Клэр Макинтош

Заложница

© Clare Mackintosh, 2021

© Перевод. Е. Токарев, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

* * *

Посвящается Шейле Кроули

ОПЕРАТОР: Что случилось?

АБОНЕНТ: Я около аэропорта… Вижу… О, Господи!

ОПЕРАТОР: Подтвердите, пожалуйста, свое местоположение.

АБОНЕНТ: Около аэропорта. Там самолет… Он перевернулся. Очень быстро падает. О, Господи, Господи!

ОПЕРАТОР: Экстренные службы уже выехали.

АБОНЕНТ: Но они не успеют – он (неразборчиво). Он разобьется, разобьется…

ОПЕРАТОР: Можете подтвердить, что вы на безопасном расстоянии?

АБОНЕНТ: (Неразборчиво.)

ОПЕРАТОР: Абонент, у вас все нормально?

АБОНЕНТ: Он разбился, разбился вдребезги. Господи, самолет горит…

ОПЕРАТОР: Пожарные команды прибудут менее чем через минуту. «Скорые» тоже. С вами кто-нибудь еще есть?

АБОНЕНТ: Самолет весь дымится – он (неразборчиво). Господи, что-то взорвалось, похоже на огромный огненный шар…

ОПЕРАТОР: Пожарные уже на месте.

АБОНЕНТ: Я почти не вижу самолет, только дым и пламя. Поздно, слишком поздно. Оттуда никому живым не выбраться.

Пролог

Не беги, иначе упадешь.

Мимо парка, вверх по склону. Жди зеленого человечка, нет, еще нет…

Вот!

Кот в окошке. Как статуя. Только кончик хвоста чуть шевелится. Туда-сюда, туда-сюда.

Нужно перейти еще одну дорогу. Зеленого человечка нет и регулировщицы тоже, а ведь должна быть…

Смотрим вправо-влево. Нет, еще нет…

Ну!

Не беги, иначе упадешь.

Почтовый ящик, потом фонарный столб, автобусная остановка, затем скамейка.

Большая школа, не моя. Пока не моя.

Книжный магазин, пустой магазин, потом контора риелтора, где продают дома.

Теперь мясная лавка, там в витрине висят перехваченные за шеи птицы. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть, как на меня таращатся их глаза.

Мертвые. Все мертвые.

Часть I

Глава первая

8:30. Майна

– Перестань, иначе упадешь!

Шедший целую неделю снег спрессовался в наледь, и подстерегающие каждый день опасности по ночам припорашивает свежим снежком. Через каждые несколько метров мои ботинки едут дальше, чем туда, куда ступают ноги, и внутри у меня все замирает, когда я мысленно готовлюсь упасть. Мы движемся очень медленно, и я жалею, что не догадалась повезти Софию на санках.

Она неохотно открывает глаза, медленно, по-совиному, поворачивая голову от магазинных витрин, и утыкается лицом мне в рукав. Я сжимаю ее обтянутую перчаткой руку. София не выносит вида птиц, висящих в витрине мясной лавки, чьи яркие перья на шее жутковато контрастируют с безжизненными глазами, которые они в свое время оттеняли.

Я тоже терпеть не могу смотреть на этих птиц.

Адам говорит, что эта фобия перешла к Софии от меня, словно простуда или какое-то ненужное украшение.

– Тогда откуда она у девочки? – спросил он, когда я стала возражать. Адам вытянул вперед руки, повернувшись к невидимой толпе, будто отсутствие ответа лишь подтверждало его правоту. – Только не от меня.

Конечно, нет. У Адама нет слабостей.

– «Сейнсберис», – произносит София, оглядываясь на магазины, когда мы отходим на безопасное расстояние от птиц. Она по-прежнему произносит это название как «фейнбвис», отчего у меня сладко щемит сердце. Именно эти мгновения я очень ценю, ради которых сто́ит жить.

От ее дыхания в воздухе повисают крохотные облачка пара.

– Теперь обувной магазин. А сейча-а-ас… – София растягивает слово, выжидая, когда наступит время. – «Овощи-фрукты», – объявляет она, когда мы проходим мимо. «Овочи-фукты». Господи, как же я ее люблю!

Этот ритуал начался еще летом, тогда София буквально сгорала от нетерпения, так ей хотелось пойти в школу. Вопросы сыпались градом. Какая у нее будет учительница? Где они станут вешать куртки? Будет ли там пластырь, если она оцарапает коленку? И скажи мне еще раз, какой дорогой мы туда пойдем? Я повторяла ей снова и снова: вверх по склону, через дорогу, потом еще раз через дорогу, а затем на главную улицу. Мимо автобусной остановки около средней школы, вдоль торговых рядов, где книжный магазин, контора риелтора и мясная лавка. За угол к «Сейнсберис». К обувному магазину, потом мимо магазина «Овощи-фрукты», полицейского участка, вверх по склону мимо церкви – и мы на месте.

С Софией нужно иметь терпение, и это дается Адаму с трудом. Ей надо все повторять снова и снова. Убеждать, что ничего не изменилось и не изменится.

Первого сентября мы вместе с Адамом провожали Софию в школу. Взяли девочку за руки, чуть раскачивая ее между нами, будто мы по-прежнему нормальная семья, и я обрадовалась появившемуся оправданию навернувшимся у меня на глаза слезам.

– Она побежит и сразу все забудет, – сказала тетя Мо, увидев мое лицо, когда мы выходили из дома. Вообще-то, она не тетя, а миссис Уатт – слишком пафосно для соседки, которая готовит горячий шоколад и помнит все дни рождения.

Я заставила себя улыбнуться:

– Знаю. Глупо, да?

Глупо хотеть, чтобы Адам жил с нами. Думать, будто этот день значил что-то еще, нежели игру в семью ради дочери.

Мо нагнулась и ласково улыбнулась Софии:

– Желаю тебе хорошего дня, лапочка.

– У меня платье кусается, – последовал недовольный ответ, который Мо пропустила мимо ушей.

– Оно просто чудесное, милая.

Мо выключает слуховой аппарат, чтобы сэкономить на батарейках. Когда я захожу к ней, приходится встать прямо на клумбе около окна гостиной и размахивать руками, пока она меня не заметит. Надо было позвонить! – всегда говорит она, словно я не давила кнопку звонка целых десять минут.

– Что дальше? – спросила я Софию в тот первый школьный день, когда мы миновали овощной магазин. Нетерпение как бы перетекало из ее ладошки ко мне в пальцы.

– Полицейский участок! – торжествующе воскликнула она. – Папин полицейский участок.

Адам работает не там, но для Софии это не имеет значения. Каждая увиденная нами полицейская машина – папина машина, а каждый полицейский в форме – папин друг.

– Потом вверх по склону.

София все запомнила. На следующий день она добавила подробностей – того, что я не видела или не заметила. Кота на подоконнике, телефонную будку, мусорный бак. Эти комментарии сделались частью ее повседневной жизни, столь же важными для Софии, как надевание школьной формы в должном порядке (сверху вниз) или стояние в позе фламинго при чистке зубов, с переменой ног синхронно с переносом щетки с одной стороны рта на другую. В зависимости от настроения эти ритуалы или чаруют меня, или же от них хочется кричать. Вот вкратце то, что значит воспитывать ребенка.

Учеба в школе ознаменовала окончание одной главы и начало другой, и мы приготовились к этому переходу, отправив в прошлом году Софию в детский сад на три дня в неделю. Остальное время она находилась со мной, с Адамом или с Катей, застенчивой, красивой няней-иностранкой, приехавшей с соответствующим количеством багажа и полным незнанием английского. В среду днем она ходила на языковые курсы, а по выходным подрабатывала упаковщицей. Через полгода Катя объявила нас чудеснейшей в мире семьей и попросилась остаться еще на год. Я поинтересовалась, не в бойфренде ли тут дело, и вспыхнувшее румянцем лицо Кати подсказало, что я права, хотя она уклонялась от ответа, кто именно ее кавалер.

Я обрадовалась и одновременно испытала облегчение. Из-за наших с Адамом рабочих графиков мы не могли полагаться на детский сад в плане заботы и ухода за ребенком, к тому же позволить себе нанять няню, как делали многие мои коллеги. Я беспокоилась, не вызовет ли неудобств присутствие в доме постороннего человека, но Катя почти все время проводила у себя в комнате, общаясь по «Скайпу» с оставшимися на родине друзьями. Она также предпочитала есть одна, несмотря на постоянные приглашения разделить с нами трапезу, и пришлась кстати как помощница по хозяйству, протирая полы или сортируя белье до и после стирки, невзирая на мои уверения, что делать это вовсе не обязательно.

– Ты здесь для того, чтобы помогать присматривать за Софией и учить английский.

– Я не возражаю, – отвечала Катя. – Люблю помогать.

Однажды я вернулась домой и обнаружила у нас на кровати несколько пар носков Адама с аккуратной штопкой на пятках, где у него всегда появляются дырки.

– Где ты этому научилась?

Я умела лишь пришить пуговицу и подшить край одежды, хотя и непрочно, но штопка – это сфера деятельности настоящей хозяйки, а Кате еще и двадцати пяти лет не исполнилось.

Она пожала плечами, словно это пустяк:

– Мама меня научила.

– Честное слово, не знаю, что бы мы без тебя делали.

Я смогла взять на работе дополнительные смены, зная, что Катя проводит дочь в школу и обратно, а София просто обожала ее, что никоим образом не являлось некоей данностью. Катя обладала терпением, чтобы бесконечно играть в прятки, София же с течением времени стала находить все более замысловатые «укрытия».

– Я иду искать, кто не спрятался, я не виновата! – кричала Катя, тщательно проговаривая каждое новое выученное слово, прежде чем начинать красться по дому, выискивая спрятавшуюся Софию. – В ящике с обувью? Нет… Может, за дверью ванной?

– По-моему, это рискованно, – заметила я, когда дочь сбежала вниз и торжествующе объявила мне, что Кате не удалось найти ее, свернувшуюся калачиком на полке в сушильном шкафу. – Не хочу, чтобы ты пряталась там, где можешь застрять.

София бросила на меня сердитый взгляд, прежде чем убежать на «матч-реванш» с Катей. Я махнула рукой. Мой отец столь же часто упрекал нас с Адамом за то, что мы пылинки с дочери сдуваем, сколь и я настоятельно просила его не вмешиваться в воспитание ребенка.

– Она упадет, – твердила я, с замирающим сердцем глядя на то, как после его уговоров София лазила по деревьям или они вместе переходили по камушкам широкий ручей.

– Вот так и учатся летать.

Я понимала, что отец прав, и боролась с желанием относиться к Софии как к маленькому ребенку. К тому же замечала, что она буквально расцветала после каждого приключения и обожала, когда с ней обращались, как с «большой девочкой». Катя сразу это поняла, и они быстро привязались друг к другу. Способность Софии приспосабливаться к переменам, особенно в людях, продолжает развиваться, отсюда и мое облегчение, когда Катя попросила остаться. Я боялась последствий ее ухода.

Катя внезапно уехала в июне, лишь через несколько недель после своей просьбы остаться у нас, когда я только-только начала расслабляться. Лицо ее было в красных пятнах и блестело от слез. Катя торопливо собирала вещи, швыряя в чемодан одежду, еще чуть влажную после сушилки. Что-нибудь с бойфрендом? Она отводила взгляд. Или я что-то не так сделала?

– Я сейчас же уезжаю. – Вот и все, что Катя сказала.

– Прошу тебя, что бы то ни было, давай это обсудим.

Катя замялась, и тут я заметила, что она покосилась на Адама. В глазах у нее мелькали обида и боль, а я едва успела повернуться, чтобы увидеть, как Адам покачал головой, словно молча велел ей что-то.

– Что происходит? – спросила я.

Адам как-то пошутил, что в случае размолвки между Катей и мной ему придется встать на сторону более молодой женщины.

– Не так-то легко найти замену хорошей няне, – произнес он.

– Забавно.

– Только не говори, что не поступила бы так же.

Я притворно скорчила гримасу.

– Ну, и что? – спросила я.

Они поругались, это ясно, но из-за чего? Из общих точек соприкосновения у них была только София, если не считать детективных драм, которые Адам обожал, а я терпеть не могла. Лишь они могли заставить Катю выйти из своей комнаты субботним вечером. Если я не работала, то вместо сидения перед телевизором отправлялась на пробежку и возвращалась, одолев десять километров, как раз к последним титрам и окончанию их обмена критическими замечаниями.

Но из-за детективных драм никто не ругается.

– Его спросите! – резко бросила Катя, и я единственный раз увидела ее не в радостном настроении. Снаружи погудела машина – ее такси до аэропорта, – и Катя наконец посмотрела мне в лицо. – Вы прекрасная женщина. Вы не заслуживаете подобного.

Внутри у меня что-то раскололось, будто треснул ледок на краю замерзшего озера. Мне захотелось шагнуть назад, чтобы лед сомкнулся, но было слишком поздно.

Когда Катя ушла, я повернулась к Адаму:

– Ну?

– Что – ну?! – отрывисто бросил он, словно мой вопрос и само мое присутствие раздражало его. Как будто я во всем виновата.

Я сосредоточилась на взгляде, которым они обменялись, на красных от слез глазах Кати и ее скрытом предостережении. Вы не заслуживаете подобного.

– Адам, я же не дура. Что происходит?

– С кем?

И снова еле слышное «тьфу», прежде чем он откликнулся, словно голова Адама была занята другим, чем-то более серьезным, а я отвлекла его на всякие пустяки.

– С Катей, – ответила я так, как иногда общаются с иностранцами. Я испытала ощущение, будто вторглась в чужую жизнь, словно этот разговор из тех, которые раньше мне никогда не нужно было заводить, о каких я и не думала.

Когда Адам отвернулся, чтобы заняться чем-то совершенно ненужным, я заметила, как его шея покраснела. Истина явилась мне, будто ответ на вопрос в кроссворде после того, как газету выбросили, и с моих губ сорвались слова, которые мне не хотелось произносить:

– Ты спал с ней.

– Нет! Господи, нет! Боже мой, Майна, ты именно это подумала?

Раньше Адам не давал мне даже малейшего повода для подозрений. Он любил меня. Я любила его. Я изо всех сил старалась говорить ровным тоном:

– А что мне еще остается думать? Между вами явно что-то произошло.

– Катя по всей кухне разбросала разноцветную глину для лепки. Я на нее наорал. Она приняла это близко к сердцу, вот и все.

Я глядела на Адама и слушала его неуклюжее откровенное вранье.

– Ты мог бы, по крайней мере, сочинить нечто более правдоподобное.

Нежелание Адама напрячься и придумать убедительную «отмазку» причиняло почти такую же боль, как и его вранье. Неужели я так мало для него значила?

С отъездом Кати наша семья дала трещину. София пришла в ярость, и горечь от внезапной потери подруги выразилась в разбитых игрушках и изорванных картинках. Она винила во всем меня по той лишь причине, что именно я все ей рассказала, и мне понадобилось мобилизовать силу духа, чтобы не объяснять дочери, что виноват Адам. Мы с ним ходили кругами: я – колючая и резкая, он – молчаливый и полный напускного негодования, нацеленного на то, чтобы заставить меня засомневаться. Я держалась стойко. Если Катя была своего рода кроссвордом, то теперь, разгадав его, я поняла, что ответы лежали на поверхности. Многие месяцы Адам уклончиво отвечал, когда именно у него выходные, и был весьма осторожен с телефоном, беря его с собой в ванную, если принимал душ. Я была круглой дурой, что ни о чем не догадалась гораздо раньше.

– Вверх по склону, – произносит София. – Потом церковь, затем…

Я слишком поздно сжимаю руку, пальчики дочери выскальзывают из моей ладони, ноги ее разъезжаются в стороны, и она стукается затылком о тротуар. Глаза Софии испуганно расширяются, потом сужаются, когда она соображает, как ей больно, страшно и неловко. Бросив сумку, я быстро подхватываю ее на руки, второпях налетев на шедшего в противоположном направлении мужчину.

– Оп-ля, вставай-ка на ножки! – говорю я не терпящим возражений тоном.

София смотрит на меня, ее нижняя губа дрожит, а темные глаза впиваются в меня в поисках ответа, насколько сильно она упала. Я улыбаюсь, убеждая дочь, что ничего страшного не случилось, и задираю голову, чтобы отыскать облака-силуэты.

– Видишь собаку? Она встает на лапы, голову видишь вон там? А хвост?

София не заплачет. Она никогда не плачет. Вместо этого дочь злится, и ее непонятные крики означают, что виновата я, всегда я. Или же выбегает на дорогу, чтобы доказать что-то понятное только ей. Что я люблю ее? Что я ее не люблю?

София следит за моим взглядом. По небу проплывает самолет, рассекая облака, которые кажутся достаточно плотными, чтобы прервать его полет.

– «Боинг-747», – говорит она.

Я с облегчением выдыхаю. Отвлекающий маневр сработал.

– Нет, это «А-380». Нос не выпуклый и «горба» нет, видишь?

Я осторожно опускаю дочь на тротуар, и она показывает мне промокшие от снега перчатки.

– Бедненькая София. Гляди, вон там церковь, а что за ней?

– Школа.

– Значит, мы почти пришли, – говорю я, прикрывая радужной улыбкой образовавшийся беспорядок и неразбериху.

Моя сумка – вообще-то это сумка Софии – перевернулась, и ее содержимое высыпалось на тротуар. Я сую туда сменную одежду и хватаю бутылочку с водой, она катится от нас, с каждым оборотом то показывая, то скрывая написанное на этикетке имя моей дочери.

– Это твое?

Мужчина, на которого я налетела, что-то протягивает Софии. Это слон с лоснящимся и сплющенным от пяти лет нежной любви хоботом.

– Отдай! – кричит София, даже когда отступает и прячется за меня.

– Извините, пожалуйста.

– Ничего страшного.

Мужчина, похоже, ничуть не обиделся на грубость моей дочери. Я не должна за нее извиняться. Это противоречит тому, что она ощущает, когда то, что ей нужно, – это поддержка. Однако нелегко молчать, видя перед собой вздернутые брови и немое осуждение за то, что ты не научила ребенка, как себя вести. Я забираю слона, София выхватывает его у меня и утыкается в него лицом.

Слон прибыл из дома, где дочь провела первые четыре месяца жизни. Он – единственное, что осталось у нее с того времени, хотя никто не знает, действительно ли он ей принадлежал, или же его прихватили в тот день, когда Софию увезли в больницу скорой помощи. В любом случае они теперь не разлей вода.

София держит слона за хобот, пока мы не доходим до школы. Там она показывает мисс Джессоп мокрые перчатки, а я вешаю пальто Софии и кладу ей в сумку шапочку и шарф. Сегодня 17 декабря, и школа гудит в ожидании праздника. Ватные снеговики пляшут на листах цветного картона, приклеенных к доскам объявлений, а учителя носят яркие серьги, сверкающие то ли радостно, то ли тревожно. На кафельном полу красуются лужицы, у порога, где отряхивают ноги, комья снега, а к вешалкам с крючками тянутся мокрые дорожки.

Я достаю коробочку с обедом для Софии и протягиваю ее мисс Джессоп, продолжая рыться в сумке. Обычно каждый вечер Катя опорожняла сумку, смывая липкие следы от пальцев и тайком выкидывая самые жуткие рисунки. Я все время собираюсь проделывать то же самое, потом каждый день вешаю сумку в прихожей и не вспоминаю о ней, пока на следующее утро мы снова не идем в школу.

– У вас все готово к Рождеству?

Учительница Софии стройная, с гладкой кожей, которая может указывать на двадцать с небольшим лет или же на ухоженные тридцать. Я вспоминаю косметику «Кларенс», какую долгие годы покупала в дьюти-фри, и все процедуры ухода за кожей, которые начинала с благими намерениями, чтобы лишь снова вернуться к влажным салфеткам. Уверена, мисс Джессоп очищает кожу, увлажняет ее и накладывает тональный крем.

– Вроде да.

К запасному свитеру Софии прилипла льдинка, и вокруг нее образовалось холодное влажное пятно. Я стряхиваю льдинку на пол и возобновляю бесплодные поиски среди обрывков картонки для яиц и пустых коробочек из-под сока.

– Не могу найти ее шприц-тюбик с эпинефрином. У вас еще остался тот, что я давала раньше?

– Да, не волнуйтесь. Он в аптечке, на нем стикер с фамилией Софии.

– У меня бантики разного цвета, – заявляет дочь.

Мисс Джессоп наклоняется, чтобы рассмотреть косички Софии: одна стянута красным бантиком, другая – синим.

– Чудесные бантики.

– В школу мне всегда повязывают два синих.

– Ну, вот эти просто замечательные.

Мисс Джессоп снова переключает внимание на меня, и я поражаюсь способности учительницы оставлять за собой последнее слово, тогда как мои пререкания с Софией насчет бантов растянулись на целый завтрак и почти всю дорогу в школу.

– Не забудьте, завтра у нас рождественский обед, так что из дома ничего не приносите.

– Ясно. Сегодня Софию заберет наша няня Бекка. По-моему, вы уже с ней встречались.

– А не мистер Холбрук?

Я смотрю ей в лицо, гадая, не кроется ли за ее улыбкой что-нибудь еще. Разочарование? Чувство вины? Но лицо у нее простодушное и бесхитростное, и я отвожу взгляд, аккуратно сворачивая мокрый свитер Софии. Черт бы побрал Адама за то, что я превратилась в одну из тех жен-невротичек, каких раньше всегда жалела!

– Он не уверен, сможет ли вовремя закончить работу, так что надежнее было вызвать няню.

– Куда сегодня летите?

– В Сидней.

– На «Боинге-777», – сообщает София. – И еще 353 пассажира. Лететь туда двадцать часов, а потом им еще надо будет вернуться, так что это еще двадцать часов, но сначала они остановятся в гостинице.

– Как интересно! Долго вас не будет?

– Пять дней. Вернемся как раз к праздникам.

– Им нужно иметь на борту четырех пилотов, потому что лететь долго, но летят они не сразу, а по очереди.

София разузнала все подробности о самолете, на котором я полечу. На «Ютубе» есть видеоэкскурсия по «747»-му, которую она смотрела, наверное, сотню раз. София знает ее наизусть и молча шевелит губами, синхронно с голосом диктора. На гостей это производит сильное впечатление.

– Порой это выглядит немного жутко, – однажды сказала я отцу с запоздалой улыбкой, призванной немного смягчить признание. Мы с Адамом недавно обнаружили, что София не повторяла по памяти тексты из своих любимых книжек с картинками, а читала их. Ей было три года.

Отец рассмеялся. Снял очки и протер их.

– Она очень способная девочка. Ее ждет большое будущее.

Глаза его влажно сверкнули, и мне тоже пришлось часто заморгать. Ему не хватало мамы, как и мне, но я к тому же подумала, не вспоминает ли отец время, когда они с ней говорили то же самое обо мне.

Психолог пришел к выводу, что у Софии гиперлексия – первый положительный диагноз среди обилия сокращений и негативных ярлыков. Нарушение привязанности. Расстройство дефицита внимания. Такого в предложениях на удочерение не пишут.

Мы с Адамом пару лет очень старались завести ребенка. Мы бы и дальше продолжили свои попытки, однако стресс начал сильно сказываться на мне, и я почувствовала, что становлюсь той самой женщиной. Женщиной, которая совершенно точно знает, когда у нее овуляция, избегает приглашений подруг на праздники за 3–4 недели до рождения ребенка и периодически тратит свои сбережения на ЭКО.

– Сколько это стоит?

Я находилась где-то над Атлантикой и делилась своими тайнами, по крайней мере некоторыми, с коллегой, с кем мне в тот раз выпало работать. Син относилась ко мне по-матерински, и мы рассказывали друг другу о жизни, как только шасси оторвались от полосы.

– Много тысяч фунтов.

– А твои родители могли бы немного помочь?

О маме я ей не рассказывала. Боль еще не утихла. Что же до того, чтобы занять у отца после всего случившегося… Я покачала головой и уклонилась от прямого ответа.

– Дело не только в деньгах. Я бы стала одержимой, это точно. Я уже такая. Мне хочется детей, но также хочется остаться в своем уме.

– Размечталась, – усмехнулась Син. – У меня четверо детей, и каждый раз у меня немного съезжала крыша.

Нашу заявку на удочерение одобрили. На это ушло немало времени, в том числе и потому, что мы четко обозначили, что нам нужен ребенок до года. Работа Адама в полиции открыла ему самые неприглядные примеры работы соцзащиты детей, и никто из нас не считал, что мы сумеем исправить чужие ошибки. Мы думали, что с совсем маленьким ребенком будет легче.

Нам предложили удочерить Софию, когда той было четыре месяца, и она находилась в приюте, куда попала стараниями беспутной мамаши, чьи предыдущие пятеро детей отправились тем же путем. Однако колеса бюрократической машины проворачиваются медленно, и те месяцы, когда девочка жила в приемной семье, а мы были без нее, показались нам бесконечными. Нам было необходимо продемонстрировать социальным службам, что мы полностью готовы, и в то же время нас буквально одолели суеверия. Адам старался обходить приставные лестницы и стремянки и не пересекаться на дорогах с черными кошками. Мы пришли к компромиссному решению, наполнив свежевыкрашенную спальню Софии всем необходимым, в заводской упаковке, готовые «отмотать назад», если что-то пойдет не так.

Решение суда было вынесено, когда Софии исполнилось десять месяцев, и Адам помчался в центр по переработке отходов на машине, до отказа набитой картонной и пластиковой упаковкой. Наконец-то мы стали семьей. Фильмы вселяют в вас веру в то, что «потом все жили долго и счастливо». Однако на деле выясняется, что для этого нужно потрудиться.

И вот София убегает к своим подружкам, а я смотрю ей вслед сквозь стекло. Даже теперь, когда полугодие почти завершилось, у многих детей до сих пор слезы на глазах, когда они прощаются с родителями. Я гадаю, смотрят ли их родители на Софию и думают: «Счастливая мать» так же, как и я гляжу на прижимающихся к родителям детей и думаю то же самое.

Вернувшись домой, я оставляю записку Бекке, шестикласснице, которая иногда присматривает за Софией. Вынимаю размораживаться лазанью на тот случай, если Адам не вернется к ужину, и бросаю чистое полотенце на кровать в гостевой комнате, хотя он прекрасно знает, где находится сушильный шкаф. Трудно после десяти лет перестать жить с оглядкой на кого-то.

– Почему я не могу просто спать в нашей постели? – спросил он в самый первый раз.

Я ответила тихо и спокойно. Не только из-за Софии, но еще и потому, что не хотела, чтобы нам обоим стало еще больнее, чем прежде:

– Потому что это больше не наша постель, Адам.

Она перестала быть нашей с того дня, как уехала Катя.

– Вот почему ты вся такая?

– Какая?

– Холодная. Будто мы едва знакомы. – Лицо его перекосилось. – Я люблю тебя, Майна.

Я открыла рот, чтобы ответить, что я больше не разделяю этого чувства, однако не смогла заставить себя произнести это вслух.

Разумеется, мы пытались консультироваться у психолога. Ради Софии, а не ради себя. Ее проблемы с привязанностью были глубоко укоренившимися и связанными с рефлекторной мышечной памятью о тех месяцах жизни, когда за плачем не следовало успокоения и облегчения. Что с ней станется, если мы разойдемся навсегда? София привыкла, что Адам работает по ночам, а меня не бывает дома несколько дней подряд. Но мы всегда, всегда возвращались.

Адам в лучшем случае отделывался короткими ответами и в разговорах с психотерапевтом был так же уклончив, как и со мной. В июле он согласился съехать.

– Мне нужно время, – сказала я ему.

– Сколько именно?

Я не смогла ответить. Не знала. Потом заметила, как Адам нерешительно поглядывал на чемоданы, вложенные один в другой, словно четырехугольные матрешки. Оптимизм заставил его выбрать самый маленький. В отделе кадров ему подыскали комнату в доме с тремя молодыми полицейскими, полными энтузиазма и дешевого пива, которые, надев новенькую форму, состязались друг перед другом в служебном рвении и геройстве.

– Я не могу поселить там Софию, – заявил он. – Это было бы неправильно.

Поэтому я застелила гостевую кровать, и когда отправляюсь на работу, Адам остается здесь. Неизвестно, кому из нас это кажется тяжелее всего.

Я переодеваюсь в униформу и заново проверяю дорожную сумку. Сегодняшний рейс – большое событие. Последний беспосадочный перелет из Лондона в Сидней состоялся в 1989 году – пиар-акция с двадцатью людьми на борту. Регулярные рейсы были невозможны: понадобились годы, чтобы создать самолет, способный преодолеть это расстояние с полным комплектом пассажиров на борту.

Оставляю послание на кроватке Софии – нарисованное фломастером сердечко со словами «с любовью от мамы». Я всегда так делаю, отправляясь в рейс, с тех пор как она научилась читать.

– Ты получила мое послание? – однажды спросила я, когда звонила по видеосвязи, чтобы пожелать Софии спокойной ночи. Уже не помню, куда я летала, вот только солнце стояло еще высоко, а от вида выкупанной в ванне Софии мне безумно захотелось домой.

– Какое послание?

– У тебя на кроватке. Я оставила его на подушке, как всегда.

От тоски по дому я стала эгоисткой. Мечтала, чтобы София скучала по мне только потому, что по ней скучала я.

– Пока, мамочка. Мы с Катей делаем рождественский вертеп.

Экран накренился, и я осталась разглядывать потолок в кухне. Я завершила вызов, прежде чем Катя сумела меня пожалеть.

По дороге в аэропорт я включаю «Радио-2», но чувство вины забивает его и заставляет прислушаться к себе.

– Люди должны работать, – произношу я вслух. – Такова жизнь.

Я сказала Адаму, что поменялись смены, я пыталась выпутаться, но улечу на пять дней, и что с этим поделаешь? Работа есть работа.

Я соврала.

Глава вторая

9:00. Адам

– Тебя хочет видеть начальница.

У меня разыгрывается изжога, пока я с трудом пытаюсь принять более-менее нормальный вид. Эти четыре слова хотя бы когда-нибудь заканчивались чем-то хорошим?

– А, ну да.

Я сижу за столом, мои руки внезапно становятся слишком крупными и неловкими, словно я лицом к лицу с огромной аудиторией, а не с любопытным взглядом Уэя.

– Она сейчас в отделе уголовного розыска.

– Спасибо.

Я хмуро смотрю на монитор компьютера. Быстро перебираю бумаги на столе, будто что-то ищу. Мне нужно составить предварительное обвинительное заключение по ограблению, снять показания по тяжким телесным повреждениям; дело может обернуться убийством, если потерпевший не выкарабкается. Необходимо сосредоточиться на работе, требующей внимания, вот только вместо этого я потею так, что намокает воротник, и гадаю, что означает этот вызов. Я чувствую, как Уэй смотрит на меня, и думаю, успел ли он выяснить, зачем меня вызывает к себе Батлер.

Пышные хлопья снега медленно падают на внешний подоконник. В комнате забытый всеми телефонный вызов перескакивает от одного пустого стола к другому, пока кто-то наконец решает пожалеть звонящего и берет трубку. Я отыскиваю дело о тяжких телесных и просматриваю список свидетелей. Я могу целый день не появляться в участке, разбираясь со всем этим, и если пропущу сообщение от инспектора уголовной полиции, то… Ну, я снимал показания или говорил по телефону с «Помощью жертвам преступности». Я сую дело в рюкзачок и встаю.

– Надеюсь, ко мне в кабинет направляетесь?

Голос бодрый и веселый, почти приятный, но уверенности у меня не прибавляется. Я повидал достаточно много офицеров полиции, с улыбкой приглашенных в кабинет инспектора уголовной полиции Наоми Батлер, которые через полчаса выходили оттуда, с горечью сжимая в руках подписанную ею копию официально наложенного взыскания.

– Вообще-то, мне надо…

– Это ненадолго.

Батлер не дает мне ни малейшей возможности возразить, когда выходит из отдела уголовного розыска и шагает в сторону своего кабинета, так что мне остается лишь следовать за ней. Начальница в белых кроссовках, брюках в тонкую полоску, серой шелковой блузке, перехваченной ремешком с набивным пятнистым узором. На самом верху одного уха красуется маленькая серебряная сережка. Я шагаю за ней, словно мальчишка, идущий в кабинет директора, перебирая в уме любые причины, по каким она могла меня к себе вызвать, и останавливаюсь на одной, самой главной. На той, из-за которой я могу все потерять.

Когда Наоми Батлер заняла должность инспектора уголовной полиции, она оттащила от окна тяжелый стол и поставила его так, чтобы тот «смотрел» на стеклянную дверь, которую она сейчас закрывает. Это означает, что мне не остается ничего иного, как сесть спиной к коридору. Я совершенно уверен, что в ближайшие несколько минут Уэй найдет предлог пройти мимо с одной-единственной целью: определить степень взбучки, которую я получу. Я сажусь прямо. Спина может многое рассказать о состоянии человека, и я как-нибудь обойдусь без того, чтобы Уэй прибежал обратно и сообщил всем остальным, что я понуро сидел в кабинете начальницы.

– Как дела?

Батлер улыбается, но взгляд у нее жесткий. Она так пристально смотрит мне в глаза, что становится больно, и мне приходится моргнуть, чтобы избавиться от ее «захвата». Один-ноль в пользу Батлер. На спинке ее кресла висит байкерская куртка, которую она носит в любую погоду, и когда Батлер откидывается назад, кожа жалобно скрипит. На столе стоит полицейская рация, настроенная на местную волну. Поговаривают, будто Батлет никогда ее не выключает, даже дома, вмешиваясь в любое заинтересовавшее ее дело.

– Нормально.

– Как я понимаю, у вас проблемы дома.

– Ничего страшного, справлюсь.

Она уж точно не собирается консультировать меня по семейным отношениям. Я гляжу на бледную полоску кожи вокруг ее безымянного пальца и гадаю, кто от кого ушел. Батлер ловит мой взгляд, конечно, ловит, и улыбка исчезает с ее лица.

– У вас есть служебный телефон?

Ее слова застают меня врасплох. Это вроде бы вопрос, но из тех, на которые она знает ответ, и это означает, что Батлер лишь завязывает разговор.

– Да.

Она зачитывает мой номер из блокнота, и я киваю. Меня охватывает настолько сильное желание убежать, что я сжимаю подлокотники стула, чтобы не вскочить.

– Финансовый отдел ограничил операции с вашим телефонным счетом.

Возникает гнетущее молчание, и мы оба ждем, чтобы кто-то его нарушил. Я сдаюсь первым. Даже когда знаешь правила, трудно заставить себя перестать играть в игру. Два-ноль в пользу Батлер.

– Разве?

– Он значительно больше, чем у любого другого сотрудника.

Я чувствую, как по виску медленно стекает вниз капелька пота. Если я ее смахну, Батлер заметит. Я чуть поворачиваю голову и обнаруживаю, что с противоположной стороны стекает такая же капля.

– Я разговаривал с жертвой разбойного нападения, которая уехала во Францию.

– Понимаю, – кивает инспектор уголовной полиции.

Снова молчание. Я никогда не слышал, как Батлер допрашивает подозреваемых, но утверждают, что делает она это мастерски, и теперь это меня не удивляет. Взгляд у нее твердый и жесткий, и я не могу посмотреть ей в лицо иначе, чем затравленно и виновато. Сердце у меня бешено колотится, дергается уголок левого века. Батлер не может этого не заметить. И узнает, что я вру.

Она закрывает блокнот, откидывается на спинку кресла, словно говоря: «Самое трудное позади, теперь беседа по душам». Но я не поддаюсь на эту уловку. Мои мышцы напряжены, будто я на низком старте и вот-вот рвану вперед. Я думаю о Майне, которая едет на работу, и, хоть мне очень не хотелось ее отпускать, я все же рад, что не придется видеть ее целых пять дней.

– Мне направят детализированный счет, – произносит Батлер. – Но если до этого вы хотели бы что-то сказать…

Я нахмуриваюсь, словно понятия не имею, о чем она говорит.

– Поскольку, полагаю, вам известно, что рабочий телефон нельзя использовать для личных звонков.

– Разумеется.

– Вот и хорошо.

Я улавливаю намек и встаю. Говорю «спасибо», сам не понимая, за что. Наверное, за предупреждение, за возможность выстроить защиту, хотя лучшие в мире адвокаты вряд ли сумели бы состряпать версию, чтобы вытащить меня из этой ситуации.

Случившееся с Катей – наименьшая из моих проблем.

Как только Батлер увидит телефонный счет, все кончено.

Глава третья

10:00. Майна

Подъезжая к аэропорту, я замечаю полицейских, и их присутствие свидетельствует о том, что проходит очередная демонстрация. Три месяца назад началось строительство новой взлетно-посадочной полосы, и время от времени около зоны прилета собираются группы протестующих, чтобы высказать свое недовольство. Они по большей части люди безобидные, и, хотя не заявляю об этом вслух, я им сочувствую. Мне просто кажется, что они выбрали себе неверную цель. Мы создали мир, где нужно летать, и этот мир не изменить. Может, лучше бороться с фабричными выбросами или мусорными полигонами?

Я с чувством вины вспоминаю влажные салфетки, которыми пользуюсь каждый день, и решаю снова перейти на косметику «Кларенс». Над дорогой развернули баннер с надписью: «Поля, а не бетонки». Наверное, он появился тут совсем недавно: вокруг аэропорта соблюдаются повышенные меры безопасности. Полиция не может помешать демонстрантам, но снимает лозунги так же быстро, как те возникают. Все это представляется довольно бессмысленным занятием, поскольку любой, направляющийся в аэропорт, здесь работает или собирается куда-нибудь лететь. Плакаты не заставят их передумать и изменить свое мнение.

Я притормаживаю около круговой развязки и мельком смотрю налево, где женщина держит плакат с изображением истощенного белого медведя. Перехватив мой взгляд, она тычет плакатом в мою сторону и что-то кричит. Сердце у меня колотится, я тянусь к кнопке блокировки окон, торопливо нащупывая ногой педаль газа, чтобы поскорее уехать отсюда. Моя нелепая реакция – женщина ведь по ту сторону ограждения – вызывает у меня прилив злобы на всех демонстрантов. Вероятно, я и дальше стану пользоваться этими чертовыми влажными салфетками, лишь бы их позлить.

Доехав до автостоянки, я запираю машину и качу свой чемодан к межтерминальному автобусу. Я обычно иду до сектора экипажей пешком, но на тротуаре скользко от выброшенной с дороги наледи, и то, что дома было свежим снежком, здесь превращается в вязкую кашу. Мне не терпится приземлиться в Сиднее и увидеть яркое солнце, бросить вещи в гостинице и двинуться на пляж, чтобы поспать и сбросить усталость от перелета.

В секторе экипажей гудят голоса, обсуждающие свежие сплетни или новые графики полетов. Я встаю в очередь за кофе и сжимаю еще не согревшимися пальцами пластиковый стаканчик. Женщина окидывает меня оценивающим взглядом:

– Вы на рейс в Сидней?

– Да. – Я чувствую, как краснею, почти ожидая, что она станет меня отговаривать. Вы не должны здесь находиться…

Вместо этого она усмехается:

– Лучше вы, чем я.

Я ищу глазами бейджик с именем и фамилией, но не нахожу его. Кто эта женщина с таким мнением? Она может быть кем угодно – от уборщицы до финансиста. Даже в обычный день через сектор экипажей проходят сотни людей, а сегодня день весьма примечательный. Все хотят «прикоснуться» к рейсу № 79. Стать частью истории.

– Четырнадцать часов до Сантьяго, и это очень даже неплохо. – Я вежливо улыбаюсь, потом достаю телефон, давая понять, что разговор окончен. Но она не понимает намека, приближается и притягивает меня к себе, понизив голос, будто кто-то может нас подслушать.

– На последних летных испытаниях что-то случилось.

Я смеюсь.

– Что вы такое говорите? – громко восклицаю я, будто затаптывая крохотное семечко страха, которое в меня заронили ее слова.

– Проблемы с самолетом. Только все быстренько замяли, заставив членов экипажа подписать обязательства о неразглашении и…

– Хватит!

Я на девяносто девять процентов уверена, что никогда не работала с этой женщиной. Почему из всех здесь присутствующих она прицепилась именно ко мне? Я всматриваюсь в ее лицо, пытаясь определить, откуда она. Может, из отдела кадров? Уж точно не из службы по работе с клиентами – после подобных разговоров никто никогда больше не ступит на борт самолета.

– Чушь собачья! – твердо заявляю я. – Вы действительно думаете, что запустят рейс без стопроцентной уверенности в его безопасности?

– Они вынуждены. Иначе бы их опередила авиакомпания «Кантес», она гораздо дольше разрабатывала этот полет. Испытательные рейсы проводились с малым количеством пассажиров и без багажа. Кто знает, что произойдет с полностью загруженным самолетом?

– Мне нужно идти.

Я бросаю стаканчик с недопитым кофе в урну, чья крышка с грохотом падает, когда я убираю ногу с педали и ухожу. Вот ведь дура! А с моей стороны было нелепо позволить ей меня накрутить. Однако сердце гложет червячок страха. Два дня назад газета «Таймс» взяла пресс-релиз о гонке между «Кантес» и «Уорлд эйрлайнс» и переиначила его. «Насколько быстро, слишком быстро?» – гласил заголовок над статьей, намекавшей на действия в обход правил и снижение издержек. Целый час я говорила по телефону с отцом, заверяя его, что все совершенно безопасно, никто не станет рисковать…

– Я не вынесу, если…

– Пап, все действительно безопасно. Все сто раз проверили и перепроверили.

– Как и всегда. – Голос у него был напряженный, и я радовалась, что отец не видел моего лица. На эту приманку я не клюнула. Мне не хотелось об этом думать.

Год назад в трех пробных рейсах участвовали сорок сотрудников компании. У них тщательно замеряли уровень сахара в крови, кислородный обмен и активность мозга. Скорректировали давление в пилотской кабине, снизили уровень шума и даже меню специально разработали таким образом, чтобы свести к минимуму влияние разницы во времени.

– Удачи! – кричит женщина мне вслед, но я не оборачиваюсь. Удача тут совершенно ни при чем.

Однако сердце у меня продолжает колотиться, когда через несколько минут я протискиваюсь в комнату для инструктажа. Там полно людей – не только экипаж, но и какое-то начальство в костюмах, по большей части мне незнакомое.

– Это Диндар? – поворачиваюсь я к стоящему рядом стюарду, с которым однажды вместе летала. Гляжу на бейджик: его зовут Эрик.

– Да, он самый. Проводит презентацию нового маршрута.

Все сходится. Глава авиакомпании Юсуф Диндар появляется на публике лишь в дни вроде сегодняшнего, когда важная презентация означает множество телекамер плюс лавры и признание для воротил (всегда мужского пола), управляющих «Уорлд эйрлайнс». Гонка за первый беспосадочный перелет «Лондон – Сидней» проходила ноздря в ноздрю, и сегодня утром на самодовольном лице Диндара возникает облегчение от того, что его команда успела первой. Он встает и ждет, пока на него не устремляются все взгляды.

– О нас говорит весь мир!

Все аплодируют. Сзади слышатся радостные выкрики, сверкают фотовспышки. Во время этого преждевременного ликования меня пробирает холодок.

Что-то случилось… Проблемы с самолетом…

Я отбрасываю прочь слова той женщины. Бурно аплодирую вместе с остальными. О нас говорит весь мир. «Лондон – Сидней» за двадцать часов. Ничего не случится. Ничего не случится, повторяю я, словно мантру, стараясь подавить нарастающее во мне чувство обреченности.

Я понимаю, почему разнервничалась после разговора с той женщиной. Потому что я не должна здесь находиться.

Все тянули жребий на попадание в экипаж, хотя было не совсем ясно, выиграли мы в лотерею или же вытянули короткую спичку. В нашей группе в «Ватсапе» последовал шквал сообщений.

– Что-нибудь есть?

– Пока нет.

– Говорят, разослали электронные письма.

– Как же хочется туда попасть!!!

А потом картинка: скриншот с телефона Райана. Поздравляем! Вы назначены в экипаж рейса, 17 декабря открывающего прямое воздушное сообщение между Лондоном и Сиднеем. Под картинкой он поставил эмоджи со слезами и приписал: «Двадцать часов, блин!»

Я написала ему в личку. Предложила занять его место. Не объяснила, зачем мне это нужно, и, конечно же, постаралась не показать, насколько это для меня важно. Но он по-прежнему настаивал на обмене на рейс в Мехико плюс комплект подарочных карт, которые я получила на день рождения. Ненормальная! – заключил он, и мне пришлось с этим согласиться.

И вот я здесь. Чужак, попавший на самый важный рейс за всю современную историю.

– Хочу представить пилотов этого исторического рейса, – произносит Диндар. Он машет им рукой, чтобы они подошли к нему в центр комнаты. Слышится шарканье, когда им уступают дорогу. – Командир воздушного судна Льюис Джуберт и второй пилот Бен Нокс; командир воздушного судна Майк Карривик и второй пилот Франческа Райт.

– Карривик? – уточняю я у Эрика, когда присутствующие хлопают. – В моем списке экипажа его нет.

Он пожимает плечами:

– Поменяли в самый последний момент. Я его не знаю.

А Диндар продолжает:

– На борту будут присутствовать почетные гости.

Под «почетными гостями» он подразумевает тех, кто не платил за билеты. Журналистов, нескольких знаменитостей и «влиятельных людей», которые шестнадцать часов полета будут торчать в «Инстаграме», а остальные четыре часа – пьянствовать.

– Однако я призываю вас относиться к ним так же, как и к заплатившим за билеты пассажирам.

Ну да, верно. Журналисты стремятся оттянуться, разумеется. Бесплатный полет бизнес-классом в Австралию? Вот мой паспорт! Но им еще и нужен материал для репортажей. Представьте: встречаются корреспонденты газеты «Дейли мэйл» и сайта tripAdvisor. «Вот ужас! На межконтинентальном рейсе нет гипоаллергенных подушек».

Как только Диндар и его свита заканчивают поздравлять самих себя, начинается предполетный инструктаж. Майк и Франческа отвечают за взлет и первые четыре часа полета, затем отправятся отдыхать на койки над пилотской кабиной. Льюис и Бен поведут самолет следующие шесть часов, после чего пилоты снова меняются. Что касается бортпроводников, то нас шестнадцать человек, разделенных на две смены. Когда мы не работаем, то лежим на койках в задней части самолета и делаем вид, будто это совершенно нормально – спать в комнате без окон, полной незнакомых людей.

Приходит женщина из отдела охраны труда и предупреждает об опасностях усталости. Напоминает нам, чтобы мы пили достаточное количество жидкости, потом демонстрирует дыхательное упражнение, которое должно помочь нам как можно больше спать во время перерывов. Кто-то из бортпроводников смеется, один притворяется спящим.

– Извините, – произносит он, резко выпрямляясь, с широкой улыбкой на лице. – Кажется, сработало!

Когда мы парами идем через здание аэропорта следом за пилотами, везде царит атмосфера напряженного ожидания, и я чувствую гордость, как всегда перед вылетом. Наша униформа темно-синего цвета с изумрудным кантом на обшлагах, кайме и лацканах. Слева на груди – покрытый эмалью значок с надписью «Уорлд эйрлайнс», справа – бейджик с именем. Наши шарфики изумрудного цвета в развернутом виде представляют собой карту мира, где каждая страна обозначена миниатюрным названием авиакомпании. Сегодня у нас новые значки: «Рейс № 79. Делаем мир меньше».

Штатный фотограф снимает нас со всех ракурсов, и до самого выхода нас сопровождает шепот окружающих нас людей: «Лондон – Сидней».

– Мы будто по красной дорожке идем! – говорит кто-то из сотрудников.

Словно на эшафот идем, думаю я. Не могу избавиться от чувства, что должно случиться нечто ужасное.

Наверное, у многих людей подобное ощущение возникает всякий раз, когда они летят самолетом: неприятная тяжесть в желудке и сосание под ложечкой. Мне всегда казалось, как это грустно и неприятно – проводить чудесные часы полета, вцепившись в подлокотники кресла и крепко зажмурившись в ожидании воображаемых катастроф, которые так и не происходят.

Ко мне это не относится. Для меня полеты – это все. Триумф инженерной мысли, работающей не наперекор природе, а вместе с ней. Адам смеется, когда я восторгаюсь видом самолетов, но что может быть прекраснее зрелища взлетающего «А-320»? Ребенком я едва не стонала, когда папа брал меня с собой в аэропорт, где он стоял у наружной ограды и фотографировал самолеты. Для него главное значение имело искусство фотографии. Он так же проводил долгие часы около реки, стараясь получше запечатлеть летящую цаплю. Незаметно для себя я обнаружила, что сама втянулась в это хобби.

– Как я здорово схватил в кадре «три семерки», – показывал мне отец дисплей цифровой камеры.

– Это не «три семерки», – возражала я. – Это был «747-й» укороченный.

Я любила рисовать и выводила у себя в альбомах изящные контуры носовых частей и кабин, больше не жалуясь, если папа предлагал провести субботний день в аэропорту. Когда мы летали к родственникам, меня не интересовало, какой покажут фильм или что-то там в завернутых в фольгу обедах. Я прижималась носом к стеклу иллюминатора и смотрела, как движутся вверх-вниз закрылки, и ощущала, как самолет легонько качается будто в ответ. Я все это просто обожала.

Сосание под ложечкой и нарастающее предчувствие чего-то плохого выбивают меня из колеи, когда мы поднимаемся на борт. Дверь в кабину пилотов открыта, все четыре летчика сгрудились внутри, готовясь к полету. Я чувствую, как по спине у меня бегут мурашки, и вздрагиваю.

Эрик это замечает.

– Тебе холодно? Это из-за кондиционеров, их всегда врубают на полное охлаждение.

– Нет, все нормально. Только трясет меня. – Я снова вздрагиваю и жалею, что не выразилась как-то иначе. Потом проверяю оборудование в салоне, что проделывала много раз, но теперь все по-другому. Датчики давления. Уплотнители. Кислородные трубки. Огнетушитель. Маски-противогазы, аварийные комплекты… Важна любая мелочь, от этих деталей зависит жизнь и смерть.

– Возьми себя в руки, Холбрук, – тихонько бормочу я.

Вскоре я несу упаковку тоника через бизнес-класс в мини-гостиную и помогаю комплектовать бар. Внутри самолета провели перепланировку предположительно с целью улучшить комфорт пассажиров во время столь долгого перелета. В носовой части, между кабиной пилотов и салоном, расположена бортовая кухня с двумя туалетами по бокам и лесенкой, ведущей к скрытым за дверью спальным местам для смен летчиков. Дальше начинается бизнес-класс с отдельной мини-гостиной и баром, отделенными от остального пространства самолета раздвижной шторой, и еще с двумя туалетами. Экономкласс разделен на две половины с зоной для «вытягивания ног» между ними, ближе к хвосту находятся туалеты. Всего на борту триста пятьдесят три пассажира, все они станут дышать одним воздухом с момента закрытия дверей в Лондоне до их открытия в Сиднее.

Пассажиры бизнес-класса заходят на посадку первыми, уже поглядывая на бар и присматривая себе спальные места, пока мы проверяем билеты и вешаем верхнюю одежду в небольшой гардероб рядом с кухней. Сейчас на борту слишком много бортпроводников – в салоне все шестнадцать приветствуют пассажиров. Половина из них скроется в отсеке для отдыха и уляжется на койки. В бизнес-классе останутся Эрик, Кармела и я; Хассан встанет за стойку бара, а четверо отправятся в экономкласс. Пока все внизу, по салону буквально расползается возбуждение вместе с навязчивым страхом. Двадцать часов. Где еще совершенно незнакомые люди проведут столь длительное время в замкнутом пространстве? В тюрьме, думаю я, и от этой мысли мне становится нехорошо.

Пассажирам бизнес-класса предлагают шампанское. Я вижу, как один мужчина резко дергает спиной, словно опрокидывает рюмку крепкого, прежде чем подмигивает Кармеле, чтобы та налила ему второй бокал.

Двадцать часов.

Скандалистов можно определить с самого начала. Есть нечто такое у них во взглядах и в поведении: Я лучше тебя. Со мной тебе жизнь медом не покажется. Однако это не всегда выпивохи (хотя бесплатное шампанское не особенно помогает), и тот мужчина не вызывает у меня дурных предчувствий.

– Дамы и господа, добро пожаловать на рейс № 79 «Лондон – Сидней»! – Как старшая бортпроводница, я обладаю сомнительной привилегией приветствовать пассажиров. В моих словах нет ничего такого, что делало бы сегодняшний полет особенным, однако уже слышатся восторженные возгласы. – Прошу вас убедиться, что все мобильные телефоны и портативные электронные устройства выключены на время взлета и набора высоты.

Я прохожу в салон и замечаю большую сумку около ног женщины с сильной проседью, в зеленом джемпере.

– Позвольте положить сумку на багажную полку?

– Мне нужно держать ее при себе.

– Если она не поместится на полку для ручной клади, боюсь, ее придется сдать в багажное отделение.

Женщина поднимает сумку и прижимает к груди, словно я пригрозила отнять ее силой.

– Там все мои вещи.

– Прошу прощения, здесь ее оставлять нельзя.

На мгновение наши взгляды встречаются, и каждая из нас хочет одержать верх. Затем женщина раздраженно усмехается и начинает опустошать сумку, рассовывая по многочисленным кармашкам вокруг кресла джемперы, книги и косметички. Я мысленно завязываю «узелок на память» – тщательно проверить ее место после посадки на случай, если она что-нибудь забудет. Снова устроившись в кресле, женщина перестает сердиться и смотрит в иллюминатор, потягивая шампанское.

После объявления командира корабля: «Экипаж, приготовить двери к взлету и провести перекрестную проверку» – общее возбуждение в салоне нарастает. Почти все пассажиры бизнес-класса уже распечатали свои подарочные пакеты, а одна дама успела переодеться в сувенирную пижаму с надписью «Рейс № 79», вызвав веселое удивление у соседей. Перед инструктажем о мерах безопасности показывают видеообращение Диндара, на которое не обращают внимания, потому что никто не знает, кому оно вообще нужно. Мы с Кармелой собираем пустые бокалы.

– Подождите-ка, милочка, там еще осталось.

Женщина с озорным огоньком в глазах улыбается мне, забирая с полноса бокал и допивая шампанское. Я помню ее имя из списка пассажиров – одно из нескольких, которые отложились у меня в памяти. К концу рейса я буду знать по именам все пятьдесят пассажиров бизнес-класса.

– У вас есть все, что нужно, леди Барроу?

– Пожалуйста, зовите меня Патрисией. А лучше просто Пэт, старина Пэт. – У нее игривая улыбка, как у бабушки, которая сует внукам шоколадки, пока мама отвернулась. – Это титул – представление моих детей о шутке.

– Так вы не леди?

– О, еще какая. Полноправная владелица квадратного фута земельных угодий в Шотландии, – высокопарно отвечает она и заразительно смеется.

– У вас есть родственники, которые встретят вас в Сиднее?

Что-то меняется в ее взгляде – мимолетная печаль, она прячет ее за вздернутым подбородком и очередной озорной улыбкой.

– Нет, я сбежала. – Женщина смеется, увидев мое удивленное лицо, а потом вздыхает: – На самом деле, родня на меня злится. А я не совсем уверена, что поступаю правильно, я уже ужасно скучаю по своим собачкам. Но это у меня первый год без мужа, и… – Она внезапно умолкает, а потом делает резкий выдох. – Ну, мне понадобилось сменить обстановку. – Женщина кладет мне на руку ладонь с наманикюренными ногтями. – Жизнь коротка, милочка. Не разбрасывайтесь ею.

– Никоим образом, – улыбаюсь я, но ее слова продолжают звучать у меня в ушах, когда я шагаю по проходу. Жизнь коротка. Слишком коротка. Софии уже пять лет, а дни летят один за другим.

Я объясняю всем, что вернулась на работу, потому что нам нужны деньги, а еще из-за того, что занимающийся Софией соцработник считает, будто это поможет в решении ее проблем с привязанностью. И то и другое – правда.

– Ведь всему этому причина – недостаток внимания, верно? – спросил Адам, когда мы обсуждали этот вопрос. – Тот факт, что в первые месяцы жизни девочку фактически бросили? – Соцработник кивнул, но Адам уже продолжил, размышляя вслух: – Так как ей поможет вре́менное отсутствие Майны?

Я помню охвативший меня страх, что у меня отнимут свободу, которую я только-только ощутила.

– София усвоит, что Майна всегда возвращается, – ответил соцработник. – Вот что самое важное.

В общем, я вернулась на работу, и все от этого были счастливы. Адаму не приходилось беспокоиться о деньгах. София постепенно начала понимать, что я всегда к ней возвращаюсь. Удочерение девочки прошло нелегко, очень нелегко, и мне просто требовалось отвлечься. Нужна была передышка, но еще важнее было скучать по Софии: это напоминало мне, как сильно я ее люблю.

Закончив проверки, я жду оповещения по громкой связи из кабины пилотов: «Бортпроводники, займите свои места для взлета». Усаживаюсь на ближайшее к иллюминатору откидное сиденье. Раздается рев двигателей, полоса под нами все быстрее бежит назад. С глухим стуком выпускаются закрылки, давление воздуха растет, пока не становится трудно определить, слышишь ты его или чувствуешь. Легкий толчок, и колеса отрываются от земли. Я представляю то, что происходит снаружи, – резкий подъем носа, когда мы взмываем ввысь над полосой. Невероятно тяжелый и неуклюжий самолет для столь прекрасного и грациозного маневра, но он все же его выполняет, и мы забираемся выше по мере того, как пилоты форсируют тягу. Небо темнеет, над землей нависают низкие слоисто-дождевые облака, и кажется, будто за бортом скорее сумерки, чем полдень. В иллюминаторы хлещет мокрый снег, пока мы не поднимаемся туда, где его нет.

На трех тысячах метров раздается мелодичный звон, и словно по условному рефлексу все сразу оживает. Сидящая на месте 5J миниатюрная блондинка вытягивает шею, чтобы разглядеть землю внизу. Она напряжена, и я принимаю ее за нервную пассажирку, однако чуть позднее блондинка закрывает глаза и откидывается на спинку кресла. Лицо ее медленно расплывается в отстраненной улыбке.

Все идет своим чередом. Привязные ремни отстегнуты, пассажиры уже на ногах, постоянно звенят звоночки требующих выпивки. Теперь уже слишком поздно. Слишком поздно вспоминать о внутреннем голосе, твердившем мне не работать на этом рейсе. Это голос совести, вот и все. Моего чувства вины за то, что я добилась места здесь вместо того, чтобы остаться дома с Софией. За то, что я вообще тут нахожусь, когда жизнь могла бы сложиться совсем иначе.

Поздно или нет, но голос не унимается.

Двадцать часов, говорит он. За двадцать часов многое может произойти.

Глава четвертая

Пассажир 5J

Меня зовут Сандра Дэниелс, и когда я поднялась на борт самолета, летевшего рейсом № 79, то оставила позади прошлую жизнь.

По-моему, я бы даже не подумала куда-то лететь, если бы не мой муж. Говорят, что жертвы домашнего насилия пытаются сбежать шесть раз, прежде чем это им удается. Я сбежала всего лишь однажды. Я думаю о том, как это влияет на среднюю статистическую выборку, о женщинах, предпринявших восемь попыток. Десять. Двадцать.

Я сбежала лишь один раз, поскольку знала, что, если не сделаю все, как надо, он меня найдет. А если найдет, то убьет.

Утверждают, что в среднем жертв избивают тридцать пять раз, прежде чем те обращаются в полицию. Интересно, как себя ощущаешь, когда тебя били всего тридцать пять раз. Я не считала (а с математикой я никогда особо не дружила), однако я знаю, что два-три раза в неделю за четыре года гораздо больше тридцати пяти. Хотя, наверное, статистики подразумевают что-нибудь серьезное: переломанные кости, удары по голове, от которых становится темно, а из глаз сыплются искры. Не пощечины. Не щипки. Их, похоже, не берут в расчет. Вот так всегда: снова я все преувеличиваю.

Генри тут не совсем виноват, не полностью, в том смысле, что я знаю: людей бить нельзя, конечно же, нельзя. Но он потерял работу, а это сильно сказывается на мужчине, верно? Приходится жить за счет жены, когда тебя принято считать кормильцем семьи, мыть туалет и ждать, когда придет мастер ремонтировать посудомоечную машину.

Это казалось несправедливым. По словам Генри, именно он любил свою работу, а я просто «тянула лямку». Трудилась, а не делала карьеру. Генри стремился продвинуться, и это ему удавалось, я же топталась на месте. Его уважали, он был спецом в своем деле. А я… ну, он рассказал мне, что́ случайно услышал у барной стойки, когда зашел на наш рождественский корпоратив.

После этого я перестала участвовать в посиделках с коллегами. Да и как я могла, выяснив, что они в действительности обо мне думают? Туповатая. Страшненькая. Некомпетентная. Это не стало для меня открытием, однако кому нравится, когда это лишний раз подтверждают? Надо признать, коллеги продолжали притворяться: постоянные улыбки, фразочки «Как прошли выходные?» и «Точно не хочешь пойти с нами?» Я отвечала, что занята, пока они не отстали.

Вскоре Генри снова нашел работу, и я была благодарна, что он предложил мне уволиться. Сомневаюсь, чтобы по мне стали скучать. Во многом это явилось началом новой жизни, и хотя мы это не обсуждали, я была уверена, что Генри преодолеет свое подавленное состояние. Теперь, не работая, я смогла бы поддерживать его гораздо лучше, а в перерывах между работой по дому и готовкой, наверное, ходила бы в спортзал или в кружок рисования. Может, я бы даже обзавелась подругами.

Генри случайно увидел объявление об онлайн-занятиях фитнесом. Стоили они гораздо дешевле, чем абонемент в спортзал, и мне не пришлось бы никуда ездить, так что все это вполне имело смысл. К тому же я начала учиться рисовать. Это было ужасно! Да-да, действительно ужасно. Первым заданием было нарисовать карандашом вазу, и, как сказал Генри, рисунок мог изображать что угодно. Рисовать я прекратила. Глупо было вообще начинать. Как говорится, старую собаку не научишь лаять по-новому.

Однако подругами я обзавелась. И где бы вы думали – на «Фейсбуке»! Генри назвал их «как бы подругами», хотя во многом они были более реальны, чем окружавшие меня люди. Например, семейная пара по соседству или женщина, распространявшая каталоги фирмы «Эйвон» и порой заходившая на чашку чая. Понимаете, я с ними разговаривала, с этими «как бы подругами». Прежде всего об уборке – мы все входили в группу на «Фейсбуке» по лайфхакам в домашнем хозяйстве. Но вы ведь знаете, как бывает: начинается более тесное общение. Поздравления с днями рождения и все такое. Я и сама не заметила, как мы стали переписываться в личке.

Знаешь, он не должен так с тобой обращаться, уверяли они.

В глубине души я это знала, но, когда мне об этом заявили другие, мысль эта прочно укоренилась в моем сознании. В следующий раз, когда Генри меня ударил, я сразу ринулась к компьютеру:

– Он снова это сделал.

– Тебе нужно уехать.

– Не могу.

– Можешь.

Утверждают, что каждая четвертая женщина за свою жизнь хотя бы раз в той или иной форме подвергается домашнему насилию. Двадцать пять процентов всех женщин.

Я оглядываю салон, пересчитывая пассажиров. С точки зрения статистики, по крайней мере, пятерых женщин только в бизнес-классе избивали – или будут избивать – их партнеры. Эта мысль и успокаивает, и ужасает.

Вот пожилая дама. Глаза у нее с озорным огоньком, но в них сверкнули слезы, когда она говорила со стюардессой. Она тоже от кого-то бежит?

Или жена футболиста, которого мы узнали. Она так и льнет к нему, вся такая гламурная, с блестящими волосами и пухлыми яркими губами. В конце концов, никто не знает, что творится за закрытыми дверями. Никто не знал, что творилось за дверями у меня.

Бортпроводницы?

А почему бы и нет? Домашнее насилие одинаково для всех. Я гляжу на бейджики с именами и мысленно сравниваю их с собой. Вот Кармела – жертва? А Майна?

У Майны улыбка озаряет все лицо, но как только она скрывается за шторой, улыбка мгновенно исчезает. Есть у нее в глазах нечто такое, что ее тревожит. На жертву она не похожа, но в свое время я тоже не думала, будто выгляжу как жертва, и не считала себя ею, пока подруги не помогли мне увидеть мир таким, каков он есть на самом деле.

Трудно подобрать слова, чтобы описать мое отношение к «как бы подругам», насчет которых Генри столько язвил.

Как отблагодарить кого-то за то, что спасли тебе жизнь?

А ведь именно это они и сделали. Открыли мне глаза на то, что он творил, и вернули мне давно утраченную уверенность в себе.

Когда самолет рейса № 79 поднялся в воздух, впервые за пятнадцать лет я вздохнула с облегчением. Генри не помчится за мной в Сидней. Он никогда меня не найдет.

Наконец-то я свободна.

Глава пятая

15:00. Адам

Разговор с инспектором Батлер на целый день выбил меня из колеи, отчего на взятие показаний уходило вдвое больше времени, чем обычно.

– У вас все нормально? – Моя первая свидетельница поглядела на накорябанные моей дрожащей рукой каракули и с озабоченным видом склонила голову набок.

Я отшутился: «По-моему, у меня всегда так». Однако заметил, как она обеспокоенно посматривала на бумагу, когда я вносил дополнения в ее показания, а когда зачитал их ей, там оказалось так много ошибок, что пришлось начать заново. Мой молчавший телефон высветил двадцать семь пропущенных вызовов, иконка голосовой почты мигала красным. Сколько времени нужно для составления детализированного счета за телефон? Сколько времени уйдет у Батлер, чтобы просмотреть распечатку и заметить вновь и вновь повторяющийся номер? А числа в крайней колонке становятся больше и больше. Сколько надо времени, чтобы разрушить карьеру, которую пришлось строить двадцать лет?

Я выхожу из участка позднее обычного и дважды медленно объезжаю городок в поисках парковочного места, прежде чем бросаю это занятие и отгоняю машину к дому. Потерянное время означает, что за Софией придется бежать, застревая в снегу и от этого еще больше теряя скорость. Я срезаю угол по церковному подворью, не обращая внимания на предупреждающие знаки, и мчусь мимо идущих навстречу женщин с детьми, сжимающими в руках рисунки. Вот черт! Если родитель опаздывает, ребенка отправляют на продленку и за это берут пять фунтов, даже если опоздаешь всего на пять минут. Может, деньги и небольшие, но теперь в карманах у меня гораздо меньше.

Оскальзываясь, я проскакиваю через калитку, опоздав на пять минут.

– Мистер Холбрук, – хмурится мисс Джессоп, вероятно, размышляя, как мне сказать, что я должен раскошелиться, – Боюсь, Софию уже забрали.

– Кто? – Не Майна: рейс у нее около полудня.

– Бекка. Ваша няня, – объясняет она, словно я мог забыть. – Разве миссис Холбрук вам не сообщила? – Я уже вижу, как она готовит сплетню для болтовни в учительской. У родителей Софии наверняка все разладилось, по-моему, теперь они друг с другом даже не разговаривают…

– Да, сообщила. Просто забыл. Спасибо. – Я заставляю себя улыбнуться, хотя жутко злюсь на Майну за то, что выставила меня идиотом.

Я пускаюсь бегом в сторону главной улицы и нагоняю их на углу у самого полицейского участка. Перехожу на шаг. Темные волосы Софии – такие темные и кудрявые, что люди находят в них сходство с Майной, которого нет и быть не может, – выбиваются из-под шерстяной шапочки и рассыпаются по плечам и спине ее ярко-красного шерстяного пальто. Майна всегда заплетает их за завтраком в косички, которые к обеду, конечно же, напрочь распускаются. София смотрит себе под ноги, выискивая в перемешанной ногами слякоти кусочки нетронутого снега, чтобы ступить туда сапожками.

– Эй, София!

Она оборачивается. Сначала улыбается, а потом лицо ее делается настороженным. Я ненавижу себя за то, что так получается.

– Привет, пап.

– Привет, Адам.

– Все нормально, Бекка? Ты откуда здесь взялась? Я же говорил Майне, что сегодня уйду с работы пораньше.

Она пожимает плечами.

– Я только сообщение получила. Обычно я не сижу с детьми два вечера подряд, но под конец года деньги очень нужны, так ведь? Все эти рождественские подарки, а потом еще и Новый год. В «Быке» устраивают праздник, куда входной билет стоит двадцать фунтов, затем еще и выпивка, а если захотим продолжить…

Я перестаю ее слушать, когда мы шагаем в сторону дома. София пританцовывает вокруг Бекки, держась за ее ладонь. Я тянусь к ее другой перчатке, но София сует руку в карман, и я закусываю щеку изнутри, пока не чувствую соленый привкус.

Черт бы побрал эту Майну! Я же говорил ей, что заберу Софию. Господи, даже сообщение отправил, где все написал черным по белому. Теперь не могу отослать Бекку, не дав ей немного денег, она ведь ожидала, что ей заплатят, когда я вернусь с работы.

– Овощной магазин, – произнесла София. – «Сейнсберис».

У Майны всегда так. Она вопит о том, что мне нужно вносить посильный вклад, а потом выкидывает фокусы вроде этого и выставляет меня дураком.

– Теперь мясная лавка. А вот контора риелтора, где…

– Продают дома, да, мы знаем. Господи, София!

Я чувствую на себе взгляд Бекки, когда девочка умолкает.

Легко быть образцовым родителем, если у тебя нет своих детей, тогда странные детские причуды умиляют, а не раздражают. Может, Бекка поняла бы это, если бы ей тысячу раз пришлось выслушивать «путевые наблюдения» Софии или же пять лет подряд слышать, как Майна каждый вечер читает вслух «Баю-баюшки, луна».

Майна не взглянет на экран телефона, пока не сядет самолет, но накопившееся внутри меня раздражение нужно куда-то выпустить, и я достаю свой телефон. Она считает, что именно я уклоняюсь от общения, когда сама не может разобраться в таких простых вещах, как кто забирает дочь…

Я смотрю на дисплей и на ветку сообщений, которую открыл, готовясь высказать все Майне.

«Няня не нужна. На завтра договорился уйти пораньше, так что смогу…»

Мое сообщение остается незаконченным. Внезапно я вспоминаю звонок из следственного изолятора, когда вчера днем сунул телефон в карман, потому что резюме дела моего подозреваемого наконец-то приготовили для защитника.

Я думал, что отправил сообщение.

Был уверен, что отправил его.

Меня бросает в жар, я ощущаю угрызения совести и вместе с тем злость, как это всегда со мной случается. Все произошло лишь потому, что теперь Майна не отвечает на мои звонки и настаивает, чтобы я ей писал сообщения. Или электронные письма. Электронные письма! Кто пишет их женам?

Так удобнее.

Удобнее кому? Не мне, это уж точно. Майна ведь даже голоса моего не выносит, верно? Для нее лучше держать меня по ту сторону почтового сервера, когда она может делать вид, будто я какой-то работник по хозяйству, с кем приходится иметь дело ради Софии.

– Еще немного побудь, – говорю я Бекке, даже сам улавливая горечь у себя в голосе. Сглатываю ее. – Может, сделаешь Софии чаю? Ей это понравится.

Бекка мнется, а потом кивает.

– Классно.

Майна именно так бы поступила? Или же сказала бы мне, что я швыряюсь деньгами, которых у нас нет. Было время, когда Майна считала, что я поступал правильно. Теперь я все делаю плохо.

Врун.

Обманщик.

Никудышный отец.

Самое ужасное то, что она права. Я врун. Обманщик. Майна не может ненавидеть меня больше, чем я ненавижу сам себя. Она не знает, что при виде своего отражения в зеркале меня тошнит от отвращения. Как до этого дошла наша жизнь?

Батлер, наверное, уже получила счет. Она изучала бы его с маркером в руках, читая между строк. И раскрашивая крах моей карьеры.

Что мне делать? Служба в полиции отличается от большинства других профессий. Ты не работаешь какое-то время, а потом движешься дальше, как будто стоял за стойкой бара или пытался заняться розничной торговлей. Это похоже на работу учителя или врача, становящейся частью тебя. И я вот-вот всего этого лишусь.

Бывший муж, бывший отец, бывший полицейский. Хуже уже некуда.

Когда мы выходим к окраине города, София высвобождает ладошку из руки Бекки. Снова падает снег, и резиновые сапожки девочки оставляют на тротуаре крохотные следы. Она забегает за угол в двадцати метрах впереди нас, я зову ее, но София хихикает и не останавливается.

– Догоняй!

Я перехожу на бег трусцой. Вылетаю за угол – улица пуста. По тротуарам расплескана серая снежная жижа с мостовой, и я выискиваю отпечатки ног девочки.

– София!

– Спокойно, это она так в прятки играет, – раздается в нескольких метрах позади меня голос Бекки. – О, нет! – сценически-громко взывает она. – Где же наша София? – Потом улыбается мне, но я не принимаю ее игру.

– София!

Мимо проезжает автомобиль, я заглядываю в салон, вижу водителя, машинально засекаю номера и направление движения. Чтобы украсть ребенка, нужны секунды. И несколько минут, чтобы скрыться.

– София! – Я перехожу на бег. – Выходи сейчас же, это не смешно!

– Она не выйдет, если думает, что ты на нее злишься, – шипит Бекка мне в спину, после чего выводит нараспев: – Ее нигде не видно!

Я останавливаюсь так внезапно, что едва не падаю.

– Пожалуйста, не учи меня воспитывать ребенка!

Делаю полный оборот, внимательно оглядывая улицу. Где же она?

В любом полицейском расследовании, касающемся ребенка, возникает мгновение, когда размышляешь: А если бы это был мой ребенок? Как бы я поступил? Что бы чувствовал? Всего лишь мгновение: если позволишь раздумьям затянуться, никогда не выполнишь задание.

Мгновение уже растянулось на минуту.

– София! – кричу я так громко, что перехватывает горло, и мне приходится откашливаться.

– Ничего не получится, – мелодраматическим тоном произносит Бекка и вздыхает: – Придется идти домой без нее.

– Нет! – София выскакивает из-за мусорного бака на колесах и буквально врезается в Бекку. – Я здесь!

– Ой, Господи, ты пряталась! А я-то подумала, что ты растворилась в воздухе!

Кровь стучит у меня в ушах, когда я наклоняюсь, хватаю Софию за руку и притягиваю к себе.

– Больше никогда так не делай, слышишь? Что угодно могло случиться.

– Она ведь просто играла…

Я обрываю Бекку свирепым взглядом и заставляю дочь смотреть мне в лицо. Нижняя губа у нее дрожит.

– Прости, папа.

Кровь приливает к щекам, глаза начинает щипать. Сердце постепенно успокаивается. Я слегка улыбаюсь Софии. Отпускаю ее руку и поправляю шапочку.

– Ты меня напугала, Соф.

Она смотрит на меня, не отводя взгляда темных глаз так долго, будто знает все мои тайны.

– Папы не пугаются.

– Порой все пугаются, – весело отвечаю я.

Остаток пути домой София позволяет мне держать себя за руку, и я гадаю, знает ли она, как много это для меня значит. Я перехватываю взгляд Бекки, одни только ее вздернутые брови каким-то образом выдают мысль, что я перестарался. Вслух она этого, конечно же, не говорит. А вот Майна высказала бы. Вечно у тебя конец света получается. Ты всегда убежден, что случится худшее.

Каюсь, виноват. Но это лишь потому, что именно так часто и случается.

– Мама летит на самолете, – произносит София, когда я помогаю ей снять сапожки. Обиваю их друг о дружку и ставлю на коврик около двери рядом со своими рабочими ботинками. Наш дом по адресу Фарм-Коттеджес, 2 – средний из трех террасных коттеджей, в свое время принадлежавших расположенной в полутора километрах от нас ферме.

– Правильно.

У всех трех коттеджей есть садики, выходящие в парк с огромными дубами и дорожкой в форме восьмерки. Одна половина восьмерки – детская площадка, а на другой находится небольшое озеро с крохотным островком, на нем стоит домик для уток. В парке есть большая поляна, где летом пышно цветут наперстянка и васильки, с тропинкой, по которой любит бегать София.

– Она будет лететь двадцать часов, потом вернется домой, на это уйдет еще двадцать часов, но между полетами мама поживет в гостинице.

– Верно.

– Вот умница, – замечает Бекка, глядя в телефон.

– Это «Боинг» «три семерки», на нем летят 353 человека.

– Да.

– А где она?

Я считаю до пяти и мобилизую все свое терпение.

– Ты же мне только что сказала. Мама летит на самолете.

– Да, а где именно?

Есть еще мужчины, испытывающие то же, что и я? Мужчины, чьи дети только и хотят, чтобы быть рядом с мамой? Есть еще отцы, постоянно чувствующие себя утешительными призами, и неважно, как сильно они выкладываются? Похоже, я никогда этого не узнаю, потому что это будет означать, что кому-то расскажешь, как тебе плохо, когда твоя дочь всегда хочет находиться рядом с другим человеком.

Я достаю телефон и запускаю трекер «Полетный радар-24», столь любимый фанатами авиаспоттинга и дальних перелетов.

– Мама… – Я жду, пока в приложении загрузится самолет Майны. – Вот здесь.

– Бела-ус.

– Русь. Как «гусь». Беларусь.

София повторяет за мной, вглядываясь в слово на дисплее, и я понимаю, что она его запомнит. Она никогда ничего не забывает.

– Наздровье, – произносит Бекка.

– Что-что?

Она медленно проходит в кухню, оставив свои сапоги на линолеуме. Под ними уже лужица.

– Это по-русски «Будем здоровы».

Я переставляю ее обувь на коврик и смотрю на мигающую на дисплее телефона точку – самолет Майны на высоте десяти с половиной тысяч метров. Скоро мигающая точка пересечет воздушное пространство России, потом Казахстана, а затем Китая. Наконец она пролетит над Филиппинами, Индонезией и перед тем, как мы с Софией проснемся, пересечет Австралию и приземлится в Сиднее.

– Двадцать часов, – протянул я, когда Майна сообщила, что полетит. – Ничего себе смена!

– Я не директор авиакомпании, Адам.

Я выдержал паузу, прежде чем заговорить снова, не желая ввязываться в ссору, которую она пыталась начать.

– Все же неплохо бы провести несколько дней в Сиднее в это время года.

– Это не праздник и не отпуск!

Я сдался. Мы стояли около дверей школы, чтобы передать слона, которого в то утро случайно забыли дома. София бросилась Майне на шею и обняла ее, а потом кивнула мне, будто мы как-то встречались на конференции по сетевым протоколам. Напомните, чем вы конкретно занимаетесь? Мне подарили несколько часов общения с дочерью со строгим предписанием вернуть ее домой к шести вечера.

А Майна не унималась:

– Перестань заставлять меня чувствовать себя виноватой, Адам! Это моя работа.

– Знаю, я…

– Как будто бы у меня есть выбор.

Она покраснела от злости и принялась демонстративно медленно застегивать пуговицы на пальто Софии. Я заметил, как Майна глубоко и размеренно дышала, а когда выпрямилась, никто бы и не подумал, что что-то произошло.

– Я буду скучать по тебе, – тихо сказал я, гадая, переступил черту или нет, но глаза Майны увлажнились. Она отвернулась, вероятно, надеясь, что я ничего не заметил.

– Это такой же рейс, как и все остальные.

Двадцать часов, как ни крути.

Лихорадочное и возбужденное ожидание этого перелета продолжалось два года. Возможно, я замечал его более приземленно, чем Майна, но компания «Уорлд эйрлайнс» была у всех на виду и на слуху. Телевизионная реклама, демонстрировавшая мягко раскладывавшиеся кресла-кровати в бизнес-классе и вытянутые ноги пассажиров экономкласса. Интервью с пилотами, работавшими на испытательных рейсах, ностальгические сравнения с «Кенгуриным маршрутом», по которому летали в 1940-х годах с остановками в шести странах.

– В 1903 году, – пару дней назад сказал Юсуф Диндар, сидя на гостевом диване в передаче «Завтрак на Би-би-си», – братья Райт бросили вызов земному тяготению, совершив первый управляемый полет на аппарате тяжелее воздуха с двигателем. Более ста лет спустя мы обладаем возможностью держать в воздухе 150 тонн металла двадцать часов подряд. – Он откинулся на спинку дивана и вытянул вдоль нее руку. – Сила притяжения Земли велика, но мы доказали, что преодолели ее. Мы победили природу.

Теперь, когда я вспоминаю его самодовольный взгляд, у меня по спине мурашки бегают. Не сомневаюсь, что у него самые опытные экипажи и самые лучшие самолеты. Однако природа способна поглотить целый город, повалить небоскребы и смыть в океан береговые линии…

Я выключаю сценарий наихудшего развития событий, закольцовкой вертящийся у меня в голове. Майна права: вечно у меня конец света получается. Они три раза прогоняли испытательные рейсы. На них смотрит весь мир. На карту поставлена их репутация, не говоря уже о нескольких сотнях человеческих жизней.

Ничего не случится.

Глава шестая

17 часов до Сиднея. Майна

Мы где-то над Восточной Европой, под нами лишь кружащиеся облака. Я касаюсь пальцами стекла иллюминатора и всматриваюсь в очертания фигур, которые выискивала бы вместе с Софией, будь она здесь. Старуха, сгорбленная и ковыляющая в магазин, гляди, вон ее сумка. Пальма – вон там! Чуточку прищурься…

Вспоминаю, как сама высматривала облака-фигуры рядом с мамой, лежа на спине в саду, пока та пропалывала клумбу. Она держала сад в образцовом порядке, никогда не запоминая названий растений, но как-то чувствуя, что и куда посадить.

– Растениям для хорошего роста нужно пять вещей, – объяснила мама, выкапывая симпатичный кустик, в прошлом году усыпанный мелкими белыми цветочками, а в этом почему-то захиревший. Я села прямо, обрадовавшись случаю блеснуть тем, что выучила по биологии.

– Вода, – произнесла я. – Питание. Свет для фотосинтеза. – Я задумалась. – Тепло?

– Умничка. А пятое?

Я скривилась. Не смогла вспомнить, есть ли пятое вообще.

– Пространство. – Мама осторожно подняла кустик, заполнила образовавшуюся лунку землей, остатки которой рассыпала по соседним растениям. – Вот эти три прекрасно шли в рост, когда их посадили, но теперь этот сильно зажат. Он не погибнет, но и разрастаться не станет. Я пересажу его в другое место, и ему это понравится, вот увидишь.

Я вспоминаю этот разговор всякий раз, когда оказываюсь на борту самолета, ощущая вину оттого, что оставила Софию дома. Чтобы расти и развиваться, нам нужно пространство. Всем нам.

Я долго моргаю и оставляю облака и дальше складываться в фигуры. В самолете светло, всюду слышны разговоры. Блюда, которые мы подаем, тщательно продуманы: сначала те, чтобы пассажиры не засыпали, а затем такие, чтобы они поскорее легли отдыхать.

– Лучше раздать всем снотворное, – заметил Эрик, когда мы просматривали меню. – Дешевле бы обошлось.

Я иду вдоль салона, проверяя, есть ли у пассажиров все необходимое. Там семь рядов. Двойные ряды кресел тянутся вдоль краев салона, посередине располагается блок из четырех кресел. Каждое кресло снабжено ширмами, ими можно отгородиться от соседа, что обеспечивает каждому пассажиру личное пространство. Если захочется поспать, то можно выдвинуть вперед нижнюю часть кресла, устроившись под телеэкраном и превратив и без того удобное кресло в настоящее кресло-кровать. Неплохо для того, чтобы провести двадцать часов. Все это сильно отличается от экономкласса, где у тридцати трех кресел в девяти рядах спинки опускаются на восемь сантиметров.

– Мы уже почти на месте? – спрашивает мужчина, сидящий в одном из кресел по центру.

Я вежливо улыбаюсь, хотя он уже четвертый пассажир, задающий подобный вопрос, причем каждый из четырех убежден в своей оригинальности. Позади него влюбленная парочка отгородилась от всего мира, опустив кресла на одинаковый угол. У них на экранах показывают один и тот же фильм, причем кадр в кадр, что достижимо лишь намеренными усилиями. Наверное, молодожены, однако если так оно и есть, то, согласно списку пассажиров, дама сохранила девичью фамилию.

– Можно мне еще одеяло? – спрашивает женщина лет тридцати с пышными кудрявыми каштановыми волосами, перехваченными широкой лентой. – Я замерзаю.

– Джинни – наполовину ящерица. Для полного счастья ей нужна инфракрасная лампа.

Ее спутник чуть постарше, лоб у него в морщинах. Он улыбается, но глаза у него не сверкают, как у нее.

– Ну, вам будет приятно узнать, что сейчас в Сиднее двадцать пять градусов тепла, – отвечаю я. – Вы туда надолго?

– На три недели. – Джинни резко выпрямляется, словно подброшенная вверх собственными словами. – Мы смываемся, чтобы пожениться!

– Ух ты, как здорово!

Я вспоминаю нашу с Адамом свадьбу: церковь, семейные фотографии, банкет в гостиничном ресторане, а потом неделю в Греции. Разумеется, банально, но в хорошем смысле слова. Тогда все представлялось незыблемым и надежным.

– Джинни!

– Что? Теперь уже безразлично, Дуг, мы перешли черту. Никто нас не остановит.

– Пусть так.

Он надевает наушники, а Джинни заливается краской, ее восторг исчезает. Я оставляю их смотреть фильм, и, хотя они сидят так же близко друг к другу, мне за них как-то тревожно. За нее особенно. Внезапно меня охватывает грусть по той паре, которой были мы с Адамом на греческом острове, и по тому, чем все это закончилось. Любые отношения меняются, когда появляется ребенок, неважно, каким путем пойдете, однако ребенок с особыми запросами придает отношениям такую напряженность, к которой оказались не готовы ни я, ни Адам. Моей реакцией был поиск решений, желание прочитать все о психической травме после удочерения и о нарушениях привязанности.

А реакцией Адама стало бегство.

В физическом смысле он находился рядом, когда не работал, но в плане эмоциональном я стала его терять много лет назад. Не знаю, тогда ли у Адама начались романы, а еще мне не известно, сколько их было. Интрижка с Катей – единственная, о какой я могу сказать наверняка.

Однажды я его спросила прямо. Обнаружила банковскую карту на счет, о существовании которого не подозревала, а потом поняла, что он поменял пароль к смартфону.

– У тебя роман?

– Нет!

– Тогда зачем менять пароль?

– Я три раза ошибался при вводе. Его просто пришлось сменить. – Лицо Адама прямо-таки излучало вранье.

Меня вызывают к креслу через проход, где пожилой мужчина в круглых очках и с редеющими волосами хмуро смотрит на свой лэптоп.

– Вай-фая по-прежнему нет.

– Нет. Прошу прощения, наша команда делает все, чтобы выяснить, в чем проблема, но…

– Ее скоро решат?

Я подавляю желание прижать пальцы к вискам и впериться взглядом в невидимый хрустальный шар.

– Не знаю. Примите извинения за возникшее неудобство.

– Мне он нужен только для работы. – Мужчина выжидающе смотрит на меня, словно возможность снова запустить вай-фай зависит только от меня. – Это очень долгий перелет.

Пилоты почти готовы к первой пересменке. Франческа и Майк на шесть часов отправятся наверх, отдыхать на койках. Когда они вернутся, мы одолеем полпути до Сиднея. Для бортпроводников предназначена вторая зона отдыха в хвостовой части самолета. Туда можно попасть через запираемую дверь в хвостовой кухне. Восемь небольших коек с поролоновой звукоизоляцией, разделенных ширмами. Сомневаюсь, долго ли я посплю после первой смены, но к концу второй все сильно изменится. Экипаж в полном составе займет свои места за два часа до прилета, имея строжайшие инструкции от Динбара выглядеть свеженькими для фотографий после посадки.

Перед обратным рейсом у нас в Сиднее выдастся пара свободных дней. Будет просто прекрасно посмотреть город, но еще лучше – всласть отоспаться, не слыша криков Софии. Ее уже несколько месяцев каждую ночь мучают кошмары вне зависимости от того, когда мы ложимся спать и где она спит. Я просыпаюсь с бьющимся сердцем, сбегаю вниз по лестнице и обнаруживаю Софию, сидящую с прямой спиной, застывшую и пару секунд не реагирующую на мои объятия, прежде чем обмякнет в них.

– Вероятно, она скучает по Кате, – однажды сказала я Адаму.

Намек был более чем прозрачным: во всем виноват он. Он покраснел, как это с ним всегда случается при упоминании ее имени, и я махнула на все рукой. Однако что-то настойчиво не давало мне покоя, словно больной зуб, пока на следующий день я не поняла, в чем же дело. Кошмары начались до отъезда Кати.

– Прошу прощения. – Мальчишка лет девяти-десяти поднимает руку и шевелит пальцами, будто он на уроке и ему нужно выйти. Рядом с ним на кресле-кровати растянулась мама, рот ее чуть приоткрыт, а глаза закрывает маска для сна с вышитой по атласной ткани надписью: «Идет зарядка – не отключать».

– Здравствуй, как тебя зовут?

– Финли Мастерс.

– Привет, Финли! – улыбаюсь я. – Хочешь что-нибудь попить?

– У меня наушники запутались.

Он смотрит на меня серьезно, и у меня вдруг начинает щемить в груди, что очень часто случается, когда я далеко от Софии.

– Да уж, проблема нешуточная. Посмотрим, сумеем ли мы ее решить. – Ногтями я развязываю узелки на шнуре и с улыбкой возвращаю Финли наушники.

– Спасибо.

– Не за что.

Финли – единственный ребенок в бизнес-классе, хотя в первых креслах среднего ряда сидит пара с крохотным младенцем. Он плачет, словно кошка мяукает, негромко, но настойчиво, и я замечаю, как родители обмениваются обеспокоенными взглядами. Я улыбаюсь им, стараясь показать, что ничего страшного не происходит, но они озабоченно осматривают одежду малыша, будто причина его дискомфорта заключается в том, как на нем завязаны ползунки, а не в давлении, влияющем на его крохотные ушки.

Сверяюсь со списком пассажиров – Пол и Лия Талбот – и иду узнать, не нужно ли им что-нибудь. Их ребенку явно не более месяца.

– Три недели и два дня, – отвечает Лия на мой вопрос.

Она австралийка, у нее выгоревшие на солнце волосы и смуглое веснушчатое лицо. Ровные белые зубы придают ей здоровый и спортивный вид. Я сразу представляю, как они на Рождество жарят барбекю у берега моря. Может, когда-нибудь Адам, София и я поступим так же – убежим от холода в теплые, солнечные края.

Значит, все-таки с Адамом? – встревает внутренний голос психотерапевта.

– Какая прелесть! Как его зовут? – спрашиваю я, не обращая внимания на подсознание. Это привычка, вот и все. Пять лет семейной жизни. Адам совершенно четко обозначил свои приоритеты, и они не имеют отношения к жене и дочери.

– Он действительно чудо, – улыбается Лия, глядя на сына. Она старше меня, похоже, ей хорошо за сорок, но выглядит гораздо лучше. – Знакомьтесь: Лахлан Хадсон Самуэль Талбот.

– Как много имен!

– Мы не смогли определиться, – широко улыбается ее муж. Произношение у него английское, но с восходящей интонацией в конце предложений, которую так охотно перенимают живущие в Австралии экспаты.

– Вы выглядите просто потрясающе! – говорю я Лие. – Поверить не могу, что вы только после родов!

От этого комплимента она смущается, прижимаясь губами к головке младенца и вдыхая его запах. Муж обнимает ее за плечи, словно ограждая от меня, будто я сказала что-то не то.

– Если понадобится, чтобы я его взяла, а вы могли бы немного поспать, позовите меня.

– Благодарю вас.

Я отхожу от них, в груди болит так, точно я проглотила камень. Удочерение не избавило меня от горечи бесплодия, не подавило порой появляющуюся инстинктивную тягу к тугому животу или еле заметному шевелению крохотного существа внутри. София для меня все – не обязательно рожать, чтобы быть матерью, – однако это не означает, что можно без боли в сердце думать, как все могло происходить.

Мне хотелось, чтобы София в самом крайнем случае попала к нам новорожденной. Так могло сложиться. Так должно было сложиться. За ее матерью уже наблюдали, социальные службы держали ее на контроле, а более старшие дети находились под опекой. Но надо было пройти весь процесс удочерения, который отнял у нас первый год жизни Софии, а у нее – способность доверять. Этот процесс лишил нас семьи, которой мы могли бы стать.

Ни Адам, ни я не спали в ночь перед тем, как София впервые появилась у нас дома. Мы боялись что-нибудь испортить.

– А если я так никогда и не почувствую себя ее настоящим отцом?

– Почувствуешь! Непременно почувствуешь.

Я знала, что Адам нервничал – ему понадобилось больше времени, чем мне, чтобы проникнуться идеей удочерения. Но я также знала, что скоро он души в ней не будет чаять. Семьи строятся на любви, а не на генах.

Только, похоже, они с Софией так и не привязались друг к другу. Она была капризной и привередливой даже совсем младенцем, и как-то ее обуздать не удавалось никому из нас. В итоге девочка разрешила мне баюкать себя перед сном, но если Адам брал ее на руки, София напрягалась и заходилась от крика. По мере того как становилась старше, она требовала от меня все больше внимания, отстраняясь от Адама.

– Терпение, – повторяла я. – Однажды София прильнет к тебе, так что надо быть готовым.

– Выше голову, дорогуша. Может, этого и не случится.

Меня отрывает от раздумий сидящий за Талботами мужчина, вытянувший длинные ноги из-под столика с бутылочкой воды и книгой.

Когда я училась в университете, то подрабатывала в баре, куда ходили банкиры, шизанутые ботаны и старшекурсники. Как только я оказывалась за стойкой, мои однокашники превращались в интеллектуальных снобов, осыпая меня фразочками типа «давай, дорогуша» и «нормально, милашка», словно мы играли в массовке сериала «Обитатели Ист-Энда». Нынешняя моя работа порой напоминает мне ту. Я знавала всяких бортпроводников с самой разной подготовкой. Среди них были работавшие на «скорой» врачи, университетские преподаватели и отставной полицейский с запоздалой жаждой странствий. Однако большинство пассажиров этого не замечают. Они видят униформу, а значит, официантку. И никакого тебе обучения поведению в экстренных ситуациях, спасению утопающих, умения погасить пожар или вызволить пассажира из заклинившего кресла.

Я приклеиваю улыбку поверх сжатых зубов.

– Вам что-нибудь принести, сэр? Вина?

– Спасибо, я не пью.

– Ну, если что-нибудь понадобится, я рядом.

Я благодарна наличию этого оазиса трезвости, в то время как остальные пассажиры салона становятся все веселее. Внезапно мне хочется оказаться дома, свернуться калачиком на диване рядом с Софией и смотреть мультфильм «Свинка Пеппа». Когда я летаю, то вспоминаю только хорошее. Разве не всегда так? Я даже вспоминаю хорошее из нашей жизни с Адамом – смех, единение, его объятия.

Со стороны бара раздается какой-то шум, и я шагаю туда, посмотреть, не нужна ли помощь. Гомон разговора нарастает, когда в него включается все больше пассажиров бизнес-класса. Некоторые из них в пижамах, по-прежнему веселясь от новизны ощущений, хотя с момента взлета миновало несколько часов. Около стойки стоит парочка, раскованная и оживленная.

– Ты штопор не видела? – У бармена Хассана задерганный вид.

– Понятия не имею, где он. Раньше тут лежал. Сейчас принесу из кухни запасной.

– Вот поэтому-то я и пью только шампанское! Нужен лишь бокал. Или соломинка!

Женщина около стойки смеется густым гортанным смехом, резко контрастирующим с ее миниатюрной фигурой. У нее длинные белокурые волосы, аккуратный макияж с алой помадой на губах. Стоящий рядом мужчина глаз с нее не сводит. Он коренастый, чуть выше блондинки, однако бицепсы его шире ее талии. Волосы у него, вероятно, кудрявые, если бы не очень короткая стрижка, половину лица закрывает густая борода. Большой палец левой руки женщины непринужденно и почти машинально засунут в задний карман брюк мужчины, как у пар, привыкших льнуть друг к другу. У меня перехватывает горло при воспоминании о времени, когда наши отношения с Адамом были достаточно новыми для флирта, но весьма доверительными, чтобы нам было легко друг с другом.

Собираясь уходить, краем глаза замечаю какое-то движение. С легким шелестом раздвигается штора между эконом- и бизнес-классом. Я оборачиваюсь и вижу приближающуюся к бару темноволосую женщину. Около стойки она ждет и смотрит по сторонам на огромный телевизор на стене и на вазочки с бесплатными сладостями для пассажиров.

– Шампанское, пожалуйста.

Хассан мельком глядит на меня.

– К сожалению, бар обслуживает только пассажиров бизнес-класса.

Похоже, он нервничает, руки его повисают над бутылкой с шампанским, словно он все-таки сможет ей налить.

– Мне всего бокальчик.

Так и хочется дать ей выпить, а потом выдворить обратно в экономкласс, но есть что-то в ее поведении такое, что ей все должны, и от этого я взвиваюсь. Делаю шаг вперед.

– Прошу прощения, вам нужно вернуться в экономкласс.

– Вот, мать вашу, я только выпить хочу!

Я улыбаюсь:

– А я лишь хочу, чтобы меня не оскорбляли на работе, однако сдается мне, что никто из нас сегодня желаемого не добьется.

– Как вам пижамки? – Женщина резко оборачивается, буквально плюясь словами в сторону одинаково одетой пары, делающей селфи.

– Эм-м, они очень…

– А вы знаете, что у нас в подарочном пакете? – Она помахивает пальцами, изображая кавычки, а потом срывается на крик: – Песочный коржик, мать его!

– Все, довольно. – Я беру пассажирку под локоть, но она сопротивляется.

– Руки убери! Это общественно опасное посягательство, вот что это такое. – Она оглядывается по сторонам. – Кто-нибудь снимает? Она только что схватила меня.

– Пожалуйста, вернитесь на свое место. – Все у стойки уже таращат глаза, пассажиры бизнес-класса вытягивают шеи, чтобы посмотреть, что происходит позади них. – Бар – для пассажиров бизнес-класса.

– А он с какой радости остается? – Женщина тычет пальцем в сторону коренастого мужчины, старающегося ее не замечать.

– Потому что он… – начинаю я и вижу, как шея у него краснеет, а сам он робко отодвигает недопитый бокал.

– Пардон, – бормочет мужчина, хотя не понятно, обращается он ко мне или же к своей спутнице-блондинке.

– Да что ж такое! – поворачиваюсь я к Хассану, кусающему нижнюю губу.

– Они вместе. Все было тихо, когда они заказывали, и я подумал…

– Прошу всех с билетами бизнес-класса вернуться на свои места, – громко объявляю я. – Бортпроводники с огромным удовольствием примут ваши заказы на напитки.

– Пардон, – снова произносит коренастый мужчина.

Он бросает последний долгий взгляд на блондинку, прежде чем скрыться за шторой и вернуться на свое место. Я складываю руки на груди и в упор смотрю на пьяную женщину. Мы сверлим друг друга глазами целую минуту, прежде чем она отводит взгляд.

– Нувориши! – орет она на прощание, и мне становится жаль коллег из экономкласса, которым пятнадцать часов придется отказываться подавать ей выпивку.

Я резко выдыхаю, чуть краснея от жидких аплодисментов сидящих у стойки бара пассажиров.

– У вас ведь есть дети? – с улыбкой обращается ко мне женщина в пижаме. – Вы таким командным голосом разговаривали.

Я улыбаюсь. Направляюсь в кухню и впервые с начала полета чувствую облегчение. Беспокойство наконец-то исчезает. Предчувствие не обмануло меня: во время рейса что-то должно было случиться, однако ничего такого, с чем бы я не справилась. Я двенадцать лет на этой работе, и нужно постараться, чтобы вывести меня из себя.

Когда я была ребенком, мама всегда протягивала руки к небу, когда над головой грохотал «Боинг-747».

– Быстро! Передай привет всем пассажирам!

– Этот самолет может лететь куда угодно, – посмеивалась я. Но руками, однако, махала – была слишком суеверной.

Эта привычка – вроде приветствий одиноких соро́к – укоренилась и надолго прижилась после кончины бабушек и дедушек, когда больше не было причин отправляться в Алжир или передавать приветы тем, кто по ту сторону океана. Даже после того, как перестала ходить с папой к аэропорту – в моем подростковом возрасте совсем не круто, если заметят, как ты смотришь на самолеты, – я застенчиво поднимала руку, когда видела самолет.

Много лет спустя мы летели из Франции, где у моих родителей по-прежнему оставался дом. Он принадлежал деду и бабушке по отцу – развалюха, полная воспоминаний. Я смотрела из иллюминатора на облака, казавшиеся столь плотными, что на них можно стоять. Школьные каникулы мы проводили во Франции, продолжая традицию, когда я училась в колледже. Пока мама ходила по гостям, общалась с подругами, я видела, как папа расслаблялся вдали от лондонской суеты.

– Как мне хочется стать пилотом! – Тогда я впервые произнесла это вслух, и мне это показалось дерзким. И нелепым.

– Так стань им, – усмехнулся папа.

Чего-то хочешь? Добейся.

В носовой части самолета приоткрылась дверь в пилотскую кабину, я вытянула шею и увидела приборную панель и закругленное обзорное стекло, за которым расстилался ковер из облаков. От волнения у меня кровь застучала в ушах.

– Это очень дорого стоит.

– Дорого – это сколько?

– Типа… восемьдесят тысяч фунтов. Самое меньшее.

Папа молчал целую вечность, а потом пожал плечами, пошуршал газетой и предложил:

– Разузнай поподробнее.

Через полтора месяца они продали дом во Франции.

– Поступай учиться на пилота, – сказал папа.

– Но вы же любили этот домик! – Я вгляделась в лица родителей и не увидела ничего, кроме радостного ожидания. – Он должен был обеспечить вам прибавку к пенсиям.

– Кому нужна пенсия, если у тебя дочь – пилот авиалиний? – подмигнул мне отец. – Ты сможешь содержать нас в старости.

Мама ласково сжала мне руку:

– За нас не беспокойся. Мы очень рады за тебя.

Она сфотографировала меня в тот день, когда я уезжала на учебу, будто шла в первый класс. Я стояла у двери дома в черных брюках и новенькой форме с одной золотой планкой на погончиках.

Я смотрю на юбку, которая на мне сейчас, на ногти с маникюром и колготки телесного цвета. Я люблю свою работу, но изначально она должна была быть совсем другой.

– Попить хочешь? – Кармела держит чайный пакетик над пустой кружкой.

– Давай.

Странно делать перерыв сейчас, всего через несколько часов после взлета, и осознавать, что, когда мы проснемся, нам еще предстоит долгий полет. Под нами люди будут вставать, идти на работу, возвращаться домой и ложиться спать, а мы все это время будем в воздухе. Это просто невероятно, почти откуда-то из иного мира.

В отличие от Эрика, который ни разу не улыбнулся с той минуты, как мы оказались на борту, Кармела вся цветет. Ей двадцать два года, и она собирается переехать к бойфренду, которого буквально боготворит.

– Он работает в Сити, – с гордостью сообщила она, когда мы устроились на откидных сиденьях, готовясь к взлету.

– А чем занимается?

Кармела захлопала глазами.

– Работает в Сити.

Я мысленно отругала себя.

– Ах да, ты говорила. Извини.

Кармела заваривает чай, а я открываю маленький платяной шкафчик рядом с кухней и вынимаю небольшую бумажную коробку, которую пообещала Софии взять на борт.

– Не открывай ее, пока не полетишь, – велела она. София зашла ко мне в комнату, когда я собирала вещи, уже привыкшая к виду раскрытого на кровати чемодана.

Я разворачиваю бумагу. Внутри кусочек бисквитного пирога, его мы вместе пекли на выходных, и от запаха сиропа у меня текут слюнки. Уголок надкушен, я провожу пальцем по неровному краешку, которого касались перламутровые зубки моей дочери.

Под пирогом лежит кусочек бумаги в жирных пятнах. Мамочке с любовью от Софии, люблю-целую. Я показываю листок Кармеле, и она прижимает руки к груди.

– Господи! Это от твоей дочери?

Я киваю.

– Боже мой, как здорово! Жду не дождусь, когда стану мамой. Наверняка ты с ней много чем занимаешься. Рисованием, поделками и всем прочим.

– Почти всегда выпечкой. – Я поднимаю пирог повыше. – Мы очень много печем. Этот испекла практически сама, а ей всего пять лет.

– Потрясающе.

Я отламываю кусочек и кладу в рот, сую записку в карман и заворачиваю пирог, чтобы доесть его на койке. Начинаю прибираться в кухне, готовя все для следующей смены. Кто-то оставил на стойке шприц-тюбик, я беру его в руку, чтобы не смахнуть в мусорное ведро.

– Кто-нибудь знает, чей… – Я осекаюсь. Мое внимание привлекает чуть стертая метка на шприце – небольшой белый прямоугольник с нарисованным смайликом и именем печатными буквами: «София Холбрук».

– С молоком и сахаром? – спрашивает Кармела.

Что здесь делает шприц Софии? Смайлик подсказывает мне, что шприц из ее рюкзачка. Это простое, но эффективное решение Адама проследить, где находится каждый шприц. А метка, несомненно, из тех, какие я аккуратно наносила на ее туфельки, коробочку для обеда и бутылочку с водой.

Я вспоминаю нынешнее утро после того, как отвела Софию в школу. В униформу я переодевалась дома. Даже если шприц лежал у меня в джинсах, он никак не мог переместиться из одного кармана в другой. Может, я положила его в рабочую сумочку, когда приехала в аэропорт? Долгие годы выработали у меня четкую привычку: паспорт и удостоверение личности «живут» в моей рабочей сумочке вместе с кремом для рук, гигиенической помадой и кошельком с наличными. Шприцы я там не держу, зачем мне это? София не ездит со мной на работу.

– База вызывает Майну. Все нормально?

– Извини. С молоком. Спасибо.

Я опускаю синий шприц в карман. Другого объяснения нет. Это я, наверное, пронесла его на борт.

А иначе как он мог сюда попасть?

Глава седьмая

18:00. Адам

– Бекка слепит со мной снеговика, – произносит София. Вопроса в ее голосе нет не потому, что она не очень хорошо разговаривает, а оттого, что у нее такой характер. София меня не просит и не спрашивает, она мне сообщает.

– Уже пора чай пить, да и темно на улице, – замечаю я, однако лицо ее мрачнеет, и я думаю: К черту полезности, к черту осторожное воспитание, почему бы мне хотя бы раз не вызвать у нее улыбку? – Полагаю, можно будет включить свет на улице. Вот будет забавно! Я леплю классных снеговиков. Самое главное – это…

– Нет. Бекка и я слепим снеговика.

– Ладно! – бросаю я, словно ее ровесник. Чем больше соли на рану, тем сильнее болит. Разве родители должны так страдать? А когда должны, надо ли с этим мириться?

Бекка в кухне ковыряет лазанью, которую вытащила из духовки.

– Она овощная, как ты думаешь?

Я забираю у нее вилку и приподнимаю румяную сочную корочку из растопленного сыра.

– Овощи у нее внутри.

Она закатывает глаза.

– Это что, шутка такая? Разве ты не знал, что выделяемый коровами метан в двадцать пять раз вреднее для окружающей среды, чем углекислый газ?

– Попробуй посидеть в комнате для инструктажей с двадцатью неуклюжими полицейскими! Коровы с ними и рядом не стояли.

– Папа говорит, нам можно слепить снеговика!

– Если хочешь, – пожимает плечами Бекка.

Она снова берет в руки телефон, чтобы проверить постоянно появляющиеся уведомления, и я чувствую, как мои пальцы подергиваются. Привычка вызывает мышечную память, и мой большой палец сам может все прокрутить, прежде чем возникнет мысль остановить его.

София открывает холодильник и роется в овощах. С торжествующим видом вытаскивает морковку.

– Теперь шляпа.

Она убегает в коридор на поиски подходящего предмета, а я сую лазанью обратно в духовку, чтобы она не остыла. В морозилке обнаруживается вегетарианский бургер, вероятно, оставшийся с последнего раза, когда Бекка сидела с Софией. Я загружаю его в электрогриль.

Надев сапоги и куртки, Бекка с Софией выходят на улицу. Они загребают руками свежевыпавший снег, дочь радостно визжит от новизны игры в темноте, и я закрываю заднюю дверь, пару секунд глядя на них через стекло.

Мои пальцы сжимают телефон. Я отхожу от двери, но они еще слишком близко, и я отправляюсь в спальню. Перескакиваю через две ступеньки, сердце колотится от ожидания, как начинают течь слюнки, когда знаешь, что пора поесть. Я выглядываю из окна, убеждаюсь, что Бекки и София по-прежнему заняты игрой, и меня охватывают противоречивые чувства, как и всегда, когда я гляжу на дочь.

– Какая счастливая малышка, – однажды сказала мисс Джессоп на родительском собрании.

Майна взглянула на меня.

– Отрадно слышать. Она… Нам с ней трудно. Порой…

Порой. Скорее уж – почти всегда. Она снова смотрит на меня в поисках поддержки.

– Ее поведение может становиться вызывающим, – продолжил я. – У нее возникают срывы и истерики, просто страшные истерики. Они продолжаются по часу или дольше.

Жизнь рядом с Софией напоминает хождение по льду, когда не знаешь, где он треснет. Ты весь во власти эмоций пятилетней девочки.

– Она может быть весьма капризной, – добавила Майна. Она говорила медленно, тщательно подбирая слова. – Ревнивой. В большинстве случаев – по отношению ко мне. Это вызывает… – Она замялась. – Напряжение.

Повисла пауза, пока мисс Джессоп все это осмысливала.

– Должна заметить, что подобного у нас в школе не происходит. Мне известно о ее психическом состоянии, но, если честно, по виду Софии этого никогда не скажешь. Интересно… – Она оглядела нас с Майной и наклонила голову. – Наверное, она так реагирует на какие-то проблемы дома?

Единственное, что помешало мне возмутиться, – это осознание того, что я лишь прибавлю веса ее аргументу. Я подождал, пока мы выйдем за территорию школы, но Майна не выдержала первая.

– Да как она смеет! Значит, это мы виноваты, что у Софии проблемы с поведением? И ничего, что ее биологическая мать рожала и рожала, сама не помня, сколько и кого, и до нас София успела сменить две приемных семьи? – Она расплакалась. – Это все мы, Адам? Мы все делаем не так?

В редкие моменты духовного единения Майна позволяла мне обнять себя.

– Это не мы, – ответил я. Она как-то по-другому пахла, может, шампунь сменила, и у меня кольнуло в сердце оттого, что Майна чуть-чуть чужая. – Уж точно не ты. Ты – прекрасная мать.

Оказавшись один в когда-то нашей супружеской спальне, я гляжу на телефон. Открываю сообщения, и меня охватывает знакомое чувство стыда пополам со страхом. Я жутко облажался. Все глубже и глубже увязал в страшной грязи, из которой не могу выбраться, и потащил за собой Майну и Софию.

В памяти всплывает заплаканное и испуганное лицо дочери. Напуганной настолько, что она даже говорить не могла. Говорила одна Катя после того, как София перестала плакать, и ее посадили перед телевизором, завернув в одеяло, словно она заболела.

– С меня хватит. – Катя отправилась наверх. Я – за ней. – Прошу тебя, Катя…

Она рывком вытащила из-под кровати чемоданы и принялась швырять в них одежду.

– Хватит врать. Все кончено.

– Только Майне ничего не говори, я тебя умоляю. – У нас и так с ней все пошло вразнос. Мы едва разговаривали, и Майна начала задавать мне вопросы, каких я сроду от нее не слышал. Где находился? Во сколько ушел с работы? С кем говорил по телефону? – Она меня бросит.

– Это не моя забота! – Катя обернулась и ткнула меня пальцем в грудь. – Это твои проблемы!

Я закрываю сообщения и открываю «Фейсбук», щелкая по профилю Майны. Я думал, что она забанит меня после того, как вышвырнула из дома, однако ничего не изменилось. В разделе «Семья и отношения» ее статус по-прежнему заявлен как «в браке», и печально смотреть, как я хватаюсь за него, словно за призрачную надежду. Майна поменяла фото профиля. Это селфи без фильтров, сделанное на фоне снега в месте, которого я не знаю. Майна в шапочке с меховым помпоном, а на ресницах белеют снежинки.

Как же я жутко облажался. Потерял единственную женщину, которую по-настоящему любил.

Мы познакомились с Майной на матче по регби, когда она влетела впереди меня к барной стойке.

– Ничего страшного, – произнес я в пассивно-агрессивной британской манере, которая позволяет отмотать назад, если пропустил «извините».

Она повернулась вполоборота, держа в одной руке десятифунтовую купюру, чтобы обеспечить себе место у стойки.

– Простите, я пролезла вперед вас?

Лицо ее не выражало ни малейшего намека на «простите», но к тому моменту мне уже стало безразлично. Волосы у нее были сумасшедше-буйные: кудряшки падали ей на лицо и, закружившись, рассыпались по плечам, когда она обернулась. На левой щеке красовался английский флаг, на правой – французский.

– Понятно, страхуете ставки, – указал я на флаги.

– Я наполовину француженка.

– С какой стороны?

Не очень-то оригинально, однако Майна рассмеялась и угостила меня пивом. Мы вышли на улицу и, не сговариваясь, двинулись подальше от выплеснувшейся на улицы шумной толпы, завернули за угол и уселись на низенькую ограду.

– У меня мама француженка. – Майна отхлебнула пива. – Точнее, алжирская француженка, она переехала в Тулузу еще до моего рождения. Папа у меня наполовину француз, наполовину англичанин, и мы обосновались в Англии, когда мне было шесть лет. – Она улыбнулась – В общем, я гибридная помесь.

Когда я ушел освежить бокалы, меня охватил страх, что Майна вдруг исчезнет, и я силой проложил себе дорогу к стойке, повторяя, что в любви и на войне все средства хороши.

– Почему так долго? – спросила она, когда я вернулся. Блеск глаз выдал ее недовольство.

– Извини, что опоздал, – улыбнулся я.

Майна училась на пилота. Прошло всего несколько недель с начала теоретического курса, с проживанием. Раньше я не встречался с летчицами, тем более такими молодыми и безумно привлекательными, и в голове у меня шумело отнюдь не от выпитого пива.

– Там все не столь ярко и захватывающе, – сообщила она. – По крайней мере, пока. Мы сидим в классах, как в школе, и математики у нас очень много.

– А когда начинаете летать?

– На следующей неделе. На «Сессне-150».

– А что это?

– Ну, скажем так, ей очень далеко до «Конкорда».

Я проводил Майну до дома. С ней бы я отправился вообще куда угодно. А когда мне надо было уходить, она так настаивала, что позвонит мне, хочет снова со мной увидеться, что между нами завязалось нечто этакое, серьезное. Я даже не спросил у нее телефон в обмен на свой номер. Я ни секунды не сомневался, что Майна позвонит.

Вот только она не позвонила. А когда я наконец-то набрался смелости зайти к ней домой, Майна уже съехала. Ни записки, ни сообщения. Меня просто бросили и забыли.

– Ну ты и идиот, – произношу я вслух.

У меня было все. Любимая женщина. Семья. Однажды я уже потерял Майну, а когда обрел вновь, то отринул от себя, и если не стану вести себя осторожно, то лишусь и Софии. Она постоянно цеплялась за Майну, и теперь, когда я здесь не живу, все превращается в борьбу за то, чтобы остаться в ее жизни. Нарушения привязанности лечатся годами – недостаточно находиться рядом с Софией на днях рождения, в каких-то особых случаях или по выходным. Мне нужно быть здесь, когда она поранит коленку, когда ей делается страшно по ночам. Важно показать ей, что я ее не брошу.

Я снимаю ноги с кровати. Может, я помогу закончить лепить снеговика, а София наденет ему шляпу и повяжет шарфик на шее? Даже если ей и не нужна моя помощь, я могу посмотреть. Похвалить, как хорошо все у нее получилось.

Я сбегаю вниз по ступенькам, вновь полный решимости быть… Что это за слово, постоянно мне попадающееся? Вовлеченным. Кладу телефон в карман, довольный собой. Я плюнул на сообщения и не ответил на них. Это доказывает, что у меня есть характер, что бы там Майна ни говорила.

Пол в коридоре мокрый, шлейф талого снега тянется в туалет на первом этаже. Они закончили.

– Слабачки вы, – говорю я, заходя в кухню. – Морозца не выдержали?

Бекка сидит около длинного кухонного стола и во что-то играет на телефоне. Я оглядываю пустую кухню.

– А где София?

– На улице. Я зашла приготовить горячий шоколад.

Чайник недавно вскипел, из носика поднимается пар, но кружек на столе нет.

– Не очень-то ты постаралась.

Я сую ноги в резиновые сапоги, стоящие около задней двери.

Наш садик представляет собой небольшой прямоугольник с запертым на замок сараем в углу и жалкой кучкой кастрюль на веранде. К сараю ведет засыпанная снегом дорожка, выложенная бетонными плитками. Садовники что из меня, что из Майны никакие – это место для игр Софии, вот и все.

Вот только сейчас она не играет.

В саду никого.

София исчезла.

Глава восьмая

Пассажир 2D

Меня зовут Майкл Прендергаст, и я поднялся на борт самолета, летящего рейсом № 79.

Каждый раз, когда в детстве я летал дальними рейсами, родители сидели в бизнес-классе, а я сзади, в ээкономклассе. Мама с папой по очереди вставали и заходили туда посмотреть на меня и задобрить шоколадками, которые им подавали к кофе.

– Тебе не нужно много места, – говорила мать. – К тому же, как только ты повернешь в самолете в бизнес-класс, то навсегда испортишься. Никогда не захочешь опять лететь эконом- или турист-классом.

Я не видел смысла в ее словах. У нас было достаточно денег, чтобы лететь бизнес-классом – на выходные в Лиссабон или на две недели на остров Мюстик, где мы каждый год отдыхали на вилле одного из клиентов отца. Зачем тесниться, если можно путешествовать с комфортом?

Через пять часов полета на Антигуа я прокрался в бизнес-класс, чтобы поглядеть на родителей. Было уже поздно, почти все спали, и я, затаив дыхание, на цыпочках шел по проходу туда, где в кресле растянулась мама. Я был двенадцатилетним дылдой, слишком крупным, чтобы уместиться с кем-то в кресле, но мне как-то удалось втиснуться.

– Тебе сюда нельзя.

– Я на минуточку.

Мама дала мне упаковку чипсов, бутылку газировки и включила наушники, чтобы я мог смотреть телевизор. Я пощелкал каналы – их оказалось в четыре раза больше, чем в экономклассе, – но у меня не представилось шанса даже что-нибудь выбрать, когда над нами нависла чья-то огромная тень.

– Прошу прощения, – произнесла мама. Она улыбнулась стюардессе виноватой улыбкой типа «бац, меня застукали!» и сняла с меня наушники.

– Ну что, пошли? – Стюардесса улыбнулась маме в ответ, однако впилась ногтями мне в плечо, когда вела меня обратно.

Щеки мои пылали от стыда. Я никому ничего не сделал, и что плохого в том, чтобы позволить мне там посидеть? Родители тоже хороши! Как они посмели отнестись ко мне как к человеку второго сорта?

Когда мы приземлились, я наблюдал, как первыми выходили пассажиры бизнес-класса, всматривался в их одежду и багаж, мысленно составляя список брендов, которыми хотел бы окружить себя в жизни. У родителей были чемоданы «Луи Виттон», а у меня – дорожная сумка, прилагавшаяся как бонус к купленному папой «дипломату».

– Когда сам станешь зарабатывать деньги, – сказал отец, – то сможешь иметь любые чемоданы, какие пожелаешь.

Он разорялся насчет понимания, что означают деньги, когда тысяча – это тысяча, как на нее ни посмотри. На карманные расходы мне перепадало порой пять или десять фунтов, в то время как мои друзья получали по двадцатке в неделю.

– Дело тут не в деньгах, – заявил папа, когда мне исполнилось восемнадцать лет. Я пытался поговорить с ним спокойно, по-мужски. – Дело в принципе.

Значит, все-таки в деньгах. Однажды, когда мы летели на Мюстик, в бизнес-классе оказались свободные места.

– Вижу, вы сидите отдельно, – произнесла женщина за стойкой авиакомпании. – Сегодня я могу предложить вам пересесть на более дорогие места всего за триста фунтов.

Триста фунтов! Мне доводилось видеть, как мама тратила куда больше на пару туфель, не поведя и бровью. Сердце у меня возбужденно забилось. Наконец-то это случится! Я уже вообразил себя растянувшимся под теплым одеялом, щелкающим разные киношки и лениво потягивающим кока-колу.

– Спасибо, ему будет удобно и в экономклассе.

У меня челюсть отвисла.

– Но…

Папа пресек все мои возражения, бросив на меня испепеляющий взгляд, прежде чем с улыбкой повернуться к женщине за стойкой:

– Вот дети пошли, а? Не знают, что почем.

Она покосилась на меня, когда я сглотнул слезы, которые, я точно знал, вызовут очередную поучительную тираду со стороны папы, а потом натянуто улыбнулась ему. Мне захотелось ей сказать: Он все время такой. Дело тут не в деньгах и не в принципе. Дело в его характере.

Тогда я весь полет ворочался в кресле, кипя от злости каждый раз, когда сталкивался с желчными взглядами из-за шторы, отделявшей меня от родителей. Я жевал безвкусный, как картон, сэндвич, пил сок из пакетика и гадал, что же подают в бизнес-классе. Мне представлялись мягкие горячие булочки и запотевшие бокалы с холодным свежевыжатым апельсиновым соком.

К счастью, у меня была бабушка. Я проводил с ней долгие часы, пока родители работали. Мы смотрели реалити-шоу, смеялись над Найджеллой, чувственно поглощавшей шоколадный мусс, и обсуждали преимущества «Берберри» по сравнению с «Хьюго Боссом». Бабушка покупала мне подарки, пряча брендовые рубашки в пакеты магазинов «фикс-прайс», чтобы я тайком проносил их домой. Она жила в большом старинном доме, раньше принадлежавшему пастору, с пристроенным бассейном и конюшней, и наслаждалась тем, что называла «жизнью по высшему разряду».

– Это я виновата в стремлении твоей матери к роскоши и мотовству, – однажды сказала бабушка, потягивая чай со сливками. – Мы частенько в субботу утром закатывались на Оксфорд-стрит и накупали столько, что буквально падали под тяжестью пакетов.

– В прошлые выходные она дала мне двадцатку, чтобы я купил себе джинсы, – жалобно отозвался я. – Двадцатку!

Бабушка презрительно усмехнулась:

– Ну, это влияние твоего папаши. Мама твоя никогда не жадничала, пока не вышла за него замуж. Начнем с того, что у него не свои деньги. Он рвач и паразит, вот кто он такой. Познакомился со мной и твоим дедушкой – да упокоит Господь душу его, – увидел все тут и «окольцевал» твою мать быстрее, чем слово «наследство» успеешь произнести. – Бабушка особо не стеснялась в выражениях. – Ну, ничего, – мрачно закончила она. – Он еще увидит.

– Что увидит?

Но бабушка мне так и не ответила, и до самой ее смерти я не понимал, что она имела в виду. Бабушка им показала шиш. Обоим. Ее завещание совершенно четко гласило, что моим родителям не отойдет ни пенни от ее обширных владений с плавательным бассейном и всем прочим.

Она все завещала мне.

Папа возмутился:

– Это переходит всякие границы! Не могла она такого придумать.

Они были в кухне, их голоса доносились до лестницы, на ступеньке которой я сидел, прижавшись спиной к стене.

– Так она захотела, – ответила мама. – Она действительно его очень любила.

У меня закололо в груди, будто я проглотил большой кусок. Я не представлял жизни без бабушки, и внезапное превращение в миллионера, каким бы безумным оно ни было, не могло компенсировать горя от ее утраты.

– У нее, наверное, совсем крышу снесло. Нам придется опротестовывать завещание.

– Разум у нее был острее, чем у многих молодых, и ты это знаешь.

– Ты ведь этого так не оставишь, нет? Деньги должны были достаться нам!

– Строго говоря – мне, – услышал я голос мамы, но папа не обратил внимания на ее слова.

– Господи, парню восемнадцать лет – он совершенно безответственный!

Я ждал маминых контраргументов, но их не последовало. Я судорожно сглотнул. Да пошли они куда подальше! Оба. Деньги я особо не любил, а вот бабушку – очень, однако родителям я ничего отдавать не собирался. Мне больше не надо было их терпеть и под них подстраиваться. У меня был свой дом и достаточно денег, чтобы делать то, что пожелаю.

Жизнь шла прекрасно, и не только для меня, я не скряжничал, как мои родители. На каждый фунт, истраченный на себя, приходилось два, потраченных на других. Я спонтанно угощал незнакомых людей в барах, завершая вечер в окружении новых приятелей. Осыпал своих подружек цветами, шоколадками, драгоценностями, и чем больше тратил, тем сильнее они меня любили. Я делал щедрые пожертвования благотворительным фондам и не обращал внимания на овации, от которых у меня начинала болеть голова.

Разумеется, я летал в бизнес-классе. Всегда. Как повторял мой отец, дело не в деньгах, дело в принципе.

Рейсом № 79 летят люди, раньше не путешествовавшие бизнес-классом. Это сразу заметно по тому, как они открывают каждый ящичек, нажимают каждую кнопочку на панели перед креслом, спрашивают бортпроводника, как обращаться с креслом-кроватью; включены ли в телепакет все киноканалы, когда будут подавать еду… Я откидываюсь на спинку кресла и позволяю себе погрузиться в окружающую атмосферу, словно надеваю костюм от дорогого портного.

Бортпроводники суетливо снуют от одного пассажира к другому и вяло обсуждают между собой двух стюардесс. Они обе привлекательны, несмотря на разницу в возрасте. Та, что постарше, явно главная: она внимательно рассматривает каждое кресло, выискивая любую мелочь, которая может уменьшить наш комфорт. Взгляд ее падает на меня, и я замираю, будто мне внезапно снова двенадцать лет.

Ну что, пошли…

Впившиеся в плечо ногти…

Она улыбается:

– Вам что-нибудь принести, сэр? Вина?

– Спасибо, я не пью.

Не пью уже много лет. Предпочитаю бодрящее жужжание кофеина дурманящему голову алкоголю.

– Ну, если что-то понадобится, я рядом.

Выдыхаю. Забавно через столько лет по-прежнему ощущать себя обманщиком.

– Благодарю вас.

Все под контролем. У меня билет в бизнес-класс. В карманах деньги. Жизнь наконец-то идет так, как мне хотелось.

Глава девятая

12 часов до Сиднея. Майна

В отсеке для отдыха можно скорее ползать, чем ходить, выпрямившись в полный рост. Стены там как бы загибаются внутрь, пока не образуют крышу; форма фюзеляжа тут видна так же четко, как в кабине пилотов. Пол здесь выстлан мозаичным теплоизоляционным покрытием, напоминающим маты в школьном спортзале; индивидуальные ячейки отделены друг от друга шторами, свисающими с потолка, как в больничной палате, а каждая койка тут размером с гроб.

Мы все были слишком взвинчены, чтобы спать. Лишь Эрик задернул штору около своей койки, оставив нас перешептываться.

Остальные семеро из смены растянулись на полу, обмениваясь сплетнями о пассажирах, которыми нельзя спокойно поделиться в бортовой кухне.

– Где-то посередине салона сидит чел – не вру, ей-богу, – в котором веса примерно сто восемьдесят кило, – сообщил кто-то из экономкласса.

– Бедняга, ему, наверное, так неудобно, – усмехнулась Кармела.

– В смысле, бедняга его сосед! У него место рядом с проходом, и у меня там постоянно застревает тележка. А я такая: Э-э, не могли бы вы подвинуть… э-э… животик?

Все покатились со смеху и резко замолчали, когда Эрик шикнул на них из-за шторы. Мы прекрасно знали, что́ это – пытаться уснуть, когда остальным спать не хочется, но вокруг царила атмосфера ребячества – полночные посиделки на поездке в гости с ночевкой. Мы захихикали, прикрыв ладонями рты. Пассажиров, по крайней мере, это не побеспокоит – между салоном и отсеком для отдыха проложена качественная звукоизоляция. Когда мы в отсеке, то полностью отрезаны от остальной части самолета.

Я вроде бы со всеми, однако думаю о своем. Рассеянно прислушиваюсь к игре в стиле телешоу «Капитальный ремонт» и к идеям Кармелы обустроить интерьер квартиры, в то же время стараясь вспомнить, когда в последний раз видела шприц-тюбик Софии.

Вчера утром он лежал в рюкзачке – это я точно знала. Я проверяю его, когда достаю оттуда ее коробочку для обеда и фляжку для воды, и не было никакой причины, чтобы я не проделала этого вчера. Могла ли я вытащить шприц, когда вынимала ее коробочку для обеда после школы? Раньше я этого не делала, а даже если бы и делала, это по-прежнему не объясняет, как я пронесла шприц на борт.

Может, меня кто-то разыгрывает?

Я вспоминаю, как много лет назад Адам, лопаясь со смеху, рассказывал мне о своем «посвящении» в полицейские.

– Сержант объяснил, что мы собираемся напугать нового санитара в морге, показав ему, что один из трупов – живой, – говорил он, с трудом связывая слова из-за распиравшего его хохота. – Так вот, я ложусь на каталку, меня накрывают простыней и суют в холодильный отсек. Ну, лежу я там, тихо ржу, как сыграю привидение, когда меня вытащат, вот только… только… – Еще один взрыв хохота, от которого он сгибается пополам, хотя от одной мысли быть окруженной мертвецами меня затрясло. – Вот только я и ахнуть не успел, как лежавшее выше меня тело произнесло: «Холодища тут зверская, а?»

Адам зашелся хохотом и сделался пунцовым, вспомнив, что с самого начала разыграть хотели именно его.

Мир Адама полон разительных контрастов. С одной стороны, значимые решения и громкие перебранки. С другой – оклеенные пищевой пленкой стены в туалетах, прилепленные к столам прозрачным скотчем мобильные телефоны и ложные вызовы по громкой связи издерганных оперативников к лишенному чувства юмора начальству.

– Смехотерапия, – часто повторяет Адам. Какой-то просвет, пусть и дурацкий, чтобы хоть как-то уравновесить черноту от смертей в ДТП, изнасилований и пропаж детей.

Когда я с ним познакомилась, Адам уже служил в полиции, и я часто размышляла, каким он был раньше. Всегда ли у него случались перепады настроения, при которых он приходит в состояние, откуда мне его не достать. Когда мы поженились, подобные перепады длились несколько часов, самое большее – день, но с течением времени депрессия стала охватывать Адама все дольше. В последний год она сделалась невыносимой.

– Кому ты пишешь?

Мы смотрели телевизор – был конец декабря, – но Адам едва поднимал голову от телефона. Катя сидела у себя в комнате, София спала.

– Так, особо никому.

– Что-то вид у тебя невеселый, кому бы ты ни писал.

Адам поджал губы, с силой тыча большими пальцами в экран. Я не стала допытываться, целый вечер поглядывала на него и не могла сосредоточиться на комедийном сериале, который мы вроде как смотрели.

После того как Адам съехал, а Катя вернулась на Украину, смутное беспокойство не давало мне спать по ночам. Я забывалась тревожным сном и рывком просыпалась, когда мой телефон пищал, принимая сообщения. Адам, терзаемый угрызениями совести или чувством вины, написал мне посреди рейса:

«Прости меня.

Скучаю.

Люблю».

Потом я стала отключать в телефоне звук.

Однажды утром в нем оказалось шесть сообщений и два пропущенных вызова от Адама. Когда я кое-как спускалась вниз, одуревшая от недосыпа, экран настойчиво замигал. Вместо того чтобы включить звонок, я сбросила вызов – слабое проявление презрения, о котором точно пожалею. Внизу мне потребовалась пара секунд, чтобы учуять странный запах, распространившийся по первому этажу. Я заглянула в кухню, гадая, не оставила ли что-нибудь в духовке, но резкий химический запах больше всего ощущался в прихожей и в коридоре.

Коврик у двери был облит бензином.

В полусонном состоянии я принялась соображать, не разлила ли я что-нибудь сама перед тем, как лечь спать, или же притащила что-то с улицы. Открыла дверь, чтобы избавиться от вони, и растерянно захлопала глазами, увидев, как Адам выходит из машины и идет по дорожке к дому.

– Я пытался тебе дозвониться. Все нормально?

Вид у него был безумный, словно он спал меньше моего. Глаза нервно и тревожно бегали по сторонам, будто он что-то украл, хотя я знала, что Адам никогда этого не сделает.

– Зачем ты пытался дозвониться? – Я проснулась от свежего утреннего воздуха, отдельные фрагменты складывались в картину, которую мне хотелось видеть. – И вообще, что ты здесь делаешь?

– Мне нужно забрать кое-что из одежды.

– В семь часов утра? – Я не стала дожидаться объяснений. – Я уже в полицию звонить собиралась. Кто-то налил под дверь бензин.

Я удивилась своему спокойствию, учитывая данные обстоятельства. После того как я выгнала Адама из дома, у меня стало больше сил и уверенности, а недосып добавил отстраненности от происходящего, и я смотрела на себя будто откуда-то сверху.

– Что? – Адам диковато оглянулся по сторонам, словно злоумышленники находились где-то поблизости. – Когда? У тебя все хорошо? С Софией все нормально?

Было в нем нечто наигранное, словно он от меня что-то скрывал. Будто, внезапно поняла я, Адам вовсе не шокирован.

– Нормально. Прошлую ночь София спала со мной. Я позвоню в полицию и оставлю заявление.

– Лучше я это сделаю, все равно еду на работу. Тогда меньше шансов, что заявление отправится в корзину.

Позднее, когда София была в детском саду, я поменяла лампочку в светильнике над крыльцом и спросила тетю Мо, не видела ли та что-нибудь.

– Извините, дорогая, – ответила она. – Врач дал мне что-то, чтобы помочь заснуть, и теперь я сразу отключаюсь. Хотя… Пару недель назад по парку слонялась стайка подростков, они пытались поджечь мусорные баки. Может, это были они.

Я позвонила в полицию, чтобы передать им дополнительную информацию.

– У нас нет данных о хулиганстве по этому адресу.

– Мой муж заявил о нем сегодня утром. Сержант сыскной полиции Холбрук. Он из отдела уголовного розыска.

– Похоже, он пока этим не занимался. Вас держать в курсе?

Сразу после этого разговора я написала Адаму:

«Ты оставил заявление?»

«Да, все по форме. Не уверен, что они смогут что-нибудь сделать, но проверят известных им склонных к поджогу».

Я пристально глядела на телефон. Почему он не заявил? И почему соврал? Пришло еще одно сообщение:

«Мне было бы спокойнее, если бы я пожил дома с вами. Всего несколько дней, спать буду в гостевой комнате».

В потаенных уголках моего сознания начала зарождаться мысль. А может, это Адам налил под дверь бензин, сделав жалкую попытку заставить меня принять его обратно? Вообразил себя этаким рыцарем в сверкающих доспехах?

«У нас все нормально», – ответила я. Я не испугалась. Адам, может, и идиот, но не психопат.

– Вам всем нужно было немного поспать, – говорит Эрик, когда мы выходим из отсека для отдыха и спускаемся в салон по крутой винтовой лесенке. – До следующей пересменки еще очень долго.

– Спасибо, папа, – бормочет кто-то наверху. Слышится сдержанное хихиканье.

Эрик прав, надо было поспать, но болтовня девчонок отвлекала меня от навязчивого вопроса, как шприц-тюбик оказался на борту самолета. А вдруг за этим стоит Адам? Пытается заставить меня чувствовать себя виноватой в том, что я оставила Софию? Или надеется, что я так забеспокоюсь, что мне понадобится его поддержка? Может, это, как бензин, какой-то извращенный способ выставить себя моим рыцарем в сверкающих доспехах?

Те, с кем я работаю, ни при чем, это я точно знаю. Тут все иначе, чем у Адама с напарниками – они сотрудничают много лет и знают, что можно, а что нельзя. Я же каждую смену работаю с новыми людьми. Кто разыгрывает незнакомых людей?

В салоне мой взгляд падает на мужчину в кресле 3F. У Джейсона Поука свежее лицо и ямочки на щеках, от которых девочки-подростки тают, а их мамаши испуганно произносят: «Вот этого остерегайся». Надо было жить в пустыне, чтобы не посмотреть «Шутки Поука», культовый ютуб-канал. Он быстро сделался обыденным, когда переехал на четвертый телеканал. Вспоминается один эпизод, который мы смотрели с Адамом задолго до того, как у нас все разладилось. Поук одет священником – накладной нос, седой парик – и перевирает брачные обеты перед ничего не подозревающей парой. «Любить и ругать, в смысле, оберегать». Сдержанный смех гостей. Поук икает, выдает следующую строчку. Камера наезжает на пожилую даму, надувшую губы, когда Поук поворачивается спиной к счастливой чете и отхлебывает из вытащенной из-под сутаны фляжки с вином для причастия. У невесты отвисает челюсть. За ее спиной шафер покатывается со смеху, когда Поук снимает свой камуфляж, а из ризницы выходит оператор с камерой. «Очередная шутка Поука!» – звучит голос за кадром.

– Классика жанра! – воскликнул Адам, заливаясь смехом.

– Я бы лопнула от злости.

– Только сначала. Потом увидела бы смешное.

– Вот бедняжка. – На экране нам повторяли те же крупные планы, которые мы видели несколько секунд назад. Невеста в ужасе, ее мать в слезах. – Столько времени готовились, а затем появляется этот придурок и все портит.

– Это все шафер подстроил. Поук не учинил скандал на свадьбе.

– Пусть и так.

Я прохожу мимо кресла Поука, покосившись на экран, чтобы увидеть, что́ он смотрит. С удивлением вижу, что там показывают документальный фильм об Освенциме, и краснею, когда Поук поднимает голову и перехватывает мой взгляд.

– Отрезвляет, – произносит он слишком громко из-за надетых наушников.

Наверное, я сама принесла шприц-тюбик на борт. Помню, как перекладывала журнал из повседневной сумки в рабочую, может, шприц застрял между страниц. Или София случайно положила его в коробочку вместе с бисквитным пирогом? Вероятно, так и было.

Я не обращаю внимания на внутренний голос, шепчущий мне, что шприц лежал в школьной сумке Софии, а не в моей. Это не совпадение, что он упал из сумки в сумку не один раз, а дважды. Я обнаружила шприц до того, как открыла коробочку с пирогом. Не обращаю внимания на голос, напоминающий мне о бензине, налитом под дверь; о сброшенных звонках, которые я недавно стала получать; о странном поведении Адама в последние несколько месяцев. Не обращаю внимания ни на что. Это просто шприц-тюбик. Кому какая выгода от появления его в самолете?

Жаль, я не могу написать Бекке и убедиться, что все нормально, станция управления полетами сообщает, что там пока не могут заново запустить Вай-фай. Диндар сделал все возможное для обеспечения рейса: более широкие кресла в экономклассе, самые лучшие фильмы, очистка выхлопа двигателей и бесплатный Вай-фай для всех, независимо от класса. В толстом рекламном проспекте целая страница призывает пассажиров вживую комментировать полет в «Твиттере», используя хештег ЛондонСидней. Он будет просто в ярости.

Я оглядываю салон, пытаясь вычислить журналистов. Первой замечаю женщину с остро очерченным лицом, пишущую колонки в «Мэйл». В жизни она так похожа на свое фото под публикациями, что мне едва ли нужно сверяться со списком пассажиров, хотя я это и проделываю, желая убедиться окончательно. Пишет она под именем Элис Даванти, по летным документам она – Элис Смит. Может, Даванти она по мужу или это просто гламурный псевдоним.

На вычисление второго журналиста уходит больше времени. Я никого не узнаю ни в лицо, ни по имени, и без «Гугла» теряюсь. Медленно шагаю туда-сюда по проходам, заглядывая на экраны лэптопов и в раскрытые книги. Замечаю, что мужчина в круглых очках переснял карту вин в свой ноутбук, а когда иду мимо него во второй раз, он использует обычную камеру, а не телефон, чтобы сделать банальное селфи: «Задрал ноги, смотрю кино». Видно старую школу. Сверяюсь со списком пассажиров: Дерек Треспасс. Несмотря на все его стенания по поводу Вай-фая, он выглядит вполне довольным жизнью.

Я снова прикасаюсь к шприцу, чувствуя себя рядом с Софией и одновременно за тысячи километров от нее. Вспоминаю послание, оставленное ей на подушке, и гадаю, нашла она его или нет. Жаль, что нельзя ей написать. В кабине пилотов есть спутниковый телефон и УКВ-передатчик, при помощи которого летчики каждые полчаса связываются с авиадиспетчерами для проверки или же при входе и выходе из воздушного пространства какой-либо страны. Нередко по этим каналам передаются личные сообщения (мне доводилось летать на рейсах, когда сообщалось о рождении ребенка, а если на чемпионате мира по футболу играет сборная Англии, то отмечается каждый забитый ею гол), но у меня ничего экстренного нет.

– Хочу покрасить стены серым, а главную стену поклеить розово-золотистыми обоями. – Кармела рассказывает мне о купленной ими с бойфрендом квартире.

– По-моему, неплохо.

– Нужен мягкий диван с розовой бархатной обивкой, но вот интересно, а не слишком ли много одного цвета с розово-золотистыми обоями? Что скажешь?

– Наверное.

Я снова гляжу на часы. Время замедлилось, и я жду конца смены, чтобы улечься на койке и задернуть штору. Надеюсь, к тому времени появится Вай-фай, и я смогу написать домой.

В кухню вползает маленькая фигурка. Это Финли, который, наверное, стесняется нажать кнопку вызова.

– Привет, дорогой, – произношу я. – Хочешь что-нибудь перекусить?

Он протягивает мне наушники:

– Не могли бы вы…

– Опять? Господи, что же ты с ними такое делаешь?

На помощь приходит Кармела, развязывая узелки покрытыми белым лаком ногтями.

– Мои постоянно закручиваются. Я аккуратно их сворачиваю, а когда хочу что-то послушать, они как спагетти.

Из салона доносится крик, шум с обеих сторон нарастает. Слышно, как кто-то орет: «На помощь!» У меня душа уходит в пятки. Это наверняка женщина из экономкласса снова закатывает скандал у барной стойки.

Но едва я собираюсь идти разбираться, как в кухню влетает Эрик. Его обычно бесстрастное лицо пылает.

– Что случилось?

Не ответив, он тянется к микрофону громкой связи и говорит спокойным командным тоном, выдающим его волнение:

– Если на борту есть врач, его просят пройти в носовую часть лайнера.

– Кто-то из пассажиров заболел? – спрашивает Кармела.

Я жду, пока Эрик не рявкнет на нее что-то вроде «неужели не ясно?!» Однако он пристально смотрит ей в лицо, и я вижу, что его трясет.

– Не заболел, – отвечает он, – а умер.

Глава десятая

Пассажир 6J

Меня зовут Али Фазиль, и я жалею, что вообще полетел этим рейсом.

По проходам носятся бортпроводники. Повсюду паника – люди кричат, зовут на помощь, встают на сиденья кресел, чтобы посмотреть, что случилось.

Если честно, мне от этого становится легче, поскольку я знаю, что паникую не один я.

Весь полет мне приходилось сидеть вот тут с колотящимся сердцем и взмокшими ладонями, глядя, как все вокруг меня не обращают внимания на опасность, в которой мы оказались. Среди пассажиров наверняка есть неглупые люди, те, кто читает прессу, знает факты. Почему им не так страшно, как мне?

Я знаю, что вы думаете: вам любопытно, почему я полетел рейсом продолжительностью двадцать часов, если я не выношу перелетов? Но порой работа требует, чтобы вы летали, и иного выбора не остается.

Представляю, как бы я написал начальству электронное письмо со словами: «Вообще-то я очень нервничаю, когда летаю, и мысль, что все это время нужно находиться в воздухе, лишает меня сна…»

Какое там летать – меня бы просто уволили.

Сестра твердила мне, что надо увольняться, нельзя быть у кого-то на побегушках, но она знает недостаточно, чтобы все это понять. Есть, конечно, иерархия, как и в любой организации, но мы тянем одну лямку. Мы вроде как семья.

Я пытался избавиться от этой фобии. Прошел курсы гипнотерапии, рефлексотерапии и когнитивно-поведенческой терапии. Смешно, когда ты сам психолог, верно? Неважно, что я делаю: факты всегда одерживают верх.

Вы знаете, сколько людей погибло в авиакатастрофах с 1970 года? 83 772 человека. Разве от этого не запаникуешь? Не подумаешь сто раз, прежде чем подняться на борт самолета?

Причин много. Порой все просто – заканчивается топливо. С водителями автомашин это случается сплошь и рядом, верно? Никто намеренно не остается без бензина, но что-то происходит – приходится ехать кружным путем или застреваешь в пробке, – и вот ты внезапно ползешь и останавливаешься с мигающим красным индикатором топлива. Это очень неприятно: можно часами стоять на обочине или шагать несколько километров, чтобы наполнить канистру, после чего добраться до заправки. Но ты не погибнешь от пустого бензобака.

Если только не летишь самолетом.

В самолетах, знаете ли, топливо тоже кончается, и частенько. Они сбиваются с курса, плохая погода мешает им сесть, или кто-то ошибается в расчетах. Вам известно, что именно пилоты решают, сколько топлива им нужно, а не какая-то машина? А теперь вспомните, сколько раз вы ошибались в расчетах, потому что устали или поскандалили в семье – миллион причин найдется. Всего-то и нужно, что ошибиться, и…

Самолет не может остановиться на обочине. Там нет предупреждающего сигнала, и лайнер не в состоянии медленно затормозить и остановиться. От него не двинешься на заправку. Просто с неба рухнут вниз триста тонн металла.

Вместе с нами. Планктоном, несущимся навстречу смерти.

Иногда разбивается лобовое стекло, и пилота буквально высасывает прямо из кресла. Может случиться пожар: какой-нибудь идиот курит в туалете, а потом гасит окурок бумажным полотенцем для рук. Нас медленно окутывает дымом, пока мы не знаем, то ли задохнемся, то ли сгорим.

А порой, конечно же, это совершается специально.

Пассажиры просто сидят, едят, пьют и делают вид, будто абсолютно нормально висеть в воздухе, и нет ни малейшего шанса рухнуть с неба вниз. Никто не читает памятку по безопасности, не смотрит видео с инструктажем.

Разумеется, я все прочитал и посмотрел. Убедился, что знаю, где находятся выходы. Как только я оказался в салоне, то посчитал ряды кресел, и если погаснет свет, я смогу на ощупь пробраться к двери. Проверил, что спасательный жилет лежит у меня под сиденьем. Если бы было возможно, то вытащил бы кислородную маску и убедился бы, что она исправна.

Я хочу быть готовым ко всему.

В авиакатастрофах выживает более девяноста пяти процентов людей, находящихся на борту, хотя эти проценты включают аварии на взлетно-посадочных полосах, так что данной статистике верить нельзя. Сомневаюсь, что смогут выжить девяносто пять процентов, находящихся в «Боинге-777», который падает в море или врезается в гору. Вряд ли девяносто пять процентов выживут при пожаре, когда они замурованы внутри самолета.

Сейчас все стоят, так что я тоже поднимаюсь, и у меня перехватывает горло. На полу лежит мужчина. Позвали врача, она наклонилась над ним, но он не шевелится, а его лицо…

Я отворачиваюсь. Снова считаю ряды кресел до выхода, проверяю спасательный жилет, достаю памятку по безопасности и перечитываю ее. Жаль, что я не послушался сестру.

Я думал, мы погибнем одновременно: один жуткий, но, слава богу, мгновенный взрыв, который разметает осколки самолета и куски тел на тысячи метров. Но я, наверное, ошибался. Может, мы станем погибать поодиночке.

А этот мужчина – просто первый.

Глава одиннадцатая

19:00. Адам

– София!

Снег чуть смягчает морозный вечерний воздух, молчание становится ответом на мой панический вскрик. Я бегу через сад мимо недолепленного снеговика и трясу дверь сарая, замок на котором покрыт инеем. Сую голову в узкий проем между стеной сарая и забором и снова зову Софию, хотя слежавшийся снег не тронут. Высота у забора почти два метра, она никак не смогла бы через него перелезть, но я все-таки встаю на шаткий садовый стул и заглядываю за забор.

– София!

Когда ей было полтора года, мы пошли всей семьей в детский центр, где заметили женщину, слишком уж пристально смотревшую на нас. Она осторожно приблизилась, и я узнал ее по фотографии из альбома, составленного социальными службами. Это была биологическая бабка Софии, ей перевалило чуть за сорок, и в центре она находилась с самым младшим из своих детей, ровесником Софии. Она ничего не делала, но это нас встревожило, напомнив о мерах безопасности, о каких большинство семей даже не задумываются, размещая фото в «Инстаграме» и регистрируясь на «Фейсбуке».

Неожиданно нас охватила паранойя. Мы никуда не ходили, не оставляли Софию одну в машине, даже когда запирали входную дверь в нескольких метрах от нее. С течением времени биологическая родня Софии не предприняла никаких попыток вступить с нами в контакт, и мы немного расслабились, предоставив дочери независимость, которой так ей хотелось.

Но теперь все по-другому.

Риск больше, последствия хуже, и мне некого позвать на помощь. Ни социальные службы, ни полицию. Я сам заварил эту кашу.

– София!

Я хватаюсь на край забора, деревяшки впиваются мне в пальцы, когда я зову ее, крича в тишину парка. Тусклый зеленовато-желтый свет уличного фонаря падает на тропинку, но ничто не движется, лишь тени вокруг.

Весной, когда я еще цеплялся за иллюзию того, что не делаю ничего плохого, София убежала. Она лежала в кроватке, мы с Майной смотрели телевизор в гостиной и внезапно услышали ее шаги на лестнице. Хлопнула входная дверь. Я поднял голову и увидел во взгляде Майны ту же тревогу, которую ощутил сам. Мы вскочили, вылетели на улицу – я босиком, Майна в тапочках – и разделились, разбежавшись в разные стороны и называя ее имя.

Через двадцать минут я вернулся в дом, обезумев от тревоги. София сидела за кухонным столом и ела печенье, спокойная, словно и не было ничего. Я с облегчением обнял ее и почувствовал, что она на мгновение замерла, как это с ней всегда бывает.

– Ты где была? – спросил я, и чувство успокоения сменилось раздражением.

– Здесь.

София вообще не выходила из дома. Открыла дверь, потом хлопнула ею, а затем спряталась за плотной шторой, которую мы задергиваем зимними вечерами. София наблюдала, как мы, будто сумасшедшие, выскочили на улицу, и слышала наши панические крики, когда мы ее звали.

– Мне хотелось посмотреть, станете ли вы меня искать, – произнесла она бесстрастным и безразличным тоном, словно проводила научный эксперимент.

– Это ненормально, – сказал я позднее, когда Майна убедилась, что дочь крепко спит, а я прихватил винтом задвижку на двери, до которой Софии не дотянуться.

– Как мило ты отзываешься о своей дочери.

– Я не говорил, что она ненормальная, я сказал, что у нее ненормальное поведение. Ей нужна квалифицированная помощь. Психолог, например. Недостаточно навешивать на нее ярлыки диагнозов и отпускать нас с какими-то листовками. Господи, Майна, я не знаю, сколько еще смогу это выносить.

– Что ты хочешь сказать?

Я и сам не знал.

– Ты нас бросишь?

– Нет!

– Или, может, ты хочешь вернуть Софию обратно?! – крикнула она мне в лицо, но в тот вечер это было не самое худшее. Самое худшее было то, что в повисшем молчании Майна поняла: подобная мысль у меня уже зародилась.

– Конечно, нет, – ответил я, но было слишком поздно.

Я врываюсь в кухню, где Бекка все так же сидит у большого стола.

– Софии там нет.

– Она была здесь буквально секунду назад.

У Бекки отвисает челюсть, она оглядывает кухню, будто бы я ошибся – что София рядом со мной.

– Я вошла минуту назад. – Она опускает ноги на пол, ее мобильник падает на столешницу.

– Так все-таки, Бекка, секунду или минуту?

Ее ответ меня не интересует. Я снова зову Софию, пытаясь балансировать между «выходи сейчас же» и «я больше не сержусь».

– Она могла войти так, что ты не заметила?

Бекка направляется к задней двери и несколько раз зовет Софию осипшим от страха голосом.

– Не знаю. Наверное, могла.

Я обыскиваю дом, перейдя в «рабочий» режим и методично осматривая комнату за комнатой. Разнося повсюду снег, заглядываю в ванную, в сушильный шкаф, открываю дверцу в дышащий сыростью подвал в кухне, хотя Софии и не дотянуться до ключа. В доме ее нет, а когда я возвращаюсь в сад, то замечаю то, что раньше упустил из виду. В нижней части забора есть отставшая доска, подпертая перевернутым цветочным горшком. Вот только горшка на месте больше нет, там не присыпанное снегом пространство. Я наклоняюсь и приподнимаю доску, обнаружив дыру, через нее вполне может проползти ребенок. За деревяшку зацепился клочок красной шерсти.

Стоящая у меня за спиной Бекка начинает плакать.

– А что, если с ней что-нибудь случилось?

Она сама еще почти ребенок, но злости у меня от этого не убавляется. Мы платим ей за то, чтобы она присматривала за Софией, а не бездельничала, играя в телефонные игрушки или переписываясь с мальчиками. В голове у меня проносятся варианты один хуже другого, и все они усугубляются реальным положением вещей. Убийства, сексуальные посягательства, похищение и продажа детей – вот основы моей повседневной службы.

– В парк! – велю я. – Живо!

Пока Бекка бежит кружным путем – через дом и за угол – к главному входу в парк, я встаю на расшатанный садовый стульчик и перелезаю через забор, плюхнувшись на землю так, что лязгаю зубами. С противоположной стороны отставшей доски – утоптанный снег: здесь София, наверное, ползала на коленях. Там, где снег отгребали и отбрасывали, виднеются пучки травы. Затем тянется дорожка из небольших следов, уже слегка запорошенных выпавшим снежком. В нескольких метрах от забора из сугроба торчит слон. У меня сжимает грудь.

– София!

Я никогда и никуда ее не верну. И думал-то я об этом так, несерьезно. Представить не мог, как мы позвоним в социальную службу и скажем, что не справились, больше не хотим быть родителями Софии. Это была реакция на прятки, борьбу и нежелание обниматься. Зависть к родителям с нормальными детьми.

– София! – еще громче кричу я, не в силах скрыть панику в голосе, и несусь к центру парка. Будь это забег, я бы держал темп, соображая, сколько еще нужно одолеть, но сейчас этого не знаю и знать не желаю. Я бы целую ночь бежал, лишь бы найти дочь.

Уже давно стемнело, парк освещается редкими фонарями и неярким желтым сиянием от жилого микрорайона на противоположной стороне. Я использую телефон как фонарик и гадаю, насколько меня хватит, прежде чем позвоню в службу спасения. Через несколько минут поднимется вертолет, облетит лес и обследует озеро…

Я спотыкаюсь о корень дерева, хрипло дыша, хотя одолел всего-то метров сто. Страх буквально высасывает силы из тела.

– София!

Меня догоняет Бекка, лицо у нее измазано растекшейся тушью для ресниц.

– У входа никого.

Она смотрит на землю, на следы и закрывает ладонью рот, разорвав тишину громким стоном. Ее истерика возвращает мне спокойствие.

– Беги и проверь детскую площадку, а я поищу среди деревьев.

Я вспоминаю об озере с небольшим островком, где обитают утки. Бесконечные вопросы Софии. Сколько их там? Как их зовут? Как они узнают, что пора спать?

Неожиданно в морозном вечернем воздухе я слышу какой-то шум.

– Тихо. – Я хватаю Бекку за руку, и она вытирает слезы.

Снова шум.

Это смех.

– София! – Мы бежим на звук, сердце у меня стучит в такт бухающим по снегу ботинкам. Я вспоминаю день отъезда Кати и заплаканное лицо дочери. Страх и разочарование на нем – моя вина.

София за несколькими тесно растущими деревьями, она играет в снежки с группой подростков. Один из них наклоняется, загребает руками снег и легонько бросает его, попав Софии в руку.

– Быстро отошли от нее! – кричу я.

Обиженной или побитой София не выглядит, но мои руки сжимаются в кулаки. Приблизившись, я вижу, что передо мной даже не подростки, им, наверное, самое большее, лет одиннадцать-двенадцать. Трое застенчивых пареньков и девчонка. Выполняют чью-то грязную работу? Я подхожу еще ближе, не останавливаясь, пока они не видят, кто перед ними.

– Кто вас подослал? Кто велел вам увести ее?

Самый высокий паренек кривит губы:

– Ты, блин, о чем?

– Что вы здесь делаете?

– Это общественное место. У нас столько же прав тут находиться, сколько и у тебя.

– Вот только не рядом с моей дочерью.

София стоит, потупив взор. Я приподнимаю ее подбородок, чтобы видеть лицо. Она знает, что виновата, и вырывается.

– А откуда нам известно, что она твоя дочь? – спрашивает девчонка. В ее голосе звучит насмешка, но остальные понимают, что к чему.

– Она не очень на тебя похожа.

– Ага, может, ты ее похитил.

– Педофил!

– София, мы идем домой. – Я беру дочь за руку, но она вырывается. Пожалуйста, София, не сейчас.

– Она не хочет!

– Похититель!

– Педофил!

Я протягиваю ей слона, и София утыкается лицом в его мокрую шкурку. Потом достаю удостоверение и раскрываю его.

– Я сержант уголовной полиции Холбрук. Это моя дочь. А теперь валите отсюда.

Они бегут в сторону микрорайона, негромко крикнув: «Чмошник!» – оказавшись на безопасном от меня расстоянии.

Я смотрю на дочь, сердце у меня колотится, стараясь успокоиться настолько, чтобы я ее не пугал.

– Зачем ты это сделала?

– Здесь снег лучше.

– Я подумал, что тебя кто-то украл. – На глаза у меня наворачиваются слезы. Я опускаюсь на колени, брюки мгновенно промокают от снега, я протягиваю к ней руки. – Иди ко мне, дорогая.

Когда София еще только начинала ходить, дети всех наших друзей преодолевали страх разлуки, в то время как мы боролись с обратным явлением. Приятели Софии плакали, когда их оставляли в садике, или цеплялись за родителей вместо того, чтобы обследовать детский центр.

– Она такая уверенная, – говорили взрослые, восхищаясь тем, как София ковыляла, не обращая ни на что внимания. – Ей бы быть прилипчивой после того, что она пережила.

Теперь я много знаю о нарушении привязанности. Оно очень распространено среди приемных детей, особенно среди тех, кто жил у временных опекунов, прежде чем обрести постоянную семью. Помню симптомы (в случае Софии – это отказ от привязанности и неоправданная привязанность к незнакомым) и лучшие способы их устранения. София не виновата – она жертва обстоятельств.

Чего я не знаю, и никогда не знал, – это как унять причиняемую этим боль.

Мои чувства, конечно, никого не волнуют. Это София получает помощь, и по праву – любой брошенный матерью ребенок заслуживает находиться в центре внимания. Мне бы научиться подниматься над всем этим, улыбаться, когда дочь вырывается из объятий, и твердить себе: «Я останусь с тобой, если ты передумаешь».

Сами попробуйте.

Попробуйте повести себя так с ребенком, которого вырастили, с первого взгляда полюбили, как своего. Попробуйте, а потом говорите мне, что у вас сердце кровью не обливается.

София пристально смотрит на меня и, не отводя взгляда, протягивает руку Бекке. Та колеблется, а потом берет ее ладошку. В горле у меня встает комок, мне кажется, что я задохнусь.

– Эм-м… – начинает Бекка, елозя ботинками по снегу.

– Возвращайтесь в дом!

Я чуть отстаю, а когда они уходят, сижу в темном заснеженном парке и тихо плачу.

Через полчаса мы с Софией едим оставленную Майной лазанью. Дочь выковыривает оттуда кусочки красного перца и складывает их на краю тарелки. Бекка съела салат и три ломтя тоста – вегетарианский бургер сгорел так, что весь обуглился. Я запер заднюю дверь на замок, а входную – еще и на задвижку, если Софию снова потянет на улицу. Потом смотрю на Бекку:

– Тебе домой бы надо.

– Все нормально, сегодня вечером я никуда не собиралась.

– Я не… – Не знаю, как закончить, чтобы не вызвать к себе презрения. Или жалости. Майна оставила в конверте деньги для Бекки. За переработку я ей заплатить не смогу. – Я не добрался до банкомата.

– Ничего. Я еще чуть-чуть побуду. Помогу вам ее уложить.

Интересно, много ли Бекка знает о наших с Майной неурядицах? Майна говорила ей, что не доверяет мне, не считает, что я гожусь на то, чтобы присматривать за собственной дочерью? Просила ли она ее остаться, пока София не ляжет спать?

Может, это и не Майна. Например, Катя сказала, что мне нельзя доверять. Они были с Беккой знакомы, но подружились ли? Насколько они сблизились? Сообщила ли Катя все Бекке, хотя я велел ей держать язык за зубами? Паранойя охватывает меня, словно зуд, который нельзя унять.

– А можно нам бисквитного пирожка? – спрашивает София. – Он вон там. – Она показывает на жестяную банку рядом с чайником, я снимаю крышку и ставлю жестянку на стол. – Я сама его испекла.

– Умничка. – Бекка отламывает кусочек. – Я тоже люблю готовить. А ты знала, что можно совершенно бесплатно собирать ингредиенты на природе? Я делала печенье с сосновыми иголками, можно еще одуванчики использовать. Есть масса веб-сайтов о поисках полезных растений.

– Странно. – София смотрит на меня, заскучав от разговора, которого не понимает. – Хочу снова на маму посмотреть.

Я запускаю «Полетный радар-24» и передаю ей телефон.

– Спасибо, папа. – Она улыбается мне лучезарной улыбкой, от которой у нее появляются ямочки на щеках, и я, разумеется, улыбаюсь в ответ. София полна противоречий и не осознает, что, всякий раз отдаляясь от меня, вонзает мне нож в сердце.

Конечно же, она не понимает, сказала бы Майна, ей всего пять лет! А ты взрослый, и именно ты должен все понимать.

София ведет пальчиком по линии маршрута самолета Майны.

– Пассажиры получают обед, потом ужин, а затем завтрак, – говорит она Бекке, – а между ними перекусы и много напитков.

– А ты когда-нибудь летала на самолете?

– Да сто раз! Я была во Франции, в Испании, в Америке…

– Везет же. В твоем возрасте мы раз в год отправлялись в кемпинг, а за границей я была только в прошлом году, и то ездила на пароме.

– В кемпинге тоже здорово, – добродушно произносит София. Она соскакивает со стула и прыгает на колени к Бекке.

Люди не совсем понимают, что такое нарушение привязанности. Они видят, как София лезет обниматься, как ей хочется рассмешить почтальона, перед ними ласковая, нежная и любящая девчушка. Да, в ней все это присутствует, но вместе с массой проблем, означающих, что ее приветливость не всегда направлена в нужную сторону.

– Ну, я вообще никаких проблем не вижу, – заявила моя мама после того, как несколько часов посидела с Софией. – Устроилась у меня на коленях, слушала сказки. Просто прелесть, а не малышка.

Мама огорчилась бы, узнав, что Софии легче устанавливать отношения с теми, кто не имеет для нее особого значения. С почтальоном, с сиделками, с бабушками и дедушками, которых видит раз в несколько месяцев. Им она откроет сердце, поскольку не ожидает ничего взамен.

А с нами? Вот мы имеем для нее значение. Любить нас означает получать боль – или же так подсказывают ей инстинкты.

Я начинаю убирать со стола.

– Мы много путешествуем только потому, что Майна работает в авиакомпании. В аэропорту ждем, не появятся ли свободные места. Порой просто возвращаемся домой, правда, София?

– Мне не нравится, когда так получается.

– Мне тоже.

София начинает рассказывать Бекке о емкости топливных баков «Боинга-777», и та смеется.

– Ты действительно все изучила?

– А еще я могу управлять самолетом.

– Неужели? – удивляется Бекка, и лицо дочери становится недовольным.

– Да. Папа, скажи ей.

– В аэропорту устроили семейный день, – объясняю я. – Майна повела дочь на полетный тренажер, который используется для обучения. У Софии неплохо получилось, и у Майны тоже.

– Я стану пилотом.

Интересно, устроят ли в полицейском участке день открытых дверей и понравится ли Софии сидеть в полицейской машине, примерив форму?

– Мама хотела быть пилотом.

Я наполняю раковину горячей водой, вспоминая свою первую встречу с Майной. Фотографию, которую она мне показала, где лицо у нее сияло неподдельной радостью.

После того как Майна забыла обо мне, я предпринял попытку разыскать ее. На «Фейсбуке» ее не было, и я отправился в аэропорт, где располагалась учебная база. Охранник у входа отказался искать ее имя и фамилию, объяснив, что нельзя раскрывать персональные данные. Но когда я уже уходил, он крикнул мне вслед:

– Попробуйте спросить в «Белом олене», он за углом! Там тусуются почти все курсанты.

Я потягивал теплое пиво, пока не зашла группа курсантов, обсуждавших прогноз погоды на следующий день.

Майна бросила учебу.

– У нее случилась паническая атака в первый раз, когда она подняла самолет в воздух. – Бывший сокурсник Майны старался сдерживать насмешку. – В результате они едва не разбились. Полный вылет.

– Точно знаете?

Я обернулся и увидел мужчину постарше, сидевшего у стойки. Он смотрел на нас, удивленно подняв брови. Потом кивнул мне.

– Вик Майербридж. Я инструктор. На Ксавьера не обращайте внимания, он вечно все преувеличивает.

– Так у Майны не было панической атаки?

Вик ответил взвешенно и обтекаемо:

– Опасности катастрофы не было. К тому же у нас многие отсеиваются, учиться тут нелегко. Она не первая, кто понял, что это не ее, и не последняя. Порой складывается так, что кому-то что-то не суждено.

– Полагаю, вы вряд ли знаете, где Майна теперь?

– Простите, не имею ни малейшего понятия.

Вот и все. Она действительно обо мне забыла.

Три месяца спустя я увидел, как Майна заходила в магазин на главной улице. Я рванулся через дорогу, едва под машину не попал, и все для того, чтобы резко остановиться. Что это я подумал? Захотелось снова быть посланным, только на сей раз прямым текстом и в лицо?

А может, она просто потеряла мой номер?

Я все еще колебался, когда Майна вышла на улицу. Она сделала короткую стрижку. Прежние сумасшедше-буйные кудряшки исчезли, уступив место ровно зачесанным волосам, слишком коротким, чтобы виться. От этого черты ее лица стали резче, а глаза сделались больше, и я испытал тот же самый прилив желания, что и при первой встрече.

– Ой! – воскликнула она.

– Привет!

– Я не позвонила. Прости.

– Это неважно.

– Правда?

– Ну…

Майна глубоко вздохнула:

– Если бы я позвонила сейчас… В смысле, не прямо сейчас, но если бы когда-нибудь тебе набрала и предложила бы встретиться… Может, было бы поздно?

Не было ничего беззаботного в той дурацкой улыбке, в которой я расплылся буквально до ушей.

– Классно. Тебе дать мой…

– У меня есть.

– У тебя остался мой номер?

– Естественно.

В ту пятницу после бара и ужина в индийском ресторане Майна поехала ко мне и осталась там до утра понедельника.

Наверное, не совсем обычная история любви, но наша.

– Если Майна хотела быть пилотом, – рассуждает Бекка, – как получилось, что она стала стюардессой?

– Она передумала.

Я пытался уговорить Майну вернуться в школу пилотов, возможно, обратиться к психологу, чтобы справиться с причинами панической атаки, но она возражала. Майна сменила пару работ, но ей было тяжело сосредоточиться. После смерти матери она сказала, что нужно подвести итоги и немного передохнуть.

– Я сильно ее разочаровала, – заявила Майна. – И папу тоже. Они заплатили за мое обучение огромные деньги, а теперь у отца не осталось даже дома, который они оба так любили. Им просто хотелось, чтобы я сама чего-то достигла.

– Нет, они хотели, чтобы ты была счастлива.

А счастлива Майна не была, исчезла та радость жизни, которой она лучилась в нашу первую встречу. Я осторожно предложил несколько других профессий, связанных с путешествиями, какие Майна любила, и с полетами, которые обожала. Сначала она колебалась, но сходила на день открытых дверей, кое-что изучила и в итоге выбрала подходящую.

Я бросаю Бекке кухонное полотенце.

– Вообще-то их называют бортпроводницами, а не стюардессами.

Бекка вскидывает брови.

– Вот так политкорректно? – смеется она и вытирает посуду. – Здорово! Вас можно называть констеблем или коннетаблем.

– Сержантом уголовной полиции, – бормочу я, но Бекка уже разговаривает с Софией.

– Пошли, давай-ка тебя искупаем и уложим спать, а папа почитает тебе сказку.

– Хочу, чтобы ты мне сказку почитала, – слышу я, когда они поднимаются наверх.

Слышатся звуки наполняемой ванны, я наливаю себе бокал вина, одним глотком отхлебываю сразу половину, поглощенный воспоминаниями. У нас с Майной был еще один шанс остаться вместе, а я все разрушил.

Наверху с хихиканьем носится София, и я знаю, что Бекка притворяется чудовищем из ванны. А скоро, когда ванна наполнится, это чудовище поймает Софию и тоже превратит в монстра с пузырчатой бородой и пенными рогами. Это ее любимая игра, уступающая только «полету»: Майна на спине с задранными вверх ногами, София балансирует на ее вытянутых горизонтально ступнях, раскинув в стороны руки и ноги и изображая парашютиста в затяжном прыжке.

Раздается звонок в дверь, я иду открывать, держа в руке бокал. Замираю, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Иногда заходит Мо, видя у дома мою машину, с просьбой чем-нибудь помочь. Но не в такое время и не в такую погоду. Я ставлю бокал на полочку около окна и медленно отодвигаю верхнюю защелку, еще раз убедившись, что София на втором этаже, в безопасности.

Моя осторожность себя оправдала. Передо мной мужчина ростом метр восемьдесят, широкоплечий. Голова у него выбрита до зеркального блеска, единственное темное пятно – обвивающая шею зеленоватая татуировка.

– Ну что, Адам?

– Я вас знаю?

Его лицо медленно расплывается в улыбке. Он в черном пуховике и джинсах, ботинках со сбитой на мысках кожей, из-под которой виднеются стальные накладки.

– Нет. Но я знаю тебя.

– Не понял. – Я кладу руку на дверной косяк, но мужчина меня опережает, делает шаг вперед, вталкивает в коридор и прижимает к стене. Бокал падает, вино растекается по полу. Я поднимаю обе руки ладонями наружу. – Слушай, приятель…

– Я тебе не приятель. И не финти со мной, Адам. Я выполняю свою работу, как и ты – свою. У тебя есть время до полуночи, иначе…

Незнакомец не заканчивает. Мускулистой рукой хватает меня за шею и с силой швыряет об стену. Я резко бью его в живот, но он одновременно поднимает правую руку и с размаху ударяет меня по лицу. Потом отпускает меня, я снова бью его, кровь заливает мне глаза, а он хватает мою руку и закручивает ее за спину, потом швыряет меня головой об стену – раз, два, три. Бросает меня пол, я переворачиваюсь на бок, прикрыв руками лицо и отбиваясь от него ногой. Но там слишком мало места, я не могу точно попасть, и от удара ногой меня скручивает так, что вот-вот отключусь. Он бьет меня снова и снова, и у меня нет выбора, кроме как сжаться в комок, защищать голову и ждать, пока это не закончится.

Кажется, незнакомец бьет меня несколько часов, хотя проходит, наверное, всего пара минут. Он останавливается, и я чувствую, как он нависает надо мной, тяжело дыша.

– Это тебе от босса.

Он харкает, и через мгновение я ощущаю, как густая слюна залепляет мне ухо. Незнакомец уходит, оставив входную дверь открытой, а я плююсь кровью на ковер в коридоре.

Глава двенадцатая

Пассажир 17F

Меня зовут Джордж Флит, и я пассажир рейса № 79.

Когда вы ходите по магазинам и проголодаетесь, то берете сэндвич? Или бургер? Может, вы съедаете его в торговом центре или выходите на улицу и присаживаетесь на скамейку? Или даже съедаете его на ходу? Правильно?

А теперь я вам расскажу, как это происходит со мной.

Прежде всего мне нужно подготовиться психологически. Мне действительно это нужно? Так ли я проголодался, чтобы на это решиться? Черт подери, да, разумеется, проголодался. Я всегда, блин, голодный. Ладно, значит, надо есть. Меня бросает в пот от одной мысли о еде, но я поем.

Мне хочется бургер, но стану ли я его брать? Когда калории – вот они, выписаны на каждой висящей на стене картинке? Нет. Не возьму. Значит, сэндвич. Встаю в очередь и начинаю разглядывать в витрине подносы, где лежит тунец, яйца, и все приправлено майонезом.

Вы раньше знали, что можно чувствовать, как люди на тебя смотрят? Никогда подобного не испытывали? Вам повезло. Затылок жжет, словно облитый кислотой, еще до того, как услышишь шепот и смешки. Еще хуже, конечно, когда я заказываю. С ветчиной и салатом, думаю я. То, что надо. Это здоровая пища.

– Майонез добавить?

В животе у меня урчит. Кто-то смеется. Я качаю головой.

– Масло?

Почти всегда я и от него отказываюсь. Лучше глотать сухой хлеб, чем слышать колкости. Но порой хочется есть то, что едят остальные. Есть и даже не думать, что там внутри.

– Да, – отвечаю я. – Масло в самый раз. Спасибо.

Сзади кто-то усмехается. Что-то бормочет. Я прикладываю карточку, забираю сэндвич и стараюсь побыстрее выйти, пока не зальюсь краской, когда люди поймут, что все-таки достали меня. Я все уже слышал. Жиртрест. Может, салат возьмете? Про физкультуру слышал? Хрю-хрю…

Я всегда был крупным. И рослым. Широкоплечим. Толстым. В тринадцать лет у меня сиськи были больше, чем у девчонок. В первый день перед выпускными экзаменами в школе я вышел в коридор и увидел, что привезли письменные столы с приваренными к ним сиденьями. Сбоку проем, чтобы сесть. Мне показалось, будто меня вот-вот вырвет. Я встретился взглядом с мистером Томасом, безмолвно умоляя его понять, что я никак не смогу втиснуться на такое сиденье, они сделаны для гребаных «Добываек», а он лишь взглянул на свою планшетку и вычеркнул меня из списка.

Знаете, меня по этому поводу до сих пор мучают кошмары. Просыпаюсь в темноте, в поту, потому что мгновение назад я был там и слышал смех сотни ребят, эхом разносившийся по спортзалу. Я сгорал от унижения и стыда, пока все рассаживались, а я стоял и ждал, пока мне приволокут стол и стул.

В шестой класс я не вернулся.

Ну, так вот. Покупаю сэндвич. Может, я иду с ним в парк и шагаю, пока не найду скамейку без подлокотников. Они для того, чтобы люди не ложились на скамьи, но постарайтесь втиснуться между подлокотниками, когда твои тренировочные штаны заказаны на сайте для очень полных людей. А если просто плюхнуться на траву и со вкусом съесть сэндвич под лучами солнца? Да. Если я попытаюсь так усесться, то без посторонней помощи мне вряд ли удастся снова встать.

К тому времени, когда я нахожу местечко, где присесть вдали от осуждающих взглядов людей, считающих, что толстякам не нужно есть, сэндвич уже теряет свою аппетитность. Но человеку, знаете ли, все-таки нужно есть? Сокращения калорий на пятьсот в день достаточно для равномерного похудения, считают они. А для меня это по-прежнему означает необходимость поглощать больше трех тысяч калорий ежедневно.

Вот что забавно – я не очень часто выхожу из дома. Хватит с меня конфузов в пабах, когда не знаешь, выдержит тебя стул или нет, а стоять я долго не могу, потому что начинают болеть ноги. Вот ведь ирония судьбы: мне хотелось стать стендап-комиком.

Сами видите, я комичен и смешон. Наверное, не сейчас и не здесь, но я могу таковым выглядеть. Единственный способ это все преодолеть – посмеяться над собой. Говорят, не будешь смеяться, станешь плакать.

Так вот, в самолете, поняв, что привязной ремень слишком короток для меня, я пошутил, сказав сидевшему слева от меня мужчине:

– Я – ваша подушка безопасности, только, похоже, надулся я рановато!

Он натянуто улыбнулся, хотя половина моей ягодицы переваливалась под подлокотником на его кресло. Интересно, каково ему будет наклоняться влево пять или десять часов подряд. Я видел его лицо, когда перелез на свободное место рядом с ним. Почему его угораздило оказаться по соседству со мной?

Слава богу, мне дали место с краю, у прохода. Это значит, что надо поворачиваться каждый раз, когда провозят тележку, так что нужно не спать двадцать часов. Для грешников нет отдыха, разве не так говорится? Меня бы устроил бизнес-класс, где больше места, но везде своя иерархия, куда ни сунься, а я всегда стоял на низшей ступени.

Я знал, что не смогу опустить откидной столик, и не пытался, пусть это и означало бы отказ от кормежки. По всем карманам я разложил питательные батончики, чтобы съесть их в туалете, при условии, что я сумею туда влезть. Есть о чем подумать, голова у меня была забита мыслями, когда самолет взлетел.

Но в Австралии у меня все изменится. Сброшу лишний вес, заведу друзей, стану заниматься стендап-комедиями. Рейс № 79 знаменует собой окончание главы, которую мне не хочется перечитывать, и первую страницу иной, новой. Я начинаю с чистого листа.

Я никогда не чувствовал себя таким счастливым.

Глава тринадцатая

11 часов до Сиднея. Майна

Лицо у пассажира беловато-желтое и лоснится от пота. Рядом с ним сидит на корточках врач – женщина из экономкласса, с аккуратным «хвостиком» и сережками-гвоздиками в виде подковок.

– Мне очень жаль.

Около меня Кармела то ли ахает, то ли всхлипывает. Я обнимаю ее за плечи, чтобы успокоить и самой не упасть, потому что внезапно у меня подкашиваются ноги. Новость разлетается по салону приглушенным испуганным шепотом, и пассажиры, бесцеремонно вставшие на сиденья и наблюдавшие за происходившим, медленно опускаются в свои кресла. Я вижу, как в дальнем углу салона вытягивает шею Элис Даванти. Она перехватывает мой взгляд и садится, опуская в карман телефон. Она что, фотографировала?

– Как вы думаете, что произошло?

Я не в силах оторвать глаз от лежащего передо мной тела, от его пустых вытаращенных глаз и бледной кожи на оголенной груди.

Врач снимает накладки дефибриллятора и осторожно застегивает на покойном рубашку.

– Похоже на приступ. Возможно, инфаркт.

– Он действительно жаловался на недомогание.

Все поворачивают головы. У своего кресла стоит высокий мужчина в очках и с ухоженной бородой. На нем спортивная фуфайка, он постоянно одергивает рукава, словно ему очень неудобно внезапно оказаться в центре внимания.

– Недавно мы стояли в очереди в туалет, и он прижимал руку к груди. Говорил, что у него изжога.

– Он лакал портвейн, словно смородиновый морс, – раздается с противоположного конца салона рядом с баром голос футболиста Джейми Кроуфорда, вовсе не страдающего застенчивостью. Даже под дулом пистолета я не смогла бы назвать команду, за которую он играет. Однако, благодаря бульварным журнальчикам в парикмахерской и своей нелепой способности запоминать никому не нужные факты, я знаю, что Кроуфорд ушел из спорта в тридцать четыре года, владеет особняком на восемь спален в графстве Чешир и чудесным образом живет душа в душу с женой Кэролайн, несмотря на то, что перетрахал несколько женских оркестров. Они оба в спортивных костюмах: он – в сером, она – в нежно-розовом с вышитым стразами словом «любовь» на груди.

– И еще два пирожных с кремом, – добавляет жена футболиста.

– Хорошо. Спасибо. – Мне вдруг становится жаль лежащего на полу беднягу, чьи вкусы раскритиковали незнакомые ему люди. – Не могли бы вы расступиться и освободить нам немного места? – Джейми и Кэролайн удаляются обратно к бару, а я поворачиваюсь к Кармеле: – Ты в норме? – Та молча кивает. – Пойду сообщу пилотам.

Я прохожу несколько метров к кухне и беру список пассажиров, выясняю, что покойного звали Роджер Кирквуд. Около кабины пилотов набираю код доступа и жду несколько секунд, пока пилоты увидят на камерах, что я одна. Раздается жужжание, я захожу внутрь, и меня охватывают противоречивые чувства, что случается часто, когда я попадаю в святая святых самолета. Панели инструментов тянутся перед двумя креслами, между которыми их еще больше. Индикаторы показывают высоту, скорость и уровень топлива. От рядов переключателей на потолке небольшая кабина кажется еще теснее, и лишь бескрайняя яркая белизна за обзорным стеклом спасает от клаустрофобии.

Я могла бы здесь сидеть. Справа – вторым пилотом или, возможно, когда-нибудь в кресле командира корабля. Я могла бы быть той, что ведет экипаж по аэропорту и инструктирует его перед каждым рейсом. Приветствовать пассажиров на борту или во время полета идти по салону, словно шеф-повар в фешенебельном ресторане. Чувствовать руками не передаваемый словами рывок, когда взлетает «Боинг-777».

Однако…

Шум в ушах напоминает мне, что я его еще не преодолела. Я могу сдерживать его ровным дыханием, отводя взгляд от приборов. Сосредоточиваясь на своей работе. Однако он не исчезает. Он – это страх.

Бен зевает так широко, что у него видны миндалины. Он быстро закрывает рот, когда я сообщаю о случившемся.

Льюис делает пометки в полетном протоколе.

– Черт! – Он смотрит на Бена. – И что бы ты сделал?

– Прямо сейчас? Накатил бы пивка и улегся бы спать в своей постели. Но за неимением этого мне бы очень хотелось, чтобы полет проходил как по маслу.

– Поздно уже.

Бен обращается ко мне:

– Он бизнесмен?

– Да.

– Летел один?

Я киваю.

Бен барабанит пальцами по колену.

– Оставь его как есть.

– Ты уверен?

– Сейчас мы между двух огней. Диндар взорвется, если мы провалим его бесценный первый рейс. Убедись, что ширма закрывает его кресло со всех сторон, потом усади его и чем-нибудь накрой. Немного убавь отопление. – Он улыбается, а я сглатываю горечь, подступившую к горлу от его слов. До Сиднея нам осталось лететь более десяти часов.

Правила поведения в случае смерти пассажира – один из тех разделов руководства по обучению экипажа, который бегло пролистываешь в надежде, что шансы воспользоваться приводимой там информацией невелики. Но самолеты – это города, летящие по воздуху, а в городах люди живут и умирают. Пассажир, занимающий кресло 1J, не будет официально объявлен умершим, пока мы не приземлимся, и до того момента наша обязанность по отношению к нему та же, что и касательно других пассажиров. Проявлять заботу.

По-моему, Роджер Кирквуд весит больше, чем вообще может весить человек. Мы с Кармелой берем его за ноги, а Эрик с Хассаном подхватывают за плечи. Мы тащим его к креслу и кое-как усаживаем. Кармела старается не плакать.

– Я его накрою, – говорю я. – А вы идите и проверьте пассажиров, убедитесь, что у всех все нормально. Кое-кому, похоже, нужно выпить крепкого чаю с сахаром или даже коньяку. Мне-то уж точно.

В проходе на полу лежит бокал, упавший, когда покойнику стало плохо. На ковре алеет кроваво-красное пятно. Я поднимаю бокал. На дне осталось немного жидкости, однако есть и нечто еще – зернистый осадок вроде того, когда в чае размякает печенье. Я нюхаю, но чувствую лишь запах портвейна.

Вскоре после того, как я начала работать в «Уорлд эйрлайнс», какая-то женщина задремала во время короткого рейса на Барселону и не проснулась. Самолет был забит под завязку, и ее некуда было переместить. Она осталась в своем кресле, привязанная ремнем и державшая руку дочери, пока мы не сели. Аварийные изменения курса – ситуация распространенная, если есть шанс спасти кому-то жизнь, но я слышала о телах, лежавших поперек трех кресел или даже на полу в кухне. Одна городская легенда, часто передававшаяся из уст в уста, когда я училась, повествует о невезучем экипаже, который поместил тело в туалет, а потом едва сумел его оттуда достать, потому что наступило трупное окоченение.

Я вздрагиваю, выпрямляя ноги мистера Кирквуда. Кто-то, возможно врач, закрыл ему глаза, пока я говорила с Беном и Льюисом, но рот у него открыт, язык свесился набок и выступает из-за посиневших губ. На пальце обручальное кольцо, припухшие ткани удерживают его на месте. Родственников не уведомят до тех пор, пока мы не сядем и его официально не объявят скончавшимся. Я гадаю, махала ли жена ему рукой на прощание в аэропорту, или же родня будет ждать его в Сиднее, чтобы поприветствовать на родной земле?

Одеялом он не пользовался, так что я достаю его из пластикового пакета и накрываю им ноги, одергиваю смявшийся пиджак, словно ему от этого станет удобнее. В левом кармане лежит бумажник, я достаю его, чтобы хранить в кухне до конца полета. Кражи на борту у нас явление редкое, и я не могу представить, что у кого-то хватило духу и наглости обчистить тело, но все-таки у нас бумажник будет в надежном месте. Это черный, дорогой, однако простой кусочек свернутой пополам кожи. Когда я раскрываю его, оттуда выпадает фотография, сделанная на домашнем принтере и дешевой бумаге.

Я протягиваю руку, чтобы не упасть, хотя самолет не болтает. Этого быть не может. Совпадение, только и всего, какое-то случайное сходство.

Однако это не совпадение. Я знаю это лицо так же хорошо, как свое собственное.

Это фотография Софии.

Глава четырнадцатая

Пассажир 1В

Меня зовут Мелани Поттс, и я лечу рейсом № 79, чтобы почтить память брата.

Бортпроводницы накрыли мертвое тело одеялом. Не знаю, чего я от них ожидала – что они с ним сделают и куда, я думала, его поместят, но все получилось не так. Все продолжили есть и пить, смотреть киношки, а мертвец находится в нескольких метрах от них. Сюрреализм сплошной.

Единственный другой труп, который я видела, – это тело брата. Мне не хотелось на него смотреть, но я собиралась с ним попрощаться, а потом радовалась, что ушла. Верно говорят, что мертвое тело становится каким-то пустым. Это просто вместилище для индивида, который там обитал. Если вы того же мнения, то не так странно и неприятно оставлять труп в бизнес-классе.

Моего брата убили полицейские. Может, это не заявляется в судебных протоколах, однако я вас уверяю, что именно так все и произошло. Их было шестеро – каждый больше моего младшего брата, – услышавших акцент, вынесших суждение и увидевших то, что им хотелось увидеть.

– Было необходимо применить меры сдерживания, – заявил на суде один из офицеров, – поскольку он проявлял признаки нарастающей агрессивности.

А вы бы не проявили агрессивность, если бы на вас уселось полдюжины легавых? Вы бы не отбивались, не пинались и не кусались, чтобы их сбросить? Именно это он и делал, мой младший братик, а они прижали его к земле так, что он вздохнуть не мог. Позиционная асфиксия – вот как они это называют.

А я называю это убийством.

Вокруг бесконечное пустословие по поводу разоблачений коррумпированных полицейских, а также имеющих склонность к насилию и страдающих психическими отклонениями. Постоянно кого-то из них подвергают публичному осуждению, а общество и блюстители закона дистанцируются от них, чтобы заявить: он сам во всем виноват, мы тут ни при чем. Но если копнуть чуть глубже, то обнаружатся сотни жалоб на полицейский произвол, тысячи жалоб на грубость, расизм, предвзятое отношение и пристрастность. Общество и правоохранители держат закон на своей стороне, поскольку они и есть закон, а в масонских ложах полно судей, магистратов и бюрократов от власти. Одного рукопожатия достаточно, чтобы навсегда избавиться от бедного парнишки из неблагополучного района, оказавшегося не в том месте и не в то время.

Итак, что мне оставалось? Сначала – плыть по течению. Потом – стремиться к самоубийству, и так надолго, что это сделалось для меня нормальным. Скажу честно, бывали дни, когда я не могла встать с кровати, а если и удавалось выпихнуть себя на улицу, то обнаруживалось, что я шагаю посередине автодорожного моста, гляжу на грузовики и думаю: «Просто сделай это. Покончи раз и навсегда».

Но я этого не совершила. Потому что тогда бы убили двоих, и зачем все это? Что я оставлю миру после себя? Я сделалась бы такой же незаметной и невидимой в своей смерти, каким мой брат был в жизни. И в суде. Я вынесла из всего случившегося лишь то, что нужно проживать каждый день так, чтобы он был важен и имел значение.

Я начала писать парламентариям и выкладывала видео на «Ютубе». Встречалась с родственниками тех, чьи близкие были убиты полицейскими, тюремными конвоирами или халатными медсестрами в больницах, где хозяев и главврачей заботило лишь итоговое сальдо. Я говорила от имени всех нас.

Приглашения приходили со всей страны. Группы активистов, женские организации, образовательные и благотворительные учреждения хотели побольше узнать и помочь. Приглашали меня также власть имущие – полицейские управления и муниципалитеты, формально продвигавшие мультикультурализм, – и я смиряла гнев, чтобы донести до них свои мысли и взять чек, который позволил бы мне где-то еще выступить совершенно безвозмездно.

Люди заплатили за мои выступления за границей. Через три года после гибели брата я вышла из салона первого класса в Вашингтоне и едва не расплакалась. Мой голос стал иметь значение, и его жертва – тоже. Я радовалась тому, что так и не шагнула вниз с автодорожного моста.

Оставшись жить, я смогла дать миру гораздо больше.

Глава пятнадцатая

20:30. Адам

Бекка что-то кричит сверху, но из-за звона в ушах я ничего не слышу. Пытаюсь ответить ей, но во рту у меня полно крови, и меня чуть не рвет, когда она затекает в горло. Больно дышать, тупая боль стучит в пояснице и в животе.

– Адам? Все нормально? Кто это был?

Я с трудом поднимаюсь на четвереньки и ползком двигаюсь к входной двери. По нашей улочке никто не ездит, если только не направляется к некогда принадлежавшим ферме коттеджам, но я не могу рисковать, чтобы кто-то начал задавать вопросы.

У тебя есть время до полуночи.

У меня вырывается стон. Что же делать-то?

– Вы в норме? Я слышала, как дрались, но София была в ванне и… Господи, сильно вас поранили? – Бекка стоит посреди лестницы, там, где она делает поворот.

– Где… София? – От каждого слова боль усиливается, а к горлу подступает тошнота.

– В ванне.

– Не. Отходи. От. Нее.

– Но…

– Живо!

Когда Бекка бежит обратно наверх, меня снова едва не рвет, отчего по ребрам проносится боль. Я кое-как доползаю до двери, меня вырывает на дорожку, после чего закрываю дверь. Дышу неглубоко, поскольку от резкого дыхания и движений боль пробирает так, что голова кружится. Медленно встаю на колени, потом поднимаюсь в полный рост и запираю дверь. Осколок разбитого стекла впивается в ногу сквозь носок, но я почти не чувствую боли. Слышу, как наверху из ванны стекает вода, и шагаю в ванную на первом этаже, чтобы привести себя в порядок, прежде чем меня увидит София.

Один глаз полностью заплыл, вокруг него рассеченная кожа с кровоподтеком. К счастью, кровь у меня на лице и на рубашке та, что шла из носа, который раздулся вдвое больше обычного. Я наполняю раковину водой и умываюсь, чуть вздрагивая, когда вода розовеет.

– Адам? Все нормально?

Я что-то мычу и смотрю на свое отражение в зеркале. Без крови лицо выглядит чуть менее ужасающе. Снимаю рубашку, кладу ее в раковину и выхожу в футболке, достаточно темной, чтобы пятна крови не бросались в глаза.

– Святый Боже…

– Нет, пока что Адам, – сухо отвечаю я. – Хотя сейчас распятие кажется более приемлемым вариантом.

Бекка стоит на нижней ступеньке лестницы, чуть выше нее София, со страхом рассматривающая меня сквозь стойки перил.

– Все нормально, милая.

– Вид у вас не очень нормальный, – замечает Бекка.

– Ты бы другого видела. – Я стараюсь улыбнуться, и челюсть сводит от боли. – На нем ни царапины.

– А кто он такой?

Я молчу, Бекка шагает за мной в кухню, а София остается на месте, держа в одной руке слона. На ней пижама с героем мультфильма и шерстяной халатик с узором из носорогов. Бекка заплела ей волосы в косички, но они еще мокрые, и с них капает на халатик. Я беру кухонное полотенце и выжимаю из косичек воду, радуясь этому, потому что дочь не видит моего лица.

– Тебе больно, папа?

– Чуточку щиплет.

– Скорую вызвать?

– Нет.

– Я знаю как, мама мне показала.

– Не хочу…

– Девять, девять, девять.

– Может, вам все-таки показаться врачу? – спрашивает Бекка. – Вид у тебя неважнецкий.

Я заканчиваю вытирать Софии косички и открываю шкаф, где у нас находится аптечка. Тянусь вверх, сдерживая крик, когда от боли у меня перед глазами пляшут черные зайчики. Комната резко наплывает на меня.

– Так, давайте я все сделаю. Садитесь, прежде чем рухнете на пол.

Бекка усаживает меня на стул. София смотрит на меня широко раскрытыми от волнения и любопытства глазами.

– Никакой «скорой», – твердо заявляю я. – Если я попаду в больницу, кто-нибудь сообщит в полицию, что имело место преступление.

– И что?

– А то, что я, может, не хочу связываться с полицией, – тихо и непринужденно отвечаю я, но весь мой вид ясно говорит Бекке, что́ я чувствую. Она пристально смотрит мне в лицо, в ее взгляде любопытство и даже подозрительность.

– Это как? В том смысле, что вы ее не очень-то жалуете, но там ведь служат ваши коллеги?

Бекка протягивает мне стакан воды и высыпает в ладонь пригоршню таблеток, которые я проглатываю залпом. Внезапно на меня наваливается дикая усталость – не только от потасовки, а еще и от напряжения, с которым я держал все под контролем последние несколько месяцев, от стресса, постоянного вранья Майне, Софии и коллегам по службе. Сегодняшний разговор с инспектором полиции Батлер происходил как будто бы несколько месяцев назад.

– Я облажался, – внезапно произношу я.

Из всех, кому бы я мог довериться, семнадцатилетняя девчонка не самая первая, но порой легче побеседовать с кем-то, кто не участвует в игре. Я со значением смотрю на дочь.

Бекка реагирует мгновенно:

– Хочешь посмотреть «Щенячий патруль»?

Потом протягивает руку и уводит Софию в гостиную. Через секунду звучит знакомая музыкальная тема, и Бекка возвращается в кухню.

– Этот чел, что вам навешал, бойфренд Кати?

Я настолько ошарашен, что не могу ответить.

– Вы думали, я не знала, что вы шпилили няньку? – усмехается она. – Мне об этом рассказала одна из мамаш, когда я забирала Софию из школы. Хотела предупредить меня, на случай, если бы вы попытались на меня потянуть.

В ее голосе звучат резкие и грубые нотки, словно все проявленное ею ко мне уважение – лишь видимость.

– Потянуть на тебя? Да я бы…

– Вы бы ни единого шанса не получили!

– Господи! – Я потираю руками лицо, забыв, что́ с ним. Взрыв боли вовремя отвлекает меня от понимания того, что родители подружек Софии считают меня сексуальным маньяком.

– Чуточку банально, да? – Теперь Бекка выглядит старше семнадцати лет, и я гадаю, где она набралась столь глубокомысленных суждений о мужчинах. Мы, конечно же, не все такие плохие? Старикан спит с…

– Старикан?

– …Нянькой-украинкой.

– Господи, Бекка, да не было у меня с Катей никакого романа!

Внезапно наступает молчание, нарушаемое лишь лаем Райдера и его друзей-собачек. По лицу Бекки заметно, что она мне не верит.

– Тогда с чего это она так быстро уехала? По словам Майны, Катя явно считала, что это вы во всем виноваты.

Она встает и наливает себе бокал вина, словно это ее дом, будто она уже взрослая, а не девчонка.

– Тебе еще рано…

– Плеснуть? – Бекка наполняет второй бокал, не дожидаясь моего ответа.

Есть нечто нелепое и неловкое в ее развязности и самоуверенности, будто она играет какую-то роль. Меня не отпускает мысль, что вся ее болтовня о моих попытках на нее «потянуть» тоже наигранность, Бекка к чему-то клонит. Может, Майна ее на это подбила? Или это какая-то «медовая ловушка»?

Кожа у меня становится холодной и липкой. Я беру у Бекки бокал и отхлебываю глоток, пытаясь избавиться от известкового привкуса анальгетиков и смыть остатки крови в глотке. Нос у меня слишком распух, чтобы им дышать.

– У меня никогда не было романа с Катей, – твердо заявляю я. Или так твердо, как могу с продолжающей кружиться головой. – У меня ни с кем романов не было. Однако уехала она по моей вине. – Бекка облокачивается на стол, наклонив голову. – Этот чел – или кто-то на него похожий – угрожал Кате. А София находилась рядом. – Внезапно я вспоминаю тот жуткий день, когда Катя с Софией ворвались в дом, и обе рыдали так, что едва могли говорить.

Папа! Папа!

Он говорит, что прибьет меня, угрожает, что прибьет Софию!

– София точно не помнит, что тот чел говорил Кате, – рассказываю я Бекке. – Но она увидела реакцию Кати и так перепугалась, что ее потом мучили кошмары.

Я смотрю в окно. Уже совсем темно, и мое отражение накладывается на смутные очертания сада. Снег идет еще сильнее, мимо окна проплывают мягкие белые хлопья.

– Что-то я не пойму – почему вы не обратились в полицию? Почему позволили Майне думать, будто у вас роман, когда вы не сделали ничего плохого?

– Плохое я все-таки сделал. – Я смотрю в глубину сада. – Я должен денег. Много денег.

Сумма растет каждый день. Задолженность банку, кредитные карты – одна, о которой Майна знает, и пять, о которых не знает. Кредитные карты магазинов, платежи за машину и наличные, которые я занимаю на работе, потому что дела пошатнулись с тех пор, как Майна меня выгнала.

И самый большой долг. Десять тысяч от ростовщика, с кем я пересекся по службе, и причины – одна хуже другой. Я занял у него эти деньги, чтобы расплатиться с самыми неотложными долгами, под проценты, на которые мне было наплевать, потому что занял ненадолго, у меня был план, он должен был сработать…

Вот только остановиться я не смог.

– У меня игровая зависимость.

Прошло три года, и впервые я произнес эти слова, даже в первый раз об этом подумал. Твердил себе, что надо прекращать, я стану играть в лотерею и покупать по одному моментальному билету, а не на двадцать фунтов сразу. Я стоял у входа на собачьи бега, проведя там три дня подряд, и запоздало размышлял, заходить еще раз или нет. За все это время я не назвал происходившее со мной своим именем – зависимость. Но ведь так оно и есть. И я целиком в ее власти.

– Те десять тысяч, что я занял, теперь превратились в почти двадцать, – объясняю я Бекке, хотя, если бы она сейчас ушла, я не перестал бы изливать душу, выплескивая вранье и весь свой позор. – Они послали того чела, чтобы припугнуть меня угрозами Кате и Софии. Я умолял Катю ничего не рассказывать Майне. Через несколько недель кто-то явился в дом, когда Катя была там одна, и снова стал ей угрожать. На следующий день она уехала, вот тогда-то Майна и обвинила меня в том, что я с ней спал.

– Вам нужно было во всем признаться!

– Теперь-то я понимаю! А тогда мне казалось, будто я все разрулю. Мне надо было один раз выиграть по-крупному, чтобы расплатиться со всеми долгами, а потом бы я…

Я осекаюсь, слыша, как беспомощно и жалко звучат мои слова. Если ты попал в беду, слышится из гостиной, пролай, и я на помощь приду!

– И вы не можете рассказать обо всем в полиции, потому что заняли деньги у теневика?

– Не могу рассказать, потому что три года скрываю игровую зависимость. – Я тянусь к бутылке и доверху наполняю оба бокала. – Я увяз в незаявленной задолженности, а это дисциплинарный проступок. – Бекка ставит бокал на стол, не притронувшись к нему, а я залпом выпиваю половину. Смесь вина с букетом анальгетиков – не самый лучший коктейль, но мне безразлично. – Если это всплывет, я могу лишиться работы.

Бекка складывает руки на груди. Она пытается, безуспешно, скрыть свое ликование, а я теряюсь в догадках: то ли Бекка наслаждается моим падением, то ли просто фактом, что ей одной о нем известно.

– Вы действительно здорово вляпались?

– Ну, спасибо.

– И какие планы?

Я залпом допиваю вино. Поворачиваюсь, упираюсь ладонями в край раковины, словно собираясь сделать отжимание, и чувствую, как кровь гулко стучит в ранах на разбитом лице.

– Без малейшего понятия.

Глава шестнадцатая

Пассажир 40C

Меня зовут Элли Сайкс, и полет рейсом № 79 стал последним «да пошли вы!» моим родителям.

Я сдавала четырнадцать выпускных экзаменов. Все обязательные предметы плюс высшую математику, расширенное естествознание, латынь, китайский и общеобразовательные дисциплины. Мой маленький гений, называла меня мама, хотя за тот год я вымахала так, что видела ее макушку, когда обнимала ее.

– Ей прочат пятерки по всем предметам, – говорил папа гостям, а я закатывала глаза и ускользала из комнаты, подальше от вежливо-восхищенного перешептывания.

Желудок перехватывало узлом, и узел этот двигался вверх, как лифт. Большими глотками я пила апельсиновый сок, чтобы согнать его вниз. Иногда я все же слышала папу – пятерки по математике, высшей математике и физике, как я полагаю, – и лифт не обращал внимания на мои удары по кнопкам, продолжая подниматься. Было бы досадно бросить китайский, она, знаете ли, единственная из класса, кто его изучает, да и латынь, разумеется, всегда пригодится. Лифт как бы доезжал до глотки, и я наклонялась над раковиной, дергая ртом, словно рыба на крючке.

Нас было шесть человек в группе, которую в школе считали продвинутой и одаренной – четверо мальчишек и две девчонки. Мальчишки, естественно, держались особняком, из-за чего мне было трудно не обращать внимания на Салли, которая носила носки до колен и лишь изредка пользовалась дезодорантом. Не то чтобы я ее недолюбливала, просто общего у нас с ней было лишь то, что мы обе сдавали все экзамены на пятерки. Салли предпочитала в обеденное время решать задачки, а вот мне хотелось выкурить сигаретку на заднем дворе вместе с ребятами, которые прощали мне мое умничанье, потому что я умела пускать дым колечками и знала, где достать травку.

Вообще-то, умной я не была. Не такой умной, как Салли. Не обладала высоким IQ, природной гениальностью и не была вундеркиндом, в тринадцать лет поступающим в университет. Просто у меня была хорошая память, я быстро соображала и прилежно училась. Чем усерднее я занималась, тем лучше у меня были результаты, и чем лучше становились мои результаты, тем большего усердия от меня ожидали. И еще более высоких результатов. Я бегала по кругу, пока не наступил день объявления оценок – круглых пятерок, – сопровождавшийся не эйфорией и даже не облегчением, а каким-то сосанием под ложечкой.

– Кембридж у тебя в кармане, – широко улыбался папа, когда вез меня домой.

Я откинулась на спинку сиденья, повернула голову и закрыла глаза, так что окружающий пейзаж проносился мимо лишь вспышками света. В свое время папа провалил вступительные в Кембридж, и эта неудача всю жизнь тяготила его, словно он постоянно таскал на спине мешок с картофелем. Сколько себя помню, я планировала учиться в Кембридже на медицинском. Говорю «я»: по-моему, нетрудно догадаться, чья это была инициатива. Я не то чтобы возражала – надо же чем-то заниматься, и карьера врача меня вполне устраивала. Но порой мне становилось интересно, что бы произошло, если бы я развернулась и заявила: «Знаете что, я хочу поступить в актерское училище». Или: «Я решила следующий год посвятить физическому воспитанию». Вообще-то, мне это нравилось. Факультет спортивной медицины в Университете Лафборо.

Между прочим, летом до дня объявления результатов мне отдохнуть не позволили. Каждое утро я занималась с репетиторами, а днем делала домашние задания. В сентябре это даст тебе большую фору. Родители мои были небогаты, и я понимала, что частные занятия оборачивались для них большими жертвами, однако меня потихоньку начинал точить червячок обиды и раздражения. Они никогда меня не спрашивали: «Ты хочешь заниматься с репетиторами? Учить китайский? Как насчет получить пятерки по шести предметам вместо трех?» Меня ставили перед свершившимся фактом, а родители лопались от гордости и восхищения, добившись для меня очередной дополнительной возможности совершенствования.

– Мистер Франклин говорит, что ты можешь приходить в школу по субботам, утром, – сказал папа осенью, в самом начале шестого класса. – И Салли тоже. Станете готовиться к вступительным собеседованиям.

Мистер Франклин был директором нашей общеобразовательной школы, выпускникам которой, несмотря на превосходные результаты, так никогда и не удалось пробиться в Оксбридж.

– Классно.

Я гадала, можно ли действительно умереть от умственного и нервного истощения и является ли напряжение, накапливающееся у меня в голове, словно сгущающиеся грозовые тучи, реальным или психосоматическим. Размышляла о следующих двух годах учебы, о лете перед поступлением в университет, когда мне, несомненно, суждены дополнительные занятия для подготовки получения аттестата. Я представляла, как череп у меня разлетится на куски, и к каждому кусочку прилепится осколочек знания.

z2 = x2 + iy2.

К черту. Эту. Хрень.

– Собираюсь годик отдохнуть.

Мои родители переглянулись, прежде чем посмотреть на меня.

– Думаю, это не очень хорошая идея, – произнесла мама. – В Кембридже царит невероятная конкуренция, тебя наверняка не примут, если сочтут твои интересы и намерения недостаточно серьезными и мотивированными.

– Полагаю, если приобретется некий профессиональный опыт… – размышлял вслух папа. – Возможно, волонтерская работа в больнице? Я поговорю с…

– Нет! – Ответ прозвучал резче, чем я хотела. – Надо все спланировать. Мечтаю год нормально отдохнуть. Молодежные гостиницы. Путешествия. Знакомства с людьми. Чтение книг не по программе. Я хочу… – К своему ужасу, я закончила надломленным голосом: – Хочу быть нормальной.

Они сказали, что подумают на эту тему, но я уже все решила. Я мечтала побыть на воле. Выпивать, общаться с друзьями, баловаться наркотой, рассекать по клубам… Делать все, чем мои сверстники станут заниматься следующие два года, в то время как мама станет разбрызгивать у меня в спальне специальные масла, «чтобы знания лучше усваивались, пока ты спишь».

Я получила все пятерки, потом мне захотелось сесть в самолет и улететь от родителей как можно дальше. Испытать, что же такое жизнь.

Мне захотелось жить.

Глава семнадцатая

10 часов до Сиднея. Майна

Когда Майк и Франческа спускаются из отсека для отдыха пилотов, они не выглядят так, словно провели шесть часов на узких койках вверху носовой части самолета. Макияж у Франчески безукоризненный, единственное, что свидетельствует о ее сне, – крохотный мятый след от подушки на щеке. Кармела протягивает им два кофе:

– Ваше здоровье!

У Майка Карривика седоватые волосы и голубые глаза, вокруг них появляются морщинки, когда он благодарно улыбается мне. Через несколько минут они с Франческой возьмут на себя управление самолетом, а пилоты Бен и Льюис, которые отработали смену, на шесть часов отправятся спать.

Майк отхлебывает кофе и одобрительно выдыхает:

– Все идет нормально?

– Да, кроме мужчины в кресле 1J, – мрачно отвечает Кармела.

Я отхожу от нее, пока она вводит Майка и Франческу в курс дела, и перемещаюсь к иллюминатору, где на фоне тьмы отражается лишь мое пепельно-серое лицо. Мы где-то над Китаем, на часах примерно девять вечера по Гринвичу, и до восхода солнца на востоке еще несколько часов. Здесь, в салоне, свет убавили, тонко намекнув, чтобы пассажиры отдыхали. Я бросаю взгляд на кресло 1J, где ширма скрывает из виду накрытое одеялом тело Роджера Кирквуда.

Что он делал с фотографией моей дочери?

Кровь леденеет у меня в жилах, в голове мелькают мысли о бандах педофилов, похитителях и торговцах детьми и маньяках. Я вспоминаю его беловато-желтое лицо, распухший язык, и к горлу у меня подступает тошнота.

Может, это он и шприц Софии на борт пронес? Раньше я считала, что шприц намеренно оставили в кухне, чтобы я его обнаружила. Это какая-то дурацкая шутка или же Адам пытался заставить меня почувствовать себя виноватой? А если шприц оказался здесь, потому что может понадобиться Софии?

Потому что планируют забрать и ее.

Я прижимаюсь лбом к стеклу. Франческа и Майк уже в кабине пилотов, Бен и Льюис вводят их в курс полетной обстановки. Мне нужно с кем-то поговорить об этом. Подожду, пока закончится пересменка, а потом надо что-то делать. Необходимо как-то связаться с Адамом и убедиться, что с Софией все в порядке.

Бокал, который Кирквуд держал в руке перед смертью, все так же лежит в кухне. Я поднимаю его и провожу пальцем по внутренней поверхности. На коже остается осадок, но не винный, как я подумала сначала, а частички порошка или раскрошенной таблетки.

Лекарство.

Он сам его выпил или же ему подсыпали?

Если Роджера Кирквуда убили, то весь самолет превращается в место преступления, и под подозрением – каждый пассажир.

И все члены экипажа, добавляет внутренний голос.

Раздается звонок вызова, но я не двигаюсь с места. Чувствую на себе чей-то взгляд, поднимаю голову: это Эрик пристально смотрит на меня. Он показывает на сигнал вызова.

– Можешь сходить? – тихо произношу я.

Кирквуд носил с собой фотографию моей дочери. Я в этом не виновата, и не виновата в его смерти, но что подумают и решат остальные?

Так ли это расценит полиция?

Эрик громко вздыхает и уходит в салон, а я заворачиваю бокал Кирквуда в тряпочку и засовываю его в дальний угол шкафчика.

Когда открывается дверь кабины пилотов и оттуда появляются Бен и Льюис, я чувствую, как заливаюсь краской, и отворачиваюсь, уверенная, что выгляжу так, будто мне есть что скрывать.

– Франческа и Майк такие классные, правда? – обращается Кармела к двум сменившимся пилотам. – Майк летал на последнем пробном рейсе, сами знаете. Он уговорил Диндара поставить его на первый официальный полет. Наверное, для послужного списка.

Кармела делает Бену и Льюису напитки, которые они возьмут с собой, а тем временем пилоты идут вдоль салона.

Снова раздается звонок вызова, и я замечаю, как Кармела и Эрик переглядываются, после чего Эрик складывает руки на груди и прислоняется к кухонному столу.

– Я пойду, – говорю я.

Он таращит глаза, словно моя работа ему внове, а я чувствую, как закипаю от злости. Эрик ведь понятия не имеет, что́ я сейчас испытываю. Сначала шприц, теперь вот фотография. Что-то меня очень тревожит, и разве не удивительно, что мысли мои не о том, чтобы тащить коктейли этой чертовой Элис Даванти?

Когда я возвращаюсь, очередь в туалеты тянется до самой кухни. От внезапного наплыва людей я нервничаю еще больше. Мне не хватает места. Нужно сбросить эту маску из улыбок, а потом подумать, что делать с Кирквудом. И с фотографией Софии.

А точно ли София на фото? Столько всего происходило, и все эти потрясения от смерти пассажира… Я заметила девочку с темными косичками, но вывел ли мой мозг ассоциацию, которой не существует?

На девочке была та же школьная форма.

– Туалеты также имеются в хвостовой части самолета, – обращаюсь я к очереди, безуспешно старясь говорить как можно мягче и любезнее.

Мужчина в очках и с аккуратной бородкой поднимает руку, будто ребенок, не уверенный в том, разрешат ли ему говорить.

– Один из них забило, и нас всех направили сюда.

Я недовольно морщусь. Интересно, насколько глубоко планировщики Диндара вникали в то, как туалеты справятся с максимально допустимым количеством пассажиров?

Возвращаются Бен и Льюис. Они явно не спешат отправиться отдыхать, прислоняются к большому столу в кухне и болтают со стоящими в очереди пассажирами. Меня бросает в жар. Журналист Дерек Треспасс выходит из туалета и присоединяется к разговору, задает Бену вопросы о высоте, максимальной загрузке и облачном покрове. Мне нужно всего пять минут в пустом салоне, лишь несколько мгновений, чтобы посмотреть на фотографию.

Это мог быть другой ребенок? Девочка с темными кудряшками в сине-белой школьной форме?

Повсюду слышны голоса, разговоры и смех, а за всем этим пробивается нескончаемый гул самолета. Я пробираюсь через столпившихся пассажиров и внезапно осознаю, как же я устала, как у меня ноют ноги и болит голова. Неожиданно на меня кто-то налетает и обливает мне рукав.

– Тут, знаете ли, не бар!

Все умолкают. Кармела таращится на меня.

– Простите. Я…

Я судорожно сглатываю, и на глаза начинают наворачиваться слезы.

– Из-за нас тут беспорядок начинается? – Бен нарушает молчание с профессиональной веселостью, разрядив напряженность так же быстро, как она возникла по моей вине. – Давай уйдем и не станем мешать бортпроводникам работать.

– Простите, – повторяю я, пока пассажиры расходятся. – Я немного…

– Ты выполняешь важную работу, – подмигивает он. – У меня, бесспорно, первым делом самолеты.

– Просто немного напряженно стало.

Если на снимке не София, тогда все нормально. Я сама пронесла на борт шприц, даже не догадываясь об этом. Скончавшийся – конечно, это ужасно, но он не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к дочери. Все это так, если на фотографии не она.

Бен берет протянутый Кармелой бокал.

– Возьмем напитки наверх и перестанем вам мешать. Еще раз спасибо.

Они исчезают. Я знаю, что нагрубила, но тревога нарастает, и мне необходимо снова взглянуть на фотографию. На сей раз внимательно уловить разницу в лицах, убедиться, насколько нелепо повела себя, заметив какое-то сходство с дочерью.

Очередь в туалеты постепенно рассасывается. Раздается звонок вызова, на него идет Кармела, бросив на меня взгляд. Я пренебрегла своими обязанностями, и это замечают. Наконец, оставшись одна, я вынимаю из кармана распечатанную фотографию и разглаживаю ее.

Она не самая удачная. Не из тех, что вставишь в рамку или пошлешь бабушке с дедушкой. Даже не случайный снимок, который хранишь ради связанных с ним воспоминаний. София – а теперь нет сомнений в том, что это она, – сидит в своем школьном классе. У нее за спиной – доска с нарисованными бабочками, а над головой – планеты из папье-маше. На заднем плане сквозь открытую дверь класса я различаю детей в раздевалке, снимающих пальто и куртки. Значит, фото сделано перед началом уроков.

Может, его распечатали с веб-сайта школы? Пытаюсь вспомнить, подписывала ли я разрешение на размещение, и вообще как выглядит сам веб-сайт. Однако на переднем плане заметна какая-то размытость, так что вряд ли фото можно использовать как информационный материал.

Нет, это не размытость. Отражение. Кто-то фотографировал через оконное стекло. Я провожу пальцем по изображению дочери: по лицу, по кудряшкам на лбу, по косичкам, стягивающим кудряшки в две ровных линии у нее на плечах, и от ужаса кровь стынет у меня в жилах.

Один бантик красный, другой – синий.

Фотографию сделали сегодня утром.

Внезапно самолет кренится влево. Бутылочка с водой катится из одного конца стола в другой, на мгновение замирает и катится обратно. В салоне пассажиры держат бокалы прямо перед собой, стараясь их не опрокинуть, когда самолет клюет носом вперед. Очередной сильный толчок резко бросает в сторону возвращающуюся из туалета Элис Даванти. Она вцепляется в спинку ближайшего кресла, потом хватается за спинки других сидений, чтобы благополучно добраться до своего места. Я связываюсь с пилотами.

– Все нормально? Нас тут сильно болтает.

Пока я говорю, зажигается табло: «Пристегнуть ремни», после чего Кармела и Эрик идут по проходам, проверяя, все ли пассажиры пристегнуты.

– Извини, – отзывается Майк. – Боковой ветер. Пришлось повернуть, чтобы снова лечь на курс. Еще несколько минут придется потерпеть.

Бутылочка с водой, катавшаяся туда-сюда по столу, наконец падает мне под ноги, и я слышу, как Франческа командует в стерео, по внутренней и громкой связи:

– Бортпроводники, займите свои места!

Мы пристегиваемся, и я смотрю в иллюминатор на вроде бы безмятежное ночное небо. Еще шесть-семь часов, прежде чем покажется Австралия, а я уже за семь с половиной тысяч километров от дома. Я так скучаю по Софии, что у меня начинает болеть в груди; любовь и чувство вины крепко переплелись, и разделить их невозможно. Не надо мне было от нее уезжать. И вообще, я не должна здесь находиться.

Я крепко зажмуриваюсь и молча твержу бессмысленные обещания. Пусть никто не пострадает, и я больше ее не оставлю, не стану летать… У меня вдруг возникает абсурдная мысль, будто кто-то знает о случившемся в летной школе: я уцелела, когда должна была погибнуть. Я обманула судьбу.

– Это просто турбулентные потоки, – слышу я голос Эрика с соседнего откидного сиденья. Я отрываю руки от колен. Он думает, что я испугалась, что мы разобьемся, однако меня пугает нечто более страшное, чем авиакатастрофа.

Зачем Кирквуду фотография Софии?

Может ли он быть связан с ее биологической, кровной семьей? Несколько лет назад мы столкнулись в детском центре с ее биологической бабкой, и я до сих пор помню охвативший меня страх, когда я увидела, как она глядела на Софию. Хочет ли родня Софии забрать ее обратно? За пять лет они ни разу не попытались вступить с нами в контакт.

Я не могу избавиться от мысли, что это наказание, некая карма, за все то время, когда я стонала от поведения дочери, сжимала кулаки и выла, глядя в потолок: «Я больше не могу!»

Однажды я написала себе записку. Мы прекрасно провели день, играя в парке – Адам, я и София, – и завершили его горячим шоколадом, усевшись в халатах за кухонный стол. Вскоре Адам уложил дочь спать, а я вытащила телефон и написала записку, вставив ее между списками покупок и множеством напоминаний найти водопроводчика и проверить внутриматочную спираль.

Начиналась она словами: Я люблю свою дочь.

Люблю, как она запоминает все, что написано на информационных табличках в зоопарке. Когда она уверенно говорит другим посетителям, что это на самом деле горилла – у мартышек хвосты. Я люблю ее за то, что она захотела поделиться с мальчишкой мороженым, когда тот уронил свое на землю. Она смешная, умная и жадная до новых знаний. Больше всего я люблю ее потому, что она наша, а мы принадлежим ей.

Три дня спустя, когда София наорала на меня: ненавижу тебя, чтоб ты сдохла, я заперлась в туалете на первом этаже и несколько раз перечитала записку.

Я люблю свою дочь, я люблю свою дочь, я люблю свою дочь.

Какой матери нужны подобные напоминания?

Такой, как я. Потому что попытки вспомнить, что любишь ту, кто кричит тебе «Ненавижу!», швыряет на пол чашку с заваренным тобою чаем, равносильны попыткам вспомнить лето, когда за окном минус два. Это как вспоминать, как голодала, когда отдыхаешь после воскресного обеда. Это преходящие и мимолетные ощущения, слишком быстро забываемые и вспоминаемые отстраненно, но не прочувствованно.

Я люблю свою дочь.

Теперь мне эта записка не нужна. И напоминание тоже. Мне даже не надо представлять ее лицо и вызывать воспоминания. Чувство к Софии разливается по каждой клеточке моего тела, по всем нервным окончаниям, пока не охватывает меня целиком. Всеобъемлющая и нескончаемая любовь.

А еще страх.

Я выискиваю в памяти подробности первой половины полета, но ничего странного не нахожу, никаких признаков того, что Роджер Кирквуд оказывал мне какое-то особое внимание. В его бумажнике не обнаружилось ничего интересного. Платиновая карта постоянного пассажира «Уорлд эйрлайнс», фотография, на сей раз профессионально напечатанная, вероятно, его жены и взрослых детей, и визитная карточка, объясняющая, что он был директором по продажам в фирме безалкогольных напитков.

Как только нам разрешают подняться с откидных сидений, я понимаю кое-что. Фотография жены и детей Кирквуда была аккуратно вложена в отделение для записок, визитная карточка вставлена в секцию вместе с кредитными и дисконтными картами. Но фотография Софии, строго говоря, находилась не внутри его бумажника, ее просто засунули в свернутый пополам кусочек кожи. Я еще раз прокручиваю в памяти момент, когда вытащила его из кармана пиджака, и мне кажется, что фото не вкладывали туда, а торопливо впихивали, при этом помяв.

Мог ли кто-нибудь поместить фотографию в бумажник Кирквуда втайне от него? Кирквуда тоже убили? Человек, пронесший на борт шприц и фото Софии, и есть убийца?

Я направляюсь к бару, не обращая внимания на тихое ворчание Эрика, что я пренебрегаю своими обязанностями. Когда прохожу мимо него, Финли поднимает руку, и я подавляю в себе раздражение.

– Сейчас я немного занята, уверена, мама тебе поможет. Разбудить ее? Она наверняка проголодалась.

– Мама велела ее не беспокоить. Она терпеть не может летать, так что глотает таблетку, а потом спит весь перелет.

– Везет же маме, – отвечаю я сквозь сжатые зубы. Потом беру наушники, перепутанные еще больше, чем прежде. – Слушай, я их через минуту распутаю, ладно? – Финли явно не хочет расставаться с наушниками. – И верну их тебе, обещаю. – Он слишком воспитан, чтобы возразить, я сую наушники в карман, несомненно, запутывая их еще сильнее.

Кресла в баре обтянуты синим бархатом с изумрудной каймой, и сотни огоньков на потолке создают ощущение, будто ты в ночном клубе. Не хватает только музыки. Лишь когда смотришь в иллюминаторы, то вспоминаешь, что летишь в самолете и между тобой и землей нет ничего, кроме многих километров воздуха.

– Мужчина, который умер, – обращаюсь я к Хассану, стараясь не выдать беспокойства. – Ты с ним говорил?

– Я подавал ему вино. Болтали так, ни о чем, сама знаешь. – Он смотрит на мои руки, и я понимаю, что сминаю бумажные салфетки в тугой шарик.

– Он что-нибудь сказал?

– О чем?

О моей дочери. О странном привкусе вина. О ком-то, положившем ему в бумажник фотографию. Хассан кивает в сторону сидящих в углу Джейми Кроуфорда и его жены.

– Он с ними о чем-то разговаривал.

Я быстро прохожу через бар.

– Прошу прощения за вторжение, – произношу я. – Не могли бы…

– Да, конечно. – Бывший футболист вальяжно улыбается, встает и обнимает меня за плечи. – Каз нас сфоткает, где ваш телефон?

– Нет, я не… – Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. – Я не насчет фото, просто хотелось кое о чем с вами поговорить.

Он пожимает плечами, словно намекая, что я много теряю, и снова садится.

– Вы сказали, что скончавшийся пассажир буквально хлестал портвейн.

– За полчаса, наверное, четыре бокала уговорил.

– А вы не видели кого-нибудь… – Я осекаюсь. Если спрошу, видели ли они, как кто-то подсыпал что-то ему в бокал, через несколько минут об этом узнает весь самолет. Нам придется сесть, этим займется полиция, и… Я размышляю о фотографии Софии, о множестве своих отпечатков пальцев на пустом бокале, который завернула в ненужную бумажку, а потом спрятала в шкафчике, и меня бросает в пот.

Каз подается вперед.

– А от чего он умер?

Его отравили.

– Думаю, от инфаркта. Хотелось знать, вы вообще с ним разговаривали?

– Они ведут нездоровый образ жизни, вот в чем проблема, – вздыхает футболист с подчеркнутой самоуверенностью, за которой угадывается персональный повар и тренер по фитнесу в быстром наборе на телефоне.

– Но мы ведь все-таки с ним общались, Джейми. – Жена кладет ему на колено руку, безымянного пальца на которой почти не видно из-за огромного бриллианта. – Он немного разошелся и все хотел тебя угостить.

– Ах да! А я ему типа: бар бесплатный, ни в чем себе не отказывайте.

– А с кем-нибудь еще вы его замечали?

– Была какая-то пара с младенцем, – усмехается Каз. – И, по-моему, какой-то тип, говоривший, что он журналист.

Не знаю, на что я надеялась. На то, что они видели, как кто-то опоил Кирквуда? Тем не менее раздражение мое растет. Я благодарю Кроуфордов и протискиваюсь сквозь штору в заднюю часть салона, осматриваю кресла в поисках женщины-врача, откликнувшейся на призыв Эрика о помощи.

Когда я подхожу к ней, она отрывается от книги и смотрит на меня настороженно.

– Только не говорите мне, что еще кому-то плохо.

– Нет, я… Просто хотелось бы поблагодарить вас за помощь.

Врач краснеет, ей явно неловко от оказываемого внимания.

– Жаль, что было слишком поздно.

Сидящая рядом с врачом женщина подслушивает, но я продолжаю:

– Диспетчеры запрашивают подробности для дальнейшей передачи родственникам, и хотелось бы знать, не могли бы вы сообщить какие-либо подробности. Например, отчего вы решили, что у него случился инфаркт?

– Со слов вашего коллеги и других пассажиров сложилась ясная и четкая картина острой сердечной недостаточности.

– А не могло причиной смерти стать что-либо еще?

– Вы позвали врача, а не патологоанатома. – Она улыбается, голос у нее обманчиво любезный, однако взгляд остается внимательным и жестким. – Вы хотите, чтобы я произвела вскрытие? Может, я разложу тело на вашей сверкающей барной стойке и начну его тыкать палочкой для смешивания коктейлей? – Соседка врача подавляет смешок. Врач смотрит на нее, потом снова переводит взгляд на меня и немного смягчается. – Причин могло быть несколько.

– Например?

Врач вздыхает:

– Послушайте… – Она смотрит на мой бейджик. – Майна. Я сделала все, что смогла, к сожалению, немного, однако… – Врач чуть заметно, но со значением шевелит книгу у себя в руке, и я понимаю намек.

По дороге к кухне меня останавливает пассажир в заднем ряду бизнес-класса. Он щелкает пальцами, не отрывая глаз от телефона. Играет в игрушку вроде бестолкового «тетриса», где скорость увеличивается с каждым новым уровнем.

– Кофе, – произносит он.

Я делаю паузу, прежде чем сказать «конечно», надеясь добиться «пожалуйста», но пауза остается незамеченной. В кухне Эрик и Кармела резко обрывают разговор, и, когда я завариваю для пассажира кофе, у меня создается впечатление, будто я встряла во что-то важное.

Возвращаюсь в салон.

– Ваш кофе, сэр, – улыбаюсь я, ставя чашку на столик, затем стою, словно ожидаю чаевых. Он высокий, с белокурыми волосами и длинным, угловатым лицом, будто его лепили по частям, а потом склеили вместе. – Не надо благодарности.

Мужчина поджимает губы.

– На здоровье, – произношу я, уходя.

В кухне я опять замечаю, что Кармела и Эрик переглядываются.

– Какие-то проблемы?

– Нет, – отвечает Кармела. Эрик усмехается, и я смотрю ему прямо в лицо.

– С кофе все удачно? Ты смогла его сварить? Потому что, похоже, у тебя тренировки маловато.

– Что? – Я слишком сбита с толку, чтобы отреагировать должным образом.

– Мы с Кармелой сделали все. Разнесли еду, напитки, убрались в туалетах. А ты ничем не занимаешься!

– Эрик, не надо, пассажиры услышат. – Кармела озабоченно выглядывает в салон.

– Извини. – Я щиплю себя за переносицу, чувствуя, как на глаза предательски наворачиваются слезы. – Просто устала.

– Мы все…

Я сую руку в карман, рывком достаю фотографию Софии и держу ее дрожащими руками, но не успеваю и рта раскрыть, как Кармела обнимает меня и прижимает к себе.

– Ой, Господи, как ты, вероятно, по ней скучаешь! Она сейчас с папой? Наверняка они веселятся, дочь, скорее всего, и не заметила, что тебя нет рядом. Сама знаешь, какие они.

Из-за плеча Кармелы я вижу, как Эрик закатывает глаза и выходит из кухни. Кармела отпускает меня, берет в руку фотографию и умиленно вздыхает, прежде чем аккуратно свернуть ее и положить обратно мне в карман.

– Хорошо, что дочь всегда с тобой. Пойдем, налью тебе водички, – продолжает она, будто я тоже ребенок. – Тут дело в менопаузе? Мама говорит, что она в рабстве у гормонов.

– Мне всего тридцать четыре!

– Значит, в менопаузе?

– Нет, Кармела, дело не в ней.

– Ладно, побудь тут. Мы сами уберемся в салоне. Завари себе чайку.

Я вижу свое отражение в иллюминаторе, края у него рваные и размытые, и представляю человека около окна класса Софии с прижатой к стеклу камерой. Голова у меня наполняется шумом, но он не лишает меня способности думать.

Я не должна здесь находиться.

Кармела с Эриком убирают в салоне, на подносах громоздятся бокалы и грязные салфетки. Кармела движется вперед и опрокидывает поднос, я быстро подлетаю к ней и отделяю мусор от грязных столовых приборов. Эрик проносит поднос, Кармела спешит еще с одним, я откладываю в сторону столовое белье, когда замечаю торчащий из-под салфетки конверт. Он светло-голубого цвета, как старомодный конверт для авиапочты, на нем чернилами написано одно-единственное слово: «Майна».

– Это что такое? – Я поднимаю конверт с пола.

Мои попытки задобрить Эрика своим участием в уборке салона провалились. Он пристально смотрит на меня:

– Конверт.

– Может, там чаевые, – произносит Кармела.

– За что? – усмехается Эрик.

– От кого? – встревоженно спрашиваю я.

Они пожимают плечами, а Кармела беспомощно разглядывает груду мусора, вынесенную из салона. Конверт мог подбросить кто угодно.

– Наверное, это любовное письмо! – восклицает Кармела. – Если от мужчины в кресле 5F, я позеленею от зависти – он прямо красавчик!

– Если там чаевые, надо поделиться.

Стены корпуса самолета изгибаются вокруг меня, словно хотят раздавить, грудная клетка сжимается. Я отталкиваю Кармелу, мчусь в туалет, запираю дверь и прислоняюсь к ней спиной, прежде чем рывком вскрыть конверт. Внутри лист бумаги, на котором теми же синими чернилами что-то выведено аккуратным почерком.

Я читаю первую строчку, и целый мир разлетается вдребезги:

«Изложенные здесь инструкции спасут жизнь вашей дочери».

Глава восемнадцатая

Пассажир 8С

Меня зовут Питер Хопкинс, и я пассажир рейса № 79.

Почти сразу после взлета люди начали ныть, что им мало места, чтобы вытянуть ноги. Женщина рядом со мной откинула спинку кресла, но лишь получила удар в поясницу от сидевшего сзади типа. Наверняка существует какой-то этикет полетов в экономклассе: не откидывать спинку кресла, пока не погаснут табло. Кто бы знал?

Если честно, мне кресла кажутся весьма удобными. Я уж точно преклонял голову в местах похуже этого. На грязных матрасах, воняющих мочой, в незаконно захваченных бомжами домах. В картонных коробках у входных дверей магазинов с забранными решетками окнами, чтобы не пролезли личности вроде меня. В гостиных у друзей и на диванах у людей, кого я едва знал, но которые не могли мне отказать, когда я появлялся на пороге, стоя под проливным дождем. Естественно, кресла-кровати в бизнес-классе были бы получше, но по жизни учишься брать то, что дают. Я не планирую спать. Быть всегда начеку – вот еще один урок, который усваиваешь, когда живешь на улице.

Власть имущие могли бы решить проблему бездомных очень просто. Помните королевскую свадьбу в Виндзоре, когда двое суток на улицах не было ни души? Разумеется, счастливая чета улетела в свадебное путешествие, и люди снова высыпали из домов, но главное-то вот в чем: кроватей и постелей хватает всем. Власти сами это доказали. Правительство могло бы обеспечить всем какой-то базовый доход, сделать так, чтобы у каждого была крыша над головой и еда на столе. Но правителей вполне устраивает держать нас на самом дне. Мы не зарегистрированы, чтобы голосовать, и не можем даже слова произнести. Мы не платим налоги и должны молчать. Надо, чтобы мы знали свое место: граждане второго сорта.

Нам нужна революция. Мощное восстание, когда мы пойдем на парламент и сбросим правительство. Никаких вшивых онлайн-петиций, которые подписывают либералы из среднего класса, попутно высчитывающие прямой дебет и сдельную ставку. Настоящая революция. Лобовые действия – вот что даст результат. Играть в кошки-мышки с полицейскими на задворках Лондона, заливать вазелином ветровые стекла «черных воронков» и вбивать картофель в их выхлопные трубы. Точечные уколы – сильное воздействие. Как в былые дни, когда мы полтора с лишним года орали о скученности в ночлежке, а власти палец о палец не ударяли. Небольшой пожар – вот и все, что было необходимо. Никто не пострадал, никаких особых разрушений, но склад, который хотели переделать, обустроили меньше чем за неделю. Двенадцать дополнительных коек – и никакой тебе скученности. Прямое действие.

Заметьте, если уж говорить о скученности, то больше мест в салоны самолета уже не втиснешь, как ни старайся. Мы шли на посадку, вытянувшись в длинную линию, еле шевеля ногами, словно нас загоняли в газовые камеры. А потом втискивались в кресла, переступая через чужие ноги и держа сумки над головами, чтобы не треснуть кому-нибудь по макушке. Я тогда подумал: «Надеюсь, пожара не случится». Это хорошо и прекрасно – знать, где аварийные выходы, но, сдается мне, шансов добраться до них мало. Тебя затопчут. Разорвут на кусочки. Тут каждый сам за себя.

Поймите меня правильно: как я уже сказал, мне доводилось ночевать в местах и похуже. Однако, если вдуматься, довольно странно по своей воле провести двадцать часов на одной трети квадратного метра в помещении, которое, по определению, является мобильной смертельной ловушкой. Оно похоже на грузовички из репортажей об Индии – те до самого верха набиты телятами, курами и женщинами с переполненными покупками сумками.

И никто не жалуется. Все просто сидят, благодарно принимая гребаные пакетики с орешками и бутылочки с вином, которые раздают, смотря на вас суровым взглядом провизора, отпускающего метадон. Потому что они летят в Сидней! Они так радуются! Так благодарны! Они избранные! Смех, да и только.

Знаю, что вы думаете – я первый начну жаловаться.

Да, у меня есть склонность причинять неприятности, но я понимаю, когда надо сидеть и не рыпаться. У меня хорошая полоса в жизни. Билет в Австралию, первый в жизни паспорт и посулы спать в кровати, когда мы наконец приземлимся. Возможность начать с нуля.

Так на что же мне жаловаться?

Глава девятнадцатая

9 часов до Сиднея. Майна

Изложенные здесь инструкции спасут жизнь вашей дочери.

Через час от настоящего момента вы попросите одного из пилотов выйти из кабины. Используйте любую причину, но ни в коем случае не поднимайте тревогу. Туалет рядом с кабиной пилота будет уже занят. Когда в кабине останется один летчик, вы запросите доступ туда и позволите находящемуся в туалете проникнуть в кабину пилотов. После этого закроете дверь.

Это все, о чем я вас прошу, Майна, и, если вы это выполните, ваша дочь останется жива.

Если нет, то она умрет.

Письмо выпадает у меня из пальцев, колени подгибаются, и я оседаю на пол. Туалетные принадлежности громко звякают на полочке над раковиной, и я не понимаю – рев у меня в ушах от двигателей самолета или от безумно колотящегося сердца.

Это попытка угона. Иного объяснения нет. Кто-то хочет захватить самолет, и, если я это допущу, все на борту погибнут. Если же нет…

Я не могу себе позволить продолжить фразу даже мысленно. Этого не должно случиться. Софии всего пять лет, у нее вся жизнь впереди. Она ничем этого не заслужила.

А люди на борту – заслужили?

Есть курсы, куда нас посылают, чтобы научиться противостоять угрозам воздушному судну. Есть кодовые слова. Приемы самообороны. Системы пассивной безопасности. Нас учат быть бдительными, вычислять потенциальных террористов по их манерам, внешнему виду и общему поведению.

На занятиях кажется, будто все очень просто. Перерыв на обед, общий разговор выплескивается в коридор: Можешь представить, что на самом деле с этим столкнешься? Ставишь на поднос салаты, покупаешь диетическую колу, спрашиваешь, кто остается в городе на выходные: В Альберт-холле дают «Только для женщин». Я вспоминаю, как мы разыгрывали ролевые сценарии, тренировались в практике переговоров. Уступай, но требования не исполняй – вот чему нас учили. Если бы все было вот так просто.

Я и не предполагала, что ситуация сложится подобным образом.

Представляла заряженный пистолет, нож, приставленный к горлу коллеги. Крики, угрозы, религиозных фанатиков, жаждущих мученичества. Мы против них. Действовать мгновенно, соображать быстро. Я смотрела голливудские фильмы, где мужчины наставляли пистолеты на стюардесс с ярко накрашенными губами, и размышляла, как бы себя повела и что бы при этом чувствовала. Воображала ужас, панику, утрату контроля.

Но и представить не могла, что мне будет так одиноко.

Кармела барабанит в дверь:

– Майна, все нормально?

– Да. Сейчас иду.

Слова эти звучат так же фальшиво, как и ощущаются. Я спускаю воду и открываю кран, гляжу на себя в зеркало и не могу совместить свой внешний вид с эмоциями. Я та же, какой была в самом начале полета, и одновременно бесконечно далека от прежней себя. Вспоминаю жуткий день в сентябре 2001 года, когда целый мир наблюдал, как рушатся башни-близнецы, и тысячи людей в Нью-Йорке погибали у всех на глазах.

Если бы один человек смог это остановить, он бы сделал это без колебаний.

Я тоже.

Однако…

Если вы это выполните, ваша дочь останется жива. Если нет, то она умрет.

Я рада, что время очень позднее. Если бы София была еще в школе или играла с подругами, то нашелся бы миллион способов добраться до нее. Но дома почти десять часов вечера, и она уже лежит в уютной кроватке, а папа на первом этаже смотрит «Нетфликс». Каков бы Адам ни был, а отец он хороший. Адам жизнь бы поставил на карту, прежде чем позволить, чтобы с Софией что-нибудь случилось. С ним она будет в безопасности.

– Это из-за письма? – спрашивает Кармела, когда я выхожу. Она искренне обеспокоена.

– Из-за письма? – От попытки притвориться непринужденной я чуть не падаю в обморок. – Нет, просто кто-то пожаловался на Вай-фай – как будто письмом можно его наладить! Нет, по-моему, у меня немного живот прихватило, вот я и рванула в туалет.

Вид у Эрика возмущенный. Он отступает вглубь салона, что решает, по крайней мере, одну проблему. Похоже, Кармела приняла мою отговорку за правду.

– Бедняжка. Мама часто повторяет, что от живота лучше всего помогает банальная кола. Тебе принести?

– Спасибо.

Кармела расплывается в улыбке, а я смотрю, как она шарит по ящичкам. Ей чуть больше двадцати лет, у нее новая любовь с бойфрендом, который работает в Сити. Красивая, здоровая и чистая.

– Извини, Кармела. – Перед глазами у меня плывет, и я смаргиваю наворачивающиеся слезы.

Она поворачивается ко мне, на лице у нее недоумение.

– Не глупи, порой не скроешь, что тебе плохо. – Кармела яростно перемешивает колу, пузырьки взлетают на поверхность и лопаются. – Это поможет.

Я беру у нее бокал, потягиваю колу и говорю, что это великолепно, действительно помогает, слава Богу. Уверена, что скоро полегчает, а Кармела закатывает глаза, услышав очередной звонок вызова, и сетует, что для грешников нет отдыха.

Для грешников нет отдыха.

Я смотрю за ширму в салон бизнес-класса. Пол Талбот с надеждой взирает на меня. Его жена задремала, младенец Лахлан наконец успокоился и лежит на руках у отца, широко раскрыв глаза. Я делаю к ним несколько шагов, приклеивая на лицо улыбку.

– Не могли бы вы его подержать пару секунд, пока я сбегаю в туалет? – просит Пол. – Как только я его опускаю, он начинает плакать.

Пару секунд я пристально гляжу на них, не в силах сообразить, что вокруг продолжается нормальная жизнь и пассажиры не знают, что их судьба в моих руках. Лахлан открывает ротик и улыбается беззубой полуулыбкой новорожденного, отчего меня накрывает острое чувство вины. У Софии вся жизнь впереди. Но и у него тоже.

– Разумеется.

Лахлан прижимается ко мне, и у меня щемит сердце.

В тот день, когда мы с Адамом увидели Софию, шел дождь. Мы подъехали к дому приемной семьи и торопливо схватили зонты и плащи. От нервного напряжения я говорила слишком много, а Адам – мало.

– София вон там.

Она лежала на игровом развивающем коврике, над головой у нее полукругом висели коровы, овцы и прочая домашняя живность. Моя дочь, подумала я, гадая, смогу ли когда-нибудь произнести эти слова, не чувствуя себя обманщицей и мошенницей.

– Она такая милая, правда, Адам? Привет, София, разве ты не милашка?

Я заставляла Адама хотя бы что-нибудь сказать, забеспокоившись, что соцработник примет его молчание за недостаток привязанности и отсутствие серьезных намерений. Но когда посмотрела на нее, она улыбалась и глядела на Адама, у которого в глазах стояли слезы.

– Она просто чудо, – произнес он.

От Лахлана исходит сладковатый запах новорожденных младенцев, он тепленький и сонный. Женщина, сидящая через проход от Талботов, бросает на него сердитый взгляд. Или этот взгляд адресован мне? Ее длинные седые волосы стянуты в хвост. Если у нее есть дети, то они давно выросли, а она уже забыла, что значит путешествовать с младенцем.

Волнение распирает мне горло, будто теннисный мяч, и всякий раз я сглатываю с трудом. Кто-то из летящих этим рейсом наблюдает за мной. Кто-то написал письмо и точно знает, что я сейчас ощущаю. И почему.

Я прохожу мимо Элис Даванти, с огромной скоростью печатающей на миниатюрной клавиатуре, и мимо леди Барроу, которая прикрыла глаза и барабанит пальцами в такт звучащей у нее в наушниках музыке. Пристально вглядываюсь в лица всех пассажиров, паранойя охватывает меня настолько, что кончики пальцев пощипывает, а мурашки расползаются по спине и по рукам.

Кто ты?

Джейми Кроуфорд с женой по-прежнему сидят в баре. К ним присоединились еще несколько пассажиров, включая Джейсона Поука. Он пьет шампанское и развлекает слушателей киношными байками.

– Полное отсутствие чувства юмора, да к тому же постоянно на оператора пялился!

Все громко хохочут, Лахлан пугается, вертит головкой и вскрикивает.

– Этот малыш явно не ваш фанат, Джейсон!

А может, все это подстроено? Очередная шутка Поука? Я поднимаю голову и выискиваю на потолке скрытые камеры. Лахлан следит за моим взглядом и широко раскрывает глаза при виде мигающих звездочек. Сколько раз за свою короткую жизнь он видел ночное небо? У меня перехватывает горло, страх накатывает, словно приливная волна. Никто, даже Джейсон Поук, не отпускает шуточек о терроризме. Не на борту самолета. Несколько десятков лет назад кто-то, может, и шутил подобным образом, но только не теперь, после многих ужасных трагедий.

Раздается очередной взрыв хохота. Журналист Дерек Треспасс стоит с блокнотом в руке. Возможно, он зашел в бар поработать или в поисках темы для репортажа. Увлеченность его никак не проявляется, пока он старается втиснуть свои истории в промежутки между байками Поука.

– Вице-премьер оказался таким же, вообще никакого чувства юмора. Помню, брал я у него интервью в 2014 году…

Напротив них трое пассажиров подошли, чтобы выпить кофе. Они выбирают на стойке пирожные, Хассан раскладывает десертные тарелки и аккуратно сложенные салфетки. Когда я несу Лахлана по салону бизнес-класса, до меня долетают обрывки их разговоров:

– Мы столько лет хотели отправиться в Сидней, но длительное путешествие как-то не очень привлекало. Как только я узнал, что можно полететь беспосадочным рейсом, сразу заказал билеты, так ведь, дорогая?

– Тут огромная разница, нет? Не забывай, что мы сильно за них переплатили.

– Первый беспосадочный перелет – это же огромное преимущество и привилегия. Завтра мы появимся во всех газетах!

Внезапно в мельчайших подробностях я представляю наш самолет в новостях. Падающий вниз и взрывающийся, окутанный пламенем. Медленно ползущий внизу экрана заголовок: «Никто из пассажиров рейса № 79 “Уорлд эйрлайнс” не остался в живых».

Я вообще не должна здесь находиться.

В канун Рождества мы с Адамом всегда брали на работе недельный отпуск. Последние пробежки по магазинам за подарками, неспешные прогулки по рождественским ярмаркам. Горячие пирожки со сладкой начинкой, пара-тройка бокалов бодрящего глинтвейна. Это наша традиция. Наше совместное времяпрепровождение.

– Мы еще можем это повторить. – Адам произнес эти слова как бы между прочим, но в его глазах я прочитала желание, чтобы я ответила «да». Было лето, и разговор этот возник от необходимости Адама съехать. – Возможно, это именно то, что нам нужно. Какое-то время побыть вместе.

– Я подумаю.

На следующий день выпустили списки экипажа рейса «Лондон – Сидней».

– Извини, – сказала я Адаму, когда мы завершили обмен с Райаном. – Меня поставили на сиднейский рейс. Меня не будет дома целую предрождественскую неделю.

Одна крохотная ложь. И вот теперь я здесь.

Я не должна быть тут. На этом рейсе. Вообще на любом рейсе.

Когда я иду по салону в обратную сторону, несколько пассажиров смотрят на меня. Потому что я держу на руках младенца? Они хотят еще выпить?

Или потому, что кто-то из них написал письмо?

От неуверенности я смущаюсь, боюсь уронить ребенка, внезапно руки перестают меня слушаться. Я по-прежнему пристально разглядываю каждого пассажира, но сама не знаю, что выискиваю. Кого-то самоуверенного и заносчивого? Или кого-то, кто испытывает тот же ужас, что и я?

У женщины в кресле 5G красные глаза. Она перекладывает смятую салфетку из ладони в ладонь.

– Все нормально? – спрашиваю я, наклоняясь к ней.

– Не совсем, – печально отвечает она. В голосе у нее звучит горечь. Угонщики самолетов – люди ненормальные. Съехавшие с катушек. Радикализированные. У этой женщины может присутствовать нечто подобное.

– Может, расскажете мне об этом? – Мне кое-как удается держать себя в руках, но я знаю, что необходимо сохранять спокойствие.

Женщина пристально смотрит на младенца у меня на руках.

– Когда вы молоды, то кажется, будто у вас на все масса времени.

Я задерживаю дыхание.

– А потом понимаете, что оно бежит все быстрее, и вы не сделали и половины того, что наметили, половину самых важных дел.

Я кладу ладонь ей на руку, и она смотрит мне в лицо.

– Она умирает. – Глаза у нее светло-серые, цвета зимнего моря, женщина глядит на меня, не мигая и не сдерживая слезы. – Моя лучшая подруга. Сестра, так я ее называла, хотя мы были роднее любых сестер. Она отправилась в Сидней двадцать лет назад, чтобы выйти замуж за какого-то идиота с доской для серфинга, и я дала честное слово, что приеду в гости, да вот только жизнь постоянно вмешивалась. – Глаза ее наполняются слезами. – А вот теперь вмешалась смерть.

– Собираетесь отпраздновать с ней Рождество?

– При условии, что она до него доживет, – тихо отвечает женщина.

– Уверена, что доживет, – произношу я, потому что не знаю, что еще ей сказать, и потому, что женщина не имеет отношения к полученной мною записке. Она хочет лишь одного – долететь до Сиднея, чтобы успеть попрощаться.

По ту сторону прохода в соседнем ряду сидит мужчина, похожий на араба, смуглый цвет его кожи еще более подчеркивается нездоровым блеском. Я начинаю нервничать, чутье и предвзятость во мне усиливаются.

– С вами все хорошо? – Я заставляю себя улыбнуться. Пассажира трясет, и я подмечаю тревожные признаки. Нервничает, неустойчивое поведение, летит один.

– С самолетом все в порядке?

– В полном порядке, – осторожно отвечаю я. – Все хорошо.

– Я не люблю летать. Принял успокоительное, но не помогает.

– Все хорошо, – повторяю я. – Современные самолеты безопасны. И надежны. Любые инциденты просто невозможны.

– Это неправда. Постоянно происходят катастрофы – вы же видите их в новостях.

– Наш самолет… – голос у меня дрожит, – …абсолютно надежен.

Я ухожу, заставляя себя идти медленным и нормальным шагом, как обычно, передвигаюсь по салону. Мне расхотелось держать Лахлана на руках, не хочу, чтобы он напоминал мне о летящих в самолете ни в чем не повинных людях. Передаю младенца Полу Талботу.

Авиакомпании часто проводят тренировки по обеспечению безопасности. Пожарные тревоги, аварийные посадки, проверки выполнения типового регламента. Для этого рейса их проводились десятки, в результате чего были расставлены все точки над i. Может, это очередная проверка Диндара? Тщательно подготовленная пиар-акция, чтобы продемонстрировать, насколько безопасен и надежен данный рейс в частности и маршрут вообще.

Типовой регламент я знаю наизусть.

Первый шаг – информировать кабину пилотов о случившемся. Безопасность моей дочери не повлияет на поведение летчиков, и я это знаю. Звучит жестко, но я все понимаю. Если кого-то захватят в заложники за дверью кабины пилотов, будь то пассажир или член экипажа, им нельзя ее открывать. Даже если на борту находится их семья и они увидели на камере наблюдения, как угонщик приставил нож к горлу кого-то из их близких, им категорически воспрещается открывать дверь. София может быть в опасности, но для Франчески и Майка это значения не имеет. Слишком много жизней поставлено на карту.

Раздается щелчок, дверь в кабину пилотов открывается, и я захожу внутрь. За огромным обзорным стеклом ничего, кроме тьмы, и я вдруг словно падаю, несусь, как Алиса, вниз по кроличьей норе, вертясь и не в силах управлять собой…

– Послушай… – Привыкший летать с незнакомыми экипажами Майк смотрит на мой бейджик. – Майна, как там в салоне?

В эту секунду пока хорошо. Я хочу продлить ее, оттянуть момент, который изменит жизнь всех нас. Как только пилоты узнают, они сообщат диспетчерам. Нужно набрать секретный код 7500: «Самолет захвачен».

На то, что произойдет позднее, мы никак не сможем повлиять. Вынужденная посадка в ближайшем аэропорту или полет в сопровождении истребителей подальше от густонаселенных районов. В нестабильном воздушном пространстве есть даже риск, что нас собьют: контролируемый взрыв видится благоприятной альтернативой тому, чтобы позволить самолету разбиться.

Я с трудом сглатываю. А вот это уж не мне решать. Моя забота – безопасность пассажиров, а не самолета. Моя задача – сообщить Франческе и Майку, что у нас на борту угонщик.

– Все хорошо, – отвечаю я. – Вот только… – Сердце у меня рвется из груди, и я скороговоркой заканчиваю: – В бизнес-классе есть парнишка, который безумно хочет с кем-то из вас познакомиться. Он прямо-таки свихнутый на авиации. Может, вам как-то удастся на минутку выскочить?

В 2016 году второй пилот рейса № 9525 компании «Джермануингс» выманил командира корабля из кабины, заблокировался там и направил самолет в горный склон в Прованских Альпах. Все находившиеся на борту погибли. Реакция других авиакомпаний была неоднозначной: половина из них мгновенно изменила протоколы полетов, что пилот никогда не должен оставаться в кабине один; остальные не внесли столь радикальных изменений, сконцентрировав внимание на раннем выявлении у экипажей склонностей к психическим расстройствам, которые могут привести к подобного рода трагедиям.

Компания «Уорлд эйрлайнс» никаких изменений полетных протоколов не произвела.

– Его мамаша – прямо корова какая-то, – добавляю я. – Отрубилась, предоставив сына самому себе на весь полет.

– Терпеть не могу таких родителей, – замечает Майк. – У нас тут, черт подери, не детская комната.

– Я схожу. – Франческа встает и потягивается. – Мне все равно по-маленькому нужно.

Я не благодарю ее. Я сло́ва не могу сказать. Во рту у меня сухо, как в пустыне, губы прилипли к зубам, и когда мы с Франческой выходим из кабины пилотов, к горлу у меня подступает тошнота.

Я мать.

У меня нет выбора.

Глава двадцатая

21:30. Адам

Голова у меня будто ватой набита, и от смешавшегося с анальгетиками вина меня тошнит. Я выплескиваю из бокала вино и наливаю туда воду, постоянно моргая, когда его края начинают расплываться. Ребра болят, а тупая боль в пояснице постоянно напоминает о том, что меня отдубасили.

Нужно найти выход, расплатиться с ростовщиком, чтобы его мордовороты отстали от меня, а потом я разберусь с банками. Как только долг перестанет расти, я смогу начать уменьшать его.

Тебе всего-то необходим один крупный выигрыш, нашептывает мне на ухо дьявол.

Я еще крепче вцепляюсь в край раковины.

Я всегда любил рискнуть и пощекотать нервы. Ничего особенного, порой поставишь на лошадь в состязаниях «Гранд нэшнл» или сходишь с коллегами на собачьи бега. Десятка тут, двадцатка там. Когда мы с Майной справляли свадьбу, то раздавали лотерейные билеты как гостевые банты. Мы выиграли джекпот, когда познакомились, было написано корявым почерком на каждом конверте. Надеемся, что вам повезет так же! Тетушка Майны выиграла сто фунтов, пара друзей – по десятке. Это была забава, как и предполагалось.

И долгое время это продолжалось. Мы с Майной играли в лотерею, если удавалось продлить кредит. Если выиграл, тебе присылали электронное письмо, но мы все так же сидели и смотрели прямую трансляцию – больше всего нам нравилось напряженное ожидание.

– Кому ты первому расскажешь? – спрашивала Майна.

– Никому. Стану тайно помогать людям. Как добрая фея из «Золушки», только еще щедрее. И никто ничего не узнает, пока я не умру, а потом меня сделают святым.

Майна швырнула в меня подушкой.

– Да ты на следующий же день побежишь в салон «Ламборджини».

– Верно. Красную взять или желтую?

– Желтую. Будем и вульгарными, и эффектными.

Мы так ничего и не выиграли. У нас даже три цифры ни разу не совпали. В самом начале это меня не волновало. Шансы были ничтожнейшими, и игра выглядела лишь забавой. Однако с течением времени, когда жизнь становилась напряженнее, я заметил, что покупал билет по понедельникам, а не ждал до утра субботы. Целую неделю носил с собой этот листочек бумаги и всякий раз, открывая бумажник, думал: «Может, на сей раз»…

Представлял, как же это будет невероятно – бросить работу, да и Майне тоже уволиться. Размышлял, что Софии не надо будет бояться, будто мы ее бросим, потому что нам больше не придется покидать ее. Ни для работы, ни для всего остального.

Когда наступала суббота и мы ничего не выигрывали, я, вместо того чтобы смять билет и выбросить в мусорное ведро, пристально его рассматривал и заново сверял номера. Завидовал выигравшим с горькой обидой, что среди них нас нет. Чувствовал, как София замирала у меня на руках, и думал: «Все изменится, если мы выиграем в лотерею».

Я начал играть каждую неделю.

– Нам бы лучше каждую неделю класть эти два фунта в копилку, – повторяла Майна. – Тогда у нас, по крайней мере, в конце года наберется сто четыре фунта.

– Тогда какое в этом всем удовольствие? – возражал я, хотя к тому времени вся забава давно улетучилась.

Я настроил на карточке автоплатеж, это казалось более надежным, чем каждый раз искать наличные, а потом решил, что могу к тому же увеличить наши шансы. Когда я дошел до пяти билетов за один раз, Майна меня осадила.

– Это всего лишь десятка в неделю.

– Это полтысячи в год, Адам! На эти деньги мы могли бы съездить отдохнуть. – Она отключила автоплатеж, а субботними вечерами после восьми часов переключала телевизор на Би-би-си.

– Может, вам лучше присесть? – советует мне Бекка.

– Все нормально, – несвязно бормочу я, а она как-то странно на меня смотрит.

Язык распух так, что едва помещается во рту, щеки изнутри сухие и какие-то бугристые. Я хватаюсь за край столешницы. Когда этот громила меня избивал, я, как мог, защищал голову, и был почти уверен, что больше всего мне досталось по почкам. Но теперь начинает казаться, что я мог схлопотать сотрясение мозга. Однажды со мной такое было на матче по регби. Я пытаюсь припомнить тогдашние ощущения, но подробности ускользают из памяти.

Окончательно меня доконали билеты моментальных лотерей. Мне почти стыдно в этом признаться, словно алкоголику, напивающемуся грушевым сидром, или наркоману, который никак не может слезть с калпола. По первому купленному билету я выиграл двести пятьдесят фунтов. Две с половиной сотни! Я повел Майну в ресторан, подарил Софии единорога с «хамелеоновой» шкурой, которого ей так хотелось, а двадцатку отложил на покупку «моменталок». Вот в чем главное, решил я. Никогда не ставь больше, чем можешь себе позволить. Я бы и дальше использовал часть выигранного на покупку «моменталок», и тогда не вляпался бы в неприятности.

Вот только выиграл я всего один фунт, а потом – ничего, и в следующий раз – тоже пусто…

Перед глазами все плывет. Сквозь какую-то пелену я замечаю, как в кухню входит София и спрашивает Бекку:

– А что с папой?

Как будто из-под воды слышу ответ Бекки и трясу головой, чтобы мне немного полегчало.

– Все нормально, милая, он немного устал.

Я роюсь в аптечке, думая, насколько сильными были анальгетики, потому что голова у меня хоть и кружится, но боль по всему телу не утихает.

– Ты мне давала ибупрофен или парацетамол? – спрашиваю я у Бекки. Если я принял что-то одно, то теперь выпью другое.

– Папа! – София трет глаза. Первое полугодие в школе просто вымотало ее.

В аптечке мне попадается всякая ерунда: липкие пузырьки с микстурой от кашля, различного размера лейкопластыри. Но анальгетиков там нет. Я моргаю и снова трясу головой, словно вылезшая из воды собака.

– Где они?

Я поворачиваюсь к Бекке, которая глядит на меня с каменным лицом. Она больше не похожа на девочку-подростка: выглядит старше, более умудренной.

И тут, несмотря на боль и пелену перед глазами, меня внезапно осеняет.

– Бекка, что ты мне дала?

Во рту у меня такая сушь, что трудно выговаривать слова, и сквозь туман в голове я слышу, как они цепляются друг за друга. Чтотымнедала? Боль в ребрах и в пояснице стихает настолько, что эти органы вполне могли бы принадлежать другому человеку.

– Кое-что, что поможет вам уснуть, – улыбается Бекка, будто сделала нечто полезное, а я пытаюсь понять, что происходит.

У нас вообще было снотворное? Может, Майна взяла рецепт и оставила таблетки в аптечке? Но зачем ей это делать, а даже если и оставила…

– Разве на упаковке не указано, что там за таблетки? – Похоже, я говорю именно эти слова, однако отсутствующий взгляд Бекки намекает, что слышит она нечто иное. Внезапно ее лицо просветляется.

– Ой, понимаю! Вы думаете, я случайно дала вам снотворное, а не анальгетики? – громко смеется она. – Нет, не такая уж я дура. Все было сделано намеренно. Я принесла снотворное с собой.

Я вцепляюсь в столешницу, чтобы прекратить качку – то ли меня болтает из стороны в сторону, то ли кухню. София все так же стоит на пороге, переводя взгляд с меня на Бекку. Я ей улыбаюсь, но она отодвигается.

– Папе плохо?

Я не виню дочь за осторожность: мое поведение в последние несколько месяцев едва ли укрепило ее доверие ко мне. Но мне нужно, чтобы она поняла: сейчас ей надежнее всего со мной. Я протягиваю к ней руку с дрожащими пальцами и пытаюсь подобрать ободряющие слова. Они вылетают взволнованной скороговоркой:

– Все-хорошо-милая-иди-к-папе.

София дергает себя за косичку, закручивая ее между пальцами, и переводит взгляд то на меня, то на Бекку.

– Иди ко мне, дорогая, – протягивает к ней руки Бекка.

– София, нет!

Слишком громко и слишком грозно. Дочь зажимает уши ладонями и вскрикивает, а потом бежит к Бекке, которая берет ее и качает из стороны в сторону. София обхватывает ее ногами, словно обезьянка, уткнувшись лицом в свитер Бекки.

Поверх головы Софии Бекка торжествующе улыбается. Будто победила в игре, о которой я даже не подозревал, что тоже в ней участвовал.

Я выдавливаю слова:

– Тебе. Нужно. Сейчас. Же. Уйти.

– Я только начинаю.

Я делаю шаг в их сторону, держась одной рукой за стол, потому что комната не перестает качаться.

– Не знаю, какую игру ты там затеяла, но уже успела совершить серьезное правонарушение. – Я говорю медленно, мои пересохшие губы с трудом произносят каждый слог. – Подмешивание токсичных веществ карается тюремным заключением, и не думай, что легко отделаешься, потому что еще учишься в школе. – От усилий говорить четко и ясно я задыхаюсь, будто бы пробираюсь сквозь зыбучий песок.

– На самом деле мне двадцать три года. Сюрприз! – Бекка произносит весело, почти нараспев, словно разговаривает с Софией, которая по-прежнему крепко прижимается к ней. Бекка раскачивается из стороны в сторону, успокаивая ее. – Стойте вон там, Адам.

Я часто бывал в подобных ситуациях. С пьяницами, буянами и психами. Ехал по центру города с мигалкой и сиреной, вздернутый адреналином в ожидании драки, и мог держаться один против троих.

Еще я попадал в ловушки: непримечательный вызов по адресу, внезапно оборачивающийся потасовкой, или вдруг драка, когда я вел задержанного обратно в камеру. Может случиться что угодно и когда угодно, но на каком-то уровне, когда ты на работе, ты всегда к этому готов.

А теперь я не готов. Ни физически, ни морально. Не в момент, когда тело меня не слушается, не в своем доме и не рядом с дочерью. Не тогда, когда та, кого я считал семнадцатилетней девчонкой, оказалась вполне взрослой психопаткой.

– Отпусти ее.

– Я сказала – стойте, где стоите.

– А я сказал – отпусти ее.

Бекка высвобождает одну руку и улыбается. Я замираю на месте.

У нее в руке, всего в нескольких сантиметрах от шеи Софии, зажат наполненный шприц.

Глава двадцать первая

Пассажир 7G

Меня зовут Ричи Николс, и первую половину рейса № 79 я играл в игрушки.

Не понимаю людей, заявляющих, что им не нравятся компьютерные игры. Это все равно что сказать, что не любишь животных. Или еду. На свете столько разных игр, что невозможно ненавидеть их скопом. Если не любишь стрелялки, тогда есть спортивные игрушки, ролевые или стратегии, где носишься по уровню и собираешь всякую ерунду. Они не по мне, однако каждому свое. На самолете есть только игры-головоломки, но они, по крайней мере, помогают скоротать время.

Лично я обожаю стрелялки от первого лица. В таких играх погружаешься целиком: не смотришь на мир сверху вниз, а находишься внутри него. Можно играть часами, выключив свет и нацепив гарнитуру. Слышишь, как твой герой дышит, а как только врубишься в игру, своего дыхания уже не чувствуешь. Ты одно целое, соединение человека и аватара. Между тобой и противниками нет ничего, кроме оружейного ствола. Когда раздается выстрел и джойстик мечется у тебя в руках, ты буквально ощущаешь бьющий тебе в плечо откат, потому что вокруг все, что надо: пот, грохот, кровь…

Я играю с раннего детства. Мать грозилась отобрать у меня «Плейстэйшн», но не сделала этого. Это было в то время, когда я каждые выходные отправлялся к отцу, и она знала, что мы с ним геймеры. После школы я зависал у него, лишь когда не мог играть дома. Мать перестала звать меня пить чай. Приносила его ко мне на подносе, а поняв, что он остывает, прежде чем я успеваю его выпить, перешла на сэндвичи. Их я тоже не очень много съедал. Я раздобыл чайник и ел лапшу быстрого приготовления, пока грузилась следующая игра, а пустые коробочки складывал за дверью.

Это было все, что мне хотелось делать. И я только этим и занимался. И не я один. У нас в школе сложилась компания: мы играли каждый вечер по Сети и мочили зомби далеко за полночь. Сколько раз я играл до самого утра, а потом прогуливал сдвоенные уроки природоведения, чтобы поспать в не работавших туалетах. Почти на всех уроках я занимался тем, что разрабатывал стратегии для ночных сражений. По-моему, я больше всех удивился, когда нахватал столько троек, что меня еле-еле допустили к выпускным экзаменам.

В шестом классе я начал играть в игры-симуляторы. На уроки можно было брать лэптопы, и выдавалась масса времени, когда ты мог делать, что нравится, пока оставался на виду у учителей. Но если тебя застукают за игрушками с жестокостью, то могло сильно не поздоровиться. Начал я с гонок на велосипедах. Думал даже купить себе настоящий велик. Потом я впервые полетал и прочно сел на этот крючок. Гражданские лайнеры, реактивные истребители, бипланы Второй мировой войны – я их всех перепробовал.

Все пошло кувырком, когда я поступил в университет. То, что в школе мне казалось простым и легким, там уже перестало таким быть. Было гораздо проще сидеть у себя в комнате, чем ходить на лекции и семинары, где меня выставляли идиотом. Мамаша сошлась с каким-то челом, с которым познакомилась на бальных танцах, и они превратили мою комнату в гардеробную для своих танцевальных костюмов. Игрушки стали единственным, ради чего стоило развиваться, и мое мастерство росло.

– Плохо, что играми нельзя зарабатывать на жизнь! – бросил отец в разгар очередного спора о том, сколько денег он мне высылает и как надеется, что я наконец покажу ему взамен их что-то реальное.

Из университета меня выгнали через два с половиной года. Я поступил работать на завод, откуда вылетел в первую же неделю. Дальше продолжалось в том же духе. Я, биржа труда и поганенькая комнатка в поганеньком доме на поганенькой окраине города.

Как только я рухнул на самое дно, дела мои потихоньку стали налаживаться. Я обзавелся друзьями – настоящими друзьями – и мало-помалу снова начал подниматься в собственных глазах. Пошел в качалку и потихоньку вернул уверенность в себе. Я по-прежнему постоянно играл, но в то же время прилично питался. Порой даже ходил по улицам.

Один из моих друзей подкатил мне работенку. Они разузнали, что я отвязный геймер (это их определение, а не мое), и им понадобились мои навыки. Я стал им нужен. И – вот тебе, папуля, – они мне за них платили.

Игрушки сделались моей работой. Я тестировал новые версии для разработчиков, выискивая ходы, как взламывать системы, чтобы заполучить полный арсенал, не платя при этом за апгрейды. Потом снова тестировал игрушку, когда разработчики считали, что сделали ее более надежной. Утром я просыпался с чувством нужности и цели, и дело было не только в банковском чеке, означавшем для меня покупку приличной одежды или же способность купить машину. Дело было даже не в том, что я чувствовал себя частью команды (я все так же предпочитал работать один). Все заключалось в конкретной цели и в конкретных сроках.

Поднявшись на борт самолета, летящего рейсом № 79, я стал совершенно другим человеком. Я знал, куда иду. У меня было место в бизнес-классе среди людей, не оспаривавших свое право там находиться. Я это право тоже не оспариваю – я наконец-то чувствую себя здесь своим.

Ощущаю свою важность.

Глава двадцать вторая

22:00. Адам

На задней части шеи Софии, где косичка сдвинута в сторону, виднеется светлая кожица, рядом с которой застыла игла.

Не двигайся, София…

Я вижу уголок ее правого глаза и ресницы, тень от них падает на щеку. Она засунула палец в рот и сосет его в такт осторожному покачиванию рук Бекки.

Замри.

– Что в шприце, Бекка?

Я стараюсь говорить спокойно и даже непринужденно, чтобы не напугать дочь, будто мы беседуем о погоде, об учебе Бекки, о чем-то незначительном. Прилагаю усилия, но слова сливаются друг с другом. В голове я слышу эхо собственного голоса, и через каждые несколько секунд у меня начинает плыть перед глазами. У фигур Бекки и Софии появляются двойные контуры, словно я сфотографировал их до того, как они встали смирно.

– Инсулин.

Инсулин? У моего отца был диабет. Справлялся он с ним не очень успешно. Несколько раз в неделю у него проявлялся гипогликемический синдром, лоб покрывался крупными каплями пота, пока отец торопливо искал таблетку глюкозы. Софии не нужно больше инсулина, чем тот, что вырабатывает ее организм, и даже маленькая, но излишняя доза может привести к коме.

– И много там?

– Достаточно.

За бравадой в голосе Бекки мне слышится дрожание, но ее лицо ничего не выдает. Тело перестает меня слушаться, я чувствую, как меня охватывает онемение, словно заползаю на кровать после двойной смены и стаканчика на сон грядущий.

– Почему? – выдавливаю я.

Чуть сдвигаю ногу вперед. Бабушкины шаги. Который час, господин Волк?

– Мир должен пробудиться и увидеть, что же происходит.

У меня кровь стынет в жилах. Я перевожу взгляд с холодных и неподвижных глаз Бекки на кончик иглы, поднесенный вплотную к чистой белой коже на шее Софии. Бекка – наркоманка? Родители проводят с нянями очень мало времени. Пять минут при приеме и передаче «с рук на руки», а потом они остаются один на один с твоим ребенком. И могут делать, что угодно. И быть кем угодно.

– В каждом выигранном сражении должны быть жертвы.

В ее голосе проскальзывает какая-то монотонность, будто она повторяет заученный текст. Я вспоминаю семинар, который посещал по службе, посвященный радикализации подростков в Великобритании. Дети на видео говорили именно так: изрыгали слова, вбитые в них исламскими экстремистами. Взращенные и выкормленные, а вскоре используемые как пушечное мясо.

А что мы на самом деле знаем о Бекке? Она пару десятков раз присматривала за Софией после отъезда Кати. Мать всегда забирала ее на пересечении с главной дорогой – ей не нравились ухабы на нашем проселке, – когда я возвращался с работы, Бекка запихивала в рюкзак учебники, и…

На самом деле мне двадцать три года.

Она обыграла нас с самого начала. Учебники, страх перед выпускными экзаменами, споры с матерью, на какой факультет университета поступать… Спектакль с целью заставить нас поверить, что она еще ребенок. Втереться к нам в доверие.

Катя сказала ей, что мы, наверное, ищем кого-нибудь, кто мог бы присматривать за Софией после школы.

Никто из нас не проверял, кто такая Бекка. Да и как мы могли? Катя контактов не оставила, и мы не смогли бы расспросить ее о Бекке, даже если бы захотели.

София стала реже дышать. Ее ноги, которыми она крепко обнимала Бекку за талию, теперь болтаются вдоль тела. София засыпает, убаюканная качанием Бекки и ее монотонным голосом.

– Нам необходимо действовать немедленно, чтобы предотвратить массовое уничтожение и вымирание.

Массовое уничтожение и вымирание? Я подавляю поднимающийся в груди страх. Бекка – ненормальная. Она на все способна. Еще полшага вперед.

– Хорошо, ладно…

Еще шажок, не сводя глаз с Бекки. Смотри мне в глаза, а не на ноги. Который час, господин Волк? Мой разум не может вывести необходимых связей, мысли похожи на камешки среди бурного ручья, и прыгать с одного на другой слишком далеко.

– А мы-то здесь при чем, Бекка? – Называй ее по имени, всегда по имени. Войди в контакт. Это я умею. Это моя работа. Вспоминаю самоубийцу, которого я отговорил прыгать с крыши, и парнишку, забившегося в угол комнаты с лезвием у запястья. Говори со мной, скажи, что думаешь.

Я должен был продвинуться на три шага вперед, планируя свой бросок к двери, поиск моих ключей как оружия. Составить план. Но голова у меня будто ватная от боли и снотворного, ноги подкашиваются, меня тянет вниз, на пол. Я чувствую что-то мокрое на подбородке, неуклюже поднимаю руку и смахиваю слюну.

– Твоя жена могла бы бороться за правое дело, а вместо этого летит на гребаном самолете!

Я с трудом стараюсь уследить за ее мыслью. Кто-то пытался вербовать Майну? Сделать из нее радикалку? Нелепо. Безумие какое-то.

– Она на самолете, потому что это ее работа. – Слова цепляются друг за друга.

– Вот именно! – торжествующе восклицает Бекка, словно я дал ей желаемый ответ вместо того, чтобы искать его самому.

– Ты хочешь, чтобы она бросила работу? И это все?

Голова у меня кругом идет. Я теряюсь в догадках: а вдруг Бекка принадлежит к какой-то секте, тайному обществу ревнителей традиций, считающих, что место женщины дома?

– Ладно. Она уволится.

Никогда никаких обещаний – так меня учат на службе. К черту. Здесь не работа, тут моя дочь. Я пообещаю весь мир, лишь бы уберечь ее. Стану плясать под дудку Бекки.

София ворочается, задевая волосами руку Бекки и иголку у самой своей шеи.

– Мамочка!

– Не трогай ее! – Помимо воли я вытягиваю руки вперед.

– Стой, где стоишь! – визжит Бекка.

– Мама! Мамочка! – София вырывается из ее рук, ошарашенная и испуганная. Она пытается высвободиться, плача от страха и непонимания, когда Бекка еще крепче прижимает ее к себе.

– София! – кричу я. – Не шевелись!

– Папа!

Я делаю шаг вперед, отталкиваюсь от стола и чувствую, как комната вертится каруселью вокруг меня. Бекка размахивает шприцем. До них менее двух метров. Они движутся, или двигаюсь я, или комната – мне всего-то нужно перехватить руку со шприцем. Если Бекка уронит Софию, это неважно, до пола совсем невысоко, она не поранится. Иное дело – инсулин. Сколько его в шприце? Как он на нее подействует?

– Не приближайся, – произносит Бекка. – Я это сделаю. Сделаю. Я это сделаю.

Повторы обнадеживают меня. Она напугана. Пытается убедить себя, будто у нее хватит духу. Я заставляю себя говорить медленно и спокойно:

– Это не тот способ, чтобы убедить людей проникнуться вашими идеалами.

– Мы заставляем людей общаться с нами – это первый шаг.

Мы.

Бекка еще совсем молоденькая, если не моложе, чем заявила. А вот руководит ею кто-то еще.

– Кто тебя заставляет это делать?

– Никто. Я и сама все вижу. Долг каждого – действовать.

– А кто руководит?

– Типичный фараон! – смеется Бекка. – У вас все должны кому-то подчинятся до самого верха, так ведь? Правящим кругам. Власть имущим. Когда же вы увидите, что именно власть имущие лажают всегда и всюду?

София плачет, старается вырваться, но Бекка крепко держит ее. Они обе в панике, чуть не дерутся между собой, и в любой момент иголка может вонзиться в Софию…

– Если ты ее уколешь, она умрет, а ты сядешь в тюрьму за убийство.

София визжит, и у меня сердце кровью обливается, что всему причиной я, но мне нужно разубедить Бекку, пока не поздно. Перед глазами у меня плывет туман, тело наливается свинцом. Если я отключусь, что станется с дочерью? Куда Бекка ее заберет?

– Если Майна сделает все, как надо, я ее отпущу.

Бессмыслица какая-то. Майны не будет дома несколько дней. Бекка планирует все время вот так удерживать Софию?

– Майна летит на самолете, она не может…

– Если она сделает, что ей велят, «Полетный радар-24» покажет, что самолет меняет курс, и тогда вы оба свободны.

– Что?.. Ты думаешь?..

Я не могу сложить слова во фразу, даже сообразить, что это означает. Майна не сумеет заставить самолет изменить курс, если только… И тут меня осеняет.

Если только ее тоже не запугали.

– А если самолет не поменяет курс?

Бекка делает еле заметное движение рукой, держащей шприц. На кончике иглы на мгновение замирает капелька прозрачной жидкости, потом падает на шею Софии. Перед глазами у меня плывет, я вижу темный тоннель между мной и дочерью, вокруг нас больше ничего. Остальное не имеет значения. Мне нужно добраться до Софии, схватить ее и рвануть в сторону. А если Бекка воткнет в нее иголку, мне понадобится сахар, я вызову «скорую», службу спасения, спасу Софию, спасу ее… Я велю ногам бежать вперед, они движутся, но недостаточно быстро. Вижу летящий мне навстречу пол, меня окутывает густой черный туман, когда наступает полная тишина.

Глава двадцать третья

8 часов до Сиднея. Майна

Когда Франческа вслед за мной входит в салон, по рядам проносится шепот, пассажиры выпрямляются в креслах, как это бывает, когда в офисе появляется начальство. Я слышу, как она говорит здравствуйте и надеюсь, вам нравится лететь этим рейсом, и погода прекрасная – мы, возможно, приземлимся даже чуть пораньше, а мою голову тянет вниз бремя вины. Мы останавливаемся, чтобы дать пройти пассажиру, пару секунд стоим бок о бок, и я краем глаза вижу ее лицо. Немного старше меня, но еще молодая, с резко очерченными скулами, с короткой стрижкой и густой челкой, падающей ей на глаза.

Когда пассажир протискивается мимо нас, меня обдает запахом пота, я ощущаю в воздухе тревогу и тоску от долгого сидения на одном месте. Это араб, занимающий кресло 6J, он хватается за спинки сидений, словно по лестнице карабкается. На приветствие Франчески он не отвечает и скрывается за ширмой. Сердце у меня начинает колотиться. Может, это он? Араб исчезает в кухне, и мне хочется рвануть за ним, но мы уже стоим у кресла 4Н, где Финли смотрит мультфильм. Он снимает гарнитуру.

– Вы их распутали?

Я ничего не понимаю, а потом вспоминаю о перепутанных наушниках у себя в кармане. Они, похоже, совсем из другого времени, когда я выполняла свою работу, мы летели в Сидней и никто не угрожал моей дочери.

– Я распутаю, обещаю. Вот только… – Я замолкаю, вспоминая, как София хочет, чтобы я что-то сделала, а я всегда отвечаю со вступлением. Вот только позвоню на работу… Вот только кое-что закончу. Ладно, я с тобой поиграю, вот только мне надо… Почему я просто не ответила «да»?

– Говорят, ты хочешь стать пилотом?

Франческа наклоняется к его креслу, Финли смущенно смотрит на нее, а рядом его мать, наконец-то проснувшаяся, снимает с головы наушники. Я ухожу, прежде чем мое вранье выплывет на поверхность, а еще потому, что собираюсь довести начатое до конца, и доведу, доведу ради Софии, и сделать это необходимо сейчас. Кровь буквально ревет у меня в ушах, сливаясь с шумом самолета в невыносимый гул, от него у меня распирает голову, которая вот-вот лопнет. Я отдергиваю штору между салоном и кухней и едва не вскрикиваю, столкнувшись с направляющимся на свое место арабом. Он так же напуган, как и я, бормочет какие-то извинения, потом рывками возвращается к своему креслу, цепляясь за спинки сидений.

Джейми Кроуфорд с женой вернулись на свои места, чета Талботов и младенец Лахлан дружно спят. Я не вижу ни журналиста Дерека Треспасса, ни Джейсона Поука и, хотя вытягиваю шею, чтобы рассмотреть кресла в задней части салона, так и не могу определить, пусты ли они, или же их «обитатели» улеглись спать. Кого не хватает? Кто угонщик?

Франческа распрямляется. Она все еще разговаривает с мальчишкой и его матерью, и я гадаю, что́ они ей отвечают, знает ли Франческа, что я соврала, и прикидывает ли – почему. Через несколько минут она скажет, что ей нужно возвращаться, и пожелает им приятного полета. Наверное, пригласит мальчишку в кабину пилотов после посадки, посидеть в кресле и почувствовать себя командиром воздушного судна. Он будет с нетерпением ждать этого и предвкушать, как покажет фотку друзьям. Возможно, серьезно задумается о том, чтобы стать пилотом, и начнет мечтать о полетах над облаками, об элегантно сидящей форме, о том, как идешь по зданию аэропорта, когда тебе предстоит рейс в Калифорнию, Мексику и Гонконг. Мечтать, как раньше мечтала я.

От чувства вины у меня наворачиваются слезы. Они текут по щекам, жгучие и обильные, а я выискиваю глазами ручку двери туалета около кабины пилотов, страстно желая, чтобы он был свободным и все происходящее оказалось страшной ошибкой. Пусть это будет учебной тревогой, постановкой для «Ютуба». Пусть меня уволят, заклеймят позором и обольют потоками грязи как женщину, готовую пожертвовать сотнями жизней ради спасения дочери. Пусть это будет все, что угодно, но только не происходит в реальности.

Над ручкой надпись: «Занято».

Я шагаю к двери. Двигаюсь, как на ходулях, напоминая тормозящую графику в компьютерной игре; каждый мускул во мне напряжен, словно жду пулю в грудь или в спину. Я в нескольких сантиметрах от того, кто находится в туалете, и пытаюсь представить, что он делает и о чем думает. У него с собой огнестрельное оружие? Бомба? По спине у меня струится пот, и блузка прилипает к коже, когда я поворачиваюсь.

Дверь туалета расположена под прямым углом к кабине пилотов. Я набираю код, наклонив голову, потому что мое состояние ясно написано у меня на лице, и, когда с коротким сигналом срабатывает отпирающее устройство, я слышу у себя за спиной щелчок. Дверь в туалет отперта.

Я чувствую на затылке чей-то тяжелый взгляд и с трудом сохраняю спокойное выражение лица, когда легким толчком открываю дверь кабины пилотов. Майк не оборачивается, он смотрит на развернутую газету, разгадывая кроссворд. Майк, у которого, наверное, есть дети, жена, братья или сестры. Майк, пожавший руки всему экипажу и улыбавшийся в объективы камер.

Майк, который вряд ли переживет следующие несколько минут.

Я делаю шаг в сторону. Представляю лицо Софии, когда совершаю самый ужасный поступок в своей жизни. Майк оборачивается. Появившаяся улыбка исчезает, лицо его выражает сначала недоумение, а затем тревогу, когда он переводит взгляд с меня на законченного грубияна, на мужчину с угловато-рубленым лицом, игравшего в компьютерные игры. Дверь закрывается, и в этот момент лишь три человека в мире знают, что летящий рейсом № 79 самолет только что был захвачен.

Я выполнила изложенные в письме инструкции.

Мой муж и дочь в безопасности.

Все на борту нашего самолета – в смертельной опасности.

Часть II

Глава двадцать четвертая

Пассажир 1G

Bпервые я нарушил закон в «Женском лагере мира» около военной базы в Гринем-Коммон, где стоял, зажатый между своей матерью и древней старухой с набитыми бисквитными печеньями карманами. Я швырнул камень и попал им в полицейского. Хороший бросок – оценила мама. Мне было девять лет, и мой возраст избавлял меня от ответственности за содеянное. Помню, как я ощутил прилив сил, когда полисмен обернулся, почесывая плечо, и стал выискивать глазами виновника. На меня он даже не посмотрел.

Прятаться на виду, не вызывая подозрений. Вот что стало моей целью с тех самых времен.

Хотите верьте, хотите нет, но не в моем характере причинять кому-то боль или страдания. Однако возникает ситуация, когда приходится взвешивать последствия действия по сравнению с бездействием. Например, во времена военных конфликтов считается приемлемым, что против вражеских солдат станет применяться насилие, а потери среди гражданского населения являются трагическим, но неизбежным побочным эффектом военных действий. Бомбардировщик, не сумевший выйти на цель, скоро сам станет целью.

А мы ведем войну – и не надо насчет этого заблуждаться. Вероятно, она не ощущается как война по аналогии с тем, как Вторая мировая в корне отличалась от Первой мировой, однако это война, и она тем более опасна для тех, кто не признаёт ее таковой.

Закон «Об уголовном праве» наделяет нас, а не только офицеров полиции, полномочиями «применять силу, в своей правомерности и рациональности соответствующую обстоятельствам предотвращения преступления», отчего сразу возникает вопрос: а что является преступлением? Толковый словарь сообщит вам, что это есть действие или бездействие, караемое законом. Но закон одной страны не является таковым в другом государстве. Например, азартные игры не считаются противозаконными в Соединенном Королевстве, а законодательство мусульманских стран запрещает их. В Сингапуре незаконно жевать резинку в общественных местах, неженатым парам не разрешается совместно проживать в Объединенных Арабских Эмиратах. В общем, преступление имеет разный смысл для разных людей.

Те из нас, кто обладает свободой слова и передвижения, могут позволить себе роскошь выбора, как реагировать на преступление, совершающееся у нас на глазах. Мы можем пройти мимо или же использовать предоставленные нам законом полномочия и действовать. Я предпочитаю действовать, и знаю, что вы поступили бы так же. Наверное, мы мимолетно друг с другом знакомы, но я уже могу заявить, что вы не способны равнодушно стоять рядом – не в вашем это характере.

Что же до «правомерности и рациональности применения силы», то все, конечно же, зависит от преступления. Убийство неправомерно в большинстве обстоятельств, в подавляющем большинстве, но если отнятая жизнь принадлежала убийце? Насильнику? Если, отняв эту жизнь, вы положите конец грядущим убийствам и изнасилованиям?

В общем, праведные и неправедные действия не столь однозначны?

Позвольте мне немного рассказать вам о войне, которую мы ведем. Это крупнейшая, величайшая и опаснейшая из войн за всю историю человечества. Преступления столь многочисленны, а последствия их так серьезны, что каждый живущий на земле и даже неродившийся человек подвергается огромному риску.

Похоже это на преступление, которое следует остановить?

Что есть смерть по сравнению с преступлениями глобального масштаба?

Ничего. Ровным счетом ничего.

Глава двадцать пятая

Полночь. Адам

Веки не открываются, когда упорно я стараюсь их разлепить. Пытаюсь стереть с них песок, но руки затекли и не слушаются. Голова гудит, во рту сухо, там царит такой привкус, словно вчера вечером я выпил десять кружек пива и закусил кебабом, вместо того, чтобы… Трясу головой, чтобы прояснились мысли. Что же все-таки случилось вчера вечером?

Сейчас утро или нет? Тьма окутывает меня, будто плотным одеялом, и я не могу точно сказать, глаза у меня открыты или закрыты. Где-то играет музыка – хитовая песенка какой-то новомодной группы. Я не в кровати – подо мной нечто холодное и жесткое. Где я?

Память медленно возвращается ко мне сквозь дурноту и туман в голове. Громила-коллектор. Бекка. София.

– София, – надсадно и почти беззвучно шепчу я. Пить. Очень хочется пить. Я по-прежнему в кухне? Я ведь там находился, когда упал? Тело болит, словно я весь избит и кости переломаны.

Перед глазами вдруг вспыхивает картина: шприц с инсулином, иголка скользит по шее дочери. Сделала ли Бекка укол? Ей двадцать три, а не семнадцать, значит, она не школьница выпускного класса. Возможно, вообще не школьница. Кто же она, черт побери?

Я вижу кричащую Софию, когда иголка вонзалась ей в кожу, ее тело тряслось от шока, когда инсулин попал ей в организм.

– София! – Звуки ударяют меня, будто отскочили от стенки.

Где я? Я неуклюже лежу на боку, пол такой холодный, что чувствуется роса. Я с трудом принимаю сидячее положение и моргаю в темноте. Что-то стягивает мне запястья, не позволяя встать.

Я привязан.

Нет, не привязан, а прикован наручниками. Руки у меня заведены за спину и прижаты к стене. Я провожу пальцами по металлу вращающихся браслетов, чувствую острые края соединяющего их стяжного механизма, достаточно жесткого, что запястья у меня ноют, а ладони онемели. Разделяет мои руки жесткий и прочный пластик. Это полицейские наручники или нечто подобное.

Между мной и стеной какой-то предмет – холодный, твердый и давящий мне на поясницу. Металлический прут или тонкая труба, между ней и стеной достаточно места, чтобы просунуть наручники. Я двигаю по ней пальцами до самого пола и снова вверх сантиметров на тридцать до места, где она исчезает в стене. С силой тяну ее, но она не поддается. Музыка стихает, и начинается реклама. Это радио, какая-то коммерческая станция с энергичными ведущими и примерно с сорока мелодиями на закольцовке.

Пол выстлан каменными плитами, пальцы царапают сгустки песка или грязи. Я вытягиваю ногу в темное пространство перед собой, ворочаясь всем телом и описывая ногой полукруг, пока она не упирается в стену, к которой я прикован. Потом проделываю то же другой ногой, пытаясь определить, где нахожусь. Помещение узкое, с низким потолком, откуда мне на голову капает влага.

Наконец понимаю, где я.

В подвале нашего дома.

– София! – Последний слог тонет в рыданиях. Я рвусь изо всех сил, наручники со звоном бьются о металл, еще разок, еще, и…

Я слышу ее.

Проклинаю веселых ведущих, обсуждающих тему сегодняшнего телефонного опроса: «Какой худший подарок вы получали на Рождество?» Крепко зажмуриваюсь, сосредоточившись на одном-единственном голосе.

Или, может, сами такой дарили! До Рождества всего неделя, и – не суди меня строго, Мишель, – я еще не успел купить подарок жене.

Верь слову, Рамеш, не дари ей набор кастрюль.

Но она же любит готовить!

Видите, какая у меня проблема, дорогие слушатели? Звоните, рассказывайте свои истории, вносите предложения и не переключайтесь, слушайте праздничную музыку. Видишь, что я сделала, Рамеш?

За трескучей болтовней Мишель и Рамеша на «Райс-ФМ» я слышу дыхание.

– София, это ты? Милая, ты здесь?

– Папа?

Я с облегчением вздыхаю.

– Я здесь, крошка. Ты не поранилась?

Она молчит. Я слышу какое-то шуршание – туфельки по камню – и смаргиваю с век остатки песка, давая глазам понемногу привыкнуть к темноте. Смотрю сквозь тьму, а не таращусь в нее. После перехода в службу уголовного розыска я дольше просидел за столом, чем походил по улицам, но в свое время поработал и «на земле». Темными ночами шагал на ощупь по брошенным складам и в кромешной темноте гонялся за нарушителями по футбольным полям. Свет фонарика вызывает ложное ощущение безопасности, создавая тени по углам и делая неосвещенные участки еще темнее. Верь своим глазам, думаю я.

Наш подвал три метра в ширину и шесть в длину; с одной стороны – крутые каменные ступеньки, ведущие туда из кухни. Купив дом, мы строили грандиозные планы переделать подвал в комнату, снеся старый желоб для угля, прорыв прокоп из передней части сада и добавив окошко на самом верху. Расходы предстояли заоблачные, и вскоре мы отказались от этой затеи. В подвале слишком влажно, чтобы что-то там хранить, а когда температура падает, туда сбегаются мыши в поисках тепла и пищи. Я машинально сжимаю пальцы в кулаки.

Мишель, самым худшим из всех подарков, что я получал, был носок ручной вязки от моей тещи.

Всего один, Рамеш?

У нее пряжа закончилась.

– Папа, – доносится из темноты жалобный стон.

Стены в подвале кирпичные, кладку делали одновременно с фундаментом дома. Мой взгляд медленно скользит вдоль каждой из них, выискивая в темноте переход, нечто черное на сером фоне.

Нашел!

Дочь сидит на ступеньках, на самом верху виднеется силуэт сжавшегося в комочек ребенка, там, где через дверь пробивается с кухни едва заметный лучик света. Он мерцает, словно лампочка, которая вот-вот погаснет. Мои глаза постепенно различают Софию.

– С тобой все нормально, дорогая?

Дочь подтянула ноги к груди и крепко обхватила их руками. Я тщетно дергаю металлический прут у себя за спиной. Что бы Бекка там мне ни подсунула, туман в голове понемногу рассеивается. Ребра пронизывает резкая боль, и всякий раз, когда я выдвигаю запястья вперед, у меня перехватывает дыхание. Единственный способ, каким Бекка могла затащить меня в подвал, – это волочить по ступенькам вниз и бросить, и жуткая боль во всем теле подтверждает, что именно так она и поступила.

– Мне здесь не нравится, папа.

– Мне тоже. Ты поранилась?

– Животик прихватывает.

– Она тебе что-нибудь давала, София? Что-нибудь поесть? – Я дергаю наручники, обозленный на Бекку, на себя, на чертову трубу, которая не поддается ни на миллиметр. – Давала? Это очень важно!

Дочь снова прячет голову, и я прикусываю язык, стараясь говорить спокойнее.

– Дорогая, тебе Бекка давала какое-нибудь лекарство?

София делает какое-то движение, но я не понимаю, кивает она или качает головой.

– Это значит «нет»?

– Да.

– Лекарства не было?

– Не было.

Я издаю вздох облегчения.

– Но животик побаливает?

– Немножко. Вот как – когда ты меня кружишь, или приходит чудовище из ванной, или когда я играю с мамой в полеты, – тихо и испуганно отвечает она.

– Ясно. Если честно, у меня тоже немножко побаливает.

Телефонный диалог со слушателями сменяется прогнозом погоды, предупреждающим о ночном снегопаде и понижении температуры до минус трех. Сырость от каменных плит пола пробирает меня до костей. Я в брюках от костюма и легкой рубашке с воротником, София в пижаме и банном халатике. Она, по крайней мере, в домашних туфельках, а мои ноги в одних носках задубели от холода.

Я прислушиваюсь к звукам в доме, но ничего не улавливаю, кроме радио. Бекка ушла или же она по-прежнему в доме?

– София, а дверь заперта?

– Да.

– Может, еще разок попробуешь? Потряси ее как следует, чтобы я видел.

Дочь медленно поднимается, и полоска света из-за двери становится шире. София крутит ручку, потом изо всех сил трясет дверь. Та не поддается.

– Застряла. – Она снова дергает ручку.

– Постучи по двери. Сожми кулачок и постучи.

София колотит в дверь. Здесь, в подвале, звуки кажутся такими громкими, что, по идее, их должен бы услышать весь город. Бекка сказала, что если самолет Майны не изменит курс, то Софии мало не покажется, однако дочь здесь, со мной, и в безопасности – если быть запертым в подвале можно назвать «безопасностью». Означает ли это, что Майна выполнила инструкции? Захвачен ли самолет, летящий рейсом № 79? Меня охватывает страх куда более ледяной, чем каменные плиты пола.

А может, самолет разбился?

– София, я хочу, чтобы ты завизжала. Как можно громче. Я тоже закричу, так что заткни уши и визжи. Готова? Раз, два, три!

Шум просто оглушительный. Он отражается от стен подвала, звонкий визг Софии смешивается с моим яростным: «Бекка!» Я не хочу кричать: «Помогите!» Боюсь еще больше пугать дочь.

– Хорошо, а теперь слушаем.

Но слышим мы лишь песенку «Хоровод вокруг елки». До меня доходит, что мерцающий свет – от цифрового радиоприемника, придвинутого к двери подвала, а флуоресцентный – от потолочного светильника в кухне. Я пытаюсь сообразить, почему Бекка решила оставить нам сомнительное развлечение в виде радио, когда слышу слова… рейс, открывающий беспосадочное воздушное сообщение с Сиднеем.

Первые опасения появились, когда наземные диспетчерские службы не смогли связаться с пилотами, несмотря на то, что каналы связи функционировали нормально. Пилоты обязаны уведомлять станцию управления полетами при входах и выходах из воздушного пространства иностранных государств…

– Я могу завизжать еще громче. – София с готовностью открывает рот.

– Дай-ка я это послушаю.

Вскоре после двадцати трех часов по Гринвичу с аккаунта, принадлежавшего Группе действий за спасение климата, был отправлен твит, в котором заявлялось, что члены этой группы угнали самолет, летящий рейсом № 79, в знак протеста против изменений климата.

Изменения климата. Массовое уничтожение и вымирание. Вот о чем говорила Бекка. Я пытаюсь уловить в этом какой-то смысл. Самолеты угоняют террористы. Террористы – это религиозные экстремисты, а не защитники окружающей среды, не «зеленые».

И все же…

«Авиационная индустрия представляет собой единственную самую страшную угрозу окружающей среде, – говорится в твите, – и мировые лидеры должны предпринять незамедлительные действия».

– Посиди у меня на коленях, Соф.

Вот что Бекка подразумевала под отказом Майны бороться за правое дело. Не радикализацию, по крайней мере, не такую, как у религиозных фанатиков, а давление с целью держать самолеты на земле, заставить людей оказаться от перелетов, обанкротить авиалинии.

– Рейс № 79 – это мамин самолет, – дрожащим голосом произносит София.

Должен ли я ей соврать? Сказать, что дело не в Майне, этот рейс не имеет отношения ни к Бекке, ни к тому, что мы оказались запертыми в подвале? Но ведь София не обычная пятилетняя девочка, она читает и пишет гораздо лучше своих ровесниц, все запоминает и точно знает, где сейчас Майна. И еще: я и так слишком много и часто ей врал.

Группа действий за спасение климата сделала заявление, которое отрицает ее причастность к инциденту. Группа утверждает, что их аккаунт в «Твиттере» был взломан, и в настоящее время принимаются меры для его восстановления и усиления системы защиты и безопасности. Мы станем держать вас в курсе новостей по мере их появления.

Когда снова звучит музыка, я слышу, как в кухне раздается какой-то скрежещущий звук. Ножки стула, дребезжа, царапают пол, будто кто-то резко встал.

– Бекка!

– Мамин самолет – это рейс № 79.

– Знаю, дорогая. Бекка! – кричу я еще громче, понимая, что пугаю Софию, однако не представляю, что мне еще остается. Самолет Майны угнали – теперь все должно закончиться.

– Мамин самолет – это «Боинг-777». На нем летят 353 пассажира.

– Совершенно верно. Бекка!

Опять какой-то шум, на сей раз совсем близко, и я просто уверен, что Бекка там, за дверью, она прижалась к ней ухом. Я заставляю себя говорить как можно спокойнее:

– Бекка, я знаю, что ты там. Ты добилась, чего хотела. Что бы там Майне ни велели сделать, она это выполнила. Самолет захвачен. Теперь ты можешь нас отпустить.

Раздается глухой звук, нечто среднее между шмыганьем носом и кашлем, и Бекка отзывается. Голос у нее визгливый и агрессивный, она тараторит, а не говорит размеренным тоном, когда накачала меня таблетками:

– Самолет не изменил курс. Я должна выпустить вас, когда он изменит курс.

– Его же захватили! Об этом по радио сообщили… Бекка, ты должна нас отпустить.

– Заткнись!

– Ты сделала то, что тебе велели, и теперь…

– Сказано тебе – заткнись!

– Папа! – кричит со ступенек София, и я проглатываю ругательства, которых заслуживает Бекка, понижаю голос и говорю как можно ласковее и ободряюще:

– Иди, посиди со мной, дорогая.

– А почему о мамином самолете говорят по радио?

– У меня на коленях тебе будет теплее.

София бросается обратно:

– Меня мыши съедят!

Когда мы решили не переделывать подвал в комнату, то запретили дочери спускаться туда. Ступеньки крутые, света там нет – вот уж жди беды. Большой Мышь отгрызет тебе ножки, если ты туда спустишься, повторял я, пощипывая Софию за пятки, а она визжала от смеха.

– Здесь нет мышей, – произношу я теперь, надеясь, что так оно и есть.

Бекка включила радио погромче, и через закрытую дверь буквально ломится гламурное счастье. Но сама она не издает ни звука. Может, Бекка все еще там и прислушивается?

София неохотно спускается по ступенькам в подвал. Она сворачивается клубочком у меня на коленях, тяжеленькая – и это прибавляет мне уверенности. Я с болью в сердце обнимаю ее. Вспоминаю, как сотни раз мне хотелось, чтобы дочь бросилась ко мне, и как часто она бежала к Майне. София кладет мне голову на грудь, сладко зевает, и я нежно целую ее в лобик.

– Это ситуация непростая, – говорю я гораздо сдержаннее и спокойнее, чем на самом деле чувствую себя, – но папа найдет из нее выход, верно ведь? Папа вызволит нас отсюда.

Мне лишь остается придумать – каким образом.

Глава двадцать шестая

Пассажир 1G

Есть люди – уверен, вы к ним не относитесь, – которые переходят на противоположную сторону улицы, увидев бездомного, вместо того, чтобы остановиться и посмотреть, все ли с ним в порядке. Они не бросают монетки ему в кружку и не покупают дешевую еду. Я не понимаю таких людей, но, полагаю, они из тех, кто переключает каналы, когда появляется неприятно бьющая по глазам социальная реклама: голодающие дети, искалеченные собаки, выкопанные вручную колодцы с грязной водой. Потому что они ее не выносят.

Если вам невыносимо на это смотреть, представьте, что значит там жить.

Если для нас это невыносимо, мы должны что-то с этим делать, так ведь? Посылать финансовые пожертвования, подписывать петиции, ходить на демонстрации.

Когда эти люди читают газеты, видят ли они репортажи о переполненных тюрьмах, о пустошах, образовавшихся в результате строительства высокоскоростных железнодорожных магистралей? Они пролистывают эти новости потому, что их не замечают, или им просто безразлично? Трудно сказать, что хуже: равнодушие или невежество.

Стих 36 главы 9 Евангелия от Матфея гласит: «Видя толпы народа, Он сжалился над ними, что они были изнурены и рассеянны, как овцы, не имеющие пастыря».

Наша задача – быть такими пастырями. Наше призвание – вести за собой этих овец – безразличных или невежественных – и подводить их к верному выбору. Нам нужно просвещать людей, поскольку без просвещения мы превратимся в заблудшее стадо.

Тогда, в 2009 году, на меня снизошло озарение. Я включил новости и увидел пожары, бушевавшие в калифорнийских лесах.

– На Западном побережье США побиты все температурные рекорды, – говорил телеведущий. – Мы чуть ранее побеседовали с профессором Калифорнийского университета Рэйчел Коэн, чье недавнее исследование раскрывает связи между лесными пожарами и изменениями климата.

Я слушал Коэн, а в это время лесной пожар бушевал в маленьком вставном телеокне у нее над головой, после чего телеведущий сообщил последние новости с копенгагенского саммита. Я смотрел, как главный уполномоченный ООН по проблемам окружающей среды назвал изменения климата одной из острейших проблем нашего времени, и чувствовал, как во мне поднимается адреналиновая волна.

Я участвовал в многочисленных демонстрациях в поддержку обездоленных, но больше всего времени и сил уделял кампаниям в защиту прав животных и окружающей среды. У животного нет речи, а лес бессловесен. Они не могут сражаться за себя, и сражаться за них должны мы. Я боролся за них многие годы, но стратегия оказалась порочной. Посвящая массу времени множеству мелких протестов, я тем самым распылял свою энергию и силы.

Что толку в борьбе за спасение одной зеленой зоны, когда ежедневно уничтожаются десятки гектаров тропических лесов? Какая польза в предотвращении закрытия одного детского центра, когда эти самые дети вскоре лишатся планеты, на которой им жить? Я постоянно вычерпывал воду, когда в днище лодки зияла пробоина.

Изменения климата служат причиной периодов аномально сильной жары и неистовых природных пожаров. Ураганов, засух и наводнений. Загрязнения океанских вод и таяния ледяных шапок. Исчезновения трети всех известных видов животных. Изменения климата – самая масштабная катастрофа, с какой столкнулось человечество, и единственная, обуздание которой не терпит отлагательств.

Теперь, когда вы об этом узнали, вы ведь не сможете перейти на противоположную сторону улицы?

Глава двадцать седьмая

7 часов до Сиднея. Майна

Я ожидала, что самолет внезапно начнет снижение, на полках в кухне загрохочут и зазвенят бутылки, если фюзеляж резко накренится вперед. Мысленно приготовилась к истошным воплям пассажиров, когда мы камнем понесемся к земле.

Ничего этого не случилось.

И по-прежнему ничего не происходит.

Через щелочку в ширме я вижу небольшую группу пассажиров. Они читают, спят, смотрят телевизор. Отойдя от Финли, Франческа воспользовалась возможностью пройтись по самолету, вполголоса переговариваясь с еще не спящими пассажирами. На меня никто не смотрит. Никто не заметил, что я сделала.

Я не могу заставить себя вернуться в салон. Я словно приросла к месту, где стою, чуть не разрываясь на части от собственной вины, а перед глазами возникает лицо Майка в тот момент, когда он понял, что́ произошло. Майк крепкий и спортивный, он не сдастся без боя. У меня вырывается всхлип жуткого отвращения от сотворенного мною, от мыслей о том, что может сейчас твориться в кабине пилотов.

Почему самолет не снижается? Я хочу, чтобы все побыстрее закончилось. У меня больше нет сил это выносить.

Воображаю, как об этом расскажут Софии, и слезы начинают течь по щекам. Ей всего пять лет. Запомнит ли она меня вообще? Я вспоминаю послание, которое оставила у нее на подушке, не подумав, что оно может оказаться последним и единственным ощутимым воплощением того, что нас связывает. Я всегда знала, что подобные послания важнее для меня, чем для Софии, но теперь размышляю, сохранит ли она нарисованное второпях сердечко. Если хоть это послание станет для нее чем-то особенным.

Слезы льются сильнее. Я пла́чу по тем дням, когда дочь станет возвращаться из школы, нуждаясь во мне, в моих советах и в объятиях, в которые она наконец позволит себя заключить. По ее первому дню в средней школе, по дню ее свадьбы, по тому дню, когда София сама станет матерью.

Но она же останется жить, напоминаю я себе. И у нее будет папа. Я с трудом подавляю рыдания, когда думаю об Адаме – не о том, который весь последний год разрушал нашу семью своим враньем, а о человеке, в кого я когда-то влюбилась.

И по-прежнему люблю.

Мы еще можем это повторить, сказал он. Вместе провести неделю перед Рождеством, покупать подарки, пить глинтвейн. Провести время рядом друг с другом. А я сказала «нет», устроила все так, чтобы отсутствовать, попасть на этот проклятый рейс. И не потому, что мне не хотелось побыть с Адамом, а потому, что хотелось. Ведь я по-прежнему его люблю, и это стало бы для меня последней каплей.

В кухню заходит Франческа, чуть повернув голову, когда отвечает кому-то из пассажиров: «Разумеется, все за счет заведения!» Я пытаюсь справиться с сухостью во рту, чтобы что-нибудь сказать, пусть даже слова не идут мне на ум. Как я вообще объясню то, что сделала? С той самой секунды, когда я вскрыла письмо, нет, с момента, когда обнаружила в портмоне пассажира фотографию Софии, я думала только о ней и о том, что мне велели сделать. Я все выполнила, и что же дальше? Что сейчас с нами происходит?

– Славный мальчишка. Хочет знать, распутала ли ты его… – Франческа смотрит на меня и резко задергивает штору. – Что стряслось?

Я молчу. Не могу шевельнуться. Стою, прижавшись спиной к двери кабины пилотов и упершись обеими руками в стены, словно загораживаю проход, хотя в действительности я за стены держусь, потому что боюсь упасть. Происходящее вокруг кажется нереальным.

Франческа явно что-то замечает в моем взгляде. Лицо ее делается суровым, она с силой толкает меня к стене, набирая код доступа в кабину пилотов. Побеспокоится ли угонщик, чтобы взглянуть на камеры наблюдения? Заметит ли панику на лице Франчески, когда дверь не откроется?

Я чувствую, как у меня за спиной кто-то заходит в кухню. Это Эрик.

– Да чтоб тебя, Майк! – Франческа снова набирает код и ждет щелчка, означающего, что он открыл дверной замок.

– Что случилось? – слышу я отрывистую фразу Эрика, после чего раздается мягкий голос Кармелы: – В чем дело?

Мы вчетвером толчемся около двери кабины пилотов, и я гадаю, что же мы будем делать, если кому-то из пассажиров захочется в туалет или же он попросит принести что-нибудь выпить. Всем сразу станет ясно, что случилось нечто серьезное.

– Майк не пускает меня в кабину.

Франческа вполголоса ругается, ее рука скользит по клавишам. На безымянном пальце – тонкое обручальное кольцо.

– Ему плохо или… Майк! – Голос у нее настойчивый, но тихий – он даже крика не услышит. Я пытаюсь говорить, хотя во рту так сухо, что язык не ворочается. Франческа вновь и вновь набирает код, а Эрик смотрит на меня и все понимает. Понимает…

– У него же дети, – произносит она. – Зачем ему…

– Введи аварийный код, – советует Эрик.

– Нет! – кричу я, не в силах совладать с собой.

Аварийный код работает противоположно стандартному коду доступа. Вместо нажатия кнопки разрешения доступа пилот должен нажать кнопку его блокировки. Но чтобы это сделать, он должен знать, что такая кнопка существует. Знать, какую именно кнопку нажимать.

Все пристально смотрят на меня.

– Не надо, – еле слышно бормочу я.

Они считают, что в кабине только Майк. Ему плохо или он сошел с ума. Не знают, что самолет захвачен. Не понимают, что тоже могут пострадать.

– Это все она. – Эрик обличительно тычет в меня пальцем.

– Я…

– Она что-то сделала.

Все резко поворачиваются ко мне, будто я могу упасть в обморок. Мне нужно объясняться.

– Моя… моя дочь. Я…

– Она что-то прятала с самого взлета.

С чего же мне начинать? Я чувствую на губах соленый привкус и понимаю, что опять пла́чу. Возможно, я и не переставала плакать. Слышу голоса, словно мы говорим по междугородному телефону – еле заметная задержка между тем, как слышишь фразу и понимаешь ее.

– Она долго сидела туалете. Слишком долго, – продолжает Эрик.

София, твержу я себе. Я сделала это ради Софии.

– Она получила записку. От кого-то из пассажиров.

Кармела слегка краснеет, не глядя мне в лицо, когда сообщает об этом Франческе. Они втроем обступают меня, и мне хочется, чтобы все случилось сейчас же, самолет сорвался бы в пике и все закончилось.

Выяснит ли расследование, как угонщик проник в кабину пилотов? Узнают ли люди, в какой безвыходной ситуации я оказалась? Я представляю заголовки на первых полосах, фотографии, которые откуда-нибудь нароют, чтобы выставить напоказ лицо женщины, предавшей всех и вся. Станет ли Адам прятать их от Софии? Объяснит ли ей, что я все сделала ради нее, чтобы она осталась жить, желая оградить ее от опасностей? Поймет ли дочь, что я так сильно ее любила, что пошла бы на все, лишь бы защитить ее? И погибла, чтобы спасти ее?

– Майна! – Франческа с силой трясет меня за плечо. – Если ты что-нибудь скрываешь или утаиваешь, я приказываю тебе сию же минуту все рассказать.

Я открываю рот, но в тот же момент с потрескиваем включается устройство громкой связи. Все замирают.

Дамы и господа, этот рейс управляется другим экипажем. Меня зовут Амазонка, и я ваш новый пилот. Лишь неукоснительное выполнение наших требований обеспечит вашу безопасность.

Оглушительную тишину разрывает вопль ужаса, раздающийся ближе к хвосту самолета. Он вызывает взрыв шума и грохота, словно прорванная дамба, когда пассажиры перелезают через кресла и толпятся в проходах.

– Вели им сесть, – приказывает Франческа, Кармела послушно бежит выполнять распоряжение, но половина пассажиров уже успевает столпиться вокруг кухни, с треском отдергивая шторы и требуя объяснить, что происходит. Это розыгрыш? Самолет угнан? Террористическая атака? В конце седьмого ряда кресел бизнес-класса, в проеме ведущей в бар двери стоит Хассан со свисающим вниз полотенцем в одной руке и бокалом, который он протирал – в другой. У него за спиной, по ту сторону бара, бортпроводники экономкласса пытаются навести хоть какой-то порядок. Люди плачут и хватаются друг за друга, истерия разрастается, словно накатывающие приливные волны.

Эрик с Кармелой идут каждый по своему проходу, и я слышу нотки страха в их голосах, когда они просят людей занять свои места и стараться не паниковать. Уже рассевшиеся пассажиры вцепляются в подлокотники. Кто-то принимает позу для аварийной посадки, прижавшись лицом к коленям и обхватив голову руками. Некоторые молятся.

Наконец я обретаю дар речи.

– Угонщик – мужчина, занимавший кресло 7G.

Франческа тянет меня в темный угол и с силой прижимает к багажным ящикам. Цепкими пальцами прихватывает по бокам мои запястья, отчего те больно бьются о металлические дверцы.

– А ты откуда знаешь?

Я делаю глубокий вдох. А выдыхаю уже всхлипыванием.

– Потому что я впустила его в кабину пилотов.

– Ты с ним заодно? Тандемом работаете?

– Нет!

– Я тебе не верю.

– Он угрожал моей дочери. Он много о ней знал – в какой школе учится, сфотографировал ее прямо этим утром и носил фото с собой, у него была вещь из ее портфеля. Сказал, что если не выполню все, что велят, то мою дочь убьют. И что мне было делать? – Я говорю все громче, заканчивая мольбой, которую наверняка бы услышали в салоне, если бы там уже не царили шум и гомон.

– Ты могла об этом доложить! – Капельки слюны брызжут мне в лицо, когда Франческа кричит на меня. – Ты всех нас подвергаешь опасности!

– Он заявил, что если мы выполним…

– И ты ему веришь? Теряюсь в догадках: то ли ты опасная сообщница, то ли просто дура, Майна.

– Мою дочь зовут София, – тихо говорю я.

– А мне плева…

– Ей пять лет. Только что пошла в школу. Она очень способная, все запоминает, просто потрясающий ребенок. – Я тараторю с такой скоростью, что слова сливаются вместе, и вижу я перед собой не Франческу, а Софию с ее торчащими в разные стороны курчавыми волосиками и большими карими глазками. Чувствую ее ручонку в своей ладони и то, как она тяжело провисает в моих объятиях. – Ее родила женщина, которой было безразлично, выживет София или умрет, а нам ее отдали потому, что нам было не наплевать. – Слезы мешают мне говорить, но я все равно продолжаю и чувствую, как хватка Франчески чуть ослабевает. – И я поклялась, что дочь будет в безопасности, что бы ни случилось.

Она отпускает мои руки, но не двигается с места. Запястья у меня болят.

– У тебя есть дети?

Долгая пауза, затем Франческа кивает.

– Трое.

– А ты разве не поступила бы так же?

Она молча делает шаг назад и встряхивается, готовая действовать.

– Нам нужно всех успокоить, паника лишь усугубит ситуацию, – наконец произносит Франческа. – Мы пройдем по салону и пообщаемся с каждым в отдельности.

– Да.

– Объясним, что делаем все возможное для обеспечения их безопасности. Да, в кабину пилотов совершено незаконное проникновение, но мы попытаемся вступить в переговоры с угонщиком, чтобы снова взять самолет под свой контроль. Ясно?

– Да.

– И вот что, Майна. – Франческа вздергивает подбородок и впивается в меня сверлящим взглядом. – Оставайся в пределах моей видимости.

Кровати снова превращаются в кресла, гарнитуры свисают с экранов, где продолжают показывать забытые всеми фильмы. Одеяла и подушки устилают пол, когда пассажиры с искаженными от паники лицами сбиваются в группки. Финли заполз на колени к матери, уткнувшись лицом ей в шею.

В передней части салона Лия Талбот держит на руках младенца Лахлана, завернутого в пуховое одеяло, которое в нескольких местах промокло от слез матери. Я наклоняюсь к ним, подыскивая подходящие слова.

– Все будет хорошо, – слышу я свой голос и презираю себя за вранье.

Она смотрит на меня, губы у нее дрожат, когда она пытается говорить:

– Десять лет я пыталась забеременеть и родить ребенка.

Лия раскачивается из стороны в сторону, склонившись над младенцем. Пол протягивает ей руку.

– Лия, не надо…

– Мы не можем… Мы не смогли… – Она плачет, ее слова прерываются жалобными всхлипываниями. – Сестра Пола выносила для нас Лахлана. Мы жили у них. С самого его рождения.

– Лия… – Ее муж сам едва не плачет, а она продолжает:

– Когда мы взяли три билета на этот рейс, я была счастлива. Наконец-то мы стали семьей. И вот после стольких лет я должна была привезти домой ребенка.

– Все будет хорошо, – повторяю я, стараясь, чтобы мой голос звучал убедительно. – Мы делаем все, чтобы снова взять самолет под контроль.

– Мы погибнем, да? – спрашивает Лия. Она прижимается к мужу, тот гладит ее по спине и пытается подобрать слова утешения, которые никак не сгладят ужас положения, в котором они находятся.

Мы не должны допустить трагедии.

Каждый пассажир летит нашим бортом по какой-то причине: он должен кого-то повидать, того, кто поплачет по нему, если самолет так и не прибудет в пункт назначения. У каждого пассажира – своя история. Жизнь, которой он живет, какую прожил или собирается прожить. Я сделала единственное, что смогла, чтобы моя дочь осталась в безопасности, но теперь нам нужно бороться.

Я вытираю лицо и заставляю себя отстраниться от содеянного мною. Самое главное – попасть домой, к Софии. Сделать так, чтобы все пассажиры добрались домой. Мужчина, сидевший в кресле 7G, не уничтожил самолет сразу после того, как я впустила его в кабину пилотов, а это значит, что он наверняка планирует полететь вместе с нами куда-то еще, прежде чем…

Если угонщик или угонщики летят куда-то еще, то время работает на нас.

Элис Даванти что-то пишет. Она поднимает голову, когда я приближаюсь к ней, но возвращается к блокноту, прежде чем я заканчиваю свое «утешительное слово». Ручка лихорадочно бежит по бумаге.

– Вы… работаете? – Это звучит странно, но все мы оказались в невероятной ситуации.

– Письмо пишу, – отрывисто бросает она. – Матери.

Я случайно замечаю первую строчку – Прости, если можешь, – прежде чем перехожу к другому пассажиру, а потом еще к одному. Все они в разной степени или напуганы, или растеряны, или обозлены. Дерек Треспасс, лысеющий журналист, стоит в проходе и беседует со сбежавшей для сочетания тайным браком парочкой, достигшей такой степени опьянения, которая защищает их от реальных событий.

– Всего-то и надо – открыть дверь и вытащить его оттуда! – бушует Дуг. – Да я сам это сделаю!

– Только не поранься, дорогой! – хватает его за руку невеста. По ее щекам обильно стекает тушь для ресниц.

– Заманчиво, черт подери, – замечает Трес-пасс. – По крайней мере, мы хоть что-то сделаем.

– Я понимаю ваше волнение, но нам необходимо, чтобы все сохраняли спокойствие. Пожалуйста, вернитесь на свои места.

– Сохранять спокойствие? – восклицает Дуг. – Наш самолет угоняют!

Лишь немногие пассажиры усаживаются, сдерживая страх и вытягивая шеи, чтобы взглянуть на дверь кабины пилотов. Что происходит по ту сторону? Жив Майк или нет? Я вспоминаю слова Франчески – у него же дети, – и меня начинает подташнивать.

В носовой части самолета пожилая женщина встает и громко хлопает в ладоши, как это делают учителя начальных классов.

– Прошу прощения! – Голос у нее пронзительный и визгливый, но в нем ощущается властность, и пассажиры медленно поворачиваются в ее сторону. – Паника нецелесообразна, бесполезна и вредна.

Это та самая женщина с сильной проседью в волосах, которая распихивала свои вещи по многочисленным кармашкам вокруг кресла, вместо того чтобы положить сумку на полку для ручной клади.

Откуда-то доносится недовольный ропот, но вскоре в салоне становится тихо. В кризисные моменты людям нужен голос разума, и они зачастую готовы довериться кому-то из своего круга, нежели тем, кто обладает некими полномочиями. Эта женщина может оказаться полезной. Я стараюсь вспомнить, как ее зовут, но безуспешно.

– Никто не пострадает, если вы станете выполнять все наши требования.

У меня начинает зарождаться план. Найдутся другие пассажиры вроде этой женщины – уверенные и заставляющие остальных прислушиваться к своим словам. Они помогут нам убедить всех сохранять спокойствие, пока мы…

До меня в полной мере доходит только что услышанное мною.

Вы. А не мы.

– Теперь мы полностью контролируем самолет. – Этой женщине за шестьдесят. Она похожа на учительницу, на работницу социальной службы, на медсестру – только не на террористку. Женщина поднимает руку, когда мужчина через два ряда от нее делает в ее сторону какое-то движение. – У нас есть оружие, и мы без колебаний пустим его в ход.

Мужчина медленно опускается в свободное кресло.

– Меня зовут Миссури, – продолжает женщина. – Но я не одна.

Она обводит взглядом салон, и мы следуем ее примеру. Я смотрю на каждого пассажира. Джейсон Поук, чета Талботов, Финли с матерью. Леди Барроу. Нервный араб. Миниатюрная блондинка, плакавшая, когда мы взлетали.

– Мои друзья и сподвижники сидят среди вас, – произносит Миссури. Ее губы трогает еле заметная улыбка. – Попытайтесь оказать хоть малейшее сопротивление, и мы сразу об этом узнаем.

Сердце у меня начинает колотиться. Я-то думала, что выполняла приказания одного угонщика, мужчины с угловато-рубленым лицом, который теперь управляет нашим самолетом. А угонщиков больше. Мы не знаем, сколько именно. И неизвестно, где они сидят.

Никому доверять нельзя.

Глава двадцать восьмая

Пассажир 1G

Как правило, я предпочитаю работать один. Это сокращает риски (неосторожная болтовня и все такое) и избавляет от бессмысленных дискуссий с массой говорильни, но почти полным отсутствием реальных действий.

Однако многие задачи слишком объемны и трудны для одного человека.

С течением лет я оказался руководителем радикального крыла Группы действий за спасение климата, в которую вступил вскоре после снизошедшего на меня озарения. Крыло это несло в себе целеустремленность и энергию политического движения, однако без свойственной таковым четкой вертикальной структуры подчинения и жестких ограничительных правил. Я долго и тщательно оценивал присоединявшихся к нам: мне не нужны были индивидуалисты, непредсказуемые личности и одинокие волки. Мне была необходима сплоченная команда. Я искал последователей, а не лидеров.

Вскоре я начал подбирать себе сподвижников.

Средства массовой информации преднамеренно создают искаженные и неприглядные стереотипные образы защитников окружающей среды. Изображают нас с неряшливыми пучками дредов на голове, с бородами, босыми ногами и грязными руками. Преподносят нас живущими на пособия, обитающими в лесах в обнимку с деревьями. Выставляют нас на посмешище и тем самым тонко и изощренно влияют на общество, чтобы сделать посмешищем наши цели и проблемы. Если защитники окружающей среды – шуты, то и сама защита окружающей среды наверняка не более чем анекдот.

В реальности же мы выходцы из самых разных слоев общества.

Одной из первых завербованных мною была домохозяйкой. Я администрировал группу в «Фейсбуке», тогда называвшуюся «Лайфхаки в домашнем хозяйстве». Контент скоро сместился в сторону отказа от использования одноразовой пластиковой упаковки, и я начал размещать все больше и больше изображений животных, наблюдая, какую реакцию они вызовут в группе. Вскоре изменил название группы на «Спасем климат» и слил ее с основной группой. Таким образом, я уже создал сообщество, состоявшее из более чем ста тысяч людей со всех концов света.

Поодиночке каждый из нас – слабый голосок. Вместе – мы мощный рев.

Какая-то женщина прикрепила эмоджи со слезами на картинке умирающего с голоду белого медведя.

Прошло восемь дней с начала моего месяца отказа от пластика, написала она. Если честно, то тяжеловато, но эта фотка напомнила мне, зачем я это делаю.

Под ее постом образовалась крохотная ветка обсуждения.

Отличное начало – так держать!

Спасибо . Муж терпеть не может, когда ему заворачивают сэндвичи в вощеную бумагу. Никто не знает, чем бы ее заменить?

Фольгой?

Конечно! Какая же я дура!

Она часто упоминала своего мужа. Похоже, ему нравилось все делать по-своему. Включая отношения с ней.

Сегодня утром попробовала пастообразный шампунь – явно лошадь бы напугала. Ржу-не-могу!

Если брать по отдельности, то ее посты были едва заметны: в группе насчитывалось три тысячи активных пользователей, и темы на каждой странице быстро менялись. Но если каждый ее комментарий или ответ прочитать внимательно, как это сделал я, то они складывались в картину.

Кто-нибудь знает, как удалить жир с галстука? Очень надо, а?

Нормально ли заменить масло низкокалорийным спреем?

С ее фото профиля на меня смотрела хорошенькая блондинка с осиной талией. Если пощелкать фотки по годам, то она, похоже, сжималась, совершенно теряясь на фоне мужчины рядом с ней почти на каждом фото, с видом полновластного хозяина обнимавшего ее за плечи.

Я написал ей!

– Привет! Спасибо за самое активное участие в группе «Лайфхаки в домашнем хозяйстве»! Хочу, чтобы ты знала, как высоко я ценю твои посты и комментарии.

Она ответила сразу:

– Ух ты, вот спасибо! Группа такая дружная и доброжелательная, даже не знаю, что бы я без нее делала!

– Жир с галстука вывела?

– Нет. – Рядом – грустное эмоджи со стекающей по щеке слезинкой.

– Ай, да ладно. На свете еще много галстуков…

– Ты это моему мужу скажи…

Мы чатились почти каждый день. У меня уже сложилось впечатление, что это за женщина и как протекает ее семейная жизнь, но даже я был ошарашен, когда после нескольких дней молчания она отписала, что пролежала в больнице после жуткого перелома предплечья.

– Он не виноват, – оправдывалась она. – У него серьезные неприятности на работе.

Мои пальцы, повисшие над клавиатурой в ожидании очередного чата, где я лишь мельком постарался бы ее утешить, сжались в кулаки. Вот бедняжка! И какой же мерзавец ее муж.

– Раньше он такое проделывал?

Экран мерцал мне в лицо. Я представлял ее нерешительность. Она что-то печатает, потом удаляет, снова печатает, опять удаляет.

– Почти каждый день. Но так сильно – никогда.

И тут, словно я открыл кран, на меня обрушился поток. Всех его извинений, ошибок. Я выискивал правду между напечатанных ею строк, и увиденное повергло меня ужас. Он успешно и эффективно отсек ее от подруг. Полностью контролировал их семейный бюджет. Она оказалась в западне, откуда не выбраться.

– Я возглавляю Группу действий за спасение климата, ответил я ей. Нас тысячи по всему миру, но организаторов закулисных акций – лишь несколько. Ты должна вступить в наши ряды.

– От меня не будет никакого толку. Как повторяет мой муж, я не смогла бы вылить воду из сапога, даже если бы инструкция размещалась на каблуке!

– В группе «Лайфхаков в домашнем хозяйстве» ты всегда находишь и предлагаешь верные решения. Ты стала бы ценным участником нашей команды.

– Моему мужу это не понравится.

– А ты ему не сообщай. Это же все в онлайне – я подберу тебе псевдоним. Это прекрасная группа, и я уверен, что остальные сразу тебя полюбят.

Именно это и стало отправной точкой. То, в чем женщина нуждалась больше всего на свете, было очень простым. Ей всего-то было нужно, чтобы кто-то ее любил.

– Тогда ладно! Большое-пребольшое тебе спасибо, обнимаю.

Позднее она призналась мне, что возблагодарила судьбу, что именно я случайно написал ей, когда необходимо было с кем-то поговорить, но об удачном стечении обстоятельств речи не шло. Дело не в судьбе и не в провидении. Мы сами дирижируем своими оркестрами и можем выбирать играющих в них музыкантов.

Однако я действительно чувствовал себя ответственным за Сандру. Был единственным, кому она рассказала об издевательствах мужа – и как я мог оставить ее без помощи? Сандра была запуганной и незащищенной, но за ее почти полным отсутствием уверенности в себе я разглядел вдумчивую, участливую и наделенную состраданием женщину, которой была небезразлична судьба планеты. Женщину на грани отчаяния, чье разрушительное неверие в собственные силы делало ее благодарной за одно-единственное слово похвалы. Я увидел человека, настолько привыкшего к тому, что ее собственные мысли подменяются чьими-то чужими, что из нее можно было вылепить то, что мне нужно.

Я осознал открывшуюся передо мной возможность.

Стать пастырем и повести за собой свою паству.

Глава двадцать девятая

6 часов до Сиднея. Майна

Женщина, называющая себя Миссури, в зеленом джемпере ручной вязки из плотной шерстяной пряжи.

Страх, от которого меня трясет, потихоньку ослабевает. Передо мной не террористка, которую я ожидала увидеть. Это чья-то бабушка. О безопасности, конечно, и речи не идет, но если остальные такие же, как она…

Вероятно, подобная мысль пришла в голову не мне одной, потому что стоящие около кресел и в проходах пассажиры, словно по команде, начинают медленно приближаться к ней. Я лихорадочно соображаю, стараясь представить, что произойдет, когда мы повалим Миссури на пол. В специальных ящичках находятся пластиковые стяжки для запястий, и сколько бы их здесь ни было, нас все равно больше. Нам лишь нужно, чтобы…

Неожиданно Миссури задирает кверху свой зеленый джемпер, и все мгновенно меняется.

Группка пассажиров резко подается назад. Под джемпером – четыре пластиковых пакета, приклеенных скотчем к широкому поясу, туго перехватывающему ее грудь. Пакеты черные, их содержимое достаточно мягкое, чтобы уголки пакетов слегка загибались. От каждого из них тянутся, чуть повисая, два коротких проводка, исчезающих в верхней части джемпера.

– Сядьте!

Миссури делает шаг и останавливается в передней части салона около входа в кухню. Пассажиры медленно возвращаются на свои места. Гнетущее и наполненное ужасом молчание нарушается лишь плачем Лахлана и возбужденным гомоном пассажиров в хвостовой части самолета, не обращающих внимания на только что случившееся. Я различаю голос бортпроводницы из экономкласса, заверяющей кого-то, что все под контролем, и по спине у меня стекает капелька пота.

На борту самолета бомба.

Все жалуются на очереди при прохождении проверки безопасности. Слышатся стоны, когда пассажиры снимают обувь; можно видеть, как они бегут, расталкивая друг друга, к посадочному выходу, потому что у них не осталось достаточно времени для проверки. Я что, похож на террориста? – обозленно восклицают они, когда их отводят в сторону для досмотра. Но ведь террористы бывают самые разнообразные, а именно эта одета в зеленый джемпер ручной вязки.

– Она блефует, – шепчет Франческа.

Мы стоим в проходе с той же стороны, что и Миссури, только за несколько рядов от нее. Мне хочется, чтобы она опустила джемпер, словно скрыв взрывчатку; Миссури может поколебаться в своей решимости пустить ее в дело.

– Не исключено. Хочешь рискнуть?

Вопрос риторический. Никто из нас не станет рисковать. Системы безопасности в аэропортах построены скрупулезно и тщательно, однако безотказных систем не бывает. Бутылочку со средством для обесцвечивания волос конфискуют, а вот небольшой пузырек геля для душа, наполненный перекисью водорода, может проскочить самый внимательный досмотр. Ножи на борт проносить нельзя, но можно проносить вязальные спицы, ножницы для рукоделия и металлические пилки для ногтей. Многое, что может послужить оружием, если уметь правильно им пользоваться.

Кармела и Эрик находятся в противоположном конце салона. Кармела нервно крутит кольцо на пальце. Миниатюрная блондинка, занимающая кресло 5J, которую я видела флиртовавшей в баре, по-прежнему стоит, и я жестом велю Эрику усадить ее на место. Когда он направляется к ней, женщина энергично шагает в сторону кухни и занимает в противоположном конце салона положение, зеркально симметричное расположению Миссури. Потом с улыбкой смотрит на Миссури и сухо кивает всем нам.

– Замбези, – произносит она. Только через пару секунд я догадываюсь, что это она так представляется.

Женщина изящная и напоминает куколку, руки ее вытянуты чуть вперед и сложены вместе, как у невесты, оказавшейся без букета. Я оглядываю ее тело в поисках взрывчатки. На ней платье из эластичного материала, свисающее с резко выступающих ключиц, чуть ниже под платьем угадывается впалый живот. Под самой кромкой подола на коленях пузырятся черные легинсы.

Замбези. Миссури. Странная пара. И уж совсем не похожая на террористок.

Миссури движется обратно к кухне, не сводя глаз с салона. Провода от пояса у нее на груди наверняка тянутся по рукаву, потому что в левой руке у нее небольшой кусочек черного пластика, в котором эти провода надежно закреплены. Правой рукой она берет микрофон громкой связи и обращается к присутствующим на борту:

– На мне достаточно взрывчатки, чтобы отправить на тот свет всех летящих этим рейсом.

Ответом ее словам становится тихое всхлипывание, такое настойчивое и непрекращающееся, что кажется, будто его издает сам самолет.

– Вы боитесь умереть, однако расточительно тратите воду, столь необходимую для выращивания сельскохозяйственных культур. Повышаете температуру океанских вод, истощая рыбные ресурсы. Ездите на машинах, когда можете ходить пешком; едите мясо, когда можете выращивать овощи; вырубаете деревья для постройки домов, чтобы разместить там бесконтрольно растущее население. Вы убиваете планету, и планета столь же напугана, как и вы, сейчас находящиеся здесь.

И это все? Ради этого они захватили самолет? Для чего они угрожали моей семье? Планета напугана? Злоба и возмущение переполняют меня, и я делаю все, чтобы они не вырвались наружу. Я представляла религиозную фанатичку, одержимую идеей, а не эту особу. Вот как выглядит безумие: седоволосая женщина в зеленом джемпере, с морщинками вокруг глаз и старческими пятнами на руках. Я вспоминаю новостные репортажи о протестах борцов за окружающую среду, и как быстро переключала канал, мгновенно выбрасывая их из головы. Возможно, немного «с приветом», но не сумасшедшие в полном смысле слова. Не опасные.

– Желание и нужда, необходимость – очень разные понятия, – продолжает Миссури. Глаза у нее как черные бусинки, лицо подвижное и оживленное. – Никто из вас не нуждался в этом полете. В вашей родной стране есть красивейшие места, а еще их множество в странах, куда можно добраться поездом или теплоходом. Вы можете работать с компаниями во всех уголках мира по электронной почте, по телефону, по видеосвязи. Вам нет необходимости разрушать планету. Это эгоистично, разорительно и затратно, и это должно прекратиться.

Я думаю и Лие и Поле Талботах, везущих домой младенца Лахлана. О женщине, надеющейся вовремя попасть в Сидней, чтобы попрощаться с умирающей подругой. О Пэт Барроу, бегущей от своих печалей. О двадцати членах экипажа, которым надо выплачивать ипотеку и кормить детей. Нужда, необходимость – понятия относительные.

– А зачем вы тогда оказались в самолете?

По салону проносится громкий возглас изумления, когда все поворачиваются, выискивая глазами задавшего этот вопрос.

– Дуг, не надо! – Джинни вцепляется в жениха, жестикулирующего с задором пьяницы в субботней вечерней комедии положений.

– Изобретатель электрической лампочки работал при свечах, – отвечает Миссури, явно приятно удивленная, нежели раздраженная подобным дерзким выпадом. – Создатель автомобиля передвигался верхом или в конной повозке. Те из нас, кто трудится во имя лучшего будущего, должны использовать имеющийся в нашем распоряжении инструментарий, чтобы открыть новые технологии.

– Почему мы еще не разбились? Вот что мне хочется знать! – раздается истерический голос из кресла с противоположной стороны салона, и каждое новое слово выкрикивается визгливее предыдущего: – Если мы все погибнем, так давайте уж поскорее! Я не вынесу этого, не вынесу!

– Кто-нибудь, заткните ей рот, – произносит Дерек Треспасс. – Вы ее услышали – если мы подчинимся, никто не пострадает.

– У нее же бомба!

По салону прокатывается очередная волна страха. Я гляжу на похожую на куколку Замбези и замечаю играющую в уголках ее губ улыбку. Она наслаждается происходящим.

Миссури поднимает руку, и все мы умолкаем.

– Мы подготовили заявление, которое через несколько минут должно появиться в соцсетях. Помимо прочего, мы просим правительство поставить своей главной целью к 2030 году сократить до нуля углеродосодержащие выбросы и установить штрафы для авиакомпаний, не способных приложить целенаправленные усилия к использованию возобновляемых источников энергии.

Пассажир в кресле 2D, длинноногий мужчина, что подбадривал меня, подается вперед, положив руки на колени. В отличие от других пассажиров с перекошенными от ужаса лицами он спокойно слушает Миссури. Я толкаю Франческу локтем и резко киваю в его сторону, пока она не проследила за моим взглядом.

Амазонка, Миссури, Замбези, а теперь вот и мужчина в кресле 2D. Сейчас их четверо. Сколько же их еще? Есть ли они в хвостовой части самолета, в экономклассе? Внезапная мысль бьет меня, точно обухом по голове: а есть ли они среди членов экипажа?

– Мы берем в заложники всего несколько сотен людей, – продолжает Миссури. – В руках наших политиков будущее всего мира.

В другой части салона Эрик сделал несколько движений. Когда я последний раз смотрела в его сторону, он стоял рядом с Кармелой, но теперь Эрик на несколько рядов ближе к кухне, чем раньше. Замбези поглощена речью Миссури, а Эрик, в свою очередь, не спускает глаз с Замбези. Я вижу, как он снова движется – вперед одну ногу, затем другую, так медленно, что можно и не заметить. Я стараюсь не дышать.

– Мы продолжим оставаться в воздухе, пока правительство не согласится на наши требования, или… – делает паузу Миссури. – Пока у нас не закончится горючее.

Следует недолгое молчание, пока наше коллективное воображение в полной степени представляет ужас подобной угрозы. Прежде чем кто-либо успевает раскрыть рот, Миссури произносит:

– Я ничуть не сомневаюсь, что мы достигнем своей цели. Умышленно приговорить к смерти сотни граждан своей страны равносильно политическому краху, как вам кажется? – Ответа на вопрос она, похоже, и не ждет. – Тем временем вам остается лишь подчиняться нашим требованиям.

Эрик снова движется. Медленно, очень медленно. Он что – пятый? Я вспоминаю, как Эрик задернул штору около своей койки во время отдыха, отказавшись посплетничать и немного поиграть с коллегами. Сказал, что хочет спать. Вдруг ему было что скрывать?

– А если мы не подчинимся? – раздается голос Дерека Треспасса.

Миссури поднимает руку, и рукав ее джемпера опускается до локтя. Провода и служат ему ответом. Жена Джейми Кроуфорда принимается плакать, и от ее громких причитаний все нервно глядят то на нее, то на Миссури. А если этот взрыв эмоций спровоцирует угонщиков на конкретные действия? Я замечаю внезапное движение в сторону кухни. Это Эрик несется вперед и хватает Замбези, резко заворачивая ей руку за спину. Салон оглашается воплями и визгом, Кармела бежит вперед, голос ее звенит, перекрывая шум:

– Эрик, нет, из-за тебя мы погибнем!

Все вскакивают с мест, орут, кричат и разбегаются в разные стороны. Миссури несется сквозь кухню и появляется за спиной Замбези, сцепившись с Эриком. Кармела тянет его за руку, у нее уже истерика, и над всем этим слышится оглушительный плач младенца Лахлана. Я мчусь по салону самым коротким путем, карабкаясь по спинкам кресел, не соображая, что стану делать, добравшись туда; не понимая, кто где и куда все разбегаются. Сознаю лишь одно – кто-нибудь пострадает, если они…

Столько крови я никогда в жизни не видела.

Она бьет фонтаном, описывая широкую дугу над креслами и оставляя алую полосу на стене. Кто-то визжит, не переставая и не переводя дыхание. Мужчина с ухоженной бородой и в забрызганных кровью очках кричит:

– Помогите мне уложить ее на пол!

Его серая спортивная фуфайка буквально пропитана кровью, руки сдавливают рану, которая не закроется, как бы он ни старался ее зажать. И отовсюду вопли. Дикие вопли.

Кармела. Двадцать два года. Голова, полная мыслей о стенах и диванах с розовой бархатной обивкой, об отелях с широко раскинувшимися пляжами и о бойфренде, который работает в Сити. На высоте девять с половиной тысяч метров кровь толчками выплескивается из нее между пальцами совершенно незнакомого человека, а в ее шею по самую рукоятку вогнан штопор.

Глава тридцатая

Пассажир 1G

Вы должны уяснить одну простую вещь – я никогда не хотел никому причинять вреда. Но, как говорится, нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. Порой насилие – единственный понятный людям язык.

Штопор являлся своего рода подстраховкой: требовалось подручное оружие, более оперативное и целенаправленное, чем угроза взрыва бомбы. Я сунул его в карман, когда прогулялся по салону, чтобы полюбоваться баром. У меня не было конкретной идеи, как я его использую, и я обрадовался, что штопор оказался кстати, когда заметил попытки экипажа сорвать мой план. Металл проткнул горло девушки с хлюпаньем, доставившим мне некое странное удовольствие. Первая взятая мною человеческая жизнь. Кровь на моих руках.

Ее смерть стала прискорбным событием, как и любая смерть, но из всех летевших тем самолетом, более всего, конечно, виноваты члены экипажа. Вообразите, какой вселенский фурор произведет заявление о том, что пилоты и бортпроводники отказываются летать? Если они потребуют снижения выбросов вредных веществ и использования возобновляемых источников энергии?

Индейки ведь не голосуют за празднование Дня благодарения, верно?

Девушка стала жертвой, как и мужчина, занимавший кресло 1J, который погиб для того, чтобы Майна осознала важность и серьезность наших требований. Он раскрыл бумажник у барной стойки, горделиво показывая свое семейное фото, и я заметил его платиновую карту постоянного пассажира. Не столь виновен, как весь экипаж, но и отнюдь не ангел во плоти. Мужчина добровольно согласился выработать 5,8 тонны углекислого газа, полетев рейсом «Лондон – Сидней». Он по своей воле уничтожил пятнадцать метров полярных ледников. Что посеешь, то пожнешь.

Я раскрошил таблетку флунитразепама и подсыпал ему в бокал, потом вогнал в него лошадиную дозу инсулина, вызвавшую сильные судороги и почти мгновенную кому, после которой быстро наступила смерть. Видите ли, инсулин нельзя перевозить в багажном отсеке самолета, поскольку его нужно хранить при постоянной температуре без резких перепадов. Если вы отправляетесь в гости с ночевкой или в полугодовое путешествие, весь его запас надо хранить в ручной клади, а для прохода через системы безопасности требуется лишь бумага от врача. Подумать только – мне пришлось снимать туфли на каблуках для проверки на наличие взрывчатки, когда лишь после самого беглого осмотра я мог свободно пройти с двухмесячным запасом инсулина и двадцатью таблетками флунитразепама, упакованных в блистеры с надписью: «парацетамол».

Возможно, эти средства не то чтобы простые и с виду непритязательные, но их наличие легче оправдать и аргументировать, чем присутствие запрещенных ядов, хотя по эффективности они не уступают последним, в чем вы сами убедились. Разумеется, подсунутый Адаму Холбруку флунитразепам сработал бы быстрее, но Волга не рассчитала его вес и физическую подготовку. И, тем не менее, он рухнул как подкошенный.

Ах, Волга… На самом деле это происходит из-за нее. Впрочем, в свое время она это не до конца осознавала.

Мы уже начали активно противодействовать авиакомпаниям и всей авиационной отрасли, достигнув значительного успеха, когда парализовали крупнейший британский аэропорт при помощи лишь пары небольших беспилотников. Реакция прессы была буквально взрывной, люди наконец-то стали к нам прислушиваться, и вот тогда я понял, что мы могли бы достигнуть чего-то гораздо более резонансного. Настолько мощного по своему воздействию, что заставило бы власть имущих предпринять конкретные действия.

Следующим летом я отслеживал сообщения на форуме, когда Волга предоставила мне идеального кандидата для претворения в жизнь нашего плана. В прямом смысле слова.

Волга состояла в наших рядах. Ходила на демонстрации, явно обладая чутьем, где и когда намечаются беспорядки, попутно зарабатывая себе криминальную репутацию приводами и задержаниями. Она относилась к тому типу молодых людей, что искренне верят в свою несокрушимость и вседозволенность. К тому же Волга обладала пристрастием к препаратам, отпускаемым по рецептам строгой отчетности, что позволяло мне держать ее на коротком поводке.

Я знаю одну особу, которая через Всемирный фонд дикой природы взяла для дочери черепаху, писала Волга, но вот вам картинка: она бортпроводница!

Разговор вертелся вокруг различных диванных активистов из среднего класса, визгливо, пылко и яростно демонстрирующих свою приверженность стеклянным молочным бутылкам в стиле ретро, однако не задумывающихся над тем, чтобы пересечь на самолете полмира с целью поваляться у бассейна пару дней.

Лицемеры! – совершенно справедливо заключил Ганг.

В декабре она летит беспосадочным рейсом в Сидней – можете представить, какая это потрясающая возможность?

Я воображал более потрясающие возможности…

Я проследил в «Гугле» маршрут. В прессе царила шумиха, таблоиды уже гадали, кто же из знаменитостей попадет в список гостей, летящих в Сидней; репортерам не терпелось увидеть их имена, связанные с поистине историческим рейсом.

Билеты только-только поступили в продажу.

Я написал Волге в личку, выжал из нее всю информацию до последней капли и пообещал ей достаточное количество опиатов, чтобы она не заскучала до самого Рождества. Лично она эту женщину не знала, но была знакома с проживавшей в их семье няней-украинкой. Я поинтересовался, не могла бы Волга каким-то образом познакомиться с этим семейством? Если бы она сумела втереться в доверие и бывать в их доме, то выяснила бы гораздо больше об их жизни. Я знал, что Волге чуть за двадцать, и предложил, а не подумать ли ей о том, чтобы сойти за молоденькую девушку. Убедился, что общество в большинстве своем не относится подозрительно к более-менее умственно развитым молодым людям, и это вроде бы простодушие может оказаться кстати.

Остальное вы знаете. Бекка Томпсон, семнадцати лет. Ученица выпускного класса (любимые предметы: художественные дисциплины, история, французский язык). Сиделка. Тайная активистка. Я был уверен, что она сумеет сохранить самообладание, несмотря на свой возраст. На ее стороне был элемент внезапности.

На самом деле, я опасался лишь одного – что Бекка может зайти слишком далеко.

Глава тридцать первая

1:00. Адам

В первый раз я полетел вместе с Майной, когда мы только-только сошлись. Добрались до аэропорта и попрощались у стойки регистрации, сами не зная, увидимся мы снова через два часа или через три дня.

– Держим кулачки на удачу.

Майна поцеловала меня, потом повернулась к парню за стойкой, сложив перед собой ладони, будто молилась.

– Сделай, что сможешь, а? Я его просто обожаю.

Я заметил, как Майна игриво подмигнула парню, прежде чем ее изумрудно-зеленое пальто прошелестело в такт движению, после чего направилась к посту проверки безопасности, чинно катя за собой чемодан на колесиках. Ее волосы, всего несколько часов назад разметавшиеся у меня на подушке, были стянуты в тугой пучок на затылке, для чего в ванной Майне потребовалось распрыскать на себя полфлакона лака для волос с жутким запахом.

У выхода на посадку я нервно вертел в руках паспорт, пока пассажиры выстраивались в очередь и исчезали в туннеле накопителя. Я глядел в окно на самолет компании «Уорлд эйрлайнс», стоявший на рулежной полосе, и представлял, как Майна приветствует пассажиров и проверяет их посадочные талоны.

– Пассажир Уильямс, посадка на рейс заканчивается!

Когда эхо объявления смолкло, я прислушался, не раздастся ли топот бегущих ног. Оглядел сидевших в зале, выискивая искаженное испугом лицо пассажира, пребывавшего в другом мире. Простите великодушно, задумался вот… Никаких проблем, сэр, давайте вас зарегистрируем и проводим на посадку. Я пытался поймать взгляд девушки за стойкой, чтобы напомнить, что я еще здесь, но она была поглощена разговором с коллегами. До вылета оставалось десять минут.

Я решил позвонить приятелям, если не попаду на рейс. Выяснить, кто готов попить пивка вместо того, чтобы ползать со шваброй по квартире. Вот посмеемся-то. Может, будет даже веселее, чем выходные в Риме.

– Пассажир Уильямс, посадка на рейс закончилась, самолет готов к взлету. Последнее предупреждение, пассажир Уильямс.

Будет даже веселее? Кого я пытался обмануть? Год назад несколько кружек пива под кебаб с приятелями казались мне великолепно проведенным вечером, но теперь я был по уши влюблен. Да что там Рим, я бы неделю ждал, чтобы провести вечер с Майной в каком-нибудь захудалом Скегнессе.

– Адам Холбрук! – На сей раз не по громкоговорителю, а крик из-за стойки.

Я вскочил так быстро, что споткнулся о дорожную сумку, уронив телефон и журнал, который купил, чтобы почитать в полете. Регистратор засмеялся:

– Хотел сказать, что вам повезло, но теперь не совсем в этом уверен.

– Так я лечу?

– Да.

Я поднялся на борт, ощутив на себе двести ненавидящих взглядов пассажиров, принявших меня за тормозного идиота Уильямса, а потом широко улыбался Майне, которая инструктировала меня о мерах безопасности в полете. Однажды она уже проводила со мной подобный инструктаж, стоя надо мной обнаженной на кровати, с бокалом шампанского в руке. Отверстия для аварийного ввода и вывода расположены здесь, здесь и вот здесь…

Это были наши лучшие выходные. Выходные, которые пролетают очень быстро, но создается впечатление, будто они длятся целую вечность, когда постоянно смеешься и болтаешь. Казалось, наши отношения складывались именно так.

Куда они канули?

Это ты их разрушил. А теперь можешь вообще никогда ее не увидеть.

Жаль, я не знаю, что происходит сейчас с Майной. Проклинаю радио за отсутствие свежих новостей. Почему об этом никто не говорит? Как станция «Райс-ФМ» может гонять рождественские песенки, перемежаемые рекламой «Маркса и Спенсера», когда сотни людей, наверное…

Нет! Они не погибли. Майна жива.

Я пытаюсь представить ее, стараюсь выбросить из головы леденящий ужас и думать о чем-то обнадеживающем, но у меня перед глазами возникают лишь сцены из фильмов-катастроф. Оружие. Бомбы. Взрывающиеся самолеты, обломки которых камнем падают вниз, на огромной скорости врезаясь в здания.

Я крепко зажмуриваюсь, но жуткие кадры не исчезают, и вместе с ними растет моя уверенность в том, что во всем виноват лишь я один. Если бы я не залез в долги и не врал Майне, она бы по-прежнему любила меня. А если бы любила, то не полетела бы этим рейсом.

Я не намеревался совать нос в ее дела. Майна встретила нас в парке, чтобы забрать Софию домой, и я уговорил ее всем вместе съесть по мороженому. Она сидела на краешке стула, посматривала на часы и спрашивала дочь, доела ли она мороженое. Модель поведения всегда была одинаковой: для меня – потянуть время, для Майны – с нетерпением ждать, как бы поскорее уйти. Если бы мы могли провести вместе целый день! Однако Майна об этом даже не задумывалась.

– Мне нужно свободное пространство, – часто повторяла она.

– А как насчет сходить куда-нибудь через месяц? – предложил я при нашей последней встрече. – Когда София будет в школе? Например, пойдем в дендрариум, уже начнет желтеть листва. Тебе там очень нравилось.

Мне показалось, будто я заметил во взгляде Майны сожаление, когда она отказалась, но, наверное, я выдавал желаемое за действительное.

– Или на Рождество, – не унимался я. – Знаю, что до него еще несколько месяцев, но у нас скоро начнут составлять графики дежурств. Я выкрою время за неделю до праздника, и мы сможем походить по рынкам. Купим Софии что-нибудь миленькое.

Я рассчитывал, что она согласится, но Майна лишь ответила: «Я подумаю» – и резко оборвала разговор.

Как только София положила ложечку на стол, Майна схватила счет и побежала его оплачивать. На столе зажужжал ее телефон, и я машинально потянулся за ним, столь же автоматически, как мои пальцы пролистывают букмекерские сайты на собственном смартфоне. Я взглянул на дисплей. Там было сообщение от какого-то Райана:

«Обмен согласован с сектором комплектования экипажей. Ты летишь сиднейским рейсом. По-прежнему думаю, что я выиграл гораздо больше!»

Я не то чтобы не понял смысла, более того, сообщение не отложилось у меня в голове как нечто важное. Вот только когда мы уже уходили, Майна произнесла:

– Да, насчет рождественских базаров. Не напрягайся, чтобы выкроить неделю. Меня поставили на рейс в Сидней. Меня не будет все это время.

И тут сообщение Райана внезапно обрело смысл.

Когда они с Софией уходили, я чувствовал себя раздавленным. Меня ненавидят так, что гораздо лучше находиться за пятнадцать тысяч километров от меня… Я во всем виноват, и я это знал.

Теперь я думаю о Майне, которая всецело во власти угонщиков, и отматываю вину назад. Ворочаюсь на каменном полу, пытаясь вернуть чувствительность ногам, не потревожив дочь, уснувшую у меня на коленях. Она приникла к моей груди, но во сне голова склонилась набок, а поскольку я не мог придержать ее руками, пришлось выставить вперед плечо, чтобы она не упала. Сначала это было неловко, затем неудобно, а теперь сделалось почти невыносимым. Однако сейчас Софии лучше всего спать, пока я пытаюсь сообразить, что делать дальше и какова во всем случившемся степень моей вины. Уверен, если бы я так не растерялся и не переживал оттого, что меня вышвырнули из дома, я бы никогда не проиграл в столкновении с кем-то вроде Бекки.

Мне надо было с самого начала рассказать Майне всю правду, вот только это по большому счету и враньем-то не было. Покупка одного моментального билета теоретически может считаться азартной игрой, но никто ее так не называет, если это не перерастает в проблему, а она и не была проблемой, пока не превратилась в игровую зависимость. Но к тому времени я был слишком издерган, буквально сгорал от стыда, и мне отчаянно хотелось расплатиться с долгами, прежде чем Майна что-нибудь заметит.

Со стены за воротник рубашки начинает капать вода, и я вздрагиваю. София ворочается, я замираю, но уже слишком поздно. Она просыпается.

– Мамочка! – И снова, уже громче: – Мамочка!

– Тихо, с тобой папа.

– Мамочка!

Я осторожно покачиваю ее из стороны в сторону, и мое плечо буквально воет от боли. Дочь принимается плакать:

– Мне здесь не нравится. Хочу к мамочке. Мамочка!

– А как насчет рассказ послушать?

– Нет, хочу к мамочке!

София напрягается всем телом, и ее ноги колотят меня по голеням.

– В большой зеленой комнате был телефон.

– Мамочка. – Уже тише.

– И воздушный шарик красный. Две картины на стене… – заканчиваю я строку с вопросительной интонацией.

– С коровой, прыгающей через луну, – шепчет дочь. Она больше не колотит меня ногами.

– А еще с…

– С тремя медвежатами, на стульях развалившимися.

Как же я возненавидел книгу «Баю-баюшки, луна». Однажды я ее стащил и засунул под ковер в комнате Софии. Твердил себе, что для дочери будет хорошо почитать на ночь что-нибудь другое, положить конец этой нелепой зависимости от ежедневного однообразного повторения. Книга эта – не такая уж хорошая, есть гораздо интереснее. Я приобрел в магазине «Уотерстоунс» целую стопку книг, искупив свою вину сказками «Груффало» и «Верхом на помеле». Заказал экземпляр «Маленького принца» в оригинале, намекнув Майне, что Софии может понравиться слушать аллегорическую повесть-сказку по-французски.

– Твоя мама разговаривала с тобой по-арабски, когда ты была маленькой?

– Когда очень сердилась, – улыбнулась Майна.

– Мы могли бы разыскать для Софии народные алжирские сказки.

– А ей нравится «Баю-баюшки, луна».

– Но она ведь каждый вечер ее слушает!

Меня раздражало не только повторение изо дня в день. Главное – то, что София хотела, чтобы «Баю-баюшки» ей читала только Майна. Когда Майна декламировала «Баю-баюшки, луна», дочь выступала вместе с ней. Показывала на картины и прижимала палец к губам, когда бабушка шептала «тс-с». Я всегда был никуда не годным вторым номером, запасным игроком проигрывавшей команды.

– Баю-баю, звезды, баю-баю, воздух, баю-баю, шорохи изо всех углов, – заканчивал я, а София садилась на кровати и спрашивала: – А когда вернется мама?

– Она тебе это говорит не затем, чтобы уязвить, – объясняла Майна, но легче от этого мне не становилось.

– Баю-баю, шорохи изо всех углов, – говорю я теперь.

Дочь прижимается затылком к моему подбородку.

– Спасибо, папа.

– Не за что, конфетка.

– Мне очень холодно.

Я чувствую тепло прижавшегося к моей груди ее тела, но когда прикасаюсь губами ко лбу Софии, он ледяной.

– Давай-ка вставай. Займемся зарядкой.

София поднимается, и я едва не вскрикиваю от боли и облегчения, когда можно расслабить плечи и подтянуть ноги к туловищу.

– Помнишь, как делать прыжок «звезда»? – Она кивает. – Тогда двадцать раз. Один, два, три!

Пока дочь поочередно разводит и сводит ноги, а руками машет вверх-вниз, я шевелюсь, насколько это позволяют наручники, руки и ноги начинает покалывать, когда восстанавливается кровообращение. София заканчивает прыжки, задыхаясь и смеясь.

– А теперь бег на месте. Давай!

Я заставляю ее двигаться, зная, что скоро она устанет и проголодается, однако это лучше, чем если у нее наступит переохлаждение. София протестует, когда я говорю, что уже хватит, но если она вспотеет, а потом остынет, то станет еще хуже.

– Может, поиграем в «Я шпион»?

Я оглядываю подвал привыкшими к полутьме глазами. Каменный пол. Ступени. Запертая дверь.

Я шпионю своим маленьким глазом и не вижу никакого выхода…

– У меня есть задумка получше. Давай ты станешь моими глазами и мы начнем все исследовать?

– Снаружи? – с надеждой спрашивает она.

– Пока здесь.

София вздыхает, а потом неохотно соглашается:

– Ла-а-адно.

– Давай с угла. Вон там. – Она послушно бросается в дальний угол подвала. – Теперь веди руками по стенам. Говори мне обо всем, что найдешь.

– Я боюсь мышов.

– Мышей. Здесь их нет, это глупая история, которую выдумал папа. Что ощущаешь?

– Кирпичи.

– Пощупай еще на полу. Там что-нибудь есть? Болтающийся кирпич, забытый инструмент, что угодно.

В школе полиции нас учили обыскивать дома в поисках наркотиков или оружия. Две пары офицеров начинали с противоположных углов комнаты, пересекали ее, а затем шли по следам напарников. Делили зону поиска на четверти, убеждались, что в одной «чисто», прежде чем перейти в другую.

– Представь, что ты офицер полиции, – произношу я, – и ищешь зацепки.

– Я буду пилотом.

– Ну просто представь. Понарошку.

София находит гвоздь и банку диетической колы, оставленную с той поры, когда мы поняли, что от влажности отсыревает все, что бы мы там ни пытались хранить.

– Мы можем ее выпить. – Внезапно я чувствую сильную жажду, в горле дерет, а губы распухли. – Ты сможешь ее открыть?

Проходит целая вечность, прежде чем ее пальчикам после долгих усилий наконец удается поднять скобу на зажатой между моими ступнями банке, и кола с шипением выплескивается мне на носки. София пьет первая, радуясь тому, что ей разрешили ранее запрещенный напиток. Потом она слишком торопливо подносит банку к моему рту, отчего липкая жидкость стекает мне на шею. Когда мы все выпиваем, София сочно отрыгивает. Пытается извиниться, но снова отрыгивает и прижимает ладони ко рту. Таращит глаза, ожидая выговора или замечания, но тут я тоже отрыгиваю.

– Папа!

Я понимаю, что постоянно ей выговариваю. Велю вести себя тихо или слушаться, есть аккуратно и не дерзить в ответ. Я выговариваю ей гораздо чаще, чем хвалю. Неудивительно, что дочь все время тянет к Майне.

Я опять отрыгиваю.

– София!

– Это ты сейчас!

Она прыгает на меня, наваливаясь на ноги, и обхватывает руками лицо, растягивает в разные стороны щеки и смеется, увидев это лицо, когда я улыбаюсь.

– Жаль, что я не могу прижать тебя к себе.

София тянет меня за руки.

– Они очень сильно застряли. Если ты не раздобудешь волшебный ключ… – Я гремлю наручниками о металлический прут.

София ойкает, слезает с моих колен и берет в руку гвоздь.

– Прекрасная мысль, конфетка, вот только срабатывает это лишь в кино.

София вздыхает, а я кое-как поворачиваюсь, показывая ей отверстие в стяжном механизме, куда должен входить ключ.

– Давай, вперед, делай, что хочешь.

Я подаюсь вперед, предоставляя Софии полную свободу действий, и размышляю: а вдруг моя необычная дочь-красавица удивит меня скрытым талантом уметь вскрывать замки?

Мы наверняка сидим тут уже долго. Сколько еще нам придется здесь оставаться?

Я снова зову Бекку, но ответа нет, и незнание того, что́ она нам уготовила, вызывает у меня ужас, сравнимый лишь с моими страхами за Майну. Рейс № 79 должен приземлиться в Сиднее через несколько часов, а из сообщений по радио нам известно лишь то, что он не изменил курс и не разбился.

Пока не разбился.

Глава тридцать вторая

Пассажир 1G

Управлять самолетом сложно.

Нам был нужен пилот, это стало ясно с самого начала, однако попытка обратить какого-то летчика гражданских авиалиний в нашу веру потребовала бы огромных усилий и заключала в себе большой риск провала наших планов, прежде чем они окончательно сформировались бы. Я надеялся отыскать дискредитировавшего себя пилота, но таких найти гораздо труднее, чем, например, врачей, которым запрещено практиковать, чьи личные данные есть в открытом доступе.

В процессе моих поисков, по большей части в онлайн-форумах, стало ясно, что многие летчики к тому же страстно увлекались компьютерными играми-симуляторами. Странно, что, просидев целую неделю в кабине пилотов, кто-то захочет в выходные дни вести состоящий из пикселей самолет по экрану монитора, но в жизни так оно и есть. Очевидно, современные симуляторы столь реалистичны и обладают таким действием, что за игрой почти и вправду управляешь настоящим самолетом.

Я понял, что начал свои поиски неправильно. Зачем искать пилота, чтобы сделать из него единомышленника, когда можно сделать летчиком уже имеющегося последователя нашего дела?

Передо мной открывались две возможности. Янцзы был нашим «штатным» IT-специалистом. Именно он создал наш форум в даркнете и обеспечил его самоуничтожение сразу после взлета рейса № 79. Сформировал наши многочисленные страницы в «Фейсбуке», которые я использовал для привлечения сторонников такими изощренными методами, что те едва ли это замечали.

В отличие от большинства членов нашей группы не я нашел Янцзы, а он сам вышел на нас. Мы работали при помощи примитивной доски объявлений, закрытой целой серией предположительно сложных паролей. Однажды я включил компьютер и обнаружил поверх окошка логина оскаленный в улыбке череп. Когда же попытался войти, картинка растворилась у меня на глазах, цвета слились в лужицу в нижней части монитора. Резкий звук из папки входящих сообщил мне о цели этого хитроумного трюка: я могу заплатить тысячу фунтов за безопасный доступ к своему сайту, или же он переправит его контент в полицию.

Я посмеялся над подобной дерзостью. В те времена наши акции балансировали на грани законности, их раскрытие могло бы доставить массу неприятностей, но отнюдь не закончилось бы катастрофой. Тысяча фунтов казалась курьезно малой суммой для будущего шантажиста, и я отправил по электронной почте альтернативное предложение. Если мы намереваемся проводить более серьезные акции, стало очевидно, что нам нужна более безопасная онлайн-база, и я нашел человека, который ее создаст.

Янцзы был странной личностью. Он унаследовал от бабушки большую сумму денег, и это сделало его одновременно апатичным и самоуверенным. Я выяснил, что Янцзы никоим образом не интересовали цели нашей группы, а суть состояла в выполнении сложной задачи законспирировать ее. Это сочетание делало его весьма ценным последователем, однако заключало в себе массу рисков, и я не только бы не доверил ему управлять самолетом, но даже и пистолета не дал бы.

Амазонка тоже был непредсказуемым индивидом, но я сумел подчинить его себе, что мне не удалось сделать в отношении Янцзы. Как и почти всех остальных, я разыскал его в онлайне, с самого начала решив, что его умения и навыки пригодятся группе. Он оказался трудным человеком с обострениями мании, делавшими его состояние неустойчивым.

Ключ к успешной вербовке – это сочетание желания с его исполнением. В самом простом случае, вот ваша зарплата – вам нужно 28 000 фунтов в год. Я плачу вам эти деньги, но практичный и неглупый работодатель пойдет дальше. Опытные специалисты по поиску кадров станут прочесывать социальные сети для определения слабых мест своих кандидатов, прежде чем сделать заманчивое предложение. У нас есть великолепная система дошкольных учреждений, спортзал в здании офиса, полный медицинский пакет… Каждую пятницу мы устраиваем вечеринки для сотрудников, у нас можно работать из дома, отсутствует дресс-код…

Слабое место Амазонки было интересным и любопытным.

Мне просто хочется играть! – гласила одна-единственная строчка в разделе «О себе» в его профиле. Я внимательно изучил всю его ленту чата. Отсутствие общения и обмена информацией с остальными, репосты, которые он размещал, а затем удалял. Нет, подумал я, ты хочешь признания. Мечтаешь нравиться другим. Хочешь показать родителям, что не потратил время зря. Я также посмотрел его другие записи – репосты ультраправых «патриотических» картинок и огромное множество петиций, подписанных в защиту автоматического оружия. И тут я понял, что передо мной человек, чью лютую злобу и безысходность можно направить в любом нужном мне направлении.

Я скинул ему ссылку на свой профиль в GTA. Рассчитывал, что Амазонка не станет задавать вопросов, и он их не задал, а просто в тот же день добавил меня в свою группу. Пока мы играли, я разбрасывал как бы случайные мысли, словно семена.

– Вот ты веришь – чертовы леваки не дают людям носить маки в петлицах?!

– Видел эту ляльку в газете? Целый вечер бухала за чужой счет, а потом орала, что ее изнасиловали?!

– Международный женский день? А когда же Международный мужской день?!

Он подхватывал каждую из них и развивал ее, тем самым подтверждая мое подозрение, что своих мыслей у него не осталось. За долгие годы игры в игрушки его разум отупел настолько, что идеи ему нужно было внушать, как больному вводят лекарство через капельницу. Я медленно фильтровал контент, пока мои сообщения не стали касаться исключительно охраны природы, пока именно он, а не я не стал их писать сам.

Когда я убедился, что Амазонка один из нас, я нанес решающий удар.

– Один мой друг ищет геймеров по найму: какой-то производящей софт компании нужно проверить, насколько устойчивы и защищены их системы. Интересует такая работенка?

Конечно, интересует.

Целый год он «проработал» на меня, а я давал ему задания по взлому уровней «игры-стрелялки», потом пересылал точно ту же игрушку, говоря, что защита усилена.

– Просто потрясно! – написал я ему, когда Амазонка в очередной раз обдурил систему. Не знаю, что бы я без тебя делал.

Разумеется, все это стоило денег, но наши доходы оставались на высоком уровне. Фотография умирающего с голоду белого медведя, ставшая хитом на наших страницах «Лайфхаки в домашнем хозяйстве», в результате стала приносить регулярный поток пожертвований. Люди, отдающие деньги «на экологию», не спрашивают, на что именно их потратят.

Переключить Амазонку со «стрелялок» на полетные симуляторы было нелегко (в чем фишка, если нельзя кого-то убивать?), однако к тому времени он дошел до такой «кондиции», что брался за любую работу, которую я ему давал. Я посылал его в разные концы страны тренироваться на настоящих пилотажных стендах, пока он не начал себя чувствовать в кабине пилотов так же комфортно, как в своем игровом кресле. Потом я записал Амазонку на курсы занятий по пилотированию легких самолетов – и все время на разных аэродромах.

– Инструктор сказал, что я прирожденный летчик! – написал он после первого полета.

Несколько минут я размышлял, насколько Амазонка изменился за столь короткое время. Лично я с ним никогда не встречался, но представил, что теперь он и стоял прямее, и голову держал выше. То же самое произошло с Замбези, она не шла ни в какое сравнение с покорной и забитой женой, которую я поднял с самого дна. Наша работа, важная работа по изменению мира, также включала трансформацию жизней людей ближе к истине.

Для получения лицензии пилота малой авиации требуется шестьдесят часов налета, а Амазонка только за прошлый год накрутил тысячи часов на игровых симуляторах. Когда он оказался на борту рейса № 79, у него уже была лицензия и десятки часов налета на пилотажном тренажере «Боинга-777». Более чем достаточно для задуманного мною.

В итоге какая летная подготовка необходима для того, чтобы врубить самолет в землю?

Глава тридцать третья

5 часов до Сиднея. Майна

Крики и вопли смолкают, и воцаряется тишина. В воздухе висит страх, люди отказываются верить в происходящее. Дерек Треспасс отталкивает пассажиров от Кармелы в левую часть салона, ревя: «Да проявите хотя бы каплю уважения!» Эрик, Франческа, я и мужчина в серой спортивной фуфайке сидим на полу в проходе. Кармела лежит между нами.

– Стихает, – произносит Эрик.

Фонтанчики крови, забрызгавшие нас, становятся менее ритмичными и слабыми. Мужчина в очках по-прежнему зажимает рану на шее у Кармелы, кровь пузырится вокруг его пальцев. Штопор, тот, что «пропал» из бара, обыкновенный закрученный спиралью металлический прутик с деревянной рукояткой. Кажется просто варварством оставлять его торчать из горла Кармелы, но отверстие лишь усилит кровопотерю.

– Не стихает, – мрачно замечает Франческа, – а прекращается.

Мы смотрим, как жизнь понемногу уходит из Кармелы. Тело ее подергивается все реже, и она теряет сознание. Глаза закатываются, кожа на лице становится липкой и синюшной. Пытавшийся спасти Кармелу мужчина убирает руки от ее шеи. Он снимает очки, размазывая по лбу пот пополам с кровью, лицо его перекошено от ужаса.

Я трогаю мужчину за руку, он вздрагивает, все еще во власти пережитого нами кошмара.

– Вы сделали все, что смогли.

– Вероятно, надо было зажать рану поплотнее или…

– Вы сделали все, что смогли. – На последнем слове мой голос прерывается.

– Тупая девчонка. – Как и все мы, Миссури забрызгана кровью Кармелы, но в отличие от нас лицо ее остается бесстрастным.

Я смотрю ей в глаза.

– Да как вы можете?

– Вот что происходит, когда отказываются подчиняться.

– Она ничего не сделала, а вы ее убили!

– Это не…

Я с трудом поднимаюсь, меня тошнит от ее доводов.

– Вы – чудовище!

– Майна, да заткнись ты, ради бога! – кричит Эрик.

– Тебе хорошо говорить! – набрасываюсь я на него. – Кармела пыталась тебе помешать, это всё…

Я осекаюсь, сознание мое отказывается давать выход словам, что я хотела сказать. Виноват вовсе не Эрик. Это я во всем виновата. Он это знает, и я тоже.

Бородатый мужчина по-прежнему смотрит на Кармелу.

– Как вас зовут? – тихо спрашиваю я.

– Роуэн. Нам нужно переместить ее. Мы не можем оставить ее лежать на полу. Так нельзя.

Он моргает, а потом протирает очки фуфайкой, прежде чем снова надеть их.

Франческа смотрит на дверь, ведущую в отсек для отдыха пилотов:

– Может…

– Мы посадим ее в кресло, – быстро говорю я.

Бен и Льюис в большей безопасности там, где они сейчас. Как и половина бортпроводников. Зачем подвергать их риску, когда есть шанс, что мы благополучно приземлимся? Пилотам остается еще час отдыха, прежде чем они спустятся вниз. Внезапно я осознаю, что сменившаяся группа бортпроводников должна была заступить на смену час назад. Где они? Койки надежно звукоизолированы от салона, но мог же кто-нибудь из них выйти чего-нибудь попить? Они приоткрыли дверь и увидели, что происходит? Я представляю, как они вернулись, закрыли дверь и обдумывают план.

Франческа угадывает ход моих мыслей.

– Да, давай так и сделаем.

– Можно переместить ее на мое место, – предлагает Роуэн, кивая на кресло, где на мониторе показывают фильм с выключенным звуком. – Я ведь не стану досматривать кино до конца.

Франческа нажимает кнопку, превращая кресло в спальное место, мы поднимаем Кармелу с пола и укладываем туда. Я укутываю ее одеялом, еле сдерживая слезы.

Прости меня, Кармела, прости.

Что бы я сделала, если бы сумела повернуть время вспять? Открыла бы дверь, зная, что прольется столько крови? Я стою, положив руку на еще теплое тело Кармелы, и на одно жуткое мгновение заставляю себя увидеть там Софию. Я понимаю, что повторила бы свой поступок.

Как и любая мать.

Атмосфера в салоне изменилась. Охваченные ужасом пассажиры сбиваются в группки, они больше не сидят на своих местах. Пассажиры вместо этого сгрудились у противоположного края салона, куда затолкал их Дерек. Я бросаю взгляд в сторону бара. Сразу за ним, в дальнем конце бизнес-класса, вижу фигуру, караулящую вход в хвостовой салон, в то время как Миссури и Замбези заняли свои позиции в проходе у передних кресел бизнес-класса. От этой слаженности меня бросает в дрожь. Эти люди, наверное, планировали действия много месяцев. Как мы можем даже надеяться одолеть их? Шум в эконом-классе стих, и хочется верить, что там проводники подчиняются требованиям угонщиков. Надеюсь, они понимают, что́ может произойти в противном случае. Я вытираю руки о юбку, оставляя на ткани кровавые полосы.

Затем протискиваюсь по салону. Мне нужно убедиться, что София в безопасности и все это было не напрасно. При моем приближении Миссури поднимает руку, показывая зажатый в кулаке спусковой механизм. От накатившей паники у меня перехватывает горло, однако я продолжаю шагать. Я должна все знать.

Я подхожу на расстояние, достаточное для того, чтобы нас никто не подслушал, и останавливаюсь, подняв верх руки с раскрытыми ладонями, демонстрируя, что не представляю угрозы.

– Где моя дочь?

Никакого ответа.

– Вы обещали, что с ней ничего не случится, если я сделаю все, что вам нужно. Пожалуйста… – Слова застревают у меня в горле, но я повторяю: – Пожалуйста, скажите, с ней все нормально? Ей никто не причинил зла?

Стараюсь не заплакать, не хочу показывать больше слабости, чем нужно. Миссури по-прежнему не отвечает, ее лицо едва выражает то, что она меня услышала, и во мне закипает гнев.

– Вы же обещали. Я точно выполнила ваши требования!

– Как неучтиво с моей стороны. – Лицо Миссури расплывается в злобной усмешке, и она повышает голос. Теперь ее слова звонко разлетаются по всему салону:

– Я так и не поблагодарила вас за то, что вы сделали угон самолета возможным.

– Что?! – резко вскидывается Джейсон Поук.

– Майна оказала нам неоценимую помощь. Без содействия с ее стороны мы не смогли бы взять самолет под свой контроль.

– Вы… одна из них?

– Нет, я…

– Я так и знал! – заявляет Джейми Кроуфорд. – Разве я не говорил тебе, Каз, что в ней есть нечто подозрительное? Мерзавка. Ты вообще откуда, ведь ты же не англичанка?

– А какое это имеет отношение к случившемуся? – спрашивает Дерек Треспасс.

– Она похожа на мусульманку, вот какое, а поскольку на нас напали террористы, я бы сказал, что отношение к нему она имеет самое прямое.

– Они же активисты-экологи, а не джихадисты, идиот!

– Пластит есть пластит, и неважно, кто ты. Она – чертова террористка.

Кроуфорд резко тычет пальцем в мою сторону, и я вздрагиваю, отпрянув, хотя нас разделяет несколько рядов кресел.

Это не первый раз, когда на меня смотрели с подозрением. Через несколько недель после событий 11 сентября я летела обратным рейсом из Дубая. Нам задержали вылет, и несколько молодых людей очень разозлились. Через два часа они успели основательно нагрузиться спиртным. Я слышала, как они раззадоривали друг друга, и поддевки становились все более язвительными и сальными всякий раз, когда я проходила мимо.

– Аллах акбар!

– В чем разница между террористом и женщиной с ПМС? С террористом можно договориться.

– Подойди-ка сюда, дорогуша. У меня в штанах есть такое, что при твоем прикосновении взорвет всё к чертям свинячьим.

В Хитроу их арестовали за агрессивные действия, согласно закону о борьбе с терроризмом. Я заставила себя посмотреть каждому из них в лицо, когда их выводили из самолета, хотя колени у меня дрожали так, что пришлось прислониться к стене.

– Я ведь, блин, только пошутил! – прошипел один из них, проходя мимо меня.

На борту было достаточно возмущенных пассажиров, много наснимавших на мобильные телефоны, чтобы адвокаты молокососов уговорили их раскаяться и признать себя виновными, тем самым избавив меня от нервотрепки дачи показаний в суде. Начальству я сообщила, что со мной все нормально, но этот инцидент не давал мне покоя еще несколько месяцев, и теперь ненависть во взгляде футболиста вновь заставляет меня припомнить прошлое.

– А ты? – Кроуфорд поворачивается к арабу в кресле 6J, который мгновенно вытаращивает глаза от страха. – Ты тоже один из них?

– Джейми! – Полный ужаса голос Кэролайн эхом отдается в возгласах нескольких окружающих меня пассажиров. – Не будь расистом.

Мужчина в кресле 6J роняет голову на руки. Мне становится стыдно оттого, что я не поверила его словам о том, что он очень боится летать. Какие бы катастрофы мужчина ни предчувствовал, хуже теперешней реальности ничего, наверное, нет.

– Нас едва ли можно в чем-то винить, – возмущенно продолжает Кроуфорд. Он оглядывается по сторонам в поисках поддержки, и мне отрадно видеть, что он ее почти не находит. Большинство пассажиров опускают головы, глядя в пол. – Это всегда ваша банда, разве нет?

– «Ваша банда»? – переспрашивает Дерек Трес-пасс. – Извольте выбирать выражения.

– Мне безразлично, мусульманка вы, индуистка или какая-нибудь там иеговистка, – раздается голос женщины, летящей провести Рождество со своей умирающей подругой. – Но если она… – ее палец указывает в мою сторону, – …им помогла, значит, она с ними заодно. Яснее и быть не может.

– Они угрожали моей дочери, – объясняю я, стараясь сохранять спокойствие. – Сказали, что ей будет плохо, если не выполню то, что они требуют.

– А как же мой ребенок? – кричит Лия Талбот через весь салон. Пассажиры поворачиваются к ней. Слезы текут по ее лицу, когда она продолжает, а слова тонут в рыданиях: – Знаете ли вы, как долго я ждала, чтобы стать матерью? Одиннадцать лет. Одиннадцать лет выкидышей, лечения бесплодия, заявлений о том, что мы не подходим под категорию приемных родителей. – Она выхватывает Лахлана из рук Пола и потрясает им перед собой. – Его жизнь что-нибудь значит? Что делает его менее важным и ценным, чем ваша дочь?

Пол протягивает к ней руки и заключает жену и сына в объятия, а Лия начинает рыдать с такой силой, что содрогается всем телом. Меня трясет от воспоминаний о том, как отчаянно мне хотелось ребенка, как ежемесячная боль в матке эхом отдавалась у меня в сердце.

– Они все важны и ценны! – Леди Барроу поднимается, и, несмотря на хрупкое телосложение, вид у нее воинственный. – Все наши дети. Что бы ни сделала эта девочка, любой из вас поступил бы так же, если бы на карте стояла жизнь его ребенка. – При иных обстоятельствах я бы рассмеялась, когда меня назвали бы «девочкой», но я молчу, когда Пэт перекрывает своим голосом праведные гневные выкрики, вызванные ее словами: – Хватит! Замолчите, все вы! Лично я не желаю провести оставшиеся часы… – Она на секунду умолкает, в последнее мгновение заменив слова «своей жизни» на: – «этого полета» в склоках и ругани.

В салоне воцаряется тишина. Во время словесной перепалки Миссури наблюдала за ней с еле заметной улыбкой. Это доставляет ей удовольствие, с отвращением понимаю я. Возможно, она даже ее спланировала, желая видеть, как мы переругаемся вместо того, чтобы сплотиться против них.

– А мужчина вон там, – обращается к Миссури Элис Даванти, указывая на дверь кабины пилотов, – он квалифицированный летчик?

– Вы думаете, мы подвергли бы опасности свою миссию? Он знает, как управлять самолетом.

– Это не одно и то же.

Страх расползается по салону, будто пожар, шепот и бормотание становятся все громче, истерия грозит наихудшим вариантом развития событий.

– Амазонка – опытный пилот, он доставит нас к месту назначения безо всяких происшествий, пока вы соблюдаете наши требования. В противном случае…

Миссури многозначительно смотрит на тело Кармелы, и все с огромными усилиями подавляют в себе страх.

Несколько телеэкранов все еще работают, наушники тянутся к сиденьям пустых кресел. Я наблюдаю, как Зак Эфрон беззвучно выкрикивает резкие слова такой же рассерженной и лишенной голоса женщине. Пассажиры снова сбиваются в группки, утешая друг друга или переговариваясь боязливым и тревожным шепотом. Когда и я, и Миссури оказываемся вне центра всеобщего внимания, я опять обращаюсь к ней, ненавидя себя за умоляющий тон:

– Прошу вас, просто скажите, что с ней все хорошо.

Миссури вздыхает, будто я ее раздражаю:

– Это не мое дело.

– Но вы же обещали!

Обещали. Словно речь идет о мороженом или новом велосипеде. Мне не надо было вообще им верить, они же преступники, террористы. Мои ладони сжимаются в кулаки, и Франческа берет меня за руку, будто чувствует, что́ я могу натворить.

– Можно мы разнесем воду? – спрашивает она у Миссури. – Это, вероятно, поможет пассажирам успокоиться.

То на мгновение задумывается.

– Ладно. Но только быстро. И никаких фокусов.

Повысив голос, она отправляет Эрика и Роуэна в противоположный конец салона, тем самым расчистив проход, когда идет в среднюю часть самолета.

Франческа отпускает мою руку.

– Все у нее будет хорошо, – тихо произносит она, и ее слова придают мне уверенности. Дыхание восстанавливается, и я смаргиваю наворачивающиеся слезы.

Мне нужно сохранять спокойствие. Необходимо сосредоточиться.

Я сделала все, что смогла, для спасения дочери, теперь нам надо спасать самих себя.

Я обещала Софии, что всегда буду возвращаться к ней.

Теперь нужно придумать способ сдержать обещание.

Глава тридцать четвертая

2:00. Адам

У Софии «делай, что хочешь» выражается в резком тычке гвоздем мне в ладонь, после чего я вскрикиваю от боли и ощущаю отдающий металлом запах свежей крови. Я говорю ей, что это ничего страшного, с силой прижимая рану к рубашке на спине и вспоминая, когда мне в последний раз делали прививку от столбняка. Но София уже визжит, словно прежде держала все в себе, а теперь это находит выход в слезах, желании снова оказаться дома и в неадекватной злобе.

Я первый признаюсь в том, что никогда надлежащим образом не умел гасить срывы и истерики дочери. Даже после того, как узнал их психологическую подоплеку – она непреднамеренно вела себя плохо, – я старался как-то с ними справляться.

– Это похоже на встряхивание бутылки с газировкой, – объяснила семейный психолог-консультант. – Каждый новый контакт, каждая новая проблема трясет ее еще больше. Пробка может закрывать бутылку лишь на время, но рано или поздно ее сорвет напором газа.

По ее словам, решение заключалось в том, чтобы открывать крышку очень медленно, давать Софии шанс выпускать пар под чьим-то контролем. Отведите ее в парк после школы или дайте попрыгать на батуте минут десять – таков был совет психолога. Он был хорош в принципе, однако совершенно бесполезен в отношении ребенка, который бросался на землю, как только мы выходили со школьного двора, и визжал до рвоты в самом прямом смысле слова.

– София, хватит! – говорил я, зная, что делаю ей еще хуже, но не в силах совладать с собой.

– Иди ко мне, крошка, давай-ка я тебя понесу, – ворковала Майна, словно София болела, а не злилась, и из-за моей досады и беспомощности начиналась склока.

– Мамочка! – кричит теперь София. – Хочу к мамочке!

– Я тоже к ней хочу!

Моя жесткая реакция шокирует ее и заставляет замолчать. Пару секунд мы смотрим друг на друга, пока я не осознаю, что плачу. Я опускаю голову и, как могу, вытираю щеки, двигая плечами. Майна, Майна, Майна…

После событий 11 сентября все были напуганы. Каждый раз, когда Майна улетала, я чувствовал себя так, будто задерживаю дыхание, пока она не приземлится. Я умолял ее подыскать другую работу в индустрии авиаперелетов.

– Но я люблю эту свою работу.

– А я люблю тебя. И мне хочется быть уверенным, что ты вернешься домой живой и здоровой.

По-прежнему жива-здорова, – писала она после этого разговора сразу, как приземлялась. Мало-помалу мы успокоились, годы приносили обманчивую уверенность, а когда появилась София, я вообще почти перестал думать о каких-либо рисках. С тех пор не случилось ни одного громкого захвата самолета, и весь мир поверил, что их не будет. Не может быть.

И вот случился такой захват.

София опускает рукава халатика до самых ладоней, закрывает их и вытирает мне слезы. Шепчет, словно боится своих слов:

– А мамин самолет разбился?

Я делаю резкий вдох.

– Нет, милая, не разбился.

Новости передают каждые двадцать минут, и я сосредоточиваюсь, но слышу одно и то же. Связи нет… Отклонений от заданного курса не замечено… Никакой свежей информации. Представитель Группы действий за спасение климата отвергает сам факт своей осведомленности о захвате. Наше кредо – пассивное сопротивление и гражданское неповиновение, – заявил он, – и мы не одобряем и не оправдываем преступное насилие. Бекка наверху не издает ни звука, и я представляю ее уставившейся в «Полетный радар-24» в ожидании, когда самолет изменит курс. Услышанный мной в ее голосе страх не придал мне уверенности, скорее наоборот. Напуганный преступник опасен. Непредсказуем.

– А с мамочкой все в порядке?

София сжимается в комочек рядом со мной, да так близко, что я ощущаю на лице ее дыхание. В горле у меня стоит комок, и я чувствую, как в носу начинает щипать от слез. Не знаю, что делать, что ей ответить.

Майна бы знала.

Меня жаркой волной окутывает любовь, я невольно издаю тихий вой, он рвет мне сердце и сгибает меня пополам, когда вспоминаю склоки, резкие слова, горечь отношений, которые разрушил своим враньем.

– Папа!

София касается моей головы, и я слышу, как она напугана, но не могу говорить, потому что у меня перехватывает дыхание, я пытаюсь отыскать себя в деградировавшем человеке, плачущем, как ребенок. Как я мог все это допустить? Если бы не залез в долги, то никогда бы не обратился к теневому кредитору. Кате бы не угрожали, не было бы тайн, из-за которых мы с Майной отдалились друг от друга, не было бы у меня на пороге громилы с кулачищами, которому безразлично, кого колошматить. Бекка не смогла бы накачать меня снотворным, она бы проиграла, не успев начать. И мы бы с Софией не сидели в подвале, откуда нет выхода. Это все моя вина. Бекка, вероятно, и повернула некий ключик, но я долгие месяцы запирал себя на все замки.

– Папа, мне страшно.

Мне нужно взять себя в руки.

Я медленно восстанавливаю дыхание. Напрягаю каждую мышцу, окоченелую от холода и отсутствия движения. Пальцев я теперь почти не чувствую.

– А еще я есть хочу.

– Я тоже.

Голос у меня надломленный, и я откашливаюсь, опять повторяю свои слова, пытаясь убедить себя, как и Софию, что я держусь. Оглядываю подвал, будто еда может по волшебству появиться в тусклом свете, к которому мои глаза успели привыкнуть.

– Попытаемся снова покричать Бекке?

Нижняя губа у Софии дрожит.

– Она единственная, кто может принести нам что-то поесть. Я тебя в обиду не дам, хорошо?

Я принимаю ее молчание как знак согласия и кричу как можно громче:

– Бекка! Бекка! Бекка! – Кажется, я слышу, как она двигается, но не уверен. – Бекка! Мы хотим есть! И пить!

Мы прислушиваемся. Сверху раздаются шаги, потом на тонкую полоску света у двери падает тень. Радио внезапно выключается.

– София хочет пить и есть.

Ответа нет. Но тень, по крайней мере, на том же месте. Еще один шанс.

– Тогда хоть воды. Прошу тебя, Бекка.

– Дверь я не открою. Вы попытаетесь сбежать.

В голосе у нее напряженность, похожая на проявление стресса. Она не знает, что делать. Или потому, что понимает, что зашла слишком далеко? Мне нужно, чтобы Бекка оставалась спокойной. Если она спокойная, может, я сумею заболтать ее.

– Я шевельнуться не могу – как же я сбегу?

Я тяну трубу у себя за спиной, металл глухо звякает о наручники.

– Ты что-нибудь предпримешь.

– Прошу тебя, Бекка. Хоть что-нибудь для Софии. – Я смотрю на дочь. – Продолжай, – шепчу я ей.

– Бекка, пожалуйста, я очень хочу кушать.

Она отодвигается от двери. На мгновение мне кажется, будто Бекка ушла, но вскоре я слышу шум в кухне: звук открываемых ящиков, позвякивание ножей, хлопанье дверцы холодильника. Включается радио: затихающий припев «Прошлым Рождеством» сменяется песней о том, что значит быть одиноким в эти особенные дни.

Надо быстро соображать. Возможно, это наш единственный шанс.

– София, мы отсюда выберемся. – Она вглядывается в мое лицо, ожидая продолжения обещания, а я соображаю, что могу попросить ее сделать. – Как быстро ты бегаешь?

– Быстрее всех в классе.

– А замереть можешь?

Дочь садится, скрестив ноги, сложив руки на груди и плотно сжав губы, так, когда делают перекличку.

– Очень даже впечатляет, – улыбаюсь я. – Мы с тобой типа в игру сыграем, хорошо? Сначала ты замрешь, а потом побежишь как можно быстрее.

Дверь в подвал открывается внутрь, в сторону лестницы. Если София прижмется за ней к стене, Бекка ее не заметит.

– Снимай халатик и клади его вон туда, – киваю я в самый темный угол. – Мы сделаем вид, будто ты лежишь на полу.

София соглашается, зубы ее уже стучат, когда она раскладывает халатик. Не идеально, но глаза Бекки будут некоторое время привыкать к темноте, а мне от нее нужно, чтобы она на несколько шагов зашла в подвал…

– Я скажу ей, что тебе плохо, – объясняю я. – Она должна тебе помочь. Как только Бекка спустится по ступенькам, ты бежишь в кухню, а потом на улицу, хорошо? Нигде не останавливайся, поняла?

– А ты со мной?

– Тебе придется проделать все это одной, дорогая. – Я внимательно смотрю ей в лицо. – Ты сможешь, знаю, что сможешь.

Свет под дверью мелькает, Бекка перемещается по кухне. Времени у нас в обрез.

– Теперь давай за дверь, дорогая. Сиди тихо, как мышка.

София занимает позицию на верхней ступени лестницы и вжимается в стену. Света слишком мало, чтобы я мог разглядеть ее лицо, но я знаю, что дочь смотрит на меня. Жаль, что не могу показать ей поднятые вверх большие пальцы вместе с ободряющей улыбкой, которую она вряд ли увидит. Наверху хлопает дверь.

– Готова? – шепчу я.

– Да.

Я слишком поздно понимаю, что велел Софии лишь бежать, но куда именно, не сказал. Тетя Мо не откроет дверь глубокой ночью, а третий коттедж в нашем уголке города своего рода загородный «гостевой» дом, туда редко кто приезжает. Следующий ближайший к нам дом, если напрямик, находится за парком в жилом микрорайоне. Даже если дочери удастся пересечь парк, к кому ей идти? Ее подруга Холли живет где-то в том районе, но даже мне трудно отыскивать ее дом в лабиринте улиц. А если София заблудится?

А если Бекка догонит ее?

Я собираюсь рискнуть и заговорить шепотом с Софией, когда раздается скребущий звук и тяжелый удар. Я гляжу на верхнюю ступеньку подвальной лестницы, но там нет ни тени, ни движения поперек полоски света под дверью. И тут я внезапно ощущаю над головой поток холодного воздуха. Бекка на улице, рядом с входной дверью и угольным желобом. Засыпное окно и маленькая шахта – примерно десять на двадцать сантиметров – спрятаны в траве у фасадной стены дома. В подвал желоб входит через стену примерно в метре от пола, а наклон самой его трубы делает невозможным увидеть что-либо на улице.

С потолка что-то падает, ударив меня по плечу, и отскакивает на пол. Я слышу, как к засыпному окну придвигают бетонный блок, и температура воздуха тотчас меняется, будто окно закрыли.

На мгновение я замираю, прислушиваясь к бегущим в сторону дома шагам Бекки. Хлопает входная дверь, и меня охватывает отчаяние. Наш единственный шанс убежать отсюда… Бекка сделала все, чтобы не дать его нам. Я зову Софию обратно.

– Но мне нужно быть готовой, когда она откроет дверь.

– Она ее не откроет, дорогая.

Ударившее меня по плечу оказывается обычным пакетом из супермаркета. Ручки его стянуты в тугой узел, который София не может развязать. Она разрывает пластик, вынимает оттуда бутылку с водой и два завернутых в фольгу сэндвича. Один протягивает мне.

– Тебе придется меня покормить, – говорю я.

– Как маленького?

– Да.

София берет в руки по сэндвичу, свой она уже ест, а другой протягивает к моему открытому рту. Он с сыром, нарезанным крупными ломтями, без спреда, чтобы смочить сухой хлеб, и первый кусок застревает у меня в глотке. На мгновение меня охватывает паника, что я подавлюсь, но потом кусок проскакивает в пищевод, и я снова могу дышать. София копирует меня, жадно глотая куски, отчего вся трясется, после этого снова откусывая от сэндвича.

– Сейчас лучше?

Она кивает, потому что не может ответить с набитым ртом. Ведущий ночного эфира на радио ласково сообщает, что у них есть новая информация по горячей новости сегодняшнего вечера и ночи, я шикаю на Софию и вытягиваю голову в направлении звуков радио.

Сегодня вечером премьер-министр провел экстренное заседание правительства после подтвержденного захвата «Боинга-777» активистами из Группы действий за спасение климата. Полагают, что более 350 человек оказались в заложниках на борту рейса № 79, впервые выполняющего беспосадочный перелет из Лондона в Сидней. Угонщики заявляют, что намереваются оставаться в воздухе, пока не закончится топливо, если правительство не примет их требования поставить своей главной целью к 2030 году сократить до нуля углеродосодержащие выбросы и установить штрафы для авиакомпаний, не способных приложить целенаправленные усилия к использованию возобновляемых источников энергии. Несколько минут назад премьер-министр сделал следующее заявление…

– Папа, это мамин самолет.

Когда эфир переключается на репортера, работающего на месте события, мы слышим глухой шум собравшихся – щелканье фотокамер, разговоры журналистов друг с другом – и почти физически ощущаем какую-то не поддающуюся описанию свежесть ночного воздуха. Я представляю премьер-министра, стоящего на ярко освещенной Даунинг-стрит.

Просто скажи «да», безмолвно молю я его. Чего бы они ни хотели, просто согласись. Ему же не надо держать слово, так ведь? Эти люди – преступники. Террористы. Просто скажи «да». Я тяну стягивающие мне запястья браслеты в отчаянии оттого, что меня заставили стать сторонним наблюдателем в критической лично для меня ситуации. И каждое новое сообщение по радио делает меня еще более беспомощным.

– Мне хотелось бы выразить сочувствие семьям пассажиров и членов экипажа рейса № 79. Компания «Уорлд эйрлайнс» лично связывается со всеми родственниками, чтобы как можно скорее обеспечить их информацией об изменении обстановки.

Мой мобильник наверху, и аккумулятор был почти на нуле, когда я забирал Софию из школы. Пытаются ли они мне звонить? Хотя не исключено, что, с другой стороны, я больше не числюсь членом семьи Майны. Я представляю, как она пишет по электронке в отдел кадров, давая номера подруги, своих родителей… Вследствие моего недавнего прекращения супружеской жизни прошу внести изменения в мое личное дело. Меня охватывает злоба, но не на Майну, а на себя. Семейная жизнь рушилась у меня на глазах, а я ведь мог ее сохранить. Я не был за тысячи километров от нее, не слушал сообщения по радио, не был прикован наручниками на глубине почти двух метров. Я был рядом с Майной, вторым пилотом, а не пассажиром, и не сделал ничего.

Премьер-министр продолжает:

– Индонезийские авиадиспетчеры идентифицировали захваченное воздушное судно и получили официальное разрешение на перехват самолетами ВВС. В настоящее время мы устанавливаем, какие действия были предприняты с того момента, как рейс № 79 перестал поддерживать радиоконтакт с наземными службами.

Аккуратно обойдя вопрос о причастности и степени виновности правительства, он умолкает, а потом переходит к самому главному.

– Ни в коем случае не следует заблуждаться. – Снова пауза. – Это террористический акт.

Я не голосовал за этого премьер-министра, не голосовал за его партию, но он, по крайней мере, четко определяет, что есть что и кто есть кто. Не активисты, не защитники окружающей среды, не клоуны-хиппи, останавливающие уличное движение своими «танцами дождя». Террористы.

– И мы не пойдем на поводу у требующих выкуп террористов.

Что? Нет! Нет, нет, нет, нет…

– Проблемы защиты и охраны окружающей среды являются ключевыми пунктами стратегии моей партии, и вместе с авиаиндустрией мы работаем над сокращением углеродосодержащих…

В голове у меня ревет и воет. Вижу только Майну, слышу лишь слова человека, у которого ничего не поставлено на карту, у кого любимый человек не летит в захваченном самолете. Слышу того, кто только и думает, что о политических манипуляциях, рейтингах, борьбе за голоса избирателей и грядущих выборах.

Мы не сдадимся.

Что же тогда будет с Майной?

Глава тридцать пятая

Пассажир 1G

Было интересно наблюдать за тем, как пассажиры набросились друг на друга. Как же быстро с людей слетают благопристойность и приличия, и как скоро берут верх животные инстинкты и предрассудки…

Их почти мгновенный «перевод стрелок» на исламский терроризм был совершенно естественным. На самом деле я достаточно глубоко изучал подобные акты захватов самолетов, узнав очень многое о преданности идее, набожности, терпении и методах действий совершивших эти захваты. Террористическая атака на Мумбаи в 2008 году стала результатом почти года подготовки и тщательного планирования. Однако существуют четко выраженные различия между действиями джихадистов и нашими акциями. Их мотивация – вера; наша мотивация – установленные наукой факты. И факты эти неоспоримы, хотите вы или не хотите их признавать.

Пассажиры бизнес-класса сразу успокоились, как только убедились, на какие действия они вынудили меня пойти. Я не планировал убивать Кармелу, однако ее смерть укрепила наше влияние и власть над находящимися на борту. Я решил, что с этого момента операция пойдет гораздо легче. Пока остававшиеся в бизнес-классе бортпроводники разносили воду, я воспользовался возможностью нанести визит в экономкласс. Как только я вошел в мини-гостиную, я услышал какое-то шевеление за стойкой бара и остановился как вкопанный.

– Кто там?

Показался медленно встававший мужчина, его поднятые руки тряслись так сильно, словно он танцевал.

– Как вас зовут?

– Хассан.

– Пошел вперед!

Мужчина отреагировал мгновенно: он нырнул в небольшой проем сбоку стойки и, едва не падая, неуклюже пробежал пару метров в сторону экономкласса, где Нигер держал под наблюдением левый проход.

– Отведи его в хвост, где сидят остальные!

Нигер ответил на приказание кивком, сделал шаг в сторону, пропуская ковыляющего Хассана, а потом толкнул его в шею, отчего тот пустился бегом по проходу. В хвостовой части, у входа в кухню, несколько одетых в униформу бортпроводников потянули несчастного бармена на пол. Нигер заставил весь персонал сесть на пол, отчего он мог быстрее заметить любое движение, и эта его задумка мне понравилась. Жизнь на улицах научила Нигера резкости в обращении с другими, и эта жесткость означала, что его не так-то просто напугать. Когда мы с ним познакомились на демонстрации против глобального потепления, он заливал вазелином ветровое стекло полицейского автомобиля, припаркованного в переулке, пока его «экипаж» пытался помешать совершенно законному протесту. Наши взгляды встретились, когда Нигер сползал с капота. На голове у него была шапка-маска «балаклава», у меня – лыжная шапочка и закрывающий пол-лица шарф, так что ему было нелегко угадать мое настроение.

– Свиньи поганые, – произнес я, возможно, единственный раз в жизни.

Он одобрительно кивнул.

– Там еще один на Бридж-стрит.

– Веди.

Нигер осклабился и бросил мне емкость с вазелином. Бесстрашный и умный. И все же мне надо было нащупать его слабое место. Я ловко поймал банку, и мы побежали вместе, объединившись против общего врага. К концу дня я завербовал нового члена группы (тогда он об этом не знал). После того как я попросил его оказать мне несколько мелких услуг, у него появилось какое-никакое, но постоянное жилье. Нигер никогда не связывал свое участие в нашей организации с той случайной встречей, и за время нашего общения в онлайне так и не узнал, что мы уже встречались лично. Именно такую линию я и проводил. Знал всех, меня же не знал никто.

В отличие от Нигера у меня уже появились опасения касательно Ганга. Он был молод, лет двадцати, и хотя получил образование психолога и успел поработать консультантом-клиницистом, я часто находил его суждения и убеждения изменчивыми и меняющимися. Наблюдал, как он наконец-то занял позицию – стал контролировать переход между экономклассом и баром, – и заметил, что его бьет нервная дрожь. Было ясно, что Ганг размышлял о том, чтобы порвать с нами, и я понял, что за ним надо присматривать.

Я оглядел весь самолет, пересчитав членов группы, произвел перекрестную проверку занятых ими позиций с прозвищами, а прозвищ – с лицами. Казалось, экономкласс проявил больше уступчивости и готовности подчиняться нашим требованиям, чем бизнес-класс. И я задумался, не обладают ли пассажиры последнего излишней самоуверенностью и более сильным чувством собственного достоинства, результатом чего явились многочисленные проблемы и их весьма вызывающее поведение. Вероятно, я преувеличивал; наверное, стоявшие плотнее друг к другу кресла, к тому же узкие, способствовали тому, что сидевшие в них люди гораздо быстрее и легче смирились с тем, что попали в заложники.

Пассажиры безуспешно возились со своими мобильными телефонами, воображая, что Вай-фай действительно «временно недоступен», о чем их информировали в начале полета. Я видел, как они отчаянно тыкали в кнопки и даже поднимали телефоны высоко над головами, словно несколько лишних сантиметров помогут им поймать сигнал.

Разумеется, связь была ключевым аспектом операции. Я решил, что мы не станем пытаться взломать радиопередатчики в кабине пилотов. Янцзы был уверен, что это возможно, и рвался в бой, чтобы попробовать, однако это представлялось ненужной и рискованной авантюрой. Как только начнется захват, диспетчерские службы окажутся практически бессильными, и всегда существовал риск того, что обеспеченный Янцзы радиоперехват засекут раньше времени и сообщат наверх, вызвав у властей тревогу.

Гораздо важнее было отключить Вай-фай в салоне. Для успеха нашей миссии роль Майны была решающей, и все упиралось в ее невозможность связаться с Адамом. От этого она запаниковала и повела себя почти безрассудно, но именно так и было задумано.

И, как выяснилось, неведение оказалось для нее лучше всего.

Глава тридцать шестая

4 часа до Сиднея. Майна

Пока мы с Франческой хозяйничаем в кухне, наливая воду в кувшины, я поглядываю на дверь кабины пилотов. Что за ней происходит? Пока нет никаких признаков того, что самолетом управляет неопытный летчик. Я теряюсь в догадках: оттого ли это, что мужчина по кличке Амазонка знает, что делает, или же потому, что мы по-прежнему летим на автопилоте.

Возможно, Майк еще жив?

Я понимаю, что хватаюсь за соломинку, но если он жив – без сознания, связан, но жив, – то мой долг перед ним – все исправить. Мне нужно найти какой-то способ переломить ситуацию. Миссури я не вижу, а вот блондинка Замбези наблюдает за мной, поглядывая на Франческу и на пассажиров в салоне. Росту в ней не более метра шестидесяти пяти, к тому же она худенькая, но стоит в боксерской стойке, и на лице у нее нет ни малейших признаков нервозности. Она усмехается, словно говоря: «Ну, давай, покажи, на что ты способна».

Занимающий кресло 2D длинноногий мужчина встает и потягивается, словно собирается на прогулку, а не участвует в захвате самолета. Заходит в кухню и прислоняется к двери кабины пилотов, оценивая обстановку. Потом кивает блондинке.

– Янцзы. – Уголки его губ подергиваются, когда он оглядывает ее с головы до ног. – Женщина, вот как?

– Да уж вот так.

Отвечает Франческа кратко и жестко, и я бросаю взгляд на нее, стараясь понять смысл их диалога, но она тоже сбита с толку, как и я. Пытаюсь сообразить, есть ли на этом высоком мужчине взрывчатка. Он в футболке, под ней не видно ни проводов, ни каких-либо выпуклостей на груди. Мужчина перехватывает мой взгляд и вопросительно поднимает брови. Я отворачиваюсь, прежде чем он успевает заметить отвращение у меня на лице.

– Никакого стекла. – Замбези показывает на поднос, куда Франческа ставит бокалы, которыми мы пользуемся в бизнес-классе.

Молча убирает их обратно в шкафчик и находит упаковку пластиковых стаканчиков. Я нарочито медленно открываю ящички, мои руки машинально достают из них бутылочки с водой и пакетики с соломкой, пока я мысленно обшариваю все уголки кухни в поисках чего-нибудь, что можно использовать как оружие. Еда, напитки, плита, кофеварка, холодильные шкафы… Ничего такого, что я сумела бы легко взять.

Если бы я разбила бокал, то, вероятно, спрятала бы где-нибудь острый осколок. Но как это проделать, когда эта парочка не спускает с меня глаз? В шкафчике стоят бокалы для портвейна с тонкими ножками, их можно легко и бесшумно отломать. Но будет ли заметно, если я засуну такой бокал в карман жакета? Я достаю пару хлопчатобумажных перчаток – Диндару нравится, когда мы их надеваем, подавая блюда и напитки.

– Шевелитесь быстрее!

Пальцы у меня по-прежнему липкие от крови Кармелы. Они прикасаются к записке, которую я нашла вместе с бисквитным пирогом Софии. Мне хочется вытащить ее, однако невыносима сама мысль, что угонщики отнимут ее у меня, эту тонкую ниточку, связывающую нас с дочерью.

Мамочке с любовью.

Опустив руку в карман, я сжимаю записку между ладонью и бедром, вспоминая, сколько дочь весила в два года, когда я носила ее полусонную от машины к входной двери. Ноги болтались в разные стороны, голова легонько била меня по груди.

Я вернусь к тебе, София.

Я мысленно повторяю эти слова, когда мы с Франческой идем по салону и наливаем воду под бдительными взглядами угонщиков. Я вернусь к тебе. С каждым повтором я все больше уверена в своем возвращении и в том, что у меня хватит сил пережить творящийся здесь кошмар.

– Все нормально? – Это Роуэн, пассажир, помогавший спасти Кармелу. Он снял пропитанную кровью спортивную фуфайку и надел почти такую же, только другого цвета. – Мне разрешили достать ее из ручной клади. – Он смотрит на мою забрызганную кровью униформу. – Хотите что-нибудь надеть? Я всегда вожу с собой запасную одежду на случай, если мой багаж потеряется.

– Спасибо. У меня все нормально.

Кровь Кармелы на униформе воспринимается мной как заслуженное наказание и напоминание о том, что уже утрачено.

– По-моему, у остальных нет взрывчатки, – тихо произносит Франческа, не сводя глаз с салона. – В руках у них я ничего не наблюдаю.

Угонщики расхаживают туда-сюда по салонам, крича на пассажиров, чтобы те держали руки на виду. Я внимательно разглядываю угонщиков, обращая особое внимание на то, как они размахивают руками. Невозможно определить, что у каждого из них под одеждой, но Франческа права: спусковых механизмов у них нет.

Смогли бы мы навалиться на Миссури и вырвать детонатор у нее из руки, прежде чем ей представится шанс пустить его в ход? Сердце у меня начинает колотиться, на лбу выступает пот. Шансы на успех ничтожны, а если наша попытка не удастся… Я вспоминаю случаи, когда Адам задерживал опасных преступников, а потом спокойно мне о них рассказывал. Какие-то кулаки, какие-то иглы, какие-то ножи. Сдержанно и мужественно.

Я вернусь к тебе, – беззвучно повторяю я свою мантру, и на сей раз думаю не только о Софии.

Когда Миссури вновь появляется в проходе, мы вытягиваемся в струнку: одного вида пластита и проводов у нее в руке достаточно, чтобы заставить нас подчиняться.

– Марш в экономкласс! И воду отсюда уберите! – Она поворачивается в сторону салона, снова хлопает в ладоши перед тем, как прокричать приказ: – Все в хвост самолета! Живо!

Последнее ее слово вызывает беспорядочную давку среди рванувшихся из бизнес-класса через бар в экономкласс.

Когда мы проходим мимо них, я слышу, как Миссури говорит Замбези:

– План меняется. Нужно увести их подальше от места наших действий.

Рядом с баром нас бесцеремонно разделяют на две группы, а потом распихивают по обеим сторонам экономкласса. Меня толкают к правому проходу вместе с Франческой, Роуэном и двумя журналистами. Впереди нас араб из кресла 6J, но он стоит на месте. Араб напряжен, и, когда мы протискиваемся мимо него, я улавливаю едкий запах застарелого пота. В хвостовой части замечаю дежурившую смену бортпроводников, сгрудившихся на полу. Дверь, ведущая в отсек отдыха со спальными местами, по-прежнему заперта. Там поняли, что происходит, и решили спрятаться?

– Всем сесть. Живо!

Мы буквально падаем на пол между рядами кресел с пассажирами экономкласса, и от внезапно образовавшейся скученности мне кажется, будто я не могу дышать. Я в передней части прохода, за мной Франческа, потом Роуэн, Дерек Треспасс и Элис Даванти.

– Руки за головы!

Сотни пар локтей взлетают вверх и замирают. Лахлан громко кричит. По всему салону, словно лесной пожар, расползаются приглушенные всхлипывания и плач.

Длинноногий Янцзы находится около бара. При приближении Миссури он отвешивает нарочито церемонный поклон и щелкает каблуками:

– Янцзы, прибыл для несения службы!

– Вы не очень-то торопились, – усмехается она.

– Я полагал, что у вас все под контролем.

Лицо Миссури дергается, будто она пытается решить, быть ей польщенной или выразить раздражение. И тут странный диалог двух угонщиков в носовой кухне внезапно становится ясным и понятным.

Женщина, вот как?

Да уж вот так.

– Они не знают друг друга в лицо, – говорю я Франческе. – Они впервые встречаются в реале.

Араб по-прежнему стоит на месте, глаза лихорадочно блестят. Я пытаюсь перехватить его взгляд, чтобы намекнуть, что он подвергает нас всех опасности, когда Миссури шипит ему:

– Ганг, возьми же себя в руки.

Ганг?

Араб кивает, встает, чуть раздвинув ноги, по центру свободного пространства и внимательно смотрит в дальний конец салона. Меня пробирает озноб, когда я вспоминаю, как отметала прочь свои подозрения и корила себя за них.

Миссури приказывает мужчине, находящемуся на другой стороне салона:

– Нигер, следи за проходом!

Ганг. Нигер.

Реки, понимаю, наконец-то связав все воедино. Миссури – главарь банды, она стоит около бара вместе с блондинкой Замбези и длинноногим Янцзы. Ганг – молодой человек, среднего роста и хрупкого телосложения, у него нездорового цвета кожа человека, не привыкшего к физическим нагрузкам. На носу очки в проволочной оправе, черные волосы стоят дыбом, словно он только что их взъерошил. Ганг переступает с ноги на ногу, руки он то засовывает в карманы, то теребит ими пуговицы или воротник. Чешет шею, кусает нижнюю губу, смотрит через проход, а потом переводит взгляд на угонщиков в хвостовой части салона. Возможно, чувствуя, что я на него смотрю, он опускает голову. Я пытаюсь улыбнуться, Ганг заливается краской и вновь принимается повторять нервные и суетливые движения. По ту сторону прохода стоит мужчина, которого Миссури назвала Нигер. Я рассмотрела его, когда нас заставляли садиться на пол.

Я поворачиваюсь к соседям и шепчу:

– Я насчитала шестерых, включая того, что в кабине пилотов.

– Вы полагаете, их больше? – спрашивает Дерек. Я понимаю, что он моложе, чем мне казалось: у него ранняя лысина и морщины на лбу.

– Остальные держат руки за головами. – Роуэн поднимается на колени и оглядывает салон. Пассажиры сидят в креслах или на полу, воцарилась гнетущая и пугающая тишина. Он оглядывается на угонщиков и вздрагивает. – Подумать только, они сидели среди нас, а мы ничего не знали.

– Кое-кто из нас знал… – Элис Даванти смотрит в мою сторону, но эту тему никто не подхватывает. Нам нужно придумать план.

После событий 11 сентября компания «Уорлд эйрлайнс» развернула тренировочную программу с целью обучить нас навыкам поведения во время захвата самолета и противостояния угонщикам. Руководимое бывшим пилотом и специалистом по боевым искусствам обучение проходило в ангаре на частном аэродроме в Глостершире. Тренировались мы в носовой части списанного «Боинга-747». Все утро мы дрожали, сидя в пальто на пластиковых стульчиках рядом с самолетом, пока инструктор излагал нам основы психологии и обучал навыкам переговорщиков. После обеда нас разделили на две группы – бортпроводников и пассажиров – и познакомили с актерами, которые станут изображать пассажиров и террористов. Я узнала мужчину из сериала «Холлиокс» и женщину, год назад снимавшуюся в рекламе сети универмагов «Джон Льюис».

– Постановочная игра, в какой вам предстоит участвовать, разработана как наиболее приближенная к реальной ситуации, – произнес инструктор. – Физически вы не пострадаете, но психологически по ходу ее развития можете испытать сильный стресс. Если вам понадобится выйти из игры, свистните в свисток, и мы остановим ее.

Мы обменивались нервозными улыбками, надеясь, что никто из нас не прекратит столь захватывающего развлечения.

Мне казалось, мы станем чувствовать себя глупо. Неловко и стеснительно. Игра будет напыщенной, реакции – шаблонными, и сначала так оно, возможно, и было. Те, кто играл бортпроводников, поднялись на борт первыми; мы приветствовали пассажиров и проверяли их посадочные талоны, изготовленные с максимальной степенью достоверности. Провели инструктаж о мерах безопасности, сели на откидные сиденья, а потом «взлетели». Включили звуковые эффекты, и самолет тихо завибрировал.

Табло «Пристегнуть ремни» погасло, раздался звонок, и мы начали имитировать подачу напитков, а гул разговоров между проходами сделал обстановку весьма правдоподобной. И еще более шокирующей, когда раздался громкий удар и чей-то визг. Я подняла голову и увидела мужчину в шапке-маске «балаклава» с пистолетом в руке. Другой мужчина держал нож у горла женщины и тащил ее к двери кабины пилотов, а третий что-то швырнул в проход прямо мне под ноги. Я завизжала и рухнула за тележку, которую толкала перед собой, и неожиданно между кресел поползло разраставшееся облако дыма. Потом еще больше криков и визга, а у меня даже не нашлось времени подумать, что это всего лишь игра.

Жаль, что сейчас я не могу свистнуть в свисток.

Лахлан плачет все громче, и мужчина в дальнем конце салона, сидевший, как и мы, полусогнутым на полу, кричит, чтобы кто-нибудь заткнул этого гребаного младенца!

– Сам заткнись! – кричит в ответ Пол Талбот.

– Он же целыми часами орет! Это просто наплевательство на остальных!

Это Дуг, теперь немного протрезвевший, но такой же горластый. Его невеста прижимается к нему, умоляя успокоиться и не привлекать к себе внимания.

– Наплевательство? Мы вот-вот погибнем, а вы еще об этикете беспокоитесь? – усмехается Пол.

– Я больше не могу.

Дуг встает, оглядывает салон безумным взглядом, словно выбросился бы из самолета, если бы только сумел добраться до люка.

– Руки за голову! – орет на него угонщик из дальней части прохода, но Дуг будто бы его не слышит. Джинни цепляется за жениха.

– Милый, сядь! Только так можно все это пережить.

– Все это пережить? Мы ничего не переживем. Мы погибнем, Джинни.

Вокруг нас эхом отдаются рыдания, салон охватывает истерия. Те, кто не плачет, смотрят на Дуга и Джинни. А я гадаю, может, это наш шанс проскочить мимо Миссури в кабину пилотов. Но когда я гляжу на нее, она стоит на прежнем месте, не отвлекаясь на эту интермедию.

– Нет. – Джинни вздергивает подбородок, полная решимости сохранять оптимизм. – Мы не погибнем. Долетим до Сиднея, поженимся и…

– Я не могу на тебе жениться.

Воцаряется жуткое безмолвие, и даже с учетом происходящего мое сердце обливается кровью при виде искаженного болью и злобой лица Джинни.

– Ты о чем?

Дуг опускает голову.

– Я тобой увлекся… Все произошло очень быстро, а ты так радовалась, мне не хотелось тебя расстраивать, но…

– Что – «но»?

– Я уже женат.

Голос у него такой, что он вот-вот расплачется, но в окружающих его лицах нет ни капли сочувствия.

– Вот гад! – восклицает кто-то из задних рядов.

– Подходящее времечко выбрал, – бормочет Дерек.

Джинни принимается реветь, а сидящая рядом женщина обнимает ее. Я жду, когда кто-то из угонщиков рявкнет ей: «Руки за голову!» – но им или безразлично, или они этого не заметили.

Я смотрю на угонщика, следящего за передней частью прохода, где мы сидим. Он выглядит таким же потрясенным признанием Дуга, как и Джинни. Не послужил ли этот скандал тому, чтобы показать, что мы все-таки люди, а не безликие заложники?

– Как вас зовут? – с улыбкой спрашиваю я.

– Ганг.

– А по-настоящему?

– Этого вам знать не положено.

– Меня зовут Майна. Вообще-то я Амина, но все звали меня Майной, на английский манер. – Это я помню из вводного инструктажа перед антитеррористическими учениями: Как можно чаще произносите свое имя. Подробно рассказывайте угонщикам о своей жизни, заставьте их воспринимать вас как реального человека. Я пытаюсь удержать взгляд Ганга, но он отворачивается. – Можете нам объяснить, что же происходит?

Он смотрит на противоположный проход. Я сижу слишком низко, чтобы определить, на кого он глядит, но мне ясно, что Ганг и сам не до конца понимает ситуацию.

– Соблюдайте требования, и вы не пострадаете. – Он говорит с едва заметным акцентом человека, прожившего в чужой стране гораздо дольше, чем на родине.

– Вы откуда родом?

– Этого вам тоже знать не положено.

– А как получилось, что вы раньше никогда не встречались? – В ответ – гробовое молчание, но я не отступаю: – Она-то ведь вас знает, верно? Миссури? Это вроде как нечестно. Она знает вас, но вам не разрешается знать…

– Ей известно, кто где стоит, вот и все, – бормочет он, скосив глаза, чтобы убедиться, что Миссури нас не слышит. – Она знает наши имена по тому, где каждый находится.

– То есть вы общались только в онлайне?

Франческа подползает ближе, на свободное место справа от меня.

– Еще не слишком поздно выйти из игры, – быстро произносит она.

Слишком рано, думаю я, пытаясь взглядом ей намекнуть: веди себя тихо, я уверена, что чего-нибудь добьюсь.

– Если вы сомневаетесь, то могли бы нам помочь, и я точно знаю, что полиция…

– Молчать!

Ганг сжимает кулак, замахивается, делает быстрое движение рукой вниз, но останавливается в миллиметре от лица Франчески.

Слишком рано.

– Считайте это предупреждением.

Она отползает назад, остальные собираются в кружок рядом с ней. Но я наблюдаю за лицом Ганга и подмечаю мелькнувшую на нем мимолетную тревогу – не тогда, когда Франческа говорила, а когда занес над ней кулак. Он не ударил ее не потому, что хотел лишь предупредить ее, а потому, что не смог себя заставить довести дело до конца. Он не хочет причинять нам вред.

Мы сидим слишком близко к Гангу, чтобы говорить о нем. Я жестами показываю это Франческе и остальным, и мы начинаем отодвигаться подальше от него. Дерек встает на колени и потягивается, послушно держа руки на затылке. Когда он возвращается в сидячее положение, то оказывается на целый ряд дальше от места, где находился раньше. Элис выжидает, пока Ганг не повернет голову в сторону, что он проделывает каждые несколько секунд, словно ищет где-то в салоне ответы на свои вопросы. Как только он отворачивается, Элис быстро перемещается на оставленное Дереком место. Мы все медленно отползаем назад, а Ганг этого или не замечает, или радуется тому, что он не в столь тесном соседстве с нами.

Около меня в кресле третьего ряда на краю центрального прохода тихо плачет беременная женщина.

– У вас все нормально? – спрашиваю я, хотя у нее явно не все в порядке. Как и у всех нас.

– Муж не хотел, чтобы я летела. Но он на Рождество работает, а ребенок должен родиться только через шесть недель. Вот я и решила, как бы хорошо побывать дома, где мама немного за мной присмотрит. И вот…

Она умолкает. Я размышляю, а знает ли что-нибудь ее муж, известно ли хоть что-то нашим близким? Если пилот Миссури недостаточно опытен, чтобы постоянно поддерживать связь с авиадиспетчерами, понадобится лишь полчаса, чтобы заметили, что мы потеряли радиоконтакт с землей. Может, все происходящее уже в новостях? Я представляю Адама в гостиной, буквально приклеенного к телевизору; столпившихся в аэропорту журналистов и толпы отдыхающих, у которых в голове не укладывается трагическая значимость передаваемых сообщений.

– Мне очень жаль.

– Не вы в этом виноваты. Они. – Женщина кивает в сторону бара, где видна Миссури, говорящая с угонщиками. – Они ненормальные. А изменения климата, я вас умоляю! Глупее причины и придумать…

– Нет никаких изменений климата, – подается вперед сидящий в соседнем кресле мужчина. – Эту теорию опровергли. Это просто природные циклы. Лет через сто все станут ныть, что на нас надвигается очередной ледниковый период.

– Это что – дискуссионный клуб? Вот она, реальность – перед вами!

– Постарайтесь не волноваться, – советует мужчина. – Повышенное кровяное давление пагубно для ребенка.

Женщина впивается в него взглядом:

– Сколько раз вы были беременны?

– Ну, разумеется, лично ни разу, однако…

– Тогда идите к черту.

Она встает и бредет по проходу. Я приподнимаюсь, когда женщина подходит к Гангу.

– Мне нужно в туалет, – произносит она.

– Придется потерпеть. Сядьте на место.

– У меня на мочевой пузырь давят почти два с половиной кило плода. Мое тазовое дно больше не вытерпит.

Ганг густо краснеет. Он пятится к бару, не спуская глаз с беременной, когда что-то невнятно бормочет Миссури. Та закатывает глаза, шагает вперед, хватает женщину за рукав и буквально вталкивает ее в туалет. Сама же остается стоять на пороге, и я вижу, как мужчина в первом ряду отворачивается, чтобы бедная женщина хотя бы ненадолго побыла в уединении.

Воспользовавшись этим отвлекающим моментом, я разворачиваюсь: у нас есть возможность поговорить.

– Надо что-то делать.

– Например? – интересуется Роуэн.

– Силой прорываться к кабине пилотов.

– Что? – смеется Дерек. – Мы впятером против шести террористов? Плюс к тому, по крайней мере, один из них обмотан взрывчаткой. И лишь Богу ведомо, сколько еще их находится на борту!

– Дерек прав. – Элис в отчаянии смотрит на меня. – Даже если мы прорвемся мимо Миссури и остальных, чего мы этим достигнем? Ведь дверь в кабину пилотов заперта.

– Есть аварийный код доступа, – замечает Франческа. – Он приоритетнее остальных.

Мы поворачиваемся в сторону кабины пилотов, и я встаю на колени, чтобы лучше видеть. Между нами и Гангом три метра, за ним бар, где стоит Миссури, наблюдая за своими «подчиненными». Позади них до двери кабины пилотов еще почти двадцать четыре метра салона. Какое расстояние мы успеем преодолеть, прежде чем Миссури нажмет кнопку?

Ганг снова смотрит на своего сообщника в противоположном конце салона. Я слежу за его взглядом. Медленно приподнимаюсь, чтобы видеть поверх центрального ряда кресел, держась рядом с беременной женщиной. У меня болят руки, я смыкаю ладони на макушке, чтобы дать им отдохнуть.

– А вы знаете код? – спрашивает Роуэн у Франчески.

– Разумеется. Просто не понимаю, как подобраться к кабине, пока она не успела нажать на спуск.

– Сесть! – кричит Ганг.

Я покорно опускаюсь на пол. Но я все же успеваю увидеть мужчину, которого Миссури назвала Нигер. И я его узнаю́. Узнаю́. Широкие камуфляжные брюки, тяжелые ботинки и облегающую туловище футболку, натягивающуюся на мощных бицепсах. Я почти на сто процентов уверена, что знаю о нем то, чего не известно Миссури.

Теперь надо подумать, поможет ли это нам.

Глава тридцать седьмая

3:00. Адам

– А мы с тобой что-нибудь испечем, когда все это закончится? – спрашиваю я с набитым ртом. Думаю, правила приличия можно отбросить, когда пытаешься отвлечь пятилетнюю дочь от того, что мы заперты в подвале во власти маньячки, которая с каждой минутой все больше съезжает с катушек.

После того как Бекка закрыла угольный желоб, я услышал ее бегущие к дому шаги. Она сильно хлопнула дверью, как и положено подростку, каким Бекка притворялась. Теперь она расхаживала взад-вперед по дому, и я ощущал, что воздух буквально наэлектризован, отчего мне становилось страшно.

– Папы ничего не пекут, – отвечает София, словно вот-вот заплачет. Вдруг я сказал что-нибудь не то: возможно, напомнил ей о Майне?

– Многие папы пекут. Уверен, что следует попробовать. Не с одуванчиками, конечно, вот гадость-то! Эта Бекка – балда. Кому захочется есть траву?

Чем сильнее я стараюсь заставить дочь улыбнуться, тем грустнее она становится и прижимает руки к лицу.

– Папа, – едва слышно шепчет она, переполненная эмоциями.

– Мы скоро увидим маму, конфетка, даю слово.

Мой голос прерывается от слов, слишком уж похожих на ложь. Конечно, такое возможно, наверняка существует вероятность, что Майна выберется оттуда живой. Мысль, что я ее потеряю, невыносима для меня.

– Па…

Пальцы Софии буквально пляшут вокруг шеи, и тут я понимаю, что это не прилив эмоций, а настоящая паника. Она вытаращивает глаза, трясет головой, и я вижу, как губы у нее распухают, будто ее пчела ужалила. Слон падает на пол рядом с Софией.

– Что было у тебя в сэндвиче?

Снова, почти крича, потому что она замирает и смотрит на меня полными ужаса глазами, я спрашиваю:

– София, что было у тебя в сэндвиче? Дай мне попробовать, сейчас же!

Я дергаю наручники, словно они волшебным образом разомкнулись. Дочь подбирает аккуратно сложенные на полу крошки, и, едва коснувшись их губами, я ощущаю запах и вкус. Арахисовое масло.

– Нам даже держать его в доме нельзя, – сказала Майна, когда мы вернулись от врача, а София пребывала в счастливом неведении о потенциально фатальном диагнозе, который ей только что поставили.

– Аллергия у нее не такая уж и сильная. Есть люди, которые не могут находиться в трех метрах от куста арахиса или вообще от его зерен. Губы у них распухают мгновенно, как только кто-то в баре откроет пакетик с этими орешками, – сообщил врач.

– А если София все-таки откроет банку? Она ведь слишком маленькая, чтобы понимать, какой спред ей можно, а какой нельзя.

– Я поставлю банку на самый верх холодильника, там она ее даже не увидит, – произнес я.

Арахисовое масло было моей слабостью, я мог есть его ложкой прямо из банки перед долгой пробежкой или намазывать на гренки воскресным утром.

Со времени постановки диагноза у Софии случилась лишь одна аллергическая реакция, когда кто-то из беспечных родителей угостил ее на утреннем чаепитии бисквитом, не спросив ничего у Майны.

– Ужас был полный, – потом рассказывала она. – София затрясла головой так, будто туда попала муха. Я сделала ей укол из шприца-тюбика с эпинефрином и вдруг подумала: а если лекарство не поможет? Сам знаешь, покупаешь такие шприцы, считаешь, что они действуют, а если попадется бракованный? На заводе что-то не заладилось. Всего лишь один шприц с браком.

– Но ведь помогло же, – успокоил я Майну, потому что слова ее лились потоком, будто она забыла, что София гремит сковородками в своей игрушечной кухне, и все тревоги дня давно забыты.

– Да, но…

Я стиснул ее в объятиях, буквально задавив в ней панический страх.

– Лекарство помогло.

По мере взросления София научилась не брать еду ни от кого, кроме нас. Она привыкла носить с собой обед из дома на школьные мероприятия, спрашивать на вечеринках, есть ли в сладостях арахис. Мы вздохнули с облегчением. Но банка с арахисовым маслом продолжала стоять на самом верху холодильника, куда София никак не могла бы добраться.

– Спокойнее. Старайся дышать реже и ровнее.

Она вообще едва дышит. Я знаю, что грудь у нее сдавлена, словно на нее кто-то уселся, глотка распухла, и каждый вдох дается с трудом. Дочь шевелит губами, но не произносит ни звука. Веки у нее уже набухают, превращая глаза в узкие щелки.

– Бекка! – ору я так, что по сравнению с этим мои крики с требованием еды кажутся шепотом. Встаю на колени, словно небольшой выигрыш высоты разнесет звуки дальше, и беспрестанно грохочу наручниками по металлической трубе. – На помощь!

Можно за несколько минут или несколько часов умереть от анафилактического шока. В первый раз мы рванули на машине прямо к врачу, где нас пропустили без очереди к не растерявшемуся доктору, который сделал укол из шприца-тюбика с эпинефрином, одновременно позвонив в «скорую». В больнице нам выдали шприцы для самостоятельного использования.

– А что произойдет, если ей не вколоть адреналин? Насколько бурной будет реакция?

– Нельзя сказать определенно. Давайте не будем это выяснять в боевой обстановке. – Врач был молодым и внимательным, в его глазах читалось сочувствие. – Лучше всегда иметь в запасе шприц.

Всего их у нас четыре штуки. Один – в школьной сумке Софии, второй – в сумочке у Майны, третий – у меня в машине, четвертый – в ящике в кухне вместе с батарейками и игрушками трехлетней давности из детского набора «Хэппи мил», который продается в «Макдоналдсе».

– На помощь!

В кухне радио выключается, оборвав песенку «Нью-йоркская сказка». Я не дожидаюсь, пока Бекка отзовется.

– Мне нужен шприц-тюбик Софии. Ты дала ей арахис, кретинка, идиотка…

– Я тебе дала арахис! Сыра было мало, так что…

– Живо! Времени нет, она же может умереть, Бекка!

Я жалею о сказанном мною в ту секунду, когда вижу лицо Софии – распухшее и перепуганное. Сейчас ей с огромным трудом дается каждый вдох.

– Это неправда, милая, – тихо добавляю я. – Я это сказал, потому что нам очень нужен твой шприц.

Наверху раздается какой-то шум. Я слышу звяканье ключей и представляю, как на пол вываливают содержимое кухонного ящика. Я с силой дергаю наручники, страх и волнение добавляют сил моим затекшим рукам. Что мне делать, если София перестанет дышать? Если у нее остановится сердце?

– Скорее!

– Да не могу я его найти!

Наверное, Майна куда-то переложила шприц. Я ощущаю приступ гнева, что она мне ничего не сказала, мы об этом не говорили, я не услышал от нее слов вроде: «Я подумала, что, возможно, лучше держать шприц в коридоре, в ванной, в шкафу для посуды».

– Поищи в школьной сумке Софии! – ору я. Бекка издает звук, одновременно похожий на плач и на визг.

– Его там нет, он в самолете. Когда я прошлым вечером сидела с Софией, то взяла его оттуда. Мне велели оставить его на скамейке в парке, откуда его кто-то заберет.

– Какого чер… – Времени на расспросы нет. – Тогда у меня в машине. – София издает придушенный звук, похожий на слово «папа», и я дергаю руками наручники, безнадежно пытаясь дотянуться до нее. – В бардачке посмотри! – Я уже охрип от крика, однако слышу шаги выбегающей из дома Бекки, потом пиканье сигнализации и звук открываемой дверцы автомобиля.

– Все хорошо, все будет хорошо, дорогая.

Снова шаги, затем скребущий звук, когда бетонный блок отодвигают от засыпного окна угольного желоба; вскоре перестук, когда шприц скатывается в подвал.

– Подними его, конфетка. Сними колпачок. Вот так, просто брось. А теперь коли себя прямо в бедро.

София, не шевелясь, глядит на меня, по ее распухшему лицу катятся слезы.

– Вперед, дорогая, за тебя я этого сделать не могу. Видишь героя мультика на пижамных штанишках? Вон там. Того, что над коленкой – выше, еще выше. Коли, а потом держи шприц на месте, пока я не скажу тебе нажать на ампулу и вытащить его.

Я знал, что у меня храбрая дочь. Она не плачет, когда оцарапает коленку или проснется посреди ночи с температурой. На детской площадке София просто бесстрашна, вися вверх ногами или несясь вперед, чтобы попытаться съехать с большой горки. Но я не представлял, какой мужественной она может быть, пока не увидел, как она подняла руку, зажав в кулачке шприц-ручку, и вонзила его себе в бедро. Я подавляю всхлип, всматриваюсь в ее лицо, ища признаки того, что ей полегчает, но лицо у Софии по-прежнему распухшее, и она ловит ртом воздух. Ладошка плотно сжимает шприц, я не вижу, правильно ли София все сделала; не знаю, подействовало ли лекарство в шприце, вошла ли игла туда, куда нужно.

Достаточно ли всего этого, чтобы спасти ее.

Глава тридцать восьмая

3 часа до Сиднея. Майна

Я сжимаю лежащую в кармане записку. Воображаю, как София лежит на животе в своей комнате, высунув язычок, когда выводит каждую букву, аккуратно закругляя хвостики каждой буквы вдоль линии, как я ее учила.

Мамочке с любовью.

София не в первый раз припрятала для меня что-то из своих кулинарных творений. Месяц назад я разбирала сумку в Нью-Йорке и обнаружила кусочек бананового пирога, завернутый в салфетку и засунутый в туфлю, но вот записку она приложила впервые. Послания, которые я оставляю перед отлетом, София, похоже, едва ли замечает, и я часто гадала, а смотрит ли она на них вообще. Однако не исключено, что дочь чему-то учится на примере того, что я их оставляю. Возможно, мы наконец начинаем двигаться вперед.

Я закрываю глаза, набираясь сил от этой мысли и от записки в кармане. Бормочу безмолвные заверения, вкладывая в них всю свою энергию, будто одной веры достаточно, чтобы они оказались правдой. Она в безопасности. Вы выполнили свои условия, чтобы обеспечить ее безопасность. Адам не допустит, чтобы с ней что-нибудь случилось.

При упоминании имени Адама мне становится легче. Я вспоминаю все, за что люблю мужа; то, чего мне не хватает с того дня, как мы разъехались. До Кати все было прекрасно. Он сделал бы для меня все на свете, а я – для него. Так бывает, когда кого-то любишь.

Я смотрю мимо Ганга на пустой проход, в конце которого Янцзы стоит около двери кабины пилотов, и в голове у меня начинает зарождаться план. Я совершенно уверена, что знаю об угонщиках такое, чего не известно даже Миссури, и это поможет нам проникнуть в кабину пилотов. Я представляю, как Франческа садится в командирское кресло, и будто бы слышу ее знакомый голос, приказывающий бортпроводникам приготовиться к посадке, и сердце мое воспаряет от надежды скоро оказаться дома.

– У меня есть Вай-фай! – раздается крик откуда-то из дальнего конца салона.

Я вскакиваю, спотыкаясь, спешу туда, не обращая внимания на угонщиков, и мое желание поговорить с Адамом пересиливает чувство самосохранения. Вижу поднятую вверх руку, торжествующе размахивающую мобильным телефоном.

– Я пытался поймать его с самого взлета и наконец добился соединения.

В салоне всплеск активности: пассажиры нашаривают сумки под креслами, расстегивают ремни, чтобы добраться до багажных полок. Звучат веселые мелодии, когда один за другим включаются гаджеты, отбрасывая свет от дисплеев на лица владельцев. Я бросаю взгляд на угонщиков, чтобы посмотреть, как они реагируют на происходящее, но Миссури прикована к экрану своего телефона и, нахмурив брови, лихорадочно что-то печатает большими пальцами.

– Они снова его включили, – произносит Роуэн.

– Зачем?

Он пожимает плечами:

– Возможно, чтобы передать свои требования?

Мы оба смотрим в сторону бара. В стороне от нас беременная женщина звонит мужу по «ФейсТайму». У нее по лицу текут слезы, когда она тянется к телефону и касается экрана.

– Я так тебя люблю, – говорит муж.

– Я тоже люблю тебя.

Я подавляю всхлип и отворачиваюсь, не в силах вынести пытку тем, как люди прощаются друг с другом. Шум в салоне нарастает, когда все больше пассажиров дозваниваются до своих близких. Оставляют сообщения по голосовой почте – заверения в любви, просьбы о прощении. Если не выживу, передай детям, что я люблю их…

Франческа отсылает сообщение, и я замечаю, как она сдерживает слезы, вот-вот готовые покатиться по ее лицу, которое она стремится сохранять спокойным. Мне не терпится добраться до телефона, лежащего в сумочке, в носовой части самолета, и я гадаю, сколько же продержится Сеть, когда все сразу пытаются дозвониться домой.

Моя мама звонила мне за день до смерти. Это было менее чем через год после того, как я бросила учиться на пилота. И я не смогла бы выслушать очередной нотации о том, чтобы предпринять еще одну попытку; вынести ее ненавязчивых, однако настойчивых расспросов, что же случилось в тот день во время тренировочного полета. Я глядела, как ее имя мигает на экране, и переключила вызов на голосовую почту. Сама позвоню позднее или утром. Вот только я не позвонила, и до сих пор не могу себе этого простить.

В моей голове проносятся яркие образы. Адам, стоящий у алтаря, повернувшийся, чтобы увидеть, как я шествую по приделу храма. Первая встреча с Софией. Наш с ней приезд домой. Игры в чудовище из ванны, провожание в школу, мы с Адамом держим ее за руки и высоко раскачиваем. Мама не дожила до нашей свадьбы с Адамом, так и не увидела Софию и никогда не узнала меня в качестве матери. Софии я подобного не желаю. Я хочу находиться рядом с ней – именно это я ей пообещала в тот день, когда мы привезли ее к нам.

Я никогда тебя не оставлю. Ты больше не будешь одна.

– Вот.

Я оглядываюсь. Роуэн протягивает мне телефон. Я беру его в руки, даже когда вежливость заставляет меня произнести:

– Не могу… вы, наверное, тоже хотите…

– Сначала вы. Позвоните мужу. И дочери.

– Огромное спасибо. – Я судорожно сглатываю.

Мобильный Адама выключен, я сбрасываю вызов и звоню на городской телефон. Представляю, как Адам неохотно встает, размышляя, кто это названивает посреди ночи, потом неуклюже спускается вниз, заглядывает в открытую дверь комнаты Софии, желая убедиться, что звонок ее не разбудил.

Вы позвонили в дом семьи Холбруков. К сожалению, мы не можем вам…

Нажимаю на сброс. Потом на повтор вызова. Где же Адам и София? Я сделала все, что требовали от меня угонщики. Ради дочери, чтобы ее не тронули. Где же она?

Вы позвонили в дом семьи Холбруков. К сожалению, мы не можем вам ответить. Оставьте сообщение, и мы перезвоним вам, как только сможем.

– Адам! Если ты дома, возьми трубку. Адам! – Я велела себе не плакать, но бессильна прекратить всхлипывание, сопровождающее мои слова и глушащее их. – Самолет захвачен. Они сказали, что Софии не поздоровится, если я не… Господи, Адам, если ты дома и ничего не случилось, прошу тебя, отправляйтесь вместе с Софией куда-нибудь в безопасное место. Они заявляют, что дождутся, когда у самолета закончится топливо, и… – Я тараторю так, что слова наскакивают друг на друга, тычу пальцем в кнопку сброса и злюсь на себя, что ничего не получилось.

Роуэн кладет мне руку на плечо:

– Дышите глубже!

Я дышу.

– Можно я позвоню еще раз?

– Конечно.

– Оставьте сообщение, и мы перезвоним вам, как только сможем.

– Адам! Если я не выживу, передай Софии, что я ее люблю. Она храбрая, красивая и умная, я восторгаюсь ею каждый день и час. Скажи, что я сделала все, что смогла, чтобы она оставалась в безопасности. Я обещала, что никогда ее не оставлю, и ей нужно знать, как же мне жаль. Пусть простит меня за нарушенное обещание. Ей многое предстоит в жизни, и хотя она не сможет меня видеть, я буду рядом, охраняя ее. Я очень ее люблю. И… тебя тоже. – Я сглатываю, а потом говорю громче и четче: – Только не надо ей об этом рассказывать. Потому что я вернусь домой, Адам. Вернусь домой.

Я секунду жду, представляя воспроизводящий сообщение автоответчик в телефоне посреди пустой кухни. Затем сбрасываю вызов и глубоко вздыхаю. Я вернусь домой.

– Все нормально?

Я молча киваю Роуэну. Как у меня может быть все нормально? Как у всех нас может быть нормально?

– А что будет, когда закончится топливо? – негромко спрашивает Дерек.

Мы сбились в тесный кружок на полу в проходе между креслами с пассажирами: я, Франческа, Роуэн, Дерек и Элис. Она по-прежнему что-то печатает в телефоне. Вокруг нас обрывки прощальных звонков наполняют атмосферу страхом и скорбью. Я думаю о шести угонщиках, которых насчитала, и размышляю, сколько еще их проявится. Дерек выглядит более растрепанным, чем раньше: рубашка измята, а очки сидят криво, словно его били по лицу.

Франческа медлит с ответом.

– Мы разобьемся, – наконец произносит она.

– Но что же будет? – не унимается Дерек. – Что произойдет?

Я вздрагиваю.

– Не надо.

Элис крепко зажмуривается.

– Двигатели заглохнут. Один, затем через несколько минут или секунд другой. Самолет превратится в планер.

– Значит, мы не просто так рухнем на землю? – спрашивает Дерек.

Элис снова вздрагивает. Глаза ее по-прежнему прикованы к дисплею, пальцы двигаются с такой быстротой, что я не успеваю за ними уследить. Всплывает воспоминание, и гудение в ушах переносит меня обратно в школу пилотов, в раскаленную и тесную кабину «Сессны-150». Я резко выдыхаю, считая до десяти, впиваюсь ногтями в ладони, пока снова не беру себя в руки. Франческа продолжает:

– Для «Боинга-777» относительная дальность планирования приблизительно равна семнадцати. То есть на каждые пять километров покрытого расстояния мы теряем триста метров высоты.

– А на какой высоте мы сейчас?

– Примерно десять пятьсот, – тихо отвечаю я. Наступает молчание, пока все заняты вычислениями.

– Тут нет четкого соотношения – относительная дальность планирования зависит от погодных условий, высоты, веса самолета…

– Но в итоге, – произносит Дерек, – мы все-таки разобьемся.

Он говорит небрежным тоном. Будто ему безразлично. Словно, доходит до меня, он хочет, чтобы это произошло.

– В данный момент, – добавляет Франческа, – самолет по-прежнему летит на автопилоте. В кресле пилота может сидеть кто угодно, разницы никакой. А вот посадка – совсем другое дело. Самолет нужно переориентировать для посадки или приводнения…

– Приводнения?

– Посадки на воду.

– …А нос держать чуть задранным как можно дольше. Если мы сорвемся в крутое пике или в штопор… – Она внезапно умолкает, закусив нижнюю губу. – Ну, из них нелегко будет выйти.

Воцаряется долгое молчание.

– Люди ведь выживают в авиакатастрофах, верно? – Элис смотрит на меня, пальцы ее по-прежнему нависают над клавиатурой. – Эти инструктажи по безопасности, которые вы проводите, а мы пропускаем мимо ушей – по их правилам и нужно действовать. – Она кивает, будто отвечает на свои же вопросы.

– Сидящие в креслах, может, и выживают, – замечает Дерек. Элис оглядывает салон, где все пассажиры пристегнуты ремнями. Кто-то прислоняется друг к другу, вытянувшись, как только позволяют ремни, и заложив руки за головы. – Остальных расшвыривает, как тряпичных кукол. Мы погибнем прежде, чем рухнем на землю.

Я смотрю на беременную женщину. У нее из-под век проступают слезы. Франческа бросает гневный взгляд на Дерека.

– Хотите поднять всеобщую панику?

– Элис в чем-то права, – говорю я. – В зависимости от того, как и где мы приземлимся, у нас есть шанс выжить, но, если мы не сидим в креслах, потенциальная вероятность травмирования существенно выше.

– Значит, нам надо сесть в кресла, – чуть повышает голос Элис. Она встает на колени, вертя головой, как мангуст в поисках добычи. – Я где-то читала, что в хвосте самолета безопаснее всего, так что это хотя бы какой-то выход.

– Самолет загружен под завязку, – замечаю я.

– Но мы же заплатили больше! – Она оглядывает каждого из нас, явно игнорируя наши изумленные лица. – Мы за свои места заплатили больше. Если нас не пустят обратно в бизнес-класс, то имеет смысл…

– Нет. – Роуэн поднимает руку, обращенную ладонью к Элис, словно может физически остановить ее словесные излияния. – Прекратите.

Элис бросает на него яростный взгляд и снова принимается печатать. Я начинаю гадать, с кем Элис прощается, когда она останавливается, мгновение смотрит на дисплей и нажимает кнопку.

– Все, – произносит она, с облегчением выдохнув. – Доставлено.

Дерек пристально смотрит на нее.

– Вы явно меня разыгрывали.

Он переводит взгляд на нас, ничего не понявших.

– Она писала в газету.

– Только честно, – произносит Элис. – Вы поступили бы так же, если бы до этого додумались. Уверена, подобного раньше не было. Рассказ заложника о захвате самолета прямо с места события и в реальном времени.

Все ошеломленно молчат. Интересно, как скоро статья Элис появится в Сети? Может, Адам ее прочитает?

– Надо попросить спасательные жилеты из бизнес-класса, – предлагает Дерек. – Это, по крайней мере, хоть что-то.

Мы с Франческой переглядываемся. До Сиднея остается чуть более двух часов, теперь мы далеко в пределах северной Австралии. Если разобьемся прямо сейчас, жилеты помогут не больше, чем ложка в драке на ножах.

– Конечно, – киваю я.

Среди кресел вокруг нас уже мелькают желтые пятна. Я вижу, как Элис разглядывает спасательный жилет на сидящем ближе всех к ней подростке с пепельного цвета лицом, и воображаю, как журналистка срывает его с мальчишки, оправдывая ценой билета повышение своих шансов на выживание.

– Я пойду, – говорит Роуэн.

– Нет! – хором возражаем мы с Франческой.

– Это моя работа, – объясняю я, поднимаясь и подняв руки вверх, словно сдаюсь в плен. И моя вина.

Я медленно прохожу несколько метров до того места, где стоит Ганг. Он обильно потеет, переминается с ноги на ногу.

– Мне было хотелось принести из бизнес-класса спасательные жилеты, – обращаюсь я к нему.

– Никому нельзя покидать данную часть самолета.

– Это поможет успокоить пассажиров.

Ганг колеблется, но все-таки качает головой, явно выполняя полученные от Миссури приказы. Я меняю тактику:

– А кто вас ждет дома? Вы женаты?

– Я живу с родителями.

Он внезапно осекается, будто сболтнул лишнего. У него дергается левое веко.

– Они, наверное, гордятся вами.

От злости на резко очерченных скулах Ганга проступают красные пятна.

– Станут гордиться. Гордиться тем, что отстаиваю то, во что верю.

– Приговорив сотни людей к смерти?

– Никто не погибнет!

– Уже погибли.

Я думаю о Кармеле, о том, как жизнь вытекла из нее за несколько секунд. Никто, твержу я себе. Никто больше не погибнет.

– Это… – мнется Ганг. – Все случайно получилось. Если вы выполните приказания, никто не пострадает. Правительство согласится на наши требования, и Амазонка благополучно посадит самолет.

– А вы отправитесь в тюрьму.

– Мы спасем планету.

Я качаю головой.

– Сколько вам лет? Двадцать три? Двадцать восемь? У вас вся жизнь впереди, а вам промыли мозги, чтобы вы от нее отказались.

– Изменения климата – самая страшная…

– Угроза планете. Все понятно. Но это не ответ.

– Тогда что? Болтовня? Митинги? Словами перемен не добьешься, только действиями. Вы можете быть частью проблемы, если хотите, а я горжусь тем, что я – часть ее решения.

– Сесть на пол!

Это слова не Ганга, который тяжело дышит, словно бежит последние двести метров марафона, а приказ Миссури. Она злобно смотрит на меня, когда я буквально падаю на пол, потом кричит на Замбези:

– Останься с ним!

Замбези закатывает глаза, однако подчиняется. Позади нее Миссури широкими шагами направляется в носовую часть самолета. Я украдкой наблюдаю, как она стучится в дверь кабины пилотов. Дверь открывается, и Миссури исчезает за ней.

Что там происходит?

Мужчина, управляющий самолетом, называющий себя Амазонкой, знает достаточно, чтобы суметь впустить Миссури в кабину, но знает ли кто-нибудь из них, как деблокировать аварийный код доступа?

– Слышала, ты когда-то летала. – Франческа придвинулась поближе и устроилась напротив меня.

– Кто тебе сказал?

– Один из бортпроводников. Я обмолвилась, что меня поставили на сиднейский рейс, а он ответил, что его тоже внесли в списки экипажа, но он поменялся. И добавил, что тебе прямо жуть как хотелось полететь. – Слегка улыбаясь, она имитирует выговор Райана.

– Верно. – Я немного успокаиваюсь. Райан не знает всей истории, лишь то, что я училась на пилота, а потом бросила. Вот и доверь ему хоть что-нибудь, мгновенно сплетни разнесет.

– Первый учебный вылет у меня был на «Пайпере РА-28 Чероки». Подарок от родителей. Лет в двадцать я выпросила у них еще несколько полетов, в основном на «Сессне-150».

– Он сказал, что ты начала учиться на пилота авиалиний. – На лице у Франчески любопытство, но без неприязни, и я подумываю рассказать ей обо всем. Интересно, как я стану во всем признаваться после стольких лет? Исповедь священнику, когда рядом маячит смерть?

Этой возможности я лишаюсь, поскольку раздается треск, предваряющий объявление из кабины пилотов.

– Говорит ваш пилот.

Женский голос. Это Миссури.

– Почему она управляет самолетом? – спрашивает Франческа.

Я смотрю на Ганга, но по его растерянному лицу ясно, что он тоже не знает.

– А она умеет?

– Не известно, – шепотом отвечает он.

Я представляю Ганга в родительском доме, его комната хранит воспоминания о школе, друзьях юности, музыке на всю катушку. Стоящая рядом с ним Замбези следит за проходом в противоположной части салона, и я думаю: «Да, я права. Я все верно рассчитала». План начинает медленно вызревать.

Миссури продолжает:

– С сожалением сообщаю вам, что британское правительство не соглашается с нашими требованиями наложить штрафы на авиакомпании, не способные или не желающие продемонстрировать свою приверженность возобновляемым источникам энергии.

Я резко оборачиваюсь, обмениваясь полными ужаса взглядами с Франческой и остальными. Что все это значит?

Ответа долго ждать не приходится.

– Мы по-прежнему держим курс на Сидней, – говорит Миссури. – Там мы продемонстрируем правительству реальные последствия его неспособности действовать в отношении сотрудничества, направив самолет на всемирно известное здание Сиднейского оперного театра.

Ганг резко разворачивается к Замбези и видит ее перекошенное от ужаса лицо, такое же, как и у других угонщиков. Они этого не знали. Это в их планы не входило. У меня противно сосет под ложечкой. Мужчина в кресле у окна встает, держа в руке телефон:

– Они подняли истребители! Об этом весь «Твиттер» кричит.

– Это австралийские ВВС! – восклицает кто-то из дальнего конца салона. – Они спешат к нам на помощь!

Всех охватывает радость – дерзкая и вселяющая надежды. Мы с Франческой переглядываемся. Лицо у нее бледное и напряженное. Сосание под ложечкой усиливается. После ухода Миссури люди опускают руки и разминают затекшие мышцы.

– Что сделают истребители? – спрашивает Дерек. Наше волнение не ускользает от его острого взгляда.

– Они могут вынудить нас повернуть на Брисбен, – отвечает Франческа. – Или же станут сопровождать нас на минимальной дистанции до аэропорта Сиднея, пока мы не сядем.

Роуэн подается вперед, плотно замыкая сектор в четверть круга и не оставляя места для Элис.

– А если Миссури попытается подлететь к оперному театру, как угрожает?

– Нам не дадут туда долететь.

Франческа умолкает. Потом понижает голос, так что слышим ее только мы четверо, зная, что нужно обеспечить спокойствие в салоне, а ее следующую фразу пассажирам лучше вообще не слышать.

– Нас собьют.

Глава тридцать девятая

4:00. Адам

У Майны очень красивый голос. Она говорит с узорчатыми и богатыми модуляциями, как это часто делают языковеды, чьи слова звучат бархатисто от уверенности в каждой произнесенной фразе. Майна считает английский своим родным языком, хотя так же хорошо владеет французским – языком, на котором ее родители общались дома. Она заявляет, что не говорит по-арабски, хотя и понимает его, но порой все же вставляет в речь одно-два слова, которые просто не переводятся на английский.

– Да всё переводится, – возражал я. Это было до Софии. Еще до свадьбы.

– Ишк, – моментально парировала она.

– Что это означает?

– Любовь, только…

– Вот видишь, все-таки переводится!

– Значение гораздо шире. Ишк – это твоя самая сильная страсть, твоя вторая половинка. Слово «плющ» имеет тот же корень: ишк – это такая сильная любовь, что вы сплетаетесь друг с другом, – улыбнулась она. – Вот у нас с тобой ишк.

Ишк, думаю я, слыша голос Майны с автоответчика. Теперь он у нее неуверенный, не низкий и бархатный, а тонкий и перепуганный. От слез слова сливаются в плохо разбираемое, торопливое и полное ужаса тарахтение.

– Скажи ей, что она храбрая, красивая и умная, я восторгаюсь ею каждый день и час.

Ее слова звучат на фоне резкого голоса Мэрайи Кэри: «На Рождество я хочу лишь…»

– И… тебя тоже люблю.

Тугой узел в груди затягивается еще крепче. У меня никогда никого не было, кроме Майны. Подружки – да, до встречи с ней, но после я настолько прочно забыл о них, что с трудом вспомнил бы их имена. Я ждал, вот и все. Ждал Майну.

София лежит на полу, положив голову мне на колени; мой взгляд прикован к едва пульсирующей жилке у нее на шее. Негромкие хрипы сопровождают каждый ее неглубокий вдох, лицо распухло почти до неузнаваемости. Мне так хочется прижать дочь к себе, провести пальцами по лицу, обнять щеки ладонями.

– С ней все нормально?

Даже через угольный желоб я слышу в голосе Бекки панику. Мне хочется ответить: «Нет, не нормально». Заставить ее поверить, что она убила мою дочь, хочется, чтобы Бекка испытала хотя бы сотую долю того, что испытывал я при виде анафилактического шока у Софии. Вместо меня ответом Бекке служит молчание, я смотрю на закрытые глаза Софии и ощущаю тяжесть ее тела у себя на коленях. Кожа у меня на запястьях содрана от попыток освободиться, на пальцах застыли пот и кровь пополам с пылью.

– Я думала, ты проверишь. – Голос Бекки отдается эхом от металлических стенок желоба. – Ты обычно всегда проверяешь!

Почти двумя метрами ниже я наблюдаю, как начинает действовать адреналин, и возношу безмолвную молитву, когда организм Софии исторгает из себя яд так же быстро, как он его получил. Свет от лампочки над входной дверью просачивается через желоб, образуя расплывчатое пятно на полу около моих вытянутых ног.

– Да тут почти что тьма кромешная стояла! – крикнул я. – Нам страшно хотелось есть. И в этом нет ничего обычного!

Мой голос бумерангом возвращается ко мне. София внезапно глубоко вздыхает и всхлипывает, отчего у меня сердце кровью обливается. Я мог потерять ее. Я все еще могу потерять ее.

– Я обязательно устрою так, чтобы ты узнала, как это – сидеть под замко́м.

Мое лицо приподнято к лучику света, и я словно кричу богам. Богам, карающим всех подряд, включая ребенка, не совершившего ничего, чтобы заслужить их гнев.

– И нажму на все рычаги, чтобы ты получила максимально суровый приговор.

– Планета гибнет из-за таких людей, как Майна.

– Ты ненормальная! Майна не имеет никакого отношения к изменениям…

– Она имеет к ним самое прямое отношение! Если бы все пилоты и бортпроводники перестали работать…

– То на их места пришли бы другие!

– Самолеты не смогли бы летать, а если они не смогли бы летать, не таяли бы полярные ледяные шапки. Еще не поздно восстановить природное равновесие. И вот что самое ужасное: мы знаем, какой вред наносит авиация, и все-таки продолжаем летать самолетами. Это все равно что продолжать курить с диагнозом рак легких!

Есть в голосе Бекки нечто пугающее. Визгливое дрожание, которое я подмечал у уличных проповедников и у ходящих от дома к дому сектантов. Эта ее пылкость подсказывает мне, что Бекка действительно верит в то, что говорит. А если так, на что еще она способна?

– Ты сама-то не понимаешь, что тобой манипулируют? Кто бы ни дергал за ниточки – тюрьма им не грозит. Им на тебя плевать. Тебя подставили, чтобы расхлебывать заваренную ими кашу и за все отдуваться. Ты – пушечное мясо, Бекка, только и всего, пешка в чужой игре. Тебе основательно промыли мозги.

– Ты неправ. Ты не знаешь, кто они.

– А кто именно?

На мгновение мне кажется, что Бекка назовет имя, но она уклончиво отвечает:

– Наш лидер и учитель.

Наш лидер и учитель, словно это секта какая-то.

– А ты знаешь, что делают в тюрьмах с такими, как ты? С теми, кто издевался над детьми?

Я выжидаю достаточно долго для того, чтобы до нее дошел смысл моих слов. Вспоминаю случаи, когда сидел в допросной напротив грабителей, убийц и насильников. И неважно, какие бы жуткие преступления они ни совершили, какое бы отвращение они у меня ни вызывали, я никогда не чувствовал того, что ощущаю сейчас. Прежде мои мышцы не напрягались от желания ударить, раньше мне не хотелось пригвоздить кого-нибудь к полу и рассчитаться с ним по полной. Мне никогда не хотелось кого-то убить.

Но ведь никто не угрожал жизни моей дочери и жены. Я пытаюсь представить происходящее на борту рейса № 79, но в голове у меня лишь образ самолета, врезающегося в здание. Он крутится по закольцовке: огонь, крики и искореженный металл.

– Как я могу попасть в тюрьму, – усмехается Бекка, – если никто даже не знает о моем существовании?

В ее голосе слышна издевка, которая возмущает меня еще сильнее, и я чувствую, как по пальцам струится свежая кровь, когда я бьюсь руками о металл браслетов.

– Мы тебя найдем. Я тебя найду.

– Ты даже не знаешь моего настоящего имени.

Дыхание Софии становится ровнее, когда она засыпает, до предела вымотанная перенесенным анафилактическим шоком. И тут я обретаю ясность мысли, прежде затуманенную страхом, что дочь может умереть. Я будто выключаю крутящийся у меня в голове фильм об угоне и вспоминаю, кто я и что умею.

– Твоя мать ездит на красном «мини-купере» с помпончиком на зеркальце заднего обзора.

Наступившее молчание превращает мое предположение в факт, и эта маленькая победа придает мне мужества и сил. В тот день я сменился с дежурства, когда заметил Бекку в гипермаркете «Теско». Я обещал Майне – себе обещал! – поехать домой, но желание сыграть пересилило, и я обнаружил, что направляюсь совсем в другую сторону, к гипермаркету на окраине соседнего городка, где меньше вероятности столкнуться со знакомыми мне людьми. У меня был полный карман мелочи, и поэтому я думал, что все сложится. В конце концов, что такое моментальный билет? Их покупают тысячи людей. Я не стану входить в свой онлайн-банк, не истрачу больше десятки, брошу играть, если на сей раз продуюсь…

Сколько пустых обещаний, сколько сделок с самим собой!

Вот так же себя чувствует алкоголик, думал я. Нормально, если выпью пива – пива, а не водки. Нормально, что всего полпинты – это же не пинта. Нормально, если выпью с друзьями после пяти часов вечера.

Я вывалил все из кармана на прилавок, стараясь не встречаться взглядом с кассиром на случай, если он догадается, кто я такой на самом деле. Потом сидел в машине за сорок пять километров от дома и соскребал серебристую фольгу с семи бесполезных билетиков. Первый шаг – это признание у себя проблемы, – твердят все вокруг. Вот только молчат, каков же второй шаг.

Если бы я поехал прямо домой, то разминулся бы с Беккой. Но я пару минут просидел в машине, борясь с пробившим меня по́том, с чувством вины, с желанием сыграть еще разок. Нашел в бардачке фунтовую монету и горстку двадцатипенсовиков в пепельнице, которой никто не пользовался, пока ждал включения парковочного автомата. Наскребя еще на два билетика, я вылез из автомобиля, ненавидя себя, но все же решив повторить. На сей раз возьму другие: с тремя совпадающими цифрами. Оценю очереди, постараюсь купить у другого кассира. Если попаду на первого, грустно улыбнусь и скажу: «Жена говорит, не те взял». Пусть думают, будто я подкаблучник. Это лучше, чем правда.

Я прошел мимо Бекки на входе. Она смотрела в телефон, направляясь к машине, припаркованной на стоянке для инвалидов. У женщины на водительском месте был тот же изящный нос, тот же изгиб верхней губы. Сестра, сначала предположил я, но потом заметил седые корни волос, крашенных под блондинку, и морщины вокруг губ. Я отвел глаза, не собираясь вступать в разговор, не желая ничего, кроме как выиграть хоть что-то для оправдания своих действий.

– Ты что такое говоришь? – спрашивает теперь Бекка, но уже поздно.

Ее заминка объяснила мне все. Я закрываю глаза и снова оказываюсь в крытом коридоре для пешеходов, ведущем из магазина на парковку. Бекка меня не заметила – не смотрела в мою сторону – и прошла мимо, после чего села в машину матери. Я не обратил на нее особого внимания, мне было не до нее. Голова была занята билетиками: вот бы выиграть пятерку по трем совпадающим цифрам! Тогда бы я проиграл всего четыре фунта. Помню, ее волосы были зачесаны назад и прихвачены заколкой (пару раз, когда она присматривала за Софией, они у нее были распущены), на ней была куртка с капюшоном на «молнии» с каким-то логотипом на груди. Темные джинсы.

Нет, не джинсы. Брюки. Темно-синие брюки. Кто из подростков носит брюки темно-синего цвета? Все потихоньку начинает становиться на свои места. Бекка позвонила Майне нежданно-негаданно, а Майна была ей так благодарна, что не задала никаких вопросов.

Она подруга Кати, раньше они вместе работали. Скорее всего, Катя сообщила ей, что мы подыскиваем кого-то, кто присматривал бы за Софией после школы.

– Ты работаешь в «Теско», – произношу я.

Если я ошибся, то проиграл. Больше никаких преимуществ, никакой возможности диктовать свои условия.

Бекка молчит.

Я не ошибся.

– Даже если ты назвала там вымышленное имя и адрес, для меня не составит труда запросить данные с камер видеонаблюдения в гипермаркете и получить номер машины твоей матери. Полагаю, ты есть еще и в списках избирателей, так ведь? – Я говорю быстрее, у меня прибавляется уверенности, и я снова возвращаюсь к своей роли полицейского. – Оттуда мы узнаем твое полное имя и дату рождения. Да, и конечно же, у нас будет детализация твоих посещений нашего дома, так что я обращусь к оператору сотовой связи, чтобы тот предоставил мне подробные данные обо всех устройствах, обнаруженных у нас в определенные промежутки времени.

Я словно влезаю во вторую кожу. Следователь. Отец. Эти две половинки сходятся во мне хотя и ужасно, но великолепно. И в эту секунду понимаю, что мы отсюда выберемся, я вычислю и поймаю Бекку – неважно, кто она на самом деле, – и рассчитаюсь с ней по полной. Не кулаками, которые у меня так и чешутся, а процедурами и обязанностями своей повседневной работы.

Звук убегающих шагов прерывает мои размышления.

– Бекка!

Теперь топот слышится из дома. Я вижу мелькающую тень на полоске света под дверью подвала, когда Бекка бегает туда-сюда. Я снова и снова зову ее, понимая, что практически загнал Бекку в угол, но надеясь, что еще не слишком поздно. Громко хлопает входная дверь, раздается топот бегущих по тропинке ног. Я слышу скрип открываемой калитки, потом резкий металлический грохот, когда та закрывается, затем шлепанье кроссовок по асфальту, удаляющееся, а после и вовсе стихающее.

Я прислушиваюсь к звукам в доме, однако улавливаю лишь привычные шумы: подрагивающие водопроводные трубы, капель в водостоках от тающего снега, негромкое и ровное гудение холодильника.

Приникшая ко мне София просыпается. Открывает глаза, все еще суженные от отека, и проводит языком по растрескавшимся губам.

– А где Бекка?

– Сбежала.

Я дергаю наручники. Бекка сбежала.

И никто не знает о том, что мы здесь.

Глава сороковая

Пассажир 1G

Было бы неправдой сказать, что я хотел умереть. Если выразиться точнее – я был готов к смерти. Надеялся, что политики поймут – у них нет иного выхода, кроме как согласиться с нашими требованиями, что «тиканье» датчика уровня топлива достаточно убедительно заставит их задуматься. Однако, похоже, нашему правительству совершенно нет дела до нескольких сотен жизней. Возможно, это поставит его в неловкое положение, но вскоре все забудется за более насущными проблемами. Плохие новости помнят недолго.

Что же до остальных моих соратников, вы, очевидно, понимаете, что я не мог им всего рассказать? Они могли пойти на попятный или просто струсить в разгар подготовки. Вызвать подозрение или даже поднять тревогу, вольно или невольно, слезно прощаясь с близкими. Они даже намекнули бы или проболтались кому-то из пассажиров, спровоцировав нечто вроде спонтанной реакции, которая привела бы к аварийной посадке где-нибудь в океане. Пусть лучше пассажиры верят, будто у них есть шансы на спасение.

– Никто не погибнет, – сказал я всем, когда посвящал их в общий план. – Правительство должно поверить, что по нашей воле у самолета закончится топливо. Они всерьез воспримут требования. Пассажиры же должны поверить, что они погибнут, ведь тогда мы сможем контролировать ситуацию на борту. Но это, разумеется, не весь план!

Строго говоря, я им не солгал. Это не было планом.

Но планом не было и то, что я им изложил.

– Амазонка повернет самолет в дальнюю точку в пустыне Гибсона, где наши соратники станут ждать нас на внедорожниках. Мы эвакуируемся с борта самолета, оставив там пассажиров, чтобы их спасали власти. Там мы избавимся от подложных документов и наших «легенд», после чего исчезнем незамеченными.

Будь это реальный план, он тотчас бы провалился. Исчезнуть незамеченными? Когда вокруг в поисках нас рыщет половина австралийской армии? Но это был не реальный план, а чистая фантазия, выдуманная с целью приукрасить что угодно, лишь бы развеять тревогу моих верных последователей. Какие бы сложные вопросы они мне ни задавали, я ловко и искусно на них отвечал таким образом, чтобы подобные темы больше не поднимались.

– Мы станем героями борьбы за климат! – написал Ганг. Сразу же возник шквал виртуальных восторгов.

Сомневаюсь, что многие ученики последовали бы за мной для выполнения этой миссии, знай они мои истинные намерения. Возможно, один-два наименее психически устойчивых и наиболее фанатичных «зеленых», но не остальные. Другие – безусловно, Замбези и, разумеется, Конго – присоединились к нам ради новой жизни, которую им пообещали.

Я испытывал симпатию к Конго. Нашел я его в клубе комиков на вечере открытого микрофона, организованном в поддержку «Гринписа». Бар был полон, звучали желчные подначки, и к тому времени, когда Конго взгромоздился на сцену и отдышался, он уже использовал две из полагавшихся ему пяти минут. Нарастало веселье. Раздалось неизбежное: «Кто сожрал все пироги?» – когда наш комик наконец-то снял со стойки микрофон.

– Да шевелись ты! – крикнул кто-то.

Материал у него был слабый, время он не выдерживал, и каждая шутка сопровождалась хриплым кашлем. Однако Конго не сдавался. И когда послышались неуверенные слабые хлопки, он не залился краской и не стушевался. Конго обвел присутствующих долгим презрительным взглядом, громко выдав:

– Да пошли вы, уроды, я бы сожрал вас всех и еще кебабом бы закусил!

Эти слова встретили оглушительным смехом.

Я шел за ним до стоянки такси, поражаясь его способности передвигать ноги, пусть и мучительно медленно, когда каждое бедро боролось за «жизненное пространство», а лодыжки буквально нависали над кроссовками. Конго купил в киоске бургер и направился в переулок, где умял его в три укуса, смахивая слезы, блестевшие в свете фонаря. Прежде я видел человека столь жалкого и в то же время храброго.

Страница веб-сайта Конго «Ближайшие выступления» была пуста, а вот его блог поражал богатством и обилием материала. В последние годы он сделался более осмотрительным, вероятно, когда начал позиционировать себя как стендап-комика, но его ранние посты были честными и жесткими, рассказывающими грустную историю об унижениях и издевательствах. Конго был непримиримым защитником окружающей среды – отсюда его выступление на благотворительном вечере открытого микрофона, – и он писал наполненные страстью посты об изменениях климата.

– Видела сегодня ваше выступление, – отписал я ему. – Забавно и смешно.

Я выдавал себя за двадцатипятилетнюю блондинку из далеко расположенного города, чтобы быть уверенным, что Конго туда не отправился. Одинокую. С широким кругом интересов. Интересы я подгонял под все, что нашел в блоге Конго, и выразил восторг, когда он обнаружил, что у нас много общего. Я ввел его в нашу группу и всячески подводил к тому, чтобы он принимал активное участие в наших планах.

– Ты просто потрясающий. Такой храбрый. Умный. Совсем не похожий на других.

Он захотел встретиться. Естественно, захотел.

– Позднее, – ответил я ему. – В Австралии.

В онлайне я никогда не использовал свое настоящее имя, обзаведясь для активной экологической деятельности личными данными студента, много лет назад покончившего с собой во время осеннего триместра. Семья Саши жила за границей, и, когда я собирал его пожитки, мне пришло в голову, что запасное свидетельство о рождении и паспорт могут очень даже пригодиться. Мне пока удавалось избегать взятия полицией отпечатков пальцев и образца ДНК, но по мере роста моей политической активности увеличивались и риски. Я решил, что для бедного Саши будет гораздо лучше, если на него навесят судимость или заведут уголовное дело, с чем я могу столкнуться по неосторожности или случайно.

Я взял себе несколько онлайн-ников, предоставив каждому завербованному соответствующего наставника-куратора. В одном обличье я тоже потерял брата из-за полицейского произвола. В другом – обожал компьютерные игры. Для Замбези я был участливым другом, для Конго – будущей возлюбленной. Я перескакивал из имиджа в имидж, давая каждому то, что он хотел, и сталкивая их друг с другом.

Я заставлял своих марионеток спорить и ругаться между собой, натравливал большинство на сомневавшегося, преследуя и отстаивая собственные цели и планы. Однажды я инсценировал выселение из квартиры, доверительно сообщив остальным, что длинный язык довел одного человека до печальных последствий. Мгновенно воцарились согласие и послушание.

Завербованные мною больше не являлись личностями, а превратились в однородную массу, которую можно нацелить в любом нужном мне направлении. Однако я знал, что послушание имеет свои пределы. Овчарка может гнать стадо несколько километров, не потеряв ни одной овцы, однако лиса способна рассеять его в одно мгновение. Я не мог открыть им всей правды, пусть даже она вызовет сенсацию, которой все мы так жаждали.

Две тысячи человек намеревались прийти в концертный зал Сиднейского оперного театра на концерт церковных хоров. В течение трех месяцев пятьдесят разных хоров собирались в церквах, офисных зданиях, пабах и частных домах, чтобы репетировать десять одинаковых произведений. Я представлял исполнителей, впервые встретившихся за кулисами: все в черном, единственное отличие – разноцветные розетки, указывающие, из каких они городов. Воображал гостей – знаменитостей, журналистов и просто «друзей оперного театра», отказавшихся от коктейлей ради важного события.

Почему оперный театр?

Люди.

Террорист не взрывает пустое здание, закрытый магазин или завод. Сумасшедший стрелок не поливает огнем школу в выходной и торговый центр глубокой ночью. Сердца завоевываются людьми, а не зданиями, где они обитают, и эти люди должны быть людьми «правильными».

Вы думаете, что обокраденная мать-одиночка из дома для малоимущих пользуется такими же откликами в СМИ, как богачи из таунхаусов? Посмотрите, как освещают исчезновение девчушки, если она белая и симпатичная; затем полюбуйтесь на некрасивых детей, детей-инвалидов и цветных и скажите мне, что люди переживают за них так же.

Необходимо было заставить их переживать, чтобы политики по всему миру сели и задумались: нам нужно что-то делать с изменениями климата. Мне надо было, чтобы они заявили: умрет еще больше людей, если мы кардинально не изменим подход к этой проблеме. Достаточно было бы сказать, что планета умирает, но я давно убедился, что этого далеко не достаточно.

Когда закрылась дверь кабины пилотов, я вознес молитву. Не Богу, а Матери Земле. Поблагодарил ее за благословение, за то, что она продолжает нас питать, даже если мы злоупотребляем этой привилегией и берем больше, чем нужно. Почувствовал, как фюзеляж самолета завибрировал у меня под ногами, словно он тоже был со мной заодно.

Естественно, я боялся. А разве вы не боялись бы? Вы никогда не пугались, находясь на колесе обозрения, хотя поехали на нем по собственной воле? Я был пропитан страхом, но сдержал его. Вместо боли, паники и страха я воображал себе газетные заголовки и встречи на высшем уровне. Старался представить, какие разговоры будут вестись по всему миру. Разговоры, которые начнутся, даже когда люди будут лежать под развалинами с оторванными и вмятыми в бетонные обломки розетками. Эти люди изменят мир на много поколений вперед. Они станут героями.

Эта мысль вдохновляла меня. Я позволил себе сосредоточиться на том, что должно произойти, чтобы цель моя была достигнута. Думал о крутом пике или штопоре, которые повлекут нас к нашей цели. Размышлял об искореженном металле, о вдребезги разбитых стеклах, о всемирно известных парусах оперного театра, превратившихся в пыль. Об искалеченных телах, об остекленевших вытаращенных глазах, о неподвижности и безмолвии. Они взяли у Земли жизнь, и Земля вернет ее себе.

Дивный симметричный ответ, вы не находите?

Глава сорок первая

2 часа 30 минут до Сиднея. Майна

Когда Миссури умолкает и громкая связь отключается, воцаряется тишина. Затем кто-то кричит.

Первый крик влечет за собой второй, затем третий, и вот уже весь самолет сотрясается от паники 353 пассажиров, обреченных на неминуемую гибель. Мужчина рядом со мной вжимается в кресло и истошно воет от страха. Я оборачиваюсь и вижу искаженное ужасом лицо Франчески. Роуэн оседает на пол, прислонившись спиной к чьему-то креслу, и вцепляется пальцами в руку Дерека, а тот пытается стряхнуть их с себя.

Элис, обезумев от отчаяния, дергает за ремень безопасности какой-то женщины, сидящей в кресле около прохода.

– Вылезай! Вылезай!

Женщина одной рукой сжимает замок ремня, а частыми взмахами другой отбивается от Элис.

– Моя газета заплатила за место шесть тысяч фунтов!

Локоть женщины попадает в цель, и Элис, покачнувшись, плюхается на пол. Из носа у нее течет кровь. Франческа отталкивает от себя Элис, я спешу на помощь, но та буквально валится на Франческу.

– Я заплатила за место, – всхлипывает она.

– Все заплатили.

Франческа отодвигается от Элис, та падает на пол в проходе, вцепившись намертво в привинченную ножку кресла, словно сжатые пальцы спасут ее от моментального выброса из самолета.

Мы не можем сделать ничего.

Если бы нам предстояла более-менее управляемая посадка на воду или на непригодную и не подготовленную площадку, я бы справилась. В конце концов, это наша работа и хлеб насущный, даже если мы надеемся, что подобное никогда не случится. Есть спасательные жилеты, аварийные выходы и трапы… Я бы все это проделала с закрытыми глазами.

Но когда Миссури направит самолет на Сиднейский оперный театр, я не смогу защитить пассажиров от удара при столкновении 350-тонного «Боинга-777» с самым известным зданием Австралии.

Беременная женщина обнимает руками свой большой живот, из ее закрытых глаз текут слезы. Чуть подальше, в другом проходе, я вижу чету Талботов, крепко прижимающую к себе младенца. Внезапно осознаю, как много на борту детей – от едва научившихся ходить малышей до охваченных ужасом подростков. Миссури обрывает едва начавшиеся жизни.

– В Австралии я намеревался покончить с собой, – неожиданно произносит Дерек.

Мы обмениваемся изумленными взглядами. Дерек продолжает говорить – торопливо, словно боится, что у него не хватит времени, будто ему просто необходимо поделиться тем, что его гложет.

– Знаете, у меня ведь нет редакционного задания для освещения этого полета. Я сам заплатил за билет. У меня брат живет в Сиднее, и я думал полететь этим рейсом, а потом опубликовать репортаж в туристическом приложении какого-нибудь издания. Но все они мне отказывали, одно за другим.

Голос у него дрожит, и Франческа сжимает ему плечо. Я понимаю, что тоже должна как-то утешить его, но не могу совместить его состояние со сложившимся у меня мнением об этом человеке. Я достаю из кармана наушники Финли и принимаюсь распутывать провода, стараясь развеять сумбур в голове. Элис перестала строчить сообщения и в ужасе глядит на Дерека, словно в его словах звучит нечто захватывающее и притягательное.

– В прошлом году я лишился работы. Редактор сказал, что я потерял нюх. И добавил, что у меня притупилось журналистское чутье, необходимое для того, чтобы идти в ногу с молодым поколением. Я попытался поработать на фрилансе, но когда отсылал какие-то наметки или задумки, все уже разрабатывали подобные темы своими силами или же не располагали бюджетом. Хотелось ли мне писать для веб-сайта? Кто-то предложил мне начать вести блог, – грустно усмехается он.

Роуэн панибратски толкает Дерека кулаком в плечо, но тот игнорирует подобный жест, намеренно отвернувшись. Жизненный опыт сделал его озлобленным и никому не верящим. Я его понимаю и ощущаю солидарность с ним. Наше ви́дение жизни и отношение к ней формируется действиями окружающих нас людей, их поведением. Я размышляю об Адаме, обо всей испытанной мною горечи в жизни с ним, и чувствую, как она начинает исчезать. Не знаю, сумею ли я простить, но мне кажется, что смогу забыть.

Если представится шанс.

– Да, нелегкие времена, – произносит Роуэн.

Он смотрит на меня, и я еле заметно киваю, пытаясь этим сказать, что все понимаю – Роуэн просто пытался помочь Дереку. Но, по-моему, сейчас никто не в силах ему помочь. Он решился поведать нам собственную историю, огласить свое решение отправиться туда, где жизнь не сто́ит того, чтобы продолжать ею жить.

Дерек смотрит на Франческу:

– Я просто почувствовал себя ненужным. Нет, не только ненужным. Ни на что не годным.

Элис вернулась к телефону, эта история ей явно наскучила.

– Я решил, что все-таки полечу, навещу в Сиднее брата, а потом запрусь в гостиничном номере, взяв с собой столько таблеток и выпивки, сколько в руках уместится… Странно, но я очень этого ждал.

– А теперь…

– Ирония судьбы. Полагаю, голова начинает работать, когда глядишь смерти в лицо. Выясняется, что моя прежняя идея не очень-то меня увлекала.

– Подобное никого не увлекает, – мрачно замечаю я, встаю и поглядываю в сторону Ганга и Замбези, говоря громко, чтобы те наверняка услышали: – Вы ведь не знали, верно? Не знали, что она это задумывала?

Ганг косится на кабину пилотов, потом на Нигера, вскинувшего руки, чтобы усадить на место пассажира, неуклюже вставшего с кресла и заплетающейся походкой двинувшегося по проходу. Он по-прежнему выполняет то, что велено, несмотря на резкий поворот событий. Они радикализованы, понимаю я, да так искусно и эффективно, что даже теперь не спешат прекращать выполнять приказы Миссури.

Я вижу, как Пол Талбот бережно перекладывает младенца Лахлана на руки жены и легонько подталкивает ее к свободному креслу. Но прежде чем та успевает сделать шаг, в кресло падает Джейсон Поук, пристегивается и принимает безопасную позу на случай вынужденной посадки.

– Нам нужно что-то делать, – говорю я скорее самой себе, нежели окружающим.

– Что делать-то?! – визгливо выкрикивает пассажир в первом ряду. Рот у него перекошен от ужаса. – Ничего мы не сможем сделать!

Ганг отступает на пару шагов. Он в растерянности. Куда теперь идти, когда их командир исчез? Наверняка это наш шанс. Я поворачиваюсь к Франческе и остальным:

– Нам нужно проникнуть в кабину пилотов.

– Но взрывчатка… – начинает Роуэн. – Как только мы к ней приблизимся, Миссури… – Он сжимает пальцы в кулак, потом резко их разжимает, имитируя взрыв.

– А если не проникнем, – возражает Дерек, – она направит самолет на оперный театр.

Беременная женщина слушает наш разговор.

– В любом случае нам кранты.

– Если она взорвет бомбу сейчас, то погибнем только мы. Самолет развалится на куски, потом могут быть жертвы на земле. А вот если мы допустим задуманное Миссури, то погибнет множество людей.

– Майна права. – Франческа встает. – Прямо сейчас тысячи ни в чем не повинных людей направляются к оперному театру… Мы не можем допустить…

– А как насчет ни в чем не повинных людей на борту? – раздается голос из противоположного конца салона. Звучат громкие возгласы одобрения, а озлобленные голоса кричат друг на друга. Роуэн смотрит на меня, над переносицей у него появляются две глубокие морщины.

– Вы считаете, что нам нужно оставить любые попытки? – спрашиваю я.

Он на секунду закрывает глаза, словно черпая силы изнутри. Когда он их открывает, они темнеют от отчаяния.

– Нет. Я полагаю, мы уже проиграли.

В той части салона, что ближе к хвосту, встает женщина в розовом топике, словно хочет уступить кому-то свое кресло. Я напрягаюсь, готовая услышать очередные крики и ругань, но когда присматриваюсь, то немного успокаиваюсь. Это врач, откликнувшаяся на нашу просьбу о помощи. Она кладет руки на спинку переднего кресла, словно священник на кафедру. Я гадаю, каково это – не суметь спасти человеку жизнь. Это не дает ей покоя или же она повидала достаточно смертей, чтобы отнестись к ситуации равнодушно?

– Какая же это все глупая трепотня! – раздраженно морщится она, и салон замолкает. Я вспоминаю, с какой неохотой женщина говорила со мной и как я покраснела, извиняясь перед ней за беспокойство. – Брать ли нам штурмом кабину пилотов, оставаться ли на своих местах… – Голос у нее плаксивый, она ядовито пародирует наши споры о плане действий. – Просто сделайте хотя бы что-нибудь. Она в любом случае врубит нас в землю.

– Вам легко говорить! – кричит Джейми Кроуфорд поверх нескольких рядов кресел. – Вы не видели ее пояс смертника! Он просто напичкан взрывчаткой!

Врач закидывает голову назад и заливисто смеется. Смех у нее истерический, и до меня начинает медленно доходить истинный смысл происходящего. Присутствие на борту врача обнадежило меня. Я подумала, как она станет помогать нам спасть людей, как примется оказывать первую помощь раненым и сделает все, что в ее силах, для умирающих.

– Вы представляете, насколько трудно пронести взрывчатку на борт самолета? – продолжает врач.

Я смотрю на часы. Два часа до нашей запланированной посадки в Сиднее. В салоне все пристально глядят на врача, надеясь, что у нее есть какой-то план, хоть что-то, что спасет нас.

– Это же фейк, идиоты, – усмехается она. – У нас нет взрывчатки – там просто провода и пластиковые пакеты. Нет никакой бомбы.

У нас нет взрывчатки.

Она – одна из угонщиков.

Нет времени думать о том, что это означает, о том, кто еще может находиться среди нас, скрывая правду.

Бомба Миссури – бутафория.

Если мы сумеем проникнуть в кабину пилотов, то справимся с ней, и Франческа благополучно посадит самолет.

У нас есть шанс.

Я еще смогу сдержать данное Софии обещание.

Глава сорок вторая

5:00. Адам

Я облажался. Опять. Вот когда казалось, что хуже уже и быть не может, что я нанес столько вреда семье и себе самому, я облажался еще сильнее.

– А Бекка вернется?

София потихоньку привстает, голос у нее стал ровнее. Она не такая, как обычно, но кто может оставаться обычным здесь, в подвале?

– Нет, конфетка, по-моему, она не вернется.

Я проклинаю себя за то, что дал волю словам. Конечно, мне хотелось напугать Бекку. Пригрозить, что ее будет легко найти, поэтому она одумается и выпустит нас. Я чувствовал себя собранным, поскольку вновь ощутил себя профессионалом, выполняющим свою работу. Именно так все и было до того, когда мои мысли стали вертеться вокруг долга и разваливающейся семейной жизни. На мгновение я увидел прежнего себя и дал волю языку, и от этого все стало хуже. Гораздо хуже.

Интересно, куда Бекка побежала? Может, у нее есть машина, припаркованная в укромном месте? Она говорила нам, что не умеет водить автомобиль, однако Бекка много чего еще болтала. Я воображаю, как она возвращается, открывает дверь в дом родителей и тихо крадется по ступенькам. Потом прямо в одежде валится на кровать и ждет, пока утихнет сердцебиение.

Не такой уж она ребенок. Может, Бекка и дома не живет. В «Теско» она могла работать по выходным или праздникам, временная подработка, даже прикрытие. Я представляю ее в какой-нибудь убогой комнатенке старого дома, сдаваемого нескольким жильцам. Бекка швыряет свои пожитки в рюкзак. Куда она отправится дальше? Куда вообще отправляются люди вроде нее, профессиональные бунтари? Помню, читал я о каком-то большом боссе из огромной корпорации, которого настолько возмутил европейский референдум, что он бросил все и переехал в Лондон. Продал активы и имущество, ночевал у друзей и провел следующие три года, крича в мегафон у здания парламента.

Я этого не понимаю. Допускаю, что люди могут страстно бороться за какое-то дело, что они хотят увидеть, как восторжествует справедливость. Я сам не служил бы в полиции, если бы мне было безразлично, главенствует закон или нет. Но вот эти люди посвящают своим убеждениям всю жизнь без остатка, они из-за них садятся в тюрьму.

Угонщики самолета, на котором летит Майна, наверняка знают, что погибнут. С собой они заберут сотни людей, и скорее всего, для них это приемлемо – небольшое сражение, проигранное в разгар войны. Представить не могу, из-за чего я мог бы стать фанатиком.

Из-за Софии.

Я бы сражался за нее. Я буду драться за нее.

Но как? Я рвал наручники с такой силой, что вокруг запястий кожи уже не осталось, а труба в стене не сдвинулась ни на миллиметр. Если бы я сумел освободиться, то вышиб бы подвальную дверь, это несложно…

Музыка прерывается очередной сводкой новостей, и я чувствую, как София напрягается всем телом. Я тоже. Пожалуйста, безмолвно умоляю я, пусть она не таким образом узнает о смерти матери.

Мы только что получили самые свежие новости о рейсе № 79. Находящаяся в командировке редактор газеты «Телеграф» Элис Даванти опубликовала эксклюзивный материал из первых рук о том, что происходит на борту захваченного самолета.

Меня охватывает такое облегчение оттого, что самолет не разбился, что я пропускаю первые несколько слов из репортажа Даванти и вслушиваюсь в него, лишь уловив упоминание о Майне.

– Мамочка!

…Многие станут осуждать ее за то, что она поставила безопасность своей семьи выше жизней сотен пассажиров рейса № 79. Когда я пишу эти строки, меня окружают родители, дети, бабушки и дедушки. Семьям этих пассажиров, несомненно, придется приложить немало усилий, чтобы понять, почему жизни их близких должны стоить меньше, чем жизнь ребенка одной-единственной женщины.

Снова слышится голос ведущего, который обещает самую свежую информацию в ближайшее время, и София пытается сесть прямо.

– Папа, а что эта женщина говорит о мамочке?

У меня кровь в жилах закипает от ярости. Я не стану объяснять это Софии, не позволю ей чувствовать себя виноватой. Не позволю ей плохо думать о матери, когда Майна сделала то, что, уверен, сделала бы на ее месте любая мать.

– Она говорит… – Я осекаюсь, чтобы не расплакаться. – Она говорит, что мамочка любит тебя больше всего на свете.

Ночной воздух прорезает шум автомобильного двигателя. Наша дорога ведет лишь к заброшенной ферме. Сюда не приезжает никто, кроме тех, кто здесь живет, а обитаем тут только мы, тетя Мо и еще одна женщина, которая появляется несколько раз в год на выходные. Может, это ее машина? Зачем ей приезжать сюда в такой час? Я потерял чувство времени, но до рассвета осталось совсем немного.

На мгновение я ощущаю призрачную надежду. Наверное, Бекка одумалась. Может, мои слова дошли до нее, она поняла, что полиция рано или поздно ее схватит…

Вот только слышу я не дизельный двигатель, что означает – вряд ли это полицейская машина.

Родители Бекки? Или кто-нибудь из их активистов? Если визитеры явились, чтобы перевезти нас в более безопасное, как им кажется, место, то у нас появится шанс ускользнуть. Им придется освободить мне одну руку, чтобы отстегнуть наручники от трубы. Надо быть наготове. Я представляю, как врежу любому появившемуся левым или правым хуком, в зависимости от того, какую руку освободят первой. Вырублю его, подхвачу дочь на руки, затем быстро по лестнице в кухню и на улицу.

Снаружи раздаются шаги. Негромкие. Осторожные, словно кто-то тщательно их контролирует. Идет вдоль фасада. Заглядывает в окна, возможно, чтобы убедиться, что в доме никого, кроме нас, запертых в подвале. Никто не услышит наших криков.

Куда мы направимся, когда убежим?

Бекка брала мои ключи от машины, когда доставала шприц-тюбик. Если она бросила их на прежнее место, я схвачу ключи, пока мы бежим по дому, и поеду в центральное полицейское управление, где работаю. Там наряды дежурят круглосуточно.

Но она могла положить их куда угодно. Не исключено, что они у нее в кармане. Поиски ключей могут стоить драгоценного времени. Лучше бежать. Через заднюю дверь, где нас не ждут. Через забор и дальше по парку, где нас не сумеют преследовать на автомобиле. Может, это и действительно лучший способ скрыться – не тратя время на поиски ключей. Просто поскорее выбраться отсюда.

Я начинаю разминать пальцы на руках. Они были стиснуты несколько часов, и я едва чувствую их. Распрямляю и сгибаю их по очереди, и вскоре онемение сменяется покалыванием. Я двигаю плечами, затем разминаю пальцы на ногах и подтягиваю колени к груди.

– Папа, что ты делаешь?

– Зарядку. Хочешь присоединиться?

София ползет на пятой точке, пока не прижимается спиной к стене. Заводит руки за спину, смыкая их в невидимый замо́к, а потом мы вместе поднимаем ноги и наклоняем головы вправо-влево. Бекка второпях не закрыла засыпное окно угольного желоба бетонным блоком, и я с радостью вижу свет от лампочки около порога и вдыхаю свежий воздух, пусть и холодный.

– Теперь мы с тобой сделаем нечто типа треугольника. Нижнюю часть тела вперед, вот так, затем вытяни ноги, подними их вверх и попробуй, можешь ли коснуться ступней кончиками пальцев. Спину держи прямо, вот так. – У меня получаются две стороны треугольника, а у Софии – все три, и сердце мое ликует от любви к ней. – Отлично. И долго ты можешь продержать…

Мы изумленно переглядываемся, когда стихают звуки дверного звонка.

– У двери кто-то стоит.

– Знаю, конфетка.

– Надо открыть.

Почему они звонят в звонок? Что-то тут не так. Если Бекка побежала к своим соратникам за помощью – даже если она пережила кризис совести, – они бы знали, где мы. Мы вряд ли открыли бы дверь.

Кто же там?

Ответ на этот вопрос следует в ту же секунду: раздается удар в дверь, разносящийся по всему дому.

– Холбрук, открывай!

Дочь смотрит на меня, узнаёт свою фамилию, и лицо ее озаряется радостью. Я предостерегающе качаю головой, шепчу «тс-с-с», пока соображаю, что же происходит, хотя противное сосание под ложечкой уже все мне сказало.

Это ростовщик. Он молотит в дверь.

– Я знаю, что ты дома. Там радио играет.

– Папа. – София с трудом становится на колени и трясет меня за плечо. – Кричи! Здесь кто-то есть! Они могут нас спасти!

– Дорогая, этот человек нас не спасет, он…

Что? Бросит нас? Изобьет меня до полусмерти? И Софию тоже? Слишком ужасно это даже представить.

Началось все с текстовых сообщений – ты просрочил оплату, – затем продолжилось передачей по «Ватсапу» фотографий моей машины, дома, садика Софии. Я из кожи вон лез, чтобы совершать платежи, но это было нелегко, когда Майна не знала и не могла знать, зачем мне нужны деньги.

– На нашем совместном счете почти ничего нет, – говорила она. – Ты не мог бы подбросить туда пару сотен?

Майна делала то же, и меня пару дней пробирал пот, когда я изображал, будто забыл, о чем она просила, а после заводил очередную кредитную карту. Я зарабатывал больше нее. Еще в самом начале, когда взяли первую ипотеку, мы выработали систему, по которой каждый вносил на совместный счет одинаковый процент от своей зарплаты.

Первый «визит» произошел через полгода после появления в «Ватсапе» фотографий. Я вышел со службы, а когда направился в сторону автобусной остановки на перехватывающую парковку, почувствовал, что за мной кто-то следит. Мужчина в черной куртке-«пилоте», похожий на вышибалу в ночном клубе, поднял руку и сделал жест, отдаленно напоминающий помахивание. Предупреждение. Я знаю, где ты работаешь. Знаю, что ты коп.

Вы бы решили, что разобраться с подобной проблемой легко, когда служишь в полиции. Я знаю нужных людей и все законы, верно?

Нет.

Долги, особенно вроде тех, в которые залез я, без договоров и проверки кредитоспособности, помещают полицейских в категорию риска. Это толкает нас на коррупцию и делает уязвимыми для «подходов» со стороны преступного мира. Долги делают нас обязанными именно тем людям, кого мы должны арестовывать. Для меня попадание в подобную ситуацию не является дисциплинарным проступком, проступком считается недонесение об этом начальству.

После того случая они уже не отставали. Я смотрел в зеркальце заднего обзора и замечал, как один из них следовал за мной. Слышал их шаги, когда шагал по переулку к автобусной остановке. Их было трое – троих я, по крайней мере, приметил, – и они никогда ничего не делали, просто поднимали руку и исчезали. Это было своего рода послание, в котором было все. Мы знаем, кто ты; знаем твою семью; знаем, где ты живешь и работаешь.

Ростовщик вовсе не заинтересован в том, чтобы ты слишком быстро выплатил долг. Гораздо выгоднее, если ты станешь еще глубже увязать в долгах – каждый день по сто фунтов, – пока уже никак не сможешь с ними расплатиться. И их тактика устрашения приносила свои плоды. В итоге через полгода я мог бы пойти на все. Почти на все.

– Мне нужно, чтобы ты выполнил одно мое пустяковое задание, – раздался голос в телефоне.

– Что за задание?

– Одного из моих парней взяли за то, чего он не совершал. От тебя мне нужно, чтобы исчезли все улики, – продолжил низкий грубый голос. Это тот же человек, что дал мне деньги? Стоит где-нибудь на лестнице в самом жутком квартале неблагополучного микрорайона? Не исключено.

– Я не могу этого сделать.

Лоб мой буквально заливал пот.

В тот же день они угрожали Кате. Они могли бы избить меня, но вместо этого пустились за Катей и Софией. Знали, что это действеннее, чем синяк под глазом или сломанный нос.

– Он сказал, что вы должны ему денег, – позднее сказала Катя, когда перестала плакать, а я наконец-то убедил дочь, что плохие дяди ушли и больше не вернутся. – Много денег.

– Да.

– Тогда откуда вы знаете, что он не вернется?

– Я этого не знаю.

Катя слишком перепугалась, чтобы и дальше оставаться жить у нас. Я объяснил Софии, что это пустяки, и попросил ее не рассказывать ничего мамочке, потому что она может расстроиться, а мы ведь не хотим ее расстраивать, верно? Потом себя за это возненавидел.

Через три дня позвонил тот же человек.

– Я рядом с твоим домом, Холбрук. Деньги собрал?

– Собираю, я же говорил.

Я находился на работе, в отделе уголовного розыска, и ждал чьего-то инструктажа, чтобы потом сказать посетителям, чтобы те уходили, остальное без комментариев.

– Собирать – не значит собрать.

Он замолчал. Вместо слов я услышал звуки зажигалки, которые ни с чем не спутаешь. Шипение газа, щелканье кремня. Я схватил ключи от служебной машины и побежал к стоянке, постоянно названивая Майне, когда на полной скорости несся домой. Она не отвечала.

Когда я добрался до дома, внутри было темно. Дыма я не учуял, не увидел язычков пламени. Что это было – пустая угроза?

В окне спальни зажегся свет, и я снова позвонил Майне на мобильный. Мне нужно было убедиться, что с ней и с дочерью все в порядке. Она сбросила вызов, а я стоял на дороге, гадая, возвращаться ли мне на службу.

А если это все-таки не пустая угроза?

Майна открыла дверь, когда я шел по тропинке. Никакого огня. Только Майна – подозрительная, злая, целая и невредимая. А еще – облитый бензином коврик у двери.

– Холбрук, если ты там, открывай дверь немедленно! – Снова сильные удары.

– Папа, – шепчет София, – это опять плохой дядя?

– Думаю, да.

– Тебе было сказано – до полуночи! Ты собрал деньги или нет?

Лицо у дочери перекошено, верхняя часть тела дрожит. До конца дней своих не прощу себе, что ей пришлось все это пережить.

– Тогда я это понимаю как «нет»! – орет ростовщик.

– Нам надо сидеть тихо, дорогая. Он не должен знать, что мы тут.

Она кивает, и мне до боли хочется обнять ее. Черт бы подрал эти наручники! Я снова и снова бью ими о трубу, радуясь крови и боли, потому что большего не заслуживаю.

Звук включенного двигателя заставляет меня замереть. Я гляжу на Софию. Это все? Он так легко сдался?

– По-моему, он уезж… – начинаю я, но тут мне в нос что-то ударяет: едкий запах, наполняющий меня страхом и заставляющий опять дергать наручники.

Дым. Я чувствую запах дыма.

Дом горит.

Глава сорок третья

2 часа до Сиднея. Майна

Пояс смертника – бутафория. Нет никакой бомбы. Эти слова крутятся у меня в голове и эхом повторяются в голосах вокруг меня, словно чем чаще их произносят, тем сильнее мы в них поверим. Это не бомба, в ее поясе нет взрывчатки. Этот ее пояс – бутафорский.

А если нет?

Как можно верить этой женщине, якобы врачу, готовой скорее забрать чью-то жизнь, чем спасти ее? Откуда нам знать, что данное заявление не часть плана, призванного подтолкнуть нас к гибели?

По лицу Ганга струится пот, впитываясь в воротник. Он часто дышит, раскачиваясь с мысков на пятки, но меня он не волнует – Ганг рухнет, едва его толкнут. Позади него, у входа в бизнес-класс, твердо стоит на ногах Замбези, а в другой части салона внимательно наблюдает за всем Нигер. Мышцы у него напряжены. Нигер сверлит меня взглядом, и я понимаю, что он начнет действовать, как только мы двинемся вперед, но этому можно помешать. Это я учла в своем плане. Эти люди стоят между мной и Софией так зримо, будто я вижу ее за их спинами, и в моем стремлении к ней ничто меня не остановит. Одиннадцать лет назад я совершила ужасную ошибку и с тех пор живу, нося ее в себе. Мне не следовало бы тут находиться, но я здесь, и придется за это рассчитываться.

– Что она вам сказала? – спрашиваю я Ганга, от которого наверняка услышу ответ.

– Лишь то, что нам положено знать, – уклончиво произносит он, как Адам, когда заявляется домой через несколько часов после окончания дежурства, объясняя, что встречался с приятелем, попал в пробку или устранял неполадки в машине. Мне известно, что такое вранье, и я всегда чувствую его.

– Миссури сказала нам, что самолет останется в воздухе до тех пор, пока правительство Соединенного Королевства не примет ваши требования или пока у нас не закончится топливо. Если так, вы бы знали, что есть шанс не погибнуть, но это совсем не то, о чем сейчас написано на ваших лицах. Вы никогда не думали, что погибнете, так ведь?

Ганг молчит. Глаза его лихорадочно мечутся по сторонам, рот двигается, будто он жует жвачку. Интересно, сколько истребителей поднято, откроют ли они огонь одновременно, как расстрельные команды, или же кому-то одному придется жить с осознанием того, что он сбил самолет? Как это все произойдет: быстро или нет? Лучше это или хуже, чем врубиться в огромное здание? Я представляю кружащееся вокруг меня небо, панику, когда резко начнет падать высота. Вот только это не плоды моего воображения, а воспоминания и…

Я осаживаю себя. Перестань. Думай о настоящем, о том, что здесь и сейчас.

На борту сотни пассажиров. С полдюжины угонщиков. У нас может получиться.

И все же.

Большинство пассажиров по-прежнему сидит, сгорбившись в своих креслах, обнимая близких и лихорадочно строча сообщения домой. Могу ли я рассчитывать на их сплоченность и помощь, когда они нам понадобятся? Вспоминаю Кармелу, жизнь которой оборвали самым жестоким образом. Взрывчатка – не единственное орудие убийства.

– Она нам наврала! – раздается крик откуда-то из середины салона, где с кресла встает ожиревший до последней степени мужчина. Он заполняет собой весь проход, под мышками у него залегли влажные полукружья, под дряблой грудью – темные полумесяцы от пота. – Она сказала, что план – это блеф, что никто не пострадает.

– Ах ты, тупая обезьяна! – орет Нигер. – Никому не положено…

– Разглашать планы? – Тон у толстяка саркастический. – Ну что, угадаешь, тупая твоя башка? Нет никакого плана!

– Нам нужно верить Миссури. – Нигер оглядывает своих сообщников. – Надо следовать за ней – это же все, к чему мы стремились. Вспомните, за что мы боремся!

Замбези лихорадочно кивает, взгляд ее мечется между салоном, Нигером и запертой дверью кабины пилотов. Теперь, в отсутствие Миссури, все угонщики тоже смотрят на Нигера, и мы все меньше можем рассчитывать на их разобщенность. Если они увидят в Нигере нового лидера, пришедшего на смену прежнему, то мы потеряем последний шанс вернуть себе контроль над самолетом.

Необходимо действовать. Как только власти узнают, что́ задумала Миссури, истребители получат приказ на открытие огня.

– Спокойствие, – произносит Нигер. – Всем оставаться на своих прежних местах.

– И вы его послушаетесь? – спрашиваю я, поочередно поворачиваясь ко всем угонщикам, которых могу видеть. – Он же вам врет.

– Какого черта ты…

– Он же встречается с ней втайне от всех вас. – Я указываю на Замбези, глядящую на Нигера в поисках помощи и пытающуюся что-то сказать, беззвучно шевеля губами.

Как только я его внимательно рассмотрела, то сразу припомнила эту парочку в баре и фамильярность, с какой она запустила большой палец ему в карман. Мне стало странно видеть, как двое людей, явно раньше встречавшихся, летят в разных классах. Потом еще гадала: может, чутье у меня уже не то или на увиденное мною наслоились воспоминания о наших первых свиданиях с Адамом?

– Никто из нас раньше друг с другом не встречался, – отвечает Конго, качая головой, настойчиво и в то же время сконфуженно. – Я – Конго. Кто-нибудь из вас об этом знал?

Его поддерживает Ганг:

– Нам этого нельзя. Миссури не…

– Да к черту Миссури! – вопит врач, вскакивая с кресла и прокладывая себе дорогу в переднюю часть салона – Какой же ты мерзавец, Нигер!! Бросил меня, потому что, как ты говорил, это ставит под удар всю операцию. А на самом деле трахал вот эту!

– Лена… – начинает он, но тут разъяренно вскрикивает Замбези, оставившая свой пост и шагающая к нему. Я поворачиваюсь и гляжу на своих, ведь если и выдастся подходящий момент, то, конечно же…

– Вперед! – кричу я и бегу.

Какое-то внезапное движение за спиной подсказывает, что вслед за мной мчится Франческа. Янцзы преграждает путь к двери кабины пилотов, но к нам присоединяются Роуэн и Дерек. Они хватают Янцзы за плечи и волокут его прочь от двери. Он высокий, но физически не очень крепкий, и Янцзы падает на пол, даже когда пытается нанести удар. Руки и ноги у него раскинуты в стороны, словно у выброшенного на свалку манекена. Теперь нам уже больше нечего терять, и четкое осознание этого придает сил.

Франческа набирает аварийный код на кнопочной панели двери кабины пилотов.

Я замираю. В штатной обстановке летчик должен сейчас смотреть на дисплеи камер. При первых же признаках чего-то подозрительного он может заблокировать доступ, но есть огромная вероятность, что Миссури не знает, как…

Щелк.

Мы в кабине.

Восходит солнце, золотистое сияние играет на облаках, вертящихся вокруг нас в водовороте, бесконечном и головокружительном.

Вот, дай-ка я тебе покажу…

Если Лена соврала, то тут все и закончится. Нажатием на спусковой механизм, гулким взрывом. Огнем, обломками и таким количеством осколков металла и ошметков тел, которых уже никогда не свести воедино. Грудь у меня перехватывает, кровь гудит в ушах с такой силой, что перекрывает рев двигателей.

Вот, дай-ка я тебе покажу…

Я отбрасываю воспоминание, но по-прежнему не могу шевельнуться. Взгляд мой прикован к лежащему на полу телу Майка и скрюченному телу угонщика с угловатым лицом – Амазонки – в левом кресле. Оба мертвы. Вокруг шеи Амазонки – яркий след от жгута, такой же – на шее у Майка. Как же легко пронести на борт орудие убийства – обычный кусочек веревки в сумке на шнурках или под капюшоном!

Миссури сидит в правом кресле, держа руку на штурвале и на фрагменте черного пластика, свисающего у нее из рукава. Мы с Франческой движемся одновременно, но в кабине тесно, и Франческа наступает на лежащую на полу руку Майка. Она вскрикивает от ужаса, а я тяну ее назад…

Слишком поздно.

Раздается звук – утробный, звериный вой. Мгновение Франческа стоит прямо, из глубокой раны на ее голове обильно течет кровь. Затем она падает.

В руке у Миссури пожарный топорик, снятый с зажимной скобы панели с инвентарем рядом с креслом. Достаточно острый, чтобы прорубить лаз после катастрофы или раскроить череп, повредив мозг. Она кладет его себе на колени.

Нет.

Я произношу это слово вслух, кричу его, реву – в этот раз, в последний раз, когда мне надо было его сказать. Солнце бьет в окно кабины, радуга рассекает ее надвое, отделяя мертвых от живых. Все вокруг замедляется, пока я не ощущаю каждый вздох и каждое движение, а когда ладони Миссури ложатся на штурвал, я опускаю руку в карман.

Вот, дай-ка я тебе покажу…

Нет. Дай-ка я покажу тебе.

Наушники Финли туго обтягивают шею Миссури, а их концы обмотаны вокруг моих кулаков. Она цепляется руками за шею, пытаясь оттянуть провод, но я еще крепче сжимаю удавку, упав на пол и упершись ногами в спинку кресла. Я ощущаю запах крови Франчески, чувствую вокруг себя переплетение чьих-то рук или ног, но по-прежнему тяну провод на себя. Пытаюсь представить выпученные глаза Миссури, ее распухший и вывалившийся наружу язык, только вижу не ее, а мужчину. Одного из пилотов.

Меня вдруг охватывает какое-то странное ощущение невесомости, когда шнур лопается, и я падаю на пол. Потом с трудом поднимаюсь, руки болят от неимоверного напряжения, а Миссури не двигается. Я ее убила? Все закончилось? Пространство становится одновременно и слишком тесным, и чересчур просторным, облака летят так быстро, что кажется, будто мне нельзя стоять на месте. Я смутно вижу, как вокруг меня суетятся Роуэн с Дереком, вытаскивая из кабины Майка и Амазонку. Ко мне возвращается слух, словно уши у меня были чем-то забиты, все воспринимается с такой ясностью, которой раньше не было. Я склоняюсь над неподвижно лежащей Франческой. Дерек подает мне скатерть, и я прижимаю ее к ране на голове Франчески.

– Не бросай нас, – шепчу я. От горячих слез щиплет глаза. Теперь мы почти у цели. Я поднимаю голову и вижу Роуэна. – Наверх, – говорю я ему. – Там еще два пилота. – И даю Роуэну код к отсеку со спальными местами для смен пилотов.

Глаза Франчески подрагивают под закрытыми веками, под туго натянутой кожей виднеется переплетение тонких сосудиков.

– Помогите перенести ее в кухню. Там рядом с холодильником аптечка первой помощи.

Мы то ли несем, то ли тащим ее в кухню, когда вдруг раздается громкий удар, и дверь в отсек со спальными мешками распахивается настежь. Я сдерживаю слезы облегчения. Все будет хорошо. Я смогу послать сообщение Адаму и Софии, и они узнают, что я сдержала обещание.

Вот только у входа в отсек не Бен и не Льюис.

Роуэн смотрит на меня и на Дерека, судорожно дергая губами в попытке что-то сказать.

– Оба пилота мертвы, – наконец произносит он, качая головой, будто сам не верит своим словам.

Кровь оглушительно ревет у меня в ушах.

Бен и Льюис мертвы.

Франческа без сознания.

Самолет у нас под контролем, но никто на борту не знает, как им управлять.

Глава сорок четвертая

6:00. Адам

Огонь потрескивает у нас над головами, словно шаги по ковру из сухих листьев. У меня на ладонях, на спине и на лбу выступает обильный пот.

– Папа! – София смотрит на меня со смешанным выражением любопытства и настороженности, и я складываю губы в некое подобие ободряющей улыбки.

Где-то в доме раздается грохот. Вешалка в коридоре? Картина на стене? Пол в коридоре устлан коврами, около двери – плотные шторы, чтобы не сквозило с улицы. Слишком много одежды, слоями навешанной на несколько крючков. Масса пищи для огня.

– Папа, что случилось?

Я повидал много пожаров. Возгораний от бензина для зажигалок, от канистр с бензином, от пропитанных машинной смазкой тряпок. Наблюдал, как автомобили выгорали до самого остова, стоявшего на земле, словно скелет огромного животного, мясо с которого объели стервятники. Видел, как горели дома-башни, они пылали упрямо, несмотря на струи воды, хлещущие из пожарных шлангов. Я стоял в морге после поджога, впившись глазами в тело ребенка, попавшего в огненную ловушку, помощь к которому опоздала буквально на минуту. Мне не надо ничего видеть, чтобы знать, что происходит.

Я тщательно подбираю слова:

– По-моему, наверху огонь.

Как будто могут быть сомнения. Огонь. Словно у нас в электрокамине в гостиной, когда сверкают металлические угольки, или в мангале на улице, где мы обжариваем зефир. Так, небольшой огонек. Не о чем волноваться. Наверху. До него – целая лестница.

Я слышу настойчивое пиканье дымовой сигнализации и вспоминаю Майну, стоящую на стуле с деревянной ложкой в руке, чтобы перезагрузить датчик. Опять эти чертовы гренки сгорели! По крайней мере, мы знаем, что сигналка работает.

– Нам надо идти! – тянет меня за рукав София.

– Да.

Мои слова настолько далеки от мыслей, что вместо меня говорить мог бы кто-то еще. Нужно сохранять спокойствие. Необходимо. Ради Софии, а еще потому, что если я запаникую, как мы отсюда выберемся?

Огонь двинется наверх. Пламя начнет лизать ковер, потом первую ступеньку, вторую, третью. Поползет по перилам и по дверным коробкам. Вскоре огонь распадется на отдельные очажки, каждый станет змеиться в пустую комнату, чтобы там разгораться и наполнять пространство нарастающим жаром, от которого темнеет краска и занимаются оконные шторы. Разделяясь и разрушая.

– Папа!

Потрескивание перерастает в рев. Подержанный диван, подушки, которые Майна складывает на полу и откидывается на них, когда смотрит телевизор. Коробки с игрушками «Лего», плавящиеся в разноцветную однородную массу. Кухонный стол, стулья, семейный календарь с колонками для каждого из нас.

– Папа! – София сжимает мне лицо ладонями, и я резко дергаюсь, словно меня ударили. Нам нужно отсюда выбираться.

Мы погибнем не от огня, а от дыма. Я уже вижу, как он струйками просачивается сквозь дверь в подвал. Прямо сейчас дым станет подниматься вверх: какое-то время еще будет возможно проползти через кухню, прижавшись лицом к полу. Но вскоре дыма станет больше, чем воздуха, и вот тогда-то он и начнет сползать в подвал.

– Я вызволю тебя отсюда, – говорю я дочери.

– А как же ты?

– Когда ты приведешь людей мне на подмогу, они смогут войти в дом и вытащить меня, – отвечаю я с большей уверенностью, чем чувствую ее сам.

София глубоко вздыхает:

– Я постучу в дверь к тете Мо. Она наберет «три девятки», приедут пожарные машины, и…

– Нет! – возражаю я, пытаясь придумать другой вариант. Представляю дочь, колотящую в дверь, пока Мо спит, а наш дом сгорает дотла.

– Тебе не кажется, что он как-то слишком далеко от остального жилья? – спросила Майна, когда риелтор выслал нам информацию об этом доме.

– Здесь тихо и спокойно, – ответил я. – Никаких тебе соседей, а до паба можно пешком дойти.

Сейчас я смотрю на охваченную ужасом дочь.

– Ты знаешь, где полицейский участок?

– Нет.

Сверху доносится грохот.

– Знаешь! – София вздрагивает, и я повторяю, на сей раз мягче: – Знаешь, дорогая. Тебе известно, где он находится. Книжный магазин, потом пустой магазин, затем контора риелтора, где продают дома. Мясная лавка, за ней «Сейнсберис»… – говорю я нараспев, чтобы дочь подхватила.

– Дальше обувной магазин, потом магазин «Овощи-фрукты», – нерешительно продолжает она, и я спешу ее подбодрить:

– Вот молодец! А сразу за ним – полицейский участок. В это время там никто не работает, но рядом с дверью есть желтый телефон. Тебе всего-то и нужно – поднять трубку, никаких номеров набирать не надо. Скажи в трубку, что у нас горит дом. Какой у нас адрес?

– Я… не знаю.

– Знаешь. – Я заставляю себя говорить спокойно. Уже чувствую запах дыма и его горький привкус на языке. – Дом два…

– Фарм-Коттеджес.

– Молодец. А как город называется?

– Хардлингтон.

– А теперь адрес полностью.

– Дом два, Фарм-Коттеджес, Хардлингтон.

– Еще раз.

София повторяет адрес, на сей раз увереннее. Если она запаникует, что-нибудь забудет, к участку направят патрульную машину, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Возможно, экипаж поможет ей вспомнить, где она живет, а если не сможет… У меня колет в груди. Ну, по крайней мере, хотя бы один из нас останется в живых.

Мне хочется снова «прогнать» дочь по всему маршруту, но времени уже не остается.

– Объясни, что твой папа заперт внутри, чтобы они знали, что сюда нужно быстро направить кого-то.

– Я скажу, что ты полицейский, – серьезно произносит София, и я улыбаюсь. – Скажу, что ты настоящий полицейский, у тебя есть номер, но он у тебя не на форме. А номер этот – восемь-три-девять.

Я гляжу на дочь и вспоминаю, когда слушал, как она наизусть выдает бортовые номера самолетов, как перечисляет все полетные маршруты и обязанности Майны. Вспоминаю, как каждый раз испытывал к ней легкую зависть.

– Ты знаешь номер моего жетона.

– Ты – сержант уголовной полиции 839, работаешь в отделе уголовного розыска, когда-то ездил на «воксхолл-астре» с мигалкой, а теперь у тебя синяя машина без мигалки, которая срезает повороты, как чертов танк.

– София Холбрук, ты постоянно удивляешь меня. – Я глубоко вздыхаю. – Пора в путь, конфетка. Помнишь, как вы с мамой играете в «полеты»?

Она кивает.

– И ты умеешь балансировать на маминых ступнях, словно летишь?

Снова кивок.

– Мы сейчас с тобой немного побалансируем, но тебе нужно быть очень храброй, хорошо?

Глаза Софии – словно небольшие островки света в темноте, а свет из угольного желоба лишь еще больше затемняет ее очертания.

– Я боюсь, – шепчет она. Нижняя губа у нее трясется.

– Я тоже.

Угольный желоб расположен слишком высоко, чтобы София дотянулась до него, встав мне на плечи, когда я сижу, а с прикованными к трубе руками подняться я не могу. Я кое-как разворачиваюсь, лежа на полу и упершись ногами в стену. Неожиданно с болью вспоминаю, как однажды Майна после работы лежала в таком положении. Спина меня просто убивает.

Я медленно подползаю к стене, пока мои плечи не оказываются настолько близко от кирпичной кладки, насколько я могу их поднять. Ноги вытянуты так высоко, как только я могу их вытянуть, будучи прикованным к трубе.

– Готова поиграть в «полеты»?

– Да.

Я подгибаю ноги к груди, стараясь держать подошвы горизонтально.

– Можешь встать на колени у меня на ступнях? Вот так – и не думай, что делаешь мне больно.

София забирается на меня, наступив мне на лицо, когда карабкается ко мне на ноги, зажав в одной руке слона. У меня в горле першит от дыма, и я с трудом удерживаюсь, чтобы рывком не подбросить дочь вверх.

– Готова? Сейчас полетим!

Я очень медленно распрямляю ноги, чтобы она не упала. Бедренные мышцы гудят от непривычной нагрузки. София цепляется за мои ступни, и, когда она чуть наклоняется в сторону, я с трудом удерживаю ее в равновесии. Я сжимаю колени вместе.

– Встать можешь?

Я не вижу отверстия угольного желоба, но понимаю, что мы еще недостаточно высоко.

– Тут все качается и шатается!

– Тебе нужно встать, дорогая. Прошу тебя, постарайся.

На мгновение мне кажется, будто София не решится. У нее не получится. Наверное, все кончено, мне придется опустить ее обратно на пол, и мы так тут и останемся, и погибнем – в кирпичном гробу.

Но вот я чувствую, как дочь начинает двигаться. Медленно. Осторожно. Одна крохотная ступня прижимается к моей большой. Она обретает равновесие, потом я ощущаю, как она ставит на меня другую ступню. Я загибаю пальцы ног вокруг мысков ее шлепанцев, словно лишь это не даст ей упасть.

– Туннель видишь?

– Он прямо перед моей головой.

Еще один глубокий вздох.

– Так, дорогая, теперь пора выползать и бежать за подмогой.

Желоб не очень длинный. Забравшись с ногами в выходное отверстие, София может вытянуться в трубе, чуть поползти и…

Ей всего пять лет.

Что же я делаю?

У меня нет выбора. Если она останется здесь, то погибнет. На улице подмораживает, лежит снег, а София лишь в пижаме и тапочках. Она каждый день ходила в школу пешком, наизусть знает каждый поворот и магазин, но сумеет ли одолеть этот путь одна? Да еще в темноте?

Даже если не сумеет, она будет вдали от огня и дыма. София спасется.

Неожиданно я ощущаю легкость в ногах, когда дочь забирается сначала одной, а затем другой ногой в желоб, заслонив собой весь свет, движется вверх и выползает на пожухлую траву.

– Не беги! – кричу я ей вслед. – Иначе упадешь!

Может, София успеет привести кого-нибудь мне на помощь. Или не успеет.

Это самая крупная игра и ставка за всю мою жизнь.

Глава сорок пятая

Пассажир 1G

Я не пойду в тюрьму. Не пойду под арест, на допросы, не позволю бросить себя в камеру. Не смогу сидеть на скамье подсудимых и слышать, как труд всей моей жизни перемалывают в пыль. Не могу допустить, чтобы все закончилось именно так.

Не будет ни суда, ни адвокатов, ни моей фотографии в газетах. Никаких наручников, никакого ареста.

Я не верил в судьбу, но мне показалось, будто я бессилен перед ней и выпавшим мне жребием. Меня ожидал совсем иной конец, и я смирился с ним.

Я был готов.

Глава сорок шестая

90 минут до Сиднея. Майна

– Она мертва. – Дерек отнимает пальцы от шеи Миссури.

– Вы уверены?

Он кивает.

Я ее убила.

На меня обрушивается отчаяние от пролитой крови, от того, до чего нас довели. А где-то вдалеке за ним, словно зная, что его там быть не должно, затаилось зловещее спокойствие. Одиннадцать лет я несла в себе чувство вины, ни с кем его не разделяя, и вот теперь на мои плечи, будто вторая кожа, ложится более тяжкая ответственность. Я ее убила. Это бесспорно.

На сей раз.

С глухим стуком Роуэн и Дерек вытаскивают тело Миссури из кресла второго пилота и выволакивают его за дверь кабины. На мгновение я остаюсь одна, пространство вокруг меня обширное и одновременно давящее со всех сторон. Лучи солнца расцвечивают небо тысячами оттенков золотистого и розового, и это просто великолепно и невероятно.

Вот, дай-ка я тебе покажу…

Меня начинает трясти, от дрожи вибрируют суставы и стучат зубы. Широкая полоса приборных панелей сжимается у меня перед глазами, пока в поле зрения не остается лишь индикатор горизонта. Я вспоминаю, как впивалась глазами в эту линию, пока это не сделалось невыносимым, и я их не закрыла.

– Майна!

Я резко оборачиваюсь с открытым в беззвучном крике ртом, но успокаиваюсь, понимая, что передо мной Дерек и Роуэн. На полу кухни замечаю тело Миссури, и меня охватывает возмущение, что она не предстанет перед судом и не проведет остаток жизни в тюрьме. Злоба придает мне сосредоточенности. Паника внутри меня все же нарастает, грозя поглотить целиком, но я не могу позволить ей взять верх. Нужно помнить о самом главном: живой вернуться домой.

– Кому-то надо проверить, как там сменный экипаж.

Я думаю об отсеке отдыха для пилотов прямо над нами, где находятся безжизненные тела Бена и Льюиса. Меня охватывает страх, когда я представляю, кто или что лежит на койках смены бортпроводников в противоположном конце самолета.

– Что нам делать дальше? – Дерек смотрит на меня так, словно мне известны все ответы, в то время как я не знаю ни одного.

– А что там в салоне?

– Бортпроводники из экономкласса зажали угонщиков по другую сторону бара, но не известно, сколько они смогут удерживать их. Без Миссури остальные понятия не имеют, что им делать, они сцепились друг с другом.

– А Франческа?

– Пока держится. С ней ваш коллега, Эрик, кажется? – Роуэн глядит на приборные панели напротив кресел пилотов. – Вы кому-нибудь сообщили, что случилось?

Я молча качаю головой. Не двигаюсь с места, ноги мои словно приросли к полу.

– Эрик разговаривал со всем экипажем, – произносит Дерек. – Летного опыта нет ни у кого.

– Диспетчеры попробуют посадить нас с помощью указаний по радио. – Голос у меня чуть надломлен, хриплый. – Станция управления полетами попробует провести нас за ручку по каждому пункту с целью обеспечить нам благополучную посадку.

– С целью? – восклицает Дерек.

Я не отвечаю. Не знаю, сколько было предпринято попыток посадить самолет по радио и сколько из них увенчались успехом. Известно одно – оставаться в воздухе несложно, а вот для посадки нужен опытный пилот.

Роуэн протискивается у меня за спиной и мягко опускается в правое кресло.

– Это радиопередатчик?

– Вы хотите попытаться управлять самолетом? – удивляется Дерек.

– Кто-то ведь должен.

– Кто-то знающий, что он делает! Майна, вы должны понять…

Роуэн поворачивается к Дереку:

– Вам не кажется, что с нее достаточно? Несправедливо еще и из-за этого на нее накидываться.

– Вы все-таки можете управлять самолетом? – Он продолжает, не дожидаясь ответа: – Я слышал ваш разговор с Франческой. Вы учились на пилота.

– Начинала учиться! Несколько недель аудиторных занятий, а потом… Я летала на легких машинах – на «Сесснах», «Пайперах»…

– Они не очень-то отличаются…

– Кардинально отличаются!

Я указываю на приборы, занимающие каждый сантиметр кабины пилотов. От них целые световые годы до пары десятков рычажков и регуляторов на маленькой панели приборов легкого самолета. Дерек хмурится, его беспокойство передается мне, потому что я знаю – он прав: мне надо сесть в командирское кресло, но…

Вот, дай-ка я тебе покажу.

– У нее нечто похожее на паническую атаку, – слышу я спокойный и ободряющий голос Роуэна. – Отведите ее в салон и усадите в кресло. Заставьте что-нибудь съесть, возможно, у нее сахар в крови упал. А я попытаюсь как-нибудь разобраться с радиопередатчиком.

У нее случилась паническая атака…

Я вспоминаю, как шла по полю от «Сессны» на подкашивающихся ногах. Вик Майербридж сильной уверенной рукой обнимал меня за плечи. Не изводи ты себя, Майна. Проблема в том, чтобы как можно быстрее снова оказаться на коне. В общем, пусть тебя это не гложет.

Я стряхиваю с плеча руку Дерека.

– Я сама все сделаю.

Роуэн открывает рот:

– Я не думаю…

– Из всех нас она подходит для этого лучше всего.

Повисает напряженное молчание, пока мужчины испепеляют друг друга взглядами, прежде чем Роуэн поднимает руки и сдается. Когда я перебираюсь в командирское кресло, он тепло улыбается мне, и я цепляюсь за посланный им слабый лучик надежды, отбросив воспоминания. У себя за спиной ощущаю присутствие Дерека. Он мужчина не крупный, но в кабине пилотов тесновато, и помимо пристегнутого ремня мне на грудь давит какой-то обод.

– Вы не могли бы побыть в кухне? – обращаюсь я к нему. – И закрыть дверь?

Он впивается в Роуэна сердитым взглядом, однако выполняет мою просьбу, и мне сразу же становится лучше без подсматривания через плечо. Я вспоминаю исповедь Дерека о самоубийстве, и мне становится не по себе от его настойчивых увещеваний взять на себя управление самолетом. Хочет ли он этого, потому что считает, что у меня ничего не получится? Потому что он хочет, чтобы у меня ничего не получилось?

Дрожащими руками я надеваю наушники с микрофоном, благодарная за те моменты, когда приносила кофе в кабину пилотов, случайно ловя их фразы, когда они переговаривались с диспетчерами. Это, по крайней мере, у меня получится.

– Терплю бедствие, прошу помощи. Терплю бедствие, прошу помощи. Это «Уорлд эйрлайнс», рейс № 79.

Следует небольшая пауза после соединения, словно ошарашенный диспетчер теряет дар речи. Затем в наушниках раздается:

– Рейс № 79, какова ситуация на борту?

Я резко выдыхаю. В последний раз, когда я сидела за штурвалом самолета, эти слова породили цепь событий, ради которых я бы отдала все на свете, лишь бы их изменить.

– Борт был захвачен. Мы снова контролируем кабину пилотов, но трое наших летчиков погибли, а четвертый находится в критическом состоянии. Больше летного состава на борту нет. Повторяю: летного состава на борту нет. – Я едва не кричу, заканчиваю передачу и гулко сглатываю.

– У вас все прекрасно получается, – шепчет Роуэн, но я вздохнуть не могу от страха.

– Как вас зовут, рейс № 79? – спрашивает женский голос.

– Майна. Я бортпроводник.

– Понятно, – отвечает диспетчер. – Одну секунду, рейс № 79.

Секунда тянется целую вечность. Где-то вдалеке я вижу линию слияния земли и океана, хотя она и размыта золотистой дымкой. Я думаю о поднятых на перехват истребителях, и на спине у меня выступает пот. Их пилоты не знают, что я не угонщик или что не сижу здесь под дулом пистолета. Возможно, им известно, что рядом со мной угонщик, приказывающий, что делать. Один неверный шаг, и истребители нас собьют.

– Рейс № 79, это Брисбен Центральный. – На сей раз голос мужской, и в наушниках он слышен так четко, будто его обладатель находится рядом.

Меня начинает трясти, и я подсовываю руки под себя, чтобы унять дрожь.

– Майна, меня зовут Чарли, я пилот «трех семерок» и помогу вам благополучно сесть.

– Да.

– Самое главное, мне нужно, чтобы ты сообщила, сколько осталось топлива. Видишь прямо перед собой два стеклянных экрана, посередине приборной доски?

Я оглядываю огромную приборную панель, целое море рычажков, ручек, кнопок и регуляторов со шкалами.

Вот, дай-ка я тебе покажу…

– Майна!

– Д-да.

– Сверху и справа ты увидишь блок из примерно восьми кнопок. Прямо посередине одна помечена как «ТОПЛИВО».

Роуэн тянется к ней, как только я ее замечаю, и вопросительно смотрит на меня.

– Нажми ее, – произносит Чарли. Я киваю Роуэну. – Теперь прочитай цифры внизу двух экранов.

Я делаю, как мне велят, цифры для меня ничего не значат, и воцаряется долгое молчание.

– Хорошо, – наконец отзывается он. – Хватит на пару часов.

– Точно хватит? – Я обмениваюсь паническими взглядами с Роуэном, смотрящим на часы.

– Следующий шаг очень важен, Майна. Рядом с правой коленкой ты увидишь переключатель со шкалой, помеченный как «АВТОМАТ ТОРМОЖЕНИЯ». Как только мы коснемся полосы, он поможет остановить самолет. Видишь?

Я вспоминаю, как однажды позвонила Адаму на службу, когда мне понадобилось покосить траву, и я, хоть тресни, не могла разобраться, как работает новая косилка. Не вижу, повторяла я, а он терпеливо начинал с самого начала и вел меня «за ручку». У Чарли такой же голос: неторопливый и четкий, терпеливый, но не поучающий.

– Вижу, – отвечаю я и понимаю, что Чарли не ответил на мой вопрос об уровне топлива.

– Нажми его, затем поверни на тройку. Сообщи, когда сделаешь.

– Сделала.

– Отлично. Теперь у нас есть немного времени до начала снижения, так что вкратце расскажу об инструментах, которые нам понадобятся. А потом придется работать быстро.

Чарли сообщает мне, как выпускать закрылки, изменять скорость и где находится рычажок выпуска шасси. Каждый раз я протягиваю руку и касаюсь нужного органа управления, стараясь запомнить его. Здесь все не так, как на легком самолете. Это напоминает учебу езды на мотоцикле, а потом переход на автомобиль. Я гляжу на Роуэна, и он молча подмечает расположение переключателей.

Смотрю в обзорное окно, но у меня начинает кружиться голова, и я закрываю глаза, чтобы справиться с вызываемой головокружением тошнотой.

– Все нормально? – спрашивает Роуэн.

Я киваю, хотя от правды это очень далеко.

– Вас сменить?

– Нет.

Он касается моей руки.

– У вашей дочери все будет прекрасно. Я уверен.

– Вы этого не знаете!

Слова эти взрываются полным боли рыданием, и все, что я старалась держать в себе, вырывается наружу. Я изо всех сил пыталась не вспоминать о Софии и об Адаме и сосредоточиться только на том, чтобы благополучно посадить самолет. Не могу думать о том, как сильно я их люблю, как они мне нужны, пока точно не узнаю, что мы выберемся живыми из этого ужаса.

– Извините, я…

– Прошу вас! Просто… – Я зажмуриваюсь, прижав пальцы к голове, словно они могут что-либо изменить. Роуэн умолкает. Я судорожно выдыхаю, потом нажимаю кнопку связи с диспетчерами: – Это рейс № 79.

– Продолжай, Майна.

– Как только мы сядем, нам понадобится «скорая». Один из наших пилотов в критическом состоянии.

– «Скорые», пожарные, полиция, военные – полный комплект, Майна.

– У нас на борту имеются человеческие жертвы. Двое угонщиков, один пассажир и четыре члена экипажа.

Только короткая пауза указывает на то, что вся содержащаяся в моем сообщении информация принята к сведению.

– Чарли!

– Продолжай, Майна.

Я сглатываю.

– Угонщики угрожали моей семье.

Я замолкаю в ожидании, что Чарли откликнется и скажет мне, что все об этом знает, Адам и София в безопасности с того момента, как я выполнила все, что от меня требовали.

– Если бы я не подчинилась их требованиям, – продолжаю я, когда становится ясно, что Чарли нужно выслушать меня до конца, – они заявили, что моей дочери не поздоровится. Мне нужно…

Я отпускаю кнопку передатчика, прижимаюсь затылком к подголовнику кресла и крепко зажмуриваюсь. В глазах у меня мелькают слезы, которые я едва сдерживаю.

– Тебе надо знать, что с ней все нормально. – Чарли не видит меня, и продолжает: – Мы этим займемся. – Я выдыхаю. – А теперь мне нужно, чтобы ты сменила частоту – я перенаправлю тебя на «ЗАХОД НА ПОСАДКУ»…

– Пожалуйста, не уходи!

В моих словах звучит истерика, и Чарли произносит:

– От меня не так просто избавиться. Я перехожу к другому столу, вот и все. Когда ты меня снова услышишь, я смогу тебя видеть на радаре с более близкой дистанции.

Обещание Чарли ободряет, и я следую его указаниям сменить канал, но эти тридцать секунд – самые долгие в моей жизни, словно обрубили все швартовы и меня уносит в море.

– Готова начать снижение?

Я облегченно улыбаюсь:

– Да.

Он проводит меня шаг за шагом, сначала мы снижаемся до семи пятисот, потом до четырех пятисот. Чарли отправляет меня к регулятору задатчика приборной воздушной скорости, и я снижаю скорость до 463 км/час. Мне удается дышать ровно, но я не могу глядеть по сторонам, и всякий раз, когда Роуэн шевелится или Чарли нарушает молчание, у меня сжимается сердце.

В кабине пилотов пахнет кофе, моющими средствами и пластиком от обивки кресел. Перед глазами у меня плывет, по краям пляшут черные мушки, и кружится голова.

Одиннадцать лет миновало с той поры, как это произошло.

– Что значит – бросаешь? – Отец злился, мама была в замешательстве. – У тебя же пятерки по наземной подготовке. По последним экзаменам ты лучшая в группе.

– Просто не хочу больше этим заниматься.

Я объяснила, что рассчитаюсь с ними, но даже если бы мне это удалось, дом, проданный родителями, чтобы заплатить за мое обучение, было уже не вернуть.

Я ненавидела себя за то, что бросила. Сдалась. Твержу себе, что работать стюардессой – это наилучшая альтернатива, но это скорее наказание, нежели утешительный приз. Постоянное напоминание о сделанном мною выборе.

– Майна! – звучит в наушниках голос Чарли, и Роуэн тянет меня за рукав. Эти двое мужчин говорят со мной, но я не слышу их слов. Приборная панель расплывчато сливается в буро-серую массу, а голоса доносятся из иного времени и принадлежат другому человеку.

Вику Майербриджу.

Мы познакомились в «Белом олене». Приятный человек, но не в моем вкусе. Вик годился мне в отцы, и вел себя с уверенностью, граничившей с самонадеянностью. Но мы говорили о полетах, и я смеялась его шуткам: неплохой способ провести вечер, когда тебя бросил кавалер.

– Я провожу тебя до дома, – предложил он.

Бар находился совсем близко от летной школы, на муниципальной территории, но посещали его практически только курсанты или квалифицированный персонал, плативший за то, что держал свои самолеты на стоянках в школе. Я решила, что Вик принадлежал ко второй категории, хотя он ничего не сказал.

– В гости не пригласишь? – спросил он, когда мы дошли до моей комнаты.

Я рассмеялась. Почему? Похоже, чувствовала себя неловко.

– Поздно уже. Спасибо за приятный вечер.

Вик попытался поцеловать меня, и мой смех резко оборвался. Я хорошенько врезала ему коленом, и он перестал улыбаться. Я захлопнула дверь и заперла ее на замок, налила себе кофе и решила обходить паб стороной несколько дней, пока Вик не исчезнет или не остынет.

Две недели спустя нас распределили по инструкторам для первого учебного полета.

Вик ничего не сказал ни когда нас представляли друг другу, ни когда мы обменивались рукопожатием, ни когда мы шли к поджидавшим нас «Сесснам». А также во время проверок и выруливания. Наверное, он забыл или не узнал меня. Или, вероятно, ему стало стыдно за свое поведение, и он решил, что лучше помалкивать.

На высоте два семьсот Вик попросил меня сосредоточиться на том, как самолет «отзывается» на управление, прочувствовать его реакцию.

– Любое действие вызывает ответную реакцию. Вот, дай-ка я тебе покажу. – Он протянул руку и положил ладонь мне на грудь.

Я замерла.

Он обвел пальцами сосок, потом крепко сжал его большим и указательным пальцами.

– Чувствуешь реакцию? – раздался его голос в наушниках, так близко, что показалось, будто я почувствовала его влажное дыхание.

– Нет.

– А по-моему – да.

Вик снова ущипнул сосок, словно его напряженность свидетельствовала о моем вранье. Мои руки, державшие штурвал, затряслись, и катастрофа представилась лучшим выходом. Когда Вик положил руку мне между ног, я сказала себе, что все это происходит с кем-то еще. Кабина «Сессны» в ширину чуть менее девяноста сантиметров, два кресла вплотную притиснуты друг к другу. Со своего кресла можно протянуть руку и коснуться обеих сторон кабины, ее задней части, обзорного стекла и потолка. Отстраниться некуда. Я не сводила взгляда с индикатора горизонта, пока слезы не затуманили мне глаза, потом я закрыла их и переключила управление на Вика.

– Майна! – трясет меня за плечо Роуэн.

Я нахожу нужные слова и интонацию с опозданием на одиннадцать лет.

– Руки убрал!

Он растерянно отшатывается от меня. Я понимаю, что Роуэн – не Вик, но не могу находиться в кабине с ним, вообще ни с кем, если намерена благополучно посадить самолет.

– Вам нужно убраться отсюда, – говорю я.

– Майна, успокойтесь.

– Не надо меня успокаивать!

Я срываю с головы наушники. Роуэн тянется ко мне, но я отшвыриваю его руки. Кровь стучит у меня в ушах, и это не кабина «Боинга», а тесная клетушка «Сессны», а Роуэн вовсе не Роуэн, но…

– Вон отсюда! Вон отсюда! Вон отсюда!

Я исступленно молочу его кулаками, пока он не отодвигает кресло, подняв руки и защищаясь от ударов, повторяя: «Спокойно, все хорошо, все нормально».

Ничего не хорошо.

И все совсем не нормально.

Наконец Роуэн исчезает, захлопывается дверь кабины пилотов, и я остаюсь одна. Но едва успевает утихнуть рев у меня в голове, как на смену ему приходит нечто иное. Тревожное ритмичное завывание аварийной сирены и яркое перемигивание индикаторов на приборной панели приборов.

Меня снова охватывает паника, когда я читаю сообщение на экране.

Мы больше не летим на автопилоте.

Глава сорок седьмая

София

Не беги, иначе упадешь.

Мимо парка, вверх по склону. Жди зеленого человечка, нет, еще нет…

Вот!

Кот в окошке. Как статуя. Только кончик хвоста чуть шевелится. Туда-сюда, туда-сюда.

Нужно перейти еще одну дорогу. Зеленого человечка нет и регулировщицы тоже, а ведь должна быть…

Смотрим вправо-влево. Нет, еще нет…

Ну!

Не беги, иначе упадешь.

Почтовый ящик, потом фонарный столб, автобусная остановка, затем скамейка.

Большая школа, не моя, пока не моя.

Книжный магазин, пустой магазин, контора риелтора, где продают дома.

Теперь мясная лавка, там в витрине висят перехваченные за шеи птицы. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть, как на меня таращатся их глаза.

Мертвые. Все мертвые.

Мертвые есть в самолете – так сказал дядя по радио. Папа повторял, чтобы я не слушала, но я слышала. И теперь на меня смотрят птицы. Я украдкой взглянула, а они таращатся на меня, таращатся, когда я подхожу поближе, и мне все равно, что мама говорит: надо закрывать глаза. Ведь мне надо бежать как можно быстрее из-за птиц, плохих дядей, и потому что папа под землей.

Бамс!

Упала.

Сильно – жжет и щиплет. Слезы на лице. Кровь на снегу.

Контора риелтора, потом мясная лавка, затем… затем…

Куда?

Тут все по-другому. Темно, все снегом засыпано, и тени в дверях магазинов, мимо которых не хочется идти. Они смотрят на меня – птицы с черными глазами-бусинками, будто им в головы чернил налили. Там еще мертвые кролики висят – я видела. И ноги трех поросят. Все они глядят из лавки. И ждут меня.

Снег в тапочках. Снег на мне – на халатике, на пижаме.

Как же холодно, холодно-холодно-холодно.

Куда же теперь?

Глава сорок восьмая

30 минут до Сиднея. Майна

Самолет начинает закладывать крутой вираж, сирена воет так же громко и настойчиво, как бушует охватившая меня паника, твердящая, что это всё. Конец. Я не могу дышать, внезапно навалившаяся клаустрофобия усугубляется дразнящим меня сквозь обзорные стекла бескрайним небом.

Назойливый вой сирены не умолкает, буквально сверля мою голову. Одиннадцать лет горечи и злобы, острого ощущения полного провала, сопровождавшего меня по дороге домой из летной школы и с тех пор не отпускавшего ни на секунду. Если бы только я не поменялась рейсами с Райаном, не вернулась на работу после появления у нас Софии, не замерла одиннадцать лет назад. Если бы я поверила в себя, в свою интуицию. Подала бы жалобу и стояла на своем. Ничего этого сейчас не было бы.

Сирена завывает. Передо мной, наверное, сотни переключателей с обозначенными мелкими белыми буквами названиями, которые мне ни о чем не говорят. «ФИКСАТОР ПОЛОЖЕНИЯ ПО ПОТОКУ». «ПРОДОЛЬНАЯ БАЛАНСИРОВКА». «ВЕРТИКАЛЬНАЯ СКОРОСТЬ». «ЛОНЖЕРОНЫ ФИКС. ВКЛ.». Один из них – автопилот, но какой именно? Я пытаюсь заставить себя смотреть внимательно, ряд за рядом, но глаза стреляют по сторонам, и я теряю ориентировку. Не вижу автопилота. Нет его здесь.

Я надеваю наушники.

– Чарли! – Нет времени на позывные и радиоэтикет, а громкий вой сирены красноречиво подкрепляет мои слова.

– Слышу тебя, Майна, вон он, автопилот, – спонтанно отзывается Чарли, словно сообщает, что чайник вскипел. – Ищи в самом верхнем ряду инструментов, под противобликовым козырьком.

– Чарли, мы падаем. – Прямо передо мной большой экран, показывающий уровень и угол горизонта. Самолет снижается с левым креном, показания альтиметра справа от меня неуклонно бегут вниз. Две девятьсот сорок, две девятьсот десять… Под нами виден Сидней в лучах утренней зари.

– Справа в верхнем ряду…

Две восемьсот восемьдесят.

– «ВЕРТИКАЛЬНАЯ СКОРОСТЬ», «РЕЖИМ ВЕРТИКАЛЬНОЙ СКОРОСТИ», «СТАБИЛИЗ.». – Я зачитываю длинный перечень белых букв, ожидая, что самолет свалится в крутое пике, из которого мы уже не выйдем. – «АВТОПИЛОТ УПР.»?

Две восемьсот пятьдесят.

– Он самый. Там три кнопки. Тебе нужна левая. «ПОСАД. КОМАНД.». Жми на нее.

Я жму. Сирена моментально умолкает, аварийные огни гаснут. Я до сих пор не решаюсь вздохнуть.

– Все нормально, Майна?

– Вроде бы да. – У меня трясутся руки. – Сама не знаю, что сделала, Чарли.

– Все хорошо.

– У меня случилась паническая атака, я не хотела его отключать. – Я отпускаю кнопку передатчика, мысли у меня путаются. Не помню, на что я нажала, помню только, что надо было остаться одной и выставить Роуэна из кабины пилотов.

– Эй, все закончилось. Полный порядок.

После ухода из летной школы я продолжала просматривать ее веб-сайт, искать отрывочные новости о небольшом частном аэродроме, откуда производились полеты. Именно так я узнала, как пилот потерял управление самолетом во время полета с инструктором. Случайный свидетель видел падающий самолет, но к прибытию экстренных служб он уже был объят пламенем. Не выжил никто.

Инструктором был Вик Майербридж. За штурвалом сидела новая курсантка. Касс Уильямс.

Когда следствие изучило мониторные записи переговоров самолета, стало очевидно, что в кабине имела место какая-то борьба, и, хотя судмедэксперт зафиксировал смерть от несчастного случая, этого было достаточно, чтобы школа убрала скорбный некролог, размещенный на своем веб-сайте.

В течение нескольких следующих месяцев меня преследовало осознание того, что своим бездействием я спасла себе жизнь и вместе с тем стала причиной гибели Касс. Мне выпало выжить, однако я не испытывала эйфории, сопровождающей крупное везение, наоборот, я стала заложницей бремени своей вины. Даже не дав сдачи, не рискуя жизнью, я могла бы кому-нибудь все рассказать. Провели бы расследование, Майербриджа отстранили от полетов, а Касс не оказалась бы с ним в одной кабине.

Вместо этого я позволила ему обнять себя за плечи, вывести с летного поля, словно я инвалид. Разрешила ему говорить о себе заумными фразами, рассказывать всем, что у меня случилась паническая атака. Я позволила ему заставить меня засомневаться в подлинности собственных воспоминаний.

Адаму я никогда об этом не рассказывала. Не смогла бы вынести его осуждающего взгляда. Моего осуждения самой себя было более чем достаточно.

– Майна! – вызывает меня Чарли. – Мы готовы начать заход на посадку.

Я думаю о пассажирах в салоне: о беременной женщине, звонящей мужу по «ФейсТайму»; о Лахлане и его родителях, о леди Барроу, о бедной Джинни и бросившем ее женихе. Мой палец зависает над кнопкой громкой связи с салоном, и я знаю, что мне надо сказать что-то пассажирам. Однако не верю, что смогу придать им уверенности, в которой они так нуждаются.

Я жму кнопку, изо всех сил стараясь выдерживать спокойный тон:

– Говорит ваш пилот. – Пусть пассажиры думают, будто у меня все под контролем; они, по крайней мере, поверят, что мы благополучно приземлимся. – Вскоре мы начнем снижение над Сиднеем, поэтому прошу вас вернуть кресла в вертикальное положение и пристегнуть ремни.

Обыденность и привычность этого объявления успокаивают меня. Я кладу микрофон на место и смотрю на раскинувшееся передо мной бескрайнее небо. У меня все получится. Вспоминаю слышанные мною в салоне полные отчаяния телефонные звонки – обещания, признания, заявления – и понимаю, что просто обязана благополучно доставить всех нас на землю. Это мой долг перед Софией, я обещала ей, что она никогда больше не останется без матери. Это мой долг перед Касс Уильямс, которая бы не погибла, будь у меня достаточно сил и смелости дать отпор.

Это мой долг перед собой. Я должна доказать себе, что могу летать.

В наушниках раздается голос Чарли:

– Майна, можешь снизиться до тысячи пятисот?

Голова моя на мгновение пустеет, затем я вспоминаю про кнопку «ВЫС.», сбрасываю высоту, а потом и скорость.

– Да, сделано.

– Ищи ручку с надписью «ЗАДАННЫЙ КУРС», она понадобится нам для поворота.

Я вижу ее, прежде чем Чарли заканчивает говорить: под противобликовым козырьком, слева от кнопки автопилота. Поворачиваю ее на сто восемьдесят градусов, потом жму кнопку, как сказано. Почти сразу самолет начинает выполнять поворот.

– Отлично, Майна. Помнишь, я тебе говорил, где находится рычаг управления закрылками? – Я тяну к нему руку. – Потяни на себя, а потом вниз по пазу.

Раздается скрежет, глухой стук, когда закрылки принимают должное положение. Эти звуки обычно придают мне уверенности. Представляю, где бы я была, если бы полет проходил по плану. Шла бы вдоль салона, проверяя положение кресел и откидных столиков. Ждала бы оказаться в гостинице, а после прогуляться по Сиднею. Теперь я хочу лишь благополучно ступить на землю.

– Тысяча двести метров.

Я делаю все, что говорит Чарли, повтором подтверждая каждую команду. Курс ноль-семь-ноль. Девятьсот метров. Закрылки. Курс ноль-три-ноль. С каждым изменением курса самолет поворачивается все больше, пока я не вижу впереди сиднейский аэропорт.

– Ищи кнопку с надписью «ЗАХОД», – продолжает Чарли. – Она выведет нас на снижение – мы захватим курсовой маяк и глиссадный радиомаяк, которые обеспечат нам безопасную посадку в автоматическом режиме.

Мне требуется время, чтобы разыскать ее – прямо под автопилотом, – и, когда я ее нажимаю, Чарли выдает следующую команду: выпустить шасси. Ручка в среднем положении, я тяну ее на себя, а затем вниз, и потоки воздуха вызывают рокочущие звуки.

– Майна, ты нажала кнопку «ЗАХОД»? Полоска под ней светится?

Я смотрю на панель. Ничего не светится.

– Я нажала, но…

– Ты пропустила выход на лучи. Придется заходить заново. Сколько у нас топлива осталось?

Я нахожу нужную кнопку и зачитываю цифры с нижнего экрана. Представляю Чарли, сидящего у компьютера в Брисбене и следящего, как светодиодная точка медленно ползет по монитору. Повисает долгая пауза, и, когда он снова говорит, спокойствие в его голосе кажется натянутым:

– Хорошо, Майна, попробуем еще раз.

– У нас достаточно топлива?

Я закрываю глаза. Думаю о Софии и об Адаме. Чарли не сообщил мне, все ли с ними нормально.

– На донышке, Майна, врать не стану.

Я делаю глубокий вдох. На донышке – должно хватить. Нельзя же оказаться почти у цели, чтобы врубиться в землю.

– Курс ноль-девять-ноль.

– Ноль-девять-ноль, – повторяю я, как только выполняю поворот.

Мы летим на девятистах метрах, под нами никакой облачности. Внизу расстилается темно-синий океан, по кромкам волн бегут белые барашки. Кажется невероятным, что мы только вчера вылетели из Лондона – столько всего произошло за двадцать часов. Усталость тянет меня вниз, на плечах словно тяжеленное пальто, не дающее разогнуться. Моя сосредоточенность – лишь видимость таковой, подпитываемая страхом, будто временный прилив энергии после чашки кофе.

– Один-восемь-ноль.

– Один-восемь-ноль.

– Три-один-ноль.

Я корректирую окончательный курс, и нос самолета медленно поворачивается в сторону аэропорта. Я не управляю самолетом, а как бы веду его на поводке, и поражаюсь чуду инженерной мысли, которое позволяет нам маневрировать в воздухе несколькими сотнями тонн металла, чтобы попасть из одной страны в другую.

– Теперь жми кнопку «ЗАХОД».

Я с силой давлю ее и убираю руку после того, как вижу зажегшуюся горизонтальную полоску. Через несколько секунд чувствую, как самолет поворачивается и выравнивается вдоль взлетно-посадочной полосы, когда мы наконец-то захватываем курсовой маяк. Я выдыхаю.

– Майна, выпускай закрылки до упора!

Когда Чарли сообщает мне нашу окончательную скорость, самолет чуть кренится носом вниз, выйдя в верхнюю точку склонения глиссады, которая выведет нас на посадочную полосу. Я сижу, подложив руки под себя, зная, что малейшее смещение одного из инструментов отключит систему посадки по приборам.

Параллельные взлетно-посадочные полосы впиваются в гладь Ботанического залива, словно двузубая вилка. Мы снижаемся, и я вижу, что вся левая полоса очищена от самолетов, которые переместили на соседнюю. Рядом с ней выстроились в ряд машины экстренных служб.

Начинается автоматический обратный отсчет. Пятьдесят, сорок, тридцать…

Я никогда не была религиозной, несмотря на настойчивые просьбы мамы каждое воскресенье ходить вместе с ней на церковную службу. Но когда на нас несется посадочная полоса, окаймленная с обеих сторон ярко-синими водами океана, я пристально смотрю на линию центровки и молюсь.

Глава сорок девятая

7:00. Адам

Сколько же времени прошло?

Я пытался вести счет минутам и секундам, но при очередном грохочущем ударе наверху каждый раз сбивался, и теперь мне кажется, будто Софии нет уже несколько часов. Электричество выключилось, полоска света под дверью мигнула пару раз и погасла. Радио вырубилось во время очередной сводки горячих новостей.

По мере приближения рейса № 79 к Сиднею наземные диспетчерские службы установили связь с экипажем. Пока нет четких подтверждений тому, находится самолет под контролем угонщиков или нет. В сиднейском аэропорту экстренные службы приведены в полную готовность.

В подвале царит кромешная тьма, плотная и гнетущая. Дыма я не вижу, однако чувствую его удушающий запах и привкус. Он назойливо лезет в глотку, отчего я захожусь в кашле чуть ли не до рвоты; дым сотрясает меня так, что запястья бьются о браслеты наручников. Я больше не ощущаю ни рук, ни ног от онемения и холода. Голова тяжелая, как после таблеток Бекки, хотя я не знаю, от чего именно, от дыма или от сильной усталости.

София уже должна добраться до города. Я прокручиваю в голове ее маршрут, старясь угадать, где сейчас она. Книжный магазин, пустой магазин, потом контора риелтора, где продают дома. Представляю ее у входа в полицейский участок, запыхавшуюся от бега. У нее над головой горит синяя стеклянная лампочка, оставшаяся еще с викторианских времен. Прежние камеры переделаны под складские помещения, и наряды работают там три дня в неделю, но желтый телефон напрямую подключен к дежурной части. Софии лишь нужно снять трубку…

Давай же, давай!

И снова оглушительный грохот наверху. На лестнице? На втором этаже? Я думаю о нашей соседке Мо, которая крепко спит и не сможет ничего услышать, пока не будет поздно. Почтальон появляется около восьми утра, но в дыре угольного желоба света не видно: лампочка у входа погасла. Значит, еще слишком рано.

Сейчас все зависит от Софии, и очень многое может пойти не так. Даже если она помнит дорогу, ей надо еще переходить улицы. Могут повстречаться доброжелательные или не очень прохожие, не говоря уж о хулиганах. А если дочь не дотянется до телефона или он не работает? Я представляю свою храбрую и красивую Софию в пижаме с картинками из мультиков, в халатике с изображением единорогов, в промокших от снега тапочках, и по щекам у меня текут слезы.

Сначала я думаю, что вой сирен мне только мерещится.

Они завывают быстро и ритмично, я закрываю глаза и прислушиваюсь изо всех сил. Мне кажется, что я их слышу лишь потому, что очень хочу услышать эти звуки. Но вот опять: пронзительный вой пожарной машины и вместе с ним ритмичное рокотание полицейского автомобиля. Наверху что-то грохочет, но сирены все ближе и ближе, и я уже не слышу рева пламени в доме – лишь звуки спешащей ко мне подмоги.

София наверняка точно объяснила, где я, потому что в дыре угольного желоба возникает пляшущий свет фонарика, блики от которого ложатся прямо мне под ноги.

– Сюда! – пытаюсь крикнуть я, но голоса нет, от едкого дыма меня выворачивает наизнанку.

Проем угольного желоба слишком узок, чтобы в него мог пролезть взрослый человек, и меня охватывает паника. А если меня не сумеют вытащить отсюда? Я слышу треск и хруст, грохот наверху… Дом рушится? Воображаю себя погребенным под грудой горящих обломков, и мне никак не выбраться, пока я прикован к трубе.

– Адам! Ты там держись, парень, мы уже идем.

На самом верху подвальной лестницы видны вспышки света. Я подтягиваю колени к груди и прячу между ними голову, когда по дому прокатывается оглушительный грохот, от которого в подвал залетает пыль и какой-то мусор. Чувствую на плече чью-то руку, другая рука поднимает мне голову и что-то на нее надевает. Воздух вдруг становится чище, можно свободно дышать, и глаза не щиплет. В подвале двое пожарных. Один из них – женщина, она показывает мне два поднятых вверх больших пальца. Я киваю, потом женщина жестом велит мне нагнуться вперед. Другой пожарный уже смотрит на наручники, а я нагибаюсь как можно ниже и отодвигаюсь от стены, чтобы освободить им немного места. Веером сыплются искры, раздаются скрежет и вой. Я готовлюсь к тому, что руки разойдутся в стороны, но вместо этого следует резкий толчок, и я внезапно падаю вперед, наконец-то свободный.

Они разрезали трубу, а не наручники, и я дергаюсь, неуклюже пытаясь встать со скованными за спиной руками. Застывшие от долгого сидения колени подламываются подо мной. Только начинаю гадать, как же я пойду, не говоря о том, что побегу, как меня подхватывают под руки и укладывают на носилки, туго затянув ремни на груди и на ногах.

Меня тащат вверх по лестнице, колеса носилок бьются о каждую ступеньку. Потом поднимают через то, что осталось от двери в подвал. Я мельком бросаю взгляд в кухню, прежде чем меня выкатывают в коридор. Пламя лижет обои около ведущей наверх лестницы, и вода – везде вода. Вот мы уже на улице. Со всех сторон – синие мигалки, меня то ли волокут, то ли катят по снегу, рядом бежит врач из «скорой». Даже когда он стягивает с меня дымозащитный капюшон, я продолжаю кричать: «София, где София?!» – но меня никто не слышит.

– Один, два, три.

Резкий толчок, потом скольжение, и я уже в машине «скорой».

– Мне нужно видеть дочь.

– На нем наручники, похожие на полицейские. Приведи сюда кого-нибудь с ключом.

Они переговариваются, стоя надо мной, на меня наваливается страшная усталость, я закрываю глаза и не мешаю им. Чувствую, как поднимают мою голову и кладут на лицо кислородную маску. Затем меня поворачивают набок, и врач осматривает мои запястья.

– Вам нужен ключ от наручников? – слышу я сквозь полузабытье женский голос.

Кто-то тянет меня за руки, затем я ощущаю ни с чем не сравнимое чувство облегчения, быстро сменяющееся жуткой болью, когда пытаюсь пошевелить запястьями. Женщина продолжает говорить, я узнаю́ ее голос, но не могу припомнить, кому он принадлежит.

– …Совершенно растерялась, бедняжка. Можно привести ее сюда?

– София! – Я пытаюсь сесть, когда в открытую дверь заглядывают глаза в обрамлении темных кудряшек. За Софией стоит инспектор уголовного розыска Наоми Батлер.

Дочь смотрит на меня вытаращенными от страха глазами, и я приподнимаю кислородную маску, чтобы она увидела мое лицо. На ней кожаная байкерская куртка Батлер, рукава ее свисают до земли. «Молния» застегнута до самого верха, под подбородком Софии торчит наружу голова слона.

– Я упала, – говорит она. Нижняя губа у нее дрожит.

– Ты все сделала, как надо, конфетка.

– Ее подобрала девочка-подросток. – Батлер подсаживает Софию в скорую, и дочь обнимает меня. – Живет рядом с мясным магазином. Похоже, это она видела Софию в парке вчера вечером. Славная девчушка, сразу вызвала нас и скорую.

– Я порвала пижаму.

– Мы с тобой пройдемся по магазинам. Купим тебе новую.

– И маме тоже?

У меня щемит сердце. Я открываю рот и замираю, глядя на инспектора Батлер. Та улыбается и протягивает Софии свой телефон.

– Хочешь показать папе?

Дочь расплывается в лучезарной улыбке:

– Мама вела самолет.

Она жмет на небольшой дисплей, прижимается головой к моему уху, и мы вместе смотрим, как Майна благополучно сажает в Сиднее борт № 79.

Глава пятидесятая

Сочельник. Майна

– Что-то я нервничаю, – говорю я, взглянув на Роуэна. – Разве не глупость?

Мы ждем получения багажа в аэропорту Гатвик, там, где я стояла сотни раз, и смотрим, как описывает круги череда чемоданов. В центре карусели возвышается рождественская елка, украшенная миниатюрными картонными чемоданчиками.

– Это из-за прессы?

– Да, – отвечаю я, хотя о газетчиках и не думаю.

Меня больше волнует предстоящая встреча с Адамом. За последнюю без малого неделю мы с ним разговаривали каждый день, и плохая связь не помогала развеять неловкость в наших отношениях. Я смотрю на его лицо в телефоне, и передо мной прежний Адам, хотя много чего произошло с того момента, когда я в последний раз видела его.

Он рассказал мне обо всем. О своей игровой зависимости, о ростовщиках, о жутких процентах. О том, как врал на работе; о том, что может вылететь со службы. Когда Адам говорил, как угрожали Кате, я вспомнила, что тогда же у Софии начались ночные кошмары и истерики, и больше вынести этого не смогла. Сбросила вызов и выключила телефон, потом сидела в баре гостиницы, взвинчивая себя чашками кофе.

Экипаж разместили в одном отеле с пассажирами, отгородив весь первый этаж под комнаты для консультаций. Мы, словно инвалиды, проходили через рестораны и роскошно убранные холлы, постоянно сопровождаемые врачами, полицейскими, журналистами и, когда требовалось, консультантами-психологами.

– Ваши отношения с другими членами экипажа и пассажирами будут непростыми, – сказала первый психолог. Она общалась с нами в конференц-зале сиднейского аэропорта, обучая нас тому, как пережить следующие несколько дней, если нам покажется, будто все испытания позади. – Вы можете возненавидеть друг друга, поскольку один только вид кого-то напомнит о случившемся. Или же вы можете сблизиться между собой даже теснее, чем у себя в семьях. За минувшие двадцать часов вы прошли через ад, и что бы вы сейчас ни чувствовали, это нормально, уверяю вас.

Я же ощущаю себя совсем не нормально. С того момента, как я просыпаюсь, и до той секунды, когда у меня наконец закрываются глаза, меня гложет вина за случившееся. Плюс давят страшная усталость от интервью и бесед с психологами, не отпускающая ни на минуту тревога и обязанность вновь и вновь пересказывать произошедшее. Гостиница была полна получившими психические травмы пассажирами, которые сбивались в группки по углам холлов и говорили: «А я все вспоминаю, когда…» Каждый день прибывали толпы туристов, а мы смотрели на них и думали: надо же, можно прилететь в Сидней на праздники и выйти из самолета, не чувствуя ничего, кроме дискомфорта от разницы во времени.

Адам дал мне время. Я ужинала с Роуэном и Дереком, жалея, что с нами нет Франчески. Лезвие топора не достигло мозга буквально несколько миллиметров. Она по-прежнему находилась в критическом состоянии, как говорили врачи, и следовало еще выяснить, обернется ли ее ранение далеко идущими осложнениями, но жить Франческа точно будет. Ее подержат в палате интенсивной терапии в Сент-Винсенте, пока она не станет достаточно транспортабельна, чтобы отправить ее обратно в Британию. Я хотела навестить Франческу, хотела избавиться от въевшегося в память образа с пробитой головой и пропитанными кровью волосами, но посетителей к ней не пускают, пока ее состояние не стабилизируется.

У нас установился определенный режим, как у отдыхающих на круизном лайнере. Мы встречались за завтраком, обедом и ужином, потом расходились по номерам и никогда не покидали пределов гостиницы. Я заметила враждебное к себе отношение со стороны остальных членов экипажа. Оно казалось мне вполне заслуженным, так что я радовалась, когда кто-нибудь из пассажиров ненавязчиво поддерживал меня. До конца своих дней я не прощу себе того, что совершила.

– Любой поступил бы так же, – сказал Роуэн. Мы пили коктейли после ужина, Дерек уже отправился спать. Мне тоже хотелось спать, но я боялась оставаться одна, опасалась того, что увижу во сне.

– Но не поступили. А я – да.

Меня преследовал предсмертный взгляд Кармелы и бессмысленная гибель Майка, Бена и Льюиса. Столько загубленных жизней.

– Столько спасенных жизней.

Роуэн был учителем математики, и, как я поняла, неплохим. Когда он улыбался, вокруг глаз возникали морщинки, и объяснял он так, что все сразу становилось ясно. Неженатый. Конечно, для меня это не имело никакого значения. «Так и не встретил ту, которая нужна», – с улыбкой произнес Роуэн, потом лицо его посерьезнело, а у меня перехватило дыхание. Мы одновременно отвели друг от друга взгляды, вслух заметив, что пора закругляться. Вскоре разошлись по разным коридорам, каждый в свой номер. Я лежала без сна, слишком уставшая, чтобы заснуть, и размышляла, все ли дальше будет по-прежнему.

На следующий день я позвонила Адаму. Желание видеть его вытеснило злость на то, что он подверг серьезной опасности нашу дочь. Я подумала обо всех тех годах, что врала ему – и всем остальным – о том, почему рассталась с мечтой о небе. Что делало одну ложь хуже другой.

– Я скучаю по тебе, – сказала я.

– Я тоже.

Мне отчаянно хотелось домой. Адам заверял меня, что София в полном порядке, и я ему верила, но связывавшая меня с дочерью нить все туже обвивала мое сердце. Еще один день консультаций, – твердили мне. – Всего денек, а потом можете лететь домой.

Компания «Уорлд эйрлайнс» временно прекратила прямое сообщение с Австралией в знак уважения к памяти погибших и к душевным травмам пострадавших пассажиров. Пересадку мы делали в Шанхае. Акции компании упали на сорок два процента, и я гадала, сколько времени потребуется, чтобы оправиться от нанесенного Миссури и ее сообщниками ущерба. Похоже, это означает, что они в каком-то смысле победили.

Диндар зарезервировал весь бизнес-класс для нашего полета домой, выкупив пустые места, как это делается из соображений безопасности, когда куда-то летит королева. Там разместился наш экипаж и те пассажиры, чьи планы изменились после захвата. Беременная женщина решила вернуться домой к мужу, которому, ввиду сложившихся обстоятельств, дали отпуск на рождественские праздники. Дуг отправился восвояси, оставив Джинни зализывать раны в номере пятизвездочного курортного отеля, который он снял для их «медового месяца».

Роуэн собирался в Сидней для участия в конференции, но на нее он так и не попал.

– Оставаться тут нет смысла, – сказал он, когда ему предложили обратный билет.

Никто из нас и помыслить не мог, чтобы побродить по городу, посмотреть на его достопримечательности. Джейсон Поук тоже вернулся на родину вместе с другими пассажирами, включая семейство с экономбилетами, решившее, что это их единственная возможность когда-нибудь полететь бизнес-классом. В общем, я оказалась не единственной, кто почувствовал острую необходимость вернуться домой к Рождеству.

Финли с матерью сидели в смежных креслах. Сразу после взлета я вручила ему небольшой подарок, и, когда он вскрыл упаковку, глаза его вспыхнули от радости.

– Airpods от «Эппл»! Вот это класс!

– Я думала, тебе понравятся, – улыбнулась я, наблюдая, как он засовывает в уши «затычки» беспроводных наушников.

– Спасибо, вы очень добры, – поблагодарила меня его мать. Она не сводила с него глаз. Когда Финли клонило в сон, мать ложилась на бок, опускала ширмочку между креслами и смотрела, как он спит.

Я беспокоилась за Дерека. Сидела в зале сиднейского аэропорта и вспоминала отчаяние в его голосе, когда мы сгрудились на полу в экономклассе. Конечно, он передумал, но только ли под влиянием изменившихся обстоятельств? Снова взял себя в руки? В день пресс-конференции Дерек сбросил мне ссылку на запись блога в «Твиттере». Там приводились прощальные послания с борта самолета, душераздирающие и полные черного юмора, и я не смогла сдержать слез. Он снова передумал? Это его предсмертная записка?

За несколько минут до того, как объявили посадку, Дерек влетел в зал с легким чемоданчиком и газетой. Ему предложили вести колонку в «Таймс». Дерек сообщил об этом как бы вскользь, но плечи у него расправились, а сам он повеселел. Я обрадовалась, что после всего случившегося ему повезло.

Домой мы летели «по высшему разряду». У нас был психолог и врач, который дал мне снотворное, поскольку я боялась закрыть глаза. Когда я с криком проснулась, обливаясь холодным по́том, Роуэн, как мог, успокоил меня.

Не я одна кричала во сне или вздрагивала, услышав голос пилота, что перед нами зона слабой турбулентности: «Пожалуйста, пристегните ремни». Не только я оглядывала пассажиров, всякий раз убеждаясь, что знаю всех в лицо и никто из сообщников Миссури не смог каким-то образом проникнуть на борт.

Мой чемодан выезжает из-за угла, я делаю шаг к транспортеру, но Роуэн опережает меня.

– Позвольте мне.

Когда мы сворачиваем в зону прилетов, там поднимается оглушительный шум. Вспышки камер щелкают так часто и ярко, что кружится голова, и я рада, что по предложению Роуэна надела, как и он, темные очки. Дурацкое ощущение, будто мы знаменитости какие-то. Но натиск репортеров и досужих зевак просто ужасает, и мне хочется спрятаться. Роуэн ведет меня к выходу, твердой и надежной рукой обняв за талию. Слышатся крики: «Сюда!»

Я вижу разговаривающую по мобильному Элис Даванти. Она рассекает толпу репортеров и шагает к выходу. Полагаю, Элис помчится сразу в редакцию, чтобы написать сенсационный репортаж об угоне десятилетия. В то время как первые пассажиры захваченного лайнера возвращаются в Британию…

– Майна, вам будут предъявлены обвинения по уголовным статьям?

Зал плывет у меня перед глазами, море лиц колышется, то накатываясь, то отступая. Я чувствую, что падаю. Я снова в самолете, открываю дверь кабины пилотов и вижу лицо Майка…

– Врача!

Обморок-выручалочка – так это назовет одна из самых язвительных и едких газет. Нервный срыв после героической посадки – напишет другая. Я могла бы подкинуть им еще заголовки. Объятая ужасом. Терзаемая содеянным. Виновница.

Роуэн помогает мне встать, и я отталкиваю фельдшера, ринувшегося мне на помощь. Я заметила нечто среди табличек с именами и диктофонов журналистов, и это – единственное нужное мне лекарство.

Картонный плакатик с аккуратно выведенными рукой Софии поблескивающими красными буквами:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, МАМА».

По краям плакатика, словно лепестки, липкой лентой приклеены налезающие друг на друга десятки листочков бумаги. Это послания и записки, которые я клала на подушку дочери каждый раз, когда отправлялась в рейс. Она сохранила их все до единого.

Я выпускаю из руки ручку чемодана и бегу со всех ног к плакатику, к своей дочери, к дому.

– Мамочка!

Я подхватываю Софию на руки, крепко прижимаю к себе и плачу, уткнувшись лицом ей в волосы, вдыхая запах ее шампуня, кожи, вбирая в себя ее всю. Мы обе плачем, и тут я чувствую, как меня обнимает рука, столь мне знакомая.

– Ты что так долго? – тихо спрашивает Адам.

Я зажмуриваюсь и с силой выталкиваю из себя все ужасы рейса № 79. С радостью ощущаю привычные объятия мужа и тепло втиснувшейся между нами дочери. Это моя семья. Моя жизнь.

– Простите, я опоздала.

Глава пятьдесят первая

Три года спустя. Адам

– Давай-ка поглядим на тебя. – Майна всматривается в лицо Софии, и я внезапно осознаю, что ей больше не нужно наклоняться. За последнее время дочь очень вытянулась. – Просто чудесно.

– Меня папа причесывал.

– Какой замечательный у нас папа.

По настоянию Софии я учился – смотрел образовательные ролики на «Ютубе». Сегодня попробовал сделать ей укладку-ракушку, где пробор начинается по центру и потом изгибается сначала налево, а затем направо. Кудрявые локоны выступают у Софии под ушами – один побольше, другой поменьше.

– Прекрасно, – улыбается мне Майна, допивает кофе и ставит кружку в раковину.

Миновало полгода, прежде чем мы смогли вернуться в наш дом. Страховка, слава богу, покрыла все, и когда мы наконец вошли в дверь, от случившегося во время пожара не осталось и следа. Новая кухня выглядела совсем по-другому, и мы придвинули шкаф для посуды вплотную к стене, так что даже не заметишь, что в доме есть подвал. Мне повсюду мерещилась Бекка, куда бы я ни шел, но мы все втроем проводили массу времени, выбирая и обсуждая обстановку первого этажа, и я был поглощен заботами о доме.

Батлер дала мне отпуск на Рождество, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, и мы всей семьей отправились из аэропорта в дом отца Майны, где он разложил свернутые полотенца на гостевой кровати, как когда-то делала ее мама. На полу стояла кроватка для Софии с надувным матрасом.

– Пойду кофе сварю, – сказал Лео, оставив нас с Майной посреди комнаты, с чемоданами на полу.

– Я не сообщила ему, что мы не живем вместе, – произнесла Майна.

– София может лечь с тобой. А я на матрасе устроюсь.

– Нет, так нормально. – Она замялась. – Если нормально для тебя.

У меня екнуло сердце.

– В смысле…

Майна кивнула.

Мы спали, постоянно просыпаясь. София перебралась с кроватки и устроилась между нами, свернувшись клубочком. Мне показалось, что для двух людей, чья работа включала умение общаться с другими, мы не очень-то сумели наладить отношения.

Однако в течение следующих нескольких дней мы все-таки немного разговаривали. А когда Лео взял с собой Софию побегать по продуваемому ветром берегу моря, бросая на нас беспокойные взгляды, я подумал, что он, вероятно, все знал.

От службы меня не отстранили. Просто перевели обратно в патрульные с четким приказом инспектора Батлер разобраться в самом себе, а потом вернуться в отдел уголовного розыска. Выдали ходатайство о материальной помощи и направления к психологу и к специалисту по управлению задолженностями. Показания, которые я дал касательно теневых ростовщиков, стали причиной нескольких арестов за незаконную деятельность и лаконичного электронного письма со словами «отличная работа» от Батлер.

Майне не предъявили никаких обвинений относительно захвата самолета, несмотря на охоту на ведьм, возглавленную газетой Элис Даванти. Миновал целый год, прежде чем мы об этом узнали – год бессонных ночей и вопросов а вдруг меня посадят в тюрьму? – но в итоге к нам явились двое скромно одетых мужчин из Королевской прокурорской службы. Они заявили, что не в интересах общества подвергать Майну уголовному преследованию за то, что она открыла дверь кабины пилотов. Однако это решение не уменьшило ее чувства вины. Роуэн направил ее к своему другу, специализировавшемуся на посттравматическом синдроме, и вскоре Майна примирилась с тем, что ее заставили сделать.

Еще медленнее двигалось распутывание клубка того, что произошло с ней во время обучения на пилота. Когда Майна рассказала о Майербридже, мне захотелось кого-нибудь отколошматить или что-нибудь разбить.

– Нам надо подать жалобу в летную школу. Или в органы надзора за авиаполетами.

– Чего мы этим достигнем? – Майна смотрела на это более прагматично, чем я. – Тогда был совсем иной мир. Это сейчас существуют строгие инструкции, правила и нормы – я проверяла.

Она решила все забыть и выбросить из головы. Я последовал ее примеру.

Удивительно, но София была единственной из нас, кто пережил все случившееся без серьезных последствий. Мы повели ее к детскому психологу, и она деловито рассказывала о Бекке, о пожаре и гордилась особой благодарностью, вынесенной ей от лица полиции. Раннее детство Софии научило ее жизнестойкости, вызывавшей у меня и гордость за нее, и печаль. Я надеялся, что когда-нибудь дочь позабудет о случившемся.

– Готовы? – говорит нам Майна. Я гляжу на Софию, и та кивает.

– Готовы, – отвечаю я и беру ключи от автомобиля.

– Меня зовут Сандра Дэниелс. Когда я поднялась на борт самолета, летящего рейсом № 79, то оставила позади прошлую жизнь.

Женщина на скамье подсудимых небольшого роста – чуть выше метра шестидесяти – и почти неузнаваема по сравнению с газетными фотографиями угонщицы, известной всему миру как Замбези. За месяцы пребывания под стражей от ее загара не осталось и следа, волосы вернули себе природный темно-каштановый цвет. Я чувствую, как сидящая рядом Майна напрягается. Дэниелс дает показания первой из обвиняемых. Полагают, что эта часть процесса продлится, по крайней мере, две недели. Утром вызвали для допроса последних свидетелей, включая Софию.

Ей разрешили давать показания по видеосвязи, и немигающие глаза Софии, казалось, занимали пол-экрана. Она смотрела прямо в камеру, и ее волнение выдавало лишь покусывание нижней губы.

– Сколько времени ты провела в подвале, София?

Она нахмурилась:

– Не знаю.

– Долго?

– Да.

– Час? Дольше?

София озирается в поисках помощи, которой не дождется от сопровождающей ее судебного пристава Джудит с коротко подстриженными седыми волосами, которая припасла конфеты, чтобы угостить ими девочку по окончании слушаний. Майна держала Софию за руку, когда они вместе с Джудит шли по лабиринту коридоров к несколько пугающей своей обстановкой комнате для свидетелей. Пока София давала показания, Майна сидела на пластиковом стуле в коридоре, а я, устроившись напротив здания Центрального уголовного суда, смотрел, как моя почти девятилетняя дочь подвергалась перекрестному допросу.

– Гораздо дольше, чем час.

Мы не хотели, чтобы София присутствовала на суде. Ее показания не подвергались сомнению, и хотя шестеро оставшихся в живых угонщиков не признали себя виновными, Бекка сдалась без боя. Ее обнаружили в квартире матери, где она лихорадочно пыталась удалить из лэптопа журнал посещений сайтов и историю поиска, которые напрямую привязывали ее к покупке наручников, какими она приковала меня к трубе в подвале.

– Простите меня, – произнесла Бекка пришедшим арестовывать ее полицейским. Жаль, что не я застегивал на ней наручники.

Именно представитель Королевской прокурорской службы вызвал Софию в качестве свидетеля.

– Она четко выражает свои мысли, – объяснил он, словно для нас это явилось открытием. – Полагаю, София произведет благоприятное впечатление на присяжных.

Ее вызвали не для дачи показаний, а для того, чтобы разжалобить присяжных и перетянуть их на сторону обвинения при помощи серьезных ответов и по-детски наивного и простодушного восприятия и понимания происходившего. Чтобы помочь присяжным осознать реальную угрозу действий угонщиков, пусть их план и окончательно провалился.

– Вопросов больше не имею.

Лицо Софии осталось бесстрастным, но дрожание верхней губы прекратилось, и я наконец вздохнул с облегчением. Она много пропустила в школе. Ее вызывали в суд, что часто заканчивалось ожиданием в течение всего дня, после чего очередь Софии отодвигалась вновь и вновь. Теперь, когда показания дают обвиняемые, мы слушаем их поочередно. София целыми днями сидит в парках или кафе около суда под присмотром меня или Майны. А если нам обоим нужно присутствовать на заседаниях, то за Софией приглядывают Роуэн, Дерек и Франческа, которую она просто обожает.

Франческа находилась на волосок от смерти, но все-таки выкарабкалась и полностью выздоровела. Ее, привязанную к носилкам, с самолета сняли самой первой. Когда уже ждавший вертолет «скорой помощи» оторвался от земли, в дело вступил полицейский спецназ, выводивший каждого угонщика в отдельный бронированный автомобиль.

Через несколько недель после возвращения Майны домой я застал ее за просмотром новостного репортажа, где крохотные фигурки шагали по экрану ее телефона.

– Это кажется каким-то нереальным, – произнесла она.

Потом тихо назвала каждую закованную в наручники фигурку. Ганг, Нигер, Янцзы, Замбези, Конго, Лена. Вслед за ними потянулись пассажиры с пепельными лицами, дрожавшие после пережитого. Вскоре вышел экипаж, щурясь и часто моргая от яркого сиднейского солнца. Совсем не парадная фотография, которую по прибытии прочил им Диндар.

– Хватит, – сказал я Майне, но она покачала головой.

– Мне надо это увидеть.

Майна расплакалась, когда выносили черные пакеты с телами. Роджер Кирквуд, Майк Карривик, Кармела Махон, Бен Нокс, Льюис Джуберт. Теперь их имена знал весь мир, как и имена угонщиков. Вскрытие подтвердило, что обоим сменным пилотам подсыпали тот же препарат, что и Роджеру Кирквуду, первой жертве. Вероятно, один из угонщиков подмешал раскрошенные таблетки в напитки, приготовленные Кармелой для пилотов, которые те взяли с собой наверх, хотя правды мы никогда уже не узнаем. Поскольку Миссури погибла, а из ее плана заговорщики знали лишь то, что им полагалось знать, возникла масса вопросов без ответов. Смену бортпроводников нашли в душном и тесном отсеке для отдыха. Они едва передвигались, чуть не умирали от жажды и были смертельно напуганы, но, к счастью, целы и невредимы. Дверь в их сектор отдыха была заблокирована одним из угонщиков.

Фотографии девяти заговорщиков – восьми с самолета плюс Бекки – четко уместились на странице газеты «Дейли мэйл». Над ними стояли их настоящие имена, а на другой странице разворота поместили карту мира со стрелками, обозначавшими происхождение прозвищ каждого из угонщиков. На сайте газеты «Гардиан» целую неделю провисел контент о критическом состоянии этих рек, сопровождаемый просьбами о пожертвованиях, чтобы газета могла и дальше рассказывать людям о сложившейся ситуации с изменениями климата.

Потребовалось почти три года, чтобы довести дело до суда. Два часа ушло на оглашение всех обвинений, предъявленных подсудимым, сидевшим в два ряда в стеклянном отсеке около боковой стены зала. Подготовка террористических актов, незаконный сбор денежных средств, владение орудиями для террористической деятельности, убийство, создание преступного сообщества, похищение человека… Список продолжался почти до бесконечности, вплоть до использования фальшивых документов – паспортов, добытых Миссури для каждого сообщника.

Сам суд длился пять месяцев. Мы так долго жили последствиями случившегося, что порой я не могу с уверенностью сказать, сумеем ли мы жить как-то иначе, разговаривать о чем-то другом, кроме как о данных на этой неделе показаниях.

Линия защиты Сандры Дэниелс – якобы она не знала об истинных масштабах планов группы – разваливается во время перекрестного допроса. Обвиняемой остается лишь просить смягчения приговора в связи с многолетней психической и психологической травмой вследствие домашнего насилия в семье. Следующие две недели мы слышим похожие самооправдания от остальных обвиняемых: множество обещаний, спланированные пути отхода. В результате складывается картина манипуляции, вхождения в доверие и радикализации со стороны одной женщины.

Миссури.

Каждый след ведет к ней, и хотя форум угонщиков в Даркнете так и не удалось восстановить, полиция обнаружила у Миссури в доме папку с бумагами, связывавшими ее с каждым из сообщников.

В заключительный день слушаний, когда нас вызвали для оглашения судебного вердикта, я оглядываю зал и вижу людей, сделавшихся мне за почти полгода заседаний столь же привычными и даже близкими, как члены моей семьи. Сегодня Дерек в костюме, наверное, позднее ему предстоит брать интервью. Он плавно перешел из печатной прессы на телевидение, в отличие от Элис Даванти, чья карьера в одночасье рухнула после того, как один из пассажиров слил в Интернет видео, где она, не стесняясь в средствах и выражениях, пытается прорваться в уже занятое кресло.

Джейсону Поуку повезло больше. Он принес прочувствованные и страстные публичные извинения за свои прошлые неуважительные и безапелляционные шутки и торжественно пообещал искупить вину за захват кресла во время рейса № 79.

– Когда думаешь, что вот-вот умрешь, – сказал он в программе «Доброе утро, Британия», – то перед глазами проносится вся жизнь. И увиденное отнюдь не наполнило меня гордостью.

Джейсон Поук стал одним из лучших ведущих документальных программ о катастрофах, путешествуя по миру в поисках историй о человеческих судьбах во время цунами, землетрясений и лесных пожаров… Проснувшийся Поук, окрестили его таблоиды. Заново родившийся эмпат.

Кэролайн и Джейми Кроуфорд не вернулись на оглашение вердикта. Джейми уехал сразу после дачи показаний, Кэролайн задержалась, чтобы объявить о создании Фонда молодежного спорта. Их развод проходит тяжело и неприятно. «Его поимели, потому что он имел всех подряд», – написал какой-то таблоид, назвав миллионы, которые Джейми отписал жене на благотворительность, лишь бы та отпустила его на все четыре стороны.

Мне казалось, что СМИ устанут от процесса, однако интерес к нему не ослабевал. Когда угонщики находились под стражей, пассажиры подбрасывали свежие заголовки: «Прошедшая через ад угона австралийская суррогатная чета производит на свет близнецов-лапочек», «Мы отомстим за смерть дочери», – клялись обезумевшие от горя родители Кармелы.

Судья дает всем обвиняемым пожизненное. Хотя на самом деле жизнь он у них отбирает, гарантируя каждому из них минимум сорок лет за решеткой. Я сжимаю руку Софии. Даже Бекке (я по-прежнему называю ее так, несмотря на то, что ее настоящее имя упоминают во всех газетах), самой молодой из подсудимых, будет за шестьдесят, когда она выйдет на свободу. Ни детей, ни карьеры, ни нормальной жизни.

Мы не радуемся. Не испытываем эйфории, выходя из здания суда: долгий процесс выжал из нас весь адреналин. Мы чувствуем лишь огромное облегчение оттого, что все наконец позади.

– Ну что ж, вот и все. – Взгляд у Дерека почти разочарованный. Он хлопает меня по спине, потом неловко, по-мужски, обнимает, прежде чем чмокнуть Майну в щеку. – Храбрая девочка.

Майна немногим позволяет называть себя девочкой, но Дерек входит в их число. Он вписался в нашу жизнь, словно нежданный дядюшка, и мне нравится осознавать, что он тоже воспринимает нас как родню.

– По-моему, теперь очередь Франчески давать ужин? – добавляет он.

– Да, конечно, – отвечает та. – Я сообщу по электронке.

Званые ужины раз в месяц начались как простые посиделки через несколько недель после выхода Франчески из больницы. Идею предложила Майна, чтобы познакомить меня и Софию с Франческой, Роуэном и Дереком. Разговоры там велись самые обычные. Мы болтали о пустяках, тем самым отдаляясь от всего, что и свело нас вместе.

София первой растопила лед.

– А что будет с угонщиками?

– Они сядут в тюрьму, – твердо ответил я.

– Их нужно посадить в самолет и сказать, что он разобьется, чтобы они перепугались так же, как вы. А потом запереть в жутком холодном подвале и поджечь дом, да посмотреть, как им это понравится.

После этой небольшой тирады воцарилось молчание. Я не знал, то ли мне аплодировать чувству справедливости своей дочери, то ли переживать, что воспитываю психопатку. Но когда я взглянул на Майну, та засмеялась.

– Не могу не согласиться. – Она подняла бокал. – За Софию!

– За Софию! – отозвались мы.

– Может, тебе стать судьей, когда вырастешь? – предложил Роуэн, но дочь покачала головой.

– Я буду офицером полиции, – улыбнулась она мне, а потом взглянула на Майну. – И пилотом.

– Многогранная дама, – заметил Дерек.

– А еще защитницей окружной… – София запнулась. – То есть окружающей среды.

С таким же успехом она могла бы сказать «сыграю Макбета» в компании актеров. Дерек вздрогнул, Франческа закрыла глаза, а у Роуэна, обычно невозмутимого, брови взлетели под самую челку.

– Они это в школе проходят, – объяснила Майна извиняющимся тоном. – Ледяные полярные шапки, одноразовый пластик…

– Я в школе главная по переработке отходов.

– И она уговорила торгующее молочными коктейлями заведение перейти на биологически разлагаемые соломинки.

Три пары глаз пристально посмотрели на Софию. Мы к этому привыкли. Даже гордились, словно именно наши гены наградили дочь интеллектуальными способностями, по которым она вдвое превосходила сверстников. А если взгляды были скорее настороженными, нежели восхищенными? Для нас это тоже не беда. Мы любили Софию за ее неординарность, а не за обыденность.

– Ну что ж, – вдруг произнес Роуэн, тихо стукнув кулаком по столу, будто добавляя восклицательный знак. – Лично я считаю, что это просто замечательно. – Он взглянул на Франческу и Дерека, чье удивление понемногу сменялось воодушевлением. – Пять лет…

– Почти шесть, – поправила София.

– Почти шесть лет, а уже реально меняет мир.

– Браво, София! – воскликнул Дерек. – За будущего пилота, офицера полиции и защитницу окружающей среды!

Мы во второй раз за вечер подняли бокалы, прежде чем дочь отправили чистить зубы.

– Ты почитаешь мне сказку?

Майна с готовностью поставила бокал на стол.

– Папа!

Я не смог скрыть охватившей меня радости и пристально вглядывался в лицо Майны, ища там малейший намек на ревность, пока София желала гостям спокойной ночи. Понял, что все-таки значит играть вторую скрипку. Но это ничего. Шла неделя за неделей, и я осознавал, что неверно вел себя с самого начала. Ждал от дочери некой справедливости – равной доли любви, внимания, даже одинакового статуса. Думал о том, что мне надо от нее, а не о том, что ей нужно от меня. От нас обоих. Порой София хочет, чтобы я почитал ей на ночь, иногда – чтобы Майна. Она берет меня за руку, а бывает, что и отстраняется, чтобы находиться подальше. Нарушение привязанности не лечится сразу, но мы уже на пути к успеху.

Первый ужин уступил место регулярным встречам раз в месяц, а к следующему лету превратился в спонтанную игру по жребию, кто принимает, или в обеды в пабе на свежем воздухе. Посторонним сложно понять и десятую долю того, через что нам пришлось пройти; гораздо легче, когда не нужно об этом говорить. К тому же для Софии было полезно узнать, как мы это пережили и что у взрослых тоже случаются неудачи. Мне нравилось смотреть, как дочь увлеченно разговаривала с Франческой или Роуэном, и наблюдать, как она весело смеется, когда серьезное превращалось в абсурд. Я понял, что это хорошо для всех нас.

Теперь мы медленно идем от здания Центрального уголовного суда, толкая друг друга на узеньком тротуаре, после чего забираем телефоны в турагентстве, выступающем в роли своеобразной «камеры хранения» при суде. София болтает с Франческой, показывая на плакаты в витрине.

– Афины. Это в Греции. Рим в Италии. Барбадос… в Африке?

– На Карибских островах.

София хмурится.

– Способная у вас дочь, – замечает Роуэн.

– Уже меня за пояс затыкает, – улыбаюсь я. – Майна вам не рассказывала, что София месяц назад написала письмо нашему парламентарию? И все сама. Получила ответ.

– Невероятно. Бьюсь об заклад, что она пойдет в политику, как вы считаете?

Взгляд у Роуэна открытый, но, тем не менее, я внутренне напрягаюсь.

– Нет, я не игрок, – отвечаю я.

Не знаю, говорила ли Майна остальным о моей игровой зависимости. Да и знать не желаю. Я по-прежнему хожу на консультации, и кроме маленького срыва, когда мы узнали размер ущерба от пожара, за три года я ни разу не играл. Шансы нас троих остаться в живых были почти нулевыми, и больше испытывать судьбу я не собираюсь.

Мы расстаемся на углу. Франческа спешит на электричку, у Дерека встреча с редактором. София прекращает серьезный разговор с Роуэном и вытаскивает из рюкзачка бумажный пакет:

– Это вам.

Роуэн заглядывает внутрь:

– Печенье? Вот спасибо.

– Она все выходные у плиты простояла, – объясняет Майна. – Если честно, то я скоро растолстею так, что в дверь пролезать не смогу.

Я собираюсь сказать Майне, что выглядит она просто фантастически, когда Роуэн возражает на ее шутку.

– Вы просто красавица, – произносит он, и я натянуто улыбаюсь. Что-нибудь сказанное сейчас прозвучит как запоздалое дополнение.

– Ну, пока, – говорю я Роуэну.

Майна недоуменно вздергивает брови, однако Роуэн жмет мне руку и не выказывает обиды от моего внезапного прощания. Интересно, куда он сейчас отправится, с кем поделится судебным вердиктом? Несмотря на его тесную дружбу с Майной и, соответственно, с Софией, я не узнал о нем больше того, что знал три года назад. Не могу точно сказать, кто из нас сохранял дистанцию, Роуэн или я. Мы с ним держались настороженно по отношению друг к другу, словно соперники, а не приятели.

Снова рукопожатия и похлопывания по спине, и Роуэн легонько обнимает Майну. Когда он ее отпускает, его рука задерживается у нее на талии, и я с трудом подавляю желание по-хозяйски взять ее за плечи. Все было бы проще и легче, будь Роуэн человеком необаятельным. Самонадеянным, узколобым или раздражающе заискивающим. Но ничего такого у него в характере нет. Мне и без психолога ясно, что моя настороженность – порождение чувства собственной неполноценности, а не действий Роуэна. Он находился в самой гуще событий, а я – нет. Когда я лежал в подвале, прикованный наручниками к трубе, вверив свою судьбу пятилетней дочери, он вместе с моей женой буквально брал штурмом кабину пилотов. Сразу после всего я поддерживал Майну по видеосвязи, Роуэн же позвал ее на ужин в сиднейской гостинице и держал за руку, когда она рыдала по дороге домой.

Майна честно и откровенно рассказала мне о времени, проведенном с Роуэном.

– Не знаю, что бы я без него делала. И без Дерека и Франчески, – сказала она, но дополнение сделала ради меня, и мы оба это понимали.

– Хорошо, что они были рядом с тобой.

– Удачного возвращения на работу, – теперь говорит Франческа Майне, целуя ее в щеку.

После угона самолета Диндар проявил великодушие по отношению к Майне. Ей дали полугодовой оплачиваемый отпуск, что позволило проводить дни с Софией. Потом перевели на административную работу подальше от аэропорта. Это идеально соответствовало по времени с встречей дочери из школы – никто из нас не был готов к тому, чтобы снова пользоваться услугами сиделки, – но я знал, что Майна скучает по небу.

– По-моему, я захочу вернуться, – однажды произнесла она. – После суда.

– Возвращайся.

Майна улыбнулась и добавила, что я чем-то напоминаю ей отца.

– Конечно, немного страшновато. – Ее все так же мучили кошмары, где присутствовали Миссури и остальные угонщики. – Но нельзя же дать страху одержать верх!

– Как насчет рыбы с жареной картошкой, когда вернемся домой? – предлагаю я, едва Роуэн сворачивает за угол, и мы остаемся втроем.

София расцветает:

– Ура! Если только рыба…

– Выловлена по экологическим нормам. Знаю-знаю.

Моя дочь умна не по годам, а последние три года сделали ее еще умнее. Мы в какой-то мере даже боремся с этим – побуждаем ее играть, совершать глупости и быть ребенком, – однако я горжусь нашей смышленой, увлекающейся и отзывчивой девочкой.

Я вызываю такси и вспоминаю тот день, когда мы шли домой из школы и София отказывалась брать меня за руку. Ей хотелось к Бекке, а не ко мне. Вспоминаю, как мне было обидно и как далеко вперед мы продвинулись с тех пор. Насколько ближе мы с Софией теперь. Злейшему врагу я не пожелаю того, что испытал, но, как говорится, нет худа без добра.

– Я люблю тебя, – говорю я. Подъезжает такси, я открываю дверцу, сначала садятся девчонки, а потом я.

– Я тебя тоже. – Майна сжимает мою руку.

Сидящая между нами дочь вздыхает со счастливым видом:

– А я – нас всех.

Глава пятьдесят вторая

Пассажир 1G

Пожизненное заключение. Признаться, не ожидал такого. Обычное наказание за терроризм, но разве это терроризм – защищать Землю? Разве это терроризм – открывать людям глаза на то, какой страшный урон они своими действиями наносят миру?

Суд отвечает – да, терроризм.

Он не видит разницы между нашим благородным делом и религиозным фанатизмом, между спасением планеты и ее разрушением. Не понимает истины, столь очевидной для тех из нас, кому небезразлично будущее, которое мы оставляем своим детям.

Пройдет сорок лет, прежде чем появится хоть какая-то возможность надеяться на условно-досрочное освобождение. Кто знает, смогу ли дожить до такого срока? Сорок лет за решеткой без всяких контактов с внешним миром. Это варварство и бесчеловечность. Смерть была бы предпочтительнее?

В этом отношении Миссури победила. Она ускользнула. Одолела государство своей смертью.

Вы не думали, что это был план Миссури, верно? Что именно Миссури плела сложную сеть, необходимую для воплощения в жизнь столь масштабного и значимого замысла?

Если бы вы так решили, я бы вас не винил. В конце концов, это оказалось ее рук делом. Она больше представляла себя лидером, нежели просто последователем, и было легко заронить в ней семена вождизма, а потом позволить ей взращивать их. Миссури воображала себя пастырем, в то время как всегда была лишь одной из овец. Если что-то пойдет не по плану, это ее положение гарантировало, что все дорожки приведут к ней, а мои руки останутся чистыми. Наши онлайн-дискуссии были надежно скрыты от посторонних глаз, но я тщательно и методично фиксировал на бумаге каждый контакт, каждое принятое решение, и намеревался пробраться в дом к Миссури после ее отъезда в аэропорт, чтобы подбросить ей в кабинет толстую папку.

Я не первый, кто выталкивает вперед козла отпущения, и, конечно же, не последний. Мы видим подобное сплошь и рядом – от мира гигантских корпораций до сферы большой политики – и наблюдаем, как они падают и сгорают, когда заканчивается их время. А рядом первые лица компаний выходят сухими из воды и инвестируют в новые начинания, и политические фюреры клянутся в верности очередной марионетке. Истинные лидеры никогда не появляются на авансцене, они лишь дергают за ниточки.

Остальные члены группы уважали Миссури. Точнее, уважали ту, кем она себя мнила. Они прислушивались к словам, которые я вкладывал ей в уста, и приняли план, который я позволил ей представить как собственный. Я не силен в словах, написал я ей. У тебя это получится гораздо лучше. Люди к тебе прислушиваются. Ты – прирожденный лидер.

Люди видят то, что хотят видеть. Верят в то, во что хотят верить. Миссури привыкла путешествовать по миру, требуя большие гонорары за речи против несправедливости. Она привыкла к тому, что люди ловят каждое ее слово. Ею двигало непомерное самолюбие, скрывавшее меня в тени.

Сорок лет. Однако…

Повторил бы я все содеянное, зная, что мы потерпим неудачу? Что с грохотом закроются тюремные двери, лишив стольких людей будущего?

За мою жизнь число крупных природных катастроф возросло втрое. Островные народы исчезают под натиском поднимающегося уровня Мирового океана. Становится меньше пчел, этих крохотных опылителей растений, которым мы так многим обязаны. Под угрозой исчезновения из-за климатических изменений находятся две тысячи видов, и этот факт вселяет ужас. Мир умирает.

Итак, повторил бы я все заново?

Без малейших колебаний.

И повторю.

У меня ведь хватило ума, чтобы не попасться.

Конечно, возникали моменты, когда я волновался. Моменты, когда я на несколько мгновений утрачивал над собой контроль и рисковал быть разоблаченным как истинный вдохновитель и разработчик плана. Когда я стоял на коленях около тела молодой стюардессы и зажимал руками рану у нее на шее, сердце у меня буквально выскакивало из груди. Я ожидал легшую мне на плечо тяжелую руку, обвинений и раскрытия правды. Ее убийство было отчаянным шагом на грани безрассудства – любой из пассажиров мог заметить штопор у меня в руке. Но их взгляды были обращены на Миссури. Когда же все стали смотреть на меня, я уже пытался спасти девушке жизнь. Герой, а не преступник.

Расследование велось тщательно, скрупулезно изучались биографии и связи всех пассажиров, и я не раз ощущал, как мне в затылок горячо дышит служба по борьбе с терроризмом. Но все закончилось ничем: я замел следы с умением, которое за многие годы довел до совершенства. Роуэн Фрейзер всегда был образцовым гражданином.

Хотя подобного конца я, естественно, не желал. Мне хотелось, чтобы мы эффектно врезались в оперный театр, чтобы репортажи о наших действиях – о важнейшем за всю историю политическом заявлении – вновь и вновь, в течение нескольких десятилетий, прокручивали на всех континентах, в каждом доме, школе и учреждении. Мне хотелось заголовков в «горячих новостях» и освещения изменений климата столь яркого и бурного, что от него никто бы не скрылся. Миссури тоже этого желала. Она устала от борьбы за справедливость в отношении брата, тоже активиста «зеленых». От попыток заставить людей прислушаться к словам, что стали причиной его гибели более двадцати лет назад. Заключительный акт, сказала она. Ради него.

Я наблюдал, как пассажиры шарахнулись от примитивного маскарада Миссури. Полагаю, нам нужно поблагодарить джихадистов за то, что они породили страшную истерию вокруг проводов вкупе с пластиковыми пакетами. Ее «бомба» представляла собой не что иное, как набитые носками пакетики для отходов собачьей жизнедеятельности, привязанные к эластичной стяжке для багажа, и срезанные с наушников цветные провода. Каждый предмет беспрепятственно прошел через рентгеновский аппарат на входной проверке, а вместе их собрали в туалете самолета.

Наверное, если бы Лена так и не узнала, что взрывчатка – сплошной фейк, этого было бы достаточно, чтобы держать экипаж в узде… Все мы крепки задним умом.

Я делал все, чтобы не позволить Майне ворваться в кабину пилотов. Не принял в расчет ее нелепое желание «искупить» случившееся несколькими часами ранее. Я смог бы ее нейтрализовать. Даже ее и Франческу. Но Майну, Франческу и Дерека? Когда стало очевидно, что они решились провести являвшуюся совершенной импровизацией операцию по спасению самолета и пассажиров, я осознал, что мой последний шанс вызвать столь необходимую нам сенсацию – это присоединиться к ним и вместе с ними проникнуть в кабину пилотов.

Признаться, я надеялся, что у Майны случится эмоциональный срыв. Видел, что к тому идет, и пытался ее всячески подталкивать. Я напомнил Майне о семье, давя на известные мне ее слабые места, когда ей потребовалось сосредоточиться и отбросить все второстепенное. До управления самолетом было уже рукой подать, а наша миссия, казалось, была почти выполнена.

Хватил ли я через край? Реакция Майны на мое давление была чрезвычайно бурной – раздраженные вопли, столь явно не соответствовавшие моему поведению, что я могу лишь полагать, что с ней случилась истерика. Тогда я сдался. Даже самые стойкие войска знают, когда отступить. Перегруппироваться. Лучше выжить, чтобы снова сражаться. И сражаться лучше.

Мы выигрывали небольшие сражения в проигранной войне. После захвата самолета правительство Великобритании запретило использование накопленных перелетных миль – маленький, но значительный шаг к тому, чтобы удержать людей от полетов авиалиниями. Оно также установило налоговые льготы на морскую транспортировку товаров вместо воздушной и повысило НДС на покупки новых самолетов.

Это мы тому причиной, твержу я себе в самые трудные моменты.

И теперь я заявляю вам: Мы тому причиной. Вот в чем сила протеста. Вы никогда не думали, что можете изменить мир и сделать его по-настоящему лучше? Весь мир. Дети ваших детей рассчитывают на вас.

Тем не менее настало время искать новые подходы. Протесты кардинально изменились с той поры, когда мать привезла меня в Гринем-Коммон, изменилось и законодательство, и технологии. Мы можем быть умнее. Тише. И влиятельнее.

В последние несколько лет после нашей попытки захвата самолета я заметил, насколько сильно трансформировалось отношение к проблеме изменений климата. Вы наверняка это тоже видите. Много статей в газетах, документальных фильмов; больше знаменитостей, выступающих в нашу поддержку. Вот он – поворотный момент, и сейчас самое время им воспользоваться.

Но не только мне одному.

Брендинг – это все в нынешнем мире потребления и соцсетей, а я никогда не стремился выступать на первом плане. Нужен кто-то молодой, страстно увлеченный, с чистой и незапятнанной репутацией, сияющей на весь мир.

Кто-то вроде тебя.

Я знаю, ты к этому готова. Ты слышала мое изложение истории и понимаешь глубину проблем. Понимаешь, что главное – это общее дело, а не люди.

Это отнюдь нелегко. Но я буду рядом, за кулисами. Помогу тебе писать речи и готовиться к митингам. Научу тебя увлекать за собой людей своей энергией и чистотой намерений, пока они не станут верить каждому твоему слову. Я буду находиться у тебя за спиной, но вся слава достанется тебе. Ты прославишься на весь мир, заставляя народы внимательно прислушиваться к тебе, поскольку ты есть голос разума. Голос будущего.

Пока считай это ученичеством. Я стану говорить, а ты – слушать. Тем временем ты начнешь покорять сердца, чтобы, когда настанет нужный момент, люди пошли за тобой туда, куда мы захотим их повести. Я покажу тебе, как.

Родители?

София, они тебе не родители. Они – опекуны. Такая же часть твоей семьи, как и учителя, не более. Это их работа – заботиться о тебе. Адам и Майна хотели ребенка, любого ребенка, и тебя особо не выбирали. В отличие от меня.

Да, совершенно верно. Я выбрал именно тебя. Решил рассказать тебе все это, пока остальные наблюдали за судебным процессом. Почему? Я вижу скрытые в тебе способности. Вместе мы изменим мир. И я знаю, что у тебя хватит сил не только встать в авангарде перемен, но на пути к ним переступить через кровь. Я выбрал тебя, чтобы ты стала моей правой рукой, будущим знаменем моей борьбы.

Я выбрал тебя. Ну, что скажешь?

Молодец, девочка. Ты принимаешь верное решение.

На нас смотрят, и мне нужно идти. Не рассказывай им о том, что я тебе говорил, хорошо? Это наш маленький секрет. Просто сиди тихо, и никому ни слова. Будь той, кем они хотят тебя сделать. Пока что.

Когда настанет время, я дам тебе знать.

Эпилог

София

Я сижу в такси, зажатая между мамой и папой. Я как бы сетка посередине теннисного корта, а слова перелетают от мамы к папе и от папы к маме. Туда-сюда.

Они прыгают выше моей головы. Или понимания.

Люди так говорят, если чего-то не понимают. Это выше моей башки. Словно вода, когда тонешь.

Взрослые думают, будто произнесенное ими выше моего понимания. Мол, я маленькая и не слышу, что́ они говорят. Им кажется, я ничего не понимаю. Однажды я слушала разговор папы с Дереком. Тот сказал: «Есть в нем что-то мутное». А папа ответил: «Майна не потерпит о нем ни одного дурного слова». Когда они меня увидели, то как-то внезапно замолчали, а Дерек говорит: «Вы думаете…» А папа отвечает: «Не волнуйтесь, она ничего не поймет».

А вот и нет. Поняла.

Они говорили о Роуэне.

Я не тупая. Слушаю во все уши. Слушаю постоянно, а когда чего-то не понимаю, то догадываюсь или спрашиваю, о чем речь. Почти всегда спрашиваю маму с папой, но иногда… спрашиваю Роуэна.

Роуэн не считает, что я слишком маленькая, чтобы все понимать. Он рассказывает мне об изменениях климата, и почему премьер-министр никуда не годится, почему происходят разные нехорошие вещи. Вроде стрельбы или войны. Многие взрослые меняют голос, когда говорят с детьми, а вот Роуэн нет. Ты умная девочка, и я не хочу относиться к тебе свысока.

Я сама не знаю, умная я или нет. Меня много чего интересует. Я узнаю́, что к чему, а потом мой мозг это запоминает. Типа как еще до того, как Бекка заперла нас в подвале, мы пили чай, папа говорил, как мы с ним станем что-то выпекать, а Бекка сказала, что можно делать печенье из одуванчиков. Есть множество веб-сайтов.

Мама разрешает мне пользоваться Интернетом для поиска рецептов, так что я посмотрела. Бекка была права. Это называется собирательство и означает жизнь на подножном корму. В нем много чего можно съесть. Орехи, ягоды, крапива и прочие травы… Я как-то испекла булочки с желудями. Мама с папой сказали, что им понравилось, но потом я услышала, как папа говорил, что вкус у них такой, словно почистили хомячью клетку. Я тогда чуть не лопнула от злости.

В парке прямо за нашим домом растет крапива, ежевика и съедобные цветы вроде фиалок, вечерниц и штокроз.

Однако наперстянка в пищу не годится. Она ядовитая.

Но откуда мне это знать? Мне же всего девять лет…

Роуэн много чему меня научил. Типа как искать что-то в Интернете, чтобы этого никто не заметил и не узнал. Или же как себя вести, чтобы мама с папой не догадались, что я что-то задумала.

Он хороший актер. Маме он действительно очень нравится, а вот папе – нет, хотя они и жмут другу руки, будто бы дружат. Роуэн говорит, что папа скоро снова начнет играть в лотерею, и посмотри, что случилось в прошлый раз.

Когда мама сказала, что собирается опять начать летать, я подумала, Роуэн что-нибудь ответит – он так разозлился, – но вместо этого чмокнул ее со словами: «Прекрасно, я знаю, какое это важное решение». Потом мы пошли с ним в парк, и он говорил, как мама могла бы протестовать против изменений климата, а вместо этого все газеты пишут о возвращающейся к работе храброй стюардессе.

– Так сказал бы ей, – удивилась я, но Роуэн покачал головой.

– У меня есть план получше.

Он долго-долго не рассказывал мне, что это за план. Вместо этого признался, что у него есть большая тайна, такая, о которой мне нельзя никому говорить. Ни Дереку, ни Франческе. А особенно маме с папой.

Тайна эта была о нем. Об угоне самолета, о Бекке, обо всем. Роуэн очень сожалел о том, что нас заперли в подвале. Сказал, что я должна понять – все это ради лучшего будущего и блага человечества. Когда начался суд, мама с папой часто целый день проводили в зале заседаний, а мы с Роуэном ждали их в кафе и пили горячий шоколад. «Там еще кое-что было, – говорил он. – Думаю, я могу тебе довериться, ты все правильно поймешь». Роуэн выдавал мне по главе в день, словно в сказке на ночь с продолжением.

«Когда настанет время, я дам тебе знать», – однажды сказал он.

Роуэн забыл, что говорил о том, когда сам нарушил закон. Швырнул камнем в полицейского. «Мой возраст избавлял меня от ответственности за содеянное», – объяснил он. Пришлось спросить, что это означает. Ему было девять лет. Слишком мало, чтобы отправиться под арест.

Девять лет – столько же, сколько и мне. Значит, ждать нельзя, так ведь?

На выходных я испекла печенье. Мама была безумно рада, как сама сказала, и довольна тем, что я не принимаю суд близко к сердцу. Папа зашел в кухню, когда я добавляла цветы.

– Что готовим?

Передо мной стояли четыре миски для смешивания, в каждой своя добавка.

– Песочное печенье, – ответила я, – со съедобными цветами.

Меня вдруг бросило в жар: а если они читают мои мысли? Роуэн чувствовал то же самое, когда швырял камнем в полицейского?

– Выглядит обалденно! – воскликнул папа.

Я украсила печенье и коржики лепестками, вдавленными в верхнюю корочку. Желтые от анютиных глазок – на одни, синие от бурачника – на другие, розовые от роз – на третьи.

И на последней закладке – крохотные лиловые лепестки наперстянки.

Роуэн научил меня еще кое-чему: прячь секреты там, куда чаще всего смотрят.

Потом полиция все выяснит. Я не дурочка. Будет расследование, они возьмут кровь на анализ и найдут в ней наперстянку. Поймут, что я положила ее на печенье. Вообще много чего разузнают. И будет подозрительно, что в трех моих закладках были нормальные цветы, а в последней – наперстянка.

Полиция узнает, что это я сделала. Но арестовать меня не сможет.

Мне всего девять лет.

Такси движется вперед и вскоре снова останавливается. Папа вздыхает:

– Быстрее бы пешком дошли.

– София очень устала, – возражает мама. Окошко открыто, и я чувствую жуткий запах выхлопов из окружающих нас машин, эти выхлопные газы буквально душат улицы. – Если мы опоздаем на электричку, мы явно поедим… Сил нет, как есть хочется.

– У меня же есть печенье, – говорю я таким тоном, будто только что вспомнила. Открываю рюкзачок и достаю бумажные пакеты – каждому по одному.

– Что бы мы без тебя делали? – широко улыбается папа.

Я тоже отвечаю улыбкой, но сердце у меня буквально выпрыгивает из груди. Интересно, сколько времени нужно, чтобы умереть от отравления наперстянкой? Очень это больно или нет?

Мы жуем печенье, а наше такси продвигается чуть-чуть вперед.

Дело сделано.

Сейчас я чувствую себя лучше. Порой приходится совершать плохой поступок, чтобы остановить еще большее зло. Так и Роуэн считает.

– Лепестки – просто прелесть, – произносит мама. Она наклоняется к папе, а потом ко мне. – Ой, ты отдала Роуэну свои любимые! – Смотрит на папу и улыбается. – Мне даже кусочка попробовать не удалось!

– Ну, с его стороны было любезно присматривать за мной во время суда, – отвечаю я. – А еще Роуэн рассказал мне много интересных историй. Он живет один, и, по-моему, ему некому выпекать печенье. А мне хотелось, чтобы Роуэн взял с лиловыми лепестками.

Мои родители обмениваются взглядами: «Вот так!» И я точно знаю, что они думают о том, как сильно меня любят. Какая я хорошая девочка.

– Ты очень добрая. – Папа обнимает меня за плечи и прижимает к себе. Я оглядываю их и улыбаюсь своей самой сладостной улыбкой.

– Все нормально. По-моему, Роуэн заслуживает печенья с лиловыми лепестками.

От автора

Порой идея книги довольно долго витает в воздухе, прежде чем более-менее оформится, словно дающее ростки семечко в почве, ожидающее солнечного тепла и влажности. Как и у многих писателей, у меня есть тетрадь с набросками сюжетов, многие из них так и остаются на бумаге. На первых страницах тетради написано несколько фраз. Стюардесса. Угроза захвата самолета. Спасти ребенка или тех, кто на борту?

Вскоре после того, как я набросала эти слова, мне попалась статья о подготовке к первому беспосадочному пассажирскому авиарейсу из Лондона в Сидней. На тот момент самый долгий рейс, которым мне довелось летать, насчитывал тринадцать часов, и мысль добавить к ним еще семь вызывала у меня ужас. Я вспомнила «Убийство в “Восточном экспрессе”» Агаты Кристи, где пассажиры поезда попадают в снежную ловушку, в то время как среди них находится убийца. Сама идея полета на высоте десяти с половиной тысяч метров в самолете, где негде спрятаться, сильно пугает меня, поэтому у меня ушел целый год на то, чтобы об этом написать.

Я люблю путешествовать, и мне повезло, что работа требует от меня часто отправляться в разные места. Однако с недавнего времени меня все больше беспокоит экологический аспект перелетов, и я тщательно взвешиваю, действительно ли каждый из них столь необходим с точки зрения бизнеса. Когда возможно, я езжу поездом и стараюсь как-то компенсировать свои путешествия множеством маленьких перемен дома. Часто сижу в залах аэропортов и смотрю на таких же, как я, пассажиров, стараясь угадать причину их перелетов. Нужно или не нужно лететь – вопрос субъективный, и в процессе написания этой книги мне хотелось проанализировать различные мнения и суждения, связанные с авиаперелетами и защитой окружающей среды. Вскоре разразилась пандемия COVID-19, и страны стали постепенно «закрываться». Самолеты оставались на земле, персонал авиалиний отправляли в вынужденные отпуска или вовсе сокращали. Небо расчистилось. В прошлом году я побывала в тринадцати странах, а в этом году мой дорожный дневник пуст. Было и тревожно, и увлекательно писать об антиавиационном движении в тот момент, когда деятельность этой отрасли почти замерла на нулевой отметке. Меня просто поразил положительный экологический эффект, проявившийся за столь короткое время. Невозможно предугадать, каким мир будет в будущем, однако я совершенно уверена, что способы нашего перемещения по миру изменятся навсегда.

Я отдаю себе отчет в том, что, мягко выражаясь, активные борцы за окружающую среду в моем романе отнюдь не герои. Они – фундаменталисты, а фундаменталисты редко вызывают симпатию и сочувствие. Так зачем писать об экстремистах, а не о множестве ученых и экологов, ведущих ценные изыскания и работающих полностью в рамках закона? Короткий ответ таков: из этого бы получился скучный триллер. Развернутый ответ уходит своими корнями в Оксфорд, в то время, когда я начинала там служить в полиции. Я поступила в полицию в те годы, когда протесты против опытов над животными стали происходить почти ежедневно из-за многочисленных лабораторий, расположенных в университетских корпусах. Работая в правоохранительных органах, человеку необходимо отделять личные убеждения от профессиональных обязанностей. Несмотря на свое личное отношение к опытам над животными, в силу служебного долга я была обязана защищать ученых на переднем крае протестов. Большинство демонстрантов были законопослушными людьми, использовавшими свое гарантированное законом право на протест. Немногочисленные крикуны, однако, к подобной категории не относились. У меня вызывал живейший интерес факт, что людей, настолько озабоченных участью животных, что посвятили этому всю жизнь, в то же время никоим образом не заботили судьбы людей в подожженном ими доме. Нормально ли убить человека, если спасешь животное? А как насчет того, чтобы спасти лес? Или реку?

Позднее я служила офицером конфликтной группы, которая напрямую контактировала с протестующими. Сидела в комнате с представителями Лиги английской обороны, Союза антифашистов или Организации по защите прав отцов и пыталась найти общие точки соприкосновения в наших весьма разных позициях. Эта важная работа научила меня очень многому из того, что называется психологией протеста.

Когда я писала первый черновой вариант этой книги, один из участников акции протеста препятствовал взлету самолета, отправлявшегося рейсом «Лондон – Дублин», и прочитал целую лекцию об изменениях климата, пока экипаж пытался выдворить его с борта. Полагаю, мы увидим еще больше таких протестующих в аэропортах и в самолетах по мере того, как влияние глобального потепления становится все более негативным. Защитники окружающей среды переходят к решительным действиям, стараясь заставить общество услышать их голоса. Каково бы ни было наше мнение о протестах, с наукой спорить трудно (хотя удивительно, что множеству людей это удается). Мы должны действовать сейчас же, чтобы спасти и сохранить планету для будущих поколений. Ездить поездами, запретить одноразовый пластик, есть меньше мяса… Сегодня вы можете привнести в жизнь сотни крошечных перемен, а завтра они обретут огромное значение.

И наконец, несколько слов для поддержки людей с чувствительной нервной системой, которые после прочтения этой книги сто раз подумают, прежде чем сесть в самолет. Сюжет романа – выдумка от начала и до конца. Ваш риск оказаться на борту захваченного самолета в десять раз меньше вероятности быть пораженным молнией. Если у вас нет привычки вести наблюдения за погодой посреди открытого поля, то эта вероятность и вовсе ничтожно мала.

Спасибо, что прочитали книгу. Приятных вам путешествий!

Клэр Макинтош

Content

Клэр Макинтош
Заложница

Пролог

Часть I

Глава первая 8:30. Майна

Глава вторая 9:00. Адам

Глава третья 10:00. Майна

Глава четвертая Пассажир 5J

Глава пятая 15:00. Адам

Глава шестая 17 часов до Сиднея. Майна

Глава седьмая 18:00. Адам

Глава восьмая Пассажир 2D

Глава девятая 12 часов до Сиднея. Майна

Глава десятая Пассажир 6J

Глава одиннадцатая 19:00. Адам

Глава двенадцатая Пассажир 17F

Глава тринадцатая 11 часов до Сиднея. Майна

Глава четырнадцатая Пассажир 1В

Глава пятнадцатая 20:30. Адам

Глава шестнадцатая Пассажир 40C

Глава семнадцатая 10 часов до Сиднея. Майна

Глава восемнадцатая Пассажир 8С

Глава девятнадцатая 9 часов до Сиднея. Майна

Глава двадцатая 21:30. Адам

Глава двадцать первая Пассажир 7G

Глава двадцать вторая 22:00. Адам

Глава двадцать третья 8 часов до Сиднея. Майна

Часть II

Глава двадцать четвертая Пассажир 1G

Глава двадцать пятая Полночь. Адам

Глава двадцать шестая Пассажир 1G

Глава двадцать седьмая 7 часов до Сиднея. Майна

Глава двадцать восьмая Пассажир 1G

Глава двадцать девятая 6 часов до Сиднея. Майна

Глава тридцатая Пассажир 1G

Глава тридцать первая 1:00. Адам

Глава тридцать вторая Пассажир 1G

Глава тридцать третья 5 часов до Сиднея. Майна

Глава тридцать четвертая 2:00. Адам

Глава тридцать пятая Пассажир 1G

Глава тридцать шестая 4 часа до Сиднея. Майна

Глава тридцать седьмая 3:00. Адам

Глава тридцать восьмая 3 часа до Сиднея. Майна

Глава тридцать девятая 4:00. Адам

Глава сороковая Пассажир 1G

Глава сорок первая 2 часа 30 минут до Сиднея. Майна

Глава сорок вторая 5:00. Адам

Глава сорок третья 2 часа до Сиднея. Майна

Глава сорок четвертая 6:00. Адам

Глава сорок пятая Пассажир 1G

Глава сорок шестая 90 минут до Сиднея. Майна

Глава сорок седьмая София

Глава сорок восьмая 30 минут до Сиднея. Майна

Глава сорок девятая 7:00. Адам

Глава пятидесятая Сочельник. Майна

Глава пятьдесят первая Три года спустя. Адам

Глава пятьдесят вторая Пассажир 1G

Эпилог София

От автора