искать путей примирения с Карлом XII. Российскими историками он будет назван предателем союза с Россией, и не раз. Но здесь надо учитывать, что Август, не будучи абсолютным государем и зависевший и от своего ландтага, и от сейма, в целом ряде ситуаций был вынужден идти им навстречу.

В поисках мира он прибег к нередкому дипломатическому маневру – помощи женщины. Несомненно, искусный соблазнитель судил о молодом шведском короле по себе, но, этого бы не произошло, если бы он обладал элементарной информацией о том, что Карл XII был равнодушен к прекрасному полу.

Еще в 1694 году 26-летняя необыкновенно красивая графиня Мария Аврора фон Кенигсмарк, в жилах которой текла и шведская кровь, обратилась в Дрездене к молодому курфюрсту с просьбой помочь ей в поисках бесследно пропавшего брата, саксонского генерала Филиппа Кристофа. Графиня была прекрасно воспитана, образована, блистала остроумием, любила путешествовать и имела много поклонников. По свидетельствам современников, она бегло говорила по-немецки, по-французски, по-шведски и по-итальянски, а также могла читать в подлиннике древние латинские стихи. Ее высоко оценивали как поэтессу и сочинительницу музыки для виолы и лютни, она прекрасно разбиралась в истории, географии и генеалогии, бесподобно пела и танцевала, занималась живописью и рисовала. В воспоминаниях сына гофмейстера Августа Сильного Хакстаузена Аврора «была необыкновенно умна, одинаково покладиста и противоречива, всегда прелестна и по-новому возбужденно-радостна… Она, случалось, терпеливо убеждала какого-нибудь молодого, но уже сумасбродного вельможу, новичка в искусстве, приобщиться к нему и полюбить его…»[144]

Аврора, обладая всеми качествами для общественной деятельности, умела вовремя и к месту применить их. Лишь беспокойный характер рода Кенигсмарков мешал занять подобающее ей место в самых высоких слоях общества. Ее брат Филипп Кристоф не без оснований называл ее «авантюристкой».

Август влюбился в просительницу и стал добиваться ее расположения. Сначала графиня прохладно отнеслась к его притязаниям, чем воспламенила еще больше. В конце концов, молодая женщина уступила настойчивым ухаживаниям курфюрста и стала его официальной фавориткой. Каждый вечер Август ужинал у своей возлюбленной, и часто в ее честь давал банкеты, на которых присутствовал весь двор. В январе 1695 года он устроил свой первый грандиозный карнавал, на который съехались гости со всех германских государств.

В октябре 1696 года она родила от Августа сына, Морица Саксонского, в будущем прославленного полководца. Вскоре после рождения сына Август охладел к Авроре, но она была умной и снисходительной и, прекрасно зная характер своего возлюбленного, никогда не строила иллюзий насчет длительности их отношений. Аврора ушла в монастырь девственниц в Кведлинбурге, став его коадъютором с целью в будущем добиться поста настоятельницы. Но она пренебрегала советом аббатисы «отрешиться от света и следовать монастырским заповедям», много времени проводила в путешествиях, снова завела поклонников и получала множество писем от почитателей. Чаще всего Аврора посещала Берлин, Дрезден и Гамбург. Для столь одаренной женщины монастырь был слишком тесен.

В 38 лет она не потеряла ни своей красоты, ни обаяния, ни светских манер, по-прежнему обожала Августа и готова была служить ему. В шведском лагере в Вюргене, где она появилась в начале 1702 году, ей скучать не приходилось, но Карл отказался принять ее после двух просьб об аудиенции. Опытная дама не пала духом и подстерегла короля на ежедневном прогулочном маршруте. В ответ на ее изящный реверанс Карл галантно помахал шляпой и ускакал. Миссия провалилась, но Аврора, написав восторженный панегирик добродетельному шведскому королю, утешилась тем, что она была единственным человеком, от которого бежал непобедимый король Швеции. Как она расценивала поведение Карла после Полтавы, к сожалению, неизвестно.

После этого вояжа Аврора вернулась к прежней жизни, а в последние годы она почти не выезжала из Кведлинбурга, страдая от астмы и водянки. Тем не менее, к негодованию набожных монастырских обитательниц, она постоянно принимала у себя гостей, играла и пела на устраиваемых ею самой концертах. Тогда же на свет появился сочиненный ею «Северный фимиам, или Сборник стихов шведских женщин». Аврора Кенигсмарк умерла в ночь с 15 на 16 февраля 1728 года.

После провала миссии Авроры Август не перестал надеяться на мир и отправил к Карлу XII своего посла фон Экштедта. Под предлогом неверного оформления сопроводительных бумаг шведы арестовали саксонца и посадили в рижскую тюрьму, а их король отдал приказ выступать на юг[145].

Польское посольство из нескольких сенаторов, воевод и старост, пытавшееся отговорить его от вторжения, Карл принял только после переправы через Неман. Останавливаться он не собирался, и в этих условиях Августу удалось склонить сенат к мобилизации коронной армии, хотя и без формального объявления войны Швеции. Затем, не дожидаясь неприятностей, он уехал из Варшавы в Краков.

После вступления Карла XII в Польшу там оформились три основные политические силы: во-первых, это сторонники короля Августа (помимо подвластной ему Саксонии), не желавшие подчиняться шведам. При этом они не были едины по стратегическим вопросам, ибо Август готов был пойти даже на раздробление польских земель при условии сохранения его власти и договориться об этом с кем угодно. Большинство же членов его Государственного совета под влиянием Флеминга справедливо признавало, что Польшу легко победить, но трудно подчинить, и поэтому необходимо постоянно бороться и добиваться хоть видимости единства. Две другие группировки готовы были пойти на подчинение шведам, конечно, в собственных интересах – это партия Сапегов и шляхта, руководимая архиепископом Гнезненским кардиналом-примасом Михалом Радзиевским. Карл же, подчинивший, но не могущий контролировать Польшу, желал любой ценой иметь «собственного» польского короля, и в этом заключалась его польская дипломатия уже с начала Северной войны.

24 мая 1702 года Карл XII вошел в Варшаву. 19 июля он одержал победу над армией Августа у Клишова, несмотря на то что к саксонцам пришло подкрепление в виде 10 тысяч всадников коронной армии под командованием Иеронима Любомирского. Битва при Клишове выявила тактическое преимущество шведов – польская конница, половину которой составляли крылатые гусары, была просто остановлена искусственными препятствиями (испанскими козлами). Августу не помогли ни благоприятный рельеф местности, ни более чем двукратное численное превосходство, ни почти девятикратный перевес в артиллерии. Он потерял обоз, артиллерию, 2 тысячи убитых и раненых, тысячу пленных. Сам он спасся в последний момент, отойдя лесными дорогами. В его армии не было единства и хорошего командования, в отличие от несомненного полководческого таланта противника, который скоро вошел в Краков.

В беседе с Радзиевским польский король пожаловался на сомнительное поведение коронной армии, но Любомирский оправдался распространением среди его людей слуха о сговоре Августа с Карлом против поляков, и поэтому он вышел из сражения. Действительно, есть малоизвестные данные о том, что Август именно после Клишова зондировал почву в Вене о посредничестве в мирных переговорах с Карлом. В шведском лагере под Краковом даже появился имперский дипломат фон Цинцендорф, вступивший с главным советником короля и главой походной канцелярии графом Пипером в переговоры. Предложения были настолько выгодны шведам, что скорый мир с саксонцами стал им казаться реальностью. Но Карл устоял, по-прежнему лелея планы захвата Польши.

Со своей стороны, Михал Радзиевский обратился к Августу с предложением о своем посредничестве в поисках мира. Король разрешил, но аудиенция примаса у Карла XII длилась всего 15 минут. В заключение победитель громко произнес: «Никакого мира без детронизации не будет!» Радзиевский даже заплакал: «…я вижу, как я сам и мое Отечество падаем в пропасть». В 1703 году Карл достиг военного успеха над противником у Данцига и Познани[146].

Именно в эти годы Август составил для наследника свое «Политическое завещание», в котором рекомендовал держать управление Унией в узде, но не унижая достоинство дворянства, а поощряя его к государственной службе. Как видно, в этом документе отразился опыт общения короля как с саксонским ландтагом, так и со шляхтой, часть которой уже поддерживала, по крайней мере, его внешнюю политику[147]. В сложившихся обстоятельствах он не опускал руки: саксонская кавалерия периодически нападала на небольшие отряды шведов и мешала им выполнять задачи снабжения. Саксонцам помогали поляки, и шведы стали нести ощутимые потери.

В начале войны Рафал и Станислав Лещинские, как и большинство магнатов и шляхты, не желали поддерживать внешнюю политику Августа, могущую усилить его власть в Речи Посполитой. Но против короля тоже не выступали. В 1702 году Рафал, ставший подскарбием коронным, заметил: «Я поляк, равно как и мой сын…, и мы будем служить королю до тех пор, пока он правит в интересах народа»[148]. Тогда же старший Лещинский принял участие в переговорах с Карлом XII, превратившихся на деле в фарс. Польское посольство красноречиво пыталось убедить Карла не вступать на их территорию, и при этом просило отдать назад пушки, которые забрала у них саксонская армия и которые стали трофеями шведов. В конце аудиенции польские послы рассорились между собой и стали размахивать саблями. Тогда Карл в первый раз увидел, с кем ему придется иметь дело в Польше. Примас Михал Радзиевский поначалу тоже пытался быть посредником между обоими королями, но, в конце концов, выступил против Августа Сильного и на сейме в Люблине в 1703 году перешел на сторону Швеции[149].

В принципе, в первые годы XVIII века еще никто в Речи Посполитой и за ее пределами не помышлял, что молодой Лещинский, находившийся в тени отца и дяди, наденет корону. Сам Станислав, конечно, тоже. С Карлом XII он впервые встретился на аудиенции в июне 1702 года в Варшаве, куда он прибыл в сопровождении отца, примаса Радзиевского и других магнатов. Шведский король заявил послам, что не изменит своего решения о детронизации Августа. Он заметил молодого человека, деликатность и открытость которого ему понравились, и заметил приближенным: «Наконец я познакомился с поляком, который будет моим другом!»[150]Но делать королем познаньского воеводу Карл тогда еще не думал.

Смерть отца в январе 1703 года, сделавшая его главой рода, и развитие событий многое изменили в судьбе Станислава. Именно кончину Рафала Лещинского и конкуренцию между великопольскими родами при Августе II, а не каприз Карла XII, польский историк М. Звержиковски считает ключевыми моментами на пути Лещинского к польской короне. Станислав не только не получил от Августа должности подскарбия великого коронного, которая была отдана противнику его отца Яну Ежи Пшебендовскому. Над ним нависла угроза непризнания постов, которые он исполнял при жизни Рафала. Это сильно задело честь молодого шляхтича, и он перешел в оппозицию к своему королю[151].

23 декабря 1703 года в письме к Республике шведский король назвал угодную ему кандидатуру на трон после свержения Августа – сына Яна Собеского Якоба, а 2 января 1704 года вновь подтвердил это заявление. После этого Август немедленно арестовал Якуба Собеского и его брата Константина во время охоты в Силезии. На них внезапно напали тридцать саксонских драгун, заключили под стражу и отвезли в крепость Кенигштайн. Карл, впрочем, не особенно огорчился, бросив знаменитую фразу: «Ничего, мы состряпаем полякам другого короля»[152].

14 января 1704 года примас Радзиевский созвал сейм в Варшаве под предлогом заключения мира с Карлом XII, который объявил, что хочет договориться только с Республикой, а не с Августом. Этот предлог был необходим для того, чтобы сейм происходил в отсутствие короля. Уполномоченным от Карла XII на сейме был генерал Арвид Хорн, поддерживаемый шведским отрядом, разместившимся около здания, где происходил сейм. 2 февраля Хорн передал сейму письменное заявление, что его король не может вести переговоры с Республикой, пока она не будет свободна. Это означало, что Августа II надо свергнуть с престола, и тогда переговоры и решения настоящего сейма не будут ни от кого зависеть. Шведы представили сейму несколько перехваченных писем Августа, где упоминалось о скандальности, вероломстве и пьянстве поляков. В итоге Варшавский сейм при обещании выплаты 500 тысяч талеров, подкрепленной угрозой шведского оружия, объявил, что «Август, саксонский курфюрст, не способен носить польскую корону»[153]за вступление в войну против Швеции без согласия Республики. Польский престол был единогласно признан свободным.

Шведский король предложил трон Александру Собескому, который принес в Варшаву новость о заключении своих братьев с просьбой о помощи. Но Александр отказался от сомнительной чести перебежать дорогу Якобу. Когда же Карл предложил корону стороннику Собеских старому магнату Опалинскому, тот не принял ее даже под угрозой лишения своего имущества. Шведский король и Арвид Хорн, которого он оставил в Варшаве во время своих военных «польских прогулок» 1703–1704 годов, уже отчаивались найти «подходящего поляка». В общем замешательстве в связи с избранием нового короля в марте Варшавская конфедерация отправила посольство к шведскому королю во главе с неформальным главой великопольской оппозиции Августу II познаньским воеводой Станиславом Лещинским с целью узнать о дальнейших шагах Карла. И тот, пообщавшись на аудиенции с польской делегацией, наконец нашел выход, решив сделать королем молодого поляка. Михалу Радзиевскому, который предпочел бы увидеть на польском троне иностранца – трансильванского князя Ференца Ракоци или принца Франсуа Луи де Конти, пришлось смириться с этой кандидатурой. Польский престол были не прочь также занять великий гетман коронный Иероним Любомирский и воевода витебский и великий гетман литовский Сапега.

Здесь возникает вопрос, который историки либо обходят, либо освещают довольно редко и скупо: почему все-таки Станислав согласился принять корону? Чтобы ответить на него, надо попытаться взглянуть на происходящее его глазами. Честолюбие не будем сбрасывать со счетов, но все же не оно было главным в этом историческом решении. Большую роль в том, что Станислав согласился стать королем, сыграл его провиденциализм, позже проявившийся в его высказываниях и сочинениях. Отсюда его склонность повиноваться судьбе и браться за дело, которое ему предлагают. Врожденная интеллигентность только дополняла эту его особенность. И, разумеется, немалое значение имел его опыт познания. Путешествуя по Европе и общаясь с разными людьми, он, возможно, не видел особой опасности для Польши временно идти в русле шведской политики. Ведь шведское государство второй половины XVII – первой половины XVIII века было своеобразным политическим феноменом. Экспансия шведов в Северо-Восточной Европе и Германии радикально отличалась от имперской экспансии государств раннего Нового времени в том, что она не являлась более или менее спонтанным выбросом энергии, генерированной экономически, политически и духовно превосходящими либо обделенными слоями общества, а была ответом на внешние изменения. Другие империи возникали как империи предпринимательства, эксплуатации, разрешения внутренних противоречий, и, возможно, в определенном смысле это были империи случая. Находясь на огромном расстоянии от своих метрополий, требовавшем месяцы плавания через океан, колонии европейских держав не представляли для них непосредственного стратегического значения, метрополиям необходимо было разрешать лишь местные колониальные противоречия. Испанские, португальские, голландские, английские, французские колонии имели для своих метрополий, в первую очередь, экономическое значение. Шведская же империя была главным элементом защиты собственного государства. Швеция стала империей по необходимости, как результат политики центральных властей. Личная инициатива не играла здесь никакой роли, и шведы почти не эксплуатировали завоеванные территории на Балтике и в Германии в экономических целях[154].

Еще важно то, что молодой Лещинский являл собой тип образованного, мыслящего патриота своей родины, мечтавшего об ее процветании. В этом плане влияние на него мог оказать и дядя Ян Станислав Яблоновский, который сначала поддерживал Августа, а затем стал приверженцем своего племянника. Примечательно, что Август II приказал арестовать Яблоновского и заключил в крепость Кенигштайн. После освобождения из заключения Яблоновский оставил политическую деятельность и занялся сочинительством. Он писал о недостатках современной ему польской жизни, осуждал принцип liberum veto, из-за которого Польша грозят большие неприятности, и призывал своих соотечественников «освободиться от грехов» и произвести улучшения во всех сферах жизни.

В любом случае, первый раз Станислав стал королем по чистой случайности. Образованный и приятный в общении молодой человек из знатной семьи, с безупречным прошлым, показался шведскому королю подходящей кандидатурой на должность марионеточного правителя Польши. При этом сам Лещинский полагал, что королем он будет временно, до освобождения Якуба Собеского из заключения.

Карл XII возложил ответственность за элекцию на Хорна, а сам оставался в предместье Варшавы Блони. Перед выборами Станислав, не удовлетворенный сложившейся ситуацией, заявил: «Только свободный голос народа может вознести меня на трон – иначе, что станет с нашей свободой, если Карл просто назначит меня королем?» На что генерал Хорн ответил, что его господин просто не хочет терять время и считает его лучшим кандидатом, способным избавить Польшу от неприятностей.

Польский историк Анджей Загорский полагает, что выборы Лещинского являлись фарсом, в котором участвовали шведская армия, несколько подкупленных сенаторов и множество пьяной шляхты. Это было действительно так, о чем свидетельствуют политические письма того времени. Вот цитата из одного из них: «Всем очевидно, что… элекция прошла с нарушениями – не только без предшествовавших ей … бескоролевья, конвокации, представления кандидатов и необходимого времени для выборов, но и в малом количестве преставителей республики под сильным шведским и чужеземным давлением»[155].

Многие магнаты выборы просто проигнорировали. Например, Радзиевский, обидевшись на то, что при выборе короля шведы не прислушались к его мнению, сказался больным, а после выборов не признал случившегося, заявив, что они не были свободными. 12 июля 1704 года Станислав Лещинский был избран польским сеймом королем Речи Посполитой. Когда епископ Познаньский Николай Швенцицкий трижды прокричал его имя и трижды спросил присутствующих, согласны ли они, чтобы этот человек стал их королем, зал ответил троекратными выкриками «Виват!» и подбрасыванием шапок в воздух. Хорн перестраховался: в толпу шляхтичей он запустил больше ста переодетых шведов, громко кричавших на латыни «Виват, король Станислав!»

Второй король Речи Посполитой не имел ни денег, ни хорошей армии, поэтому попросил Карла ссудить ему 300 тысяч риксдалеров на содержание коронного войска, с которым он вместе со шведами может предпринять поход в Саксонию и «утвердиться в любви своего народа»[156]. Но ничего Станислав пока не получил – шведский король хотел выждать, как он будет вести себя до коронации, чем совершил немалую ошибку. Этим Карл оттолкнул от себя немало видных поляков, которые, подобно Иерониму Любомирскому, уже на следующий день после выборов задумались, а не переметнуться ли опять на сторону Августа II, который ловко увертывался от всех заслонов, окружений и засад шведов. При этом явное крушение широких планов польского короля помирило с ним многих защитников «золотой шляхетской вольности», а политика Карла XII, отклонявшего мирные предложения и опустошавшего оккупированные польские земли, заставила искать защиты у единственной противостоящей Швеции силы – России. Сейм, собравшийся в Сандомире, организовал Сандомирскую конфедерацию, объединившую сторонников Августа II и объявившую о непризнании Станислава Лещинского королем.

Все это происходило в условиях небывалых междоусобиц и под воздействием угроз, подкупа и лестных обещаний соседних держав – России, Швеции и Пруссии, которые, преследуя свои государственные интересы, вступали в переговоры сразу со всеми польскими группировками. Из них только Швеция и Россия являлись непримиримыми противниками, Пруссия же оставалась нейтральной, связанная обязательствами с участниками войны за Испанское наследство – Священной Римской империей и морскими державами.

19 (30) августа 1704 года между Петром I и Августом II был заключен Нарвский договор о союзе против Швеции, согласно которому Речь Посполитая официально вступала в войну на стороне Северного союза. Договор подписали русский посол граф Федор Головин и польский посол Томаш Дзялынский. Обе стороны обязались согласовывать военные действия против шведов и не заключать сепаратного мира. Россия должна была предоставить Речи Посполитой 12 тысяч солдат, снабженных артиллерией и снаряжением. Со своей стороны, Речь Посполитая выставляла 26 200 пехотинцев и 21 800 кавалеристов, за что Россия обязалась выплачивать ежегодно до изгнания шведов с польской территории по 200 тысяч рублей. Одним из пунктов соглашения была договоренность о разделе земель, захваченных у Швеции: Россия получала восточное побережье Финского залива (Ингрию) и Эстонию, а Речи Посполитой доставалась Лифляндия[157]. Речь Посполитая обязалась продолжать войну и после освобождения польской территории вплоть до заключения мира.

Несмотря на взятые Россией значительные обязательства, договор был ей выгоден, так как удерживал Польско-Литовское государство в состоянии войны со Швецией и сковывал шведские силы на польской территории. Совместно с польско-саксонскими силами русские войска развернули военные действия на польской территории. Вдохновленный заключением договора и поддержкой, которую тот содержал, Август не желал больше быть беглецом и преследуемым. На пути из Лемберга (Львова) в Литву он, располагая своими и русскими солдатами, а также украинскими казаками полковника Апостола, внезапно повернул на запад и в сентябре 1704 года взял Варшаву. Он пленил весь немногочисленный столичный гарнизон вместе с Хорном. Лещинскому со 150 всадниками охраны удалось бежать. Коронная армия отказалась его поддержать, а Любомирский открыто перешел на сторону Августа.

18 октября Карл XII уже стоял под польской столицей на другом берегу Вислы. Здесь произошло визуальное свидание, первое в жизни обоих королей, выехавших прогуляться по противоположным берегам реки. Август решил пошутить над противником – к воде подбежал недавно выпущенный из шведского плена саксонский камергер Фитцтум и поприветствовал шведов: «Господа, не проявите ли любезность пожаловать к нам в гости?» Карл тут же нашелся и передал свои слова через камер-пажа Клинковстрема: «Мы не так дурно воспитаны!» Между тем короли старательно делали вид, что не замечают друг друга.[158]

Со своими силами Август не столько оборонял Варшаву, сколько прикрывал осаду Познани русско-польским войском Паткуля. Поэтому, как только шведы начали переправу через Вислу, он отошел из Варшавы под Краков. Низложенный король был хитер и сейчас полностью полагался на своего союзника, с которым вел оживленную переписку.

Лишь после вторичного взятия Варшавы шведами состоялась торжественная коронация Станислава I. Кардинал-примас в надежде исправить положение рассчитывал на римскую курию, но та фактически повернулась спиной к польским проблемам. Поэтому Радзиевский, прикрываясь тем, что выборы Лещинского нарушали традицию, передал функции коронации другому лицу. 4 октября 1705 года львовский архиепископ Констанций Йозеф Зелинский возложил золотую корону на голову Станислава и вручил скипетр. Эти регалии были специально изготовлены на средства из полевой армии шведов для нового короля (еще одна корона предназначалась для королевы) взамен древних, которые забрал с собой Август Сильный. Станислав стал называться «Божьей милостью королем Польским, великим князем Литовским, Русским, Прусским, Мазовецким, Жмудьским, Ливонским, Смоленским, Северским и Черниговским». После коронации королевские регалии увезли в шведскую Померанию.

Лещинский сознавал непрочность своего положения и, принимая корону, втайне от Швеции предоставил Собеским письменное обязательство передать ее Якобу после его освобождения. Несмотря на довольно гибкую политику назначений (например, в Литве при нем все посты в государстве сосредоточились в руках трех родов – Сапег, Радзивиллов и Вишневецких), польский престол под Станиславом раскачивался по мере неудач шведов в Северной войне[159]. Ему пришлось просидеть на троне пять лет вплоть до Полтавского сражения 27 июня 1709 года, после которого он без сожалений пошел навстречу желаниям Петра I и отказался от короны. Унижения, которые ему пришлось перенести за это время, и, прежде всего, от своего покровителя, он принимал и как гордый шляхтич, не имевший права отказаться от избранного пути, и как философ-стоик с присущим ему провиденциализмом.

Август же любил жизнь, и, несмотря на военные поражения и другие трудности, она продолжалась. Будучи оптимистом, он всегда надеялся на лучшее, а провозглашение польским королем Лещинского казалось ему несерьезным и даже забавным. И все же он изрядно устал как от поляков, так и от постоянной походной жизни, и в конце 1704 года тайно перебрался в Саксонию. Он ловил каждое мгновение своей жизни, и сейчас этим «мгновением» стала его новая любовь – графиня Козель, благодаря литературе и кинематорграфу ставшая самой известной из его метресс.

Анна Констанция фон Брокдорф, баронесса фон Хойм и графиня фон Козель, происходила из старинного, но обедневшего голштинского рода. Поскольку родители Анны не могли обеспечить ей достойного воспитания и образования, они отдали ее под опеку Амалии, дочери герцога Гольштейн-Готторпского. Анна в совершенстве владела французским языком, усвоила прекрасно придворный этикет и нравы, чудесно танцевала и сносно играла на клавесине. В качестве фрейлины Амалии она последовала за ней ко двору ее жениха в Вольфенбюттель, где обратила на себя внимание свободным поведением. После того, как Анна родила ребенка, согласно одной из версий, от принца Людвига Рудольфа Брауншейг-Вольфенбюттельского, она была выслана из пределов княжества.

С высокопоставленным саксонским чиновником фон Хоймом, который был старше невесты на 12 лет, она обвенчалась в 1704 году, но скоро встретила и привлекла внимание любвеобильного Августа II. Судя не только по воспоминаниям современников, но и по сохранившимся живописным портретам, баронесса, скорее всего, была тем редким типом женщин, в которых сочеталась природная красота и грация с мужским умом, силой характера и решительностью. Пельниц, например, писал, что у нее было овальное лицо, прямой нос, маленький рот, удивительной красоты зубы, огромные черные блестящие лукавые глаза. Походка ее всегда была грациозной, а смех – чарующим и способным пробудить любовь даже в самом холодном из сердец… «Волосы у нее были черные, руки и плечи – само совершенство, а цвет лица – всегда натуральный. Фигуру ее можно было сравнить с произведением великого скульптора. Выражение лица у нее было величественным, а в танце она была непревзойденной»[160].

Расчетливая красавица не сразу ответила на домогательства короля, и Адольф фон Хойм утверждал, что в 1705 году при встрече с ним Август заметил, что отныне его жизнь и смерть зависят от обладания его женой, и сказал он это так, словно был околдован ею. По свидетельству современницы, когда король первый раз пришел к госпоже фон Хойм, в одной руке у него была подкова, которую он при ней сломал, а в другой – мешок с сотней тысяч талеров. Но, к своему огромному удивлению, он получил резкий отказ. Упрямство гордой и честолюбивой красавицы не помогали сломить ни подкуп, ни угрозы. Август не привык к такому отношению со стороны женского пола. Долго осаждал король желанную женщину, клялся в вечной любви, сулил богатства и высокое положение в обществе. Наконец Анна сдалась, выдвинув ему несколько условий. Осчастливленный король согласился на все.

«Капитуляция» Августа была принята 12 декабря 1705 года. Баронесса не только добилась «отставки» прежней фаворитки, княгини Любомирской. Когда Анна развелась с мужем, она получила титул графини Козель. Был отдан приказ начать строительство дворца Четырех времен года, который соединили с королевским дворцом специальным ходом. Август усыпал фаворитку подарками, подарил ей красивейший дворец Пильниц на Эльбе. Наконец, она получила от него письменное обязательство вступить с ней в брак после смерти королевы. Этот важный документ был передан для хранения в семейный архив одному из родственников баронессы, графу Рантцау. Он сохранился не полностью, но отрывок из него говорил о многом: «Мы из достаточно веских и особых соображений, по примеру королей Франции и Дании, а также других европейских властителей, признаем ее (баронессу) нашей законной супругой и при этом обещаем помогать ей всеми возможными способами, а также сердечно любить ее и всегда оставаться ей верными…»[161]. Новоиспеченная графиня Козель не разочаровала короля.

Анна родила Августу трех детей и провела с ним восемь лет. Для непостоянного в любовных связях Августа II этот роман был невероятно продолжительным. Живая, смелая, откровенная Анна полностью завладела и мыслями, и чувствами короля. Помимо того, что соблазнительница обладала всевозможными внешними достоинствами, хорошо танцевала, пела и музицировала, она великолепно метала копье, стреляла из лука и была отличной наездницей. 1 августа 1707 года она даже стала чемпионом по стрельбе и получила в качестве награды подзорную трубу из слоновой кости и денежную премию в 7 талеров. Август безмерно гордился своей метрессой. Говорили, что она была столь искусна в любви, что король проводил в ее спальне каждую ночь. На графиню Козель денег из казны тратилось больше, чем на всю королевскую армию. При этом Анна старалась не допускать измен Августа, полностью заполняя собой все свободное время возлюбленного и контролируя его каждый шаг. Она сопровождала короля в военных походах и политических вояжах, придумывала всевозможные развлечения, до которых был охоч Август. А в случае обнаружения доказательств его неверности Анна устраивала грандиозные сцены ревности со слезами, порчей имущества и клятвами убить сначала короля, а затем себя. Это лишний раз тешило самолюбие Августа и еще более распаляло его страсть.

Но в то же время король подспудно мечтал о былой свободе. Вот как рассказывает об этом сын гофмейстера Августа Хакстаузен, который общался с Анной и был одним из немногих, кто остался ей верным даже после ее падения: «…Ревнивая до умопомрачения, она преследовала своих соперниц, как только могла, и старалась изгнать их из королевского двора. Сам король побаивался ее и относился к ней с большой осторожностью. Так как у него было множество любовниц, он был вынужден выдумывать тысячи уверток, чтобы отделаться от ее постоянного наблюдения. Она так командовала им и так за ним наблюдала, что ему зачастую удавалось с большим трудом свободно располагать своим собственным временем, и совещания с министрами, строительство, охота и многое другое служило ему поводом, чтобы сбежать от нее»[162].

Графиня была достаточно умной, и, оглядываясь на горький опыт своих предшественниц, хотела упрочить свое положение. Саму ее упрекнуть в измене было невозможно – несмотря на большое количество окружающих ее поклонников, расчетливость, гордость и порядочность Анны не позволяли ей даже помыслить об интрижке на стороне. Она депонировала в банк Гамбурга 31 большой ящик с различными ценностями. С годами Анна, называвшая себя второй женой короля и державшаяся с соответствующим высокомерием, все чаще проявляла интерес к политическим вопросам, чем вызывала растущее раздражение у придворных, особенно в Польше, поскольку не одобряла перехода Августа в католичество. Против нее стали плести интриги с целью свергнуть зарвавшуюся метрессу с высокого пьедестала. В 1712 году, накануне рождения своего третьего ребенка, Анна добилась от Августа юридических гарантий своего положения, «что она, а также ее наследники могут беспрепятственно владеть всем тем, что значится в перечне недвижимого имущества, а также всем движимым имуществом, которое она имеет теперь, а также всем тем, что может быть пожаловано ей Нашей Милостью в будущем. Без оговорок она может пользоваться этим в дальнейшем, так же, как и ее наследники, не внося за это никакой платы, в том числе и в случае утраты. А также обладать полной властью над всем этим и по желанию продать, обменять или, другими словами, рассматривать как наследное имущество и иметь возможность завещать кому угодно…»[163].

В конце концов, старания противников Козель увенчались успехом. Уже давно Августу II внушали, что, для того чтобы поляки не чувствовали себя обиженными, а особенно в нынешней политической ситуации, он должен наряду с саксонками взять себе любовницу-польку. Ослабшая после очередных родов и болезни Анна не смогла сопровождать Августа Сильного в поездке в освобожденную от шведов Варшаву. В столице поляки представили ему прекрасную и спокойную шляхтянку Марию Магдалену Белинскую, поразившую воображение короля и скоро ставшую графиней фон Денхоф. Накануне возвращения Августа с новой фавориткой в Дрезден Анне дали понять, что она не должна быть там к приезду своего господина. Она перебралась в Пильниц и вынуждена была подписать обязательство никогда не появляться в Польше и в Саксонии в тех местах, где собирался остановиться король. Так, ни поразительная красота и обаяние, ни изобретательный ум интриганки, ни письменное обещание Августа Сильного жениться, ни трое рожденных от него детей не спасли графиню от мести завистливых придворных и гнева охладевшего к ней правителя.

В 1715 году графиня тайно покинула Пильниц и попыталась бежать в Шпандау к своему кузену Рантцау, которому передала на сохранение матримониальную расписку Августа II. Ее действия были расценены как государственная измена. Король опасался, что неосторожно данное обещание жениться будет использовано против него. Сначала она появилась в Берлине, а затем в Галле. Беглянка была задержана прусскими властями и в 1716 году обменена на нескольких военнопленных. В последних числах того же года Август распорядился доставить бывшую подругу в неприступную крепость Штольпен, где она провела в заключении 49 лет вплоть до своей смерти в 1765 году. Правда, в 1727 году, после одиннадцатилетнего заключения, она увидела короля из окна своего замка. Август прибыл, чтобы присутствовать на стрельбах. Графиня окликнула его, однако он только слегка приподнял шляпу и ускакал, не сказав ни слова. Графиня Козель не пыталась покинуть замок даже во время Силезских войн (1740–1748), когда саксонский гарнизон был вынужден ретироваться из Штольпена[164].

Война, между тем, продолжалась. В конце октября 1705 года под чужим именем, в сопровождении всего трех человек, Август появился в Гродно, где расположилась на зимние квартиры армия Петра. Он привез с собой только учрежденный им орден Белого орла, который раздал многим русским генералам. Петр поручил ему войско, а сам в декабре уехал в Москву, но Август, после того как шведский король не решился штурмовать город, внезапно отбыл из Гродно, захватив четыре русских полка. Он обещал вернуться с саксонской армией через три недели, но вышло иначе.

28 ноября 1705 года между Карлом XII и Станиславом Лещинским был заключен союзный договор, согласно которому Карл, в частности, обязывался при условии победы над Россией вернуть Речи Посполитой территории, утраченные ею в последней войне. Это означало, что Польше могли быть возвращены земли, которые согласно Андрусовскому перемирию 1667 года и Вечному миру 1686 года перешли к России. Но политический раскол в Польше не позволил шведскому королю достичь там полного господства – надо было заставить Августа официально отречься от польской короны.

3 февраля 1706 года армия шведского фельдмаршала Реншельда, насчитывавшая 12 тысяч солдат, нанесла поражение у Фрауштадта двигавшейся к Гродно 30-тысячной саксонской армии, включая 1500 русских. В июле того же года шведские силы вторглись в Саксонию.

Произошедшие события обеспокоили западноевропейские государства, прежде всего, Морские державы – Британию и Республику Соединенных провинций, а также Священную Римскую империю. Борьба на Востоке, занимая огромнейшую часть истории международных отношений последнего столетия раннего Нового времени, была самым непосредственным образом связана с конфликтами на западе континента. От того, кто ее выиграет, нередко напрямую зависела расстановка сил в Европе во время начавшейся в 1701 году войны за Испанское наследство и после нее. Карл XII дал понять послам западных держав, что не намеревается выступать против образовавшегося в 1702 году Великого союза (Британия, Нидерланды, Империя), воевавшего против Франции. Еще не отрекшийся от своей короны Август – вот его главная цель!

15 сентября 1706 года главнокомандующий силами Великого союза герцог Мальборо заметил Пенсионарию Республики Соединенных провинций Хейнсиусу, что «болезненный эффект от этого марша можно скорее предотвратить переговорами со Швецией, нежели угрозами». Фридрих I Прусский спешно покинул Нидерланды и послал к Карлу своего уполномоченного с целью уговорить шведского короля прекратить завоевания в Саксонии. А Лондон, Гаага и Вена настоятельно советовали Августу отдать польскую корону, чтобы шведские войска покинули владения Империи. Эти дипломатические акции были тщетными. Министры шведского короля почти единогласно рекомендовали оккупировать Саксонию как единственное средство заставить Августа прекратить военные действия в союзе с русскими против Швеции[165].

Даже самый большой оптимист может впасть в уныние под угрозой потерять все. Потерю короны, военные неудачи, необходимость постоянно бежать, отсутствие денег – все это Август терпел, пока верил в союзника и перспективу победы. Ныне же 20-тысячный корпус Александра Меньшикова стоял в Польше, но какой от этого прок? Как Петр мог допустить, чтобы шведы достигли сердца его владений? 24 сентября 1706 года был опубликован манифест шведского короля, расположившегося в Альтранштедте в нескольких милях от Лейпцига, согласно которому война приостанавливается на 10 недель, а время ее возобновления пока неизвестно. Параллельно шведский король стал грозить Августу лишением не только статуса польского короля, но и титула саксонского курфюрста. Скоро в городе появились послы Августа II Пфингстен и Имгоф с полномочиями вести со шведами переговоры и подписать окончательный договор о мире.

Загнанный в тупик курфюрст формально пошел на все. Первым условием Карл поставил конфиденциальность договора, который должен был оставаться тайным. Требования шведского короля включали отречение Августа от польской короны в пользу Станислава Лещинского, его выход из всех союзов против шведов, разрыв отношений с Россией, освобождение плененных им членов «шведской партии», размещение шведской армии на зимние квартиры в Саксонии и выдачу шведам содержавшегося с декабря 1705 года в саксонском замке под арестом Паткуля. 13 октября договор, означавший полную капитуляцию Августа, был подписан уполномоченными курфюрста, с одной стороны, и представителями Карла, с другой.

Примечательно, что тогда как в литературе Альтранштедский договор рассматривают как предательство Августом Петра и Северного союза, то сам русский царь в своей корреспонденции обозначил его как… «нечаянный»[166]. Дальновидный политик, Петр не исключал такого поведения союзника, равно как и его возвращения в «его объятия». Целый ряд моментов, связанных с этим договором, указывает, что Август вел, как ему казалось, ловкую интригу, а сам документ был дипломатической уловкой, средством «успокоения» Карла.

Во-первых, это знаменитое дело Паткуля. В своих донесениях Петру Паткуль неоднократно высказывал мнение о неспособности Августа Веттина и его министров управлять и защищать свое сложносоставное государство. Об этом стало известно, и в Саксонии воспользовались первым удобным случаем, чтобы устранить его. К тому же он знал много политических тайн. Петр приказал Паткулю вывести русские силы из Саксонии в Россию через Речь Посполитую, а если это окажется невозможным, временно передать их на службу императору и затем вернуться через Венгрию. Паткуль выбрал последний вариант, но не успел в силу матримониальных обстоятельств. В Дрездене он встретил богатую вдову датского посланника, решил жениться на ней и удалиться в свое имение в Швейцарии. Саксонский тайный совет потребовал, чтобы Паткуль оставил войска в Саксонии. Тот не согласился, и 20 декабря 1705 года было решено его арестовать по причине самовольных действий. В день свадьбы 23 декабря он был заключен в крепость Зонненштайн. Два года Петр I протестовал против этого нарушения международного права, но не считал дело первостепенным. Когда же Паткуля решено было выдать Карлу XII, Август II тайно приказал коменданту крепости дать ему возможность бежать. Однако вследствие жадности коменданта, желавшего получить с пленника выкуп, дело затянулось до тех пор, пока в крепость не вступил шведский отряд. 10 октября 1707 года он был как изменник колесован живым, а затем четвертован.

Во-вторых, это дело саксонских переговорщиков Пфингстена и Имхофа, обвиненных в превышении полномочий и утаивании правды о мире со шведами. Для заключения договора с Карлом Август выдал им чистый бланк со своей подписью, а когда Пфингстен доложил курфюрсту, находившемуся тогда с Меньшиковым в Петрикау, о его заключении и статьях, тот заметил, что бланк был выдан на случай более выгодных условий мира. Август не только свалил вину на «подписантов» Альтранштедского договора, но и жестоко поступил с ними: Имхоф сидел в тюрьме до 1714 года, а Пфингстен – до своей смерти в 1733 году[167].

В-третьих, Август не сказал Петру о договоре с Карлом и не отозвал свои силы из русской армии. 18 октября русско-саксонские части Августа и Меньшикова разбили под Калишем шведов, и в результате саксонский курфюрст вновь оказался в состоянии войны со Швецией. Правда, перед битвой курфюрст письменно предупредил шведского генерала Мардефельта о нападении, но тот не поверил, рассматривая письмо как военную хитрость. Август испытывал и эйфорию от победы, и страх перед гневом шведского короля одновременно. И он нашел выход. Пытаясь оправдаться, он написал письмо Карлу о том, что «равнодушен» к короне и ищет поддержки Его Величества в столь тяжелый момент. Скоро он получил высокомерный ответ: пока воины курфюрста оказывают шведам сопротивление, о благожелательном отношении к нему и речи быть не может, но, в принципе, король Швеции всегда готов к сотрудничеству[168]. По настоянию Карла Август потребовал от Меньшикова отпустить взятых в плен под Калишем шведов, грозя уничтожить свой союз с царем. В любом случае, его Альтранштедское «предательство» пошло на пользу Петру I в дальнейшем – он всегда имел возможность попрекать этим союзника, корректируя договорные обязательства, данные ему ранее.

Август вернулся в Саксонию и на время обрел относительное спокойствие, снова приведшее его в оптимистическое настроение. Он несколько раз встречался с Карлом в Альтранштедте, а перед уходом шведов из Саксонии – и в Дрездене. Кузены были вежливы и галантны в обращении друг с другом, Карл даже написал своей сестре Хедвиге Софии: «Король Август живет в Лейпциге… Я несколько раз встретился с ним. Он веселый и интересный человек, не очень высок, но плотен и несколько полноват. У него свои волосы, совсем темные»[169].

В парафировании мирного договора чисто символическое участие принял и Станислав Лещинский. Во время одного из торжественных обедов Карл хотел намеренно столкнуть обоих королей, заставив Августа подойти к «сопернику» и пожать ему руку. Во избежание неловкого положения Станислав, сделав приветственный жест издали, удалился. В апреле 1707 года Август формально поздравил его с принятием польской короны. Флемминг и графиня Козель советовали курфюрсту арестовать Карла XII, когда тот заехал в Дрезден, но Август мирно прогулялся с королем Швеции по городу и даже проводил его до дрезденского предместья Нойдорф. Позже Карл XII признавался, что совершил опрометчивый поступок, прискакав в логово противника с несколькими офицерами: «Я пережил не совсем хорошую минуту. Флемминг ни за что не хотел, чтобы я так легко уехал из Дрездена»[170].

Произошедшие события породили волну международных дебатов и разнообразных вариантов политических группировок и союзов в дальнейшем. На период осени 1706 – весны 1707 года Альтранштедт стал центром пристального внимания всей Европы. В сложившейся военно-политической ситуации того времени Станислав Лещинский, а не Август Сильный, оказался наиболее приемлемой фигурой в роли польского короля для стран – участников параллельной войны за Испанское наследство. Ведь их главной целью в случае, если Карл XII не станет их союзником, было по крайней мере нейтрализовать шведов и направить их силы в любую другую сторону – лишь бы подальше от военных действий на Западе.

Репутация отрекшегося короля в Европе резко испортилась. В первую очередь от Дрездена отрекся Берлин, начав активные переговоры со шведами. Россия, послав А. А. Матвеева в Лондон с широкими полномочиями, активизировала дипломатию на Западе с целью заключить приемлемый союз со Швецией. По видимости, Карл XII ясно шел к военному конфликту с Империей, заявив, что никакого марша на Москву не будет. Не случайно в апреле 1707 года в Альтранштедт прибыли имперский посол князь Вратислав и главнокомандующий силами Великого союза Великобритании, Нидерландов и Империи герцог Мальборо. Он привез с собой письмо королевы Анны Стюарт к Карлу и сопроводил его на аудиенции следующими словами: «Сир, … сейчас я более счастлив, чем моя королева, ибо я могу видеть, служить и учиться у Вашего Величества – великого полководца, какого еще знало искусство войны»[171]. Слова блестящего придворного и одновременно знатока военного дела задели холодное сердце Карла XII. Швед оказал уважение знаменитому полководцу и принял во внимание его доводы идти на Восток, во многом совпавшие с его собственными желаниями. А Великобритания одной из первых признала в Польше королем Станислава Лещинского[172].

Под впечатлением отказа от трона Августа Сандомирская конфедерация испытывала большие затруднения: многие ее члены пошли на компромисс с Лещинским. Как заметил польский историк А. Камински, соединение эмансипационных стремлений Августа с намерениями Республики могло бы создать преграду вмешательству царя в польские проблемы. Но конфликт между «золотой свободой» и короной предоставил возможность Петру I играть роль посредника и в итоге навязать польским партиям свою волю. С января 1707 года в Жолкве у Львова Петр старался предотвратить распад Сандомирской конфедерации. В марте он достиг успеха в этом деле и, более того, возобновления союзов 1704 года. Попутно в качестве новой кандидатуры на польский трон царь предлагал Александра Меньшикова, своего сына Алексея, Якуба Собеского, Михаила Вишневецкого, прославленного имперского главнокомандующего принца Евгения Савойского и даже боровшегося при поддержке Версаля за независимость своей территории от Империи трансильванского князя Ференца Ракоци. Первые две кандидатуры были сразу отвергнуты польскими магнатами, а Вишневецкий летом 1707 года перешел на сторону Лещинского. Принц Евгений пользовался симпатией среди кандидатов, но отказался от такой чести.

Ракоци тоже имел шансы и задумывался о предложении Петра I, но был остановлен французским послом, заявившим, что принятие им польской короны может привести к разрыву с Людовиком XIV. Все же обоюдные желания и интересы привели к компромиссу между Петром и Ракоци от 15 сентября. Князь обязывался принять польскую корону на выборах, назначенных на начало 1708 года, если Франция и Бавария вынудят Карла пойти на мир с Россией. Петр недолго питал надежды на разрешение конфликта. Несколько дней спустя шведский король официально заявил о своих намерениях выступить на Восток[173].

В этих обстоятельствах Станислав, желая верить в договор 1705 года с Карлом XII, надеялся на лучшее и как мог помогал своему покровителю. Иного выхода сейчас он не видел. Еще до того, как шведский король твердо решил двинуть свою армию в Россию, Лещинский стал готовить там «пятую колонну». Письма княгини Анны Дольской, по первому мужу Вишневецкой, свидетельствуют, что уже в конце 1705 года появился первый замысел перехода украинского гетмана Ивана Мазепы на сторону шведов.

Впрочем, Мазепа не спешил вступать в открытую борьбу за «волю Украины» под шведским флагом. Сначала получаемые им от Станислава Лещинского письма он пересылал Петру I. Так, когда Мазепа в сентябре 1705 года находился в лагере под Замостьем, к нему прибыл тайный посланник польского короля Франтишек Вольский. Выслушав Вольского, Мазепа приказал его арестовать и допросить, а привезенные письма отослать царю. Но параллельно Мазепа начал двойную игру. Прибыв в ноябре 1705 года в Дубно на Волыни, гетман посетил Белую Криницу, где встретился с Анной Дольской, а по возвращении в Дубно велел своему генеральному писарю Орлику послать княгине шифр для дальнейшей переписки. В конце 1707 года к нему прибыл иезуит Заленский с универсалом от Лещинского. В нем говорилось, что для «преславного казацкого народа» пришла пора сбросить с себя ярмо чужого и несправедливого господства и возвратиться «к давним свободам и вольностям под отеческое и наследственное господство польского королевства»[174]. Заметно, что Станислав не рассматривал Мазепу как равноправного партнера по переговорам, а обращался и к нему и ко всему войску Запорожскому как «польский король, правдивый от веков государь Украины» к своим подданным, как «милосердный отец к блудным сыновьям», которые должны вернуться под его власть.

Согласно сообщению лютеранского пастора и придворного проповедника Карла XII Нордберга, в октябре 1707 года у короля Станислава был тайный посланец от гетмана, который сообщил, что «Мазепа предлагает королю польскому и шведскому свое содействие и… обещает устроить мосты для шведского войска, если короли станут покровительствовать его намерениям. Московское войско, которого будет в Украине тысяч шесть или семь, будет истреблено»[175]. Будущий договор Мазепы с Лещинским предусматривал, что вся Украина с Северским княжеством, с Черниговом, Киевом и Смоленском присоединится к Речи Посполитой, а гетман будет вознагражден княжеским титулом и Полоцким и Витебским воеводствами на правах, какими обладал герцог Курляндский. В этом универсале Мазепа и Лещинский фактически возвращались к идеям Гадячского договора 1658 года между Гетманщиной и Польшей, в очередной раз планируя создание Речи Посполитой трех народов.

С другой стороны, в последних работах о связях Станислава и Мазепы в научный оборот вводится ряд документов: проект политических преобразований на Украине, составленный в окружении Лещинского, протокол допроса его агента Вольского и не известная ранее переписка Мазепы с руководителем русской внешней политики Ф. А. Головиным. Эти находки, а также опубликованная еще в XIX веке секретная инструкция Вольскому с учетом новых данных о сделанных им устных предложениях Мазепе показывают, что обещания о сохранении власти Мазепы над «Малой Россией» в составе Речи Посполитой и пожалования гетману Черниговского княжества не были зафиксированы в письменных обязательствах польско-шведской стороны. Ведь истинный план Лещинского состоял в том, чтобы добиться от шведов санкции на передачу Левобережной Украины в случае ее отторжения от России под прямое управление польской короны. Поэтому Станислав намеренно старался избежать предоставления Мазепе письменных деклараций о сохранении его власти над Гетманщиной в случае перехода на сторону Карла XII. Но Мазепа отверг сотрудничество с Лещинским и шведским королем еще до получения оригиналов секретных документов, которые Вольский оставил в Люблине, а розыск по делу Вольского и его допрос были проведены под полным контролем русских офицеров в ставке гетмана. Согласно выводам К. Кочегарова, это свидетельствовало об отсутствии у Мазепы каких-либо замыслов поддержать Лещинского и шведов и о его лояльности по отношению к царю в тот момент[176].

Так или иначе, но поскольку сторонники Августа II в Польше не признали Станислава королем и не порвали союза с Россией, в 1707–1709 годах он не отправился с Карлом XII в поход на восток, как предполагалось ранее, и не мог соединиться с Мазепой. Король был вынужден оставаться на родине и держать при себе шведский корпус генерала Эрнста фон Крассова.

Тем временем Август, изучив сложившуюся к тому времени военную ситуацию, в июне 1709 года заключил с датским королем соглашение о защите неприкосновенности германских владений обеих сторон и о возможности анти-шведского выступления. А в начале июля того же года Дания, Саксония и Пруссия подписали договор, по которому Пруссия обязалась препятствовать прохождению шведских войск через бранденбургскую территорию. 27 июня (8 июля) 1709 года шведы потерпели сокрушительное поражение от Петра I под Полтавой. Лишь после этого события Август II счел выгодным возобновить войну с Карлом, объявил недействительным Альтранштедский договор и двинул из Саксонии в Речь Посполитую 14-тысячное войско.

В сентябре 1709 года в Люблине от имени русского царя был издан Манифест, предлагавший противникам Августа II принести ему присягу в верности. 26 сентября 1709 года в Торуни он встретился с Петром I. Переговоры завершились 9 октября подписанием двух договоров. Первый из них провозглашал восстановление русско-саксонского оборонительного и наступательного союза против Швеции. Обе стороны обязались способствовать привлечению к этому союзу Пруссии, Дании и Речи Посполитой. Петр пообещал восстановить Августа на польском престоле и предоставить в его распоряжение вспомогательное войско. Выдача Августом II шведам Паткуля и его казнь «забывалась» русским царем. Второй документ, фигурировавший под названием «Особливого секретного артикула», уточнял предполагаемые территориальные приобретения сторон. Август II должен был получить Лифляндию, а Петр – Эстляндию. Все ранее заключенные относительно этих двух провинций договоры признавались утратившими силу.

Нельзя сказать, что поражение Карла под Полтавой стало для Станислава Лещинского неожиданностью – он видел, как сложно удерживать власть в Речи Посполитой и ему, и шведам. Он отрекся от трона и бежал в Померанию вместе с Эрнстом фон Крассовым. После этого Сандомирская конфедерация отменила все постановления его правления, в том числе и в пользу диссидентов. Политика веротерпимости, за которую ратовал не чуждый идеям развивавшегося Просвещения король, оказалась в Польско-Литовском государстве неприемлемой[177]. Королем Польши вновь был провозглашен Август II. В целом, два крупных военных конфликта первой четверти XVIII столетия выявили как своих победителей, так и жертв. Одной из последних и явилась Речь Посполитая, которая, тем не менее, изрядно истощив шведов на своей территории, отвела угрозу выступления Карла XII на западе и отвлекла его от более жесткой и прямой борьбы с Россией.

Эйфория от достигнутого длилась у Августа недолго. Несмотря на поддержку короля Сандомирской конфедерацией и Россией, присутствие саксонских войск на территории Речи Посполитой с 1713 года вызвало волну протестов польско-литовской шляхты во главе с подкоморием (судьей по спорам о границах владений) Кременецким Станиславом Ледоховским. В ноябре 1715 года он был избран маршалком анти-саксонской Тарно-градской конфедерации. Ледоховский получил столь широкую поддержку шляхты, что русский посол князь Григорий Долгоруков считал, в случае бескоролевья он мог бы претендовать на польский престол. Ледоховский организовал сильное войско конфедератов, вступившее в борьбу против саксонских сил на всей территории Речи Посполитой. Однако, обратившись к России с просьбой стать посредником между конфедерацией и королем, он совершил ошибку. Петербургу был выгоден конфликт для вмешательства во внутренние дела Республики. Ледоховский решил исправить свой неопрометчивый шаг переговорами с Веной, Стамбулом и Крымским ханством.

Вообще политика Петра в Речи Посполитой была направлена на поддержание разлада между королем и шляхтой. Подпитывали ее слухи о намерениях Августа утвердить престол за сыном еще при своей жизни, введя принцип vivente rege. При этом в саксонском кабинете до конца 20-х годов не существовало единого мнения о передаче польской короны наследнику. Например, Флемминг, прекрасно разбираясь в особенностях польской жизни, являлся принципиальным противником любого нарушения закона. Да и сам наследник Фридрих Август никак не проявлял своих намерений.

Летом 1716 года по просьбе Августа Сильного Петр I ввел в Польшу свои войска. Станиславу Ледоховскому ничего не оставалось, как распустить ополчение конфедератов и заключить с королем мир в Варшаве 3 ноября 1716 года. В следующем году Ледоховский был избран маршалком «Немого сейма», собравшегося 1 февраля 1717 года и длившегося всего шесть часов. Сейм был назван «Немым», поскольку на нем никто не выступал, кроме самого Ледоховского, зачитавшего текст Варшавского договора. Постановления принимались без обсуждения, а решающим на сейме был голос князя Догорукова. Сейм 1717 года принял рекомендации русских властей при полном безмолвии присутствовавших. Численность войск Речи Посполитой была ограничена 24 тысяч человек, что больше подходило для дворцовых парадов. При этом монахрия Габсбургов и Пруссия имели примерно по 100 тысяч, а Россия – около 300 тысяч солдат. На сейме следующего, 1718 года Ледоховский требовал вывода русских войск и заключения союза Речи Посполитой с Веной[178].

Все это время внутренних неурядиц Август не терял надежды, что ему удастся получить Инфлянты для Веттинов. Это ошибочное убеждение охотно поддержал в нем русский царь на встрече в Ярославле в 1711 году. При этом Петр отнюдь не забыл его «нечаянный» Альтранштедский мир со Швецией. С 1712 по 1718 год почти ежегодно в Россию отправлялись польские посольства с требованием Лифляндии. Август II продолжал участвовать в войне, посылая саксонские войска в состав сначала датской, а потом и русской армии во время борьбы за шведское Поморье. Однако эти действия принесли пользу не Саксонии или Речи Посполитой, а Пруссии, которая, согласно договору, заключенному с Петром, приняла в секвестр Щецин и устье Одера. При этом в договоре оговаривалось недопущение наследного принца на польский престол ни при жизни Августа, ни после его смерти. Прусский король Фридрих Вильгельм I рассматривал кронпринца, женатого на племяннице императора Карла VI, ставленником венского двора[179].

Обиженный Август ответил прекращением войны со шведами и заключением договора с императором Священной Римской империи Карлом VI и королем Великобритании Георгом I, который 5 января 1719 года был преобразован в союзный трактат с явной антирусской направленностью. России пришлось пойти на уступки и вывести свои силы с территории Империи и Речи Посполитой. Тем не менее в отношении территорий юго-восточного побережья Балтийского моря русская политика осталась неизменной.

Еще в мае 1718 года на Аланских островах между Швецией и Россией начались переговоры, которые имели все шансы завершиться мирным договором. В качестве одного из условий мира обсуждалось подтверждение условий Альтранштедского мира 1706 года, т. е. детронизация Августа II и, соответственно, «реституция» Станислава Лещинского. Это положение содержалось в проекте трактата, который дипломат А. И. Остерман, через несколько лет ставший вице-президентом Коллегии иностранных дел, в августе 1718 года переслал Петру. Соответствующая статья вошла и в окончательную версию мирного договора. Но по-прежнему непримиримый Карл XII закончил свой жизненный путь в Норвегии у крепости Фредриксхаль 3 ноября того же года, и документ не был подписан. Как видно, русский государь, соглашаясь терпеть у своих границ протеже побежденного противника, личной неприязни к Станиславу не испытывал. Без шведского короля Лещинский не представлял опасности для России, в отличие от Августа, который своими интригами создавал немало хлопот.

Петр I не допустил дипломатов Августа II к финальным мирным переговорам. Согласно заключенному в 1721 году Ништадскому миру, России целиком достались Карелия, Ингрия, Эстляндия и Лифляндия. Речи Посполитой не удалось получить никаких земельных приращений – она окончательно потеряла и Инфлянты, и, кроме того, полную ленную власть над Курляндией и Земгалией[180]. Дело в том, что еще в 1709 году герцогский совет Курляндии признал совершеннолетним 17-летнего герцога Фридриха Вильгельма Кетлера, который решил жениться на царевне Анне, дочери царя Ивана V Алексеевича и племяннице Петра, ставшей впоследствии российской императрицей. Брачный союз был заключен в Санкт-Петербурге в ноябре 1710 года, однако оказался скоротечным и бездетным. На обратном пути из российской столицы в январе 1711 года 18-летний Фридрих Вильгельм скончался, а его вдова Анна Иоанновна прибыла в марте в Митаву с телом мужа. После смерти Фридриха Вильгельма герцогский титул унаследовал его дядя Фердинанд Кетлер, но с тех пор де-факто Курляндия стала контролироваться Россией.

В итоге, используя во время Северной войны все средства для сохранения своей власти и для победы, Август Сильный оказался между сильным противником и еще более мощным союзником. Сначала пришлось уступить одному, а затем другому.

Так, Польское государство с его идеей сарматско-шляхетской демократии не выдержало испытания суровой политической реальностью. На завершающем этапе Северной войны последнее слово сказал Петр I. По иронии судьбы и условиям мирного договора Россия, по сути, стала гарантом государственного строя шляхетской демократии, а также обывательских прав, вольностей и прочих «гражданских прав и свобод».

Страсти и удовольствия Августа Сильного

С 1719 года Август II постоянно жил в Дрездене, наведываясь в Варшаву лишь на время сеймов. В этот период король старался проводить активную внешнюю политику и усилить свои позиции в европейском «концерте» держав. Уже в 1725 году он задумался об отречении от короны и проведении выборов в короли его сына в связи с браком дочери Станислава Лещинского Марии и французского короля Людовика XV, встревожившего политический небосклон Европы. Да и болезнь короля в 1726 году сделала вопрос о Польском наследстве важным для всей Европы. В 1725–1726 годах в саксонском кабинете шли бурные дискуссии о принципах внешней политики. По вопросу о том, кого выбрать союзником на континенте, одни министры выступали за Венскую лигу (Габсбурги и Испания), другие – за Ганноверский союз (Великобритания, Франция, Пруссия), третьи вообще стояли за нейтралитет. Что касается России, то сам Август считал, что после смерти Петра I союз с «ослабевшей» державой во главе с вдовой императора для него бесполезен. К тому же после смерти Екатерины в 1727 году под угрозой оказалось дальнейшее участие России в Венском альянсе. Необходимо было одержать верх над соседями, чтобы обеспечить саксонское престолонаследие в Польше и совместить поддержку этого проекта союзниками с планами участия в назревавшей проблеме наследства Габсбургов в связи с непризнанием рядом держав Прагматической санкции императора Карла VI о наследовании престола в Вене по женской линии.

Поэтому неудивительно, что дипломатия Августа была двойственной. В 1726–1727 годах состоялись миссии в Лондон и Вену, при этом субсидии имели второстепенное значение: перспектива союза с императором или английским королем зависела от гарантии Польского наследства. Саксония – Речь Посполитая стремилась в великие державы и лелеяла мечты быть посредником на переговорах. Параллельно король и его министры сознавали, что Саксония слаба, боялись вступить в любую войну на стороне великих держав и потерять статус-кво в Польше.

В 1628 году Флемминг умер, и первым министром стал барон Мантейфель, стремившийся к Тройственному союзу между Саксонией, Пруссией и Австрийским домом. На фоне борьбы при Дрезденском дворе провенской, пропрусской и профранцузской партий и польских интересов Петербурга, Вены и Берлина эта идея потерпела крах. В июне 1730 года Август II демонстративно сблизился с Пруссией, проведя вместе с прусским королем Фридрихом Вильгельмом I (1713–1740) парад войск под Мюльбергом. А в мае 1732 года он подписал направленную против монархии Габсбургов франко-саксонскую конвенцию, что привело к заключению в сентябре этого года договора, названного по имени русского дипломата трактатом Карла Густава Левенвольде.

Еще в 1731 году Левенвольде был отправлен в звании полномочного министра в Берлин и Вену, чтобы уладить польские дела и найти жениха для Анны Леопольдовны, племянницы императрицы Анны Ивановны. Он предложил два варианта – бранденбургского маркграфа Карла и брауншвейгского принца Антона-Ульриха, которого и предпочла императрица. Осенью 1732 года Левенвольде вторично посетил Берлин и на этот раз заключил трактат об избрании в Польше нового короля, а в Курляндии герцога, после смерти Августа II, здоровье которого к этому времени сильно ухудшилось. Стороны обязывались сохранять внутреннее устройство Польши и не допускать наследования ее престола Веттинами или ставленником Франции, поддержав кандидатуру португальского инфанта Дона Эммануэля. Одна из статей, по желанию русской императрицы, гласила, что после смерти герцога курляндского на его место долджен быть избран второй сын прусского короля Август Вильгельм. Впрочем, договор 1732 года не был окончательно ратифицирован Веной. Правительство Карла VI еще могло примириться с обещанием Курляндии прусскому принцу, но в то же время настаивало, чтобы Фридрих-Вильгельм отказался от притязаний на Юлих и Берг. Поэтому по требованию имперского посла в Петербурге трактат Левенвольде не был ратифицирован и в действие не вступил из-за явного преобладания в нем прусских интересов. К тому же почти одновременно примас Теодор Потоцкий подписал в ноябре 1732 года договор о союзе с монархией Габсбургов, являвшийся, по сути, возобновлением их союза от 1677 года[181].

Будучи формально союзником России, Август II заключал против нее тайные альянсы. Во время своего правления приблизил к себе шляхтича Вацлава Будько, который фактически являлся главой тайной службы при короле. После смерти Петра Великого в 1725 году у польского короля вспыхнули надежды вернуть контроль над Курляндией. Пользуясь ростом антироссийских настроений среди курляндского дворянства, он летом 1726 года пытался навязать ей в герцоги своего незаконнорожденного сына графа Морица Саксонского и устроить его брак с вдовствующей герцогиней Анной Иоанновной. Когда Мориц, к тому времени уже опытный полководец, к тому времени сменивший три армии и служивший во французских королевских войсках под именем графа де Сакса, посватался к герцогине, та дала свое согласие и попросила императрицу Екатерину I поддержать этот брак. Екатерина вроде бы была согласна, но Александр Меньшиков сам желал заполучить эту корону. Мориц был готов отстоять свое право с оружием в руках, и, согласно письмам, эти намерения были поддержаны его возлюбленной, французской актрисой Адриенной Лекуврёр. Она даже послала Морицу деньги для найма солдат, чтобы он мог занять курляндский престол. Так или иначе, 28 июня 1726 года (по новому стилю) курляндский ландтаг единогласно избрал Морица герцогом Курляндским и выразил согласие на его союз с Анной Иоанновной.

Против курляндской авантюры выступила знать Речи Посполитой. Польские магнаты на сейме в Гродно осенью 1726 года оспорили легальность проведенного выбора, объявили Морица изменником и бандитом и потребовали от него вернуть диплом элекции, а от короля – предпринять шаги для инкорпорации Курляндии. В марте 1727 года начались подготовительные работы по преобразованию Курляндии из вассального герцогства в провинцию Речи Посполитой, а в августе в Митаву прибыла польская комиссия с экскортом 5–6 тысяч солдат. Под угрозой потери автономии курляндское дворянство отказалось дальше поддерживать Морица.

Реакция России тоже не заставила себя ждать. В июле 1727 года герцогство посетил Александр Меньшиков, чтобы аннулировать элекцию сына Августа и заставить местное дворянство избрать герцогом князя Петра фон Гольштейн-Бека. Получив твердый отпор, он по возвращении в Санкт-Петербург убедил Екатерину I предпринять вооруженную интервенцию. Из-за смерти императрицы русские войска двинулись в Курляндию только в августе 1727 года. Располагая корпусом из трех пехотных и двух кавалерийских полков, генерал Петр Ласси не встретил никаких проблем с изгнанием Морица Саксонского, которого охраняли всего 200 человек, сначала из Митавы, а потом и вовсе из Курляндии. Затем Ласси принудил польско-литовских комиссаров отослать своих солдат и опротестовал изменение статуса герцогства. Это означало сохранение status quo в Курляндии, что было успехом России. Этот успех был закреплен декларацией, по которой Петербург и Вена не соглашались на инкорпорацию Курляндии Речью Посполитой. При Анне Иоанновне и так называемой «германской фракции» при русском дворе международные позиции польского короля заметно ослабли и были созданы благоприятные условия для политики союза «Трех Черных Орлов» в лице России, монархии Габсбургов и Пруссии, устроившего три раздела Польши[182].

Впрочем, на дальнейшем жизненном пути Морица Саксонского провал курляндской авантюры сказался, скорее, положительно. Здесь следует упомянуть о том, что он рано, но успешно начал военную карьеру. Уже в 12 лет он получил звание прапорщика. Позже Морис вспоминал, что, услышав эту новость, он «был пьян от радости». В 13 лет отрок пешком прошел от Дрездена до Фландрии, где участвовал в знаменитой битве при Мальплаке в 1709 году, в ходе которой армия Великого союза (Британия, Священная Римская империя, Нидерланды) под командованием герцога Мальборо и принца Евгения Савойского одержала пиррову победу над французской армией маршала Виллара. Когда завершилась война за Испанское наследство, Морицу было всего 17 лет, но он успел повоевать во Фландрии и в Померании, отличился отвагой и командовал им же самим вымуштрованным кавалерийским полком. Несмотря на поражения шведов в то время, он высоко ценил шведскую тактику и военный гений Карла XII.

В 18 лет юношу против воли женили на богатой 14-летней Виктории фон Лебен. Брак оказался неудачным, и он принялся транжирить ее наследство на содержание кавалерийского полка и легиона любовниц. Он любил повторять, что жены являются «бесполезным предметом мебели для солдата». В конце концов, в 1721 году, когда наследство Виктории было потрачено, этот союз завершился расставанием после того, как Мориц вступил в связь с горничной, свидетелем которой стала его жена, чтобы обеспечить развод. В 1717 году в ходе войны против Османской империи Мориц вместе с принцем Евгением Савойским участвовал во взятии Белграда. А после того, как его брак был аннулирован, Версаль показался ему самым лучшим местом для головокружительной военной карьеры. Регент Филипп Орлеанский охотно взял его на службу.

Во Франции он серьезно взялся за изучение литературы, математики и военного искусства. Граф де Сакс показал себя не только удачливым французским военачальником (во время войны за Польское наследство о нем сказали, что он стоит 3 тысячи солдат), но и ловким придворным. Без него не обходился ни один праздник в Версале или королевская охота. Он сумел стать близким другом Вольтера и всесильной королевской фаворитки мадам де Помпадур, а также приобрел благосклонность Людовика XV, пожаловавшего ему очередной чин генерал-лейтенанта. Помпадур признавала его полководческий талант и мирилась с недостатками характера: «Мориц де Сакс ничего не понимает в тонкостях любви. Единственное удовольствие, которое он получает в обществе женщин, может быть названо словом “разврат”».

Европейская слава к генералу Морицу де Саксу пришла во время войны за Австрийское наследство (1740–1748). Сначала он командовал французскими частями «добровольцев» (официально Франция вступила в войну только в 1744 году), помогавшими союзной Баварии. В 1741 году граф отличился при штурме чешской столицы Праги, а в следующем году – крепости Эгер. Эти военные достижения принесли ему и славу, и признание его полководческого дарования, которое высоко оценил прусский король Фридрих Великий.

В 1744 году граф де Сакс удостоился высокого чина маршала Франции и принял командование над Мозельской армией, которая успешно действовала против австрийских сил в Эльзасе. За май – сентябрь 1745 года французская армия под его командованием покорила почти всю Фландрию. Французские войска вступили в ее важнейшие города – Турне, Гент, Брюгге, Оденарде, Остенде и Брюссель. Победы французов под знаменами Морица Саксонского над союзной англо-австро-голландской армией следовали одна за другой: в 1745 году – при Фонтенуа, в 1746-м – при Року недалеко от Льежа и в 1747-м – при Лауфельде.

После заключения в 1748 году Аахенского мира Мориц жил в пожалованном ему замке Шамбор. В своем новом доме он соединил мир фантазии и распущенности. Замок охранялся отрядом драгун, состоявшим из африканцев, мусульман, турок и монголов. Ему пришлось повесить некоторых из них за грабежи крестьян. Параллельно маршал занимался обучением войск и несбыточными проектами – такими как создание германского королевства на Мадагаскаре или в Карибском бассейне, а также Израильского царства в Америке. Как видно, он во многом был похож на Августа Сильного. Как отмечал генерал Терон Вивер в своих «Flanders Fields» («Поля Фландрии»), написанных в 1745 году и опубликованных в «The Military Engineer» («Военный инженер») в 1931 году, «он был очень похож на своего отца, как внешне, так и характером»[183]. Он тоже был очень силен и мог рукой согнуть подкову.

В 1749 году Мориц встретился с Фридрихом II, и они несколько дней обсуждали военные вопросы. Фридрих назвал французского маршала «профессором всех генералов в Европе». После этой встречи Мориц попытался ввести прусские методы обучения в армии. К сожалению, офицеры не смогли полностью реализовать его замысел, а Мориц не смог проконтролировать необходимые реформы из-за своей внезапной смерти в 1750 году. Умер граф де Сакс в возрасте 54 лет. Ходили слухи, что он погиб на дуэли. Также есть версия, что преждевременная кончина постигла великого полководца в тот вечер, когда он принимал у себя восемь молодых актрис.

После себя Мориц Саксонский оставил замечательный трактат «Размышления» («Rêveries» – возможно, так будет точнее, хотя в ссылках на эту работу разные авторы называют ее или «Моими мечтами», или «Моими мечтаниями»), изданный в 1756 году. В нем он с большим знанием дела рассуждал о военной организации европейского государства и военном искусстве своего и предшествующего времени. Мориц выдвинул немало соображений, значительно опередивших его столетие не только в тактических концепциях и влиянии на ход битвы человеческого фактора, но и с технической точки зрения. Эти соображения включали: отказ от рекрутских наборов в пользу обязательной воинской повинности с ограниченным сроком службы; формирование легионов – самостоятельных тактических единиц из трех родов войск общей численностью до 3500 человек; обучение армии быстрым маршам; усиление огня пехоты легкими малокалиберными скорострельными пушками; замена хлеба сухарями, а шляп касками. Он заново открыл ритмичный марш, забытый со времен римлян, который должен был дисциплинировать солдат. В области тактики Мориц Саксонский пренебрежительно отзывался о траншеях, считая, что их легко взять. Он предлагал заменить траншеи редутами, которые в XVIII веке служили эквивалентом современного опорного пункта. В этом плане Мориц, очевидно, заимствовал практику использования редутов Петром I в Полтавской битве в 1709 году, что способствовало победе над шведами[184].

Существует довольно спорное мнение, что, если бы он был жив, Франция не проиграла бы Пруссии в Семилетней войне (1756–1763). Поскольку полководец был протестантом, его похоронили не в Париже, а в Страсбурге, в главной лютеранской церкви города – Святого Фомы. Пышная гробница Морица Саксонского является одной из достопримечательностей столицы Эльзаса.

В пылу политических интриг, в огне Северной войны, будучи победителем или униженным, король Август никогда не забывал о том, что жизнь неумолимо течет, и ею надо наслаждаться сегодня и сейчас. Уже в июне 1695 года его пребывание в Вене, откуда он собирался отправиться на войну с турками, было так описано разочарованным Джорджем Степни своему венскому коллеге Лексингтону: «Я очень хотел бы, чтобы он прекратил праздную жизнь и вернулся к делам, если он хочет быть принятым подобающим образом у императора. Но я начинаю думать, что он возьмет с собой в лагерь биллиардный стол и бальный зал»[185]. Даже поле боя и войну Август был не прочь превратить в военный праздник.

В отличие от распространенного мнения, что главным развлечением для него была «наука страсти нежной», отметим, что для Августа II все удовольствия были практически равноценны. Одним из них была игра министрами и придворными на «шахматной доске» своего окружения. С 1688 по 1746 год саксонский двор вырос в семь раз. Находясь при дворе, тот, кто понравился и показался полезным королю, довольно легко добивался своей цели и мог надеяться, что надолго останется в милости. Август предпочитал не вмешиваться в ссоры своих придворных и предоставлял им возможность выпутываться самим. Флемминг замечал, что такая манера поведения нередко приводила в ярость его метресс и даже министров. Король мог воздержаться при принятии важного решения и вернуться к нему с противоположным мнением. Ревниво относившийся к своему авторитету и к своей популярности, правду от собеседника он желал слышать только с глазу на глаз и без малейшей фамильярности. Август нелегко забывал обиды, но прощал их. Он пристально, подобно французскому королю Людовику XIV, следил за своими придворными. Каждый из них считал, что король знает мнение обо всех окружавших его, однако не знал, что при дворе думают о нем самом. Он развлекался и вел придворную интригу одновременно, настраивая друг против друга министров и слуг так, что каждый считал, что он его любимец. При этом те, кто обращался к нему с подчеркнутым почтением к его титулу, ни в чем не знали отказа[186].

Бесчисленные увлечения женщинами являлись неотъемлемой чертой натуры Августа, хотя бытует точка зрения, что антураж любовных побед был ему нужен, чтобы поддерживать реноме первого мужчины в своем композитарном королевстве, а на самом деле король не слишком нуждался в любви. Он, мол, больше играл, чем переживал, разыгрывая сцены ревности, изображая рыцаря и бросая к ногам женщин огромные деньги, но не любя их на самом деле. Вряд ли дело обстояло именно так. Да, Август прежде всего любил самого себя, но без женщин он тоже существовать не мог, о чем уже свидетельствовало его первое путешествие по Европе.

В первую очередь, он притягивал к себе особ противоположного пола потому, что являлся королем, властителем, что само по себе подразумевало сильный афродизиак. Он дарил возлюбленным драгоценности, осыпал деньгами, даровал титулы и земли, устраивал бесконечные праздники. Но даже сам по себе, без королевской короны и без курфюршеского титула, Август имел все то, что нравится женщинам в мужчине. Мало того, что он был щедр и окружен великолепием, – он обладал даром нравиться всем, и особенно прекрасному полу. Он умел казаться средневековым рыцарем, высоко ценившим на словах женскую добродетель, и донжуаном, не щадившим на деле ничьего целомудрия. Самой твердой добродетели сложно было устоять перед королем: одних женщин он увлекал своей восторженностью, других одолевал притворной холодностью.

Август перенимал французскую моду на любовь с энтузиазмом, заведя первую метрессу – графиню Анну фон Ламберг – в 16 лет. Его донжуанский список включал высокородных аристократок, дам с сомнительной репутацией, куртизанок и даже пленниц. Сам король делил всех женщин на три категории – «девушки», «шляхтяночки» и метрессы. Первыми были женщины из народа, актрисы и танцовщицы, ненадолго привлекшие его внимание. Вторые – красивые панночки из провинции, бывшие при дворе проездом и нередко не знавшие, как себя вести. Они тоже короткое время гостили в алькове Августа, который одновременно умудрялся иметь несколько любовниц. Высшей категорией королевских наложниц были метрессы, чары и ум которых задерживали около них Августа на долгие годы. Наиболее известными фаворитками короля были Аврора Кенигсмарк (1694–1696), Ульрика фон Тешен (1700–1705), Анна Козель (1705–1713) и Мария Магдалена фон Денхоф (1713–1719).

На некоторое время его внимание поглотила плененная в войне с Османской империей в 1683–1699 годах турчанка Фатима, попавшая под Будой в руки фельдмаршала Флемминга. Очаровательное дитя тронуло сердце военного, и он привез ее в свою резиденцию в Берлине. Там девочка воспитывалась вместе со старшей дочерью Флеминга. Когда последняя вышла замуж за каштеляна и дипломата Яна Ежи Пшебендовского, она взяла с собой Фатиму, оказавшуюся, таким образом, при королевском дворе. Молодая турчанка привлекла Августа не только восточной красотой, но и интеллектом, удивительно сочетавшимся с простодушием, мягкостью и добротой. В ее обществе король наслаждался покоем, отдыхая от бурного темперамента, колкого юмора и стяжательства тогдашних своих метресс. Их связь была тайной, пока о ней случайно не узнала пани Пшебендовская, которая срочно выдала Фатиму замуж и отправила подальше от двора. Среди возлюбленных Августа также числилась и известная французская танцовщица Анжелика Дюпарк.

Даже если у курфюрста-короля, согласно легенде, и не было 300–365 внебрачных детей, он произвел их достаточно, чтобы завоевать репутацию мужчины с исключительно мощной потенцией. Официально Август признал 11 детей. Наиболее известными из них являлись Мориц Саксонский от Авроры Кенигсмарк, впоследствии блестящий французский полководец маршал де Сакс; фельдмаршал Иоганн Георг Саксонский от княгини Урсулы Любо-мирской, более известный как шевалье де Сакс; и политическая авантюристка Анна Каролина Ожельская от француженки Генриетты Ренар-Дюваль, ставшая в 1728 году во время визита в Дрезден прусского короля Фридриха-Вильгельма I первой (и, возможно, единственной) возлюбленной кронпринца Карла-Фридриха, будущего Фридриха Великого. От одной из незаконнорожденных дочерей Морица Саксонского ведет свое происхождение знаменитая французская писательница Жорж Санд (1804–1876). Придворному живописцу Луи де Сильвестру король рекомендовал изображать на картинах его метресс как королев, а незаконных детей – как законных[187].

Ориентируясь на Короля-Солнце, Август II пытался проводить в Польше централизаторскую политику, но традиции шляхетской вольницы оказались сильнее. Ему не удалось подчинить себе поляков силой оружия, но зато он привлек их к себе блеском и пышностью своего двора, вся тяжесть содержания которого ложилась на Саксонию. Обладая немалыми наследственными богатствами, король мог удовлетворять свою страсть к пышности, забавам и празднествам. Блестящие турниры и многолюдные карусели привлекали толпу гостей в Варшаву и в Дрезден. Миниатюрная пристань замка Морицбург к северо-западу от Дрездена, являвшегося охотничьей резиденцией саксонских курфюрстов, служила декорацией для «морских сражений» – одной из любимых забав короля. В 1723–1736 годах по приказу Августа Охотничий замок на воде, возникший как охотничий дом герцога Морица в 1542–1546 годах в окружении очаровательных озер и лесов, был перестроен в замок в стиле барокко с прекрасной террасой. И по сей день в его трапезной находится самая известная в мире коллекция рогов оленей, лосей и косуль, которая собиралась в течение 250 лет. Иногда ее еще называют Оленьим залом. Среди экспонатов коллекции – огромные лосиные рога, подаренные Августу Петром I. Согласно легенде, их возраст составлял пять тысяч лет. Король создавал комфорт и стиль везде, где бы он ни был. Великолепные кожаные обои с тиснением на стенах дополнялись отделкой из листового серебра и множеством картин, изображающих сцены охоты. Кровать короля в спальной комнате замка была украшена балдахином, выполненным из более чем миллиона перьев различных птиц. При Августе придворные охоты приобрели невиданный доселе размах. Егеря загоняли оленей в воду озера, а гости расстреливали беззащитных животных прямо со стен замка.

Частым развлечением при дворе являлось подбрасывание лис. Накануне ловчие ловили животных и запирали их в клетках. Арену покрывали полотнами прочного холста. Два человека становились на расстоянии шести-семи метров друг от друга, в руках каждый из них держал концы упругой ткани, лежащей на земле между ними. Затем на поле выпускали животных, которые, стремясь спастись, начинали бегать и, естественно, наступали на ткань. Когда лисица пробегала между участниками действа, те изо всех сил натягивали ткань, подкидывая животное в воздух. В состязании могло участвовать несколько команд, и побеждала та пара, чья лисица взлетала выше других. При удачных бросках высота полета лисиц достигала семи метров, сами они калечились или погибали, зато придворные веселились от души. Однажды на состязании в Дрездене, в котором Август лично принял участие, было подброшено и погибло 647 лисиц, 533 зайца, 34 барсука и 21 лесная кошка. По рассказам очевидцев, демонстрируя свою силу, он удерживал свой конец одним пальцем, тогда как с другой стороны холст держали двое самых сильных слуг[188].

Как заметил американский историк Дэвид Куртрайт, преобладание на фоне глобального похолодания, катастроф и гражданских потрясений «меланхолии» или «клинической депрессии» было одной из причин быстрого и широкого распространения в XVII веке шести продуктов потребления, которые либо стимулировали, либо умножали человеческие ощущения. Этот феномен он назвал «психоактивизирующей революцией». В те времена потребление алкоголя, опиума, кофе, чая, шоколада и табака росло с каждым днем, ибо они помогали современникам «справиться с жизнью, живя на грани непригодности или смерти», и прежде всего людям, которые могли потреблять табак и пить. Любая домохозяйка умела варить пиво, а пивовары устраивали между собой соревнования, кто лучше его сварит. Высшие и средние слои часто потребляли заграничные вина и крепкие напитки, облагавшиеся высокими пошлинами.

Пьянство было всеобщим пороком, перекочевавшим в век Просвещения. Этим пороком в высшей степени страдал король Август. Во время его правления в Польше-Саксонии сложно было найти абсолютно трезвого человека. Выражение «In vino Veritas» (истина в вине) стало аксиомой жизни. На фундаменте пьянства решались важнейшие проблемы – общественные и личные, между светскими и духовными лицами. Пьянство с королем было удобным поводом для просьбы о повышении в должности. Август нередко пил без меры, предпочитая венгерское вино, но не гнушался и водки. Он любил устраивать банкеты и пьяные оргии со своими министрами и шляхтой, на которых самых заядлых пьяниц, победивших в этом «рыцарском» состязании, одаривал староствами и орденами Белого Орла[189].

Еще одна страсть Августа Сильного – страсть к архитектуре барокко – позволила ему стать знаковой фигурой в немецкой истории. При всех особенностях политики и характера короля его личность символизирует саксонский «золотой век», блеск дрезденского двора и расцвет самого Дрездена, пополнившегося множеством изумительных строений и ставшего одной из культурных столиц Европы. Не случайно в Европе его называли «Флоренцией на Эльбе». За короткое время город превратился в центр искусства эпохи позднего барокко: все здания, построенные во время правления Августа здесь и в Варшаве, выполнены в барочном стиле. Был заново отстроен на правом берегу Старый Дрезден, уничтоженный пожаром 1685 года. Король нередко принимал участие в разработке этих проектов.

Так, он сам спроектировал дворцовый комплекс Цвингер и поручил его воплощение в жизнь архитектору Пеппельману. Строительство Цвингера началось в 1709 году. Первоначально комплекс планировался как оранжерея, но в процессе работы проект менялся. Цвингер строился между двумя крепостными валами Дрездена, сходившимися под углом. Отсюда и название дворца, означавшее площадь между валами. Подражая Версалю, Август хотел, чтобы во время торжественных приемов в оранжерее между экзотических деревьев прогуливались придворные. Сначала появились две Закругленные галереи, соединявшие Физико-математический павильон с юга и Французский павильон с севера. В 1712 году с южной стороны комплекса были построены Прямые галереи и Коронные ворота, увенчанные польской короной. Август Сильный не раз посылал Пеппельмана в Рим, Вену и Париж для знакомства с новинками архитектуры.

К бракосочетанию его сына с дочерью императора Иосифа I Марией Жозефой Австрийской в 1719 году спешно, с использованием дерева, возвели западную часть дворца с Немецким павильоном и Музеем фарфора. Почетными гостями на свадьбе были монархи семи государств, немецкие и итальянские правители, многочисленные аристократы. Торжество стоило казне 4 миллиона талеров. Цвингер поражал великолепием, но из-за недостатка денег строительство было заморожено до 1722 года, когда западные галереи перестроили из камня, и между ними возник Колокольный павильон. Ансамбль дополняли многочисленные статуи, в том числе и самого Августа. Во дворе Цвингера расположили четыре бассейна с фонтанами, а через Французский павильон можно было пройти к красивейшей скульптурной группе «Купальня нимф» с фонтаном. К 1730 году из Цвингера убрали деревья и торжеств больше не проводили – вместо этого уже тяжелобольной король создал в нем естественно-научные и художественные музеи. Так, Картинная галерея и сегодня славится огромным количеством работ великих мастеров.

При Августе II Дрезден стал первым немецким городом, в котором появились общедоступные музеи. Тогда по количеству музеев и сокровищниц в германских землях Дрезден превосходили только Вена и Мюнхен. В 1724 году на основе придворной кунсткамеры, основанной еще в 1560 году, был создан музей-сокровищница «Зеленые своды». Король приказал обустроить девять тематических залов, где выставили уникальные экспонаты, собранные им самим и его предшественниками. В сокровищнице хранилась самая богатая коллекция китайского фарфора и редчайшие драгоценности в Европе.

Со всей Европы в Саксонию, где были созданы благодатные условия для творчества и работы, ехали известные творцы. На службе Августа состояли ювелир Иоганн Мельхиор Динглингер и два его младших брата – эмальер Георг Фридрих и золотых дел мастер Георг Кристоф Динлгингеры; ювелиры Готфрид Деринг и Иоганн Генрих Келер, резчики по слоновой кости и скульпторы Маттхаус Даниэль Пеппельман и Бальтазар Пермозер. В Дрездене работал изобретатель фортепиано Готфрид Зильберман – известнейший органных дел мастер эпохи барокко в Центральной Германии. Из 50 созданных им органов 31 находились в Саксонии, а усовершенствованием своего фортепиано Зильберман был в значительной степени обязан указаниям Иоганна Себастьяна Баха.

Самые плодотворные годы жизни этого великого композитора были связаны с Саксонией. В 1721 году Бах стал кантором в церкви Св. Фомы (Томаскирхе) в Лейпциге. Чтобы упрочить свое положение, он стал добиваться звания придворного королевского композитора. Август Сильный и его наследник Фридрих Август очень ценили Баха, к тому же страший сын композитора Вильгельм Фридеман с 1733 года стал придворным органистом в Дрездене. Для снискания придворного звания Бах, учитывая вероисповедание короля, писал мессы. Композитор являлся довольно конфликтным человеком, и пока его прошение набирало бюрократические обороты, он вступил в острую дискуссию о назначении префекта хора. Тяжба длилась несколько лет и закончилась лишь после того, как в 1736 году Баху было присвоено искомое им звание придворного композитора. В 1750 году композитор скончался и был похоронен на кладбище при церкви Св. Иоанна, а после разрушения этой церкви во время Второй мировой войны в 1949 году его прах был перенесен в церковь Св. Фомы, где он работал. Там же ему поставлен один из самых красивых памятников[190]. В Лейпциге родился в 1646 году и сопровождал Петра I в Теплиц и Дрезден в 1712 году Готфрид Вильгельм Лейбниц.

Разорительная Северная война, страсти и творческие идеи Августа II требовали огромных средств, и казна нуждалась в постоянном пополнении. Как и многие современники, Веттин верил в теорию алхимиков о получении золота из разных реагентов, и содержал сонм авантюристов, пытавшихся реализовать эту призрачную мечту. Клад нашелся не там, где его искали: алхимику Иоганну Фридриху Беттгеру посчастливилось изготовить фарфор. В 1698 году 16-летний Беттгер стал учеником известного берлинского аптекаря Цорна. Попавшая ему в руки рукопись о философском камне вдохновила его попытаться открыть способ изготовления золота. Однажды Беттгер при свидетелях позолотил серебряные монеты и прославился как искусный алхимик. Им заинтересовались немецкие правители, и, в конце концов, он оказался в Дрездене.

В 1704 году Беттгера поместили в крепость Кенигштайн в Саксонской Швейцарии под надзор коменданта графа Эренфрида Вальтера фон Чирнхауза, известного математика, физика, минералога и владельца стекольной мануфактуры. При этом Иоганну предоставили все, что требовалось, как в плане необходимого технического обеспечения, так и в отношении личных капризов. Еще до появления Беттгера Чирнхауз почти добился результата в изготовлении фарфора: сохранившиеся после его опытов пять кружек имели абсолютно белый на изломе черепок. В 1705 году Чирнхауз и Беттгер получили из красной глины с высоким содержанием оксидов железа красный яшмовый фарфор, звеневший при постукивании и выдерживавший большие температуры. После обжига, шлифовки и полировки изделия из него выглядели созданными из драгоценного камня с выпуклыми рисунками. Скоро красный фарфор назвали «беттгеровским», но изобретатель свободы не получил, поскольку его производство стало государственной тайной. К тому же Август не терял надежды, что он откроет золото. В октябре 1708 года Чирнхауз скончался от дизентерии, а в марте 1709 года Беттгер объявил об изобретении технологии производства «отменного белого фарфора с изысканнейшей глазурью».

В январе 1710 года по приказу Августа II в Мейсене была заложена первая европейская мануфактура твердого фарфора, которой руководил Беттгер. Первые изделия Мейсенской мануфактуры имели большое сходство с китайскими аналогами, причем копировалось буквально все – цвета, формы, рисунки. И хотя их стоимость была значительно ниже китайских оригиналов, ее оказалось достаточно, чтобы погасить огромные долги, и казна Саксонии начала потихоньку пополняться. Август нанял молодых художников со всей Европы, и они общими творческими усилиями обратили саксонский фарфор в стиль рококо. На изделиях появились причудливые завитки и цветочные узоры, по цветущим полянам забегали розовые пастушки. Мейсенская посуда стала самодостаточной, узнаваемой и оригинальной. Особую линию изделий составляли статуэтки, в затейливом стиле изображавшие служанок-коломбин, маркиз, селянок и прочих особ, в основном женского пола. Только в апреле 1714 года изобретатель фарфора получил свободу, но все равно до самой смерти в марте 1719 году находился под наблюдением, чтобы сохранить тайну производства[191].

Успех Августа в деле производства фарфора не оставил равнодушными других государей Европы. Во время Семилетней войны прусский король Фридрих Великий разграбил Мейсенскую мануфактуру, но хрупкий фарфор дороги обозами в Берлин не перенес. Особую страсть к красоте саксонского фарфора питала и дочь царя Петра Великого, императрица Елизавета, стремившаяся не только воспроизвести, но и превзойти достижение Беттгера в Российской империи. Русский ученый-изобретатель Дмитрий Виноградов, добившийся получения фарфора, повторил судьбу своего саксонского предшественника. А впервые в Россию саксонский фарфор был завезен по случаю свадебного торжества Софии-Фредерики, будущей Екатерины Великой, в качестве подарка и представлял собой сервиз из тысячи столовых предметов, украшенных русским гербом и изображением ордена Андрея Первозванного.

С 1719 года окружение короля стало замечать ухудшение его здоровья: Август стал чаще засыпать днем, с трудом поднимался с постели, нередко отказывался от алкоголя. Эти признаки указывали на развитие диабета, распознать и лечить который доктора тогда не умели. В 1726 году левая нога короля воспалилась, один из пальцев превратился в незаживающую рану. Благодаря сильному организму и усилиям докторов значительная часть нагноения исчезла, но палец пришлось ампутировать. В последующие годы Веттин хромал при ходьбе и предпочитал двигаться плавно, в сопровождении гофмейстеров. Весил он около 110 кг, и в Дрездене для передвижения по дворцу использовал специально изготовленное для него инвалидное кресло на колесах. О танцах пришлось забыть, а во время конной езды ногу покрывали жестким чехлом, защищавшим пальцы. Королевская болезнь неоднократно и даже преждевременно служила поводом для начала предвыборных торгов при иностранных дворах, о которых читатель узнает ниже. Последние дни Августа наиболее ярко описаны польским историком Шимоном Ашкенази, на которого часто ссылаются биографы этого короля[192].

Фатальным для Августа оказался 1733 год, когда он решил поехать из Дрездена на сейм в Варшаве. По дороге король встретился с прусским министром Грумбковым. Поприветствовав его и усаживаясь в свою карету, Август случайно задел больной ногой дверную раму. Рана открылась, и по прибытии в столицу вечером 16 января Август был так болен, что «его вынесли из кареты и занесли в постель». Эта сцена осталась невидимой для зрителей. На следующий день здоровье короля позволило ему принять несколько гостей, среди которых были великий маршалок коронный Юзеф Мнишек, под-канцлер коронный и епископ Краковский Ян Александер Липски. На встрече с ними Август старался не выдавать своей слабости. 18 января количество посетителей в Саксонском дворце значительно увеличилось, и король дал несколько частных аудиенций, в основном для прибывших министров. Первоначально его планировалось перевезти в Королевский замок, однако врачи не позволили это сделать из-за опасения ухудшения здоровья.

Манипуляции докторов оказались тщетными. Когда 26 января 1733 года состоялись дебаты Чрезвычайного сейма, состояние короля было настолько серьезным, что он не мог принять участие в голосовании. Во вторник 27 января Август II не смог принять посетителей, сделав исключение для хорунжего коронного Яна Клеменса Браницкого. Ашкенази писал об этих днях: «Он не допускал к себе никого, кроме врачей и слуг». Виленский каштелян Казимир Чарторыйский, создавший магнатскую партию Чарторыйских и связанных с ними дворянских родов (т. н. фамилию), рассчитывавшую при помощи России добиться верховной власти в Речи Посполитой, даже пытался подкупить королевского камердинера, предложив ему несколько тысяч дукатов за доступ к умирающему Августу II.

Продолжавшиеся дебаты в сейме вынудили короля поучаствовать в минимальных процедурах. 28 января, в среду, сидя в своем вращающемся кресле, он принял шляхетскую делегацию. Его сопровождал Мнишек. Делегаты проинформировали правителя об избранном маршалке сейма. Состояние Августа казалось довольно оптимистичным, и атмосфера встречи была, по их мнению, хорошим прогнозом для будущих заседаний. Такое настроение длилось недолго – в четверг, пятницу и субботу в Варшаве уже циркулировали слухи о критическом состоянии здоровья короля.

30 января его состояние стало настолько серьезным, что в Саксонском дворце было принято решение послать за исповедником – миссионером отцом Сен-Жерменом. Через некоторое время Сен-Жермен был допущен к королю, который, хотя и страдал от постоянной боли, не терял воли и рассудка. Всем лицам, присутствующим в королевских апартаментах, пришлось уйти, и только затем Август II начал свою исповедь. Согласно рассказу исповедника, он еще не чувствовал смертельной опасности, но подчинялся «воле и распоряжению Бога». Силы не позволили ему исповедаться без поддержки исповедника (эта исповедь была четвертой в его жизни). Разговор и исповедь длились около двух часов.

К 31 января гангрена распространилась на всю ногу. По свидетельствам очевидцев, король был не в состоянии самостоятельно встать на колени и принять причастие. Отец Сен-Жермен позаботился о том, чтобы все церемонии, связанные со спасением души Августа, были завершены, включая последнее помазание, заявление о том, что король прощает своих врагов и сам просит прощения, и, наконец, Святое причастие. В ночь с 1 на 2 февраля Август Сильный потерял сознание, затем ненадолго пришел в себя и около 5 часов утра скончался. В источниках нет ясного подтверждения распространенной информации о чрезвычайно болезненном и мучительном конце его земного путешествия, которое венчала знаменитая фраза «Вся моя жизнь была одним сплошным грехом». Напротив, во время исповеди король заметил: «Никогда не думал о том, чтобы навредить Польше, я всегда старался хранить Речь Посполитую и мир в ней»[193].

В 9 часов утра отец Сен-Жермен отслужил мессу в первой комнате королевских апартаментов. Там присутствовали маршалок Мнишек и под-канцлер Липски. Исповедник также огласил последнюю волю Августа II, который передавал все свои обязанности сыну и просил его сделать благочестивое пожертвование для бедных. Сен-Жермен заверил собравшихся, что король умер благочестиво, примирившись с Богом. Вероятно, после этой церемонии маршалок Мнишек отправился к архиепископу Гнезненскому Теодору Потоцкому, чтобы официально сообщить ему о смерти короля.

1 и 2 февраля тело короля находилось под охраной в Саксонском дворце. Лишь 2 февраля около 10 часов вечера по инициативе Мнишека его перевезли в Королевский замок. Эта церемония была закрытой. Неспешность доставки королевского тела в официальную резиденцию можно объяснить желанием сохранить в тайне его кончину как можно дольше, ведь Веттин умер при чрезвычайных обстоятельствах – во время работы сейма. Только 3 февраля, после перемещения тела Августа II в Королевский замок, заседания сейма были завершены, и депутаты посетили мертвого короля[194]. Прощание имело приватный характер, потому что тело еще не было готово для публичного представления. По сути, король скончался в изоляции от своих польских подданных. Парадокс заключался в том, что в столице присутствовало много шляхты в связи с дебатами в сейме.

Август II был торжественно похоронен в Вавельском соборе. Его внутренности хранятся в костеле Капуцинов в Варшаве, а сердце погребено в Кафедральном соборе в Дрездене. Говорят, если мимо проходит красивая женщина, оно начинает биться…

И по сей день символом Дрездена является Золотой всадник, изображающий короля-курфюрста, скачущего в направлении Польши. На золотом коне, в золотых римских доспехах и сандалиях он встречает гостей при входе в исторический центр города. Изготовление памятника, вылитого из меди Людвигом Видеманом по эскизам французского скульптора Жозефа Винаше, началось еще при жизни курфюрста-короля в 1732 году. В 1735 году его покрыли амальгамным золотом, а спустя год памятник торжественно был открыт. Во время Второй мировой войны Золотого всадника демонтировали и спрятали, а в 1956 году в связи с 750-летием Дрездена после реставрации и покрытия новым слоем золота установили на прежнем месте.

Вторая корона Станислава Лещинского

Возвратив польскую корону Августу Сильному, Станислав бежал в померанский Штеттин, а оттуда в Швецию, куда он еще раньше отправил жену и детей. Поселились Лещинские в городе Кристианстад. Их семья была популярна в Швеции, супругов часто приглашали на приемы, а Екатерина Лещинская стала подругой вдовствующей королевы Гедвиги Элеоноры, которая до самой своей смерти в 1715 году подчеркивала свою роль хозяйки и первой леди Швеции. Вместе с тем, оказавшись не у дел, второй польский король ощущал себя «не в своей тарелке». К тому же он видел, что после возвращения Августа Сильного на трон стабилизации ситуации в Речи Посполитой, находившейся в состоянии войны, не произошло. В 1712 году он решился на отчаянный шаг – инкогнито, в мундире французского офицера, отправившись с небольшим сопровождением через земли Габсбургов в Турцию, где тогда находился Карл XII в поисках союза с султаном против России и Польши. Миссия Лещинского закончилась полным фиаско: шведский король не желал мира для его родины и даже не утвердил факт его отречения от трона.

С позволения еще отчаянно цеплявшегося за войну Карла XII в 1714 году семья Лещинских переехала в княжество Цвайбрюккен, которое шведский король предоставил Станиславу во владение. В попытках отвлечься и жить дальше, Лещинский занялся перестройкой и украшением своей резиденции, а также пригласил французскую театральную труппу, которая стала называться «Театр Его Милости Короля Польского». Но жизнь его семьи в Цвайбрюккене была омрачена двумя тяжелыми обстоятельствами. В 1716 году саксонский офицер Лакруа совершил покушение на Лещинского, которого спас Станислав Понятовский – по иронии судьбы, отец последнего короля Польши Станислава II Августа Понятовского. А в 1717 году скончалась любимая дочь Станислава Анна, отличавшаяся не только красотой, но и выдающимся интеллектом.

После гибели в 1718 году своего покровителя – шведского короля – Лещинский был вынужден покинуть свое княжество и просить герцога Лотарингии Леопольда I об убежище, после чего с разрешения Регента Франции герцога Филиппа Орлеанского поселился в Виссембурге (Висамбуре) в Эльзасе, где он проживал с 1719 по 1725 год. Приняли Станислава по-королевски – его супруга Катаржина обрела штат фрейлин во главе с графиней де Линаж, а он сам – полк кавалерии, выполнявший функции его гвардии. При дворе Лещинских также пребывали поляки – два иезуита, воевода Михал Тарло и маршалок Станислав Мешек.

У Станислава еще оставался шанс вернуться в Варшаву и после смерти Карла XII, которая не повлияла на нейтральное отношение к нему русского царя. Недовольный поведением Августа Сильного, Петр через своего посланника Г. Ф. Долгорукого в 1719 году вел активную переписку с анти-королевской партией в Великом княжестве Литовском. В одном из своих писем Петр отмечал: «Не видим мы никакой от него (Лещинского – Л. И.) себе опасности», поскольку «протектор оного король швецкой уже умер». Исчезновение шведской угрозы открывало для Станислава путь к трону с согласия и при поддержке российского государя. Он не стал упускать свой шанс и вступил в переписку с Меншиковым, отправляя в Россию курьера за курьером. Однако Ништадский мирный договор, отразив изменение политической ситуации, ни словом не упомянул о Лещинском.

Скоро судьба улыбнулась поверженному скитальцу – в 1725 году его дочь Мария стала невестой юного французского короля Людовика XV. После свадьбы Станислав с Катаржиной перебрались в замок Шамбор – самый величественный из замков Луары[195].

Давняя опека Лещинского Францией органично вписывалась в русло дипломатии Версаля. Еще во время войны за Испанское наследство послы Людовика XIV стремились склонить на свою сторону шведов, чтобы с их помощью восстановить былое преобладание Франции на континенте. Тем не менее в своих стараниях разрушить тонкую стену, пока еще отделявшую конфликты на западе и на востоке, Франция обращала внимание не только на Швецию, но и на Россию. В рамках дипломатической практики французской внешней политики XVII–XVIII веков – «Восточного барьера» Версаль стремился поддерживать связи со странами, находившимися на периферии Вестфальской системы – Швецией, Польшей, Османской империей. В XVII веке это позволяло обезопасить Францию от войны с австрийскими и испанскими Габсбургами, а в веке Просвещения ее Департамент иностранных дел обратил внимание на Россию, в частности, на ее политику в Речи Посполитой. Как писал Вольтер в предисловии к «Истории Российской империи при Петре Великом» (1759–1763), для Европы открытие России в XVIII веке было сопоставимо с открытием Америки.

Поэтому еще в Альтранштедте французский представитель Безенваль, стараясь добиться посредничества Швеции на Западе, пристально наблюдал за поведением русских послов. Возможность вступления Петра в Великий союз вынудила тогда Версаль направить Порту и крымских татар против России. Параллельно французская дипломатия старалась навязать свое посредничество в русско-шведском конфликте с условием – чтобы иметь мир со Швецией, Россия должна признать Лещинского, а следовательно, и шведские завоевания в Польше[196]. Теперь же, после падения Шведской империи и отречения второго польского короля, Версаль просто был обязан предоставить ему достойное убежище. И, как будет видно из дальнейших событий, рассматривал его фигуру как козырную карту в европейской политической игре.

Брак между Людовиком XV и Марией Лещинской состоялся, когда жениху было 15 лет, а невесте – уже 22 года. Восьмилетней испанской инфанте Марии-Анне-Виктории, с которой Людовик XV обручился в 1722 году, было еще рано выходить замуж. В окружении короля опасались, что он умрет без потомков, поэтому надо было быстро найти жену, которая могла бы ему быстро родить сына. Департамент иностранных дел выбрал 99 европейских незамужних принцесс, из числа которых реально на французский престол могли претендовать лишь семнадцать.

Когда портрет Марии Лещинской был представлен королю, Людовик не смог скрыть своего восхищения, и объявил Совету, что женится на полячке. Считается, что кандидатура дочери уже не правящего монарха была выбрана для того, чтобы не втянуть Францию через брак в какую-либо политическую коалицию. С другой стороны, распространена точка зрения, что этот союз устроили Луи IV герцог де Бурбон-Конде, который после смерти Регента Филиппа Орлеанского в 1723 году стал первым министром короля, и его возлюбленная маркиза де При с целью сохранить и упрочить свое влияние. Маркиза внушила герцогу мысль расстроить женитьбу короля на инфанте в пользу более зрелой супруги и отправила художника Пьера Робера в Виссембург написать портрет Марии. Когда художник отослал холст во Францию, семья Лещинских с трепетом стала ожидать приговора министра.

Станислав был удивлен и восхищен честью, не соответствующей значению его дома, и давал дочери такие советы: «Отвечайте на упования короля полным вниманием к его персоне, абсолютным повиновением его желаниям, доверием к его чувствам и вашей природной добротой к его стремлениям. Старайтесь всем сердцем угодить ему, повинуйтесь со всем удовольствием, избегайте того, что может доставить ему малейшее огорчение, и пусть единственным объектом ваших забот станет его драгоценная жизнь, его слава и его интересы»[197]. Станислав рассуждал как частный и честный человек, а герцог Бурбон-Конде и маркиза де При надеялись иметь от Марии куда больше, чем почтительность к супругу, рассчитывая, что она окажется в их власти, и через нее они станут влиять на короля.

Еще до бракосочетания при французском дворе мало кто был доволен выбором невесты Людовика XV. Начались интриги: говорили, что она страдает падучей болезнью, что у нее на руке некрасивый шрам от раны, и что она питает слабость к еретическим религиозным идеям. Из Версаля в Виссембург даже отправили доктора для освидетельствования невесты, а духовника Марии основательно расспросили насчет ее набожности. Только после этого 15 августа 1725 года состоялся брак по доверенности, а официальная свадебная церемония была проведена 4 сентября 1725 года в Королевской часовне Версальского дворца (по другим данным – в часовне Фонтенбло). Она была столь продолжительной, что невеста потеряла сознание. После свадьбы кроткая и благочестивая молодая королева с умеренным честолюбием столкнулась с запугиванием со стороны герцога Бурбон-Конде и маркизы де При, с огорчением и изумлением наблюдая другую сторону ее возвышения. Впрочем, это длилось недолго – в 1726 году герцог был удален от дел[198].

Несмотря на эти неприятности, брак поначалу был счастливым. На следующий день после свадьбы герцог де Бурбон-Конде написал Станиславу Лещинскому: «…королева бесконечно мила королю; это не придворная лесть. Да позволено мне будет довести до сведения Вашего Величества, что король, приняв участие в развлечениях и фейерверке, отправился в спальню королевы. Ночью он семь раз доказал ей свою нежность. Как только король изволил встать, он послал доверенное лицо, и оно мне это и передало. Когда я вошел к королю, он сам повторил мне переданное, описывая удовольствие, доставленное ему королевой»[199]. Восхитительный медовый месяц пятнадцатилетнего Людовика XV продолжался целых три месяца. Король каждый вечер отправлялся на половину своей жены и наслаждался ее обществом. При этом не только Людовик был очарован прелестями королевы, но и Мария отвечала ему безграничной страстью. Она писала отцу: «Никто никогда не любил так, как я его люблю…»[200]

Несмотря на то, что Мария воспитывалась в другой среде по сравнению с той, которая господствовала в Версале, она прекрасно исполняла роль королевы. Как и ее отец, она соединяла в себе живой интеллект с естественной склонностью к религиозности. Она подарила истории немало мудрых мыслей. Например, она так определила различие между милосердием короля и королевы: «Милосердие царей состоит в том, чтобы осуществлять правосудие; а правосудие цариц – в том, чтобы оказывать милосердие»[201]. А свою роль она понимала следующим образом: «Каждый ребенок знает: королева – это такая добрая, красивая, умная и благородная тетенька. Проходит время, и мы понимаем: королева может не быть доброй, умной или красивой. Но вот чего все же не отнять у любой королевы – это благородства…»[202]. Правда, Мария любила играть в карты и проигрывала.

Она беременела 13 раз, перенесла два выкидыша и родила Людовику 10 детей, один из которых умер сразу после рождения. В 1727 году на свет появились две девочки близнецы, через год – дочь, в 1729 году – дофин Луи-Фердинанд, затем Филипп, герцог Анжуйский (1730), мадемуазель Аделаида (1732), мадемуазель Виктория (1733), мадемуазель Софи (1734), мадемуазель Тереза Фелисите (1736) и мадемуазель Луиза Мари (1737). Но спустя время разница в возрасте и склонность короля к развлечениям и любовным похождениям разрушили их союз. К тому же уже с 1732 года королева испытывала вполне понятную усталость: «Что за жизнь! Все время спать с королем, быть беременной и рожать!» Чтобы несколько охладить слишком пылкого мужа, она, ссылаясь на свою всем известную набожность, решила прекратить любовные игры каждый раз, когда отмечался день какого-либо святого. А таких дней в календаре насчитывалось множество. Разумеется, Людовик был оскорблен и заявлением, и поведением своей супруги. В придворной жизни Версаля уже в третьем десятилетии века Просвещения Мария была оттеснена на второй план, а заметную роль при дворе и нередко в политике стали играть сменявшие друг друга молодые фаворитки Людовика XV. Но именно в эти годы дом Лещинских приобрел особую международную значимость.

1733–1735 годы были для Станислава временем поисков, нового обретения, защиты и одновременно утраты польской короны. Это наиболее известный и исследованный в литературе эпизод жизни Лещинского, когда политические противоречия и вооруженная борьба целого ряда европейских государств составили единое целое с приключенческим характером «мероприятия», главной действующей фигурой которого он стал.

Вечером 11 сентября 1733 года на широком поле под Варшавой, где собралось до 60 тысяч шляхты на конях, под проливным дождем в течение 8 часов первое лицо в Речи Посполитой после смерти короля примас – архиепископ Гнезненский Теодор Анджей Потоцкий – объезжал ряды блиставших доспехами и гремящих оружием всадников, громкими криками выражавших свою волю. Большинством голосов был избран Станислав Лещинский. Примас торжественно произнес: «Так как Царю царей было угодно, чтобы все голоса единодушно были за Станислава Лещинского, я провозгласил его королем Польским, великим князем Литовским и государем всех областей, принадлежащих этому королевству…»[203]. Такой выбор не был делом случая – все тщательно готовилось заранее.

1 февраля 1733 года скончался Август II Сильный. После смерти короля первым лицом в Речи Посполитой становился архиепископ Гнезненский, а Потоцкий являлся приверженцем Лещинского. 27 апреля – 23 мая того же года примас созвал в Варшаве Конвокационный сейм, провозгласивший исключение иностранных кандидатов на польский трон. Сейм постановил, что будущий король должен быть из природных поляков – Пястов. В официальной пропаганде Станислав Лещинский стал символом сарматских свобод, которые стремился подавить Август II[204]. Предстояли, в сущности, последние свободные выборы польского короля в истории.

Вопрос о новом короле Речи Посполитой обсуждался правительствами европейских стран еще задолго до смерти Августа II. В 1728 году на Конгрессе в Суассоне глава правительства Людовика XV кардинал де Флери ввиду болезни Августа Сильного предложил шведам договориться с Веникобританией и Нидерландами о поддержке кандидатуры Станислава Лещинского в качестве нового короля Польши. Стокгольм поддержал Версаль и согласился оказывать финансовую поддержку этому предприятию. Кроме того, Швеция заявила о готовности оказать Лещинскому и вооруженную помощь, и в июле 1729 года подписала мир с Саксонией, а в октябре 1732 года – с Речью Посполитой. Оба договора были заключены без участия русских посредников и давали французской и шведской дипломатии возможность усилить позиции Лещинского в Польше.

Вместе с тем это столь долго ожидаемое событие сильно взбудоражило континент и одновременно стало для европейских держав сигналом к действию. Согласно донесению императрице Анне Иоанновне русского посланника в Вене Ланчинского, «По отпуске последней моей реляции под № 6-м прибыл сюды курьер от цесарского посла графа Вильчека из Варшавы, а имянно третьяго дня в исходе 9-го часа поутру, с ведомостью о с мерти короля Польского, и тот час Его Цесарское Величество призвал к себе главнейших министров, с которыми о том прилучае говорить изволил. А вчерашняго дня была у принца Евгения конференция, в которой, как мне с здешней стороны сообщено, положили на мере ко двору Вашего Императорского Величества и на Берлин отправить курьера с депешем в той силе, чтоб все три двора старались Станислава Лещинского от польского престола отлучить, да в короли произвести всем трем державам угодного, чего ради определяется здесь некоторая сумма денег к склонению польских вельмож»[205].

Исключением был Версаль. Никто еще кандидатуру vivente rege (выборы короля при жизни предыдущего) не готовил так долго и тщательно, как это делала в 1731–1732 годах французская дипломатия. Сама же идея продвижения Лещинского на польский престол возникла в Версале уже через несколько месяцев после свадьбы Людовика XV. Несмотря на то, что в 1726 году Россия присоединилась к Венскому альянсу, французская дипломатия вплоть до 1729 года допускала, что ее кандидат может рассчитывать на дружественный нейтралитет России. Ведь ни один союзный договор России 1720-х годов не содержал положения об отстранения Лещинского от элекции короля в Речи Посполитой, в отличие от наследника Августа Сильного. На мнение Петербурга о кандидатуре Лещинского влияли несколько факторов – неприятие Станислава Австрийским домом и Пруссией, присоединение Швеции в 1727 году к враждебному Венской лиге Ганноверскому союзу и, безусловно, нежелание потерять или делить влияние в Польше с Францией, связанной с кандидатом семейными узами.

Симпатии к Станиславу Версаль подкреплял большими суммами (было уплачено 3 миллиона ливров и куплена варшавская пресса) и обещаниями выгодных постов в будущем. Французскому послу маркизу Монти удалось склонить на сторону нужного кандидата влиятельные кланы Потоцких и Чарторыйских – ведь Потоцкие контролировали пограничные с Россией воеводства. Староста Варшавский граф Юзеф Потоцкий был воеводой Киевским, Антоний Потоцкий – воеводой Белзским. Родственниками Потоцких были воевода Русский Август Чарторыйский, староста Чигиринский Яблоновский, подскарбий великий коронный граф Франтишек Оссолинский, коронный региментарь граф Станислав Понятовский. Люблинскому воеводе Тарло за поддержку Станислава было обещано коронное гетманство. Юзеф Потоцкий также добивался этого места и, видя, что Тарло выговорил его у Франции, обратился к послу Вены, а коронный маршалок Мнишек хлопотал о польском престоле для себя у русского посла в Варшаве с 1733 года Карла-Густава Левенвольде. Интересы Франции в Польше и, соответственно, кандидатуру Лещинского поддерживали Испания, Королевство Сардиния, Швеция и Турция.

Так, будущий европейский конфликт начинался с торгов. Но ими, конечно, державы не ограничивались. Как уже упоминалось, в декабре 1732 года в Берлине между Россией, монархией Габсбургов и Пруссией был подписан трактат, по которому стороны обязывались сохранять внутреннее устройство Польши и не допускать на ее престол ставленника Франции. В качестве нового польского короля предлагалась кандидатура португальского принца Эммануэля. Но этот договор в действие так и не вступил: венский двор его не ратифицировал, да и португальский принц не имел никаких шансов на престол Польши – только партия единственного и законного сына и наследника Августа Сильного саксонского курфюрста Фридриха Августа могла реально противостоять Станиславу Лещинскому и его сторонникам. Россия, монархия Габсбургов (Австрия), а также Дания твердо стали на сторону саксонского курфюрста, который, в отличие от отца, признал 25 августа 1733 года императорский титул за Анной Иоанновной, а по получении польского престола обязался добиться его признания и в Речи Посполитой. Кроме того, он обещал не претендовать на Лифляндию и сохранить старый образ правления в Курляндии и Польше. По договору с Австрией от 17 июля 1733 года Фридрих Август отказался от прав на наследство Габсбургов и признал Прагматическую санкцию, разрешавшую наследование трона в Вене по женской линии.

Пруссия в разгоравшемся конфликте заняла нейтральную позицию, опасаясь усиления влияния России и Австрии в Европе и имея виды на часть польских земель[206]. В Берлине вели дипломатическую борьбу русский посол Ягужинский и французский посол маркиз Шетарди. В июле 1733 года Ягужинский так доносил из Берлина: «В дела польские сильным и явным образом вступить здесь склонности не видно… положение прусских земель необходимо требует нейтралитета в польских делах: здесь хорошо помнят, в каких беспокойствах были при владении короля Августа, а теперь требуют возведения курфирста саксонского на отцовский престол; цесарю в том находка, что сильную противную партию в деле наследства привлекает на свою сторону, но как же требовать от прусского короля помощи курфирсту без всякого за то вознаграждения? Здешнему двору нет причины ни помогать курфирсту, ни препятствовать Станиславу»[207]. При этом Ягужинский обращал внимание своего двора на то, что французскому министру оказывается в Берлине «большая ласка».

В вопросе о наследовании престола Речи Посполитой Великобритания и Нидерланды придерживались нейтралитета. Британский первый министр Роберт Уолпол избегал впутывать страну в европейские войны и старался беречь военные силы и финансовые средства для отражения возможных якобитских вторжений. The London Journal, ставший тогда рупором политики премьер-министра, четко выделил две главные силы, которые влияли на ход событий – русскую и французскую. Подробно освещая события накануне и во время войны за Польское наследство (1733–1735), британская пресса симпатий к Станиславу не проявляла. Позитивное отношение Лондона к Петербургу во время военных действий можно объяснить общим характером международных отношений века Просвещения, характеризовавшихся наличием одного из самых непримиримых противоречий – англо-французского конфликта. Так, летом 1733 года «Лондонский журнал» сообщал, что «нейтралы в Польше будут голосовать за любого, кроме короля Станислава…» и что русская армия генерала Ласси (при этом приведено довольно точное число солдат) «вступила в Литву и марширует в Польшу»[208].

Перед Людовиком XV стояла задача не только обеспечить Станиславу выигрыш на выборах, но и сделать так, чтобы он появился над Вислой раньше, чем его конкурент. Поэтому он отправил к польским берегам эскадру в составе девяти кораблей, трех фрегатов и корвета под командой графа де ля Люзерна. Официально считалось, что эскадра будет конвоировать корабль Le Fleuron, на борту которого будет находиться Станислав. Но в ночь с 27 на 28 августа в Бресте на Le Fleuron поднялся шевалье де Трианж в костюме претендента на польский трон, а сам Лещинский отправился в Польшу инкогнито и по суше уже 22 августа, за три дня до открытия Элекционного сейма. В заблуждение была введена вся Европа и даже вездесущая британская пресса, сообщавшая о прибытии Станислава на корабль. Сам он путешествовал в родные края через Мец, Дюссельдорф и Берлин под именем Эрнста Брамбака, приказчика купца Георга Бавера, в роли которого выступал шевалье Данделот. В Варшаве Станислав остановился в доме де Монти, а 9 сентября неожиданно появился в костеле Святого Креста, что шляхта и жители столицы восприняли с большим энтузиазмом[209].

После избрания и благополучной доставки Лещинского в Польшу Версаль посчитал свою миссию выполненной, и французские корабли, стоявшие на рейде в Копенгагене, отправились обратно в Брест. Но судьба Станислава была решена не в Варшаве.

Опорой для противников Франции – России и монархии Габсбургов было литовское дворянство – региментарь литовский князь Михаил Вишневецкий и князь Михаил-Казимир Радзивилл. Прогабсбургски были настроены воевода Краковский князь Федр Любомирский и каштелян Краковский князь Ян Вишневецкий. Еще в феврале 1733 года они организовали в Кракове конфедерацию и захватили соляные копи, но, не получив военной помощи от Австрии, вскоре подчинились примасу Потоцкому. Несогласные с избранием Станислава делегаты ушли на другой берег Вислы в предместье Прагу. Создав конфедерацию и пользуясь правом liberum veto, меньшинство шляхты и магнатов отправило в Россию «Декларацию доброжелательности» с призывом защитить «форму правления» в Речи Посполитой. «Доброжелательные» заявляли, что «Мы признаем королем того, кто окажется достойнейшим и кого даст нам Бог, будет ли это Пяст или чужестранец. Мы не обязуемся союзным дворам за оказанную нам помощь никакой вещественной благодарностью, но обязуемся только не предпринимать ничего такого, что могло бы нарушить вечную дружбу между нами и ими». В числе «доброжелательных» были маршалок великий коронный Юзеф Мнишек, епископ Краковский Ян Липский, Радзивиллы, Любомирские, Сапеги… Они не поставили своих подписей под Декларацией, но это было очевидно благодаря списку лиц, имения которых русские войска должны были щадить.

Петербург получил реальный повод для вмешательства, чем и не замедлил воспользоваться. В Польшу было решено ввести уже стоявший на границах «ограниченный контингент» войск из 18 полков пехоты и 10 полков кавалерии, плюс иррегулярные силы (13 тысяч казаков и 3 тысячи калмыков) общей численностью 30 тысяч солдат. Эту армию возглавил губернатор Лифляндии генерал-аншеф Петр Ласси. 20 сентября Ласси вошел в предместье Варшавы Прагу, а 24 сентября противники Лещинского в количестве 1 тысячи человек под «сенью дружеских штыков» избрали на престол Фридриха Августа Саксонского под именем Августа III. Так началась очередная европейская война – за Польское наследство[210].

22 сентября Лещинский в сопровождении посла Монти и своих сторонников бежал из Варшавы и укрылся в Данциге (Гданьске). Ими было сформировано несколько конфедераций по всей Речи Посполитой, которые начали гражданскую войну со сторонниками Августа III. Но Станислав, понимая, что они вряд ли способны противостоять русской армии, очень рассчитывал на французскую помощь. Решение проблемы он видел во вторжении французских сил в Саксонию: тогда его зять сможет сделать с Августом III то же самое, что в свое время сделал Карл XII с Августом II, т. е. заставить отказаться от короны Польши. Опытный человек, знавший ситуацию на родине, он писал дочери Марии: «Если король Людовик не овладеет Саксонией, то я буду вынужден покинуть Польшу и возвратиться во Францию». Он помнил, что Август II больше дорожил Саксонией, нежели польской короной, и вполне оправданно полагал, что и его сын думает так же. И если у России и Австрии не окажется приемлемого кандидата, то у него есть шанс утвердиться в Варшаве.

Тем временем Август III с корпусом саксонцев (10 тысяч человек) вступил в Польшу и 1 января 1734 года короновался в Вавельском соборе. Желал ли Людовик идти в Саксонию, или нет, но к Данцигу эскадру послал. Ласси опередил его, осадив город 22 февраля 1734 года всего с 12 тысячами человек. Русский полководец начал его артиллерийский обстрел, но так как у него были лишь орудия полевой артиллерии, да и тех удалось подтянуть мало, стрельба почти не приносила вреда Данцигу. Обстрелу мешал и сильный огонь польских крепостных орудий, превосходящих числом русские пушки. По мнению Ласси, оснащенный хорошей артиллерией Данциг нельзя штурмовать с такой ничтожной артиллерией и армией, как та, что была в его распоряжении. Мало того, морозы и обильные снегопады изнуряли солдат, занимавших открытые позиции. Все вместе обрекало русские силы под Гданьском на длительное противостояние.

Осторожность Ласси не понравилась в Петербурге, и в марте на посту командующего русско-саксонскими силами его сменил фельдмаршал Буркхарт Христофор фон Миних – скорее талантливый инженер-гидротехник, нежели полководец. Впоследствии и Миних получил упреки за долгую осаду и за допущение бегства Лещинского из города. Оправдываясь, фельдмаршал писал: «В Данциге было 30 000 вооруженных войск, я же не располагал и 20 000, чтобы вести осаду, а между тем линия окружения крепости простиралась на девять немецких миль»[211](1 немецкая миля составляла примерно 8 км). Тем временем английская печать сообщала, что город окружен почти 100 тысячами опытных солдат[212].

В условиях осады Станиславу Лещинскому приходилось нелегко. Польский гарнизон с учетом ополчения и шведских волонтеров насчитывал примерно 40 тысяч человек, но реально боеспособных солдат было около 15 тысяч. При этом магистрат города вынес решение, что за размещение и кормежку солдат платит сам король, хотя горожане готовы были помочь ему с провизией. Станислав вел себя деликатно и с присущим ему терпением ожидал французской помощи в количестве четырех-девяти тысяч человек. Примас же публично заявил, что «не сдвинется с места, даже если обстоятельства сложатся не так, как хотелось бы»[213].

Тем временем Миних опубликовал манифест, в котором декларировалось, что все сторонники Лещинского будут считаться врагами своего Отечества, если в течение 14 дней не перейдут на сторону Августа, а король Станислав должен покинуть город. Ожидаемой реакции на этот манифест не поступило. Расположив свою артиллерию на холмах, Миних стал бомбить Данциг, производя 60 выстрелов в сутки ради экономии и получая в ответ из осажденного города 200 выстрелов. Как замечали современники, почти все ядра разрывались в воздухе, а сам Миних признавался, что эти обстрелы «более страшат, чем вредят»[214].

Несмотря на ряд тяжелых боев у стен Данцига, город держался. В апреле Ласси обеспечил безопасность коммуникаций русской армии, разбив сторонников Станислава под командованием воеводы Любельского Тарло и каштеляна Чирского Радзинского. Но штурм форта Хагельсберга перед главными южными воротами Данцига 9 мая закончился для осаждавших полной неудачей. У Лещинского оставалась связь с морем по рукаву Вислы, где у впадения реки в море находился форт Везельмюнде. Это позволяло получать снабжение от шведов и дожидаться обещанного французского десанта. Как раз в день неудачного штурма Хагельсберга французская эскадра адмирала Жана-Анри Берейла (Барая) встала на рейде Данцига. Но война за Польское наследство носила европейский масштаб и велась не только в восточном направлении. Параллельно Версаль активно воевал в Италии, что, разумеется, распыляло его силы. К тому же Швеция и Турция, несмотря на всю дипломатию министра иностранных дел кардинала Флери, занимали выжидательную позицию, что охлаждало пыл французов. Поэтому на полуострове Вестерплятте – небольшой территории между Везельмюнде и морем – высадились всего 3 пехотных полка бригадира Ламотта де Лаперуза, насчитывавшие 2400–2500 человек[215].

Полки поступали под командование Лещинского и маркиза де Монти, который приказал Ламотту сесть на заготовленные суда на Висле и идти в Данциг. Сам флот должен был крейсировать у Пилау для пресечения доставки вооружения и припасов к осадной армии. Французский десант счел этот план опасным и выступил против отплытия флота в Пилау, чтобы иметь последнюю возможность для спасения короля Станислава в случае падения города. Берейл поддержал это мнение, заявив о скором подходе второй эскадры, после чего он смог бы эффективно противодействовать русскому флоту. В ночь с 14 на 15 мая французский отряд тихо сел на корабли и флот отплыл к Копенгагену, что вызвало отчаяние в городе. Посовещавшись со Станиславом, Монти срочно написал рапорт Людовику XV о возмутительных действиях Ламотта: «Европа убедилась, что Ваше Величество выслал войска только для видимости, собираясь пожертвовать Данцигом и его бедными горожанами». В результате французский посол в Копенгагене де Плело, дождавшись подхода кораблей, посовещался с офицерами, и 20 мая эскадра вместе с ним повернула обратно к Данцигу[216].

Второй раз французская эскадра появилась у блокированного города 24 мая. Небольшой отряд полковника Юрия Лесли (1000 человек) оказался зажатым между десантом и гарнизоном города. К несчастью для защитников Данцига, французы потратили два дня на обустройство лагеря, и за это время к Миниху прибыл саксонский 7-тысячный корпус герцога Саксен-Вейссенфельского. Атака Ламотта на русские укрепления 27 мая закончилась неудачей: проводник провел солдат по болотам и вывел прямо на русские позиции. В результате французы, замочившие в болотах патроны, были разбиты. Одним из первых был убит граф де Плело, на теле которого насчитали около 20 пулевых и штыковых ран. Параллельно 2 тысячи поляков попытались атаковать левый фланг русских, но были отбиты и отступили обратно в город. В этом бою русская и саксонская артиллерия впервые с начала осады выпустила больше снарядов, чем гарнизон – 539 против 300[217].

А 12 июня к Данцигу подошел русский флот адмирала Гордона в составе 16 линейных кораблей, 6 фрегатов и 7 других судов. Неудивительно, что Берейл отошел к Копенгагену, едва только узнал о приближении Гордона. Ламотт попросил трехдневного перемирия, в ходе которого были утверждены условия капитуляции, а 24 июня французы сдались. В этот же день сдался и польский гарнизон Везельмюнде под командованием капитана Пацерна. Положение Данцига стало безнадежным, и 28 июня магистрат города начал переговоры о капитуляции. Главным условием русской стороны была выдача Станислава Лещинского и посла де Монти.

30 июня 1734 года Данциг капитулировал и присягнул королю Августу. Но еще 29 июня, поняв, что магистрат склоняется к его выдаче, Станислав Лещинский бежал из города в одежде простолюдина. Недоброжелатели Миниха утверждали, что именно он за крупную взятку пропустил короля через русские позиции. Горожане выдали Миниху французских агентов, примаса Потоцкого и графа Станислава Понятовского. На город была наложена контрибуция в 2 миллиона талеров, в том числе 1 миллион за побег Станислава. В плен сдались де Монти, подскарбий великий коронный граф Франтишек Оссолинский, печатник Сераковский, сеймовый маршалок Рачевский и комендант генерал-майор Штайнфлихт, 1197 наемников, 2147 французских солдат и офицеров и 5 коронных полков. Однако на верность новому королю присягнуло всего 936 человек.

21 июля Данциг посетил Август III, который в сопровождении Миниха поднялся на борт бомбардирского корабля «Дондер». А в декабре 1734 года французы, за исключением Монти, которого Анна Иоанновна считала лично виновным в военном столкновении России с Францией, были отпущены на родину. Монти освободили только по просьбе императора Карла VI в конце 1735 года, но отношения между Речью Посполитой и Францией после войны за Польское наследство были прерваны и не возобновлялись до 1744 года.

События в Данциге не обошел своим вниманием Феофан Прокопович, почитавший эпиграмматический жанр и стремившийся поднять эпиграммы до высот политического звучания. В 1734 году он написал эпиграмму «О Станиславе Лещинском, дважды от короны полском отверженном…». Она звучала так:

Что слава Станислава Богом своим славит,

Станислав бо в имени будтло славу ставит.

Сама она не в одном показала деле,

В какой ты, Станиславе, славу ставишь силе.

Не так, как в бегстве римский полк остановился,

когда о том Йовишу король их молился.

Она не прочь избегнуть; но будто с тобою

Жить хотела, влекома разною манною,

И дважды не от дому, но в дом твой бежала,

И, внутрь внити торопясь, не дошла и стала[218].

Как покажет время, слава к Станиславу все-таки пришла, но то была другая слава.

Некоторое время о короле Станиславе не было слышно, по Польше ходили слухи, что он бежал в Турцию. Объявился же он в Кенигсберге, где неудовлетворенный исходом событий прусский король Фридрих Вильгельм I в соответствии со своей дипломатической позицией предоставил ему для пребывания свой дворец. Сдача Данцига положила конец территориальным притязаниям Фридриха-Вильгельма I, требовавшего от Августа передачи Пруссии Курляндии и Померании. Даже в крестьянской одежде, прячась от чужих глаз, Станислав не терял надежды на успех своего дела и не утратил силы духа. Он часто общался с Богом и верил, что Всевышний его не оставит, о чем свидетельствуют его записки и пространное письмо своей дочери Марии об этом тяжелом периоде жизни. С обычным для него оптимизмом и любезным обращением с окружавшими его людьми он говорил: «Возвращаясь, …я целиком отдаю свою судьбу в руки Провидения…»[219].

Фридрих Вильгельм I принял его по-королевски, все же надеясь выторговать у своего гостя в случае призрачного успеха часть территорий Курляндии или Поморья. Кроме того, в Польше продолжали борьбу многочисленные сторонники Станислава. Воевать с ними приходилось в основном саксонцам, поскольку русские войска стали гарнизонами в Северной и Центральной Польше, а Ласси был отправлен на Рейн в помощь Австрии. Не прекратил сопротивления Адам Тарло, который в начале февраля 1635 года с 6–7 тысячами человек двинулся в Калиш, чтобы соединиться с Лещинским. Несмотря на прибывшие подкрепления саксонцев и поляков, ему удалось добиться определенных успехов в районе Калиша и Познани. Но благодаря поддержке Ласси, который послал к Ченьстохову 12 000 солдат, объединенные русско-саксонские силы разбили в ряде боев Тарло и отряды Радзинского и Загвойского. Вспышка партизанской борьбы имела место и в северных воеводствах, но вскоре тоже была потушена. Ради истины нужно заметить, что воины Станислава большей частью занимались грабежом имущества сторонников Августа[220].

3 октября 1735 года Франция заключила в Вене прелиминарный мирный договор с монархией Габсбургов, в соответствии с которым Версаль признавал Августа III королем Речи Посполитой. При условии отречения Станислава Лещинского от польской короны за ним пожизненно закреплялся королевский титул и передавались герцогства Лотарингия и Бар, которые после его смерти должны были отойти к Франции в качестве приданого его дочери Марии. Зять и наследник императора Священной Римской империи Карла VI герцог Лотарингский Франсуа III в качестве компенсации за Лотарингию получал Пармское герцогство в составе Пармы и Пьяченцы и Великое герцогство Тосканское после смерти последнего из Медичи – великого герцога Джан Гастоне Медичи. Россия согласилась с этим прелиминарным соглашением и присоединилась к Венскому мирному договору от 18 ноября 1738 года, в основном повторявшему ранее оговоренные условия. Война за Польское наследство завершилась.

26 января 1736 года Станислав в очередной раз подчинился судьбе и отрекся от престола Речи Посполитой, а в мае отправился в путь во Францию. После смерти Джан Гастоне Медичи в июле 1737 года он стал герцогом Лотарингии и герцогом Бара, а его супруга Екатерина – герцогиней. Начинался новый виток его бурной и непредсказуемой жизни.

Просвещенный правитель

«Я король поляков, я потерял мое королевство два раза, но Провидение предоставило мне другое королевство, в котором я сделаю больше хорошего, чем все короли Сарматов…»[221], – с таким настроением въезжал новый герцог в свою резиденцию, которую он разместил в Люневиле в 25 км на юго-восток от столицы Лотарингии Нанси. История дала ему время для осуществления своей миссии. Возможно, эта земля представлялась Станиславу миниатюрной моделью Польши, которую он желал видеть помещенной на карту Западной Европы. Лотарингия стала для Станислава единственной ареной его социальной, благотворительной и религиозной деятельности, ареной реализации его архитектурных задумок, своеобразным экспериментом.

В духе эпохи Просвещения Лещинский рассматривал природу в качестве отражения как моральных божественных идей, так и научно структурированного порядка. Для него, решившего стать королем-благодетелем и королем-архитектором, совмещение этих двух ипостасей означало активную деятельность в целях достижения всеобщего добра и счастья своих подданных. В средствах Лещинский не нуждался, получая каждый год 2 миллиона ливров. К тому же, не собираясь тогда вновь вступить в борьбу за польский трон, в 1738 году он продал свои владения Лешно и Рыдзыну графу Александру Йозефу Сулковскому.

С первых лет правления Станислава в Лотарингии по его распоряжению разворачивается грандиозное строительство в Нанси и Люневиле. С 1738 (или с 1740) года его придворным архитектором становится Эммануэль Эре де Корни (1705–1763), в лице которого Станислав нашел прекрасного исполнителя своих архитектурных замыслов. В Люневиле появились великолепный дворец, перед которым Станислав приказал построить фонтан, напоминающий петергофского Самсона в стиле рококо, и церковь.

Самым известным проектом Эре де Корни стал комплекс парадных площадей в Нанси, реализованный в стиле перехода от раннего французского классицизма к рококо в 1752–1756 годах и состоявший из трех плошадей: Плас-д’Альянс (Place d'Alliance), Плас-де-ла-Карьер (Place de la Carrière) и Плас-Станислас или Площадь Станислава (Place Stanislas). Первой появилась площадь Станислава, а когда в 1756 году Людовиком XV и императрицей Марией Терезией, женой Франца I, императора Священной Римской империи, был подписан договор о союзе между Францией и монархией Габсбургов, была спроектирована и построена Плас-д’Альянс. По заказу Станислава талантливый скульптор из Бельгии Поль-Луи Сиффле создал в честь Альянса барочный фонтан, выполненный по мотивам фонтана Четырех рек скульптора Бернини и установленный на узле между площадями. Комплекс носит замкнутый характер, а все площади имеют разную форму (Плас-Станислас – прямоугольная, Плас-д'Альянс – овальная, Плас-де-ла-Карьер – вытянутая). Они отделены от улиц золочеными решетками и соединены полукруглыми колоннадами и триумфальной аркой, воспроизводящей формы древней арки римского императора Септимия Севера. При этом площадь Станислава, окруженная по периметру роскошными особняками, расположилась на территории бывшего герцогского огорода. В 1983 году все три площади как единый архитектурный комплекс были включены ЮНЕСКО в список мирового культурного наследия. Жители Нанси считают площадь Станислава самой красивой площадью в мире. Самому же Эре де Корни на террасе Пепиньер в Нанси возведен примечательный памятник, представляющий величаво стоящего мужчину.

В архитектуру Нанси Станислав привнес и мотив своей драматической судьбы. В одной из его излюбленных резиденций – дворце Мальгранж – можно обнаружить эмблемы с изображением совы как олицетворения его ностальгии и грусти, его статуса короля-изгнанника. Опыт изгнания, как подчеркивается в современной литературе, доминировал на протяжении всей его жизни[222]. С другой стороны, исходя из повседневной жизни герцога Лотарингии, символ совы мог означать такие качества, как проницательность, мудрость, знания и эрудиция, рациональное мировосприятие, размышление и ученые занятия.

В 1750 году Лещинский основал в столице Лотарингии, в здании старого Иезуитского колледжа, ученое общество, получившее название Королевское общество наук и литературы и вошедшее в историю как «Академия Станислава». Параллельно он учредил две премии по 600 ливров каждая, раздававшиеся ежегодно 2 февраля. Одна премия присуждалась ученым, другая – литераторам и художникам. Указом Станислава от 28 декабря 1750 года в Нанси появилась публичная библиотека, управление которой король поручил своей Академии. Библиотеке и Академии Лещинский оказывал постоянную денежную помощь: с 1751 по 1773 год общество получило примерно 80 000 ливров, и половина из них была истрачена на нужды библиотеки. Первоначально собрание книг располагалось в галерее Оленей дворца герцога, затем в ратуше, а в 1788 году оно было переведено в здание Университета. Часть фонда библиотеки состояла из польских манускриптов, которые и по сей день хранятся в ней. Книги публичной библиотеки Нанси имели экслибрис, состоящий из трех гербовых щитов, расположенных по горизонтали. Центральный, самый крупный щит – герб короля Польши Станислава Лещинского, который обрамляли орденские цепи со знаками орденов Святого Духа и Святого Михаила.

Основанная еще в 1730 году Жаком Шамбреттом Люневильская фаянсовая мануфактура к 1749 году благодаря польскому королю приобрела статус королевской мануфактуры. Она производила из белой гончарной глины, залегавшей в окрестностях Люневиля, предметы красивого ярко-белого цвета, сравнимые с фарфором. Процесс присвоения нового статуса проходил в присутствии Вольтера и его возлюбленной маркизы дю Шатле. В 1758 году Шамбретт основал в Сен-Клемане еще одну мануфактуру с целью производства фарфора из лотарингской глины, но неожиданно умер, и его наследники продали недавно созданное производство. Дело Шамбретта продолжил скульптор Лещинского Сиффле, который в 1768 году, уже после смерти Станислава, получил от Людовика XV привилегию открыть фаянсовую фабрику в Люневиле. Ценой огромных трудов он наладил выпуск фаянсовых фигурок, почти неотличимых от севрского королевского фарфора. При этом модели Поля-Луи Сиффле отражали его неповторимую авторскую манеру. В отличие от классически совершенных и немного холодноватых композиций Севра, они сочетали в себе живость уличных сценок с озорной выразительностью гротеска. Местный фаянс был и ранее востребован, но со времен правления Станислава приобрел европейскую популярность.

Будучи христианским философом и человеком, по мнению Вольтера, набожным, Лещинский отличался большой веротерпимостью, и не только к христианским конфессиям. При нем несколько улучшилось положение евреев, и Мецский раввин Нехемия Райхер поблагодарил герцога в Люневиле 3 апреля 1737 года за его отношение к местным коммунам. Станислав разрешил лотарингским евреям считать Мецского раввина своим духовным главой, причем число евреев, установленное в 1733 году герцогиней Елизаветой-Шарлоттой Орлеанской в 180 семейств, он обещал толковать в том смысле, что все потомки мужского рода причисляются к той же семье. Также был отменен закон о заключении всех сделок с евреями только в присутствии нотариуса. Некоторые евреи при Лещинском сделались придворными, как, например, богатый еврей из Нанси Лион Гудшо. В 1753 году был опубликован указ герцога, разрешавший евреям селиться в 28 населенных пунктах, ранее для них закрытых, но налоги, которые платили евреи, выросли с 10 тысяч до 14 300 ливров.

Когда однажды Людовик XV спросил своего тестя, как ему удается сделать счастливыми своих подданных, Станислав ответил: «Любезный сын! Люби свой народ – вот и вся моя тайна». Если бы французский король последовал тогда его совету…

В Лотарингии дважды король Речи Посполитой не только посвящал себя любимым занятиям – науке, искусству и благотворительности. Обладая довольно мягким, приятным и даже патриархальным нравом, в своей вотчине Станислав создал особое искусство наслаждения жизнью, несколько похожее на жизнь в Версале своей элегантностью и хорошим вкусом. Но все же атмосфера в Люневиле отличалась от Версальской. Здесь не было места скуке – каждодневной проблеме в резиденции Людовика XV. Люневиль стал убежищем для всех тех, кто во Франции или еще где-то не ладил с властями или церковью. Самого Лещинского многие считали тайным масоном. Как раз в его время масонство из Великобритании активно стало распространяться во Франции – в 30-х годах в Париже насчитывалось пять лож, а к середине 40-х годов существовало около 20 масонских лож во французской столице и столько же в провинциях. Особенно свободно развивались ложи за пределами Парижа, куда не досягал зоркий глаз полиции. Так, в феврале 1738 года масоны устроили в Люневиле большой пир. Торжество началось концертом, а в полночь под звуки великолепного оркестра открылся бал, в смежных комнатах шла игра в карты. Братья-масоны и лица обоих полов ожидали прибытия короля Станислава, и не исключено, что он ненадолго посетил это мероприятие. При лотарингском дворе Лещинского воспитывался польский алхимик, мистик и оккультист граф Тадеуш Лещиц-Грабянка (1740–1807), впоследствии основавший радикальную масонскую ложу «Новый Израиль».

Во времена Лещинского его дворец в Люневиле был центром польско-французских связей, его резиденцию посещали самые известные знаменитости, которых он покорял не только теплым приемом и прекрасным вкусом, но и глубокими мыслями. Кстати, остроумный Вольтер свой приезд в Лотарингию обосновал очень просто: «Вот я и в Люневиле! И почему? Здесь очаровательный дом короля Станислава!» Просветитель прибыл вместе со своей музой и вдохновительницей Эмилией дю Шатле, неординарной женщиной века Просвещения, ставшей членом Болонской академии наук за свои математические и физические изыскания. Станислав разместил их в самых красивых апартаментах своего дворца, путешественники также посетили его летнюю резиденцию в Коммерси. Король тогда стал свидетелем вторгшейся в жизнь Вольтера трагедии: мадам дю Шатле пылко влюбилась в молодого и красивого офицера и поэта Сен-Ламбера. Просветитель ее не только простил, но и горько переживал, когда она, родив дочь от Сен-Ламбера, умерла от послеродовой горячки. Позже в «Кандиде» Вольтер отметил, что «ссылка» Станислава Лещинского в Лотарингию предоставила ему больший масштаб для добрых дел, нежели «обычные махинации» королей воюющей Европы.

Интеллектуальную атмосферу Люневиля также хвалил Руссо, с которым Станислав нередко вступал в острую полемику. Гражданин Женевы часто любил приводить в пример древнегреческого философа Сократа, который, по его мнению, благословлял простоту и выступал против искусств и наук. Станислав поправлял его, что Сократ выступал против злоупотребления науками, но не против наук вообще. Король убедительно доказывал, что роль науки и образования, которые служат людям для познания истины, не должна быть дискредитирована. Прогресс для него – диалектический процесс, состоящий как из непредвиденных опасностей, так и из возрастающих возможностей. Идеал «примитивной простоты» Руссо не подразумевает прогресса, тогда как только истинный философ, находящийся в поисках знания, постигнет тайны природы.

В свидетельствах просвещенных современников Лещинский – мудрый и добрый правитель, монарх-философ, а также чародей, обладавший удивительным талантом совершать неожиданные чудеса. Одним из таких «чудес» было создание прототипа современной «ромовой бабы». Известно, что, помимо разваедения фазанов и карпов, король увлекался гастрономическими экспериментами. В один прекрасный день популярный тогда пирог «кугелькопф» показался ему слишком сухим, и ему пришло в голову окунуть его в токайское вино, которое он очень любил. Получившийся вариант настолько понравился Станиславу, что он решил назвать новый десерт по имени своего любимого героя – Али-Бабы и приказал повару усовершенствовать рецепт. Для приготовления бабы стали использовать тесто для бриошей (сладких французских булочек) с добавлением изюма.

В красивом дворце каждый жил, как хотел, не заботясь о запретах и ограничениях, о которых никто и не думал, а добрый король Станислав меньше, чем кто бы то ни было. «Жизнь человека – игра…», – отмечал он в одном из своих сочинений – в «Рефлексиях». Афоризм Станислава может быть интерпретирован, по мнению польского историка Р. Тыщика, как следствие наиболее мрачной стороны игры жизни, а именно его жизни, но возможен и иной вариант трактовки этого высказывания. Судьба унижала его, заставляла терять и бежать, но эта же судьба хранила его, возвышала и предоставила ему место для успокоения и реализации своих идей. Кроме того, будучи человеком века Просвещения, он воспринимал игру в любом ее виде, в том числе и игру в карты (в Люневиле было много карточных столов, почти столько же, сколько в Версале), как социальный феномен, форму социальной активности. Игра привносила в жизнь разнообразие и давала простор воображению. Станислав не унывал, и в 60 лет, которые он с размахом отметил в 1748 году, он был еще крепок, как в молодости, с хорошим аппетитом как за столом, так и в постели[223].

В отличие от Станислава, его супруга так и не приспособилась к жизни в Лотарингии, скучая по родной Польше. «Добросердечная, домашняя и любившая благотворительность женщина, в то же время достаточно суровая и скучная личность», – так описывали ее современники. Ее тоску усиливало и то, что как только в жизни Станислава наступило спокойствие, у него появилось немалое количество любовниц, чему Екатерина не могла помешать. Фаворитки менялись одна за другой: Екатерина и Анна Мария Оссолинские, Мария Луиза де Линангес, мадам де Бассомпьер, мадам де Камбресс… А с 1745 года у герцога были постоянные отношения с Мари-Франсуазой-Катрин де Бове-Краон, маркизой де Буффлер, которую некоторые злые языки наградили поэтическим, хотя и язвительным именем «госпожа Сладострастие».

Как и Станислав, маркиза любила веселье, свет, искрящиеся остроумием игры и старалась окружать себя самыми изысканными умами. Вольтер писал, что король «делил свою душу между ней и иезуитом Мену (своим духовником – Л. И.), величайшим интриганом и самым дерзким священником, какого я когда-либо знал. Этот человек выманил у короля Станислава при посредстве его супруги… не менее миллиона, часть которого пошла на постройку великолепного дома для него самого и нескольких других иезуитов в городе Нанси… Метресса далеко не имела таких доходов…, однако иезуит завидовал этой доле и бешено ревновал короля к маркизе… Бедному королю приходилось каждый день, по окончании обедни, мирить маркизу со своим духовником»[224].

В марте 1747 года Екатерина Лещинская скончалась. Людовик XV почтил ее память памятной церемонией в Соборе Нотр-Дам в Париже. Могила Екатерины находится в церкви Нотр-Дам-де-Бонсекур на выезде из Нанси, специально построенной в 1738 году, чтобы стать фамильной усыпальницей Лещинских[225].

Занимаясь благотворительностью и стараясь наслаждаться жизнью, Станислав не забывал о родине, беспокоясь о ее судьбе, и внимательно следил за развитием событий в Европе. Ситуация в Польше при Августе III, прозванном Саксонцем, еще больше ухудшилась. Когда Лещинскому пришлось во имя мира снять королевскую мантию второй раз, новому королю шел 39 год. К тому времени он уже 15 лет находился в браке с дочерью императора Иосифа I Марией Жозефой Австрийской и имел шестерых детей. Всего же у них появилось на свет 14 детей, трое из которых умерли в детстве. Как и отец, Август III предпочитал больше проводить времени в тихой Саксонии, чем в буйной Польше с ее распрями. Он мало интересовался политикой, предпочитая приобретать произведения живописи и графики для Дрезденской галереи, роскошно одеваться, содержать блестящий двор и придворную капеллу. Не зря ему приписывается фраза: «Ешь, пей, веселись!». Управление государством король предоставил своему первому министру и любимцу графу Генриху фон Брюлю, который не имел ни навыков, ни знания для занимаемой должности, но обладал хитростью и умением, чтобы управлять своим господином и избавиться от конкурентов. Вследствие расточительности двора Августа III и расточительности самого Брюля, почти не уступавшего королю в страсти коллекционировать произведения искусства, по предложению министра были увеличены налоги, и Польско-Саксонское государство было обременено долгами.

Чарторыские и Потоцкие, поддерживавшие Станислава во время войны за Польское наследство, не могли смириться с избранием Августа и поступиться своими фамильными интересами. Магнатские группировки боролись за власть и постоянно интриговали, а государственные интересы не брались в расчет ни одной из сторон. Сеймы тоже не могли оказать благотворное влияние на развитие государства. Во-первых, не было сильной исполнительной власти, которая бы могла реализовать решения сеймов. Во-вторых, принцип единогласия при принятии решений приводил к блокированию большинства предложений. С 1652 по 1764 год из 55 сеймов было сорвано 48, и треть из них – голосом всего одного депутата. Положение финансов Речи Посполитой было довольно плачевным, а католическое духовенство упорно требовало новых ограничений в правах православных и протестантов. Вместе с тем именно католический священник Станислав Конарский в 1740 году основал Collegium Nobilium – университет для знатных сыновей, который считается предшественником Варшавского университета. А в 1747 году католические прелаты братья Юзеф Анджей и Анджей Станислав Залусские основали в Варшаве первую общедоступную библиотеку в Польше и одну из самых крупных библиотек в мире – библиотеку Залусских. В Европе было только две или три библиотеки, которые могли сравниться с ней в обширности фондов.

Внешнюю политику Августа также нельзя было назвать успешной, хотя именно в этой сфере его министр Брюль показал себя неплохим дипломатом. К тому же вел король ее исключительно как курфюрст Саксонии, что позволило Польше, не имевшей собственной дипломатической службы, тридцать лет отдыхать от войн. В 1741 году во время Первой Силезской войны (1740–1742) Август III в союзе с Пруссией и державами, не признавшими Прагматическую санкцию[226], воевал против императрицы Марии-Терезии. Однако, обеспокоенный военными успехами Фридриха II Прусского, он в 1742 году при помощи Брюля, сумевшего получить британские субсидии, заключил союз с Марией-Терезией и вступил во Вторую Силезскую войну (1744–1745). В 1744 году Фридрих вторгся в Саксонию и Богемию, штурмом взял Прагу, а в следующем году он дважды разбил австро-саксонские войска. Только по Дрезденскому миру 1745 года польский король получил обратно свои саксонские территории. Пользуясь отсутствием короля в Речи Посполитой и его вступлением в войну как саксонского правителя, Станислав через своих сторонников безуспешно пытался прощупать почву в Варшаве относительно своего возвращения на трон.

Во время Семилетней войны (1756–1763) Август III согласно договору с монархией Габсбургов опять был вовлечен в войну с Пруссией. 29 августа 1756 года прусская армия без объявления войны вступила на территорию Саксонии и 9 сентября, не встречая сопротивления, заняла Дрезден. В лагере при Пирне между замками Кенигштайн и Зоненштайн король был блокирован Фридрихом II, и в октябре его немногочисленное войско (17–18 тысяч) под командованием графа Рутовского было вынуждено сдаться в плен. Фридрих обошелся с саксонской армией столь же бесцеремонно, как и с Саксонией, которую цинично сравнивал с мешком из-под муки – сколько по нему не стучи, всегда что-нибудь да выйдет. По условиям капитуляции офицерам было предоставлено право выбора места прохождения дальнейшей службы, а нижние чины поступили в полное распоряжение победителей. 19 октября саксонские батальоны, окруженные прусскими силами, были вынуждены давать присягу Фридриху. Отказывавшихся солдат убеждали кулаками. На церемонии присутствовал сам прусский король, собственноручно избивший тростью одного молодого прапорщика, отказавшегося принести присягу. Несмотря на побои и угрозы, часть батальонов наотрез отказалась присягать. Упорствующих воинов лишили довольствия и обрабатывали до тех пор, пока они не сдались. В результате прусская армия получила новых солдат, а польский король бежал в Кенигштайн, а затем в Варшаву. Впрочем, в некотором роде это благоприятно сказалось на культурном развитии польских земель – из-за поспешного бегства Августа полупустая саксонская казна не могла обеспечить всех «пригретых» им художников, певцов и музыкантов, многие из которых нашли приют у состоятельных магнатов. Только после Губертусбургского мира в феврале 1763 года он вернулся в Дрезден.

Еще один раз Станислав Лещинский выставил свою кандидатуру в короли после смерти Августа III в 1763 году. Прямая военная интервенция России, в отличие от 30-х годов, тогда была проведена без оглядки на Европу, не говоря уже о равноправном соучастии других держав. Петербург действовал под прикрытием конфедерации, организованной Августом и Михалом Чарторыскими, и всячески подчеркивал, что русские войска введены исключительно по просьбе Речи Посполитой.

Завершившийся в июне 1764 года Конвокационный сейм постановил не допускать иностранных кандидатов и выбирать короля только из поляков, а также признал за Екатериной II императорский титул. Но даже среди сторонников России не было единства в избрании польского короля. Виды на престол имели Август Чарторыский, его сын Адам Казимир, великий гетман Литовский Михаил Казимир Огинский (дядя будущего композитора и политического деятеля Михаила Клеофаса Огинского), стражник (а затем маршалок) великий коронный Станислав Любомирский, в конце концов поддержавшие избрание кандидатуры русской императрицы. Кандидатурами Пястов с противной стороны являлись гетман коронный Ян Клеменс Браницкий и Станислав Лещинский, который, несмотря на солидный возраст, не терял надежды вернуться в Польшу и ощущал себя способным быть полезным для родины. Не стоит, конечно, сбрасывать со счетов и его желание на склоне лет удовлетворить свое честолюбие.

Скоро отряды Кароля Станислава Радзивилла и Браницкого потерпели поражение от русских войск. Оба магната бежали за пределы Польши. Под давлением русского и прусского послов первым кандидатом на престол стал возлюбленный императрицы Екатерины граф Понятовский. В августе 1764 года спокойно прошел Элекционный сейм, на котором графа единогласно избрали королем под именем Станислав II Август Понятовский. Назвавшись Станиславом II, он словно подчеркивал свое уважение к Станиславу I. Уже в декабре того же года Понятовский писал Лещинскому о своем желании сотрудничества, а не противоборства с французской дипломатией. Станислав I тактично, но прямо ответил, что не может быть и речи о признании нового польского короля версальским двором.

Отличительной чертой последнего бескоролевья была пассивность польской шляхты и неспособность магнатов организовать сопротивление российской интервенции. Характерным примером в этом отношении была позиция сторонника Лещинского Роха Яблоновского, считавшего «вольную элекцию» фикцией и утверждавшего, что избрание короля Польши целиком находится в руках великих держав. Противоборствующие магнатские группировки надеялись исключительно на иностранную поддержку, хотя и не говорили об этом открыто, что свидетельствовало об упадке польской шляхетской государственности, исчезнувшей на долгий срок при новом короле[227].

Заглянем немного вперед. Избрание на престол Речи Посполитой поляка, в жилах которого текла кровь древней династии Пястов, поначалу воодушевило польских патриотов. В молодости Станислав Август много путешествовал и довольно долго пребывал в Британии, детально ознакомившись с ее парламентской системой. Красавец и бывший возлюбленный великой княгини Екатерины Алексеевны, ставшей императрицей Екатериной II, Понятовский был добродушным человеком, остроумным и приятным собеседником, любил блеск светской жизни. Будучи человеком своей эпохи, он проявлял интерес к развитию польской системы просвещения. В Варшаве восторженно отзывались о званых вечерах при дворе по четвергам, на которых собирался весь цвет польского художественного, литературного и научного мира. Несмотря на довольно затруднительное финансовое положение, Станислав Август делал все возможное для украшения столицы своего государства и даже хотел создать в Варшаве художественный музей, подобный Эрмитажу. Он поручил приобрести картины лондонским галеристам, но те не успели завершить заказ – Понятовский потерял престол. Это собрание послужило основой Далиджской галереи в пригороде Лондона.

На волне общественной поддержки Станислав Август провел ряд реформ, направленных на централизацию власти и ограничение вольностей магнатов. Этим преобразованиям благоприятствовало некоторое экономическое оживление в Речи Посполитой: возросли размеры обрабатываемых земель и урожайность, появилась тенденция к замене барщины оброком, несколько окрепла среднепоместная шляхта, отстроились города и выросло их население, учреждались мануфактуры и развивались ремесла. Понятовский стремился к самостоятельным действиям в проведении реформ и начал преобразования в казначействе, чеканке денег, в государственной наградной и законодательной системах. Была создана «конференция» короля и министров, представлявшая собой институт, напоминающий правительственный кабинет. Канцлером стал последовательный идеолог реформ Анджей Замойский, под руководством которого специальные комиссии стали разрабатывать новое законодательство для городов, удалось заметно пополнить казну, для подготовки офицерских кадров была создана Рыцарская школа. В армии были введены новые виды оружия, а пехота заменена кавалерией. Кроме того, было ограничено право liberum veto, к чему Станислав Август больше всего стремился.

Эти шаги вызвали недовольство не только значительной части магнатов и шляхты, но и России и Пруссии. Король становился слишком «самостоятельным». Русский посланник в Варшаве князь Николай Васильевич Репнин сплотил против него часть польской шляхты. В конце 1767 – начале 1768 года так называемый Репнинский сейм подтвердил шляхетские свободы и привилегии и провозгласил уравнение в правах православных и протестантов с католиками. Опираясь на расквартированную в Польше 30-тысячную русскую армию, противники королевских реформ блокировали их проведение. Екатерина II отказала Станиславу Августу в поддержке, и тот был вынужден вернуться к исходной позиции.

В результате следование в фарватере русской политики породило негативное отношение части общества к королю. В 1768 году Барская конфедерация, образованная его противниками, начала боевые действия против русских и королевских сил. Станислав Август избегал решительных действий, предпочитая тайные переговоры и подкуп вождей конфедерации. В 1772 году русский экспедиционный корпус подавил сопротивление конфедератов. Ввиду неспособности Речи Посполитой поддерживать порядок на своей территории, Вена и Берлин потребовали разделить польские земли. Занятая войной с Османской империей Россия не могла противостоять этим притязаниям, и сама приняла участие в разделе. В том же году значительная часть территории Речи Посполитой перешла под юрисдикцию соседних государств. Станислав Август не осмелился протестовать и покорно принял решение великих держав.

Угроза ликвидации польской государственности способствовала выдвижению деятелями польского просвещения Станиславом Сташицем и Гуго Коллонтаем программы, призванной укрепить польское государство. Четырехлетний сейм 1788–1792 годов принял ряд реформ, среди которых были отмена liberum veto и принятие Конституции 3 мая 1791 года. Станислав Август поддержал патриотов и присягнул на верность конституции. Многие магнаты выступили против ущемления своих привилегий и в 1792 году образовали Тарговицкую конфедерацию, по призыву которой военные силы России и Пруссии оккупировали территорию Речи Посполитой. Король тут же отрекся от конституции, и в 1793 году состоялся второй раздел Польши между Пруссией и Россией. Реформы Четырехлетнего сейма были отменены. В ответ в 1794 году вспыхнуло восстание под руководством Тадеуша Костюшко. Восставшие казнили некоторых деятелей Тарговицкой конфедерации. Станислав Август старался не вмешиваться в ход событий, но опасался за свою жизнь, помня о судьбе казненного на гильотине во Франции Людовика XVI Бурбона 21 января 1793 года.

Письма брата короля, примаса Михала-Юрия Понятовского, вступившего в тайную переписку с прусскими войсками, осаждавшими Варшаву, перехватили повстанцы. Он был арестован и приговорен к смертной казни через повешение. Михал-Юрий предпочел принять смертельную дозу яда, который ему принес в тюрьму сам Станислав Август. После подавления восстания и третьего раздела Польши Станислав Август по требованию Петербурга уехал из Варшавы в Гродно, где 25 ноября 1795 года отрекся от престола. Последние годы он провел в Мраморном дворце в российской столице, ведя роскошный, но довольно уединенный образ жизни. Бывший король много читал, беседовал с приближенными, вспоминал прошлое, искал утешение в религии и мистицизме. После смерти Станислав Август оставил огромные долги и мемуары, которые были опубликованы в 1914–1924 годах[228].

Проектами своих реформ Станислав Лещинский как раз и пытался спасти польскую государственность. Он словно предвидел будущее, которое, возможно, к счастью, ему не пришлось увидеть.

Общаясь с просветителями и своими соотечественниками, Станислав немало размышлял и писал. Историки справедливо подчеркивают, что последний из Лещинских кроме «врожденной интеллигентности» обладал огромным житейским опытом. Еще среди перипетий Северной войны, когда «на коне», когда «под ним», этот случайно попавший в короли шляхтич, видевший немало на своем пути, будучи в робе или в жакете, в военной или в крестьянской одежде, желал править свободной Сарматией. Он был готов использовать шведскую, турецкую, французскую помощь и платить за нее кусками польской земли над Вислой, Двиной или Днепром. Имел ли он уже тогда свое видение возрожденной Польши? Пожалуй, да. В Цвайбрюккене, в Виттемберге, в Шамборе он много читал и наблюдал, контактировал с восторженными поляками и к 1733 году приобрел облик патриота-реформатора.

Такой человек скрывался под обложкой анонимного издания 1733 года под названием «Свободный голос, защищающий свободу» («Glos wolny wolnosc ubezpieczajacy»), или его французского варианта 1749 года «Свободный голос гражданина» («La voix libre du citoyen»). Многолетний промежуток между оригиналом и переводом стал поводом для размышлений об истинном авторстве текста. Кроме того, имели место французские редакции 1753 и 1754 годов, свой трактат автор также включил в «Сочинения добродетельного философа» («Oeuvres du philosophe bienfaisant»). С конца века Просвещения начинаются его польские переиздания, трактат анализировал известный российский и польский юрист, историк, журналист, библиотекарь Александр Рембовский (1876).

Лотарингский эрудит и архивист Петр Бойе, посвятивший свою жизнь научному наследию Лещинского, полагал, что, во-первых, польское издание не вышло ранее французского, а во-вторых, Лещинскому помогали два поляка – Анджей и Йозеф Залуцкие, и два француза – дипломат Терсье и литератор Солиньяк, которые и составили польский текст. Король же приписал его одному себе и перевел на французский. Над этим открытием задумались польские ученые. Т. Корзон пришел к выводу, что Станислав не мог писать трактаты в период бескоролевья, а также пребывая в Лотарингии между 1737 и 1741 годами, ибо на это время приходился отъезд Залуцкого из Люневиля в Польшу. А Рембовский нашел в библиотеке Красинских части собственноручного текста «Свободного голоса» Лещинского 1749 года, значительно отличавшиеся от известного издания. Рембовский считал, что дата 1733 года имела только пропагандистски-символическое значение.

Так или иначе, историки приходят к выводу, что король писал для мыслящей элиты Запада постепенно, урывками и сам пробовал переводить свой текст на французский язык. Вольтер не принял их всерьез, отметив, что «Станислав пытался иногда сочинять какие-то довольно плохие произведения…» Приглашенный поправить его сочинение Солиньяк заметил: «Сир, это хорошо, но это не французский язык. Позвольте мне это сделать». И сделал все несколько иначе, добавив от себя половину предисловия, которое породило «легенду Лещинского» – кандидата в короли, который в 1733 году шел на выборы уже с готовыми реформами. Противоречий между редакциями текста нет, но они разнятся так характерно, что порождают дискуссии[229].

Какой видел Станислав, желавший вылечить раны отчизны, современную ему Польшу? «Мы похожи на тех, кто живут в старых домах, хоть и с опасением, что они могут развалиться, не заботясь об их восстановлении, предпочитая думать о своих личных интересах и говорить: как мой отец или дед жил, так и я хочу жить»; «Речь Посполитая наша – старый дом, разъедаемый молью. Если он будет стоять без обороны и реформ, соседи захватят наши земли или поделят между собой»[230].

Ядро зла, по Лещинскому, заключается в «нашей свободе», которая представляет собой «быстрый поток, который трудно остановить». Польская свобода – Божий дар, но она провоцирует мысли шляхтича о том, «чтобы его мнение превалировало над другими» и «не будет ли несвободой терпеть от равного себе?». Станислав не предлагает устанавливать диктатуру, поскольку «единственным нашим диктатором является Речь Посполитая». Покончить с монархизмом он тоже не желает и склоняется к тому, чтобы избегать как плохих своих традиций, так и заграничных примеров. По его мнению, «надо заложить фундамент единой и полной власти Речи Посполитой и дать ей свою структуру». О том, как это сделать, Станислав размышлял в разделах своего сочинения о функциях клира, короля, Сената, министров, сейма. Ряд разделов посвящен войску, казне, состоянию народа, праву и политике.[231]

«Божьему помазаннику» должны принадлежать уважение подданных, церемониал, влияние – и ничего больше. Он должен сознавать, что правит свободными людьми. Нужно так организовать общество, чтобы король не мог, как выражается Станислав, «ловить рыб в мутной воде». В деспотических монархиях подданные терпят от короля страх и милость, а король польский должен их любить. Он раздает высшие духовные и военные должности и милости, заботится о казне, но при нем существует полновластный Совет. Большинство же должностей должны быть результатом выборов.

Вместе со своим Советом король осуществляет исполнительную власть в государстве. Законодательная прерогатива принадлежит Сенату, хотя в характеристике идеала Сената, состоящего из епископов, воевод, каштелянов и министров, Станислав путается. Его изначальная идея заключалась не в разделении властей, а в их согласительном статусе. Король не может править без министров, без сейма, без народа, но и те не могут существовать без короля[232].

После выхода в 1748 году в свет трактата Монтескье «О духе законов» Станислав уточнил свое мнение о деятельности и правах министров. Он считал, что статус министра обязывает отвечать за все акции короля. Единственное, за что король отвечает лично – за старо-польские принципы. Лещинский уважал болезненный для Польши принцип liberum veto, называя его «привилегией свободы нашей» и «в некоторых обстоятельствах способом спасения отчизны». Но считал, что на сеймиках его применение не годится. Король-философ был озабочен тем, как может один случайный человек отбирать представительство у целого воеводства. И предлагал, чтобы тот, за кого голосовало меньшинство, мог ехать по своему желанию депутатом на сейм без письменного мандата. В другой редакции сочинения Лещинский предлагал, чтобы ни один сейм или трибунал, или даже сеймик не начинался без присутствия уполномоченных центральной власти, что могло положить конец беспорядку на сеймиках.

При этом важна мысль Станислава о том, чтобы не воеводства предлагали кандидатов для выборов короли, а сам король предлагал их Сенату. В такой ситуации будущий король лучше бы принимал к сердцу польские дела, лучше разбирался в делах двора, нежели огромная толпа выборщиков. Его проект выборов предназначался не только для защиты государства от бескоролевья и войн за престол, но и от конкуренции иностранных кандидатов, которые воспитывались в атмосфере деспотизма, и поэтому могли игнорировать польские обычаи, а именно свободу. Из рассуждений Лещинского, в целом предлагавшего усовершенствовать работу сейма и изменить порядок проведения выборов короля, заметно, что польская «свобода» для него – не хаос, а осознанная необходимость.

Касаясь военной сферы, Станислав подчеркивал, что «народ наш имеет отважную душу, которая готова вступить в бой в экстремальных условиях без особой подготовки… Либо мы врагов не боимся, либо осторожность и отвага у нас не совместимы друг с другом»[233]. Войско Речи Посполитой должно быть сравнимо с армиями соседей, но реально проблему защиты границ может решить создание 100-тысячной регулярной армии путем рекрутских наборов.

Идеи Просвещения особенно повлияли на экономические и социальные воззрения польского короля. Станислав сокрушался по поводу свободы церкви от налогообложения и монополий воеводств, когда шляхтич нередко не знает, кому платит, и выступал за прогрессивный налог, в том числе и на армию. Фактически он склонялся к экономическому демократизму. В наиболее либеральных разделах своего сочинения – «Плебеи», «Агрикультура», «Коммерция» – Лещинский, в духе физиократов считая сельское хозяйство источником благосостояния Речи Посполитой, предлагал освободить крестьян от личной зависимости и окружить их, а также мещан заботой государства. Повсюду в христианском мире считается, что польский народ находится в рабстве, и это представление надо изменить. Сам Господь Бог без условий создал всех людей свободными, и по какому праву кто-либо может это оспаривать? Каждый крестьянин должен стать свободным держателем земли, поскольку его политический статус наиболее близок к Началу, к первобытному состоянию всего Сущего. Если истинное значение Природы будет повсеместно признано, богатые исчезнут, и все будут процветать. При этом Станислав рассматривал роль зернохранилищ как гарантию экономической стабильности общества, а тоговля и экспорт должны быть разрешены только после удовлетворения его внутренних нужд. Как видно, самодостаточная государственная модель Лещинского несколько отличалась от общепринятого тезиса физиократов о свободной торговле[234].

Фактически в этом, да и в других сочинениях польского короля содержится серьезная и продуктивная идея улучшения состояния всех слоев общества путем трудовой активности. Ведь труд каждого индивида, пропорциональный его талантам, совершенствует государство. Лещинский попытался гармонично совместить этику республиканского правления с новой этикой «обычного человека», внешний источник морали с внутренней самодостаточностью.

В области международных отношений Станислав делил государственный строй Европы на монархии и республики, причем к последним он причислял Англию, Нидерланды, Швецию, Венецию, Швейцарию, Геную и Польшу. По его мысли, они могли бы создать альянс для решения общих внутренних и внешних проблем, который бы полюбовно разрешал споры между своими членами и предлагал посредничество другим враждующим государствам. Было бы еще лучше, если бы нашлись люди (возможно, масоны), которые бы раньше, чем Англия и Голландия, могли бы осуществить этот великий проект. Его реализацию обязательно должна поддержать Франция как самая влиятельная держава Европы. Место же для своей дважды потерянной отчизны Лещинский видел в Восточной Европе: там Польша должна стать примером для России, Австрии и Турции[235]. Так, лотарингский герцог, который позиционировал себя, по сути, как космополит и пацифист, оказался в этом памятнике политической мысли Просвещения королем-патриотом.

Многие мысли Станислава стали крылатыми. Приведу здесь некоторые из его афоризмов:

«Высшие званья часто можно сравнить с гробницами, покрытыми пышными титулами, но под которыми находится только гниль и тление»;

«Желание с излишеством пользоваться своим правом есть средство его потерять»;

«Хороший политик не должен уподобляться отважному солдату, который, увидев своего товарища убитым, приходит в такую ярость, что теряет бдительность и погибает рядом с ним»;

«Слово Божие доказывает истину религии, развращение человеческое – ее необходимость, политика – ее пользу».[236]

В более пространном труде Лещинского «Сочинения добродетельного философа» в четырех томах содержатся размышления, ставшие плодами его долгой жизни. Помимо них и «Свободного голоса» в «Сочинения…» вошли переписка короля с внуком, польскими и французскими современниками, а также его соображения об образовании детей, в которое он включал эксперимент и воображение. Примечательно, что и в своих «Письмах об образовании» Станислав повторил мысль о том, что государь и его подданные должны быть единой семьей[237].

Жизнь его оборвалась внезапно и неожиданно. В 88 лет Станислав Лещинский еще не жаловался на здоровье, не утратил ясности мысли и полноты ощущений. Правда, смерть внука, дофина Франции Луи Фердинанда, в 1765 году потрясла его сердце, и его все чаще по вечерам можно было видеть у камина с литературой религиозного характера в руках. В ночь на 23 февраля 1766 года Станислав, как обычно, отослал камердинера из своих покоев, устроившись у камина с книгой. Было зябко, и когда он помешал угли в камине, по комнате распространилось приятное тепло. Король задремал и не почувствовал, как от случайной искры загорелось его платье. Уже полностью объятый пламенем, он нашел в себе силы позвонить слугам, но те оказались довольно далеко и прибежали на помощь тогда, когда во дворце стал явственно чувствоваться запах дыма. Тело его представляло одну большую рану от лица до колен, доктора оказались бессильны помочь ему. Еще несколько часов Станислав кротко терпел ужасные муки, находя в себе силы общаться с окружавшими его людьми. Перед смертью он успел поблагодарить Бога за удачно сложившуюся жизнь[238].

Есть и другая версия гибели короля, которой охотно делятся нансийцы. Устроившись в кресле у камина, король выпил изрядную порцию доброго вина, и поэтому заснул, а когда загорелся, не сразу почувствовал боль…

Упокоился Станислав около супруги в Нотр-Дам-де-Бонсекур в Нанси. Скульптура на его усыпальнице изображает возлегшего на ложе короля, причем корона Польши находится не на его голове, а стоит рядом. Дважды примерял ее на себя Станислав и оба раза терял. Там же захоронено сердце королевы Франции Марии, ненадолго пережившей отца и скончавшейся в 1768 году. Примечательно, что в церкви Нотр-Дам-де-Бонсекур находится и мраморная доска с благодарственной надписью на латыни императору Александру Павловичу от польских воинов перед их возвращением на родину по поводу их милостивого прощения царем за службу Наполеону.

И после кончины приключения Станислава Лещинского не закончились. Во время Французской революции в 1793 году его могила была разграблена, а кости разбросаны. В 1814 году генерал Михал Сокольницкий нашел в Нанси остатки гроба короля, собрал часть праха в маленький ящик и вывез в Варшаву. Останки он передал Варшавскому обществу любителей наук. Однако в 1830 году ковчег с прахом Лещинского стал трофеем русских войск, подавивших польское восстание. Общество любителей наук было закрыто, а все хранившиеся в его помещении предметы оказались в Петербурге. Император Николай I определил ковчег на хранение в Публичную библиотеку. Согласно одной версии, «сократившей» блуждания Станислава после смерти, в 1858 году в присутствии брата Александра II великого князя Константина Николаевича они были захоронены в Вавельском кафедральном соборе в Кракове.

Другая версия выглядит более обстоятельной. В 1855 году директор Публичной библиотеки М. А. Корф задумал передать ковчег с останками в Виленский археологический музей. Перед этим он пожелал выяснить, что прах принадлежит именно Лещинскому. Министерство императорского двора и Министерство народного просвещения не предоставили Корфу внятных ответов, но его запрос привлек внимание к подозрительному с политической точки зрения предмету. Идею передать кости в некогда второй город Королевства Польского отклонили. При Александре II в дело вмешалось Министерство внутренних дел, предложив Корфу в строжайшей тайне передать ковчег представителям Министерства и поклясться, что сотрудники библиотеки не разгласят эту тайну. Осторожный Модест Андреевич не решился взять на себя такую ответственность и уговорил власти изъять ковчег «негласно», без оповещения общественности. На некоторое время останки Лещинского обосновались в костеле Святой Екатерины.

Только по статье XI «О возвращении вывезенных культурных ценностей» Рижского мирного договора от 18 марта 1921 года Лещинскому пришла пора возвратиться на историческую родину. В 1924 году историк искусства и археолог Н. Г. Пиотровский лично отвез урну в Варшаву. По иронии судьбы ее передали на хранение в бывший королевский дворец как музейный экспонат. Несколько лет спустя об этом узнала общественность, разразился скандал. Наконец, в 1928 году прах Лещинского перевезли в Краков и захоронили в усыпальнице Вавеля[239].

Уход Станислава I из жизни стал началом процесса окончательного присоединения Лотарингии к Франции. Дворец в Люневиле опустел и возродился лишь во время Консульства Наполеона Бонапарта в 1801 году, когда здесь между Францией и Австрией был подписан Люневильский мирный договор, положивший конец второй антифранцузской коалиции (1799–1802). Затем муниципальные власти превратили здание дворца в музей, в котором содержится уникальная коллекция фаянса и керамики, а также экспозиция, иллюстрирующая производство фаянса в Средние века. В 2003 году музей едва не уничтожил сильный пожар – тогда сгорело его южное крыло вместе с библиотекой, покоями Лещинского и церковью[240].

Во время Французской революции статуя Людовика XV на Королевской площади Нанси была низвергнута и заменена аллегорией Победы. Саму площадь сначала переименовали в Народную, а затем назвали ее именем Наполеона. Но после Июльской революции 1830 года Королевская площадь получила название площади Станислава, и на ней появился бронзовый памятник королю. В 2007 году выпуском двух монет Французский монетный двор отметил 330-летний юбилей Станислава I. На аверсе этих монет изображен портрет и герб польского короля. На реверсе – площадь Станислава в Нанси с памятником Лещинскому.

Эпилог

Теперь осталось сделать заключительный аккорд и резюмировать ответы на вопросы, поставленные в начале книги.

Обладая необходимыми талантами для успешной политической, военной и культурной деятельности, Ян Собеский в силу сложившихся обстоятельств стал ключевой фигурой времени и места, чтобы сыграть выдающуюся роль в европейских событиях второй половины XVII века. Он являлся человеком, тонко ощущавшим свою эпоху, и, ориентируясь на образцы западноевропейской государственности, старался сделать для родины и, безусловно, для создания своей династии, все, что было в его силах. В нем одновременно уживались государственные и личные интересы, политика и любовь, расчет и безрассудство, хитрость и доверчивость, образованность и вера в Бога. Многое Яну III не удалось – он не предотвратил упадка Речи Посполитой, да и Европа без него в конечном итоге выстояла бы против османов. Представляется, что культ Собеского возник не только из его славных деяний, но развивался и существует сегодня в основном благодаря тому, что этот правитель был типом героя – одновременно недоступного и поразительно человечного, с которым могла себя идентифицировать шляхта и будущие поколения поляков.

Август Сильный оставил своему сыну превосходный культурный центр Европы – Дрезден, гору долгов и проблемы с престолонаследием в Речи Посполитой. Мечта о наследственной монархии, которую он лелеял в духе своего времени, оказалась призрачной иллюзией: ни польской шляхте, ни России, ни Пруссии, ни монархии Габсбургов не была выгодна монополизация власти в Речи Посполитой. Вместе с тем его многочисленные страсти и удовольствия, многие из которых вылились в великолепные культурные достижения, были результатами не только личной склонности, а в определенной мере являлись необходимостью. Они были одним из самых удачных вариантов репрезентации монархов его эпохи, подражавших французскому двору, а также играли компенсаторную функцию на фоне трудностей, с которыми королю пришлось сталкиваться в реальной политической жизни. Так или иначе, вне зависимости от характера интриг Августа Сильного, его политика исходила из конкретных внутри- и внешнеполитических обстоятельств, и ее коррекция изменила бы немногое. Тут же с определенной долей преувеличения стоит сказать о том, что этот правитель, ориентируясь на французский образец и получив польскую корону, не был ни саксонцем, ни поляком, ни французом. По сути, он являл собой тип «гражданина мира», распространявшийся в эпоху Просвещения и формировавшийся во время начавшихся глобализационных процессов.

Что же касается Станислава Лещинского, то мечтателем он не был никогда: человек действия, он хотел возвратиться на трон польский несколько раз, хотел осчастливить мир вечным покоем и окончил жизнь как активный добродетельный философ и просвещенный правитель. В истории Лотарингии дважды король Польши стал одним из самых известных героев и был прозван Станиславом Благодетелем. Он являлся одним из первых польских просветителей, а его общественная деятельность способствовала распространению во Франции польской проблематики. Но для роли короля на родине он оказался прискорбным образом негоден, и в значительной степени благодаря игре «дворов и альянсов» на европейской арене эпохи Просвещения. Одним из первых среди политиков Европы Станислав I распознал будущую роль России в судьбе Польши и международных делах. Примкнув в силу своих политических представлений и по воле, как он считал, судьбы к противникам России, он, на редкость удачливый человек в жизни, обрек себя на неудачу в стремлении управлять страной, где появился на свет.

Скорее всего, рано или поздно Речь Посполитая смогла бы преодолеть сложности своего развития, если бы история предоставила Польско-литовское государство его собственной участи. Однако государства не могут развиваться в некоем вакууме, не взаимодействуя и не конкурируя друг с другом. Своими личностями Ян Собеский, Август Сильный и Станислав Лещинский фактически олицетворяли яркий закат Речи Посполитой, в отличие от последних ее королей – Августа III и Станислава Понятовского, в правление которых сквозь грозовые тучи будущих разделов уже не пробивались солнечные лучи. Каждый из них, временами не без успеха, стремился изменить ситуацию в Польско-Литовском государстве своими индивидуальными особенностями: Ян III – умом, полководческим даром и неистовой храбростью, Август II – страстью и репрезентативностью, а король Станислав – интеллигентностью и просветительством.

Литература

Анисимов М. Ю. Российская дипломатия в Европе в середине XVIII века. М.: Юрид. лит., 2012.

Битва под Веной в 1683 г. и русско-польские отношения. Документы Посольского приказа о приезде в Москву польского посланника Яна Окрасы // Австро-Венгрия и славяно-германские отношения. М.: Наука, 1965.

Булгарин Ф. В. Бегство Станислава Лещинского из Данзига // Северная пчела. 1825 год, мая 21-го. № 61.

Булгарин Ф. В. Воспоминания. М.: Захаров, 2001.

Великанов В. Война за Польское наследство. Борьба в Польше и участие России в этом конфликте // Воин. № 18. 2005. № 18.

Вильгельмина Байретская. Мемуары маркграфини Байретской / пер. С. Клейнера // Голос минувшего, 1913. № 7.

Возгрин В. Е. Россия и европейские страны в годы Северной войны. История дипломатических отношений в 1697–1710 гг. Л.: Наука. 1986.

Вольтер. История Карла XII // Собрание сочинений в 3 т. / под общ. ред. Б. Т. Грибанова. М.: РИК Русанова, 1998 (Сер. Б-ка классики. Зарубежная литература). Т. 2: Театр; Стихотворения. Мемуары. Исторические сочинения. Письма в Россию. Статьи, памфлеты.

Вольтер. Мемуары и диалоги. Т. 2. М.; Л.: Academia, 1931.

Григорьев Б. H. Карл XII, или Пять пуль для короля. M.: Mолодая гвардия, 2006.

Зверева И. С. «Король в шкафу», или Посмертные путешествия Станислава Лещинского // Белорусский сборник. 2012. Вып. 5.

История внешней политики России. XVIII век. От Северной войны до войн России против Наполеона. М.: Международные отношения, 2000.

Кабинет драгоценностей Августа Сильного. Из собрания Зеленых Сводов, Дрезден / ред. сост: Г. А. Маркова. М.: Художник и книга, 2006.

Карнович Е. Очерки и рассказы из старинного быта Польши. СПб.: Типография Ф. С. Сущинского, 1873.

Клейнер С. Заглохшая княжеская резиденция XVIII века. Маркграфиня Вильгельмина и ея Байрейт // Голос минувшего. 1913. № 6.

Кочегаров К. «Что делать с Украиной?»: Станислав Лещинский и гетман Мазепа в 1705 г. // Quaestio Rossica. 2018. Т. 6. № 2. С. 329–350.

Кочегаров К. А. Речь Посполитая в XVII столетии: начало заката. URL: https://www. portal-slovo.ru/history/43347.php

Кочегаров К. А. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 гг. Заключение договора о Вечном мире. М.: Индрик, 2008.

Крашевский Ю. И. Брюль. М.: Худож. лит., 1980.

Крашевский Ю. И. Интриги министров короля Августа II. М., 1876.

Крашевский Ю. И. Фаворитки короля Августа II (перевод «Графини Козель») / под ред. Н. С. Лескова. М.: Интербук, 1993.

Лэмб Г. Сулейман. Султан Востока. М.: Центрполиграф, 2002.

Мицик Ю. Битва під Монтвами (1666 р.) в описі польської «Віршованої хроніки» // Національний університет «Києво-Могилянська академія». Магістеріум. Вип. 28. Iсторичні студії. К., 2007.

Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. М.: Международные отношения, 1991.

Муравьев М. А. Действия на море в ходе войны за Польское наследство 1733–1735 гг. // Владычествую четырьмя. Эпизоды из истории Русского парусного флота первой половины XVIII века. Львов: МКИФ, 2001.

Нелипович С. Г. Союз двуглавых орлов. Русско-австрийский военный альянс второй четверти XVIII в. М.: Объединенная редакция МВД России; Квадрига, 2010.

Николаев С. И. Польско-русские литературные связи XVI–XVIII веков и их значение для истории польской литературы // Славяноведение. 2002. № 2.

Новичев А. Д. История Турции. Т. 1. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1963.

Носов Б. В. Установление российского господства в Речи Посполитой. 1756–1768 гг. М.: Индрик, 2004.

Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. / под ред. Г. Г. Литаврина, Л. Е. Семеновой [и др.]. Ч. 2. М.: Памятники исторической мысли, 2001.

Парандовский Я. Алхимия слова / пер. А. Сиповича. М.: Прогресс, 1972.

Подхородецкий Л. Вена, 1683: пер. с пол. М.: АСТ, 2002.

Полтавский М. А. История Австрии. Пути государственного и национального развития: В 2 ч. М.: [Б. и.], 1992.

Посланец Петра Великого А. А. Матвеев в Париже. Исторический архив. 1996. № 1.

Пристер Е. Краткая история Австрии. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1952.

Прокопович Феофан. Сочинения / под ред. И. П. Еремина. М.; Л. Изд-во Акад. наук СССР, 1961.

Прокопьев А. Ю. Иоганн Георг I, курфюрст Саксонии (1585–1656). Власть и элита в конфессиональной Германии. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2011.

РГАДА. Ф. 79. Сношения России с Польшей – коллекция из фондов Боярской Думы, Посольского приказа, Посольской канцелярии, Коллегии иностранных дел 1718–1719 гг. Кн. 143. Л. 773 об.

Романцов В., Горб Е. Битва пiд Монтвами (1666 г.): епизод з iсторii громадяньскоi вiйни в Речi Посполитiй // Схiд. Iсторiя. 2010. № 5(105). Донецьк, 2010.

Саксонский Мориц. Теория военного искусства. URL: https://www.litres.ru

Серчик В. Полтава, 1709. М.: АСТ, 2003.

Сидякина А. Б. Проблема Польского наследства и внешняя политика российского двора в 1720-е гг. // Исторический журнал: научные исследования. 2016. № 3(33).

Славин А. Хрупкая драгоценность // The New Times. 2010. № 20.

Смолiй В., Степанков В. Петро Дорошенко. Киiв: Темпора, 2013.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 15. М.: Голос; Колокол-Пресс, 1999.

Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию // Сочинения. Т. Х. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959.

Филиппов М. Готфрид Лейбниц. Его жизнь, общественная, научная и философская деятельность. М.: Litres, 2017.

Финкель К. История Османской империи. Видение Османа. М.: АСТ, 2010.

Флоря Б. Н. Россия, Ян Собеский и гетман Михаил Пац в 1674–1675 гг. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2015, март. № 1(59).

Флоря Б. Н. Русское государство и его западные соседи (1655–1661 гг.). М.: Индрик, 2010.

Флоря Б. Н. Россия и Дунайские княжества в 1674 г. // Вестник славянских культур. 2015. Т. 1. № 35.

Фрэйзер Д. Фридрих Великий. М.: ACT, 2003.

Чудинов А. В. Старый порядок и его крушение. М.: Наука, 2017.

Чухлиб Т. В. «Ucraina terra Cossacorum» и восточноевропейская политика Яна III Собеского (1674–1696 гг.) // Украина и Польша – стратегическое партнерство на рубеже тысячелетий. Ч. 1. М., 2001.

Чухлиб Т. В. «Казацкий король» Ян III Собеский // День. Киев, 2004, 23 июля.

Чухлиб Т. В. Украина и Польша в период правления короля Яна III Собеского: в поисках утраченного мира // Украинский исторический журнал. Киев, 2002. № 1.

Шинаков Е. А. От Чернигова до Смоленска. Военная история юго-западного русского порубежья с древнейших времен до XVII в. М.: Центрполиграф, 2018.

Шиндлинг А., Циглер В. Кайзеры. Ростов н/Д: Феникс, 1997.

Широкоград А. Б. Германия: противостояние сквозь века. М.: Вече, 2008.

Шоню П. Цивилизация Классической Европы. Екатеринбург: У-Фактория, 2005. (Великие цивилизации).

Шоссинан-Ногаре Г. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей. М.: Молодая гвардия; Палимпсест, 2003.

Щебальскій П. К. Князь Меншиков и граф Мориц Саксонский в Курляндии в 1726–1727. М.: Типография Катков и К°, 1860.

Яблоновский Я. С. Петр I в Русской Раве в 1698 году // Киевская старина. 1882. Т. 1. № 1.

Яковлева Т. Г. Мазепа – гетман: в поисках исторической объективности // Новая и новейшая история. 2003. № 4.

A Global Chronology of Conflict / ed. by S. C. Tucker. Vol. Two. Santa Barbara: ABC–CLIO; LLC, 2010.

Actes et Memoires des Negotiations de la Paix de Ryswick. T. 1–4. La Haye: Adrian Moyetien, 1725. T. I.

Amold R. Geschichte der Deutschen Polienlitteratur: von den Anfngen bis 1800. Halle: R. Boĺls Verlag, 1900.

Asch R., Feist D. Einleitung. Staatsbildung als kulturellen Prozess // Strukturwandel und Legitimation vor Herrschaft in der Früher Neuzeit / hg. R. Asch, D. Feist. Köln, Weimar, Wien: Böhlau Verlag GmbH & Cie, 2005.

Askenazy S. Z dziejów ostatniego bezkrólewia // Dwa stulecia XVIII i XIX. Warszawa: Gebethner i Wolff, 1901.

Augustyniak U. Wazowie i «królowie rodacy». Warszawa: Semper, 1999.

Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland / td. by Tindal Palmer, Alicia. L.: John Murray, 1815.

Bardach J., Lenodorski В., Pietrzak М. Historia ustroju i prawa polskiego. Warszawa: Lexis-Nexis, I994.

Bely L. Les relations internationales en Europe – XVIIe-XVIIIe siecles. Paris: Presses Universitaires de France, 1992.

Blanning T. C. W. Personal Union and cultural contact: the role of courts in the unions Hanover/England and Saxony/Poland // Perspectivia net. Quellen und Stidien. Bd. 18. 2005.

Blanning T. The Culture of Power and the Power of Culture. Old Regime Europe 1660–1789. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Bonnefont J.-Cl. Stanislas philosophe // La vie culturelle à l'époque de Stanislas. Actes du colloque de Nancy, Palais du Gouvernement, 30 septembre, 1er octobre 2005 / ed. Ferraton Yves. Langres, 2005.

Boye P. La cour polonaise de Lunéville (1737–1766). Paris; Nancy; Strasbourg: Editions Berger-Levrault, 1926.

Burdowicz-Nowicki J. Piotr I, August II I Rzechpospolita 1697–1706. Krakow: Arcana, 2013.

Bystroń J. S. Dzieje obyczajów w dawnej Polsce. Wiek XVI–XVIII. Warszawa: Trzaska, Evert i Michalski, 1976.

Chapotot St. Les jardins du roi Stanislas en Lorraine. Préface de François Pupil. Metz: Editions Serpenoise, 1999.

Cieslak E. Stanislaw Leszczynski.. Wroclaw; Warszawa; Krakow: Ossolineum, 1994.

Cieslak E. W obronie tronu krola Stanislawa Leszczynskiego. Gdansk: wyd. Morskie, 1986.

Connor B. The History of Poland in Several Letters to Persons of Quality. Vol II. L.: Brown, 1698.

Courtright D. T. Forces of habit: Drugs and the making of the Modern world. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Czok K. August der Starke und seine Zeit. Kurfürst von Sachsen und König von Polen. München: Piper, 2006.

Czok K. Der saeksische kurfuerst Friedrich August II // Die Herrscher in der Doppelpflicht und ihre beiden Throne / hrsg. von H. Duchhardt. Mainz, 1997.

D’Auvergne Ed. B. The Prodigious Marshal: Being the Life and Extraordinary Adventures of Maurice De Saxe, Marshal of France: Son of the King of Poland, Conqueror of the English, Pretender to the Dukedom of Kurland, and Universal Lover Pickle Partners Publishing, 2017.

Dalairac М. (François-Paulin). Polish Manuscripts, or The Secret History of the Reign of John Sobieski, The III of that Name, King of Poland, containing a particular account of the siege of Vienna… / trans. François-Paulin Dalairac. L.; Rhodes: Bennet, Bell, Leigh & Midwinter, 1700.

Delau R. August der Starke und seine Maetressen. Dresden: DDV Edition, 2005.

Die eigenhandigen Briefe Konig Karls XII / hrsg. von E. Carson. Berlin: Reimer, 1894.

Drozdowski M., Zahorski А. Historia Warszawy. Warszawa: Jeden Świat, 1972.

Duchhardt H. Frieden im Europa der Vormoderne. Ausgewälte Aufzätze 1979–2011 / hrsg. und eingeleitet von M. Espenhorst. Paderborn-München-Wien-Zürich: Ferdinand Schöningh, 2012.

Dupont Ph. Memoires pour servir a l’histoire de la vie et des actions de Jean Sobieski III du nom Roi de Pologne. Varsovie, 1885.

Ein politische Testament Konig Augusts des Starken. Historische Zeitschrift. Vol. 87. Issue JG.

Emblems and the natural world / ed. by K. Enenkel and P. Smith. Leiden; Boston: BRILL, 2017.

Experiencing the Garden in the Eighteenth Century / ed. by M. Calder. Bern: Verlag Peter Lang, 2006.

Forycki M. Stanislaw Leszczynski. Sarmata i europejczyk 1677–1766. Posnan: Wojewódzka Biblioteka Publiczna i Centrum Animacji Kultury, 2006.

Frost R. I. The Northern Wars 1558–1721. L.; N. Y.: Routledge, 2000.

Gierowski J. Traktat przyjaźni Polski z Francją w 1714 r. Studium z dziejów dyplomacji. Warszawa: Państwowe Wydawn. Naukowe, 1965.

Godley E. The Great Condé, a life of Louis II de Bourbon, Prince of Condé. L.: Murray, 1915.

Gołka, M. Stanisław Leszczyński jako polemista Jana Jakuba Rousseau // Dialogi o kulturze i edukacji. Nr. 1(1). 2012.

Gorzyński S. Naturalizacje polaków we Francji XVII–XVIII wieku // Swiat Pogranicza. Warszawa: DiG, 2003.

Great Men and Women of Poland / еd. by Mizwa St. N. Y.: Macmillan, 1941.

Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Neuwied am Rhein: Lucherhand, 1962.

Hagenau G. Jan Sobieski. Der Retter Wiens. Wien: Amalthea Verlag, 1985.

Hassinger E. Brandenburg-Preussen, Schweden und Russland. 1700–1713. Munchen: Isar Verlag. 1955.

Hoffmann G. Constantia von Cosel und August der Starkе. Die Geschichte einer Mätresse. Lübbe: Bestei, 1988.

Hoffman K. Johann Friedrich Böttger. Vom Alchimistengold zum weißen Porzellan. Berlin: Neues Leben, 1985.

Howard L. Blackmore. Hunting Weapons: From the Middle Ages to the Twentieth Century. Toronto: Courier Dover Publications, 2000.

Hoyer S. Buergerkultur einer Residenzstadt – Dresden im 18. Jahrhundert. Staadlische Kultur in der Barockzeit / hrsg. von W. Rausch. Linz/Donau: Verlag von Ernst Wellérs Buchhandlung, 1982.

Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven: Yale University Press, 1998.

Jan III Sobieski // Polski Słownik Biograficzny. Т. 10. Wrocław: wyd. Polskiej Akademii Nauk, 1964.

Jasiński K. Jan III Sobieski: Lew Lechistanu // Rzecz o historii. 22.12.2016. URL: www.rp.pl

Jerlicz J. Latopisiec albo kroniczka. T. 2. Warszawa: wyd. K. Wojcicki, 1853.

Patkul Johann Reinhold von. Berichte an das zaarische Cabinet in Moscau. T. 2. Berlin: Karl Wardorfs Buchhandlung, 1795.

Kaminski A. Konfederacja sandomierska wobec Rosji w okresie poaltransztadzkim 1706–1709. Wroclaw: Zakład Narodowy, 1969.

Kampmann K., Krause K., Krems E.-B., Tischer A. hrsg. Bourbon-Habsburg-Oranien. Konkurrieremde Modelle im dynastischen Europa um 1700. Koln; Weimar; Wien: Boehlau, 2008.

Kennedy P. Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from1500 to 2000. L.; Sydney; Wellington: Unwin Hyman, 1998.

Kienzler I. Mocarz Bellove. Alkowy August II Mocny i kobiety. Warszawa: Bellona, 2012.

Kochowski W. Dzieło Boskie albo Pieśni Wiednia wybawionego i inszych transakcyjej wojny tureckiej w roku 1683 szczęśliwie rozpoczętej / Oprac. Marian Kaczmarek. Wrocław: Ossolineum, 1983.

Komaszyński M. Maria Kazimiera d’Arquien, królowa Polski 1641–1716. Kraków: Literackie, 1983.

Konopczynski W. Polscy pisarze polityczni XVIII wieku. Krakow: Księgarnia Akademicka, 2012.

Kopczyk szczęśliwej wiktorii wiedeńskiej – z listów króla Jana do Królowej Marysienki. Lublin: Krajowa Agencja Wydawnicza, 1983. 116 s.

Kosinska U. August II w poszukiwaniu sojusznika miedzy allianzem Wiedenskim I Hanoverskim (1725–1730). Warszawa: Neriton, 2012.

Kosińska U. Sejm 1719–1720 a sprawa ratyfikacji traktatu wiedeńskiego. Warszawa: Naukowe Semper, 2003.

Kuchowicz Z. Obyczaje i postacie Polski szlacheckiej XVI–XVIII wieku. Warszawa: Polonia, 1993.

Kuras K. Teatr śmierci w służbie majestatu. Trzy exempla z dziejów Rzeczypospolitej XVII i XVIII wieku // Klio. Czasopismo poświęcone dziejom Polski i powszechnym. T. 31(4). Torun: Uniwersytet Mikołaja Kopernika w Toruniu, 2014.

La Briyere. Caracteres De la Cour. Paris: Firmin-Didot, 1890.

La mort de rois, précédé de Les rois meurent un jour / par S. Perez. Grenoble: J. Millon, 2006.

Lech M. J. Stanislaw Leszczynski. Warszawa: Allegro, 1969

Leibniz G. W. Politische Schriften. Berlin: Akademie Verlag, 1983

Les funérailles princieres en Europe, XVIe – XVIIIe siecle. Vol. 1. Le grand théâtre de la mort / red. J. A. Chrościcki, M. Hengerer, G. Sabatier. The «Aulica» Collection, 2012.

Lesaffer R. War, Peace, Instate Friendship and the Emergence of the ius publicum europaeum // Frieden und Krieg in der Fruhen Neuzeit / hrsg. von R. G. Asch, W. Erkart Voss und M. Wrede. Munchen Beck, 2001.

Leszczynski S. Glos wolny wolnosc ubezpieczajacy. Krakow: Nakł. wydawn. Biblioteki Polskiej, 1858.

Leszczynski S. Oeuvres du philosophe bienfaisant. T. I. Paris: Éditions Gallimard, 1763.

Leszczynski S. Opis ucieczki z Gdanska do Kwidzyna. Olsztyn: Pojezierze, 1988.

Lettres de Madame Duchesse d’Orleans nee Princesse Palatine. Paris: Mercure de France, 1999.

Lileyko J. Zamek warszawski. Rezydencja królewska i siedziba władz Rzeczypospolitej 1569–1763. Wrocław: wyd. PAN, 1984.

Listy Jana III króla polskiego pisane do krolowy Maryi Kazimiry w ciągu wyprawy pod Wiedniem w roku 1683 / Raczyński, Edward (1786–1845). Warszawa: N. Glücksberg, 1823.

Louis XIV et Innocent XI d’apres les correspondences diplomatiques inedites / par E. Michaud. T. I. Paris: G. Charpentie, 1882.

Lubomirski E. Kartki z życia mego // Polska Fundacja Kulturalna. Londоn: Polska Fundacja Kulturalna, 1982.

Lukavski J. T. Libertys Folly: Polish Lithuan. L.: Routledge, 2013.

Maguin Fr. et Florentin R. Sur les pas de Stanislas Leszczynski. Nancy: Éditions Koidneuf, 2005.

Majewski W. Podhajce – letnia i jesenna kampania 1677 r. // Studia i materiały do historii wojskowości. Т. VI. Warszawa: wyd. Ministerstwa Obrony Narodowej, 1960.

Malettke K. Hegemonie – Multipolares System – Gleichgewicht. Internationale Beziehungen 1648/1659–1713/1714. Paderborn; Munchen; Wien; Zurich: Ferdinand Schoningh, 2012.

Maliszewski K. Z dziejów staropolskiej kultury i cywilizacji. Lublin: Fundacja Servire Veritati Instytut Edukacji Narodowej, 2010.

Markiewicz M. Historia Polski 1492–1795. Kraków: Literackie, 2005.

Miedzy monarcha a demokracja: studia z dzejow Polski XV–XVIII wieku / red. A. Sucheni-Grabowska, M. Żaryn. Warszawa: Sejmowe, 1994.

Millar S., Dennis P. Vienna 1683: Christian Europe Repels the Ottomans. Oxford: Osprey Publishing. 2008.

Muratori-Philip А. Stanislas Leszczynski: aventurier, philosophe et mécène des Lumières. Paris: R. Laffont, 2005.

Nagielski M. Hetmani Rzeczypospolitej Obojga Narodów. Warszawa: Bellona, 1995.

Oeuvres de Louis XIV. T. VI. Paris; Strasbourg: Treuttel et Würtz, 1806.

Opaliński E. Kultura polityczna szlachty polskiej w latach 1587–1652. Warszawa: Seimowe, 1995.

Orzechowski St. Polskie dialogi polityczne. Kraków: Akademia Umiejętności 1919.

Parker G. Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century. New Haven, CT: Yale University Press, 2013.

Pasek J. Chr. Memoirs of the Polish Baroque: The Writings of Jan Chryzostom Pasek, a Squire of the Commonwealth of Poland and Lithuania. Oakland: University of California Press, 1976.

Perez S. La santé de Louis XIV. Une biohistoire du Roi-Soleil. Paris: Perrin, 2007.

Piechura K. Opinia Woltera na temat osobowosci Stanislawa Leszczynskiego // Stanislas Leszczynski: Roi, politician, ecrivain, ecene. Leszno: Topographia, 2001.

Piltz G. August der Starke. Träume und Taten eines deutschen Fürsten. Berlin: Verlag Neues Leben, 1994.

Pisma do wieku i spraw Jana Sobieskiego. T. 1. Сz. 2. Kraków: Akademia Umiejętności. 1881

Poellnitz K. L. von. Memoires deCharles-louis Baron de Poellnitz, contenant les observations qu’il a faites dans ses voyages et caractere des personnes qui composent les principales cours de l’Europe. 3 vol. Liege, 1734. Vol. 1.

Potocki W. Muza polska na tryumfalny wjazd najasniejszego Jana III / wyd. A. Karpinski. Warszawa: PAN, 1996.

Preussens Staatsvertrage aus der Regierungszeit Konig Friedrich Wilhelms I / hrsg. von Dr. V. Loeve. Leipzig: Verlag von S. HIrzel, 1913.

Rachuba A. Polityka nominacijna Stanislawa Leszczynskiego na Litwie w latach 1705–1709 // Przeglad Hisroryscny. 83/4. 1992.

Roberts M. The Swedish Imperial Experience. 1560–1718. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

Rossinot А. Stanislas: Le roi philosophe. La Flèche: Michel Lafon, 1999.

Rostworowski E. Historia powszechna. Wiek XVIII. Warszawа: wyd. Naukowe PWN, 1977.

Rotstein A. Peter the Great and Marlborough. N. Y.: St. Martin's, 1986.

Rousseau J.-J. Observations de Jean-Jacques Rousseau. Geneva: Boudet, 1751.

Rudzki E. Polskie krolowe. T. 2: Zony krolow elekcyjnych. Warszawa: wyd. instytut prasy i wydawnictw «Novum», 1990.

Ruiz T. F. Une royauté sans sacre: la monarchie castillane du bas Moyen-Âge // Annales. Économies, Sociétés, Civlilisations. 1984. Vol. 39. Z. 3. P. 429–453

Schilling H. Confessional Europe // Handbook of European History 1400–1600. Vol. II / ed. by T. Brady, H. Obermann, J. Tracy. Leiden; N. Y.; Koln Brill, 1995.

Schilling H. Konfessioalisierung und Staatinteressen. Internationale Beziehungen 1559–1660. Paderborn; Munchen; Wien; Zurich: Ferdinand Schoenung, 2007.

Schindling A. Ikonen der Kriegserfarung // Kriegserfarungen, Krieg und Gesellschaft in der Neuzeit. Neue Horizonte der Forschung / hrsg. von G. Schild, A. Schindling. Paderborn; Munchen; Wien; Zuruch: Verlag Ferdinand Schöningh, 2009.

Sharp T. Pleasure and Ambition: The Life, Loves, and Wars of Augustus the Strong. N. Y.: I. B. Tauris, 2001.

Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 1, 2. Warszawa: J. Breslauer, 1858.

Staszewski J. «Jak Polskę przemienić w kraj kwitnący…» // Szkice i studia z czasów saskich. Olsztyn: Ośrodek Badań Nauk, 1997.

Staszewski J. August II Mocny. Wrocław: Ossolineum, 1998.

Stone D. The Polish-Lithuanian State 1386–1795. Washington: University of Washington Press, 2001.

Suchodolski Sl., Ostapowicz D. Olabanie mitow i stereotipow: od Jana III Sobieskego do Tadeusza Kosciuszki. Warszawa: Bellona, 2008.

Szpilczyński S. Najprawdopodobniejsza przyczyna zgonu Jana III Sobieskiego // Śląski Kwartalnik Historyczny Sobótka. 1980. T. 35. Nr. 2. S. 329–336.

Targosz K. Jan III Sobieski mecenasem nauk i uczonych. Wrocław; Warszawa; Kraków: Zaklad Narodowy, 1991.

Tazbir J. Polskie przedmurze chrzescijanskiej Europy. Warszawa: Interpress, 1987.

Tazbir J. Stosunek do obcych w dobie baroku // Swojskość i cudzoziemszczyzna w dziejach kultury polskiej / red. nauk. Z. Stefanowska. Warszawa: Nasza Księgarnia, 1973.

The London Journal. Aug. 14, 25, 28. 1733. № 740. Feb. 16. 1733–1734. № 764; March 30. 1734. № 770; May 4. 1734. № 775.

Tollet D. La conversion et le politique a l’epoque moderne. Paris: Presses Paris Sorbonne, 2005.

Tyszczuk R. The story of an Architect King. Stanislas Leszczynski in Lorraine 1737–1766. Oxford; N. Y.: Peter Lang, 2007.

Varvounis M. Jan Sobieski: The King Who Saved Europe. Bloomington (Indiana): Xlibris Corporation, 2012.

Viver T. Flanders Fields//Manual of Military Engineering. Vol. X. 1931. HMSO: Reprint. edition, 1946.

Voltaire. Leben und Thaten Friedrich Augusti II. Des Grossen, Königs von Pohlen – Und Churfürstens zu Sachsen. Frankfurt; Leipzig: Jeremias Schrey und Johann Christoph Hartmann. 1733.

Volumina Legum. Prawa, konstytucje i przywileje Królestwa Polskiego, Wielkiego Księstwa Litewskiego i wszystkich prowincji należących na walnych sejmach uchwalonych. T. VI. St. Petersburg: wyd. J. Ohryzko, 1859.

Wespazjan Kochowski w kręgu kultury literackiej / red. Dariusz Chemperek. Lublin: wyd. Uniwersytetu Marii Curie – Skłodowskiej, 2003.

Wilson P. Warfare in the Old Regime 1648–1789 // European Warfare 1453–1815 / ed. by J. Black. Basingstoke; L.: Macmillan Education, 1999.

Wisner H. Najjaśniejsza Rzeczpospolita: szkice z dziejów Polski szlacheckiej XVI–XVII wieku. Warszawa: Państ. Instytut Wydawniczy, 1978.

Wójcik Zb. Jan Sobieski 1629–1696. Warszawa: Państ. Instytut Wydawniczy, 1983.

Wójcik Zb. Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji, 1674–1679: Studium z dziejów polskiej polityki zagranicznej. Wrocław: Ossolineum, 1976.

Wojskowy Instytut Historyczny, zakład historii dawnego wojska polskiego. Zarys dziejów wojskowości polskiej do roku 1864 / red. naukowy Janusz Sikorski. Warszawa: wyd. Ministerstwa Obrony Narodowej, 1966. Т. II.

Zernack K. Preussen-Deutschland-Polen Aufzatze zur Geschichte der deutch-polnicshen Beziehungen / hrsg. Von W. Fischer und M. G. Muller. Berlin: Colloquium Verlag GmbH, 1991.

Ziembicki W. Zdrowie i niezdrowie Jana Sobieskiego. Cz. 1 // Archiwum Historii i Filozofii Medycyny oraz Historii Nauk Przyrodniczych. 1930. T. 10.

Zuchniewicz P. Papieska Warszawa. Warszawa: Centrum Myśli Jana Pawła II. 1996.

Zwierzykowski M. Elekcja Stanisława Leszczyńskiego w roku 1704 – wynik przypadku czy efekt działań politycznych? // Wokół wolnych elekcji w państwie polsko-litewskim XVIXVIII wieku. O znaczeniu idei wyboru – między prawami a obowiązkami / red. M. Markiewicz, D. Rolnik, F. Wolański. Katowice: wyd. Uniwersytetu Śląskiego, 2016.

Summary

For centuries, Rzeczpospolita was a unique region with a rich political history, sui generis junction of Western European and Eastern European civilizations, a place of synthesis and at the same time a conflict of different cultures. The Polish kings – the connecting “representative» link between Rzeczpospolita and the rest of Europe – were a bright impersonation of this synthesis and conflict of cultures.

The heroes of this book are the three kings of Rzeczpospolita in the second half of the XVII – the first half of the XVIII centuries – Jan Sobieski, Augustus the Strong and Stanislas Leszczynski. Transitional, controversial, turbulent and dynamic time, which coincided with the decline of Poland, largely determined the policy, mentality and daily life of these outstanding Polish rulers. Their value system and political steps were determined both by the overall development of the continent, and the characteristics and position in Europe of the state they headed.

Сompetition among the European states within the Westphalian system in early Modern time left for the Rzeczpospolita little chance to become a great power. A successful state had to adapt to the political, economic, and social changes of the epoch. Only those rulers who succeeded in integrating their elites could compete. This integration was achieved through the court (the Versailles project), or through the representative assembly (English Parliament), or through the service of the aristocracy (Prussia and Russia), or through a complex combination of these components (the Habsburg monarchy of the XVIII century). But political structures unable to create a «monopoly of legitimate power», such as Rzeczpospolita, became easy targets for rivals who used the signs of the times more effectively.

Due to the circumstances, having the necessary talents for successful political, military and cultural activities, Jan III became a key figure of time and place, in order to play an outstanding role in the European events of the second half of the Seventeenth century. He was a man who was sensitive to his time and, focusing on samples of Western European statehood, tried to do everything for his country and, of course, for the creation of his dynasty, everything that was in his power. State and personal interests, politics and love, calculation and recklessness, cunning and trustfulness, education and faith in God were simultaneously coexisted in him. Jan III failed a lot – he did not prevent the decline of Rzeczpospolita, and Europe without him would eventually stand against the Ottomans. The cult of Sobieski resulted not only from his immortal deeds, but developed and exists today mainly thanks to the fact that the ruler was a type of hero both monumental and familiar, with whom the masses of nobility could identify, as well as future generations of his countrymen.

Augustus Strong left his son the excellent cultural center of Europe – Dresden, a mountain of debts and problems with the succession to the Polish-Lithuanian Commonwealth.The hereditary monarchy dream, which Augustus II cherished in the spirit of his time, was a ghostly illusion; the Polish gentry and the neighboring powers – Russia, Prussia and the Habsburg monarchy opposed to monopolization of power in Rzeczpospolita. At the same time, his many passions and pleasures, many of which resulted in magnificent cultural achievements, were the results not only of personal inclination, but also one of the most successful options for representing the monarchs of his epoch, imitating the French court. They also played a compensatory function against the background of the dififculties that the king faced in real political life. Regardless of the nature of the intrigues of Augustus the Strong, his policy was based on specific domestic and foreign policy circumstances, and its correction would change a little. With a certain degree of exaggeration, it can be said that this ruler, focusing on the French model and having received the Polish crown, was not either a Saxon, or a Pole, or a Frenchman. In fact, he was a type of “citizen of the world”, spreading during the Enlightenment and formed during the globalization processes that had begun.

Stanislas Leszczynski was not a dreamer but a man of action, often lucky in his long life. A man of action, he wanted to return to the Polish throne several times, wanted to make the world happy with eternal peace and ended his life as an active, virtuous philosopher and enlightened ruler. In the history of Lorraine, twice the king of Poland became one of the most famous heroes and was nicknamed Stanislas the Benefactor. Philosopher and enlightened ruler of Lorraine, he turned out to be worthless for the role of the King of Rzeczpospolita largely because of the game “courts and alliances” in the European arena. One of the first among European politicians Stanislas I recognized the future role of Russia in the fate of Poland and in international affairs. Having joined his opponents of Russia by virtue of his political ideas and, as he thought, by will, he, being an exceptionally successful man in life, condemned himself to failure in his striving to rule the country where he was born.

By their personalities, Jan Sobieski, Augustus the Strong and Stanislas Leszczynski actually personified the bright sunset of Rzeczpospolita, unlike its last kings, August III and Stanislas Ponyatovsky, during which reign sun rays did not penetrate through the thunderclouds of the future sections of Poland. Not without success, from time to time each of them sought to change the situation in the Polish-Lithuanian state with its own individual characteristics: Jan III – with mind, military leadership and fierce courage, August II – with passion and representativeness, and King Stanislas – with intelligence and enlightenment.

Иллюстрации

Собеский под Веной. Худ. Ежи Семигиновский-Элеутер

Ян Собеский, середина 1670-х. Национальный музей, Варшава, авторство приписывалось Ежи Семигиновскому-Элеутеру, затем Даниэлю Шульцу

Портрет Марысеньки Собеской. Худ. Александр Ян Трициус

Ян Собеский и Марысенька в Летнем саду Санкт-Петербурга. URL: https://www.citywalls.ru/house15427.html

Август Сильный. Худ. Шарль Буа

Анна-Констанция Козель с сыном Фридрихом-Августом. Худ. Франсуа де Труа

Петр Первый. Худ. Жан-Марк Натье

Крепость Штольпен. XIX век. Неизвестный художник

Крепость Штольпен. URL: https://www.liveinternet.ru/users/4569551/post266033374/

Аврора фон Кенигсмарк. Неизвестный художник

Мориц Саксонский. Худ. Морис Кантен де ла Тур

Мейсенский фарфор. URL: https://vplate.ru/posuda/osobennosti-mejsenskogo/

Архитектурный комплекс Цвингер в Дрездене. URL: www.ddin.de

Станислав Лещинский. Худ. Жан Жирарде

Мария Лещинская Белль. Худ. Алексис-Симон

Людовик XV. Худ. Шарль Андре ван Лоо

Станислав Август Понятовский. Худ. Марчелло Баччиарелли

Площадь Станислава в Нанси. Фото автора

Вавельский собор в Кракове, апрель 2014 года. Фото автора

Примечания

1

Любекское и Магдебургское право – одни из наиболее известных систем городского права, сложившиеся в XIII веке, согласно которым экономическая деятельность, имущественные права, общественно-политическая жизнь и сословное состояние горожан регулировались собственной системой юридических норм.

2

Милитаризация государства представляла собой создание на основе рекрутских наборов и инженерно-технических нововведений постоянных армий на службе существующей власти.

3

Вторую половину XVII века – XVIII век в историографии чаще именуют Старым порядком, хотя это понятие не отражает все грани жизни многоликого и динамичного общества того времени. По сути, оно обозначает существовавшую тогда реальную жизнь через будущее, сквозь призму Французской революции, которая грянет в конце XVIII столетия и окончательно изменит мир. Французский историк П. Шоню назвал этот период времени «Классической Европой», на протяжении которого имело место «возникновение ментальных структур будущей планетарной цивилизации в экономических, социальных и политических рамках, по-прежнему целиком пронизанных многовековыми традициями». См.: Шоню П. Цивилизация Классической Европы. Екатеринбург: У-Фактория, 2005. (Великие цивилизации). С. 10–11.

4

Kampmann K., Krause K., Krems E.-B., Tischer A. hrsg. Bourbon-Habsburg-Oranien. Konkurrieremde Modelle im dynastischen Europa um 1700. Koln; Weima; Wien: Boehlau, 2008. S. 32–41.

5

Orzechowski St. Polskie dialogi polityczne. Kraków: Akademia Umiejętności, 1919. S. 232; Лескинен М. В. Национальный идеал поляка в истории: образ шляхтича-сармата // Славянский альманах. История. Исторические науки. М., 1998. С. 258–259.

6

Tazbir J. Stosunek do obcych w dobie baroku // Swojskość i cudzoziemszczyzna w dziejach kultury polskiej / red. nauk. Z. Stefanowska. Warszawa: Nasza Księgarnia, 1973. S. 91; Miedzy monarcha a demokracja: studia z dzejow Polski XV–XVIII wieku / red. A. Sucheni-Grabowska, M. Żaryn. Warszawa: Sejmowe, 1994. S. 88.

7

Irish Times. Wed., Mar. 13, 2013.

8

Kochowski W. Dzieło Boskie albo Pieśni Wiednia wybawionego i inszych transakcyjej wojny tureckiej w roku 1683 szczęśliwie rozpoczętej / Oprac. Marian Kaczmarek. Wrocław: Ossolineum, 1983. S. 8.

9

Listy Jana III króla polskiego pisane do krolowy Maryi Kazimiry w ciągu wyprawy pod Wiedniem w roku 1683 / Raczyński, Edward (1786–1845). Warszawa: N. Glücksberg, 1823. S. 108.

10

Ibid.

11

Jan III Sobieski // Polski Słownik Biograficzny. Т. 10. Wrocław: Wydaw. Polskiej Akademii Nauk, 1964. Р. 420.

12

Maliszewski K. Z dziejów staropolskiej kultury i cywilizacji. Lublin: Fundacja Servire Veritati Instytut Edukacji Narodowej, 2010.

13

Jan III Sobieski. Р. 420.

14

Wisner H. Najjaśniejsza Rzeczpospolita: szkice z dziejów Polski szlacheckiej XVIXVII wieku. Warszawa: Państ. Instytut Wydawniczy, 1978; Wójcik Zb. Jan Sobieski. Warszawa: Państ. Instytut Wydawniczy, 1983.

15

Varvounis M. Jan Sobieski: The King Who Saved Europe. Bloomington (Indiana): Xlibris Corporation, 2012.

16

См.: Кочегаров К. А. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 гг. Заключение договора о Вечном мире. М.: Индрик, 2008; Флоря Б. Н. Россия, Ян Собеский и гетман Михаил Пац в 1674–1675 гг. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2015, март. № 1(59); Чухлиб Т. В. «Казацкий король» Ян III Собеский // День. Киев, 2004, 23 июля; Его же. «Ucraina terra Cossacorum» и восточноевропейская политика Яна III Собеского (1674–1696 гг.) // Украина и Польша – стратегическое партнерство на рубеже тысячелетий. Ч. 1. М., 2001; Его же. Украина и Польша в период правления короля Яна III Собеского: в поисках утраченного мира // Украинский исторический журнал. № 1. 2002; Мицик Ю. Битва під Монтвами (1666 р.) в описі польської «Віршованої хроніки» // Магістеріум. Iсторичні студії. 2007. Вип. 28; Романцов В., Горб Е. Битва пiд Монтвами (1666 г.): епизод з iсторii громадяньскоi вiйни в Речi Посполитiй // Схiд. Iсторiя. 2010. № 5(105).

17

Pasek J. Chr. Memoirs of the Polish Baroque: The Writings of Jan Chryzostom Pasek, a Squire of the Commonwealth of Poland and Lithuania. Oakland: University of California Press, 1976; Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland / ed. by Tindal Palmer, Alicia. L.: John Murray, 1815; Listy Jana III króla polskiego pisane do krolowy Maryi Kazimiry w ciągu wyprawy pod Wiedniem w roku 1683 / Raczyński, Edward (1786–1845). Warszawa: N. Glücksberg, 1823; Dalairac М. (François-Paulin). Polish Manuscripts, or The Secret History of the Reign of John Sobieski, The III of that Name, King of Poland, containing a particular account of the siege of Vienna… / trans. François-Paulin Dalairac. L.; Rhodes: Bennet, Bell, Leigh & Midwinter, 1700; Listy do Marysieńki. URL: http://biblioteka.kijowski.pl/sobieski%20jan%20iii/listy%20 do%20mar%20sie%F1ki.pdf

18

Varvonius M. Jan Sobieski: The King Who Saved Europe. Р. 19–20.

19

Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. Р. 1.

20

Ibid. Р. 3.

21

Jan III Sobieski. Р. 413; Varvonius M. Jan Sobieski: The King Who Saved Europe. Р. 21–23.

22

Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. Р. 6.

23

Parker G. Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century. New Haven, CT: Yale University Press, 2013. Р. 82.

24

1646–1655 – Хроника событий 1646–1655 гг. составленная польским шляхтичем. URL: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Ukraine/XVII/1640-1660/ Vojna1/1-20/1.htm

25

Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. Р. 7–14; Jan III Sobieski. Р. 413; Millar S., Dennis P. Vienna 1683: Christian Europe Repels the Ottomans. Oxford: Osprey Publishing, 2008. Р. 17; 1646–1655 – Хроника событий 1646–1655 гг., составленная польским шляхтичем. Там же.

26

Флоря Б. Н. Русское государство и его западные соседи (1655–1661 гг.). М.: Индрик, 2010. С. 18–20.

27

Dennis P. Vienna 1683: Christian Europe Repels the Ottomans. Р. 17.

28

Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. Р. 20.

29

Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. Р. 20–24; Jan III Sobieski. Р. 414.

30

Церковь, возникшая в результате раскола среди сторонников кальвинизма в 1562–1565 годах под влиянием итальянских антитринитариев – сторонников течения в христианстве, основанного на вере в Единого Бога и отвергающих концепцию «триединства Бога» (Троицу). К ней присоединилась значительная часть интеллектуальной элиты польских протестантов.

31

Большой словарь цитат и крылатых выражений / сост. К. В. Душенко. М.: Эксмо, 2011. С. 8.

32

Wespazjan Kochowski w kręgu kultury literackiej / red. Dariusz Chemperek. Lublin: Wyd. Uniwersytetu Marii Curie – Skłodowskiej, 2003. S. 46.

33

Stone D. The Polish-Lithuanian State 1386–1795. Washington: University of Washington Press, 2001. P. 236.

34

Rudzki E. Polskie krolowe. T. 2: Zony krolow elekcyjnych. Warszawa: Wyd. instytut prasy i wydawnictw «Novum», 1990. S. 246; Great Men and Women of Poland / еd. by Mizwa St. N. Y.: Macmillan, 1941. P. 36–38.

35

Tazbir J. Polskie przedmurze chrzescijanskiej Europy. Warszawa: Interpress, 1987. S. 75–76, 88; Godley E. The Great Condé, a life of Louis II de Bourbon, Prince of Condé. L.: Murray, 1915. Р. 524–525, 531.

36

Jan III Sobieski. Р. 414–415.

37

List z dnia 14 VII 1666 // Listy do królowej Marysieńki. URL: https://pl.wikisource. org/wiki/Listy_do_kr%C3%B3lowej_Marysie%C5%84ki

38

Jerlicz J. Latopisiec albo kroniczka. T. 2. Warszawa: wyd. K. Wojcicki, 1853. T. II. S. 111; Романцов В., Горб Е. Битва пiд Монтвами (1666 г.): епизод з iсторii громадяньскоi вiйни в Речi Посполитiй. С. 108–111; Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. Р. 30.

39

Шинаков Е. А. От Чернигова до Смоленска. Военная история юго-западного русского порубежья с древнейших времен до XVII в. М.: Центрполиграф, 2018. С. 312–313; Lubomirski E. Kartki z życia mego // Polska Fundacja Kulturalna. L.: Polska Fundacja Kulturalna, 1982.

40

Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. / под ред. Г. Г. Литаврина, Л. Е.Семеновой [и др.]. Ч. 2. М.: Памятники исторической мысли, 2001. С. 19; Чухлиб Т. Гетман Петр Дорошенко и его политика умиротворения Московского царства // Доклад на Всеукраинской научной конференции «Гетман Петр Дорошенко» 16 октября 2015 г. Музей гетманства. Киев. С. 2; Смолiй В., Степанков В. Петро Дорошенко. Киiв: Темпора, 2013. С. 139.

41

Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. P. 37.

42

Wojskowy Instytut Historyczny, zakład historii dawnego wojska polskiego. Zarys dziejów wojskowości polskiej do roku 1864 / red. naukowy Janusz Sikorski. Warszawa: Wyd. Ministerstwa Obrony Narodowej, 1966. Т. II. P. 107–110.

43

Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. Р. 99; Смолiй В., Степанков В. Петро Дорошенко. С. 169–180.

44

Listy Jana III króla polskiego pisane do krolowy Maryi Kazimiry w ciągu wyprawy pod Wiedniem w roku 1683. S. 78–80; Смолiй В., Степанков В. Петро Дорошенко. C. 329–348.

45

Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. Р. 95–98; Dalairac М. (François-Paulin). Polish Manuscripts, or The Secret History of the Reign of John Sobieski… Р. 39; Флоря Б. Н. Россия и Дунайские княжества в 1674 г. // Вестник славянских культур. 2015. Т. 1. № 35. С. 123.

46

Николаев С. И. Польско-русские литературные связи XVI–XVIII веков и их значение для истории польской литературы // Славяноведение. 2002. № 2. С. 122.

47

Potocki W. Muza polska na tryumfalny wjazd najasniejszego Jana III / wyd. A. Karpinski. Warszawa: PAN, 1996.

48

Pasek J. Ch. Memoirs of the Polish Baroque… P. 237; Millar S., Dennis P. Vienna 1683: Christian Europe Repels the Ottomans. Р. 17; Varvonius M. Jan Sobieski: The King Who Saved Europe. Р. 98; Muza polska na wjazd Jana III do Krakowa. Kraków, 1676; Potocki W. Muza polska na tryumfalny wjazd najasniejszego Jana III; Николаев С. И. Польско-русские литературные связи XVI–XVIII веков и их значение для истории польской литературы // Славяноведение. 2002. № 2. С. 122. Рукописный текст сочинения содержится в РГАДА. Ф. 79. Кн. 177. Л. 481–485.

49

См.: Kennedy P. Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from1500 to 2000. L.; Sydney; Wellington: Unwin Hyman, 1998. P. 73–74; Wilson P. Warfare in the Old Regime 1648–1789 // European Warfare 1453–1815 / ed. by J. Black. Basingstoke; L.: Macmillan, 1999. P. 70; Frost R. I. The Northern Wars 1558–1721. L.; N. Y.: Routledge, 2000. P. 18–19; Schindling A. Ikonen der Kriegserfarung // Kriegserfarungen, Krieg und Gesellschaft in der Neuzeit. Neue Horizonte der Forschung / hrsg. von G. Schild, A. Schindling. Paderborn; Munchen; Wien; Zuruch: Verlag Ferdinand Schöningh, 2009. S. 24–25; Duchhardt H. Frieden im Europa der Vormoderne. Ausgewälte Aufzätze 1979–2011 / hrsg. und eingeleitet von M. Espenhorst. Paderborn; München; Wien-Zürich: Ferdinand Schöningh, 2012. S. 119.

50

Stone D. The Polish-Lithuanian State 1386–1795. P. 210; Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. Р. 47.

51

РГАДА. Ф. 79. Кн. 160. Л. 240 об.; Nagielski M. Hetmani Rzeczypospolitej Obojga Narodów. Warszawa: Bellona, 1995. Р. 227; Varvonius M. Jan Sobieski: The King Who Saved Europe. Р. 109; Pasek J. Chr. Memoirs of the Polish Baroque… Р. 308.

52

Jan III Sobieski. Р. 416; Dalairac М. (François-Paulin). Polish Manuscripts, or The Secret History of the Reign of John Sobieski… Р. 39–40.

53

Подхородецкий Л. Вена, 1683. М.: АСТ, 2002. C. 67.

54

Там же. C. 67–68; Wójcik Z. Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji, 1674–1679: Studium z dziejów polskiej polityki zagranicznej. Wrocław: Ossolineum, 1976. S. 128; Varvonius M. Jan Sobieski: The King Who Saved Europe. Р. 102.

55

Varvonius M. Jan Sobieski: The King Who Saved Europe. Р. 103.

56

Ibid.

57

Подхородецкий Л. Вена, 1683. C. 63; Jan III Sobieski. Р. 417; Nagielski M. Hetmani Rzeczypospolitej Obojga Narodów. Р. 227.

58

Jan III Sobieski. Р. 417.

59

Лэмб Г. Сулейман. Султан Востока. М.: Центрполиграф, 2002. С. 224.

60

Цит. по: Подхородецкий Л. Вена, 1683. С. 112.

61

Dalairac М. (François-Paulin). Polish Manuscripts, or The Secret History of the Reign of John Sobieski, The III of that Name, King of Poland, containing a particular account of the siege of Vienna… L.: Rhodes, Bennet, Bell, Leigh & Midwinter, 1700. Р. 42; Malettke K. Hegemonie – Multipolares System – Gleichgewicht. Internationale Beziehungen 1648/1659–1713/1714. Paderborn; Munchen; Wien; Zurich: Ferdinand Schoningh, 2012. S. 398.

62

Varvonius M. Jan Sobieski: The King Who Saved Europe. Р. 154.

63

Pisma do wieku i spraw Jana Sobieskiego. T. 1. Сz. 2. Kraków: Akademia Umiejętności, 1881. S. 1003.

64

Ibid.

65

Pisma do wieku i spraw Jana Sobieskiego. T. 1. Сz. 2. Kraków: Akademia Umiejętności, 1881. S. 1003; Gorzyński S. Naturalizacje polaków we Francji XVII–XVIII wieku // Swiat Pogranicza. Warszawa: DiG, 2003. S. 238–239.

66

См.: Филиппов М. Готфрид Лейбниц. Его жизнь, общественная, научная и философская деятельность. М.: Litres, 2017.

67

Новичев А. Д. История Турции. Т. 1. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1963. С. 186.

68

Millar S., Dennis P. Vienna 1683: Christian Europe Repels the Ottomans. Р. 17.

69

Новичев А. Д. История Турции. С. 186; Millar S., Dennis P. Vienna 1683. Р. 17; Malettke K. Hegemonie – Multipolares System – Gleichgewicht. S. 398.

70

Цит. по: Подхородецкий Л. Вена, 1683. С. 79.

71

См.: Битва под Веной в 1683 г. и русско-польские отношения. Документы Посольского приказа о приезде в Москву польского посланника Яна Окрасы // Австро-Венгрия и славяно-германские отношения. М.: Наука, 1965; Полтавский М. А. История Австрии. Пути государственного и национального развития: В 2 ч. Ч. 1. М.: [Б. и.], 1992. С. 172; Финкель К. История Османской империи. Видение Османа. М.: АСТ, 2010. С. 292–296.

72

Pasek J. Ch. Memoirs of the Polish Baroque… P. 259.

73

Pasek J. Ch. Memoirs of the Polish Baroque… P. 261; Great Men and Women of Poland. Р. 103; Dalairac François-Paulin. Polish Manuscripts, or The Secret History of the Reign of John Sobieski… Р. 355–364; Listy Jana III króla polskiego pisane do krolowy Maryi Kazimiry w ciągu wyprawy pod Wiedniem w roku 1683. S. 24.

74

Пристер Е. Краткая история Австрии. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1952. С. 156–159; Kopczyk szczęśliwej wiktorii wiedeńskiej – z listów króla Jana do Królowej Marysienki. Lublin, 1983. S. 18–19; Hagenau G. Jan Sobieski. Der Retter Wiens. Wien: Amalthea Verlag, 1985. S. 526–527.

75

Битва под Веной в 1683 г. и русско-польские отношения. С. 96.

76

См.: Битва под Веной в 1683 г. и русско-польские отношения. С. 97–98.

77

Wójcik Z. Jan Sobieski. Warszawa: Państ. Instytut Wydawniczy, 1982. S. 558.

78

Ibid.

79

Парандовский Я. Алхимия слова / пер. А. Сиповича. М.: Прогресс, 1972. С. 81.

80

Jasiński K. Jan III Sobieski: Lew Lechistanu // Rzecz o historii. 22.12.2016. URL: www. rp.pl

81

Wójcik Z. Jan Sobieski. Warszawa: Państ. Instytut Wydawniczy, 1982. S. 33; Карнович Е. Очерки и рассказы из старинного быта Польши. СПб.: Типография Ф. С. Сущинского, 1873. С. 319.

82

Dalairac М. (François-Paulin). Polish Manuscripts, or The Secret History of the Reign of John Sobieski. P. IV.

83

Dupont Ph. Memoires pour servir a l’histoire de la vie et des actions de Jean Sobieski III du nom Roi de Pologne. Varsovie, 1885. P. 224; Tollet D. La conversion et le politique a l’epoque moderne. Paris: Presses Paris Sorbonne, 2005. P. 145–146.

84

Louis XIV et Innocent XI d’apres les correspondences diplomatiques inedites / par E. Michaud. T. I. Paris: G. Charpentie, 1882. P. 91, 93–94.

85

См.: Кочегаров К. А. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 гг. С. 300–384.

86

Кочегаров К. А. Речь Посполитая в XVII столетии: начало заката. URL: https:// www.portal-slovo.ru/history/43347.php

87

Wójcik Zb. Jan Sobieski. S. 532–540.

88

Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. Р. 272.

89

Zuchniewicz P. Papieska Warszawa. Warszawa: Centrum Myśli Jana Pawła II. 1996. S. 29.

90

Например: Les funérailles princieres en Europe, XVIe – XVIIIe siecle. Vol. 1. Le grand théâtre de la mort / red. J. A. Chrościcki, M. Hengerer, G. Sabatier. The «Aulica» Collection, 2012; Augustyniak U. Wazowie i «królowie rodacy». Warszawa: Semper, 1999. S. 103–119; Ruiz T. F. Une royauté sans sacre: la monarchie castillane du bas Moyen-Âge // Annales. Économies, Sociétés, Civlilisations. 1984. Vol. 39. Z. 3. P. 429–453; Opaliński E. Kultura polityczna szlachty polskiej w latach 1587–1652. Warszawa: Seimowe, 1995. S. 54–55; La mort de rois, précédé de Les rois meurent un jour / par S. Perez. Grenoble: J. Millon, 2006. P. 15–16; Perez S. La santé de Louis XIV. Une biohistoire du Roi-Soleil. Paris: Perrin, 2007. P. 148–162.

91

Targosz K. Jan III Sobieski mecenasem nauk i uczonych. Wrocław; Warszawa; Kraków: Zaklad Narodowy, 1991. S. 241–244; Ziembicki W. Zdrowie i niezdrowie Jana Sobieskiego. Cz. 1 // Archiwum Historii i Filozofii Medycyny oraz Historii Nauk Przyrodniczych. 1930. T. 10. S. 193–225; Cz. 2. Ibid. 1931. T. 11. S. 26–45; Cz. 3. Ibid. 1932. T. 12. S. 15–74; Szpilczyński S. Najprawdopodobniejsza przyczyna zgonu Jana III Sobieskiego // Śląski Kwartalnik Historyczny Sobótka. 1980. T. 35. Nr. 2. S. 329–336.

92

Komaszyński M. Maria Kazimiera d’Arquien, królowa Polski 1641–1716. Kraków: Literackie, 1983. S. 175–177; Lileyko J. Zamek warszawski. Rezydencja królewska i siedziba władz Rzeczypospolitej 1569–1763. Wrocław: Wyd. PAN, 1984. S. 159, 177.

93

Authentic memoirs of John Sobieski, King of Poland. Р. 274.

94

Connor B. The History of Poland in Several Letters to Persons of Quality. Vol II. L.: Brown, 1698. P. 206.

95

Wójcik Zb. Jan Sobieski. S. 588–590.

96

«Bohaterowi z Wiednia,

co chrześcijan zbawił,

Piękny pomnik z kamienia

Stanisław wystawił,

Dwakroć złotych kosztował

– trzykroć bym dołożył,

By Stanisław skamieniał,

a Jan III ożył».

97

Sharp T. Pleasure and Ambition: The Life, Loves, and Wars of Augustus the Strong. N. Y.: I. B. Tauris, 2001. P. XI.

98

Карнович Е. П. Очерки и рассказы из старинного быта Польши. СПб.: Типография В. С. Сущинского, 1873; Крашевский Ю. И. Брюль. М.: Худож. лит., 1980. Его же. Фаворитки короля Августа II. М.: Интербук, 1993; Кабинет драгоценностей Августа Сильного. Из собрания Зеленых Сводов, Дрезден / ред. – сост. Г. А. Маркова. М.: Художник и книга, 2006. Hoffmann G. Constantia von Cosel und August der Starkе. Die Geschichte einer Mätresse. Lübbe: Bestei, 1988; Delau R. August der Starke und seine Maetressen. Dresden: DDV Edition, 2005; Kienzler I. Mocarz Bellove. Alkowy August II Mocny i kobiety. Warszawa: Bellona, 2012.

99

Вильгельмина Байретская. Мемуары маркграфини Байретской / пер. С. Клейнера // Голос минувшего. 1913. № 7. С. 163–194; Клейнер С. Заглохшая княжеская резиденция XVIII века. (Маркграфиня Вильгельмина и ея Байрейт) // Голос минувшего. 1913. № 6. С. 77.

100

Poellnitz K. L. von. Memoires deCharles-louis Baron de Poellnitz, contenant les observations qu’il a faites dans ses voyages et caractere des personnes qui composent les principales cours de l’Europe. 3 vol. Liege, 1734. Vol. 1. P. 154; Пельниц, Карл Людвиг фон (1692–1775). Похождение барона де Польниц: С примечаниями историческими и географическими, описанное им самим / пер. с франц. Павлом Жуковым. М.: Печ. при Имп. Моск. ун-те, 1767. Сокращ. пер. кн.: Lettres et memoires du baron de Pollnitz… Amsterdam, 1737. Т. 1–3.

101

Lettres de Madame Duchesse d’Orleans nee Princesse Palatine. Paris: Mercure de France, 1999. P. 282–284.

102

Voltaire. Leben und Thaten Friedrich Augusti II. Des Grossen, Königs von Pohlen – Und Churfürstens zu Sachsen. Frankfurt; Leipzig: Jeremias Schrey und Johann Christoph Hartmann. 1733. S. 10–16.

103

Piltz G. August der Starke. Träume und Taten eines deutschen Fürsten. Berlin: Verlag Neues Leben, 1994.

104

Czok K. August der Starke und seine Zeit. Kurfürst von Sachsen und König von Polen. München: Piper, 2006. S. 197.

105

Staszewski J. August II Mocny. Wrocław: Ossolineum, 1998.

106

Burdowicz-Nowicki J. Piotr I, August II I Rzechpospolita 1697–1706. Krakow: Arcana, 2013; Kosinska U. August II w poszukiwaniu sojusznika miedzy allianzem Wiedenskim I Hanoverskim (1725–1730). Warszawa: Neriton, 2012.

107

Sharp Tony. Pleasure and ambition… P. XIV.

108

Blanning T. C. W. Personal Union and cultural contact: the role of courts in the unions Hanover/England and Saxony/Poland // Perspectivia net. Quellen und Stidien. Bd. 18. 2005. P. 468.

109

Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию // Сочинения. Т. Х. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959; Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. М.: Международные отношения, 1991. Григорьев Б. H. Карл XII, или Пять пуль для короля. M.: Mолодая гвардия, 2006.

110

Sharp Tony. Pleasure and ambition… Р. 4.

111

Kienzler I. Mocarz Bellove. S. 14–17.

112

Voltaire. Leben und Thaten. S. 10; Blanning T. C. W. Personal Union and cultural contact. Р. 468; Leibniz G. W. Politische Schriften. Berlin: Akademie Verlag, 1983. Bd. 1. S. 133–135; Bd. 2. S. 464.

113

Voltaire. Leben und Thaten. S. 15; Kienzler I. Mocarz Bellove. S. 124–125.

114

Czok K. Der saeksische kurfuerst Friedrich August II. S. 189.

115

Sharp T. Pleasure and ambition… Р. 79.

116

La Briyere. Caracteres De la Cour. Paris: Firmin-Didot, 1890. P. 178; Bely L. Les relations internationales en Europe – XVIIe-XVIIIe siecles. Paris: Presses Universitaires de France, 1992. Р. 80–81; Duchhardt H. Krieg und Frieden im Zeitalter Ludwigs XIV. Düsseldorf: Schwann, 1987. S. 101; Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Neuwied am Rhein: Lucherhand, 1962; Blanning T. The Culture of Power and the Power of Culture. Old Regime Europe 1660–1789. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 5, 76–77.

117

Наиболее полно концепция «конфессионализации» представлена в трудах современного немецкого историка Х. Шиллинга. См. подробнее: Schilling H. Confessional Europe // Handbook of European History 1400–1600. Vol. II / ed. by T. Brady, H. Obermann, J. Tracy. Leiden; N. Y.; Koln Brill, 1995. P. 641–681; Idem. Konfessioalisierung und Staatinteressen. Internationale Beziehungen 1559–1660. Paderborn; Munchen; Wien; Zurich: Ferdinand Schoenung, 2007; Прокопьев А. Ю. Иоганн Георг I, курфюрст Саксонии (1585–1656). Власть и элита в конфессиональной Германии. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета, 2011. С. 663–665.

118

Sharp T. Pleasure and ambition… Р. 81; Czok K. Der saeksische kurfuerst Friedrich August II. S. 190.

119

Actes et Memoires des Negotiations de la Paix de Ryswick. T. 1–4. La Haye: Adrian Moyetien, 1725. T. I. P. 26–27. T. IV. P. 5–94, 119–124.

120

Blanning T. C. W. Personal Union and cultural contact. Р. 467; Kienzler I. Mocarz Bellove. S. 48–49. Burdowicz-Nowicki J. Piotr I, August II I Rzechpospolita 1697–1706. S. 97; Чудинов А. В. Старый порядок и его крушение. М.: Наука, 2017. С. 26–27.

121

Czok K. Der saeksische kurfuerst Friedrich August II. S. 165.

122

Ibid. S. 194–195.

123

Suchodolski Sl., Ostapowicz D. Olabanie mitow i stereotipow: od Jana III Sobieskego do Tadeusza Kosciuszki. Warszawa: Bellona, 2008. S. 65–66.

124

Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. C. 186; Григорьев Б. Карл XII… С. 130.

125

Булгарин Ф. В. Бегство Станислава Лещинского из Данзига // Северная пчела. 1825 год, мая 21-го. № 61.

126

Прокопович Феофан. Сочинения / под ред. И. П. Еремина. М.; Л. Изд-во Акад. наук СССР, 1961. С. 221.

127

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 15. М.: Голос; Колокол-Пресс, 1999.

128

Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию. С. 442–443; Григорьев Б. Карл XII… С. 166–167.

129

Булгарин Ф. В. Воспоминания. М.: Захаров, 2001. С. 69.

130

Вольтер. История Карла XII // Собрание сочинений в 3 т. / под общей ред. Б. Т. Грибанова. М.: РИК Русанова, 1998 (Сер. Б-ка классики. Зарубежная литература). Т. 2: Театр; Стихотворения. Мемуары. Исторические сочинения. Письма в Россию. Статьи, памфлеты. С. 411; Rousseau J.-J. Observations de Jean-Jacques Rousseau. Geneva: Boudet, 1751. Р. 61; Piechura K. Opinia Woltera na temat osobowosci Stanislawa Leszczynskiego. Stanislas Leszczynski: Roi, politician, ecrivain, ecene. Leszno: Topographia, 2001. S. 155–159; Experiencing the Garden in the Eighteenth Century / ed. by M. Calder. Bern: Verlag Peter Lang, 2006. Р. 161.

131

Amold R. Geschichte der Deutschen Polienlitteratur: von den Anfngen bis 1800. Halle: R. Boĺls Verlag, 1900. Р. 145.

132

См.: Muratori-Philip А. Stanislas Leszczynski: aventurier, philosophe et mécène des Lumières. Paris: R. Laffont, 2005; Bonnefont J.-Cl. Stanislas philosophe // La vie culturelle à l'époque de Stanislas. Actes du colloque de Nancy, Palais du Gouvernement, 30 septembre, 1er octobre 2005 / ed. Ferraton Yves. Langres, 2005. Р. 73–83; Rossinot А. Stanislas: Le roi philosophe. La Flèche, 1999; Maguin Fr. et Florentin R. Sur les pas de Stanislas Leszczynski. Nancy: Éditions Koidneuf, 2005.

133

См.: Cieslak E. W obronie tronu krola Stanislawa Leszczynskiego. Gdansk: wyd. Morskie, 1986; Idem. Stanislaw Leszczynski. Wroclaw; Warszawa; Krakow: Ossolineum, 1994; Forycki M. Stanislaw Leszczynski. Sarmata i europejczyk 1677–1766. Posnan: Wojewódzka Biblioteka Publiczna i Centrum Animacji Kultury, 2006. S. 7.

134

Forycki M. Op. cit. S. 8–10; Konopczynski W. Polscy pisarze polityczni XVIII wieku. Krakow: Księgarnia Akademicka, 2012. S. 53.

135

Konopczynski W. Polscy pisarze polityczni XVIII wieku. S. 52.

136

Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 1. Warszawa: J. Breslauer, 1858. S. 2–8; Lech M. J. Stanislaw Leszczynski. Warszawa: Allegro, 1969. S. 18–31.

137

Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 1. S. 5, 25–41.

138

Burdowicz-Nowicki J. Piotr I, August II I Rzechpospolita 1697–1706. S. 113, 192–193.

139

Цит. по: Левицкий Г. М. Великое княжество Литовское. Петр I и Август II. URL: https://history.wikireading.ru/301455

140

Ibid. S. 172–173; Яблоновский Я. С. Петр I в Русской Раве в 1698 году // Киевская старина. 1882. Т. 1. № 1. С. 217–218.

141

Patkul Johann Reinhold von. Berichte an das zaarische Cabinet in Moscau. T. 2. Berlin: Karl Wardorfs Buchhandlung, 1795. S. 263–264.

142

Burdowicz-Nowicki J. Piotr I, August II I Rzechpospolita 1697–1706. S. 192–195.

143

Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. С. 187; Григорьев Б. Карл XII… С. 131.

144

Цит. по: Муромов И. Сто великих любовниц. Мария-Аврора, графиня Кёнигсмарк (1668–1728). URL: http://fisechko.ru

145

Kienzler I. Mocarz Bellove. S. 136–140; Григорьев Б. Карл XII… С. 134–136.

146

Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven: Yale University Press, 1998. Р. 26–38.

147

См.: Ein politische Testament Konig Augusts des Starken. Historische Zeitschrift. Vol. 87. Issue JG. P. 1–21; Czok K. Der saeksische kurfuerst Friedrich August II. S. 197.

148

Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 1. S. 45.

149

Григорьев Б. Карл XII… С. 138; Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 1. S. 46.

150

Zwierzykowski M. Elekcja Stanisława Leszczyńskiego w roku 1704 – wynik przypadku czy efekt działań politycznych? // Wokół wolnych elekcji w państwie polsko-litewskim XVI–XVIII wieku. O znaczeniu idei wyboru – między prawami a obowiązkami / red. M. Markiewicz, D. Rolnik, F. Wolański. Katowice, Wydawnictwo Uniwersytetu Śląskiego 2016. S. 391.

151

Ibid. S. 48, 391–392.

152

Die eigenhandigen Briefe Konig Karls XII / hrsg. von E. Carson. Berlin: Reimer, 1894. S. 22.

153

Zwierzykowski M. Elekcja Stanisława Leszczyńskiego w roku 1704. S. 394.

154

Roberts M. The Swedish Imperial Experience. 1560–1718. Cambridge: Cambridge University Press, 1979. Р. 1–2.

155

Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 1. S. 85; Zwierzykowski M. Elekcja Stanisława Leszczyńskiego w roku 1704 – wynik przypadku czy efekt działań politycznych? S. 388–389.

156

Григорьев Б. Карл XII… С. 177.

157

Volumina Legum. Prawa, konstytucje i przywileje Królestwa Polskiego, Wielkiego Księstwa Litewskiego i wszystkich prowincji należących na walnych sejmach uchwalonych. T. VI. St. Petersburg: Wyd. J. Ohryzko, 1859. S. 82–84; Burdowicz-Nowicki J. Piotr I, August II I Rzechpospolita 1697–1706. S. 312–338, 385–390, 435–489.

158

Григорьев Б. H. Карл XII… С. 116.

159

Там же. С. 183–184; Rachuba A. Polityka nominacijna Stanislawa Leszczynskiego na Litwie w latach 1705–1709 // Przeglad Hisroryscny. 83/4. 1992. S. 617–632.

160

Hoffmann G. Constantia von Cosel und August der Starke, Bergisch-Gladbach, Germany: G. Lubbe, 2007. S. 28.

161

Ibid. S. 215.

162

Ibid. S. 345–347.

163

Ibid. S. 352.

164

Ibid. S. 540–554.

165

Возгрин В. Е. Россия и европейские страны в годы Северной войны. История дипломатических отношений в 1697–1710 гг. Л.: Наука. 1986; Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. Р. 28–30; Rothstein A. Op. cit. P. 62–64.

166

Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию. С. 452; Burdowicz-Nowicki J. Piotr I, August II I Rzechpospolita 1697–1706. S. 706.

167

Григорьев Б. Карл XII… С. 210–211.

168

Die eigenhandigen Briefe Konig Karls XII. S. 22; Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. С. 186–187.

169

Там же. С. 217.

170

Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию. С. 452; Григорьев Б. Карл XII… С. 217.

171

Rotstein A. Peter the Great and Marlborough. N. Y.: St. Martin's, 1986. P. 67.

172

Die eigenhandigen Briefe Konig Karls XII. S. 29; Посланец Петра Великого А. А. Матвеев в Париже. Исторический архив. № 1. 1996; Возгрин В. Е. Россия и европейские страны в годы Северной войны. С. 162.

173

Hassinger E. Brandenburg-Preussen, Schweden und Russland. 1700–1713. Munchen: Isar Verla, 1955. S. 207; Шиндлинг А., Циглер В. Кайзеры. Ростов н/Д: Феникс, 1997. С. 234.

174

Яковлева Т. Г. Мазепа – гетман: в поисках исторической объективности // Новая и новейшая история. 2003. № 4. С. 60.

175

Там же. С. 61.

176

Там же. С. 58–60; Серчик В. Полтава, 1709. М.: АСТ, 2003. С. 83; Кочегаров К. «Что делать с Украиной?»: Станислав Лещинский и гетман Мазепа в 1705 г. // Quaestio Rossica. 2018. Т. 6. № 2. С. 329–350.

177

Kaminski A. Konfederacja sandomierska wobec Rosji w okresie poaltransztadzkim 1706–1709. Wroclaw: Zakład Narodowy, 1969. S. 142.

178

Suchodolski Sl., Ostapowicz D. Olabanie mitow i stereotipow… S. 66; Bardach J., Lenodorski В., Pietrzak М. Historia ustroju i prawa polskiego. Warszawa: LexisNexis, I994. S. 232; Zernack K. Preussen-Deutschland-Polen Aufzatze zur Geschichte der deutch-polnicshen Beziehungen / hrsg. von W. Fischer und M. G. Muller. Berlin: Colloquium Verlag, 1991. S. 266.

179

Gierowski J. Traktat przyjaźni Polski z Francją w 1714 r. Studium z dziejów dyplomacji. Warszawa: Państwowe Wydawn. Naukowe, 1965. S. 101–106; Preussens Staatsvertrage aus der Regierungszeit Konig Friedrich Wilhelms I / hrsg. von Dr. V. Loeve. Leipzig: Verlag von S. HIrzel, 1913.

180

Сидякина А. Б. Проблема Польского наследства и внешняя политика российского двора в 1720-е гг. // Исторический журнал: научные исследования. 2016. № 3(33). С. 304; Staszewski J. August II Mocny. С. 206–207; Kosińska U. Sejm 1719–1720 a sprawa ratyfikacji traktatu wiedeńskiego. Warszawa: Naukowe Semper, 2003. С. 24–58.

181

Rostworowski E. Historia powszechna. Wiek XVIII. Warszawa: wyd. Naukowe PWN, 1977. S. 488.

182

Щебальскій П. К. Князь Меншиков и граф Мориц Саксонский в Курляндии в 1726–1727. М.: Типография Катков и К°, 1860. С. 50–64; Kosinska U. August II w poszukiwaniu sojusznika… S. 541–542.

183

Viver T. Flanders Fields // Manual of Military Engineering. Vol. X. 1931. HMSO: Reprint. edition, 1946. P. 48.

184

Саксонский Мориц. Теория военного искусства. URL: https://www.litres.ru; D’Auvergne ed. B. The Prodigious Marshal: Being the Life and Extraordinary Adventures of Maurice De Saxe, Marshal of France: Son of the King of Poland, Conqueror of the English, Pretender to the Dukedom of Kurland, and Universal Lover Pickle Partners Publishing, 2017.

185

Sharp T. Pleasure and ambition… P. 80.

186

Blanning T. C. W. Personal Union and cultural contact. P. 469.

187

Kienzler I. Mocarz Bellove. S. 8–9, 166; Фрэйзер Д. Фридрих Великий. М.: ACT, 2003.

188

Howard L. Blackmore. Hunting Weapons: From the Middle Ages to the Twentieth Century. Toronto: Courier Dover Publications, 2000. Р. XXIII.

189

Courtright D. T. Forces of habit: Drugs and the making of the Modern world. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 2, 59; Bystroń J. S. Dzieje obyczajów w dawnej Polsce. Wiek XVI–XVIII. Warszawa: Trzaska, Evert i Michalski, 1976. T. 2. S. 184; Staszewski J. August II Mocny. S. 213; Kuchowicz Z. Obyczaje i postacie Polski szlacheckiej XVI–XVIII wieku. Warszawa: Wydawn. Polonia, 1993. S. 87.

190

Staszewski J. August II Mocny. S. 180–188; Hoyer S. Buergerkultur einer Residenzstadt – Dresden im 18. Jahrhundert. Staadlische Kultur in der Barockzeit / hrsg. von W. Rausch. Linz. Donau: Verlag von Ernst Wellérs Buchhandlung, 1982. S. 105–117.

191

См.: Hoffman K. Johann Friedrich Böttger. Vom Alchimistengold zum weißen Porzellan. Berlin: Neues Leben, 1985; Славин А. Хрупкая драгоценность // The New Times. 2010. № 20.

192

Staszewski J. «Jak Polskę przemienić w kraj kwitnący…» // Szkice i studia z czasów saskich. Olsztyn: Ośrodek Badań Nauk, 1997. S. 134; Askenazy S. Z dziejów ostatniego bezkrólewia // Dwa stulecia XVIII i XIX. Warszawa: Gebethner i Wolff, 1901. S. 56–57.

193

Kuras K. Teatr śmierci w służbie majestatu. Trzy exempla z dziejów Rzeczypospolitej XVII i XVIII wieku // Klio. Czasopismo poświęcone dziejom Polski i powszechnym. T. 31(4). Torun: Uniwersytet Mikołaja Kopernika w Toruniu, 2014. S. 65–70; Drozdowski M., Zahorski А. Historia Warszawy. Warszawa: Jeden Świat, 1972. S. 76.

194

Askenazy S. Op. cit. S. 57, 61; Staszewski J. August II Mocny. S. 276.

195

Die eigenhandigen Briefe Konig Karls XII. S. 84; Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 1. S. 100–102.

196

Oeuvres de Louis XIV. T. VI. Paris; Strasbourg: Treuttel et Würtz, 1806. Р. 184–185; Hassinger E. Brandenburg-Preussen, Schweden und Russland. S. 204.

197

Шоссинан-Ногаре Г. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей. М.: Молодая гвардия; Палимпсест. 2003. C. 35.

198

Там же.

199

Там же. С. 34.

200

Там же.

201

Simms В. Taniec mocarstw. Walka o dominację w Europie od XV do XXI wieku. Poznań: Poznańskie, 2015. S. 100.

202

Ibid. S. 104.

203

Forycki M. Stanislaw Leszczynski. S. 130.

204

Ibid; Rostworowski E. Historia powszechna. S. 487.

205

Нелипович С. Г. Союз двуглавых орлов. Русско-австрийский военный альянс второй четверти XVIII в… М.: Объединенная редакция МВД России; Квадрига, 2010. С. 101–102.

206

История внешней политики России. XVIII век (От Северной войны до войн России против Наполеона). М.: Международные отношения, 2000. С. 81; Rostworowski E. Historia powszechna. S. 488; Lukavski J. T. Libertys Folly: Polish Lithuan. L.: Routledge, 2013. Р. 145–146.

207

Нелипович С. Г. Союз двуглавых орлов. С. 105.

208

News from Warsaw // The London Journal. 1733, Aug. 14, 25. № 740.

209

Ibid. 1733, Aug. 28. № 740; Forycki M. Stanislaw Leszczynski. S. 128–129.

210

История России. С начала XVIII до конца XIX века. Кн. 1. М.: АСТ, 1998. С. 170; Широкоград А. Б. Германия: противостояние сквозь века. М.: Вече, 2008. С. 66.

211

Великанов В. Война за Польское наследство. Борьба в Польше и участие России в этом конфликте // Воин. 2005. № 18. С. 44.

212

Anonymous from Danzig // The London Journal. 1733–1734, Feb. 16. № 764.

213

Великанов В. Война за Польское наследство. С. 44; Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 2. S. 97.

214

Великанов В. Война за Польское наследство. С. 44; Anonymous from Danzig // The London Journal. Feb. 16, 1733–1734, № 764; March 30, 1734, № 770; May 4, 1734, № 775.

215

Великанов В. Война за Польское наследство. С. 46–47; Rostworowski E. Historia powszechna. S. 488.

216

Муравьев М. А. Действия на море в ходе войны за Польское наследство 1733–1735 гг. // Владычествую четырьмя. Эпизоды из истории Русского парусного флота первой половины XVIII века. Львов: МКИФ, 2001. С. 62–63; Cieslak E. W obronie tronu krola Stanislawa Leszczynskiego. S. 52–53.

217

Нелипович С. Г. Союз двуглавых орлов. Русско-австрийский военный альянс второй четверти XVIII в. М.: Объединенная редакция МВД России; Квадрига, 2010. С. 131.

218

Там же. С. 131–132; Муравьев М. А. Действия на море в ходе войны за Польское наследство 1733–1735 гг. С. 73. Анисимов М. Ю. Российская дипломатия в Европе в середине XVIII века. М.: Юрид. лит., 2012. С. 34; Прокопович Феофан. Сочинения / под ред. И. П. Еремина. М.; Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1961.

219

Forycki M. Stanislaw Leszczynski. S. 133; Leszczynski S. Opis ucieczki z Gdanska do Kwidzyna. Olsztyn: Pojezierze, 1988. S. 8–9; Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 2. S. 41–48.

220

Rostworowski E. Historia powszechna. S. 488; Великанов В. Война за польское наследство. С. 49.

221

Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 2. S. 104.

222

Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 2. S. 103–108; Experiencing the Garden in the Eighteenth Century. Р. 162; Emblems and the natural world / ed. by K. Enenkel and P. Smith. Leiden; Boston: BRILL, 2017. P. 588.

223

Golka M. Stanislaw Leszczynski jako polemista Jana Jakuba Rousseau. Dialogi o kulturze i edukacji. 2012. № 1. S. 59–69; Forycki M. Stanislaw Leszczynski. S. 8, 150; Tyszczuk R. The story of an Architect King. Stanislas Leszczynski in Lorraine 1737–1766. Oxford; N. Y.: Peter Lang, 2007. Р. 203.

224

Piechura K. Opinia Woltera na temat osobowosci Stanislawa Leszczynskiego // Stanislas Leszczynski: Roi, politician, écrivain, mécène, Leszno: Topographia, 2001, S. 156; Вольтер. Мемуары и диалоги. Т. 2. М.; Л.: Academia, 1931. С. 53–54.

225

Там же; Boye P. La cour polonaise de Lunéville (1737–1766). Paris; Nancy; Strasbourg: Editions Berger-Levrault, 1926. Р. 97–120; Tyszczuk R. The story of an Architect King. Р. 129, 221–301.

226

Прагматическая санкция – закон о престолонаследии, изданный императором Священной Римской империи Карлом VI Габсбургом 19 апреля 1713 года. Этот документ устанавливал нераздельность наследственных земель Габсбургов и порядок престолонаследия, по которому в случае отсутствия у императора и у его старшего брата Иосифа наследников-сыновей престол переходил к их дочерям по праву первородства. В 1720–1724 годах Санкция была признана сословиями Империи. Ее текст был опубликован в декабре 1724 года. Поначалу Санкция была признана почти всеми ведущими странами Европы. Однако после смерти Карла VI в 1740 году права на престол его дочери Марии-Терезии были оспорены, что привело к войне за Австрийское наследство (1740–1748). По условиям Ахенского мира 1748 года Прагматическая санкция была гарантирована и вошла в состав основных законов Габсбургской монархии.

227

Носов Б. В. Установление российского господства в Речи Посполитой. 1756–1768 гг. М.: Индрик, 2004. С. 172, 176, 299.

228

Poniatowski Stanisław // Polski Słownik Biograficzny. Zeszyt 171 (tom XXVII). 1983. S. 471.

229

Вольтер. Мемуары и диалоги. С. 54; Konopczynski W. Polscy pisarze polityczni XVIII wieku. S. 53–55.

230

Leszczynski S. Glos wolny wolnosc ubezpieczajacy. Krakow: Nakł. Wydawn. Biblioteki Polskiej, 1858. S. 6–7.

231

Ibid. S. 9–10.

232

Ibid. S. 29–39, 49–57.

233

Ibid. S. 58–59.

234

Ibid. S. 68–69, 74–100, 102–107, 120–131, 108–119, 155–170.

235

Ibid. S. 70–71.

236

Leszczynski S. Oeuvres du philosophe bienfaisant. T. I. Paris: Éditions Gallimard, 1763. P. 232–233.

237

Ibid. S. 176–177; Leszczynski S. Oeuvres du philosophe bienfaisant. T. I. Paris: Éditions Gallimard, 1763. Р. 232–233.

238

Stanislaw Leszczynski i polska w pierwszej polowie XVIII wieku. T. 2. S. 124–125.

239

См.: Дело управления Императорской Публичной библиотеки и Румянцевского музеума о собрании сведений о ковчеге с остатками костей польского короля Станислава Лещинского. Петербург, 02.04.1855 – 20.05.1857; Зверева И. С. «Король в шкафу», или Посмертные путешествия Станислава Лещинского // Белорусский сборник. 2012. Вып. 5. С. 187–191.

240

Chapotot S. Les jardins du roi Stanislas en Lorraine. Préface de François Pupil. Metz: Editions Serpenoise, 1999. Р. 48–52.

Content

Людмила Ивановна Ивонина
Яркий закат Речи Посполитой:
Ян Собеский, Август Сильный, Станислав Лещинский

Речь Посполитая и «эпоха королей» Пролог

Ян Собеский: начало легенды

Восхождение

Битва под Веной и крах надежд

Август Сильный – путь от курфюрста до короля

Казус Лещинского и водоворот Северной войны

Страсти и удовольствия Августа Сильного

Вторая корона Станислава Лещинского

Просвещенный правитель

Эпилог

Литература

Summary

Иллюстрации

Примечания