Амор Тоулз

Правила вежливости

Роман

Amor Towles

Rules of Civility

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Cetology, Inc., 2011

© Тогоева И., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Предисловие

Четвертого октября 1966 года мы с Вэлом – нам обоим было тогда уже за пятьдесят – присутствовали на открытии выставки «Много званых» в Музее современного искусства; это была первая выставка фотографических портретов, сделанных Уокером Эвансом[1] скрытой камерой в нью-йоркском метро в конце 1930-х годов.

Выставка явилась событием весьма незаурядным, из разряда тех, которые журналисты, ведущие колонку общественной жизни, называют грандиозными. Мужчины были в смокингах, что как бы перекликалось с черно-белой палитрой фотографий, а женщины – в ярких платьях самой разнообразной длины: от щиколотки до середины бедра. Молодые безработные актеры с безупречно красивыми лицами с ловкостью акробатов подавали на маленьких круглых подносах шампанское. Собственно фотографиями большинство присутствующих почти не интересовались, целиком поглощенные приятной возможностью выйти в свет и развлечься.

Некая молодая особа, явно занимающая в обществе видное положение, была уже изрядно пьяна и, неловко споткнувшись, чуть не сбила меня с ног. Впрочем, в таком состоянии она была здесь далеко не одна. В последнее время даже на официальных приемах стало вполне приемлемым, даже стильным, напиться еще до восьми вечера.

Пожалуй, это не так уж трудно понять. К 50-м годам XX века Америка успела прибрать к рукам чуть ли не весь земной шар, заставив многие страны даже мелочь из карманов вытряхнуть. Европа превратилась в бедную родственницу – сплошные гербы и никаких застолий. А всевозможные неотличимые друг от друга страны Африки, Азии и Южной Америки только-только становились заметны, точно саламандры под солнцем, на картах, развешанных в школьных классах. Правда, где-то еще существовали и коммунисты, но, поскольку Джо Маккарти[2] был уже в могиле, а до Луны вообще пока никто не добрался, русские пока что прокрадывались в основном на страницы шпионских романов.

Так что в те времена все мы были в большей или меньшей степени охвачены неким пьянящим чувством. Мы взмывали в вечерние небеса подобно искусственным спутникам и кружили над нашим городом, двигаясь по внеземной орбите на высоте двух миль, снабжаемые энергией за счет падения иностранных валют и хорошо очищенного алкоголя. За обеденным столом мы что-то орали, стремясь перекричать друг друга, а потом тайком уединялись в пустых комнатах с чужими женами и мужьями. Мы пировали с энтузиазмом и невоздержанностью греческих богов, но утром ровно в 6.30 просыпались с ясной головой и прекрасным настроением, готовые вновь приступить к работе за столами из нержавеющей стали, и чувствовали себя при этом кормчими мировой экономики.

Но в тот вечер в центре внимания был вовсе не знаменитый фотограф. В свои шестьдесят с лишним, исхудав от безразличия к пище настолько, что оказался не в состоянии даже смокинг заполнить собственным телом, Эванс выглядел настолько печальным и невыразительным, словно был не художником, а только что вышедшим на пенсию менеджером среднего звена из «Дженерал моторс». Время от времени кто-то нарушал его уединение, чтобы сделать комплимент выставленным работам или высказать некое замечание, но в целом он по четверти часа подряд в полном одиночестве неловко жался в углу точно самая уродливая девушка на танцах.

Нет, глаза всех были прикованы отнюдь не к Эвансу, а к некоему молодому, но уже лысеющему писателю, недавно ставшему настоящей сенсацией, ибо он накатал роман о любовных похождениях и изменах собственной матери. В сопровождении издателя и рекламного агента он с неприятной улыбкой лукавого неофита принимал комплименты от тесного кружка литературных фэнов.

Вэл с любопытством поглядывал на толпу лизоблюдов, старательно вилявших хвостом перед новомодным писателем. Сам он мог с легкостью зарабатывать $ 10 000 в день, ухитрившись, например, слить воедино швейцарский универсальный магазин и американскую ракетостроительную фирму, но за всю жизнь так и не научился понимать, каким образом подобный болтун способен породить вокруг себя такой шухер.

Видимо, рекламный агент был из тех, кто всегда помнит о своем окружении, ибо он, перехватив мой взгляд, дружески помахал мне рукой. Я помахала в ответ, взяла мужа под руку и сказала:

– Пойдем, дорогой. Давай все-таки и на фотографии посмотрим.

Мы прошли в следующий зал, где было уже не так многолюдно, и стали неспешно обходить его по периметру. Почти все снимки представляли собой сделанные в горизонтальной плоскости портреты одного или двух пассажиров сабвея, сидевших рядом и точно напротив фотографа.

Вот спокойный молодой обитатель Гарлема в шутливо сдвинутом набок котелке и с маленькими французскими усиками.

А вот сорокалетний тип в очках, в пальто с меховым воротником и в широкополой шляпе, придающей ему вид бухгалтера из гангстерской фирмы.

Две незамужние девицы из парфюмерного отдела универмага «Мейси» – обеим хорошо за тридцать – имеют весьма кислый вид, явно понимая, что лучшие их годы уже позади, однако брови у обеих подкрашены, а ресницы и вовсе невероятной длины, как говорится «отсюда и до Бронкса».

Тут некий «он»; там некая «она».

Тут молодое лицо, там – старое.

Этот явный щеголь, а тот одет в убогие обноски.

Эти фотографии, хоть и были сняты более двадцати пяти лет назад, никогда раньше на публике не выставлялись. Эванс, по всей видимости, проявлял должное уважение к личному пространству своих «объектов». Подобное предположение, возможно, звучит несколько странно (или даже излишне самоуверенно), если учесть, что фотографировал он этих людей в таком людном месте, как метро. Но стоит увидеть их лица, глядящие на тебя со стены, и сомнения Эванса становятся понятны. Ведь, если честно, на этих фотографиях как бы зафиксированы мгновения абсолютной душевной обнаженности самых разных людей. Погруженные в свои мысли, уверенные в надежности той маски анонимности, какую они всегда надевают во время ежедневных поездок на метро, и абсолютно не подозревая о фотоаппарате, нацеленном прямо на них, почти все «объекты» невольно раскрывают перед другими свое внутреннее «я».

Любой человек, которому приходится дважды в день ездить на метро, чтобы заработать себе на хлеб насущный, знает, как это происходит: ты садишься в вагон с тем же выражением лица, с каким обычно общаешься с коллегами и знакомыми. С этим выражением лица ты прошел через турникет и раздвигающиеся двери вагона, и пассажиры, сидящие там, практически сразу могут сказать, какой ты на самом деле – самоуверенный, дерзкий или, напротив, осторожный; влюбчивый или равнодушный; обеспеченный или живущий на пособие. Но вот ты нашел себе местечко, поезд движется дальше, приходит на одну станцию, на другую, часть пассажиров уже покинула вагон, их место заняли другие люди, вагон уютно, как люлька, покачивается, и постепенно твоя тщательно оберегаемая внешняя оболочка начинает с тебя соскальзывать. Твое супер-эго как бы растворяется, а мысли переключаются на твои личные заботы и мечты, которые ты как бы перебираешь про себя; мало того, ты словно погружаешься в некую благодатную полудрему, внутри которой, кажется, на задний план отступают любые проблемы и заботы, а их место занимают спокойствие и безмолвие космоса.

Такое случается со всеми. Вопрос лишь в том, сколько кому остановок нужно проехать. Некоторым достаточно двух. Другим трех. Остановки мелькают. Шестьдесят восьмая улица. Пятьдесят девятая. Пятьдесят первая. Центральный вокзал Нью-Йорка Гранд-Сентрал. Какое это все-таки огромное облегчение – несколько минут полной свободы от собственного внутреннего стража, когда взгляд утрачивает определенность, а душа обретает то единственное ощущение настоящего покоя, какое дает лишь изоляция от общения с людьми.

Непосвященным, по-моему, этот фотографический обзор должен был доставить немалое удовольствие. Молодые адвокаты, начинающие сотрудники банков и отважные светские девушки, проходя по залам выставки и глядя на эти фотографии, наверняка думали: Как ловко снято! Какая художественная находка! Наконец-то мы видим истинное лицо человечества!

Но для тех из нас, кто был молод в запечатленный на фотографиях период времени, «объекты» мастера выглядели как призраки прошлого.

* * *

1930-е годы…

Каким же мучительным было это десятилетие!

Мне было шестнадцать, когда разразилась Великая депрессия. Я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать: все мои мечты и ожидания, порожденные волшебным блеском двадцатых годов, оказались с легкостью разрушены. Создавалось впечатление, что Депрессия в Америке была запущена специально для того, чтобы дать Манхэттену урок.

После Катастрофы, как часто именуют этот период, вряд ли можно было услышать, как на тротуар со стуком падают тела голодных, и все же в воздухе словно послышалось некое коллективное «ах!», а после этого сразу наступила мертвая тишина, накрывшая город как снежное покрывало. Огни едва мерцали. Музыкальные ансамбли и всевозможные джаз-банды сложили свои инструменты, и толпы людей потихоньку побрели на выход.

Затем преобладающие ветры сменили направление и теперь стали дуть с востока, принося пыль из Оки[3] и засыпая ею Нью-Йорк аж до Сорок второй улицы. Над городом клубились тучи пыли, оседая на газетных стендах и парковых скамейках, окутывая блаженных и проклятых, как пепел Помпеи. У нас вдруг появились собственные настоящие «Джоуды»[4] – плохо одетые, оголодавшие, точно жители осажденного города, они, с трудом волоча ноги, брели по переулкам мимо разожженных в бочках костров, мимо трущоб и ночлежек, ночуя под опорами мостов и медленно, но упорно продвигаясь в сторону внутренних районов Калифорнии, которые были столь же нищими и неспособными выполнить данные людям обещания, как и все остальные штаты. Нищета и бессилие. Голод и безнадежность. И все это продолжалось до тех пор, пока наш путь не осветило знамение грядущей войны.

Да, фотографические портреты людей, сделанные Уолкером Эвансом в 1938–1941 годах скрытой камерой в нью-йоркском метро, безусловно, являли собой «лицо человечества», но это было лишь одно из его лиц, точнее, лицо того его племени, которое было подвергнуто наказанию.

* * *

В нескольких шагах от нас молодая женщина с удовольствием рассматривала развешанные на стенах фотографии. Ей было максимум года двадцать два. Похоже, каждый портрет вызывал у нее приятное удивление – казалось, она находится в портретной галерее старинного замка, где на нее из рам смотрят величественные лица его обитателей, живших невероятно давно. Она даже разрумянилась от волнения, встретившись с могуществом неведомой ей ранее красоты, и я невольно испытала даже некую легкую зависть.

Я-то эти лица помнила так хорошо, словно видела их только вчера. В глазах застарелая усталость и уныние; взгляды, не ищущие и не встречающие сочувствия. Все это было мне даже слишком хорошо знакомо. Я словно вошла в лобби какого-то отеля в совершенно неизвестном мне городе, и, как неожиданно оказалось, его обитатели своей одеждой и манерой держаться были настолько схожи со мной, что мне стало не по себе: я боялась вот-вот наткнуться среди них на кого-то из тех, кого мне видеть совсем не хотелось.

Между прочим, как раз нечто подобное и случилось.

– Это Тинкер Грей, – сказала я, когда Вэл уже перешел к следующей фотографии.

Он вернулся, подошел ко мне и снова посмотрел на портрет молодого мужчины лет двадцати восьми, плохо выбритого, в сильно поношенной куртке.

Он был худющий, фунтов двадцать ему явно не хватало, и юношеский румянец практически исчез со щек, которые выглядели, прямо скажем, грязноватыми. Зато глаза так и сияли, а взгляд был на редкость живым и целеустремленным, и на губах играла едва заметная улыбка – казалось, он сам внимательно всматривается в лицо того, кто его тайком фотографирует. А может, это он сейчас изучает наши теперешние лица? – вдруг подумала я. Просто взял да и ненадолго заглянул к нам в гости спустя три десятилетия, с легкостью преодолев временную пропасть, полную встреч и разлук. Во всяком случае, выглядел он на редкость естественно.

– Тинкер Грей… – задумчиво промолвил Вэл, что-то смутно припоминая. – По-моему, среди знакомых моего брата был один Грей, только он был банкиром…

– Да, – сказала я. – Это тот самый и есть.

Вэл еще внимательней вгляделся в портрет, проявляя вежливый интерес к человеку, знакомому по давним временам и явно пережившему немало трудностей. Впрочем, у него наверняка возникла пара вопросов, поскольку он знал, как близко я была знакома с этим человеком. Однако он сказал лишь: «Просто поразительно», – и, как всегда, слегка нахмурился.

В то лето, когда мы с Вэлом начали встречаться, нам обоим лишь слегка перевалило за тридцать, то есть мы разминулись в нашей взрослой жизни не так уж сильно, всего на какой-то десяток лет; но оказалось, что и это довольно существенно. За этот период были прожиты целые жизни, иной раз получавшие неправильное направление. Этих лет оказалось достаточно, чтобы, как сказал поэт, «и уничтожить, и сотворить чудо» – или, по крайней мере, оправдать того, чья рука швырнула свой вопрос «тебе на блюдо»[5].

Но Вэл вряд ли относил к числу добродетелей привычку оглядываться назад; он всегда вел себя как истинный джентльмен – и в отношении тайн моего прошлого, и в отношении многого другого.

Но тут я сама решила пойти на уступку и пояснила:

– Тинкер был и моим приятелем. Мало того, какое-то время одним из самых близких моих друзей. Однако мы расстались еще до войны, и с тех пор я даже имени его не слышала.

И Вэл тут же распрямил нахмуренные брови.

Возможно, его успокоила обманчивая простота моих объяснений. Он еще раз и очень внимательно посмотрел на портрет Тинкера и сокрушенно покачал головой, как бы отводя этому случайному совпадению должное место и подтверждая мысль о том, сколь несправедливой к людям была Великая депрессия.

– Просто поразительно, – повторил он, но уже с большим сочувствием. Затем взял меня под руку и мягко повлек дальше.

Время от времени мы на минуту задерживались перед той или иной фотографией и переходили к следующей. Только теперь уже лица этих случайных людей, запечатленных фотографом, мелькали передо мной, не задерживаясь в памяти и практически не привлекая моего внимания – так мелькают перед тобой лица тех незнакомцев, что поднимаются тебе навстречу по соседнему эскалатору. Собственно, я почти не воспринимала их.

Увидев улыбку Тинкера…

Оказалось, что и после стольких лет я к этому не готова. У меня было ощущение, словно меня треснули по башке.

Возможно, виновато просто мое благодушие. Точнее, самодовольство – сладостное, ни на чем не основанное самодовольство крепко стоящей на ногах жительницы Манхэттена, достигшей так называемого среднего возраста, – но, входя в этот музей, я была готова подтвердить под присягой, что достигла в своей жизни поистине идеального равновесия. Наш брак с Вэлом был союзом двух столичных душ и умов, так же плавно и неизбежно устремленных в будущее, как тянутся к солнцу раскрывшиеся цветки нарциссов.

И все же, как оказалось, в данный момент все мои мысли были обращены в прошлое. Отвернувшись от идеалов дня нынешнего и от всех тяжким трудом заработанных благ, я всей душой устремилась назад, к сладостной неуверенности того года со всеми его случайными знакомствами – тогда эти знакомства казались мне совершенно неожиданными и невероятно возбуждающими, но со временем все они обрели некое сходство с судьбой.

Да, на меня прямо-таки нахлынули воспоминания, и передо мной как живые предстали Тинкер, Ив, Уоллес Уолкотт, Дики Вандервайл, Анна Гранден. Перед глазами вновь замелькали, точно при поворотах калейдоскопа, те яркие картинки, что придавали цвет и форму моей жизни в 1938 году.

И я, стоя рядом с мужем, вдруг почувствовала, что хочу сохранить воспоминания об этом времени только для себя.

Но вовсе не потому, что некоторые из этих воспоминаний носили скандальный характер и могли бы шокировать Вэла или даже угрожать нашему гармоничному браку – как раз наоборот, если бы я вздумала разделить их с Вэлом, он, пожалуй, стал бы мне еще дороже. Нет, дело было в том, что мне не хотелось ни с кем этими воспоминаниями делиться. Не хотелось растворять их в словах, не хотелось их обескровливать.

А более всего мне сейчас хотелось остаться одной. Хотелось выйти за пределы того сияющего круга, внутри которого я теперь существовала. Хотелось просто зайти в бар любого отеля и выпить. А еще лучше было бы взять такси и поехать в Виллидж, как у нас называют Гринвич-Виллидж. Поехать просто так впервые не помню уж за сколько лет…

Да, на той фотографии Тинкер выглядел настоящим бедняком. Он выглядел бедным, голодным и явно не имевшим в будущем особых перспектив. Зато он был молод, бодр, полон сомнений и желания их разрешить. В общем, был каким-то невероятно живым.

У меня вдруг возникло такое ощущение, будто глаза этих людей на фотографиях устремлены прямо на меня. Что они наблюдают за мной, эти призраки подземки, усталые и одинокие, с пониманием вглядываясь в мое лицо и обнаруживая на нем следы тех компромиссов, которые всегда придают лицам стареющих людей выражение некой затаенной печали, которая, впрочем, у каждого своя.

И тут Вэл меня удивил.

– Все, идем отсюда, – решительно заявил он.

Я удивленно вскинула на него глаза, и он улыбнулся.

– Идем-идем. Лучше придем еще раз как-нибудь утром, когда здесь не будет такого столпотворения.

– О’кей.

Центральный зал и впрямь оказался битком забит народом, так что нам пришлось огибать его по боковым проходам, а потому на фотографии мы уже почти не глядели. Я лишь мельком замечала глядевшие на нас со стен глаза, и мне казалось, что это глаза заключенных, которые теперь видят мир только сквозь маленькое квадратное окошко в стене своей камеры, максимально безопасной для других людей, оставшихся на свободе. Эти глаза неотрывно смотрели мне вслед и словно спрашивали: А куда это ты так спешишь? И уже почти у выхода из музея одна из фотографий все-таки заставила меня внезапно остановиться.

Я невольно улыбнулась, однако улыбка эта была больше похожа на гримасу.

– В чем дело? – встревожился Вэл.

– Это опять он.

На стене между фотографическими портретами двух пожилых женщин я снова увидела Тинкера. На этой фотографии он был чисто выбрит, на нем было кашемировое пальто, свежая хрустящая сорочка, сшитая на заказ, и галстук, завязанный сложным виндзорским узлом.

Вэл был так удивлен, что, схватив меня за руку, подтащил так близко к портрету, что до него оказалось не больше фута.

– Ты хочешь сказать, что это тот же парень, что и на предыдущей фотографии?

– Да.

– Быть этого не может!

Вэл помчался обратно, желая еще раз рассмотреть первый портрет. И мне даже через забитый народом зал было видно, как внимательно он изучает грязноватое лицо молодого бродяги, выискивая какие-то отличительные детали. Вскоре он вернулся и снова уставился на портрет молодого красавца в кашемировом пальто, чуть ли не утыкаясь в него носом.

– Невероятно! – вырвалось у него. – Неужели это действительно один и тот же человек?

– Пожалуйста, отойдите от произведения искусства, – строго сказал нам охранник.

Мы послушно отошли, но Вэл никак не мог успокоиться.

– Если не знать, так наверняка скажешь, что это два совершенно разных человека.

– Да, ты прав, так оно и есть, – подтвердила я.

– Значит, он все-таки сумел снова встать на ноги!

Вэл внезапно пришел в хорошее настроение, мысленно проделав путешествие от поношенной куртки к элегантному кашемировому пальто и тем самым восстановив свойственное ему оптимистичное отношение к жизни.

– Нет, – возразила я. – Этот снимок был сделан раньше, чем тот, в куртке.

– То есть как?!

– А так. Та фотография сделана позже этой. Уже в 1939 году.

Я ткнула пальцем в табличку.

– Смотри: это снимок 1938 года.

Трудно винить Вэла в том, что он ошибся. Вполне естественно было предположить, что эта фотография, в кашемировом пальто, более поздняя – и не только потому, что она вывешена в одном ряду с более поздними работами Эванса. На этой фотографии 1938 года Тинкер выглядит не только процветающим, но еще и кажется несколько старше своих лет; здесь у него и лицо полнее, и выражение этакое прагматичное, с оттенком всемирной усталости, как если бы в его жизни череда успехов тянула за собой еще и парочку довольно-таки безобразных истин. Тогда как на снимке, сделанном годом позже, он похож на двадцатилетнего юношу мирного, довоенного, времени и кажется полным жизненной энергии, бесстрашным и немного наивным.

Вэла, похоже, смутила подобная метаморфоза.

– Ох, – сказал он, – мне так жаль…

И снова взял меня за руку, сокрушенно качая головой и сочувствуя не только Тинкеру, но и всем нам.

– Значит, как говорят русские, из князей в грязь?[6] – спросил он.

– Нет, – возразила я, – не совсем так.

Нью-Йорк, 1969

Зима

Глава первая

Дружба прежних дней[7]

Был последний вечер 1937 года.

Поскольку никаких лучших планов и перспектив у нас не имелось, Ив, моя соседка по комнате, поволокла меня в «Хотспот»[8], заведение в Гринвич-Виллидж, страстно желавшее называться ночным клубом и расположенное на четыре фута ниже уровня земли.

Обстановка в этом клубе нисколько не свидетельствовала о том, что сейчас канун Нового года. Там не было ни маскарадных шляп, ни ярких ленточек серпантина, ни бумажных труб. В задней части помещения, как бы нависая над маленьким пустым танцполом, джазовый квартет наигрывал популярные мелодии типа «любил-он-забыл-он», но пока без вокалиста. Саксофонист, печальный великан с невероятно черной кожей цвета машинного масла, явно заплутал в лабиринте своего чересчур затянувшегося соло. Однако контрабасист, мулат с кожей цвета кофе-с-молоком и маленькими усиками, придававшими его лицу почтительное выражение, аккомпанировал ему весьма осторожно, стараясь его не торопить. Бум, бум, бум, наигрывал он раза в два медленнее биения человеческого сердца.

Немногочисленные посетители казались столь же заторможенными, как и музыканты. Никому явно и в голову не пришло принарядиться. По углам, правда, сидели парочки, но в целом романтикой и не пахло. Те, что были по-настоящему влюблены друг в друга или в деньги, собрались в кафе «Сосайти» за углом и медленно покачивались в танце под свинги, исполняемые маленьким джаз-бандом. В ближайшие лет двадцать весь мир будет сидеть в таких вот полуподвальных клубах, слушая, как некий мрачный и необщительный солист изливает с помощью своего инструмента собственную душевную боль и неустроенность; но в тот последний вечер 1937 года если вам и приходилось слушать всего лишь квартет, то только потому, что вы не могли себе позволить послушать большой оркестр, или потому, что у вас не было особой причины встречать Новый год радостным колокольным звоном[9].

Нам обстановка в «Хотспот» показалась чрезвычайно уютной.

На самом деле мы толком не понимали, что именно слушаем, но могли с уверенностью сказать, что получали от этого определенную пользу. Такая музыка не пыталась ни пробудить в нас некие надежды, ни погубить их, зато обладала приятным ритмом и большим запасом искренности. Уже одного этого было вполне достаточно, чтобы оправдать наше нежелание остаться дома, и мы отнеслись к нашему визиту в «Хотспот» соответственно: обе надели удобные туфли без каблуков и простые черные платья. Хотя я заметила, что Ив, как бы желая подчеркнуть свое собственное «я», под платье надела свое самое лучшее белье, некогда украденное ею в магазине.

* * *

Ивлин Росс…

Ив была одной из тех удивительных красоток, что рождаются на американском Среднем Западе.

В Нью-Йорке с первого взгляда кажется – и с этим нетрудно согласиться, – что самые соблазнительные его жительницы родом из Парижа или Милана. И все-таки они в меньшинстве. Куда больше красивых женщин приезжает в Нью-Йорк – и порой буквально целыми стаями – из тех американских штатов, где люди отличаются особенно крепким здоровьем; чаще всего названия этих штатов начинаются на букву «И» (Индиана, Иллинойс и т. д.). Там люди с детства имеют в достатке свежий воздух, удобное простое жилище и сколько угодно невежества; в итоге родившиеся среди тамошних кукурузных полей примитивные блондинки вырастают прекрасными, как звездный свет, но имеют вполне человеческий облик: руки, ноги, голову и все остальное. Ранней весной практически каждое утро одна из этих красавиц потихоньку выскальзывает из дверей родного дома, запасшись сэндвичем, завернутым в целлофан, и, подняв руку, останавливает любой автобус дальнего следования, идущий на Манхэттен – в тот великий город, где так приветствуется и ценится все красивое и где, даже если тебя примут и не сразу, по крайней мере, обязательно прикинут, вдруг и ты на что-нибудь сгодишься.

Одним из больших преимуществ, которыми обладали девушки со Среднего Запада, было то, что их порой невозможно было отличить друг от друга и понять, кто из какой семьи. Ничего не стоит, например, отличить девушку из богатой нью-йоркской семьи от девушки из бедных кварталов. То же самое и в отношении уроженок Бостона. Девушки из этих городов различаются хотя бы по выговору и манере держаться. Однако у того, кто родился и вырос в Нью-Йорке, всегда возникает ощущение, что все девушки со Среднего Запада выглядят и разговаривают одинаково. Нет, на самом деле они, конечно, принадлежат к разным классам общества, росли в разных домах, ходили в разные школы, однако их объединяет удивительная покорность, свойственная жительницам Среднего Запада и сводящая практически на нет все их различия в благосостоянии и привилегиях. Или, возможно, эти различия (особенно очевидные у уроженок Де-Мойна, штат Айова, который, как известно, тоже начинается на «I», Iowa) становятся практически незаметны для нас в связи с невероятным разнообразием собственно нью-йоркских социоэкономических страт – они, подобно тысячам слоев ледниковых образований, начинаются с мусорного ящика в Бауэри[10] и заканчиваются в райском пентхаусе. В общем, нам, ньюйоркцам, все эти девушки казались типичной деревенщиной: чистенькие, с вытаращенными от удивления глазами и страшно богобоязненные, хотя и не без греха.

Ив принадлежала как раз к верхней экономической страте общества Индианы. Ее отец ездил в офис на автомобиле, предоставленном компанией, а ей подавали на завтрак бисквиты, нарезанные в кладовой негритянкой[11] по имени Сэйди. Ив два года проучилась в пансионе благородных девиц и целое лето провела в Швейцарии, якобы изучая французский язык. Однако, войдя в бар и впервые ее увидев, вы не сумели бы определить, кто она: выросшая на кукурузном хлебе охотница за состоятельным женихом или миллионерша, любящая всласть покутить. Единственное, что вы наверняка поняли бы сразу, – перед вами настоящая красавица. А значит, возможность знакомства с этой девушкой – дело не такое уж сложное.

Ивлин, естественно, была натуральной блондинкой. Ее чудесные волосы, ниспадавшие на плечи, летом выгорали до цвета сухого песка, а к осени приобретали золотистый оттенок, соответствуя цвету зрелой пшеницы в ее родной Индиане. У нее были тонкие черты лица, ярко-голубые глаза и маленькие ямочки на щеках, так идеально расположенные, что казалось, будто к внутренней стороне каждой щеки у нее прикреплен маленький стальной кабель, который слегка втягивал щеку, когда Ив улыбалась. Правда, ростом она была невелика, всего пять футов пять дюймов, зато отлично умела танцевать на высоких каблуках и ловко сбрасывала с ног туфельки, едва усевшись на колени к своему кавалеру.

Надо отдать ей должное, в Нью-Йорке Ив вела исключительно честный образ жизни. Она прибыла туда в 1936 году, захватив с собой достаточно отцовских денег, чтобы снять отдельную комнату в пансионе миссис Мартингейл, а затем, отчасти воспользовавшись отцовскими связями, получила место ассистента по маркетингу в издательстве «Пембрук Пресс», рекламируя как раз те книги, читать которые старательно избегала в школе.

На второй вечер своего пребывания в пансионе Ив, садясь за стол, случайно задела тарелку со спагетти и все ее содержимое вывалила мне на колени. Миссис Мартингейл, сообщив нам, что пятна лучше всего выводить белым вином, принесла из кухни бутылку столового шабли и отправила нас в ванную комнату. Мы немножко побрызгали вином на мою юбку, а остальное выпили, сидя на полу и подпирая спинами дверь.

Как только Ив получила на работе свой первый чек, она решила не только отказаться от отдельной комнаты, но и свои расходы перестала оплачивать за счет отца, обретя уверенность в собственных силах. Однако уже через несколько месяцев отец прислал ей конверт с пятьюдесятью десятидолларовыми купюрами и нежным посланием, в котором говорилось, как он ею гордится. Деньги Ив моментально отправила обратно, причем с такой поспешностью, словно они были заражены туберкулезной бациллой.

– Я готова перенести любые тяготы, – сказала она, – но не выношу, когда меня пытаются прижать к ногтю.

И теперь мы уже вместе старались выжить любыми способами. Мы до последней крошечки съедали все, что подавали в пансионе на завтрак, а ланч попросту пропускали, оставаясь голодными. Мы обменивались одеждой с девушками с нашего этажа. Мы сами друг друга стригли. А вечером в пятницу позволяли парням, которых даже и целовать-то не собирались, угощать нас выпивкой; правда, если кто-то угощал нас обедом, такого щедрого можно было и поцеловать разок, не имея, впрочем, ни малейшего намерения целовать его дважды. Иногда в дождливые среды, когда «Бендел»[12] был битком набит женами обеспеченных людей, Ив, надев свою лучшую юбку и жакет, отправлялась туда, поднималась в лифте на второй этаж и, зайдя в примерочную, запихивала себе в трусики украденные шелковые чулки. А когда нам случалось опоздать с оплатой жилья, именно она играла роль плакальщицы: стоя у дверей миссис Мартингейл, ручьем лила слезы, пресные, как вода Великих Озер.

* * *

А в канун Нового года наш первоначальный план на вечер состоял в том, чтобы растянуть имевшиеся в наличии три доллара, насколько это будет возможно. Заморачиваться с парнями мы не собирались. Слишком многие из них в течение 1937 года уже попытали счастья в нашей компании, ну а на тех, кто опоздал это сделать, тратить последние часы уходящего года нам совершенно не хотелось. Мы собирались уютно посидеть в этом недорогом баре, где к музыке относились весьма серьезно, где к двум симпатичным девушкам никто не приставал и где джин был достаточно дешев, чтобы мы могли хотя бы раз в час заказать себе по мартини. Мы, правда, намеревались курить несколько больше, чем это позволяется в приличном обществе, а после столь скромной встречи Нового года попросту сходить на Вторую авеню в украинскую столовую, где даже среди ночи подавали дежурное блюдо всего за пятнадцать центов – кофе, яйца и тост.

Однако к половине десятого оказалось, что мы пьем уже «одиннадцатичасовой» джин. А в десять «выпили» и предполагаемые яйца с тостом. На двоих у нас оставалось четыре «никеля», и во рту с утра не было ни крошки. В общем, решили мы, пора начинать импровизировать.

Правда, Ив уже и так занялась делом – строила глазки басисту. Это у нее было что-то вроде хобби. Ей нравилось хлопать ресницами, кокетливо поглядывая на музыкантов, когда они играют, а в перерывах между музыкальными номерами спрашивать, не найдется ли у них сигареты. Этот басист был, безусловно, весьма симпатичным, даже, пожалуй, красивым той необычной красотой, которая свойственна большинству креолов, но он был настолько поглощен исполнением своей музыкальной партии, что порой, забывшись, играл, глядя в жестяной потолок. Похоже, чтобы привлечь его внимание, требовалась не иначе как Господня воля, ибо Ив уже буквально из кожи вон лезла, но у нее по-прежнему ничего не получалось. Я попыталась ее отвлечь и предложила «завоевать» бармена, но прислушаться к голосу разума она оказалась не в настроении. Она просто закурила и бросила спичку через плечо – «на счастье». Теперь нам поскорее нужно отыскать какого-нибудь доброго самаритянина, подумала я, иначе мы тоже будем вынуждены строить глазки жестяному потолку.

И как раз в этот момент в клуб вошел он.

Ив заметила его первая. Она в это время отвернулась от сцены, чтобы отпустить какое-то замечание в адрес музыкантов, и увидела его, глядя мне через плечо. Она тут же пнула меня под столом в лодыжку и слегка мотнула головой, указывая на нового посетителя. Я чуть передвинула свой стул и украдкой скосила в ту сторону глаза.

Выглядел он потрясающе. Рост – полных пять футов десять дюймов; черный смокинг; на руке роскошное пальто; волосы каштановые, глаза синие, а на каждой щеке ровно в центре небольшое, как звездочка, пятнышко румянца. Легко можно было себе представить, как один из его предков стоял, скажем, у руля судна «Мейфлауэр»[13], привычно устремив взор к линии горизонта, а соленый морской ветер шевелил его густые волнистые волосы.

– Чур, мой! – тихо сказала Ив.

Застыв на несколько мгновений у входных дверей, он дал глазам возможность привыкнуть к царившему в клубе полумраку, а затем с этой удобной позиции принялся высматривать кого-то среди собравшихся. Он явно пришел сюда для того, чтобы с кем-то встретиться, и, судя по выражению его лица, был несколько разочарован, не обнаружив того, кто был ему нужен. Когда он сел за соседний с нами столик, то первым делом еще раз внимательно осмотрел зал, а затем коротким жестом подозвал официантку, небрежно бросив свое пальто на спинку стула.

О, это было прекрасное пальто. Из кашемира цвета верблюжьей шерсти, но, пожалуй, чуть светлее, примерно как кожа того басиста; новенькое, без единого пятнышка, словно он впервые надел его и пришел сюда прямиком от портного. Стоило это пальто, должно быть, долларов пятьсот. А может, и больше. Ив просто глаз с него не сводила.

Официантка осторожно приблизилась к новому клиенту, поглядывая на него, как кошка из-за угла дивана в гостиной. На мгновение мне даже показалось, что она сейчас выгнет спину и начнет требовательно царапать когтями его рубашку. Приняв заказ, она чуть отступила назад и наклонилась, чтобы он мог полюбоваться тем, что у нее под блузкой. Однако он, похоже, не обратил внимания на ее ухищрения.

Он заказал скотч тоном вполне дружелюбным и вежливым, уже одним этим оказав официантке чуть больше внимания, чем полагалось. Ожидая, пока ему принесут виски, он откинулся на спинку стула и снова принялся изучать зал. Взгляд его постепенно переместился с барной стойки на джаз-оркестр, и тут он краем глаза заметил Ив. Она все еще не сводила глаз с его пальто. Увидев, куда она смотрит, он смущенно покраснел, поняв, что, высматривая в толпе присутствующих нужного ему человека и подзывая официантку, не заметил, что бросил свое пальто на спинку стула, стоявшего за нашим столом.

– Ох, простите, – сказал он. – Впрочем, с моей стороны это поистине непростительная небрежность!

Он встал, собираясь перевесить пальто, но мы хором заверили его:

– Нет, нет, все в порядке! Здесь все равно никто не сидит. Вам незачем беспокоиться.

Он помолчал, потом спросил:

– Вы уверены?

– Абсолютно, – сказала Ив.

Вновь появилась официантка с заказанным скотчем. Она уже повернулась, чтобы уйти, когда он вдруг попросил ее задержаться, а нам предложил выпить что-нибудь с ним вместе – «в последний раз в старом году», как он изящно это сформулировал.

Нам уже было совершенно ясно, что для него минувший год был таким же, как это дорогое пальто, – удачным, с успехами в работе и свидетельствами немалых доходов. Все повадки этого молодого мужчины говорили о том, что он абсолютно уверен в себе, но при этом питает этакий демократический интерес к тому, что его окружает; кроме того, в нем чувствовалось спрятанное в глубине души дружелюбие, свойственное обычно только тем представителям молодого поколения, которые выросли в обществе людей обеспеченных, знающих себе цену и умеющих должным образом держаться. Таким людям даже в голову не приходит, что их присутствие может оказаться нежелательным в некоем непривычном для них окружении – и, как результат, они действительно крайне редко в таком окружении оказываются.

Когда мужчина первым предлагает двум привлекательным девушкам выпить с ним вместе, можно ожидать, что он заведет с ними разговор вне зависимости от того, кого именно он ждет. Но наш прекрасно одетый самаритянин и не подумал заговорить с нами. Один раз отсалютовав бокалом в нашу сторону и дружески нам кивнув, он затем принялся по глоточку цедить виски, все свое внимание обратив на музыкантов.

После того как те исполнили еще две популярные мелодии, Ив начала беспокойно ерзать, то и дело посматривая в сторону этого красавчика и ожидая, что он хоть что-нибудь нам скажет. Хоть что-нибудь. Один раз, правда, невольно встретившись с ней глазами, он вежливо улыбнулся. Я была почти уверена: как только музыканты доиграют очередную мелодию, Ив первой начнет с ним разговор, даже если для этого ей придется «нечаянно» опрокинуть свой стакан с джином прямо ему на колени. Однако и этой возможности ее лишили.

Завершив очередной номер, музыканты впервые за последний час сделали более длительную паузу, во время которой саксофонист вдруг пустился в разъяснения насчет следующей композиции. У него был густой, сочный бас, который отлично подошел бы проповеднику. Он рассказал, что эта новая композиция, имеющая непосредственное отношение к Африке, посвящена пианисту с Тин Пeн Эллей[14] по имени Хокинс Серебряный Зуб, умершему в тридцать два года. Называлось это произведение «Тинканнибал».

Легкими туго переплетенными звуками саксофонист как бы наметил нужный ритм, и барабанщик тут же поймал его и поддержал с помощью своих щеток. К барабанщику присоединились пианист и басист, а саксофонист слушал своих партнеров, качая в такт головой, а потом и сам влился в синкопированную, будто скачущую легким галопом мелодию, постепенно перехватывая инициативу. Затем саксофон вдруг резко вскрикнул, как если бы кто-то его испугал, а сам исполнитель мгновенно перемахнул через ограду и исчез.

Лицо у нашего соседа было растерянным, как у туриста, которому жандарм объясняет, что он совершенно заблудился. Случайно встретившись со мной глазами, он изумленно пожал плечами, и я засмеялась. Он тоже засмеялся и спросил:

– Ну а мелодия-то в этом произведении была или нет?

Я чуточку придвинулась к нему, притворившись, будто плохо его расслышала, и даже немного наклонилась, но все же не так низко, как та официантка.

– Что вы сказали?

– Да мне просто интересно, была ли там какая-то мелодия.

– А, мелодия как раз на минутку вышла. Покурить, наверное. Ничего, она скоро вернется. Если я не ошибаюсь, вы ведь не музыку слушать сюда пришли?

– Неужели это так заметно? – застенчиво улыбнулся он. – Вообще-то я брата ищу. Вот он как раз фанат джаза.

Я даже через стол слышала, как нервно затрепетали ресницы Ив. Роскошное кашемировое пальто и новогодняя встреча с братом. Разве любой девушке этого не достаточно?

– Не хотите ли, пока ждете его, к нам присоединиться? – спросила она.

– О, не хотелось бы вам навязываться…

(Ну вот, теперь еще и слово «навязываться»! Мы такие выражения далеко не каждый день слышали.)

– Но вы нам ничуть не навязываетесь, – упрекнула его Ив.

Мы немного подвинулись, освобождая ему место, и он перебрался за наш столик.

– Теодор Грей, – представился он.

– Ого! Теодор! – воскликнула Ив. – Даже Рузвельт именовал себя Тедди.

Теодор рассмеялся.

– Друзья зовут меня Тинкер[15].

Ну, разве так трудно было догадаться? Представители WASP[16] очень любят давать своим детям прозвища, соответствующие самым обычным профессиям: Тинкер. Купер. Смифи. Возможно, для них это звучит как эхо семнадцатого века, когда их предки, высаживаясь в Новой Англии в сапогах с кожаными петельками на голенищах, были представителями тех самых, связанных с ручным трудом профессий, которые обеспечивали им не только крепкое здоровье, но и такую ценимую Господом добродетель, как скромность. А может, это просто способ вежливо подчеркнуть, что именно им на роду написано получить от жизни все.

– Меня зовут Ивлин Росс, – сказала Иви, ловко забрасывая крючок с помощью своего полного имени. – А ее Кейти Контент.

– Кейти Контент! Ничего себе! И вы действительно всем довольны[17]?

– Ничуть.

Тинкер поднял свой стакан с дружеской улыбкой.

– Ну, тогда выпьем за то, чтобы нам в 1938 году быть всем довольными.

* * *

Братец Тинкера так и не появился, что было нам только на руку. Около одиннадцати Тинкер подозвал официантку и заказал бутылку шампанского.

– У нас тут «баббли»[18] сроду не водилось, мистер, – удивилась она. Она вообще вела себя гораздо сдержанней, поскольку Тинкер пересел за наш столик.

И тогда он решил присоединиться к нам и заказал всем джин.

Ив явно была в ударе и рассказывала всякие смешные истории о двух девицах, с которыми вместе училась в своем пансионе. Девицы соперничали за звание королевы бала на встрече выпускников[19] – примерно так соперничали Вандербильт и Рокфеллер, решая, кому называться самым богатым человеком в мире. В итоге одна из девиц запустила в дом соперницы скунса, когда там состоялась праздничная вечеринка с танцами. Соперница ответила тем, что в день славного шестнадцатилетия «подруги» вывалила тачку навоза на лужайку прямо под окнами ее дома. В итоге матери обеих устроили драку на крыльце церкви Святой Марии, словно соревнуясь в ловкости и количестве выдранных друг у друга волос. Преподобный отец О’Коннор, которому следовало бы быть осмотрительней, попытался вмешаться, но тут досталось и ему самому.

Тинкер так хохотал, что возникало ощущение, будто ему давно уже вообще не доводилось смеяться. Это искреннее веселье словно высветило все его Богом данные черты – улыбку, глаза, чудесный румянец на щеках.

– А что о себе расскажете вы, Кейти? – спросил он.

– Кейти у нас выросла в Бруклине, – поспешила сообщить ему Ив таким тоном, словно этим можно было хвастаться.

– Правда? Ну и как это было?

– Да так себе, – ответила я. – Во всяком случае, не уверена, что у нас выбирали королеву бала.

– Даже если б у вас и был такой праздник, ты бы все равно на него не пошла, – заявила Ив и, наклонившись к Тинкеру, конфиденциальным тоном сообщила: – Кейти – самый настоящий книжный червь. Если сложить в стопку все книги, которые она за свою жизнь прочитала, то и до Млечного Пути достанешь.

– До Млечного Пути!

– Ну, может, до Луны, – согласилась я.

Ив предложила Тинкеру сигарету, но он вежливо отказался, однако, не успела она поднести свою сигарету к губам, как у него наготове была зажигалка. Из чистого золота. И с выгравированными инициалами.

Ив отклонила голову назад и, собрав губы трубочкой, выпустила в потолок струю дыма. Потом спросила:

– Ну, Теодор, теперь ваша очередь о себе рассказывать.

– Пожалуй, стопки тех книг, которые я за свою жизнь прочитал, хватит, только чтобы удобней было садиться в такси.

– Нет, я не о книгах спрашиваю, – сказала Ив. – О себе-то вы можете что-нибудь нам рассказать?

И Тинкер рассказал. По его краткому рассказу было легко понять, что перед нами типичный представитель элиты: родом из Массачусетса; учился в колледже Провиденса; затем работал в одной маленькой фирме на Уолл-стрит – а точнее, родился Тинкер в Бэк-Бей, учился в Университете Брауна и теперь работает в банке, основанном его дедушкой. Обычно подобная попытка чуть отклонить магнитную стрелку выглядит настолько неискренней, что это действует на нервы, но с Тинкером все было иначе: казалось, он искренне боится, что тень Лиги Плюща[20], в одном из университетов которой он получил свой диплом, может испортить нам все веселье. Завершил он тем, что сказал, что живет в верхнем городе.

– Где именно? – с «невинным» видом спросила Ив.

– 2-11-Сентрал-Парк-Вест! – чуть смущенно сказал он.

2-11-Сентрал-Парк-Вест! «Бересфорд»! Знаменитое здание! Двадцать два этажа роскошных квартир, расположенных террасами!

Ив под столом снова пнула меня в лодыжку. Впрочем, у нее хватило здравомыслия сменить тему. Она стала расспрашивать Тинкера о брате. Какой он? Старше или моложе? Выше ростом или ниже?

Оказалось, что Генри Грей старше Тинкера и ниже его ростом. Он художник, живет в западной части Гринвич-Виллидж. Когда Ив спросила, каким словом его лучше всего можно охарактеризовать, Тинкер, немного подумав, назвал слово «непоколебимый» и пояснил, что его брат всегда знал, кто он и чего хочет.

– Звучит несколько утомительно, – сказала я.

Тинкер засмеялся.

– Да, наверное, не правда ли?

– И, пожалуй, скучновато, – предположила Ив.

– О нет! Он – личность определенно не скучная.

– Ну а нам, видно, так и суждено колебаться из стороны в сторону, – сказала я.

В какой-то момент Тинкер извинился и вышел. Прошло пять минут, потом десять. Мы с Ив уже начали немного нервничать. Вряд ли он был из тех, кто способен подставить девушек и вынудить их расплатиться по счету, но четверть часа в общественной уборной – это даже для девушки слишком долго. Нас уже начинала охватывать паника, когда он наконец объявился. Раскрасневшийся. Пахнущий холодом. Казалось, даже ткань его дорогого смокинга пропиталась ледяным нью-йоркским воздухом. Он держал за горлышко бутылку шампанского и сиял, как школьник-прогульщик, которому удалось поймать рыбу за хвост.

– Удалось-таки! – воскликнул он и тут же вытащил из бутылки пробку. Пробка ударила в жестяной потолок, что вызвало массу недовольных взглядов, и только басист кивнул нам и улыбнулся, сверкнув зубами из-под усиков и подбодрив нас ритмичным бум-бум-бум на контрабасе.

Тинкер разлил шампанское по нашим пустым бокалам.

– Теперь нам нужно решить, за что будем пить.

– У нас тут сроду никто ничего не решает, мистер.

– А лучше, – предложила Ив, – давайте что-нибудь пожелаем друг другу.

– Гениально! – сказал Тинкер. – Чур, я первый! В 1938 году вы обе…

Он оглядел нас с головы до ног.

– …должны перестать быть такими стеснительными.

Мы обе рассмеялись.

– Ладно, – сказал Тинкер. – Теперь ваша очередь.

Ив не заставила себя ждать.

– А вам в новом году хорошо бы выбраться из проторенной колеи!

Она даже бровь приподняла и чуть прищурилась, словно бросая ему вызов. На мгновение Тинкер оторопел. Ив явно задела в его душе некую чувствительную струну. Потом он медленно кивнул, улыбнулся и сказал:

– Какое чудесное пожелание! Но, пожалуй, для кого-то другого, а не для себя самого.

Близилась полночь, с улицы все более отчетливо доносился шум веселящейся толпы и гудки автомобилей, и мы решили присоединиться к общему веселью. Тинкер щедро расплатился новенькими купюрами[21]. Ив схватила его шарф и повязала им себе голову как тюрбаном. Затем, слегка спотыкаясь, мы пробрались между столиками и вышли в ночь.

Снаружи все еще шел снег.

Ив и я заняли позицию по обе стороны от Тинкера, взяли его под руки и прислонились к его плечам, словно прячась от холода. Мы повели его по Уэверли в сторону парка Вашингтон-сквер, откуда доносился веселый шум. Когда мы проходили мимо какого-то стильного ресторана, оттуда вышли две пары средних лет и уселись в поджидавший их автомобиль. Когда они уехали, швейцар, заметив Тинкера, сказал:

– Еще раз спасибо вам, мистер Грей.

Вот, оказывается, где был источник нашего шампанского, полученного благодаря щедрым чаевым!

– Вам спасибо, Пол, – откликнулся Тинкер.

– Счастливого Нового года, Пол, – сказала Ив.

– И вам того же, мэм.

Припудренные снежком, улицы вокруг Вашингтон-сквер выглядели совершенно волшебно. В белые одежды нарядились деревья и ворота в парк. Некогда фешенебельные особняки из песчаника, которые летом обычно несколько утрачивали свой лоск, сейчас ненадолго приободрились, словно окутанные флером сентиментальных воспоминаний. В доме № 25 занавески на втором этаже были раздвинуты, и оттуда словно выглядывал с застенчивой завистью призрак Эдит Уортон[22]. Милая, проницательная, бесполая, она наблюдала и за нашей идущей мимо ее окон троицей, думая о том, когда же любовь, которую она так искусно воображала, наберется храбрости и постучится в ее дверь. Когда она явится к ней в неурочный час и станет требовать, чтобы ее впустили, а потом, протолкнувшись мимо дворецкого, ринется вверх по пуританской лестнице, настойчиво зовя ее, Эдит, по имени.

Боюсь, что никогда.

Чем ближе мы подходили к центральной части парка, тем более конкретные формы начинало приобретать столпотворение у фонтана. Собственно, это была толпа студентов университета, собравшаяся, чтобы как можно громче отметить наступление Нового года. Дешевый оркестрик наяривал регтайм. Почти все молодые люди были во фраках, с галстуком-бабочкой, и только четыре новичка-первокурсника были в коричневых свитерах, украшенных греческими буквами[23], и выполняли функции официантов, пробираясь сквозь толпу и наполняя бокалы. Какая-то молодая женщина, на которой было явно маловато одежды, старательно изображала дирижера оркестра, но музыканты то ли по неопытности, то ли из полного безразличия все время исполняли одну и ту же мелодию, повторяя ее снова и снова.

Внезапно музыка смолкла, подчинившись взмаху руки какого-то молодого человека, вскочившего на садовую скамью с мегафоном в руках. Держался он на редкость самоуверенно и был похож то ли на старшину шлюпки, то ли на инспектора манежа в цирке для аристократов.

– Дамы и господа, – провозгласил он, – очередной годовой цикл вот-вот завершится!

Взмахнув рукой, он подал знак кому-то из своей когорты, и на скамье рядом с ним появился пожилой мужчина в серой робе, с мощной искусственной бородой из ваты и с картонной косой в руках. Он был похож на Моисея в спектакле Школы драматического искусства. Но на ногах держался уже, пожалуй, не слишком уверенно.

Бодрый молодой человек, похожий на инспектора манежа, достал длиннющий свиток, конец которого доставал до земли, развернул его и начал строго перечислять старцу в серой робе его проступки и достижения, имевшие место в 1937 году: рецессия… Гинденбург…[24] тоннель Линкольна![25]Затем, вновь воздев свой мегафон, он стал призывать 1938 год скорее явить себя. Откуда-то из-за кустов появился еще один грузный член студенческого братства, облаченный всего лишь в подгузник, взобрался на скамью и, веселя толпу, попытался продемонстрировать мускулы. В этот момент у старика в серой робе начала отваливаться борода; сперва она повисла на одном ухе, и стало видно, какое у «старого года» худое, мрачное и плохо выбритое лицо. Это, должно быть, был какой-то пьяный бездельник или безработный, которого студенты извлекли из дальней аллеи, пообещав денег или вина. Соблазн был велик, однако реальная действительность страшила больше, и бедолага вдруг начал озираться с таким видом, с каким озирается бродяга, попавший в руки охранников порядка.

С энтузиазмом торговца «инспектор манежа» начал, указывая на разные части обнаженного тела «Нового года», всячески рекламировать его достоинства: гибкость, устойчивость, предприимчивость, активность.

– Идемте тоже туда! – воскликнула Ив и со смехом устремилась вперед.

Но Тинкер, похоже, не имел особого желания присоединяться к общему веселью. Как и я.

Мне захотелось курить, и я вытащила из кармана пальто пачку сигарет.

Тинкер тут же извлек свою зажигалку и подошел ближе, заслоняя меня от ветра.

С наслаждением выдохнув струю дыма, я глянула на Тинкера: он смотрел куда-то вверх, любуясь снежными хлопьями, медленно кружившими в свете уличных фонарей. Потом снова посмотрел в сторону шумной толпы веселившихся студентов; вид у него при этом стал совершенно похоронный, и я не выдержала:

– Никак не могу определить, – сказала я, – кого вам больше жаль, старый год или новый.

Он сдержанно улыбнулся.

– А что, этим мой выбор и ограничивается?

Внезапно одному из участников веселья, стоявшему на краю толпы, кто-то угодил в спину снежком. А когда он и еще два его приятеля обернулись, одному из них снежок угодил прямо за шиворот и исчез в складках рубахи.

Мы тоже попытались разглядеть стрелка и обнаружили, что это какой-то мальчишка лет десяти. Укрывшись за садовой скамейкой, он в своих четырех слоях зимней одежды выглядел так, как обычно выглядит самый толстый мальчик в классе. «Снарядами» он, видимо, запасся заранее: справа и слева от него высились целые пирамиды снежков высотой по пояс. Должно быть, так готовились к атаке и те, что получили известие о наступлении английских солдат непосредственно от Пола Ревира[26].

Застигнутые врасплох, трое студентов застыли с раскрытыми ртами. А мальчишка, воспользовавшись их растерянностью, один за другим выпустил точно в цель еще три снаряда.

– Пора прикончить этого щенка, – мрачно заметил один из троих без малейшего намека на шутку.

Они принялись соскребать снег прямо у себя под ногами, лепить снежки и метать их в юного агрессора.

Я снова закурила и приготовилась насладиться этим боем, но тут мое внимание привлекли некие неожиданные события, происходившие среди праздновавших Новый год студентов. Взобравшись на скамью, тот одетый в подгузник парень, изображавший Новый, 1938 год, вдруг запел Auld Lang Syne, «Старую дружбу». Голос его, безупречный фальцет, звучал так чисто и сердечно и в то же время был столь бесплотным, точно это жалоба гобоя плыла над тихими водами озера. Его пение придало новогодней ночи какую-то волшебную красоту, и, хотя предполагалось, что эту песню непременно будут петь с ним вместе хотя бы несколько человек, все же больше никто не осмелился поддержать его хотя бы одной нотой, так заворожила всех неземная красота его голоса.

Когда он с изысканной точностью завершил мелодию финальным рефреном, то сперва воцарилась полная тишина, и лишь спустя некоторое время в толпе стали раздаваться радостные возгласы, а «инспектор манежа» благодарно положил руку на плечо певца, как бы заверяя его, что свое дело тот сделал отлично. Затем «инспектор» снял свои часы и поднял руку, призывая всех к молчанию.

– Так, теперь внимание. Полная тишина. Готовы?.. Десять! Девять! Восемь!..

В центре толпы я заметила Ив. Она возбужденно махала нам рукой, звала к себе.

Я повернулась, чтобы взять Тинкера за руку – но оказалось, что он исчез.

Слева от себя я видела опустевшие аллеи парка, справа в свете фонаря мелькнул одинокий силуэт какого-то плотного приземистого человека. Я снова повернулась в сторону Уэверли и наконец заметила Тинкера. Он скорчился за садовой скамейкой рядом с тем мальчишкой, отбивая атаки членов студенческого братства. Обретя столь неожиданное подкрепление, мальчишка метал снежки с еще более решительным, чем прежде, видом, а уж Тинкер просто сиял – от его улыбки, казалось, можно было бы зажечь все имеющиеся на Северном полюсе светильники.

* * *

Когда мы с Ив вернулись домой, было уже почти два часа ночи. Обычно двери в нашем пансионе запирали в полночь, но по случаю праздника комендантский час был продлен, и многие девушки постарались по максимуму воспользоваться этим послаблением. В гостиной было пусто и уныло. По полу рассыпано невинное конфетти, на пристенных столиках недопитые стаканы с сидром. Увидев это, мы обменялись самодовольными взглядами и пошли к себе наверх.

Мы обе как-то притихли, словно надеясь еще хоть ненадолго удержать над собой ауру сегодняшнего везения. Ив, стянув через голову платье, сразу направилась в ванную. Кровать у нас была одна на двоих, и Ив всегда старательно ее стелила и отворачивала перед сном уголки одеял, как это делает прислуга в гостинице. Я считала сущим безумием все эти излишние маленькие приготовления, но сегодня сама в кои-то веки аккуратно расстелила постель, а затем вытащила из своего ящика для белья коробку из-под сигар, чтобы, прежде чем лечь спать, ссыпать туда несколько неистраченных никелей, как меня учили в детстве.

Но когда я сунула руку в карман пальто, чтобы вытащить кошелек, то нащупала там нечто тяжелое и гладкое. Загадочный предмет оказался зажигалкой Тинкера. Только теперь я вспомнила, что сама – отчасти подражая Ив – взяла у него эту зажигалку, чтобы закурить во второй раз. И это было как раз перед тем, как зазвонил новогодний колокол.

Я уселась в отцовское светло-коричневое кресло – это был единственный принадлежавший мне предмет мебели – и, приподняв крышечку зажигалки, щелкнула кремнем. Пламя сразу же вспыхнуло, распространяя противный запах бензина, и я новым щелчком загасила его.

Зажигалка была приятно тяжеленькой и очень гладкой, словно отполированной тысячами джентльменских жестов. Изящная гравировка – инициалы Тинкера – была сделана в традиции Тиффани; можно было с легкостью определить каждую букву, всего лишь проведя ногтем большого пальца по ее очертаниям. Но там была не только его монограмма. Под инициалами было выбито еще кое-что в стиле ювелира-любителя, оформляющего, скажем, аптеку, и выглядело это примерно так:

ТGR

1910–?

Глава вторая

Солнце, луна и звезды

На следующее утро мы оставили у швейцара в «Бересфорде» записку для Тинкера, но подписываться не стали.

Если хочешь увидеть свою зажигалку в живых, приходи на угол Тридцать четвертой и Третьей улиц в 6.42 вечера. Но приходи один.

Я давала процентов пятьдесят на то, что он, возможно, придет. Ив сто десять. Надев плащи и спрятавшись в тени эстакады, мы смотрели, как он вылезает из такси. На нем была джинсовая рубашка и роскошная куртка из стриженой дубленки.

– Подними воротник, приятель, – сказала я, и он послушно поднял.

– Попадались ли колдобины в твоей колее? – подначила его Ив.

– Да нет, проснулся я как обычно. Потом мы, как всегда, сразились в сквош и пошли на ланч…

– Большинство людей начисто забывают о делах до второй недели января.

– Возможно, я просто слишком медленно начинаю?

– Возможно, тебе просто помощь нужна?

– О, помощь мне определенно нужна!

Мы завязали ему глаза темно-синим шарфом и повели на запад. Он был паинькой – шел уверенно и не вытягивал перед собой руки, словно только что ослеп. Он полностью подчинялся, и мы повлекли его в нужном направлении, пробираясь сквозь праздничную толпу.

Снова пошел снег – отдельные крупные хлопья, которые, медленно кружась, опускались на землю и иногда садились нам на волосы.

– Снег идет? – спросил Тинкер.

– Никаких вопросов.

Мы пересекли Парк-авеню, Мэдисон, Пятую авеню. Наши собратья-ньюйоркцы скользили мимо, проявляя чисто зимнее равнодушие. Когда мы пересекли Шестую авеню, вдали завиднелся двадцатифутовый шатер кинотеатра «Капитолий», вознесшийся над Тридцать четвертой улицей. Выглядело это так, словно океанский лайнер врезался носом прямо в фасад здания. Из его дверей на холодную улицу изливалась толпа зрителей после только что закончившегося дневного сеанса. Люди выглядели веселыми и слегка расслабленными, явно чувствуя некую приятную усталость, столь характерную для первого дня нового года. Услышав их голоса, Тинкер спросил:

– Куда мы идем, девушки?

– Тихо, – предостерегли мы его и свернули в переулок.

Крупные серые крысы, опасаясь падающих снежных хлопьев, шныряли среди пустых табачных жестянок. Над головой у нас паутиной всползали вверх по стенам пожарные лестницы. Единственным источником света была здесь маленькая красная лампа над запасным выходом из кинотеатра. Мы прошли мимо и, выжидая, спрятались за мусорным баком.

Я сняла с глаз Тинкера повязку и прижала палец к губам.

Ив, сунув руку под блузку, ловко извлекла оттуда старый черный бюстгальтер, одарила нас ослепительной улыбкой и подмигнула. Затем она скользнула к ближайшей пожарной лестнице и, встав на цыпочки, зацепила конец бюстгальтера за нижнюю ступеньку у себя над головой.

После чего вернулась к нам, и мы стали ждать.

Без десяти семь.

Семь ровно.

В десять минут восьмого дверь запасного выхода со скрипом отворилась, и оттуда появился пожилой капельдинер в красной униформе. У него был такой вид, словно он спасается от пытки фильмом, который видел тысячу раз. Под падающими снежными хлопьями он был похож на деревянного солдатика из балета «Щелкунчик», который всего лишь потерял свою треуголку. Осторожно притворив за собой дверь, он сунул в щель программку, чтобы дверь не захлопнулась. Снег, падая сквозь паутину пожарных лестниц, оседал на фальшивых погонах его униформы. Прислонившись к косяку двери, служитель вытащил из-за уха сигарету, закурил и с наслаждением выдохнул дым, улыбаясь, как философ, которому наконец-то удалось как следует наесться.

Он затянулся еще по крайней мере раза три, прежде чем заметил висящий на лестнице бюстгальтер. Пару минут он созерцал его с безопасного расстояния, затем затушил бычок о стену, подошел к пожарной лестнице и уставился на бюстгальтер, склонив голову набок и словно пытаясь прочитать ярлычок. Потом, оглядевшись, он аккуратно снял бюстгальтер с пожарной лестницы, некоторое время подержал его на весу, а потом прижал к лицу.

Мы моментально проскользнули в приоткрытую дверь, убедившись, что программка осталась на месте.

Затем мы, как обычно, присели и, передвигаясь почти на корточках, прошли через весь зал, стараясь держаться ниже уровня экрана и направляясь в противоположное крыло. У нас за спиной на экране шла хроника: Рузвельт и Гитлер по очереди махали рукой, сидя в длинных черных лимузинах с откидным верхом. Мы вышли в лобби, поднялись по лестнице и в темноте пробрались на последний ряд балкона.

В конце концов мы с Тинкером не выдержали и захихикали.

– Ш-ш-ш, – прошипела Ив.

Когда мы с лестницы выходили на балкон, Тинкер придержал дверь, и Ив устремилась вперед. В итоге мы уселись так: Ив ближе к центру ряда, далее я, а сбоку Тинкер. Случайно перехватив взгляд Ив, я заметила ее притворную улыбку; похоже, она считала, что я специально все подстроила, чтобы сесть именно так.

– И часто вы такое проделываете? – шепотом спросил Тинкер.

– Как только предоставляется возможность, – сказала Ив.

– Ш-ш-ш! – с недовольным видом повернулся к нам какой-то тип, и в этот момент экран померк.

Тут же по всему залу замерцали, как светлячки, огоньки зажигалок. Затем экран снова ожил, засветился, и начался фильм.

Это был «День на скачках»[27]. Типичный фильм с участием братьев Маркс[28], чрезмерно напичканный всевозможными трюками, однако с фальшивыми, будто картонными, образами героев, которые словно требовали уважать условность действа. Зрители вежливо все это терпели, но вскоре появление Граучо заставило всех сесть прямо и начать аплодировать – казалось, это комик поистине шекспировского масштаба, вернувшийся на сцену после преждевременного ухода на пенсию.

Пока шла первая часть фильма, я вытащила коробочку «Жужубы»[29], а Ив извлекла пинту ржаного виски. Мы по очереди угощались, и, когда наступала очередь Тинкера, мне приходилось встряхивать коробочку, чтобы привлечь его внимание.

Пинта сделала один круг, потом второй. Когда она опустела, Тинкер, внеся свой вклад в общее дело, вытащил из кармана серебряную фляжку в кожаном футляре. Когда фляжка попала ко мне, я на ощупь почувствовала вытисненные на коже те же буквы: TGR.

Мы постепенно пьянели и ржали теперь так, словно это был самый смешной фильм в нашей жизни. А когда Граучо осматривал пожилую даму, Тинкеру со смеху даже слезы пришлось утирать.

В какой-то момент мне страшно захотелось в туалет. Не в силах дольше терпеть, я выскользнула на лестницу и бросилась в дамскую комнату. Помочилась, не садясь на сиденье унитаза, и так торопилась, что до смерти перепугала сидевшую у дверей матрону. Но к тому времени, как я вернулась в зал – хотя я вряд ли пропустила больше чем одну сцену, – Тинкер уже сидел посредине. И было совсем нетрудно представить себе, как именно произошло это перемещение.

Я плюхнулась на его место, думая о том, что если бы вела себя менее аккуратно, то наверняка вскоре обнаружила бы целый грузовик свежего навоза на своей лужайке.

Но если молодые женщины и обладают большим опытом в искусстве мести, подыскивая порой самые маргинальные способы, то у Вселенной ко всему свой собственный подход: обычно это «око за око». И пока Ив, хихикая, что-то шептала на ухо Тинкеру, я почувствовала у себя на плечах его чудесную меховую куртку, еще хранившую тепло его тела. Снег на воротнике куртки растаял, и мускусный запах мокрого меха смешивался с легким приятным ароматом пены для бритья.

Когда я впервые увидела Тинкера в этой куртке, меня поразил его несколько искусственный внешний вид – это явно был человек, родившийся и выросший в Новой Англии, однако одет он был как герой фильма Джона Форда[30]. Только этот запах намокшего под снегом меха делал его пижонскую куртку чем-то более аутентичным, более соответствующим сезону. И я внезапно представила себе Тинкера верхом на лошади где-нибудь на опушке леса или под высоченным сводом небес на ранчо, принадлежащем семье какого-нибудь его однокурсника, с которым они делят комнату в общежитии… и они там охотятся на оленей, вооружившись старинными ружьями и взяв с собой собак, куда более породистых, чем, скажем, я.

По окончании сеанса мы вышли из кинотеатра через главный вход вместе со всеми законными зрителями. Ив вдруг начала энергично отплясывать «линди»[31], подражая неграм, которых мы только что видели в этом фильме. Я взяла ее за руку, и мы исполнили весь танец безупречно синхронно. Тинкер, глядя на нас, просто дара речи лишился – а зря он так удивлялся: каждая американская девушка, проживавшая, как и мы, в пансионе, чтобы сделать субботние вечера не такими печальными, разучивала разнообразные танцевальные па.

Затем мы взяли Тинкера за руки, и он тоже немного потанцевал. Потом Ив бросила нас и, скользнув на край тротуара, подозвала такси. Мы потянулись за ней следом.

– Куда теперь? – спросил Тинкер.

Ни секунды не медля, Ив сказала: «Эссекс и Деланси».

Все ясно, она везла нас в «Чернов».

Хоть водитель прекрасно все слышал, Тинкер все же счел нужным повторить, куда следует ехать.

– Водитель, вы слышали? Эссекс и Деланси.

Такси тронулось с места, и за окнами замелькали огни Бродвея, похожие на гирлянду лампочек, снятых с рождественской елки.

* * *

«Чернов» раньше был баром, где незаконно торговали спиртным; он принадлежал украинскому еврею, эмигрировавшему незадолго до того, как в снегах России была расстреляна царская семья Романовых. Бар был устроен в полуподвале под кухней кошерного ресторана и пользовался популярностью у русских гангстеров, а также частенько служил местом встречи для русских политических эмигрантов, принадлежавших к противоборствующим партиям. Практически в любой вечер там можно было застать представителей враждующих фракций, принципиально разместившихся по разные стороны маленького танцпола. Например, слева троцкисты с козлиными бородками, планировавшие скорый крах капитализма, а справа монархисты с пышными бачками, все продолжавшие прясть свою пряжу в мечтах об Эрмитаже. Как и все прочие племена в мире, воюющие друг с другом, эти два племени, добравшись до Нью-Йорка, поселились буквально бок о бок. Они проживали в одних и тех же кварталах и посещали одни и те же маленькие кафе, где имели все возможности для бдительной слежки друг за другом. В условиях столь тесной близости время медленно укрепляло их взаимную неприязнь, одновременно растворяя их решимость.

Мы вылезли из такси и далее двинулись пешком по Эссекс, миновали ярко освещенные окна ресторана и свернули в проулок, ведущий к заветной кухонной двери.

– Вы меня снова в какой-то закоулок затащили, – довольно игривым тоном заметил Тинкер.

Мы прошли мимо мусорного бака, и он радостно воскликнул:

– А вот и очередной мусорный бак!

В конце переулка стояли два бородатых еврея, одетые во все черное, и неспешно рассуждали о достоинствах и недостатках новых времен. На нас они внимания не обратили. Ив открыла кухонную дверь, и мы прошли мимо двух окутанных клубами пара китайцев, которые застыли возле огромных раковин. Китайцы тоже не обратили на нас внимания. Проследовав мимо кастрюль с кипящей кочанной капустой, мы по узкой лесенке в несколько ступенек спустились в полуподвал, откуда дверь вела в большой ледник. Бронзовый засов на тяжелой дубовой двери двигали столько раз, что он приобрел мягкий золотистый блеск – так поблескивает запечатленный в золоте отпечаток ступни святого на церковном полу. Ив тоже решительно отодвинула засов, и мы вошли прямо внутрь этого ледника, ступая по рассыпанным на полу опилкам и осколкам льда. В задней части ледника была дверца, открывавшаяся прямо в клуб, и за ней виднелись поблескивавший медью бар и банкетки, крытые красной кожей.

Нам повезло, так как уходила целая группа гостей, и нас сразу же провели в маленький кабинет на «монархической» стороне танцпола. Официанты у Чернова никогда не спрашивали, что вам угодно, а сразу же расставляли на столе тарелки с варениками, селедкой и языком. В центр они помещали рюмки и бутылку из-под вина, полную водки, которую, несмотря на отмену 21-й Поправки[32], по-прежнему разливали в ванной комнате. Тинкер наполнил три рюмки.

– Клянусь, я тут когда-нибудь и своего Иисуса встречу, – сказала Ив и мгновенно опрокинула свою рюмку. Потом, извинившись, встала и отправилась в дамскую комнату.

На сцене одинокий казак пел, умело аккомпанируя себе на балалайке. Это была старая песня о коне, вернувшемся с войны без наездника. Добравшись до родного города своего убитого хозяина, конь сразу узнает и запах цветущих лип и ромашек, качающих головками на обочине, и знакомый стук молота в кузне. И хотя русские стихи были переведены весьма посредственно, казак исполнял песню с чувством, что мог уловить лишь эмигрант. Даже Тинкер вдруг загрустил, словно вспомнил о доме, а в русской песне говорилось о той стране, которую ему некогда пришлось покинуть.

Когда певец смолк, слушатели дружно и искренне ему захлопали, однако аплодисменты их тоже были спокойными и неторопливыми; примерно так хлопают умелому оратору после тонкой и непретенциозной речи. Казак поклонился и удалился со сцены.

Окинув помещение оценивающим взглядом, Тинкер заметил, что это место наверняка понравилось бы его брату, а потому нам всем нужно будет непременно снова прийти сюда с ним вместе.

– Как ты думаешь, он нам понравится? – спросила я.

– Думаю, да. Особенно тебе. Да нет, я спорить готов, что вы обе с ним отлично поладите.

Тинкер вдруг притих, вертя в руках пустую рюмку. Наверное, о брате задумался, решила я, или на него до сих пор казацкая песня так действует.

– У тебя ведь нет сестер и братьев, верно? – спросил он и поставил рюмку на стол.

Этот вопрос застал меня врасплох.

– А что? Я кажусь избалованной?

– Нет! Как раз наоборот. Возможно, мне так показалось, потому что ты, похоже, даже в полном одиночестве прекрасно себя чувствуешь.

– А ты разве нет?

– Когда-то я, по-моему, даже любил одиночество. Но со временем утратил к этому привычку. Теперь, если я оказался дома один и делать мне совершенно нечего, я ловлю себя на том, что начинаю интересоваться, кто из моих приятелей в данный момент находится в городе.

– Ну а я, живя в настоящем курятнике, проблемы имею совершенно противоположные. Мне приходится уходить из дома, чтобы немного побыть в одиночестве.

Тинкер улыбнулся и наполнил мой стаканчик. Какое-то время мы оба молчали.

– А куда ты тогда идешь? – спросил он.

– Когда это «тогда»?

– Когда хочешь побыть одна?

Сбоку от сцены начал собираться небольшой оркестрик – музыканты занимали свои места и настраивали инструменты. Откуда-то из задней двери появилась Ив и направилась к нам.

– А вот и наша Ивлин, – сказала я и встала, чтобы Ив снова смогла усесться на банкетке между нами.

Закуски у Чернова подавали только холодные, водка представляла собой разбавленный медицинский спирт, а сервис был, пожалуй, резковат, но сюда никто и не приходил ради вкусной еды или выпивки, не говоря уж об изысканном сервисе. К Чернову приходили ради ежевечернего шоу.

Около десяти вечера оркестр сыграл некую интродукцию с отчетливым русским оттенком, и прожектор, прострелив лучом густой сигаретный дым, высветил пару средних лет, сидевшую справа от сцены; женщина была одета как деревенская девчонка, а он – как новобранец. В своей песне, исполненной а капелла, новобранец обращался к своей девушке и просил всегда о нем помнить: помнить, как нежны были его поцелуи, как тихи его шаги в ночи, как сладки те осенние яблоки, которые он крал в саду ее дедушки. На щеках у певца было больше румян, чем у любой деревенской красавицы, на пиджаке не хватало пуговицы, да и сам пиджак был на размер меньше, чем нужно.

И тут новобранцу стала отвечать девушка. Нет, говорила она, все это мелочи, я не стану из-за них вспоминать тебя.

Новобранец в отчаянии упал на колени, и девушка, прижимая его голову к своему животу, измяв и перепачкав его румянами свою блузку, пропела: «Не эти мелочи напомнят мне о тебе, а то крохотное сердечко, которое, как ты слышишь, уже сейчас бьется в моем чреве».

Если принимать во внимание только то, как неудачно были подобраны исполнители и как плохо был наложен грим, то над подобным выступлением можно было, наверное, просто посмеяться – если бы люди вокруг нас не плакали навзрыд; даже взрослые мужчины, сидевшие в первом ряду, не скрывали слез.

Когда дуэт закончил свое выступление, оба три раза поклонились под бурные аплодисменты публики и уступили сцену группе молодых танцоров в тесных костюмах и черных соболиных шапках. Их номер был посвящен Коулу Портеру[33] и начинался с Anything Goes[34], затем последовала и еще парочка обновленных хитов, в том числе It’s Delightful, It’s Delicious, It’s Delancey[35]. Музыка вдруг смолкла, танцоры замерли. Огни погасли. Слушатели затаили дыхание.

Снова вспыхнул прожектор, высветив выстроившихся в ряд танцоров и тот немолодой дуэт в центре сцены; теперь певец был в цилиндре, а его партнерша – в платье с блестками. Певец повелительным жестом взмахнул тростью и с явным русским акцентом крикнул оркестру:

– Давай!

Это было финальное выступление ансамбля; они с блеском исполнили песню I Gyet a Keek Out of You[36].

Когда я впервые притащила Ив к Чернову, она сразу все здесь возненавидела. Ей не нравилась ни улица Деланси, ни вход с переулка, ни китайцы у раковины, ни посетители – слишком бородатые и слишком увлекающиеся политикой. Ей даже шоу не понравилось. Но, господи, как же быстро все это пустило в ней корни! Ей стал нравиться и этот дешевый блеск, и эти душещипательные истории. Она полюбила искренность «бывших», которые в основном солировали, и зубастость «будущих», пока что составлявших хор. Ей стали нравиться сентиментальные революционеры и контрреволюционеры, бок о бок проливавшие ностальгические слезы. Она даже выучила некоторые песни и порой пела их вместе с основными исполнителями, причем пела не так уж и плохо, особенно когда хорошенько выпьет. По-моему, для Ив такие вечера у Чернова стали чем-то вроде свидания с домом; они будили в ней те же гордые чувства, что и отсылка обратно в Индиану денег, присланных ей отцом.

Так что если Ив намеревалась произвести на Тинкера впечатление, показав ему некий незнакомый Нью-Йорк, то это у нее получилось. Ибо, когда ностальгическая, но как бы лишенная корней, казацкая песня закончилась и сцена была предоставлена исполнителям беззаботных песенок Коула Портера длинноногим красавицам в коротких юбках и красавцам-танцорам с их безосновательными мечтами, Тинкер выглядел счастливым, как ребенок, которого в день открытия зрелища толпа зрителей пронесла через турникет без билета.

Решив, что на сегодня хватит, мы с Ив расплатились. Тинкер, естественно, возражал, но мы настояли.

– Ну, хорошо, – сказал он, пряча бумажник, – но вечером в пятницу плачу я.

– Да ради бога, – сказала Ив. – Что нам лучше надеть?

– Все что хотите.

– Симпатичное, симпатичней или самое симпатичное?

Тинкер улыбнулся.

– Давайте остановимся на самом симпатичном.

Тинкер и Ив остались ждать за столиком, чтобы принесли наши пальто, я, в свою очередь извинившись, решила зайти в туалет. Там было полно разряженных как куклы девиц, пришедших на свидание с гангстерами. Три буквально прилипли к зеркалу над раковиной; на них было столько искусственных мехов и всевозможной косметики, что они были похожи на артисток из здешнего хора, мечтавших показаться в Голливуде; впрочем, возможность этого и у тех, и у других была одинаково мала.

Возвращаясь в зал, я наткнулась на самого Чернова. Старик стоял в конце коридора и наблюдал за собравшимися гостями.

– Привет, Золушка, – сказал он по-русски. – Выглядишь превосходно.

– У вас просто освещение плохое.

– Зато у меня глаза хорошие.

Он мотнул головой в сторону нашего стола, где Ив, похоже, убеждала Тинкера выпить вместе с ней еще немного.

– Кто этот молодой человек? Это твой или твоей подружки?

– Пожалуй, он отчасти принадлежит нам обеим.

Чернов улыбнулся. У него было два золотых зуба.

– Такое соотношение долго не продержится, худышка моя.

– Это только ты так считаешь.

– Так считают солнце, луна и звезды.

Глава третья

The Quick Brown Fox[37]

Над дверью в кабинет мисс Маркхэм висела панель из красного дерева, и на ней то и дело вспыхивали двадцать шесть красных лампочек; под каждой из них была одна из букв алфавита. Буквами и лампочками обозначались девушки из секретариата фирмы «Куиггин энд Хейл». Я, например, числилась под литерой «Q».

Итак, нас было двадцать шесть, мы разместились в пяти рядах по пять человек в каждом, а возглавляла нас старший секретарь Памела Петус (литера «G»); ее стол стоял отдельно, и она высилась впереди нашего войска, точно тамбурмажоретка во время парада. Под руководством мисс Маркхэм мы, двадцать шесть девушек, вели деловую переписку, осуществляли всю подготовительную работу по договорам, а также снимали копии с документов и размножали приказы высшего начальства. Получив запрос сверху, мисс Маркхэм сверялась с графиком работ, определяла наиболее пригодную для выполнения данного поручения девушку и нажимала на соответствующую кнопку.

Аутсайдеру может показаться вполне разумным, когда кто-то из партнеров фирмы, уже имея хорошие отношения с кем-то из сотрудниц секретариата, намеревался именно ее подключить к работе над тем или иным проектом – будь то тройная перепечатка документов договора о покупке или список ошибок и неточностей его жены, пребывающей в процессе развода с ним. Но мисс Маркхэм подобное устройство дел разумным не находила. С ее точки зрения, важнее всего было соотнести каждое конкретное задание с умениями той или иной девушки. Собственно, все девушки в нашем офисе были опытными секретаршами, однако одни превосходили других в искусстве стенографии, другие – в корректорском мастерстве, замечая каждую неправильно поставленную запятую. Одна из наших сотрудниц была способна привести в благодушное настроение любого, даже крайне враждебно настроенного клиента одним лишь звучанием своего голоса; имелась у нас и такая, в присутствии которой даже начальство, особенно молодые партнеры фирмы, тут же подтягивались и выпрямляли спину – а все благодаря ее четкой манере доклада и тому достоинству, с которым она вручала оформленные документы старшему из партнеров. Если хотите, чтобы ваше задание было выполнено блестяще, любила повторять мисс Маркхэм, то нельзя требовать, чтобы борец вдруг занялся метанием копья.

Вот, например, Шарлотта Сайкс, новенькая. Она сидела слева от меня. Девятнадцать лет, черные глазищи, полные надежды, и чуткие маленькие ушки. В первый же день Шарлотта совершила тактическую ошибку, печатая по сто слов в минуту. Вообще-то, если вы не способны печатать 75 слов в минуту, вы и работать в «Куиггин и Хейл» не сможете. Но скорость печати Шарлотты на пятнадцать слов в минуту превышала всеобщий средний результат. При скорости сто слов в минуту это означает 48 тысяч слов в день, 240 тысяч слов в неделю и 12 миллионов слов в год. Но, будучи новичком, Шарлотта зарабатывала никак не больше 15 долларов в неделю, то есть получала менее одной десятитысячной цента за каждое напечатанное ею слово. В этом-то и заключался забавный парадокс: если машинистка способна печатать более 75 слов в минуту, то компания «Куиггин и Хейл» за каждое напечатанное слово платит ей меньше. Иначе говоря, чем быстрей печатаешь, тем меньше получаешь.

Но Шарлотта воспринимала это иначе. Подобно искательнице приключений, стремящейся в одиночку перелететь через Гудзон, она надеялась достигнуть той скорости печати, какую позволяют человеческие возможности. И в результате, как только возникала необходимость допечатать еще несколько тысяч страниц, можно было держать пари, что на панели над дверью в кабинет мисс Маркхэм со щелчком зажжется лампочка под литерой «F».

Я, собственно, вот что хочу сказать: будьте осторожны, демонстрируя то, чем вы особенно гордитесь, ибо наш мир не преминет использовать это против вас.

Но в среду пятого января в 4.05 пополудни, когда я расшифровывала очередную стенограмму, лампочка на панели вспыхнула возле моей литеры.

Накрыв чехлом пишущую машинку (нас учили делать так всегда, даже во время совсем короткого перерыва), я встала, оправила юбку, взяла ручку и блокнот, пересекла нашу комнату и проследовала в кабинет мисс Маркхэм. Кабинет был обшит деревянными панелями, а его рабочая часть была отделена чем-то вроде стойки с дверцей, как гардероб в вестибюле кабаре. У мисс Маркхэм был маленький, но красивый рабочий столик с тисненым кожаным покрытием – за таким, должно быть, восседал Наполеон, разбирая донесения, полученные с поля боя.

Когда я вошла, она быстро подняла глаза, оторвавшись от работы, и сказала:

– Вам тут звонят, Кэтрин. Партнер из компании «Кемден и Клей».

– Спасибо.

– Но имейте в виду, что вы работаете на «Куиггин и Хейл», а не на «Кемден и Клей». Не позволяйте им сваливать на вас свою работу.

– Хорошо, мисс Маркхэм.

– Да, Кэтрин, и еще одно: насколько я поняла, у вас в последнее время было довольно много срочной работы для торгово-промышленного объединения «Диксон Тикондерога»?[38]

– Да, мисс Маркхэм. Мистер Барнетт сказал, что важно завершить эту трансакцию до конца года. По причине налогов, как мне кажется. И возникало немало изменений, которые вносились в документы в последнюю минуту.

– Что ж. Я не люблю, когда мои девушки работают допоздна на рождественской неделе. Тем не менее мистер Барнетт высоко оценил и вашу постоянную помощь, и то, что вы успели завершить эту работу. И я полностью к нему присоединяюсь.

– Благодарю вас, мисс Маркхэм.

И она одним взмахом авторучки отпустила меня.

Я отступила в приемную и подошла к маленькому телефонному столику в ее передней части. Этот телефон специально поставили здесь, сделав доступным для всех девушек, на тот случай, если кому-то из партнеров или соучредителей фирмы понадобится что-то переделать или исправить. Юридическая фирма «Кемден и Клей» была одной из самых крупных в городе и зачастую решала наиболее сложные спорные вопросы. И хотя они никак не были непосредственно связаны с тем, чем занималась я, я знала, что они привыкли все держать под контролем.

Я сняла трубку.

– Кэтрин Контент слушает.

– Привет, сестренка!

С того места, где я стояла, мне было видно все наше помещение, где сейчас двадцать пять из двадцати шести машинисток трудились, не поднимая головы, и из уважения ко мне так громко стучали по клавишам, что, по-моему, не смогли бы расслышать даже собственные мысли. И все же я понизила голос:

– Ты, подруга, лучше поторопись. Мне через час нужно иметь готовыми документы для крупного банковского вклада.

– Как дела-то?

– У меня три неправильно заполненные анкеты и потом еще куча работы.

– Слушай, как называется тот банк, где работает Тинкер?

– Не знаю. А что?

– Да просто у нас на завтрашний вечер ничего не запланировано.

– Он собирается повести нас в какой-то фешенебельный ресторан где-то в верхнем городе. Сказал, что подхватит нас что-нибудь около восьми.

– Потрясающе! Где-то, что-то, какой-то! И откуда ты об этом узнала?

Я помолчала.

А действительно, откуда я все это узнала?

На этот вопрос не так-то легко было ответить.

* * *

На углу Бродвея и Эксчейндж-плейс, на той стороне улицы, что напротив церкви Святой Троицы, было маленькое кафе-столовая с газированными напитками, часами на стене и поваром по имени Макс, который даже овсянку, кажется, готовил на большой сковороде с ручкой. Зимой там царил полярный холод, в июле – удушающая жара, и находилось кафе в пяти кварталах от моего обычного маршрута, но это было одно из самых моих любимых мест в городе – потому что там я всегда могла получить место у окна в тесном и угловатом «отдельном кабинете» со столиком на двоих.

Сидя там и тихонько поедая свой сэндвич, можно было наблюдать за паломничеством в эту церковь истинно верующих ньюйоркцев. Прибывшие сюда из всех уголков Европы и одетые во все оттенки серого, они равнодушно поворачивались спиной к статуе Свободы, ибо инстинкт гнал их по Бродвею в нужном направлении; они брели, склоняясь под порывами предостерегающего их ветра и придерживая одинаковые шляпы на одинаково подстриженных головах, и чувствовали себя абсолютно счастливыми в толпе прочих, столь же неотличимых друг от друга людей. Их прошлое содержало более тысячи лет культурного наследия, каждая из их родных стран имела свои собственные воззрения на империю и собственное свидетельство того, каких вершин способно достигнуть самовыражение человеческого гения (Сикстинская часовня или Gotterdammerung[39]), но теперь все они с наслаждением стремились проявить собственную индивидуальность в том, кого из Роджерсов предпочитают смотреть по телевизору субботним утром: Джинджера, Роя или Бака[40]. Америка, возможно, и является страной возможностей, но в Нью-Йорке ставка делается прежде всего на конформизм. Именно способность к конформизму открывает перед вами все двери.

Во всяком случае, примерно так думала я, когда прямо передо мной за окном вдруг возник какой-то мужчина без шляпы и постучал по стеклу.

Сердце у меня так и подскочило: это был Тинкер Грей.

Кончики ушей у него были красными, как у эльфа, а на лице сияла такая улыбка, словно он поймал меня на месте преступления. Он сразу же начал что-то с энтузиазмом говорить, но из-за стекла ничего не было слышно, и я помахала ему, приглашая зайти внутрь.

– Значит, это оно и есть? – спросил он, протискиваясь в мой «кабинет».

– Что – оно?

– То самое место, куда ты идешь, когда хочешь побыть одна!

– О нет, – рассмеялась я. – Не совсем.

Он прищелкнул пальцами в притворном разочаровании и объявил, что умирает с голоду. Затем огляделся с неким, не имеющим ни малейших оснований, восторгом, взял в руки меню и целые четыре секунды его изучал. Он пребывал в том непоколебимо прекрасном расположении духа, как если бы нашел на земле стодолларовую банкноту и еще только собирался рассказать об этом первому встречному.

Когда появилась официантка, я заказала БСТ[41], но Тинкер, решив устремиться в глубь неразведанной территории, потребовал «авторский» сэндвич имени самого Макса, обозначенный в меню как «нечто несравненное» и почти легендарное. Когда Тинкер спросил, пробовала ли я когда-нибудь такой сэндвич, я сказала, что мне его описание всегда казалось изобилующим определениями, но недостаточно предметным.

– Значит, ты работаешь где-то неподалеку? – спросил он, когда официантка отошла от нашего стола.

– Нет, но пройти нужно совсем немного.

…

– По-моему, Ив говорила, что это какая-то юридическая контора?

– Верно. Это старинная фирма с Уолл-стрит.

…

– Тебе там нравится?

– Скучновато, что, по-моему, вполне предсказуемо, исходя из специфики фирмы.

Тинкер улыбнулся.

– Твоя речь тоже изобилует определениями и недостаточно предметна (см. выше, Тинкер «зеркалит» Кэтрин).

– Эмили Пост[42] считает, что рассказывать о себе не слишком-то вежливо.

– Я уверен, что мисс Пост совершенно права, но большинство американцев ее предостережение почему-то не останавливает.

Фортуна покровительствует смелым – фирменный сэндвич имени Макса представлял собой поджаренный на решетке сыр, в который был завернут ломтик говяжьей солонины и салат из нашинкованной капусты. Тинкер управился с ним за десять минут, и место сэндвича тут же занял ломтик чизкейка.

– Какое прекрасное место! – уже, наверное, в пятый раз восхитился Тинкер.

– Ну, теперь расскажи ты, как это – быть банкиром? На что это похоже? – спросила я, глядя, как он уписывает свой десерт.

Он признался, что считает себя пока еще начинающим, так что про его работу вряд ли можно спросить: «Как быть банкиром?» На самом деле он занимается, скорее, брокерской деятельностью. Его банк обслуживает группу состоятельных семейств, имеющих крупные доли дохода в частных компаниях, контролирующих все – от сталелитейных предприятий до серебряных рудников, – и когда этим семьям требуются наличные или же они хотят от чего-то избавиться, именно он оформляет все сделки или подыскивает для них подходящих покупателей, стараясь действовать максимально осторожно.

– Я бы с удовольствием купила у тебя любой подходящий серебряный рудник, – сказала я, вытаскивая сигарету.

– Хорошо, в следующий раз ты будешь первой, кому я позвоню.

Тинкер потянулся через стол, чтобы дать мне прикурить, а потом положил зажигалку на стол рядом со своей тарелкой. Выдыхая дым, я указала на нее сигаретой.

– Ну а что за история связана с этой зажигалкой?

– А… – он, похоже, немного смутился. – Ты гравировку имеешь в виду?

Он взял зажигалку и некоторое время ее изучал. Потом сказал:

– Я купил ее, когда впервые получил по-настоящему приличную зарплату. Понимаешь, я как бы сам себе подарок сделал. Такая солидная золотая зажигалка, да еще и с моими инициалами!

Он с печальной улыбкой покачал головой.

– Когда мой брат ее увидел, он чуть со свету меня не сжил. Ему страшно не понравилось, что она золотая и что на ней монограмма. Но больше всего он всегда злился из-за моей работы. Когда мы с ним встречались в Гринвич-Виллидж, чтобы выпить пива, он сразу принимался ругать банкиров, Уолл-стрит и меня заодно; особенно он пинал меня за мое желание путешествовать по всему свету, а я его уверял, что непременно сделаю это. В конце концов как-то вечером он схватил мою зажигалку, выбежал на улицу и заставил какого-то лоточника дополнить мои инициалы неким постскриптумом.

– Это чтоб ты помнил каждый день, когда тебе довелось дать девушке прикурить?

– Да, что-то вроде того.

– А мне твоя работа вовсе не кажется такой ужасной.

– Нет, – согласился он, – она вовсе не плохая. Просто…

Тинкер довольно долго смотрел в окно на Бродвей, собираясь с мыслями.

– Помнится, у Марка Твена есть история об одном старике, который водил баржу – что-то вроде парома, на котором люди переправлялись с одного берега реки на другой.

– Это из «Жизни на Миссисипи»?

– Не знаю. Возможно. Так вот Марк Твен подсчитал, что за тридцать с лишним лет этот человек, работая перевозчиком и без конца пересекая реку, проделал путь в двадцать раз длиннее самой Миссисипи, но при этом ни разу не выехал за пределы своего округа.

Тинкер улыбнулся и покачал головой.

– И порой я себя чувствую этим стариком. Словно одна половина моих клиентов собирается в путешествие на Аляску, а вторая – в Эверглейдс[43], и лишь один я продолжаю возить людей с одного берега на другой.

– Налить еще? – спросила официантка, подходя к нам с кофейником в руках.

Тинкер вопросительно посмотрел на меня.

У нас, девушек из «Куиггин и Хейл», на ланч было отведено сорок пять минут, но я предпочитала возвращаться к своей пишущей машинке на несколько минут раньше. Если я уйду прямо сейчас, то еще вполне успею до конца перерыва. Можно поблагодарить Тинкера за ланч, рысцой добежать до нашего здания и запрыгнуть в лифт, идущий на шестнадцатый этаж. Интересно, каким может быть приемлемое опоздание для девушки, которая всегда оказывалась на рабочем месте вовремя? Пять минут? Десять? Пятнадцать – если у нее, скажем, сломается каблук?

– Конечно, – сказала я официантке, и та наполнила наши чашки, после чего мы оба с явным облегчением откинулись на спинки стульев, стукнувшись при этом коленями – в «отдельном кабинете» было все-таки тесновато. Тинкер налил себе в кофе сливок и принялся их размешивать. Он все мешал, мешал, мешал, и все это время мы оба молчали. Потом я сказала:

– Это церкви.

Он несколько растерянно посмотрел на меня.

– Что – это?

– Церкви. Именно туда я хожу, когда хочу побыть одна.

Он снова выпрямился.

– Ты посещаешь церкви?

Я указала в окно на церковь Троицы. Более полувека ее шпиль был самой высокой точкой на Манхэттене, а для моряков служил чем-то вроде гостеприимного маяка. А теперь, чтобы как следует рассмотреть эту церковь, приходилось устраиваться в кафе на противоположной стороне улицы.

– Вот это да! – Тинкер был явно удивлен.

– Странно, почему это тебя так удивляет.

– Не то чтобы удивляет… Просто мне казалось, что ты человек не слишком религиозный.

– Нет, не слишком. Так я и в церковь хожу не тогда, когда там идет служба, а когда там почти никого нет.

– Именно в церковь Троицы?

– И в любую другую тоже. Но вообще-то я предпочитаю старые и большие, вроде Святого Патрика или Святого Михаила.

– По-моему, я один раз был в церкви Святого Варфоломея – на венчании. А больше, пожалуй, нигде. Мимо церкви Троицы я, должно быть, тысячу раз проходил, а внутрь ни разу даже не заглядывал.

– Вот это и впрямь удивительно. Между прочим, в два часа дня в этих церквах нет ни души. Они стоят совершенно пустые – сплошной резной камень, красное дерево и витражи. То есть они, конечно, в какие-то моменты жизни отнюдь не пустовали. Там наверняка было полно тех, кто пережил все эти беды. У исповедален, наверно, целые очереди выстраивались. А во время венчаний в боковых нефах и в приделе девочки рассыпали лепестки цветов…

– От крещения до отпевания…

– Вот именно. Но со временем большая часть истинно верующих как бы отсеялась. Те, что недавно прибыли в страну, стали строить свои храмы, и большие старые церкви оказались чуть ли не заброшенными – как часто оказываются заброшенными старики, – и теперь им остается только вспоминать о поре своего расцвета, оставшейся в прошлом. Пребывание в обществе этих «стариков» я нахожу невероятно умиротворяющим.

Тинкер некоторое время молчал, глядя на шпиль церкви Троицы, вокруг которого, как в старые времена, кружила пара чаек.

– Здорово. И эта церковь действительно великолепна, – сказал он.

Я чокнулась с ним кофейной чашкой и призналась:

– А ведь я рассказала тебе нечто такое, что мало кому обо мне известно.

И он, глядя мне прямо в глаза, попросил:

– Расскажи мне еще что-нибудь, чего никто о тебе не знает.

Я рассмеялась.

Но он был серьезен.

– Чего никто обо мне не знает? – переспросила я.

– Да. Хотя бы что-нибудь. Обещаю, что никогда не расскажу об этом ни одной живой душе.

Он даже перекрестился в подтверждение своих слов.

– Ну, хорошо, – сказала я, ставя чашку на стол. – Я идеально чувствую время.

– То есть?

– То есть я могу сосчитать до шестидесяти ровно за шестьдесят секунд. Плюс-минус одна.

– Не верю!

Я большим пальцем ткнула себе за спину, где на стене висели часы.

– Ты только дай мне знать, когда секундная стрелка достигнет двенадцати.

Он посмотрел на часы и принялся следить за стрелкой. На губах его возникла азартная улыбка.

– Готова? – спросил он, по-прежнему улыбаясь. – Тогда на старт… внимание…

* * *

Невероятно! – сказала Ив, позвонив мне уже после моей встречи с Тинкером. Где-то, что-то, какой-то! И откуда ты об этом узнала?

Оформляя банковские вклады, узнаешь по крайней мере одну важную вещь: большинство людей с уважением воспринимают прямые вопросы, заданные вовремя и по делу. Это то самое, к чему они совершенно не готовы. Иногда они выказывают желание сотрудничать с вами (а скорее, хотят немного потянуть время), снова повторяя тот вопрос, который им только что задали: Как мне все это удалось? – вежливо переспрашивают они. Иногда, впрочем, они считают подобные вопросы наглостью, а потому отвечают (или переспрашивают) с оттенком презрения: Что именно мне удалось? Но в любом случае опытный юрист сразу понимает, где именно тормозит его клиент, а где открывается поистине плодородная почва для дальнейшего расследования. Так что наилучший ответ на хороший вопрос – это тот, что сделан просто и без каких-либо колебаний или смысловых отклонений.

– Он мельком упомянул об этом, когда ты у Чернова в туалет ходила, – сказала я.

Завершая разговор, мы, как всегда, обменялись шутливыми замечаниями, и я вернулась на свое рабочее место. Убрала чехол с машинки, отыскала нужное место в тексте и снова застучала по клавиатуре. И во втором предложении третьего параграфа сделала свою первую за этот день опечатку. Печатая список чьих-то основных предпочтений, я вместо «chief» напечатала «thief»[44]. И, лишь увидев напечатанное, убедила себя, что эти слова совсем непохожи, а эти две буквы даже на клавиатуре находятся не то чтобы рядом.

Глава четвертая

Бог из машины

Вечером в пятницу, когда мы одевались, Ив не пожелала даже о погоде со мной болтать.

Дело в том, что совесть моя все же одержала надо мной победу, и я – как бы случайно, как бы между прочим – во время разговора обмолвилась, что во время обеденного перерыва наткнулась в деловой части города на Тинкера и мы с ним выпили по чашке кофе.

– По чашке кофе, – с фальшивым равнодушием повторила Ив. – Как мило.

И после этого замкнулась как устрица.

Я предприняла некий решительный пасс и похвалила ее летнее желтое платье, абсолютно неуместное зимой, но именно поэтому выглядевшее на ней как-то особенно свежо и остро.

– Тебе действительно нравится? – спросила она.

– На тебе оно смотрится просто потрясающе.

– Надо бы и тебе его как-нибудь примерить, может, сходишь в нем кофе попить.

Я уже открыла было рот, хоть и не знала толком, что сказать ей в ответ, но тут к нам вломилась одна из соседок.

– Извините, дамы, что врываюсь без стука, но ваш принц Очарование уже прибыл. Вместе со своей колесницей.

Уже у двери Ив вдруг остановилась, чтобы еще раз посмотреться в зеркало.

– Погоди еще минутку, – сказала она, вернулась обратно и решительно стащила с себя желтое платье, словно мой комплимент мгновенно превратил его в нечто старомодное. Я заметила, что за окном стал накрапывать холодный дождь, словно оправдывавший дурное настроение Ив. Спускаясь следом за ней по лестнице, я мрачно думала: Ну вот, мы обе и вляпались.

* * *

Перед нашим пансионом стояло роскошное серебристое, цвета ртути, купе «Мерседес», а рядом с ним – Тинкер. Даже если бы все девушки, проживавшие у миссис Мартингейл, сложили то, что зарабатывают за год, им и тогда не удалось бы наскрести денег на такую машину.

Фран Пачелли, пяти футов девяти дюймов ростом, недоучка из Сити-колледжа[45] родом из Северного Джерси, жившая чуть дальше по коридору, весьма выразительно присвистнула – таким свистом строители обычно оценивают длину юбки. Мы с Ив спустились по лестнице.

Настроение у него явно было отличное. Ив он поцеловал в щеку и сказал: «Выглядишь просто потрясающе!» – потом повернулся ко мне и с улыбкой пожал мне руку. Меня он ни поцелуем, ни комплиментом не одарил, но Ив следила за нами так внимательно, что становилось ясно: она чувствует, что оказалась в проигрыше.

Тинкер открыл дверцу автомобиля и, словно извиняясь, сказал:

– Боюсь, сзади сидеть будет немного неудобно. Тесновато.

– Ничего, я там помещусь, – сказала я.

– Как это мило с твоей стороны! – ехидно заметила Ив, и Тинкер, начиная подозревать, что между нами что-то происходит, посмотрел на нее с легкой озабоченностью.

Открыв переднюю пассажирскую дверцу, он придержал ее одной рукой, а второй жестом истинного джентльмена пригласил Ив садиться. Но она, словно не замечая этого, продолжала внимательно изучать машину, словно оглаживая ее взглядом от капота до багажника. Но не так, как Фран, а куда более профессионально.

– Я поведу, – вдруг заявила она и протянула руку за ключами.

К такому повороту событий Тинкер готов не был.

– А ты водить-то умеешь? – спросил он.

– А ты водить-то умеешь? – передразнила она его с нарочито сильным южным акцентом. – А как же! Да я папашин трахтор запросто гоняла, едва мне девять годков стукнуло!

Она вытянула ключи у него из ладони, обошла вокруг капота и плюхнулась на водительское сиденье. Тинкер с несколько неуверенным видом устроился рядом. Ив поерзала, вставила ключ в замок зажигания и спросила:

– Ну, куда едем, приятель?

– Пятьдесят вторая улица, пожалуйста.

Ив завела двигатель, резко дала задний ход, на бешеной скорости развернулась и, взвизгнув тормозами, остановилась.

– Ив! – не выдержал Тинкер.

Она искоса глянула на него, сладко улыбнулась, явно ему сочувствуя, затем снова переключила передачу и с ревом понеслась по Семнадцатой улице.

Через несколько секунд стало ясно, что на нее снизошел Святой Дух. Правда, когда она, не сбавляя скорости, свернула на Шестую авеню, Тинкер чуть не выхватил у нее руль, но затем притих. Ив вела машину уверенно, плавно, незаметно прибавляя или убавляя скорость, и, ловко обходя другие машины, зигзагами неслась вперед, несмотря на плотный трафик, точно акула сквозь толщу вод, с точностью до секунды определяя, когда переключится огонек светофора. Мы с Тинкером сидели с вытаращенными глазами, вжавшись в сиденья, и молчали – примерно так, должно быть, ведут себя те, кто оказался в руках некой высшей силы и смирился с этим.

Только когда мы свернули на Пятьдесят вторую улицу, я поняла, что он везет нас в клуб «21».

В некотором роде это Ив загнала его в угол своими вопросами – симпатичное, симпатичней, самое симпатичное? – как еще он мог ответить?

Но точно так же, как Ив тогда хотела произвести на Тинкера впечатление, показав ему квазирусский полусвет, где сами мы бывали не так уж и часто, у Тинкера, наверное, возникло желание продемонстрировать нам другой Нью-Йорк, его собственный. И, судя по всему, затея ему вполне удалась вне зависимости от настроения Ив. Перед рестораном на холостом ходу застыли ряды лимузинов; дымки спиралью поднимались из их выхлопных труб, подобно вылетающим на волю джиннам. Парковщик в цилиндре и легком пальто поспешил открыть дверцы нашего «Мерседеса», а швейцар уже предусмотрительно распахнул двери, и мы увидели в холле плотную толпу одетых по последней моде манхэттенцев.

На первый взгляд клуб «21» не выглядел каким-то особенно элегантным. Темные стены были украшены картинками в рамках, и казалось, что эти картинки попросту выдраны из какого-нибудь иллюстрированного еженедельника. Скатерти на столах были потертые, а столовые приборы громоздкие, как в дешевой закусочной или в университетской столовой. Однако публика, безусловно, отличалась элегантностью. Мужчины были в костюмах, явно сшитых на заказ, и в нагрудных кармашках у них сверкали чистотой изящные платочки. Шелковые платья дам поражали чистотой и благородством оттенков; их шеи украшали «скромные» нитки жемчуга.

Когда девушка-гардеробщица уже готова была принять нашу верхнюю одежду, Ив как-то незаметно повернулась спиной к Тинкеру и легким движением сбросила с плеч пальто. Впрочем, он сразу раскусил ее хитроумный маневр и успел подхватить пальто, взмахнув им, точно матадор своим плащом.

Ив была самой молодой из присутствующих дам – я имею в виду тех, что не разносили подносы, а сидели за столиками, – и явно намеревалась извлечь из этого максимум пользы для себя. Платье, которое она надела в последнюю минуту, было из красного шелка с глубоким вырезом на груди и выглядело одновременно и по-девичьи наивным, и весьма сексуальным; она, видимо, успела надеть и самый лучший свой бюстгальтер, отлично поддерживавший грудь – во всяком случае, верхушки ее грудей, соблазнительно выглядывавшие из выреза платья, можно было бы разглядеть с пятидесяти футов даже в тумане. Впрочем, Ив проявила должную осторожность и постаралась не переборщить с украшениями. В красной лакированной шкатулочке у нее хранились сережки с бриллиантами, подаренные ей на окончание колледжа. Эти бриллиантовые «гвоздики» очень ей шли, вспыхивая в ушах прелестными искорками и как бы подчеркивая симпатичные ямочки у нее на щеках, всегда появлявшиеся, когда она улыбалась. Однако она хорошо знала, что не стоит надевать эти серьги в такое место, как этот клуб, – ведь здесь она практически ничего не смогла бы выиграть с формальной точки зрения, зато легко могла проиграть по сравнению с другими.

Метрдотель, австриец, имевший все основания выглядеть издерганным, однако не подававший вида, тепло приветствовал Тинкера, назвав его по имени.

– Мистер Грей, мы вас ждали. Пожалуйте сюда.

В его устах слово «пожалуйте» заменяло собой, казалось, целую фразу.

Он подвел нас к столу в центральной части помещения – единственному, который остался здесь незанятым. Стол был накрыт на троих. Метрдотель, казалось, умеет читать чужие мысли: выдвинув из-под стола средний стул, он жестом предложил Ив садиться.

– Пожалуйте, – снова сказал он.

Едва мы уселись, как он слегка взмахнул рукой, и в ней, точно огромные игральные карты в руках фокусника, материализовались три меню, которые он нам церемонно вручил.

– Выбирайте с удовольствием.

Такого огромного меню я никогда в жизни не видела. В длину оно было, наверное, фута полтора. Я открыла его, ожидая увидеть длиннющий список разнообразных яств, но там было перечислено всего десять блюд. Хвост лобстера. Ростбиф «Веллингтон». Говяжий прайм-риб… Названия блюд были написаны от руки и совершенно роскошным почерком, как приглашение на свадьбу. Цены указаны не были, во всяком случае в моем меню. Я даже украдкой заглянула в меню, которое держала Ив, но сама она в мое меню заглядывать не стала, а продолжала с холодным выражением лица изучать названия, потом положила меню на стол и предложила:

– Давайте лучше для начала выпьем мартини.

– Гениально! – откликнулся Тинкер и поднял руку.

Моментально на том же самом месте, где только что стоял метрдотель, появился официант в белом пиджаке и заговорил с обаятельной развязностью кидалы из загородного клуба:

– Добрый вечер, мистер Грей. Добрый вечер, дамы. Надеюсь, вы простите мне столь наглое заявление, но ваш столик поистине является украшением этого зала. Да и выглядите вы лучше всех. Но вы, наверное, еще не готовы сделать заказ? Погода, право, просто ужасная! Могу я предложить вам какой-нибудь аперитив?

– Вы правы, Каспер, мы действительно только что говорили, как хорошо было бы выпить сейчас мартини.

– Ну, еще бы! Позвольте мне убрать меню, чтобы они вам не мешали.

И Каспер, сунув меню под мышку, удалился, а через пару минут принес наши напитки.

Точнее, принес он три высоких пустых стакана, и в каждом было по три оливки, надетых на соломинку, торчавшую над краем стакана точно весло гребной шлюпки. Затем он взял в руки серебряный шейкер, накрытый салфеткой, хорошенько его потряс и принялся осторожно разливать содержимое. Сперва он до краев наполнил мой стакан. Напиток был таким холодным и прозрачным, что казалось, будто он прозрачнее обыкновенной воды. Затем он наполнил стакан Ив. Когда он перешел к Тинкеру, струя, льющаяся из шейкера, заметно ослабела, а потом и вовсе стала еле сочиться. Мне даже на мгновение показалось, что Тинкеру мартини не хватит, однако жидкость все продолжала потихоньку капать, и ее уровень в стакане неуклонно повышался, пока не сровнялся с краями. Это был тот уровень точного расчета, который всегда придает человеку уверенности в себе.

– Хорошие друзья, – неожиданно обронил Каспер, – всегда вызывают зависть богов.

Никто из нас и заметить не успел, как серебряный шейкер исчез, а его место заняло блюдо с устрицами на подставке.

– Комплимент от заведения, – сказал Каспер и снова исчез.

Ив слегка постучала вилкой по своему стакану с водой; вид у нее был такой, словно она собирается обратиться с неким тостом ко всем присутствующим.

– Я хочу вам кое в чем признаться, – сказала она.

Тинкер и я, чувствуя, чем это пахнет, так и уставились на нее.

– У меня сегодня был приступ ревности.

– Ив… – начала было я, но она, подняв руку, велела мне молчать.

– Позволь мне договорить, Кейти. Когда я узнала, что вы вдвоем, без меня, выпили «по чашке кофе» – предполагаю, что со сливками и с сахаром, – я просто позеленела от зависти. И вовсе я не была «чуточку не в духе», я твердо намеревалась испортить вам сегодняшний вечер, чтобы проучить вас обоих. Но Каспер абсолютно прав: дружба Наилучшайшее – как мы говорим с Кэти.

Она подняла стакан с мартини и подмигнула.

– За то, чтобы выбраться из привычной колеи!

И через несколько минут это была уже прежняя Ив: спокойная, даже чуточку расслабленная, жизнерадостная, светлая – необъяснимая.

Пары за столиками вокруг нас вели привычные, из года в год повторяющиеся разговоры – о работе, о детях, о необходимости привести в порядок летний домик; возможно, эти разговоры они вели почти машинально, наизусть зная, что будет сказано дальше, однако именно они, эти разговоры, давали надежное ощущение того, что им есть с кем разделить свои ожидания и свой жизненный опыт. Тинкер, с высокомерным видом оглядевшись, затеял совсем иной разговор, куда больше подходивший к сложившейся в нашей компании ситуации – которая, впрочем, была полностью основана на гипотетических предположениях.

Чего вы боялись, когда были детьми? – спросил он.

Я сказала: кошек.

Тинкер сказал: высоты.

Ив сказала: старости.

И постепенно мы увлеклись. В какой-то степени это даже превратилось в этакое веселое соревнование, когда каждый пытается дать некий идеальный ответ – одновременно и удивительный, и забавный, и приоткрывающий твое нутро, но, безусловно, правдивый. Особенно отличилась, конечно, Ив, которую, впрочем, никогда нельзя было оценить до конца. Она лишний раз доказала, что победа всегда достается ей легко.

Чего вам всегда хотелось, но родители этого не позволяли?

Я: тратить деньги.

Тинкер: дом на дереве.

Ив: получить хорошую взбучку.

Если бы вы на один день могли стать кем-то иным, то кем бы вы стали?

Я: Матой Хари.

Тинкер: Натти Бампо[46].

Ив: Дэррилом Зануком[47].

Если бы смогли заново прожить один год своей жизни, какой именно это был бы год?

Я: Когда мне исполнилось восемь лет и мы жили над булочной.

Тинкер: Когда мне было тринадцать и мы с братом путешествовали по Адирондакским горам.

Ив: Тот, который сейчас наступает.

Устрицы были съедены, пустые раковины убраны. Каспер приготовил нам еще мартини, разлил по бокалам и снова наполнил шейкер – про запас.

– За что мы выпьем на этот раз? – спросила я.

– За то, чтобы не быть такими стеснительными, – сказал Тинкер.

Ив и я эхом повторили тост и поднесли бокалы к губам.

– Значит, вы пьете за то, чтобы не быть такими стеснительными? – раздался вдруг рядом чей-то голос.

Возле меня, положив руку на спинку моего стула, стояла высокая элегантная женщина лет пятидесяти с небольшим.

– Какое чудесное желание, – сказала она. – Но лучше бы кое-кто не стеснялся для начала вовремя отвечать на телефонные звонки.

– Извини, – сказал Тинкер, слегка смущенный. – Я как раз сегодня собирался тебе позвонить.

Она победоносно улыбнулась и слегка взмахнула рукой, как бы отпуская ему все прегрешения.

– Да ладно, Тедди, не оправдывайся. Я же тебя просто поддразниваю. Мне и так ясно, что повод отвлечься у тебя был серьезный.

Она протянула мне руку.

– Меня зовут Анна Гранден. Я – крестная Тинкера.

Тинкер встал, решив, видно, представить нас обеих по всем правилам:

– Это Кэтрин Контент, а это…

Но Ив не дала ему договорить. Она встала и с легким поклоном сказала:

– Я – Ивлин Росс. И я очень рада с вами познакомиться.

Миссис Гранден аккуратно обошла стол, пожала Ивлин руку и буквально силой усадила ее на место, а сама продолжила разговор с Тинкером. Держалась она так, что ее возраст почти не ощущался; у нее были короткие светлые волосы, тонкие черты лица и стройная легкая фигура балерины, которая, когда подросла, оказалась слишком высокой для профессионального балета. На ней было черное платье без рукавов, подчеркивавшее изящество ее рук и плеч. Нитки жемчуга, правда, на ней не было, зато были серьги – изумрудные «гвоздики» размером с таблетку фруктовой жвачки. Камни были просто великолепны и идеально совпадали с цветом ее глаз. Судя по тому, как она держалась, легко можно было предположить, что она и в море в этих серьгах купается. А выйдя на берег, беспечно вытирает волосы полотенцем, даже не задумываясь о том, где сейчас ее изумруды – у нее в ушах или на дне морском.

Когда она наконец добралась до Тинкера, то сразу подставила ему свою щеку для поцелуя. Он неловко ее чмокнул и снова уселся, а она, материнским жестом положив руку ему на плечо, сказала:

– Ивлин и Кэтрин, помяните мои слова: все племянники и крестники ведут себя одинаково. В первое время, когда они еще только приехали в Нью-Йорк, ты видишь их очень часто. Прямо как в поговорке: «Либо полная корзина, либо пустая кладовая»[48]. Ведь стоит этим юнцам, как говорится, встать на ноги, и приходится прямо-таки Пинкертона нанимать, если тебе вздумается залучить их к себе на чай.

Мы с Ив засмеялись. Тинкер заставил себя с покорным видом улыбнуться. Рядом со своей великолепной крестной он был похож на шестнадцатилетнего подростка.

– Какое чудесное совпадение, что мы с вами здесь встретились, – сказала Ивлин.

– Ну, это же совсем маленький мирок, – с легкой гримаской откликнулась миссис Гранден.

У меня не было ни малейших сомнений, что именно она когда-то и привела сюда Тинкера.

– Ты не хочешь к нам присоединиться? – спросил у нее Тинкер. – Сядь, выпей с нами.

– Спасибо, дорогой, но я не могу. Я здесь с Гертрудой. Она все пытается вытащить меня в музей. Так что в ближайшее время мне понадобятся все мои мозги.

Она повернулась к нам.

– Если я предоставлю Тедди решать этот вопрос, то наверняка никогда больше ни одной из вас не увижу, а потому примите мое приглашение на ланч в любой из ближайших дней – вместе с Тинкером или без него. Обещаю, что не стану надоедать вам бесконечными воспоминаниями о его детстве и юности.

– Нам это ни в коем случае не надоело бы, миссис Гранден, – заверила ее Ив.

– Пожалуйста, – сказала миссис Гранден, и в ее устах слово «пожалуйста» тоже превратилось в целую фразу, как и слово «пожалуйте» в устах метрдотеля, – называйте меня просто Анна.

Когда миссис Гранден, изящно махнув ручкой, вернулась к своему столику, Ив выглядела до крайности возбужденной, она даже раскраснелась. Но если Ив показалось, что визит миссис Гранден зажег на ее тортике свечки, то на тортике Тинкера эти свечки явно погасли. Ее неожиданное появление переменило весь настрой сегодняшнего вечера. В мгновение ока сменилась и подпись под этой чудесной картинкой. Если сначала это было: состоятельный мужчина сопровождает двух своих молодых знакомых в некое модное местечко, то теперь это больше походило на карикатуру: молодой павлин красуется своим оперением на фамильных задворках.

Ив так завелась и разрумянилась, что, похоже, не чувствовала, что вечер полностью испорчен.

– Какая чудесная женщина! Она подруга твоей матери? – приставала она к Тинкеру.

– Как это? – не понял он. – А, да, они вместе росли.

И, зачем-то взяв в руки вилку, принялся ее вертеть.

– Может, нам уже следует заказать что-нибудь еще? – осмелилась предложить Ив. А я спросила у Тинкера напрямик:

– По-моему, тебе хочется поскорее отсюда уйти?

– А мы можем уйти?

– Безусловно.

Ив была явно разочарована и, глянув на меня с раздражением, уже собралась было предложить еще выпить для аппетита, но тут заметила, как повеселел Тинкер, предвкушая возможность отсюда убраться, и сказала, бросив на тарелку свою салфетку:

– Ну и правильно. Давайте вообще на этот ужин забьем.

Встав из-за стола, мы все еще пребывали под чудесным воздействием второй порции мартини. В дверях Тинкер остановился, поблагодарил метрдотеля по-немецки и извинился за то, что мы были вынуждены столь поспешно удалиться. Ив, всячески стараясь загладить свое раздражение, взяла у гардеробщицы мою длинную молодежную куртку, предоставив мне возможность покрасоваться в ее пальто с меховым воротником – подарок родителей на двадцать первый день рождения.

Моросящий дождь к этому времени перестал, небо расчистилось, воздух был свежий, бодрящий, и мы после краткого совещания решили снова отправиться в «Чернов» и посмотреть их второе шоу.

– Но если мы останемся до конца шоу, то можем не успеть до начала комендантского часа, – заметила я, забираясь на заднее сиденье.

– Слушай, – сказала Ив, поворачиваясь к Тинкеру, – а если мы и впрямь опоздаем, нельзя ли будет как-то перекантоваться до утра у тебя?

– Разумеется, можно!

Хотя этот вечер и начался для нас с Ив не слишком удачно, но наша дружба под конец все же взяла свое. Устроившись на переднем сиденье, Ив повернулась ко мне и ласково накрыла рукой мое колено. Машину вел Тинкер. Пошарив по радиостанциям, он настроил приемник на какой-то свинг, и мы, дружно притихнув, просто слушали музыку. Тинкер свернул на Парк-авеню и покатил к центру города.

Проезжая по Пятьдесят первой улице, мы миновали церковь Святого Варфоломея с высоченным куполом, построенную семейством Вандербильт. Они поставили ее в таком месте, где им по воскресеньям было весьма удобно видеть вокзал Гранд-Сентрал за спиной пастора, читавшего проповедь. Как и у многих других американских «аристократов», представителей нашего «позолоченного» века, корни Вандербильтов всего три поколения назад вели к некоему наемному слуге, приплывшему в Нью-Йорк из голландского города Де Бильт четвертым классом, то есть попросту на палубе. Сойдя с корабля, он еще долго был известен как Ян из Де Бильта – и так продолжалось, пока его отпрыск Корнелиус не сумел сколотить состояние и стать основателем знаменитой династии.

Впрочем, совсем необязательно владеть железной дорогой, чтобы укоротить или удлинить собственное имя.

Тедди с легкостью превращается в Тинкера.

Ивлин – в Ив.

Катя – в Кейт.

В Нью-Йорке подобные перемены происходят сплошь и рядом и совершенно свободно.

Когда наш автомобиль пересек Сорок девятую улицу, все мы вдруг почувствовали, что его вроде бы начинает слегка заносить. Дорога впереди выглядела какой-то странно блестящей – видимо, оставшиеся после дождя лужи успели подмерзнуть и превратились в лед. Тинкер сбросил скорость и стал более внимательно смотреть вперед. Перед поворотом на Третью авеню он и вовсе притормозил, полагая, видимо, что там дорожное покрытие будет все-таки более чистым. И как раз в это мгновение в нас врезался молочный фургон. Мы его даже увидеть не успели. Он гнал по Парк-авеню со скоростью пятьдесят миль в час, спеша поскорее доставить заказанные товары. Заметив, что мы притормозили, он тоже попытался замедлить ход, но не сумел, угодил колесами на лед и всей своей массой ударил нас в зад. Наше купе со скоростью ракеты перелетело через Сорок седьмую улицу и врезалось в литой чугунный фонарный столб на разделительной полосе.

Когда я пришла в себя, то оказалось, что я лежу вверх ногами, зажатая между рычагом переключения скоростей и приборной доской. Было холодно. Дверца со стороны водителя была распахнута настежь; извернувшись, я сумела разглядеть Тинкера, лежавшего у края тротуара. Пассажирская передняя дверца была закрыта, но Ив исчезла.

Извернувшись, я выползла из машины. Было больно дышать, похоже, у меня было сломано ребро. Тинкер уже поднялся на ноги и, пошатываясь, подбирался к Ив, которую в результате удара выбросило через ветровое стекло. Она безжизненной кучей тряпья лежала на земле.

Откуда ни возьмись появилась «Скорая помощь»; из нее выскочили два молодых человека в белых халатах с носилками; все это было похоже на хронику событий Гражданской войны в Испании.

– Она жива, – сказал один из медиков своему коллеге, и они уложили Ив на носилки.

Ее лицо было так изрезано и окровавлено, что более всего походило на кусок сырого мяса.

Я ничего не смогла с собой поделать и отвернулась.

Тинкер тоже ничего не мог с собой поделать. Он смотрел на Ив как завороженный, да так и не отвел от нее глаз, пока перед ним не захлопнулись двери операционной.

8 ЯНВАРЯ

Когда он вышел из больницы, у тротуара уже выстроилась целая вереница такси, словно это был какой-то отель. Странно, рассеянно подумал он, оказывается, уже совсем стемнело. Хорошо бы узнать, который теперь час.

Водитель такси, стоявшего в очереди первым, кивнул ему. Но он только головой покачал.

Какая-то женщина в меховом пальто, выбежав из больницы, буквально запрыгнула на заднее сиденье того такси, которое он не взял, захлопнула дверцу и, чуть наклонившись к водителю, громко протрещала нужный адрес. Такси моментально умчалось, и его место тут же заняла следующая машина. Остальные таксисты тоже немного продвинулись вперед. Интересно, с удивлением подумал он, куда та женщина так спешила? Подобная торопливость показалась ему неуместной. Правда, потом он решил, что если у кого-то есть веские причины торопиться в больницу, то у других могут быть не менее веские причины торопиться из больницы домой или куда-то еще.

Сколько раз он сам так же запрыгивал на заднее сиденье такси и поспешно выпаливал нужный адрес? Сотни? Тысячи?

– Закурить хотите?

Какой-то мужчина вышел из больницы и остановился в паре шагов от него, чуть правее. Это был один из хирургов – ведущий специалист, осуществлявший наиболее сложные восстановительные операции. На вид ему можно было дать максимум лет сорок пять, и, судя по всему, характером он обладал уравновешенным и дружелюбным. Он, видимо, вышел покурить в образовавшийся между операциями перерыв, так как на его рубашке не было ни пятнышка. Сигарета дымилась у него в руке.

– Спасибо.

Он с благодарностью вытянул сигарету из предложенной хирургом пачки. Один знакомый как-то сказал ему, что если он когда-нибудь бросит курить, то будет помнить свою последнюю сигарету лучше, чем все прочие события своей жизни. И это оказалось действительно так. Последнюю сигарету он выкурил на платформе вокзала в Провиденсе за несколько минут до отправления поезда, следовавшего в Нью-Йорк. Это было почти четыре года назад.

Он сунул сигарету в рот и принялся шарить в карманах, ища зажигалку, но хирург опередил его, поднеся свою.

– Спасибо, – снова сказал он, наклоняясь над язычком пламени, и вдруг вспомнил, что одна из сестер хирургического отделения успела рассказать ему, что этот хирург успел побывать на войне – совсем юным интерном работал в госпитале во Франции, и в какой-то момент этот госпиталь оказался чуть ли не на линии фронта. Этот опыт сразу в нем чувствовался. Особенно в его спокойной и уверенной манере держаться. Он выглядел как человек, который завоевал эту уверенность, постоянно рискуя жизнью и делая свое дело, несмотря на близость вражеских войск; как человек, который больше никому ничего не должен.

А хирург задумчиво посмотрел на него и спросил:

– Вы когда в последний раз дома были?

А действительно, когда я в последний раз был дома? – спросил он себя.

Хирург, впрочем, его ответа ждать не стал и пояснил:

– Она, возможно, еще несколько дней пробудет без сознания. А вот когда она очнется, тут-то вы ей и будете каждую минуту нужны. И вам надо быть к этому готовым, а потому поезжайте сейчас домой и постарайтесь хоть немного поспать, а потом как следует поешьте, да и выпить немного не помешает. И не волнуйтесь вы так. Ваша жена в прекрасных руках.

– Спасибо, – сказал он.

К больнице подъехало очередное такси и пристроилось в конец очереди.

На Мэдисон, подумал он, будет такая же очередь из такси, мающихся от безделья у отеля «Карлайл». И на Пятой авеню тоже – перед «Стэнхоуп». В каком еще городе мира столько свободных такси? Они торчат на каждом углу, перед каждым входом в отель. Только и ждут, чтобы ты, даже не переодевшись, не успев еще раз подумать, не сказав никому ни слова, сел в машину, которая моментально доставит тебя хоть в Гарлем, хоть на мыс Горн.

– …Только она мне не жена, – наконец выговорил он.

Хирург даже сигарету изо рта вынул.

– О, простите. Просто наша медсестра уверяла меня, что…

– Мы просто друзья.

– Ну да. Конечно.

– Мы были вместе в машине, когда произошла эта авария.

– Ясно.

– И за рулем был я.

Хирург промолчал.

Еще одно такси уехало прочь, и очередь снова немного продвинулась.

– О, простите… Ну да… Конечно… Ясно…

Весна

Глава пятая

Совершить и не совершить[49]

Был вечер в самом конце марта.

Моя новая квартира представляла собой студию в шестиэтажке без лифта[50] на Одиннадцатой улице между Первой и Второй авеню. Из окон был виден узкий двор с натянутыми от подоконника до подоконника веревками для сушки белья. В любое время года серые, плохо простиранные простыни реяли на высоте пяти этажей над промерзшей землей точно неряшливые призраки, вызванные кем-то, начисто лишенным воображения.

В окнах противоположной, через двор, квартиры я часто видела какого-то старика, который расхаживал в нижнем белье, держа в руках сковороду с длинной ручкой. Это был, должно быть, уборщик или ночной сторож, потому что по утрам полностью одетым всегда жарил мясо, а по вечерам и в исподнем – яичницу.

Плеснув себе джина, я устремила свой взор и все свое ни с кем не разделенное внимание на потрепанную колоду карт.

Однажды, подчинившись непонятному капризу, я потратила пятнадцать центов на учебник игры в бридж, и эти затраты вскоре полностью окупились. По субботам я могла играть от сигнала «Подъем!» до сигнала «Отбой!». Я раздвигала стол в маленькой кухне и, пересаживаясь со стула на стул, играла по очереди за себя и трех моих воображаемых партнеров. Север[51] у меня представлял британец-аристократ, чьи безрассудные ставки были мне, неопытной и осторожной, только на руку. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем как можно выше задрать ставку, предложенную мной, и заставить меня играть двойную игру с младшей мастью.

Словно в ответ на его выходки игроки, представлявшие Восток и Запад, начинали постепенно заявлять о себе: слева от меня сидел старый раввин, отлично помнивший каждую карту, а справа – чикагский гангстер на пенсии, который мало что помнил, зато отлично умел пустить пыль в глаза и порой выстраивал «шлем», завершая тем самым игру исключительно благодаря собственной силе воли.

– Двойка червей? – Я опасливо приоткрыла карты, старательно подсчитывая в уме свои очки.

– Двойка пик, – сказал раввин, словно желая меня предостеречь.

– Шестерка червей! – выкрикнул англичанин, еще не закончив разбирать сданные ему карты.

– Пас.

– Пас.

Когда зазвонил телефон, все удивленно подняли глаза, и я сказала:

– Я сейчас, только трубку сниму.

Телефонный аппарат возвышался на стопке романов Льва Толстого.

Вообще-то я думала, что это звонит тот молодой бухгалтер, с которым я как-то познакомилась у Фанелли и который тщетно пытался заставить меня рассмеяться. Не знаю уж, что на меня тогда нашло, но я зачем-то позволила ему записать мой номер телефона – Грэмерси 1-0923; это был мой первый в жизни собственный номер. Однако, сняв трубку, я услышала голос Тинкера Грея.

– Привет, Кейти.

– Привет, Тинкер.

Ни с Тинкером, ни с Ив я не общалась уже почти два месяца.

– Ты чем-то занята? – осторожно спросил он.

При сложившихся обстоятельствах вопрос был довольно-таки трусливый.

– Еще две партии до выигрыша. А что ты хотел?

Он не ответил. И довольно долго молчал, прежде чем спросить:

– Как ты думаешь… в общем, ты не смогла бы сегодня вечером приехать?

– Тинкер…

– Кейти, я не знаю, что между вами происходит – между тобой и Ив, – но для меня последние две недели превратились в сущий кошмар. И врачи говорят, что будет еще хуже, и только потом, возможно, начнется улучшение; я не очень-то им поверил, но пока что все именно так и происходит. А мне сегодня вечером обязательно нужно уйти, я должен быть в офисе, а ее, боюсь, ни в коем случае нельзя оставлять одну…

Я видела, что за окном идет мерзкий снег с дождем; на висящих простынях сразу образовались серые нашлепки. Вообще-то хозяевам белья следовало бы смотать веревку и втянуть свое барахло в дом, где у него все-таки будет какой-то шанс досохнуть.

– Да, конечно, я поняла, – сказала я. – Я могу приехать.

– Вот спасибо, Кейти!

– Тебе вовсе не обязательно так уж меня благодарить.

– Ладно, не буду.

Я посмотрела на часы. В такое время бродвейское метро ходит с большими перерывами.

– Приеду через сорок минут.

– Почему бы тебе не взять такси? Я оставлю деньги у швейцара.

Я бросила трубку.

– Удваиваю ставку, – выдохнул раввин.

Пас.

Пас.

Пас.

* * *

Все первые дни после аварии, пока Ив была без сознания, Тинкер бодрствовал у ее постели. Кое-кто из наших соседок по пансиону тоже по очереди дежурил в больнице, но они в основном сидели в приемной, читая журналы, а Тинкер от Ив практически не отходил. Он только попросил знакомого швейцара из своего дома приносить ему чистую одежду, а душ принимал в помещении для персонала.

На третий день из Индианы примчался отец Ив. Подойдя к ее постели, он почему-то страшно растерялся. Было видно, что он убит случившимся, но ни заплакать, ни помолиться не может. Ему наверняка стало бы легче, если б он сумел это сделать. Но он только смотрел на изуродованное лицо своей девочки и без конца сокрушенно качал головой.

Ив очнулась на пятый день. А на восьмой уже более или менее пришла в себя – но теперь это была некая суровая, прямо-таки стальная версия прежней Ив. Она слушала врачей, холодно и пристально на них глядя, и ни разу не отвела глаз. Она спокойно воспринимала все те медицинские термины, которые так и сыпались у них изо рта: перелом, разрыв, шов, лигатура. Она даже подбадривала их, когда они пытались избежать таких слов, как хромота и уродство. Когда Ив стала готовиться к выписке, отец заявил, что немедленно забирает ее домой, в Индиану. Однако ехать она категорически отказалась. Мистер Росс сперва пытался взывать к голосу ее разума, затем стал умолять, уверяя, что дома она сумеет гораздо быстрей восстановить силы; особенно он напирал на то, что в таком состоянии она попросту не сможет карабкаться по лестнице в пансионе. И потом, говорил он, ее очень ждет мать. Но Ив была непоколебима. Ни мольбы, ни уговоры отца ее не трогали.

И тогда Тинкер осторожно предложил мистеру Россу перевезти Ив к нему в «Бересфорд». Если уж она твердо намерена до полного выздоровления оставаться в Нью-Йорке, то у него ей будет во всех отношениях гораздо удобней: там есть лифт, кухонная доставка, просторная свободная спальня, а также всегда к ее услугам любезный швейцар. Предложение Тинкера Ив приняла, но даже не улыбнулась. А мистер Росс попросту промолчал. Если он и находил подобное решение проблемы неприемлемым, то вслух решил своих соображений не высказывать. Он, кажется, уже начал понимать, что больше не имеет права голоса, когда речь идет о жизни и делах его дочери.

За день до того, как Ив выписали из больницы, мистер Росс вернулся домой, к жене. Увы, без дочери. Но, поцеловав Ив на прощание, он дал мне понять, что хотел бы со мной поговорить. Я проводила его до лифта, и в коридоре он сунул мне в руки толстый конверт, сказав, что это кое-что для меня, и попросил до конца года заплатить за Ив в пансионе. По толщине конверта я сразу догадалась, что там уйма денег, и попыталась вернуть ему конверт, объяснив это тем, что в пансионе меня уже «уплотнили», подселив ко мне другую девушку. Но мистер Росс настаивал, и в итоге конверт остался у меня в руках, а он исчез за сомкнувшимися дверцами лифта. Судя по светящейся полоске, лифт уже успел спуститься в вестибюль, когда я открыла конверт. Там было пятьдесят десятидолларовых банкнот. Возможно, те же самые, которые Ив вернула ему два года назад, словно вынося вердикт: эти конкретные десятки никогда не должны быть истрачены ни ею, ни им самим.

Я восприняла все эти события как некий знак того, что и мне пора уматывать из пансиона миссис Мартингейл – особенно после того, как она дважды строго предупредила меня, что, если я не уберу из подвала свои коробки, она вышвырнет меня вон. Так что я, воспользовавшись половиной той суммы, которую оставил мне мистер Росс, оплатила на полгода вперед довольно просторную студию в пятьсот квадратных футов. А остальные деньги спрятала на дне сундучка, некогда принадлежавшего моему дяде Роско.

Ив собиралась переехать к Тинкеру прямо из больницы, так что мне еще нужно было собрать и перевезти туда ее вещи. Я постаралась все сложить и упаковать как можно лучше, свернув рубашки и свитеры Ив аккуратными квадратиками, как это сделала бы она сама. Затем уже под руководством Тинкера в ее новой комнате – его собственной бывшей спальне – распаковала привезенные сумки и чемоданы и обнаружила, что все шкафы и комоды совершенно пусты. Оказывается, Тинкер успел перетащить все свои вещи и одежду в комнату для прислуги, находившуюся в противоположном конце коридора.

Всю первую неделю пребывания Ив в «Бересфорде» я каждый вечер приходила туда и ужинала вместе с ними. Мы усаживались в маленькой столовой рядом с кухней и съедали ужин из трех блюд, приготовленный в кухмистерской в цокольном этаже здания и поданный наверх служащим в униформе. Обычно это был суп из морепродуктов, затем филей с брюссельской капустой, а в довершение кофе и шоколадный мусс.

Высидев за обедом, Ив обычно чувствовала себя совершенно обессилевшей, так что я сразу отводила ее в спальню и помогала лечь в постель.

Она садилась на краешек кровати, и я, не спеша, раздевала ее. Снимала со здоровой правой ноги туфельку и чулок. Затем, расстегнув молнию на платье, осторожно стаскивала его через голову, стараясь ни в коем случае не задеть маленькие черные швы, пересекавшие половину ее лица. Ив смотрела прямо перед собой, и на лице у нее было выражение полной покорности и смирения. Лишь через три вечера я догадалась, куда она так напряженно смотрит: это было большое зеркало, повешенное перед кроватью из неких тщеславных соображений. В данном случае то, что его не убрали, выглядело как глупая оплошность, я извинилась и сказала, что попрошу Тинкера немедленно зеркало убрать. Но Ив и слышать об этом не хотела. Убрать зеркало она так и не позволила.

Уложив Ив и заботливо подоткнув одеяло, я целовала ее на прощание, гасила свет, тихонько закрывала дверь и возвращалась в гостиную, где меня с нетерпением ожидал Тинкер. Нет, мы не выпивали. Мы даже не особенно долго сидели вдвоем. Те несколько минут, что оставались до моего ухода домой, мы шепотом обсуждали состояние Ив – так, как это делали бы, наверно, ее родители. Стало ли ей лучше? Сегодня она, похоже, ела с большим аппетитом, чем обычно… И щеки у нее, пожалуй, уже не такие бледные… И нога, похоже, чуть меньше болит… Самоутешение, конечно; но эти успокоительные фразы падали на душу с умиротворяющим стуком, точно капли дождя на спасительную крышу навеса.

Но на седьмой вечер после выписки из больницы, когда я собралась уходить, как всегда уложив Ив, подоткнув одеяло и поцеловав ее, она вдруг меня остановила.

– Кейти, – сказала она, – ты знаешь, как я тебя люблю и буду любить до судного дня.

Я присела рядом с ней на кровать.

– Это взаимное чувство.

– Я знаю, – кивнула она.

Я ласково стиснула ее пальцы, и она ответила тем же. А потом сказала:

– Знаешь, будет лучше, если ты на некоторое время перестанешь к нам приходить.

– Хорошо.

– Ты ведь все понимаешь, не так ли?

– Да, конечно, – сказала я.

Потому что я действительно все понимала. Ну, по крайней мере, если и не все, то достаточно многое.

Речь шла уже не о том, кто первым сказал: «Чур, мой!», или кто с кем рядом сел в кино. Правила игры изменились; точнее, игра перестала быть игрой. Теперь самое главное было пережить эту ночь, а пережить одну такую ночь зачастую бывает гораздо трудней, чем кажется, хотя каждый, конечно, переживает ее по-своему.

* * *

Когда мое такси остановилось на Сентрал-Парк-Вест, снег с дождем успел смениться секущим ледяным дождем. Пит, ночной швейцар, уже встречал меня, стоя у края тротуара с большим зонтом. Он заплатил таксисту два доллара за однодолларовую поездку и, укрывая меня зонтом, довел до подъезда, хотя там и было-то всего шагов пять. Дежурил Гамильтон, самый молодой из лифтеров. Из Ланты[52], штат Джорджия, он привез с собой в Нью-Йорк вкус плантаторских правил вежливости, что в будущем могло либо помочь ему сильно продвинуться, либо привести к беде.

– Вы путешествовали, мисс Кэтрин? – спросил он, как только мы поехали вверх.

– Только до продуктового магазина, Гамильтон.

Желая, видимо, показать, что он-то знает, как было на самом деле, Гамильтон понимающе усмехнулся, и это вышло у него так мило, что мне не захотелось развеивать его иллюзии.

– Передайте мои наилучшие пожелания мисс Ивлин и масса Тинка, – сказал он, когда лифт стал притормаживать и остановился прямо перед частным вестибюлем.

Это был поистине идеальный пример возрожденной греческой элегантности – паркетный пол, белые карнизы и плинтусы, на стенах натюрморты предшественников импрессионизма. Тинкер ждал меня прямо там, чуть в стороне от выхода из лифта; он неподвижно сидел в кресле, сложив на коленях руки и низко опустив голову, и выглядел так, словно вернулся в приемный покой неотложной хирургии. Впрочем, когда я вышла из кабины лифта, он заметно оживился; казалось, он искренне опасался, что я вообще не приеду.

Он бросился ко мне, стиснул обе моих руки. Я заметила, что черты его лица за это время как-то смягчились, пожалуй, он даже немного поправился, как бы взяв себе те десять фунтов, которые Ив потеряла, лежа в больнице.

– Кейти! Спасибо, что приехала. Как я рад тебя видеть!

И при этом он старался говорить как можно тише, и я, разумеется, тут же насторожилась.

– Тинкер, а Ив знает, что я приду?

– Да, да, конечно, – почти прошептал он. – Она ждет тебя с нетерпением. Я просто хотел все заранее тебе объяснить. Понимаешь, ей в последнее время нелегко пришлось. Довольно сложный был период. Особенно по ночам. Так что я стараюсь оставаться дома как можно чаще и как можно дольше. Насколько могу, конечно. Просто ей… в компании всегда лучше.

Я сняла пальто и положила его на соседнее кресло. Вообще-то душевное состояние Тинкера явно оставляло желать лучшего, раз он даже не помог мне раздеться. Даже не предложил этого.

– Я не уверен, сильно ли мне придется сегодня задержаться. Ты как, сможешь подождать до одиннадцати?

– Конечно.

– А до двенадцати?

– Я могу пробыть здесь столько, сколько тебе будет нужно, Тинкер.

Он снова благодарно стиснул мои руки, потом выпустил их и сказал:

– Так входи поскорей. Ив! Кейти пришла!

И мы сразу прошли в гостиную.

Если вестибюль в квартире Тинкера и был оформлен в классическом стиле, то это до некоторой степени было обманкой, фокусом, потому что только там сохранилась мебель той эпохи, что предшествовала гибели «Титаника». А вот гостиная – огромная квадратная комната с французскими окнами, выходящими на обширный балкон, откуда открывался вид на Центральный парк, – выглядела так, словно ее целиком доставили на самолете прямо из Барселоны, с Всемирной выставки 1929 года. В гостиной стояли три белых дивана и два черных кресла в стиле Людвига ван дер Роэ[53], которые изящно группировались вокруг столика для коктейлей; на стеклянной столешнице красовалась стопка романов, а рядом стояли бронзовая пепельница и миниатюрный аэроплан в стиле ар-деко. Нигде не было и намека на атлас или бархат, не говоря уж об узоре «пейсли»; не было никаких грубых материалов, как не было и старомодно закругленных углов. Сплошные пересекающиеся прямоугольники, которые усиливали общее ощущение абстрактности.

Машина для жизни – кажется, так называют это французы[54]. И посреди всего этого современного великолепия на одном из диванов возлежала Ив в новом белом платье, заложив одну руку за голову, а вторую вытянув вдоль тела. Своей позой она словно говорила: «Я-здесь-была-всегда». За спиной у нее красиво рассыпались в темноте огни города, на ковре стоял стакан мартини, и все это в целом было похоже на рекламу чрезвычайно удачных последствий автомобильной аварии.

Лишь подойдя ближе, можно было разглядеть, сколь велик был нанесенный ущерб. Вдоль всей левой стороны лица Ив от виска до подбородка тянулись два сходящихся шрама. Да и в остальном симметрия черт была нарушена, особенно ее портил опущенный, как после инсульта, уголок рта. Изуродованной, практически перекрученной, левой ноги под платьем почти не было видно, но из-под подола все же выглядывала пересаженная кожа, выглядевшая как бочок ощипанной курицы.

– Привет, Иви.

– Привет, Кейт.

Я наклонилась, чтобы ее поцеловать, и она тут же подставила мне правую щеку. Ее рефлексы явно уже успели адаптироваться к новому состоянию. Я села на диван напротив и спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше. А ты как поживаешь?

– Пожалуй, тоже уже лучше.

– Рада за тебя. Выпить хочешь? Тинкер, милый, ты не мог бы…

Тинкер так и не сел, войдя в гостиную, а остановился за свободным диваном, опершись о его спинку обеими руками.

– Конечно, – моментально встрепенулся он. – Ты что предпочитаешь, Кейти? Мы, например, пили мартини. Но я с удовольствием сделаю тебе свежий.

– Мне вполне хватит того, что осталось в шейкере.

– Ты уверена?

– Ну да.

Тинкер взял чистый стакан и, обойдя вокруг дивана, потянулся за аэропланом в стиле ар-деко, стоявшим на столике. Благодаря некоему хитроумному приспособлению фюзеляж отделился от крыльев – все-таки это устройство явно балансировало на грани моды и идиотизма, – и Тинкер, отлепив от самолетика нос, налил мне мартини. Но аэроплан-шейкер обратно поставил не сразу, а спросил:

– Ив, приготовить тебе еще?

– Нет, мне пока достаточно. Но, может быть, ты все-таки останешься и тоже выпьешь с нами стаканчик? Вот и Кейти наконец-то к нам пришла.

Я заметила, что ее слова явно причинили Тинкеру боль, и быстро сказала:

– Я, собственно, и одна могу выпить.

Тинкер поставил шейкер на место и с облегчением пообещал:

– Я постараюсь вернуться не слишком поздно.

– Ну и отлично, – сказала Ив.

Он быстро поцеловал ее в щеку и двинулся к двери. Ив отвернулась, любуясь в окно сияющим огнями городом. Когда за Тинкером захлопнулась входная дверь, она так и не обернулась.

Я глотнула мартини и почувствовала, что он сильно разбавлен растаявшим льдом. Вкус джина вообще почти не чувствовался. Вряд ли подобный напиток был способен поднять мне настроение.

– Ты, между прочим, очень хорошо выглядишь. – Наконец-то я хоть что-то сумела выдавить из себя.

Ив с бесконечным терпением посмотрела на меня. Потом сказала:

– Кейти, ты же отлично знаешь, что я терпеть не могу подобной светской чуши. Особенно, когда она исходит из твоих уст.

– Я просто хотела сказать, что выглядишь ты значительно лучше, чем в тот последний раз, когда я тебя видела.

– А это заслуга ребят из подвала, где здесь кухня. Они каждый день присылают нам на завтрак поджаренный бекон, а на ланч – суп. И к кофе непременно пирожные, а к коктейлям канапе.

– Можно только позавидовать.

– Еще бы. Блудный Сын и все такое. Хотя очень скоро начинаешь чувствовать себя тельцом, откармливаемым на убой.

С некоторым трудом Ив села прямо и двумя пальцами подцепила с поверхности стола маленькую, почти невидимую, белую таблетку.

– Вот так скоро и я своего Иисуса отыщу, – сказала она и запила таблетку джином, который уже успел согреться.

– Хочешь еще мартини?

– Если ты тоже будешь.

Ив, опершись о стол, рывком поднялась с дивана.

– Давай лучше я сама все достану, – поспешила предложить я.

Она криво усмехнулась.

– Ничего. Мой доктор утверждает, что двигаться мне полезно.

Сняв самолет-шейкер с подставки, Ив направилась к бару. Левую ногу она подволакивала примерно так, как ребенок волочет за собой по тротуару тяжелый школьный портфель.

Кубики льда Ив аккуратно брала щипцами и по одному бросала в «фюзеляж». Затем щедрой рукой плеснула туда джину, зато вермут отмеряла буквально по капельке. Над баром висело зеркало, и она, сбивая коктейль, с неким мрачным удовлетворением изучала собственное отражение.

Говорят, вампиры в зеркале не отражаются. Но, возможно, в результате несчастного случая Ив превратилась в некоего иного духа, обладающего противоположными особенностями: она стала как бы невидимой для себя самой, но свое отражение в зеркале видеть могла.

Ив накрыла шейкер крышкой, еще раз лениво его тряхнула и, сильно хромая, двинулась к дивану. Сперва она наполнила свой стакан, а уж потом подтолкнула шейкер через стол ко мне.

– Вы нормально с Тинкером уживаетесь? – спросила я, налив себе мартини.

– Я же сказала, Кейти, что не расположена вести с тобой светскую беседу.

– А что, мы ведем светскую беседу?

– Да, вполне светскую и совершенно бессмысленную.

Я неопределенным жестом обвела гостиную и заметила:

– Мне кажется, что он, по крайней мере, неплохо о тебе заботится.

– Ну да, раз уж ты это сломал, ты это и покупай. Разве не так?

Она сделала большой глоток и посмотрела на меня почти в упор.

– Вряд ли ты сразу домой пойдешь, верно? Но учти: во-первых, я отлично себя чувствую, а во-вторых, минут через пятнадцать буду уже крепко спать.

И словно в доказательство Ив покачала своим стаканом.

– Дома мне все равно делать нечего, – сказала я, – так что уж лучше я пока тут поторчу. Хотя бы для того, чтобы помочь тебе до спальни добраться.

Ив в ответ как-то неопределенно махнула рукой, словно желая сказать: Оставайся, если хочешь, или уходи, мне все равно. Она снова жадно глотнула мартини и прилегла на диван. Я тупо смотрела в свой стакан. И вдруг она предложила:

– Может, ты мне что-нибудь почитаешь? Тинкер, например, поступил бы именно так.

– А ты хочешь?

– Сперва его чтение вслух просто с ума меня сводило. На обычный разговор у него, похоже, мужества не хватало. Но потом я привыкла.

– Ну, хорошо. А что тебе почитать?

– Все равно.

На столике для коктейлей высилась аккуратная стопка из восьми книг – большие внизу, поменьше наверху. Все в вызывающе ярких суперобложках, они были похожи на тщательно завернутые в пеструю бумагу рождественские подарки.

Я взяла ту, что сверху. Ни один уголок не был загнут, чтобы пометить нужную страницу, так что я начала почти сначала.

«Да, конечно, завтра просто отлично, – сказала миссис Рэмси. – Только встать тебе придется вместе с жаворонками».

Но ее сына эти слова невероятно обрадовали; казалось, все решено, экспедиция состоится, и до чудес, о которых он столько лет мечтал, оказалось рукой подать – всего лишь одна темная ночь и один день плавания[55].

– Ох, остановись, – сказала Ив. – Это просто ужасно. Что это такое?

– Вирджиния Вулф.

– Уф! Тинкер приволок домой столько романов, написанных женщинами, словно именно их-то мне и не хватало, чтобы на ноги встать. А мою кровать он ими прямо-таки обложил. Казалось, он меня замуровать хочет. А что, ничего другого там нет?

Я осмотрела корешки книг и вытащила один томик из середины.

– Хемингуэя хочешь?

– Ну, слава богу. Только не сначала, пролистай чуть дальше, хорошо, Кейти?

– И далеко пролистать?

– Да сколько хочешь. Только сначала не начинай.

Я наугад открыла страницу 104.

«Четвертый, тот рослый широколицый кубинец, который говорил с ним в баре, показался в дверях банка с томпсоновским автоматом в руках, и, когда он начал пятиться от двери, в банке протяжно и надрывно завыла сирена, и Гарри увидел, как дуло автомата задергалось, скок-скок, и услышал боп-боп-боп, дробное и глухое среди воя сирены»[56].

– Ну вот, это уже на что-то похоже, – сказала Ив, поправила подушку у себя под головой, улеглась поудобней и закрыла глаза.

Я прочитала вслух страниц двадцать пять. Уже на десятой странице Ив уснула, и я, наверное, могла бы остановиться, но я с удовольствием продолжала читать. Мне даже показалось, что, если начинать, скажем, все с той же 104-й страницы, проза Хемингуэя становится от этого еще более энергичной. Без первых глав все основные события воспринимались как некие наброски, а все диалоги превращались в иносказания, исполненные косвенных намеков. Третьестепенные персонажи оказывались на одной доске с главными героями и определенно превосходили их своим бескорыстным здравомыслием. Протагонисты даже не пытались на это ответить. Они, похоже, испытывали облегчение, освободившись от тирании навязанного им сюжета. Естественно, мне тут же захотелось перечитать подобным способом все книги Хемингуэя.

Я допила мартини и аккуратно, стараясь не звякнуть донышком, поставила пустой стакан на стеклянную столешницу.

На спинке дивана, где спала Ив, лежала белая шаль, и я прикрыла ее этой шалью, слушая ее ровное дыхание. Нет, думала я, ей больше не нужно искать своего Иисуса; он пришел сам и стал о ней заботиться.

Над баром висели четыре картины Стюарта Дэвиса[57] с изображенными на них заправочными станциями. Это, собственно, были единственные предметы искусства в комнате, однако основные цвета на них приятно контрастировали с черно-белой мебелью. Напротив бутылок со спиртным висела еще декоративная серебряная тарелка с маленьким окошечком и циферблатом; циферблат можно было повернуть, и в окошечке начинали перелистываться карточки цвета слоновой кости – примерно так на вокзале переворачиваются таблички на доске с расписанием поездов. На каждой карточке был рецепт какого-нибудь коктейля: мартини, Манхэттен, Метрополитен – щелк, щелк, щелк. Бамбук, Беннетт, Будуар – щелк, щелк, щелк. За стоявшей на переднем плане бутылкой джина я обнаружила четыре таких сорта виски, каких никогда не смогла бы себе позволить. Я налила себе самого старого из них и поплелась по коридору в глубь квартиры.

Первая комната справа была той самой маленькой столовой, где мы обычно ели. К ней примыкала кухня, отлично оборудованная, но крайне редко используемая. На плите стояли медные кастрюли без малейших следов копоти, на полках – керамические банки с надписями МУКА, САХАР, КОФЕ и ЧАЙ, все полные до краев.

За кухней находилась комната для прислуги. Судя по всему, Тинкер теперь обитал именно здесь. На стуле висела его майка-безрукавка, в ванной на полочке стояла в стакане его бритва. Над небольшим книжным шкафом висела довольно-таки примитивная, на мой взгляд, картина в духе соцреализма. На ней был изображен грузовой док и грузчики, явно собравшиеся на митинг протеста. У края толпы виднелись две припаркованные полицейские машины. На дальнем краю причала голубым неоновым светом горела вывеска: ОТКРЫТО ВСЮ НОЧЬ. Картина была, безусловно, не лишена достоинств, но в контексте данной квартиры можно было легко догадаться, почему ее сослали в комнату для прислуги. Книжный шкаф наполняли другие жертвы той же ссылки – детективные романы с лихо закрученными сюжетами.

Я повернула назад, снова прошла через кухню, затем через гостиную, где мирно спала Ив, и двинулась в противоположный конец коридора. Первая комната налево оказалась кабинетом. Стены, обшитые деревянными панелями, настоящий камин. Кабинет был размером с половину моей квартиры.

На письменном столе я обнаружила еще один весьма причудливый предмет в стиле ар-деко – сигаретницу в виде гоночного автомобиля. Надо сказать, что все эти дорогие серебряные безделушки – шейкер, каталог коктейлей, гоночный автомобиль – отлично вписывались в интернациональный стиль квартиры. Их отличала тонкая, почти ювелирная работа, и все они были, несомненно, предназначены для мужчины. Однако ни одна из этих вещиц не принадлежала к разряду тех изделий, какие Тинкер выбрал бы для себя сам. Их появление в этом доме предполагало вмешательство чьей-то еще неведомой руки.

Между двумя книжными стеллажами была стойка с небольшой коллекцией справочной литературы: словарь синонимов, латинская грамматика, безнадежно устаревший атлас. Там же я обнаружила и тоненькую книжку без названия на корешке. Оказалось, что это «Вашингтония». Надпись на первой странице свидетельствовала о том, что книга была подарена Тинкеру матерью на его четырнадцатилетие. В нее были включены все знаменитые речи Джорджа Вашингтона, расположенные в хронологическом порядке, и кое-какие его письма, но открывалась книга списком тех устремлений, которые были свойственны Отцу Нации, когда он был подростком. Список был озаглавлен следующим образом:

Правила вежливости и достойного поведения в обществе и во время беседы.

1. Каждое ваше действие, осуществляемое в обществе других людей, следует сопровождать определенными знаками уважения по отношению к присутствующим.

2. Находясь в обществе, не прикасайтесь руками ни к каким частям своего тела.

3. Не показывайте вашему другу ничего такого, что могло бы его напугать.

И так далее.

Неужели я сказала «и так далее»? Какое там! Всего в «Правилах вежливости» было 110 пунктов, и более половины из них подчеркнуты – значит, один юнец полностью разделял воззрения второго на достойное поведение в обществе, хотя между ними пролегала пропасть в 150 лет! Я никак не могла решить, что вызывает у меня большее умиление – то, что мать Тинкера додумалась подарить ему эту книгу, или же то, что он постоянно держал ее под рукой.

Рабочее кресло за письменным столом было вращающимся. Я не выдержала и разок крутанулась вокруг собственной оси. Ящики, разумеется, вполне могли оказаться запертыми, однако ни один из них заперт не был. В нижних было пусто, а верхние набиты всякой всячиной. Но в среднем ящике поверх стопки каких-то деловых бумаг лежало письмо от отца Ив.

Дорогой мистер Грей! [sic!]

Я ценю вашу искреннюю заботу о моей дочери – особенно пока она находилась в больнице – и готов принять на веру ваши слова о том, что между вами и Ивлин никаких романтических отношений нет. Отчасти именно поэтому я вынужден – вопреки вашим предыдущим возражениям – настаивать на том, чтобы оплатить пребывание моей дочери в вашей квартире. К этому письму я прилагаю чек на $1 000, за которым непременно последуют и другие. Пожалуйста, окажите мне любезность и обналичьте эти чеки самостоятельно.

Акт щедрости редко является концом той ответственности, которую один человек испытывает по отношению к другому; обычно как раз наоборот: щедрость кладет начало ответственности. Мало кто это понимает, но у меня нет сомнений, что вы-то как раз понимаете все отлично.

Если между вами и моей дочерью станут развиваться какие-то отношения, мне останется лишь полагаться на то, что вы не воспользуетесь ее состоянием, ее близостью или тем, как она понимает свой долг перед вами, и проявите сдержанность, свойственную настоящим джентльменам, и будете вести себя так вплоть до того момента, когда сочтете, что готовы поступить единственно возможным и правильным образом.

С благодарностью и доверием,

Чарлз Эверетт Росс

Я сложила письмо и снова убрала его в ящик стола, чувствуя, как возросло мое уважение к мистеру Россу. Его решительный, основанный на фактах тон письма – письма, написанного одним бизнесменом другому бизнесмену, – мог, по-моему, удержать от опрометчивых поступков даже Дон Жуана. Ничего удивительного, что Тинкер хранил это письмо практически на виду. Во всяком случае, там, где Ив наверняка могла бы его найти.

В главной спальне занавеси на окнах были раздернуты, и город сверкал вдали словно бриллиантовое ожерелье, которое точно знает, кому оно принадлежит и от кого находится максимально близко. Кровать была застлана сине-желтым покрывалом, той же расцветки была и обивка на двух креслах. Если вся остальная квартира была оформлена как некое идеальное гнездышко обеспеченного холостяка, то здесь как раз было достаточно цвета и комфорта, чтобы та женщина, которой повезет оказаться в этой спальне, не чувствовала себя здесь неким инородным телом. Что тоже явно было делом рук все того же неведомого лица.

В шкафу я обнаружила несколько новых дополнений к гардеробу Ивлин. Все эти вещи, должно быть, купил Тинкер, потому что они были, во-первых, недешевыми, а во-вторых, совершенно не в стиле Иви. Перебирая новенькие платья, словно карточки с рецептами коктейлей, я обратила внимание на синюю молодежную куртку. Это была моя куртка. И я как-то не сразу поняла, откуда она здесь взялась, ведь именно я распаковывала вещи Иви после ее переезда к Тинкеру. Но потом я вспомнила: в день аварии Иви как раз была в этой куртке. И вот, в полном соответствии с «Правилами вежливости и достойного поведения», эту куртку не только подобрали с земли, но и тщательно отчистили. Я повесила ее на прежнее место и закрыла шкаф.

В ванной на полочке было лекарство, которое постоянно принимала Ив. Какое-то обезболивающее. Я посмотрела в зеркало, размышляя о том, смогла бы я держаться так же стойко, оказавшись на ее месте.

И пришла к выводу, что вряд ли.

Когда я вернулась в гостиную, оказалось, что Ив исчезла.

Я быстро заглянула на кухню и в комнату прислуги. Потом развернулась и сунула нос в кабинет. Я уже начинала беспокоиться: вдруг она и в самом деле сбежала, и тут заметила, как шевельнулась занавеска на окне в гостиной, и на широком балконе мелькнул силуэт Ив в белом платье. Я вышла на балкон и присоединилась к ней.

– Привет, Кейти.

Если Ив и подозревала, что я шныряю по квартире, то ничем этого не показала.

Дождь со снегом прекратился, и ясное небо было усыпано звездами. По ту сторону парка поблескивали окна многоквартирных домов Ист-Сайда – казалось, что они находятся на противоположном берегу залива.

– А здесь, пожалуй, холодновато, – поежилась я.

– Но ради такого зрелища стоит и потерпеть, правда? Небо ночью такое, что просто дух захватывает, но, как это ни смешно, можно всю жизнь прожить на Манхэттене и никогда не увидеть такого неба. Точно мыши в искусственном лабиринте.

Ив была, конечно, права. В нижнем Ист-Сайде, например, целые улицы не видели неба из-за поднятых над землей железнодорожных путей, бесчисленных пожарных лестниц и паутины телефонных проводов, которые еще только предстояло убрать под землю. Большинство жителей Нью-Йорка вообще проводили свою жизнь где-то между тележкой торговца фруктами и пятым этажом дома. Увидеть город с высоты в несколько сотен футов, возвыситься надо всеми остальными с их убогим бытом – такая возможность существовала практически только для небожителей. И мы решили отдать должное предоставленному нам счастью.

– Тинкер не любит, когда я сюда выхожу, – сказала вдруг Ив. – Он почему-то убежден, что я собираюсь прыгнуть с балкона.

– А ты и впрямь собираешься?

Я очень старалась придать своему вопросу шутливую интонацию, но у меня ничего не вышло.

Ив, впрочем, ответила мне спокойно, попросту уничтожив любые подобные предположения четырьмя словами:

– Я же католичка, Кейти.

Мы помолчали. И тут обе заметили три зеленых огня на высоте тысячи футов над землей, движущиеся над парком куда-то к югу.

– Видишь, – сказала Ив, указывая в ту сторону пальцем. – Спорить готова на хороший ночной сон, что это маленький самолет кружит над Эмпайр-стейт-билдинг. Они все время так делают. По-моему, они просто от искушения удержаться не могут.

Как и в первые дни после больницы, когда Ив выражала полную готовность поскорее лечь, я помогла ей вернуться в спальню, снять чулки и платье, а потом подоткнула одеяло и поцеловала ее в лоб.

Она потянулась ко мне, взяла мое лицо в обе ладони и тоже поцеловала меня в лоб и сказала:

– Хорошо было с тобой повидаться, Кейти.

– Хочешь, чтобы я потушила свет?

Она скосила глаза на прикроватный столик и простонала:

– Нет, ты только посмотри! Шарлотта Бронте. Эмили Бронте. Джейн Остин. План моей реабилитации по Тинкеру. Но разве все эти писательницы не оставались до смерти старыми девами?

– По-моему, Остин так и осталась.

– Ну, и остальные тоже вполне могли бы.

Это замечание настолько застало меня врасплох, что я расхохоталась. Ив тоже засмеялась. Да так, что у нее даже волосы на лицо упали. Впервые с тех пор мы с ней так хорошо посмеялись – с той, самой первой недели нового года.

Когда я потушила у нее в комнате свет, Ив сказала, что мне нет никакого смысла дожидаться Тинкера и я преспокойно могу идти домой. Я уже почти собралась уходить, но тут вспомнила, что Тинкер заставил меня дать ему обещание, что до его возвращения я не уйду.

Так что я погасила свет в коридоре и почти во всей гостиной, а потом устроилась на диване, набросив на плечи белую шаль Ив, вытащила из середины стопки какую-то книгу и начала читать. Это была «Земля» Перл Бак[58]. Когда я совершенно увязла уже на второй странице, то решила перелистать книгу до страницы 104 и начать читать оттуда. Но и это не помогло.

Я снова уставилась на стопку книг и некоторое время размышляла, какое название кажется мне наиболее привлекательным. Потом отнесла все эти книги в комнату для прислуги, а вместо них выложила на столик в гостиной десяток детективных романов. Их-то складывать по размеру необходимости не было: у всех размер был одинаковый. После проделанной работы я пошла на кухню и решила приготовить себе свою знаменитую «яичницу под крышкой».

Разбив в миску два яйца, я перемешала их с тертым сыром и травами, вылила все это на сковородку с нагретым маслом и прикрыла крышкой. Какую-то роль, видимо, играло и то, что масло я нагревала заранее, а сковороду сразу накрывала крышкой, но яичница у меня всегда получалась отменно пышной и поджаристой, но не подгорала. Так обычно готовил для меня яичницу отец, когда я была маленькой, хотя на завтрак яичницу мы никогда не ели. А еще отец всегда говорил, что яичница получается особенно вкусной, если двери на кухню закрыты.

Я уже доедала последние кусочки, когда услышала, что Тинкер вполголоса окликает меня.

– Я на кухне, – довольно громко сказала я.

Когда он туда вошел, на лице у него было написано явное облегчение.

– Вот ты где, оказывается.

– Куда ж я денусь.

Тинкер буквально рухнул на стул. Он по-прежнему был аккуратно причесан, и на галстуке сохранился все тот же сложный виндзорский узел, но, несмотря на свой безупречный облик, он явно устал, причем очень сильно. Веки припухли, во взгляде не чувствовалось ни капли энергии – в общем, он выглядел сейчас, как отец новорожденных близнецов, потрясенный тем, что вынужден теперь работать сверхурочно.

– Как все прошло? – осторожно спросил он.

– Отлично! Ив куда крепче, чем тебе кажется. А вскоре она и вовсе будет в полном порядке.

Я уже собиралась сказать, чтобы теперь Тинкер немного расслабился и дал Ив немного свободы, дабы сама ее природа могла взять свое – но удержалась: ведь не я же в тот вечер была за рулем!

– У нас есть офис в Палм-Бич, – сказал он через некоторое время. – Я вот подумываю, не отвезти ли ее туда на пару недель. Теплый климат и новое окружение ей не помешают. Что ты на сей счет думаешь?

– Звучит здорово.

– Мне просто кажется, что ей не вредно было бы сменить обстановку.

– У тебя такой измученный вид, что и тебе самому это не помешало бы.

Тинкер лишь устало улыбнулся в ответ.

Когда я встала, чтобы убрать со стола, он проводил мою пустую тарелку взглядом хорошо воспитанной, но очень голодной собаки, и я, разумеется, тут же принялась и ему жарить «яичницу под крышкой», старательно взбив яйца с сыром и зеленью. Проставив перед ним тарелку с румяной яичницей, я вспомнила, что видела в одном из кухонных шкафчиков бутылку столового шерри, откупорила ее и налила нам обоим по стакану. Мы маленькими глоточками пили шерри и болтали, плавно переходя с одной темы на другую и продолжая говорить вполголоса, в чем, собственно, не было никакой необходимости.

Упоминание о Флориде потянуло за собой воспоминания о Киз[59], и Тинкер тут же принялся рассказывать о том, как в детстве, прочитав «Остров сокровищ», копал вместе с братом на заднем дворе землю в поисках клада дублонов; после чего мы оба вспомнили «Робинзона Крузо» и свои мечты о том, чтобы тоже оказаться на необитаемом острове, и стали думать, какие две вещи хотели бы непременно иметь при себе, если бы нас в результате кораблекрушения выбросило на некий пустынный берег; Тинкер, естественно, назвал большой складной нож и кремень (что было вполне разумно), а я – колоду карт и «Уолдена» Торо[60] (что было совершенно неразумно), поскольку это, на мой взгляд, единственная книга, в которой бесконечность можно найти на любой странице.

И на мгновение мы позволили себе вообразить, что мы по-прежнему сидим в кафе у Макса, и наши колени соприкасаются под столом, и чайки кружат над крутым шпилем церкви Троицы, и перед нами все еще открыты те яркие возможности, которые влечет за собой наступление нового года.

Ох уж эти воспоминания о былом, как любил говорить мой отец: если не будешь осторожен, они тебя запросто распотрошат, как рыбку.

В вестибюле Тинкер снова взял меня за руки и сказал:

– Рад был повидаться с тобой, Кейти.

– И я тоже.

Когда я чуть отступила, собираясь уходить, он отпустил меня не сразу. Вид у него был такой, словно он борется с собой, решая, сказать мне что-то или не говорить. И вместо слов – а ведь на том конце коридора спала Ив! – он взял и поцеловал меня.

Это не был решительный поцелуй. Это был поцелуй-исследование. От меня требовалось совсем немного: чуть наклониться вперед, и тогда бы он, конечно же, крепко меня обнял. Но куда при нынешних обстоятельствах это могло бы нас привести?

А потому я нежно высвободила руки и приложила ладонь к его гладкой щеке, обретая покой в добром совете хранить терпение ради того, что «все покрывает, всему верит, на все надеется, все переносит»[61].

– Ты очень милый, Тинкер Грей.

Загудел приближающийся лифт. Я успела опустить руки, прежде чем Гамильтон раздвинул дверцы кабины. Тинкер кивнул ему и сунул руки в карманы пиджака.

– Спасибо за яичницу, – сказал он на прощание.

– Ты особо не надейся. Это единственное, что я умею готовить.

Тинкер улыбнулся, и в этой улыбке на мгновение промелькнуло его настоящее «я».

Когда я уже вошла в кабину лифта, он сказал:

– Нам не удалось поговорить даже о том, где ты теперь живешь. Можно, я как-нибудь к тебе загляну, в твое новое жилище? Скажем, на следующей неделе?

– Это было бы замечательно.

Гамильтон почтительно ждал, когда мы завершим разговор.

– Ладно, Гамильтон, поехали, – сказала я.

Он закрыл дверцы, нажал на кнопку, и мы поехали вниз. Лифтер потихоньку насвистывал, глядя, как мелькают этажи.

После Гражданской войны имена таких отцов-основателей, как Вашингтон и Джефферсон, стали невероятно популярны у чернокожего населения Америки. Но впервые в жизни я встретила негра, которого назвали в честь погибшего на дуэли создателя Банка США[62]. Когда мы спустились в вестибюль, я вышла из кабины и уже хотела было спросить у Гамильтона, кто его так назвал, но тут зазвонил колокольчик вызова, и он, успев лишь плечами пожать, вновь исчез за бесшумно закрывшимися бронзовыми дверцами лифта.

Эти замечательные дверцы были украшены литьем в виде щита с изображенным на нем драконом и девизом «Бересфорда»: FRONTA NULLA FIDES[63], что значит «Не доверяй внешности». Еще бы.

Несмотря на то, что сурок тени так и не отбросил[64], зима все-таки взяла Нью-Йорк в осаду еще на три недели. Крокусы в Центральном парке замерзли, певчие птицы пришли к единственному разумному решению и повернули обратно в Бразилию; ну а «масса Тинка» – кто бы сомневался! – уже в ближайший понедельник увез мисс Ивлин в Палм-Бич, не соизволив даже сказать мне об этом.

Глава шестая

Апрель, беспощадный месяц[65]

Однажды вечером я стояла на станции IRT[66] «Уолл-стрит» и в числе прочих плебеев ждала возможности поехать домой. Предыдущий поезд ушел минут двадцать назад, и на платформе уже опять собралась целая толпа – сплошные шляпы, вздохи и кое-как свернутые в трубку утренние газеты. На полу рядом со мной стоял чей-то переполненный чемодан, для пущей надежности перевязанный бечевкой. Разве что детей в толпе не было, а так с легкостью можно было себе представить, как эта станция выглядела во время войны.

Какой-то мужчина, протискиваясь мимо меня, неловко задел мой локоть. У него были каштановые волосы и кашемировое пальто. Как ни странно, он оказался человеком несовременным и обернулся, чтобы извиниться. И на мгновение мне показалось, что это Тинкер.

Впрочем, не стоило и надеяться.

Тинкер Грей никак не мог даже появиться поблизости от IRT. Они уже неделю отдыхали в Палм-Бич, когда Ив прислала мне первую открытку из отеля «Брейкерз», где они остановились. Сестренка, нам тебя ужасно не хватает… В общем, что-то в этом роде. И Тинкер откликался эхом на полях ее писем или печатными буквами рядом с моим адресом на конверте и вокруг марки. На той открытке Ив стрелкой указала на их балкон с видом на пляж. На пляже она изобразила воткнутое в песок предупреждение: НЕ ПРЫГАТЬ! В постскриптуме было написано: Увидимся через неделю. Но прошло еще две недели, и я получила от нее очередную открытку – уже из Ки-Уэст – с видом на марину.

А я в это время взяла на перепечатку пять тысяч страниц надиктованного текста и уже успела разобрать и перепечатать четыреста тысяч слов. Текст был написан языком столь же серым и невыразительным, как погода за окном. Я сшивала раздробленные инфинитивы и ставила на место болтающиеся определения. В итоге я буквально до дыр протерла на заднице свою лучшую фланелевую юбку. А по вечерам, в полном одиночестве устроившись за кухонным столом, я ела тосты с арахисовым маслом и играла в карты с воображаемыми партнерами, упорно сражаясь с тоской, из-за чего иной раз забредала даже в романы Э. М. Форстера[67] – просто чтобы понять, зачем ему понадобилось тратить столько слов. Существуя в таком режиме, я сэкономила 14 долларов и 57 центов.

Мой отец вполне мог бы мною гордиться.

* * *

Тот любезный незнакомец, ловко маневрируя в толпе, пробрался все же к самому краю платформы и остановился возле робкой молодой женщины, похожей на мышку, которая при его приближении подняла глаза и случайно встретилась со мной взглядом. Оказалось, что это Шарлотта Сайкс, та самая одаренная машинистка, что умела поразительно быстро печатать. У нас в комнате она сидела рядом со мной, слева.

У Шарлотты были густые черные брови, тонкие черты лица и чудесная кожа. Она вполне могла бы даже очаровать кого-то из представителей противоположного пола, если бы не держалась так, словно Нью-Йорк готов в любой момент наступить на нее и раздавить.

Сегодня Шарлотта надела шляпку-коробочку, тулью которой украшала похоронного вида хризантема. Я знала, что живет она где-то в нижнем Ист-Сайде и, похоже, под моим «чутким руководством» частенько допоздна остается на работе. Иной раз она прибегала на эту остановку даже на несколько минут позже меня. Шарлотта осторожно посматривала в мою сторону, явно набираясь храбрости, чтобы ко мне подойти. Чтобы у нее не оставалось никаких сомнений, я вытащила из сумки «Комнату с видом» Форстера и открыла ее на первой попавшейся главе – на шестой, как оказалось. Есть одна «милая» странность человеческой природы: многие с невероятной легкостью встревают в чужой разговор, но даже не подойдут к вам, если вы в полном одиночестве читаете книжку, даже если это всего лишь глупый любовный роман:

Джордж обернулся, заслышав ее шаги. Несколько мгновений он смотрел на нее с таким изумлением, словно она свалилась с небес. Он не мог не замечать, что лицо ее сияет от радости и, кажется, даже цветы у нее на платье трепещут от восторга…

Трепет цветов был прерван подлетевшим поездом. Собравшиеся на платформе «беженцы» подхватили свой скарб и ринулись к дверям, готовясь сразиться за возможность влезть в вагон. Я не стала толкаться в этой толпе, которая обтекала меня с обеих сторон, прекрасно зная, что, когда станция настолько загружена, лучше все-таки проявить терпение и дождаться следующего поезда.

Занявшие стратегически важную позицию вдоль дальнего края платформы контролеры-кондукторы в маленьких зеленых шапочках в часы пик действовали как настоящие копы во время чрезвычайных происшествий; вот и сейчас они расправили плечи, готовясь толкать людей назад или вперед в зависимости от необходимости. Двери открылись, и толпа хлынула в вагоны. Иссиня-черная хризантема на шляпке Шарлотты так и подскакивала над морем людских голов, точно мусор на волнах.

– Проходите в вагоны, не скапливайтесь у дверей, – кричали кондукторы, без разбора подталкивая в спину и высоких, и низких.

Еще мгновение, и поезд умчался, оставив на платформе незначительное количество тех, кто, как и я, оказался чуточку мудрее. Я опять сделала вид, будто переворачиваю страницы книги, стремясь как-то оградить свое одиночество.

– Кэтрин!

– Шарлотта…

Ей, видимо, в последнюю минуту все-таки удалось извернуться и по своим следам – подобно разведчику из племени чероки – выбраться из людского месива.

– А я и не знала, что вы тоже на этом поезде ездите, – неумело соврала она.

– Каждый день.

Она покраснела, чувствуя, что ее маленькую ложь раскусили. Легкий румянец на щеках был ей, безусловно, очень к лицу. Мне даже захотелось посоветовать ей почаще попадать впросак и краснеть от смущения.

– А где вы живете? – спросила она.

– На Одиннадцатой улице.

Шарлотта мгновенно просияла.

– Так мы же почти соседи! Я живу на Ладлоу. В нескольких кварталах к востоку от Бауэри.

– Я знаю, где находится Ладлоу.

Она смущенно улыбнулась.

– Да, конечно.

В руках у нее была большая папка с документами, и она прижимала ее к животу, как маленькая школьница прижимает к себе учебники. Судя по толщине папки, это, скорее всего, был черновик торгового соглашения или очередной план-предложение. Впрочем, что бы это ни было, а брать домой документы ей точно не следовало.

Я позволила затянувшемуся молчанию стать неловким, и снова она заговорила первой:

– Вы в этих местах выросли?

– Я выросла на Брайтон-Бич.

– Вот это да! – восхитилась она.

Она уже собиралась спросить, как мне жилось на Брайтон-Бич, или по какой ветке метро туда можно доехать, или бывала ли я когда-нибудь на Кони-Айленд, но меня спас подошедший поезд. Пассажиров на платформе было по-прежнему немного, так что контролеры практически не обращали на нас внимания и курили с таким отрешенным видом и таким спокойствием, как курят усталые солдаты в перерыве между атаками.

Шарлотта села рядом со мной. На скамье напротив сидела какая-то женщина средних лет, судя по виду горничная из какого-то отеля, которая упорно на нас не смотрела и даже глаз ни разу не подняла. На ней было старое пальто винного цвета, а из-под него выглядывала ее черно-белая униформа и скромные практичные туфли. У нее над головой плакат Министерства здравоохранения сурово осуждал тех, кто чихает, не прикрывая лицо носовым платком.

– А вы давно у мисс Маркхэм работаете? – спросила Шарлотта.

Это она правильно сказала. Именно «у мисс Маркхэм», а не в «Куиггин и Хейл».

– С 1934-го, – ответила я.

– Но тогда вы там, наверное, старше почти всех девушек?

– Вовсе нет.

Несколько секунд мы обе молчали, и я уж подумала, что она наконец-то догадалась, что разговаривать мне совсем не хочется. Но тут Шарлотта вдруг разразилась восторженным монологом:

– Правда ведь, мисс Маркхэм – это что-то? Я таких людей больше никогда не встречала. А как она умеет произвести впечатление! Знаете, она ведь очень хорошо говорит по-французски. Я сама слышала, как она разговаривала по-французски с кем-то из партнеров. Поклясться готова: она всего один разок глянет на набросок письма – и слово в слово все запомнит!

Я никак не ожидала, что Шарлотта примется болтать, да еще и со скоростью в два раза больше обычного. «Может, это у нее что-то нервное?» – думала я. Или ей просто хочется высказать как можно больше, пока поезд не прибыл на ее станцию?

– …Но с другой стороны, – продолжала трещать она, – в «Куиггин и Хейл» вообще все очень милые, ну просто очень! Даже партнеры! Я тут на днях заходила в кабинет мистера Куиггина – мне нужно было кое-что у него подписать. Вы были у него в кабинете? Ну конечно же, были! И наверняка видели, какой у него там аквариум. Рыбы в нем прямо-таки полно, а одна маленькая рыбка – синяя-синяя, просто удивительного оттенка! – носом прижалась к стеклу и смотрела на меня. И я тоже глаз от нее отвести не могла. Хотя мисс Маркхэм постоянно нам говорит, чтобы мы не позволяли себе «блуждать взглядом», входя в кабинет кого-либо из партнеров фирмы. А вот мистер Куиггин, как только покончил с бумагами, сразу встал из-за стола, подошел ко мне и стал рассказывать, какая из его рыб как называется на латыни!

Шарлотта на полной скорости неслась дальше, а я заметила, что та горничная, что сидела напротив нас, подняла глаза и внимательно смотрит на Шарлотту. Она явно прислушивалась к ее рассказу, и на лице у нее было такое выражение, словно это она сама еще совсем недавно стояла перед огромным аквариумом в кабинете своего шефа, и в те времена у нее тоже были тонкие, как у Шарлотты, черты лица и прекрасная кожа, и глаза у нее тогда были полны надежды и широко распахнуты навстречу миру, и ей тоже этот мир казался справедливым и полным чудес.

Поезд прибыл на станцию «Канал-стрит»[68], двери открылись, но Шарлотта была так увлечена, что этого даже не заметила.

– Разве это не ваша остановка?

Шарлотта ойкнула, подскочила, застенчиво и очень мило помахала мне рукой и исчезла.

И лишь когда двери уже закрылись, я заметила, что папка с документами так и осталась на сиденье рядом со мной. К первой странице была скрепкой пришпилена пометка: Взято со стола Томаса Харпера, эсквайра. Так звали молоденького юриста из компании «Кемден и Клей». Пометка была написана от руки его полудетским почерком. Возможно, он просто свалил на Шарлотту часть своих обязанностей, воспользовавшись своим обаянием примерного школьника, и попросил ее доставить документы. Впрочем, особо очаровывать Шарлотту ему и не требовалось: она была прямо-таки создана для того, чтобы ее кто-нибудь очаровывал. Или смущал. Но в любом случае им обоим явно не хватало здравомыслия. Ведь если Нью-Йорк – это машина со множеством людей-винтиков, то нехватка здравомыслия у одних как раз и служит той необходимой смазкой, которая дает возможность другим, то есть нам, остальным винтикам, крутиться гладко, без задержки. Ну что ж, в итоге эти двое, так или иначе, получат по заслугам. Я положила папку обратно на сиденье.

Мы все еще стояли на той же станции. На платформе у закрытых дверей вагона собралась небольшая группа жителей пригорода, и они с надеждой смотрели на нас сквозь стекла, словно рыбы в аквариуме мистера Куиггина. Я отвела от них взгляд и вдруг заметила, что та горничная печально на меня смотрит, время от времени словно указывая глазами на забытую папку с документами. Смотрит так, словно хочет сказать: по заслугам получат не они, а она, эта девочка. А симпатичный парнишка Томас Харпер, обладающий хорошо подвешенным языком и мальчишеской челкой, спадающей на лоб, наверняка сумеет как-то отболтаться. В общем, расплачиваться за небрежность обоих придется той маленькой мисс Большие Глаза.

Двери вагона снова открылись, и жители пригорода ринулись на свободные места.

– Вот ведь дерьмо! – мрачно буркнула я, схватила папку и успела всунуть руку между створками дверей, не дав им закрыться.

– Ты что это, моя лапочка? – с укором сказал мне один из контролеров.

– Сам ты лапочка! – рявкнула я и ринулась в сторону лестницы, выходящей к Ист-Сайду, а потом стала пробираться сквозь толпу в сторону Ладлоу, высматривая среди широкополых шляп и набриолиненных волос шляпку Шарлотты с качающейся на ней черной хризантемой. Если через пять кварталов я ее догнать не сумею, сердито уверяла я себя, то эта папка отправится на переговоры с первым же мусорным баком!

Я увидела ее на углу Канал-стрит и Кристи.

Она стояла перед магазином «Шоц и сыновья» – кошерной лавкой, торгующей всевозможными маринованными продуктами. Но ничего не покупала, а просто беседовала с какой-то крошечной старушкой с такими же, как у нее самой, черными глазами. Одежда на старушке тоже была какая-то траурная – видимо, у них это семейное, подумала я. В руках у пожилой дамы был локс[69], явно купленный к ужину и завернутый во вчерашнюю газету.

– Прошу прощения…

Шарлотта вскинула глаза, увидела меня, и удивление сменилось у нее на лице девчоночьей улыбкой до ушей.

– Кэтрин!

И она тут же с гордостью указала на черноглазую старушку:

– А это моя бабушка!

(Да уж, тут трудно было ошибиться!)

– Рада с вами познакомиться, – любезно улыбнулась я.

Шарлотта что-то сказала на идиш, видимо, объясняя бабушке, что мы вместе работаем.

– Вот. Вы забыли это в поезде, – сказала я, подавая ей папку.

Улыбка сползла с лица Шарлотты. Побледнев, она взяла папку и в ужасе пролепетала:

– И как это я могла допустить такую оплошность! Просто позор! Уж и не знаю, как мне вас благодарить!

– Ладно, забудьте.

Она секунду помолчала, а потом, не выдержав, призналась:

– Мистер Харпер завтра прямо с утра встречается с неким важным клиентом, а это нужно было к девяти утра отнести в «Кемден и Клей», вот мистер Харпер и попросил меня, поскольку мне это по пути, занести в наш офис…

– Похоже, у мистера Харпера имеется не только диплом Гарварда, но и собственный трастовый фонд?

Шарлотта с недоумением уставилась на меня своими большими темными глазами, очень похожими на коровьи, но я объяснять не стала и продолжила свою мысль:

– Очень это ему поможет, когда его все-таки с работы вышвырнут!

Бабушка Шарлотты смотрела на мои руки. А Шарлотта – на мои туфли.

Летом продавцы из магазина «Шоц» выкатывали прямо на тротуар бочонки с пикулями, селедкой и солеными арбузами, щедро расплескивая маринады и рассолы, так что даже сейчас, восемь месяцев спустя, в воздухе все еще витал запах этих яств.

Старая женщина что-то сказала Шарлотте.

– Моя бабушка спрашивает, – перевела она мне, – не поужинаете ли вы с нами.

– Боюсь, что, к сожалению, не смогу. У меня назначена встреча.

И Шарлотта перевела мои слова бабушке, хотя в этом не было ни малейшей необходимости.

От Канал-стрит мне нужно было пройти до дому пятнадцать кварталов, что, впрочем, было кварталов на десять меньше, чем если бы я попыталась добраться по другой ветке подземки. Так что, как говорят в этом районе, я пошлепала дальше пешком, на каждом перекрестке внимательно поглядывая налево и направо. Хестер-стрит, Гранд-стрит, Брум-стрит, Спринг. Принс-стрит, Первая улица. Вторая, Третья… Каждый квартал выглядел как тупик в какой-то чужой стране. Воткнутые среди жилых зданий, всюду торчали магазины «Отец и сыновья такие-то», в которых продавались несколько переиначенные продукты как бы «с родины» – свои колбасы и сыры, своя копченая или соленая рыба, которую, завернув ее в итальянские или украинские газеты, несли домой свои непокоренные бабушки. Подняв глаза, можно было увидеть за окнами двухкомнатных квартир три поколения одной семьи, каждый вечер собиравшиеся за ужином и слепленные вместе религиозной приверженностью, липкой, как сахарин, и странной, как их послеобеденные ликеры.

Если Бродвей был рекой, текущей с вершины Манхэттена вниз, к Бэттери, и по волнам этой реки словно плыли автомобили, магазины и огни, то идущие с востока на запад улицы были подобны водоворотам, в которых человек мог, подобно листку на поверхности лужи, без конца кружить и кружить неторопливо с первого часа своей жизни и до последнего. Это действительно был мир без начала и конца.

На Астор-Плейс я остановилась, чтобы купить в киоске на углу вечерний выпуск «Таймс». Передняя полоса предлагала модифицированную карту Европы, любезно снабженную изящной пунктирной линией, показывающей, где именно в данный момент проходит постоянно смещающаяся граница. У старого продавца газет были на редкость густые кустистые брови и добродушное выражение лица, как у рассеянного дядюшки из деревни. Глядя на него, я невольно удивилась: господи, а этот-то что здесь делает?

– Чудесный вечер, – сказал он, по всей вероятности имея в виду то немногое, что мог видеть отраженным в витрине галантерейного магазина.

– Да, вечер действительно чудесный, – откликнулась я.

– А как вы думаете, дождь будет?

Я посмотрела вверх: над крышами Ист-Сайда ясно, как маячок самолета, сияла Вечерняя Звезда.

– Нет, – сказала я. – Сегодня дождя наверняка не будет.

Он улыбнулся и вздохнул с облегчением.

Когда я протянула ему доллар, к киоску подошел второй покупатель. Он остановился на шаг ближе ко мне, чем было нужно. И, прежде чем я успела это заметить, старый продавец насупил брови и посмотрел на наглеца исподлобья.

– Эй, сестрица, – обратился ко мне этот тип, – у тебя закурить не найдется? Или, может, еще чего получше?

Я повернулась и встретилась с ним глазами. Да, он уже довольно далеко прошел по тому трагическому пути, когда человека, некогда лишившегося работы, не берут на работу уже абсолютно нигде; волосы у него были теперь намного длиннее, чем прежде, и он носил плохо ухоженную бородку-эспаньолку, но улыбка была все такой же самоуверенной и взгляд все тот же – неопределенный, блуждающий, – как в те времена, когда нам было по четырнадцать лет.

– Нет, – сказала я. – Извини.

Он встряхнулся. Потом вдруг задумался, склонив голову набок, и воскликнул:

– Слушай, а ведь я тебя знаю! Верно?

– Не думаю. Вряд ли.

– Конечно, знаю, – сказал он уверенно. – Комната 214. Сестра Салли Саламоне. Буква «I» всегда пишется раньше «E» за исключением тех случаев, когда «Е» следует после «С»…[70]

Он засмеялся, вспомнив это школьное правило.

– Вы ошиблись. Приняли меня за кого-то другого, – сказала я.

– Ничего я не ошибся, – возмутился он. – И ты не кто-то другой[71].

– Вот, возьмите, – сказала я, протягивая ему сдачу с доллара.

Он поднял вверх обе руки, как бы слабо протестуя.

– Нет-нет, мне и в голову такое не приходило…

И, рассмеявшись над столь учтивой формой собственного протеста, он отошел от меня и двинулся в сторону Второй авеню.

– Вот в чем проблема для тех, кто родился в Нью-Йорке, – печально заметил старый продавец газет. – У вас нет того Нью-Йорка, где вам есть куда сбежать.

Глава седьмая

Серьги без кольца

– Кейти Контент слушает.

– Это Кларенс Дарроу.

Машинистки в «Куиггин и Хейл» и не подумали приостанавливать работу, но все же и за стрекотом их машинок я сумела услышать в голосе Ив затаенный смех.

– Когда вы прибыли в город, мисс Дарроу?

– Четыре раза по два десятка и еще семь часов назад[72].

– Как вам Ки-Уэст?

– Забавно.

– Значит, завидовать мне не стоит?

– Разве что капельку. Слушай, у нас сегодня вечером собирается небольшая дружеская компания. И мы оба страшно хотели бы и тебя тоже видеть у нас за столом. Можем мы ненадолго тебя отвлечь и заманить к себе?

– От чего отвлечь?

– Вот и молодец.

В «Бересфорд» я приехала, опоздав на сорок минут.

Как это ни странно, но приходится признать: опоздала я, выбирая, что же мне надеть. Когда мы с Ив жили в пансионе, то частенько менялись одеждой и друг с другом, и с другими девушками с нашего этажа, а в результате в субботу вечером всегда выглядели симпатично. Но когда я съехала из пансиона, то в некотором смысле рассталась с иллюзиями, обнаружив, что вся одежда, предназначенная для веселого времяпрепровождения, принадлежала моим бывшим соседкам. У меня самой имелись в распоряжении только самые утилитарные вещи, весьма, надо сказать, старомодные. Изучая свой гардероб, я вдруг поняла, что моя одежда выглядит столь же уныло, как и те серые простыни, что вечно висят у меня за окном. В итоге мне пришлось остановиться на темно-синем платье, вышедшем из моды года четыре назад, и, вооружившись шкатулкой для рукоделия, еще полчаса потратить на то, чтобы спешно подкоротить подол.

Новый широкоплечий лифтер был мне незнаком.

– Значит, Гамильтон сегодня не дежурит? – спросила я, когда мы начали подниматься.

– Этот парнишка уволился.

– Как жаль!

– А мне нет. Я бы работы не получил, если б он остался.

На этот раз в вестибюле меня поджидала Ив.

– Кейти!

Мы поцеловались, чмокнув друг друга в правую щеку, и она взяла обе мои руки в свои – в точности как Тинкер – и, чуточку отступив назад, осмотрела меня с ног до головы, словно не она, а я только что вернулась после двух месяцев пребывания на пляже.

– Ты отлично выглядишь, – сказала она.

– Ты что, шутишь? Это ты отлично выглядишь. А я выгляжу как Моби Дик[73].

Ив прищурилась и улыбнулась.

Выглядела она и впрямь отлично. Под жарким солнцем Флориды волосы у нее выгорели и были теперь цвета льна, она еще и подрезала их примерно до подбородка, и эта прическа идеально подчеркивала утонченность ее черт. От сардонической летаргии марта не осталось и следа; в глазах Ив опять заблестела проказливая искорка. А у нее в ушах я заметила поразительно красивые серьги с бриллиантами. Они каскадом спускались вдоль стройной шеи, красиво посверкивая на фоне ровного золотистого загара, и у меня не возникло ни малейших вопросов относительно происхождения этих серег: Тинкер полностью воплотил в жизнь предписания врачей относительно благотворного воздействия на Ив пляжей Палм-Бич.

Ив проводила меня в гостиную. Тинкер, стоя возле одного из диванов, вел беседу с неким молодым господином по поводу железнодорожных акций. Ив прервала их разговор и, взяв Тинкера за руку, сказала:

– Ты только посмотри, кто к нам пришел!

Надо сказать, Тинкер тоже отлично выглядел. Во Флориде он сумел расстаться не только с лишними фунтами, набранными во время работы сиделкой у постели Ив, но и со своим вечным виновато-пристыженным выражением лица. Отдыхать ему явно понравилось, вот и сегодня он был без галстука, и в расстегнутом воротнике рубашки виднелась его загорелая грудь. Удерживая руку Ив в своей руке, он наклонился и чмокнул меня в щеку. Если он сделал это, чтобы расставить все точки над «i», то вовсе не обязательно было так стараться. Я и без этого давно сообразила, что к чему.

Никто, похоже, не выказал ни малейшего удивления или недовольства тем, что я сильно опоздала, но для меня цена моего опоздания заключалась в том, что я пропустила аперитив. Примерно через минуту после того, как я была всем представлена, меня уже увлекли в столовую, так и не предложив выпить. Хотя остальные гости, судя по их виду, успели уже прилично наклюкаться.

Кроме меня гостей было еще трое. Слева сидел тот, с кем Тинкер разговаривал, когда я вошла; это был биржевой маклер, которого все здесь звали Баки и который в детстве каждое лето отдыхал по соседству с Тинкером. В 1937-м, во время рецидива Депрессии, Баки проявил значительно больше благоразумия, чем его клиенты, и успел выйти из игры раньше них. Теперь он отлично устроился в Гринвиче, штат Коннектикут, и выглядел тоже просто отлично. Это был типичный обольститель весьма привлекательной наружности, хотя и далеко не такой умный, каким хотел казаться, зато довольно веселый. Во всяком случае, он был куда веселее и остроумней, чем его жена Висс (уменьшительное от Вистерия!), которая, с ее тщательно зачесанными назад волосами, походила на провинциальную школьную учительницу и имела вид одновременно чопорный и жалкий. Коннектикут – один из самых маленьких американских штатов, но, видимо, для нее он был все же недостаточно мал. В полдень она, вероятно, поднималась на второй этаж своего дома в колониальном стиле и с горькой завистью смотрела из окна в сторону еще более крошечного южного штата Делавэр.

Прямо напротив меня сидел друг Тинкера, Уоллес Уолкотт. Они вместе учились в Сент-Джордж, но Уоллес поступил туда на несколько лет раньше. Светловолосый и стройный Уоллес держался со спокойным изяществом прославленного университетского теннисиста, никогда по-настоящему не увлекавшегося спортом. На мгновение мне стало интересно, кому – Ив или Тинкеру – пришла в голову мысль пригласить Уоллеса и познакомить его со мной. Возможно, они вместе задумали эту прозрачную конспирацию, полагая, подобно многим, что хороший брак лучше всего могут устроить друзья. Впрочем, чья бы это ни была идея, выстрел явно попал «в молоко». Уоллес, страдавший чем-то вроде легкого заикания – точнее, это было нечто вроде крошечных остановок посреди каждой фразы – явно предпочитал играть со своей ложкой, а не кокетничать со мной. И в целом у меня создалось впечатление, что больше всего ему хочется вернуться за свой рабочий стол и заняться тем делом, каким его семья занималась уже несколько десятков лет, будучи крупными производителями бумаги.

Общий разговор вдруг переключился на уток.

Оказывается, возвращаясь в Нью-Йорк, все пятеро останавливались в Южной Каролине, в охотничьих угодьях Уолкоттов, и теперь принялись обсуждать красоту оперенья тамошних диких уток. Я моментально отвлеклась, позволив своим мыслям плыть по воле волн, и первым, кто вернул меня к реальной действительности, оказался Баки, который что-то у меня спросил.

– Вы что-то сказали? – спросила я, очнувшись.

– Вы когда-нибудь охотились на юге, Кейти?

– Я никогда и нигде не охотилась.

– Но ведь это такое увлекательное занятие! На будущий год вам следует непременно к нам присоединиться.

Я повернулась к Уоллесу.

– Неужели вы каждый год стреляете у себя в поместье уток?

– Да, почти каждый. По нескольку раз… приезжаю на уик-энды… осенью и весной.

– Тогда почему же утки снова туда возвращаются?

Все засмеялись, кроме Висс. Она пояснила, словно желая меня защитить:

– Они выращивают целое поле кукурузы, а потом его затапливают. Это-то птиц и привлекает. Так что на самом деле это никакой не «спорт».

– А вас разве Баки не тем же способом к себе привлек?

Все дружно расхохотались – кроме Висс. Впрочем, вскоре засмеялась и она, а затем и все остальные, кроме Баки.

Подали суп из черной фасоли, в который было добавлено немного шерри. Возможно, из той самой бутылки, из которой я тогда налила нам с Тинкером. Если да, то в этом, как мне показалось, была даже некая поэтическая справедливость. Но для кого именно – пока утверждать было еще слишком рано.

– Удивительно вкусно! – восхитился Тинкер и повернулся к Ив. Это были его первые слова за последние полчаса. – Что ты туда такое положила?

– Черную фасоль и шерри. Не беспокойся, там нет ни капли сливок.

Тинкер смущенно улыбнулся.

– Тинкер теперь так трепетно относится к еде, все выбирает, что ему полезно, – пояснила Ив.

– И это сразу видно, – сказала я. – Ты выглядишь просто потрясающе, Тинкер.

– Сомневаюсь, – возразил он.

– А ты не сомневайся, – сказала Ив и чокнулась с ним. – Кейти совершенно права. Ты прямо-таки расцвел.

– Это просто потому, что теперь он дважды в день бреется, – сказал Баки.

– Ничего подобного, – бросился на защиту Тинкера Уоллес, – просто… физическая нагрузка всем на пользу.

Ив указала пальцем на Уоллеса, кивнула, явно с ним соглашаясь, и пояснила:

– В Ки-Уэст есть один островок примерно в миле от побережья, так Тинкер по два раза в день плавал туда и обратно.

– И постепенно стал… рыбкой.

– Подумаешь, – Баки вновь попытался перехватить инициативу, – как-то летом он залив Наррагансетт переплыл[74].

Знакомые пятна румянца на скулах Тинкера, похожие на звезды, вспыхнули ярче.

– Этот залив шириной всего несколько миль, – смущенно пробормотал он. – Его совсем нетрудно переплыть, нужно только правильно рассчитать время прилива и отлива.

– А вы, Кейти, – вновь обратился ко мне Баки, – любите подолгу плавать?

– Я плавать вообще не умею.

Все прямо-таки всполошились.

– Как это?!

– Неужели вы не умеете плавать?

– Я даже не знаю, что нужно делать руками, – подтвердила я.

– Но что же с вами будет, если вы в воду упадете?

– Утону, наверное. Как и прочие неспособные плавать предметы.

– Вы что же, в Канзасе выросли? – спросила Висс без малейшей иронии.

– Нет, на Брайтон-Бич.

Возбуждение за столом нарастало.

– Нет, это просто прелесть! – восхитился Баки, словно я сумела взобраться на вершину Маттерхорна[75].

– Неужели вы никогда не хотели научиться? – спросила Висс.

– Я еще и стрелять не умею, – сказала я. – Если уж выбирать, то я бы предпочла научиться стрелять.

Все засмеялись.

– Ну, уж это-то для вас будет проще простого, – подбодрил меня Баки.

– Само собой, на спусковой крючок нажать я сумею, – сказала я. – Однако хотела бы научиться попадать прямо в яблочко.

– Я вас научу, – тут же предложил Баки.

– Нет уж, – заявил Тинкер, который явно почувствовал себя свободнее, когда все отвлеклись от его умения плавать. – В этом отношении, Кейти, тебе подходит только Уоллес.

Уоллес давно уже черенком десертной ложки рисовал на салфетке круги.

– Это правда, Уоллес?

– …Вряд ли.

– Я сам видел, как он с сотни ярдов попадал точно в центр тарелки, – сказал Тинкер.

Я удивленно подняла брови.

– Так это правда или Тинкер все-таки привирает?

– Правда, – сказал Уоллес и застенчиво потупился. – Но, если уж по справедливости… мишень-то была неподвижна.

Когда с ужином было почти покончено, я извинилась и пошла в туалет. К супу подавали очень приятное бургундское, и моя головушка начинала кружиться. Рядом с гостиной имелась небольшая ванная комната, но я, помня об этикете, прошла по коридору дальше, в главный туалет. Достаточно было беглого взгляда на спальню Ив, чтобы понять: одна она больше не спит.

Я пописала, спустила воду и довольно долго стояла у раковины, моя руки, когда появилась Ив. Она подмигнула мне, глядя в зеркало, задрала подол платья и шлепнулась на унитаз, в точности как когда-то в пансионе. Мне на минуту даже стало стыдно, что я мимоходом, но все же сунула нос в их спальню.

– Ну, – застенчиво глянув на меня, спросила она, – и как тебе Уоллес?

– Похоже, он отличный парень.

– Даже больше того!

Она смыла, подтянула чулки и заняла мое место у раковины. На туалетном столике стояла маленькая керамическая сигаретница, и я взяла оттуда сигарету, села на унитаз и закурила, глядя, как Ив моет руки. Мне хорошо был виден шрам у нее на лице, по-прежнему красный и немного воспаленный. Но, по-моему, он ей больше уже не мешал.

– Какие у тебя классные серьги, – похвалила я.

Она с удовлетворением посмотрелась в зеркало.

– Да, правда.

– В общем, Тинкер, по-моему, все делает правильно в отношении тебя.

Ив тоже закурила и швырнула спичку через плечо. Затем, прислонившись к стене, сильно затянулась и с улыбкой пояснила:

– Он мне эти серьги не дарил.

– Тогда кто их тебе подарил?

– Я их просто нашла. На прикроватном столике.

– Черт побери, Ив!

Она снова с силой затянулась и кивнула, подтверждая свои слова.

– Но они же наверняка не меньше десяти тысяч стоят! – сказала я.

– Даже больше.

– Что же они делали на твоем прикроватном столике?

– Лежали, никому не нужные.

Я раздвинула ноги и бросила окурок в унитаз.

– Но самое интересное, – сказала Ив, – что я надеваю эти серьги каждый день с тех пор, как мы вернулись из Палм-Бич, и он ни разу ничего не спросил. Ни разу даже не пикнул, не заблеял как овца.

Я засмеялась. Это было так похоже на старую добрую Иви.

– Значит, теперь эти серьги твои?

Она затушила сигарету прямо в раковине.

– Да. И ты, сестренка, именно так впредь и считай.

* * *

С жарким было выпито еще две бутылки бургундского. Впрочем, их с тем же успехом можно было вылить прямо нам на головы. Вряд ли кто-то из сидящих за столом почувствовал вкус вырезки, или ягненка, или что там нам подавали.

Баки, добродушный и пьяный, желая привлечь мое внимание, принялся рассказывать, как они впятером ходили в казино в Тампа-Сент-Пит[76]. С четверть часа они провели, наблюдая за игроками в рулетку, и всем уже было понятно, что никто из мальчиков делать ставку не собирается. (По-видимому – и прежде всего, – они боялись проиграть деньги, которые им не принадлежали.) И тогда, желая их проучить, Ив взяла у каждого в долг по сто долларов и поставила на четное, черное и на дату своего дня рождения. Когда выпало девять, красное, она сразу же уплатила всю сумму долга, а выигрыш потом засунула себе прямо в лифчик[77].

В случае с азартными играми некоторых начинает тошнить от волнения, если они выигрывают, а некоторых – если они проигрывают. Ив с легкостью переносила то и другое.

– Баки, дорогой, – предупредила его жена, – ты говоришь невнятно и постоянно глотаешь куски слов.

– Глотать слова – это курсив устной речи, – заметила я.

– Ет точн, – обрадовался Баки, толкнув меня локтем в бок.

Кофе, поданный в гостиную, подоспел как раз вовремя.

Держа данное ранее обещание, Ив повела Вистерию на экскурсию по квартире, а Баки тем временем загнал в угол Уоллеса, стремясь заставить его пригласить всех осенью на охоту. В итоге мы с Тинкером оказались наедине. Он уселся на диван, а я пристроилась с ним рядом. Поставив локти на колени и стиснув пальцы, он все смотрел в сторону столовой, словно надеясь, что там чудесным образом материализуется некий седьмой гость. Потом вытащил из кармана зажигалку. Поднял крышечку, высек пламя, загасил его и снова сунул зажигалку в карман.

– Как хорошо, что ты пришла, – наконец сказал он.

– Господи, Тинкер, это самая обыкновенная вечеринка, а вовсе не очередной кризис.

– Она выглядит гораздо лучше, верно?

– Она выглядит просто великолепно. Я же говорила тебе, что вскоре она будет в полном порядке.

Он улыбнулся, кивнул и посмотрел мне прямо в глаза – наверное, впервые за весь вечер.

– Дело в том, Кейти… что у нас с Ив вроде как все получается.

– Я знаю, Тинкер.

– Мне кажется, мы стараемся не выставлять это напоказ, однако…

– По-моему, это здорово.

– Правда?

– Абсолютно.

Нейтральный наблюдатель, возможно, поднял бы удивленно брови, услышав мой ответ. Никакой особой радости в моем голосе явно не чувствовалось. И потом, подобные односложные ответы всегда кажутся какими-то не слишком убедительными. Но все дело в том, что я действительно так считала. И каждое сказанное мной слово было правдивым.

Что же касается того, что у них возникли некие любовные отношения, то винить тут следует скорее теплый морской ветер, бирюзовое море, карибский ром – все это давно известные афродизиаки. Важную роль сыграло, естественно, и постоянное нахождение в непосредственной близости друг от друга, а также физические потребности молодых тел и угроза отчаяния. Если в марте стало болезненно очевидным, что оба – и Тинкер, и Ив – утратили в той автокатастрофе некую существенную часть своего «я», то во Флориде они явно постарались помочь друг другу хотя бы отчасти вернуть утраченное.

Один из физических законов Ньютона гласит, что тело, пребывающее в движении, продолжает двигаться по своей траектории до тех пор, пока не встретится с некой внешней силой. Вполне возможно, учитывая природу нашего мира, что подобная внешняя сила очень даже могла появиться и сбить Ив и Тинкера с тогдашнего курса развития их отношений; но я никоим образом не собиралась становиться этой силой.

В гостиную, спотыкаясь, вошел Баки и рухнул в кресло. Увидев его, я, пожалуй, испытала даже некоторое облегчение. А Тинкер сразу воспользовался этой возможностью и направился к бару. Когда он принес никому не нужные напитки, то сел на другой диван, поближе к Баки. Тот, с благодарностью сделав глоток из принесенного бокала, снова вернулся к теме железнодорожных акций:

– Значит, ты полагаешь, что это вполне достижимо, Тинк? И мы действительно можем хапнуть изрядный кусок «Эшвилл Рейл Бизнес»?

– Не вижу для этого особых препятствий, – кивнул Тинкер. – Если это подходит твоим клиентам.

– Как ты насчет того, чтобы я заехал на Уолл-стрит, 40 и мы бы все это обговорили за ланчем?

– Хорошо.

– Тогда на этой неделе?

– Ох, Баки, оставь Тинкера в покое! – сказала Вистерия, которая уже успела вернуться вместе с Ив. – Нельзя же быть таким невоспитанным!

– Да ладно тебе, Висс. Тинк вовсе не против смешать немного бизнеса с удовольствием. Верно, Тинк?

– Конечно, – вежливо ответил Тинк.

– Вот видишь? И потом, у него буквально вся концессия в руках. И остальным ничего иного не остается – только протоптать тропу к его дверям.

Висс сердито посмотрела на мужа, и Уоллес попытался прервать эту нелепую перепалку.

– Ивлин, – с видом знатока сказал он, – обед был… просто восхитительный.

– Точно-точно, – дружно поддержали его все.

И потом еще несколько минут старательно перепевали эту тему. (Мясо было нежнейшее. А соус поистине безупречен. И какая прелесть – этот шоколадный мусс!) Это было, так сказать, проявление особой любезности, и подобные похвалы становились тем более утонченными, чем выше ты поднимался по социальной лестнице и чем хуже готовила твоя жена. Ив с достоинством принимала многочисленные комплименты и, как полагается, слегка отмахивалась от особо назойливых: ах, какие, право, пустяки!

В час ночи мы все вывалились в вестибюль. Ив и Тинкер вышли нас проводить и стояли, сплетя пальцы рук, словно желая поддержать друг друга, а заодно, разумеется, и намекнуть на свои новые отношения.

– Чудесный вечер!

– Просто потрясающе время провели!

– Нужно непременно вскоре собраться.

На этом настаивала даже Висс. Бог знает почему.

Когда пришел лифт, там был тот же лифтер, с которым я поднималась в квартиру.

– На первый этаж, – объявил он, закрывая дверцы, и я подумала: наверное, до этого он в универмаге работал.

– Какая прекрасная квартира, правда, Баки, – сказала Висс.

– Как Феникс из пепла, – откликнулся Баки.

– А сколько она стоит, как ты думаешь?

На этот ее вопрос никто не ответил. Уоллес был либо слишком хорошо воспитан, либо все это было ему совершенно неинтересно. А Баки был занят тем, что как бы «случайно» прижимался плечом к моему плечу. Я же судорожно пыталась сообразить, какой повод лучше придумать, чтобы ни в коем случае не ходить на следующую вечеринку, поскольку приглашение на нее уже заранее получила.

* * *

И все же…

Когда я уже лежала в постели, одинокая, не в силах уснуть, а в коридоре за дверью стояла непривычная тишина, все мои мысли были только об Ив.

Ибо во все предшествующие годы, если я случайно оказывалась в списке гостей, приглашенных на подобную вечеринку со всеми тогдашними умеренными спорами и разногласиями, и задерживалась там значительно позже, чем следовало ученице, единственным утешением мне служило возвращение домой, к Ив, которая, приподнявшись в постели и опершись локтем о подушку, всегда ждала моего рассказа и была готова выслушать все, даже самые мелкие подробности.

Глава восьмая

Оставь надежду[78]

Однажды вечером в середине мая я переходила через Седьмую улицу, направляясь домой, и какая-то женщина примерно моих лет, выскочив из-за угла, сбила меня с ног и злобно буркнула:

– Смотри, куда идешь!

Затем она вдруг остановилась, присмотрелась и завопила:

– Лопни мои сиськи, Контент! Неужели это ты?

Оказалось, что это Фран Пачелли, грудастая недоучка из Сити-колледжа, которая некогда жила в пансионе миссис Мартингейл чуть дальше по коридору, чем мы с Ив. Я знала ее не слишком-то хорошо, но она вроде была очень даже ничего. Фран, например, обожала нервировать кое-кого из особо чопорных девиц в нашем пансионе тем, что шлялась по коридорам в одном белье и громко спрашивала, не найдется ли у них чего-нибудь выпить. Однажды ночью я засекла ее, когда она лезла в окно второго этажа в туфлях на высоком каблуке и в форме бейсбольного клуба «Доджерз». Ее отец тогда занимался грузоперевозками, а значит, в двадцатые годы он наверняка занимался и контрабандой спиртного. Судя по словарному запасу Фран, можно было заподозрить, что и сама она тогда принимала участие в незаконной деятельности отца.

– Какая классная встреча! – сказала она, рывком поднимая меня на ноги. – Надо же, налетела на тебя прямо на улице! А ты потрясающе выглядишь.

– Спасибо, – сказала я, отряхивая юбку.

Фран огляделась, словно опасаясь, что кто-то может нас подслушать, и спросила:

– А куда ты… хм… направлялась? И как насчет того, чтобы немного выпить? Судя по выражению твоего лица, тебе это явно не помешало бы.

– Мне показалось, ты сказала, что я выгляжу потрясающе.

– Ну да!

Она указала куда-то в противоположном мне направлении.

– Я знаю на Седьмой улице шикарное местечко. Неподалеку. Идем, я тебя пивком угощу. Обменяемся новостями. Отпадно будет.

Шикарное местечко оказалось старым ирландским баром. Над входной дверью висела вывеска: ХОРОШИЙ ЭЛЬ, СЫРОЙ ЛУК, НИКАКИХ ДАМ.

– По-моему, «дамы» – это мы.

– Идем-идем, – подбодрила меня Фран. – Не будь лохушкой.

Внутри было шумно и сильно пахло пролитым пивом. Вдоль барной стойки, словно на передовой, собрались плечом к плечу повстанцы Пасхальной недели[79]; они поедали сваренные вкрутую яйца и запивали их крепким портером. Пол был посыпан опилками, а железный потолок был весь в пятнах многолетней копоти от газовых ламп. Большинство присутствующих не обратили на нас никакого внимания. Бармен, правда, посмотрел на нас довольно кисло, но вон не вышвырнул.

Фран быстро оглядела толпу присутствующих. И, хотя в передней части бара было несколько пустых столиков, почему-то стала пробираться сквозь плотную толпу выпивох, то и дело бросая на ходу что-то вроде «извини, приятель». В задней части помещения обнаружилась небольшая и странно захламленная комнатка, увешанная зернистыми фотографиями бригад Таммани[80] – парней, которые добивались нужных результатов голосования на выборах с помощью полицейских дубинок и звонкой монеты. Не говоря ни слова, Фран двинула прямиком в самый дальний угол, где за столом, стоявшим рядом с угольной плитой, сидели, нахохлившись над кружками с пивом, трое молодых мужчин. Один из них, высокий, худой и рыжеволосый, был в комбинезоне с надписью «Грузовые перевозки Пачелли» на груди, вышитой нелепо, на женский манер. Я постепенно начинала понимать, куда я попала.

Когда мы подошли поближе, стало понятно, что эти трое о чем-то яростно спорят, перекрывая порой негромкий монотонный гул, царивший вокруг; точнее, слышен был воинственный голос лишь одного из них, сидевшего к нам спиной. – А во-вторых, и это самое главное, – говорил он, обращаясь к рыжему парню, – он самая что ни на есть дерьмовая наемная кляча!

– Наемная кляча?! Ну ты уж скажешь!

Рыжий улыбнулся, явно наслаждаясь спором.

– Именно кляча. Выносливости и выдержки у него хватает, а вот тонкости явно недостает. И абсолютно никакой дисциплины.

Маленький человечек, сидевший между двумя этими спорщиками, неловко ерзал на своем стуле. Было заметно, что его искренне беспокоит подобная конфронтация, однако он не вмешивался и переводил взгляд с одного на другого, словно боясь пропустить хоть одно слово.

– И потом, – продолжал воинственный, – его явно переоценивают. Причем даже больше, чем Джо Луиса[81].

– Тут ты совершенно прав, Хэнк.

– Ну и, в-четвертых… а в-четвертых, пошел ты!

– Пошел куда? – переспросил рыжий. – В каком смысле?

Но едва Хэнк стал пояснять, как рыжий, заметив нас, отвлекся и осклабился.

– Ягодка! А ты-то что здесь делаешь?

– Грабб?! – словно не веря собственным глазам воскликнула Фран. – Черт меня задери совсем! Мы с моей подругой Кейти просто оказались поблизости и решили зайти выпить пивка.

– Ну надо же, какая приятная случайность, – сказал Грабб.

Случайность? Ну да, примерно сто процентов из ста.

– Так, может, вы к нам присоединитесь? – предложил он. – Это Хэнк. А это Джонни.

Грабб притащил к столику еще один стул, а бедолага Джонни притащил второй. Хэнк не пошевелился. И выражение лица у него было такое, словно ему куда больше, чем тому бармену, хочется вышвырнуть нас вон.

– Фран, – сказала я, – по-моему, мне пора.

– Ой, да брось, Кейти, выпей пива. А потом вместе отсюда смотаемся.

Ответа она ждать не стала и направилась к Граббу, так что мне досталось место рядом с Хэнком. Грабб налил из кувшина пива в два грязноватых стакана, которыми, похоже, не раз уже пользовались, и поставил их перед нами.

– Так ты что, живешь где-то поблизости? – спросила Фран у Грабба, и тут к ней раздраженно обратился Хэнк:

– Ты не возражаешь, если мы продолжим? Мы тут кое-что обсуждали, когда вы объявились.

– Да ладно тебе, Хэнк. Продолжайте, продолжайте.

– А что тут продолжать-то?

– Хватит, Хэнк. Как я понял, ты считаешь его наемной клячей, но ведь он, черт побери, предтеча кубизма!

– Кто это сказал?

– Пикассо.

– Извините, – сказала я, – вы, ребята, насчет Сезанна спорите?

Хэнк кисло на меня глянул.

– А насчет кого же, мать твою?

– Мне показалось, вы говорили о боксерах.

– Это же просто аналогия! – презрительно бросил Хэнк.

– Хэнк и Грабб – художники, – пояснил Джонни.

Фран даже поежилась от удовольствия и весело мне подмигнула.

– Но, Хэнк, – осторожно продолжал тот же Джонни, – неужели ты не находишь, что его пейзажи прелестны? Ну, те, в зеленых и коричневых тонах?

– Нет, – отрезал Хэнк.

– О вкусах не спорят, – утешила я Джонни.

Хэнк снова посмотрел на меня, но теперь уже более внимательно. Я не могла бы сказать точно, что он собирается сделать: возразить мне или попросту меня стукнуть. Возможно, он тоже не был уверен в своих действиях. Но прежде чем мы успели это выяснить, Грабб громко окликнул какого-то только что вошедшего человека:

– Эй, Марк, привет!

– Привет, Грабб.

Марк с серьезным видом поздоровался, кивнув каждому из мужчин. Меня и Фран он, похоже, даже не заметил, да никто и не подумал нас ему представить.

Он сел за соседний столик, и Грабб тут же к нему присоединился. Я и глазом моргнуть не успела, как Фран последовала за Граббом, оставив меня одну на растерзание Хэнка. Но меня ее отсутствие не слишком расстроило; я была занята: передо мной был Хэнк Грей, и я глядела на него во все глаза. Непоколебимый Генри Грей. Он действительно был, пожалуй, чуть ниже Тинкера ростом, явно старше, и Хэнк выглядел в точности так, как выглядел бы Тинкер после двухнедельного голодания и грубой бесприютной жизни.

– Ты видела его картины? – спросил у меня Джонни, незаметно указывая на Марка. – Грабб называет их пачкотней.

– И в этом тоже он полностью не прав, – похоронным тоном вставил Хэнк.

– А какие картины пишешь ты? – спросила я.

Он некоторое время оценивающе меня рассматривал, словно пытаясь понять, заслуживаю ли я ответа.

– Я пишу реальные вещи, – наконец сказал он. – Красивые вещи.

– Вещи? Мертвые вещи? Натюрморты?

– Ну, вазы с апельсинами я не пишу, если ты это имеешь в виду.

– А разве вазы с апельсинами не могут быть красивыми?

– Теперь уже не могут.

Он потянулся через стол, взял в руки пачку сигарет «Лаки Страйк», лежавшую перед Джонни, и показал мне.

– Вот красивая вещь, – сказал он. – Корпус корабля красный, а гаубица зеленая. И концентрические круги. Все эти цвета имеют конкретный смысл. И конкретную форму.

И Хэнк вытащил из пачки сигарету, даже не спросив у Джонни разрешения.

– Вот это картина Хэнка, – сообщил мне Джонни и указал на полотно, прислоненное к ведерку с углем.

По лицу Джонни сразу было видно, что Хэнка он просто обожает. И не только как художника. Он, похоже, находился под впечатлением от всей жизненной программы Хэнка. Видимо, тот для него являл собой некий новый тип американца.

Мне, впрочем, было нетрудно понять, где истоки воззрений Хэнка. Он являлся представителем того нового поколения художников, которые пытались не только перенять хемингуэевский этос вечной корриды, но и перенести его на холст; а если не на холст, так хотя бы на тех невинных жертв, которые оказались с ними рядом. Почти все эти художники были людьми мрачными, самоуверенными и брутальными, но самое главное – они не боялись смерти, что бы это ни значило для них, целыми днями стоящих перед мольбертом. Сомневаюсь, что Джонни, восхищаясь Хэнком, имел хоть какое-то представление о том, сколь модным становится подобное отношение к жизни, а также какого уровня счет в аристократических банках поддерживает это грубо-показное безразличие к смерти.

Продемонстрированная мне картина явно была написана той же рукой, что и митинг портовых грузчиков в комнате Тинкера. На ней была изображена погрузочная платформа скотобойни. На переднем плане была вереница припаркованных грузовиков, а на заднем как бы нависала надо всем огромная неоновая реклама в виде светящегося кастрированного бычка и названия фирмы «Вителли». В целом цвета и линии рисунка являли собой некий упрощенный вариант творений Стюарта Дэвиса.

Да, все это весьма сильно смахивало на Стюарта Дэвиса.

– Ганзевоорт-стрит? – спросила я.

– Верно, – сказал Хэнк, явно впечатленный моей наблюдательностью.

– Почему ты решил изобразить здесь рекламу «Вителли»?

– Потому что он там живет, – сказал Джонни.

– Потому что я никак не мог выбросить ее из головы, – поправил его Хэнк. – Неоновая реклама действует, как эти чертовы сирены. Приходится привязывать себя к мачте, если хочешь ее просто нарисовать. Ты понимаешь, о чем я?

– Не совсем. – Я посмотрела на картину. – Но твоя картина мне нравится.

Хэнк поморщился.

– Это тебе не какие-то декорации, сестренка. Это наш мир.

– Сезанн тоже рисовал наш мир.

– Ну да, всякие фрукты, кувшины, полусонных женщин. Никогда это нашим миром не было! Это был мирок тех, что мечтают стать королевскими живописцами.

– Извини, но я совершенно уверена, что и те живописцы, что искали покровительства знатных лиц, создали немало знаменитых исторических полотен и портретов. Натюрморты, разумеется, – это несколько более личная форма самовыражения.

Хэнк некоторое время молча созерцал меня, потом спросил:

– Тебя кто сюда прислал?

– Что?

– А может, ты председатель какого-нибудь дискуссионного клуба? Или еще что-нибудь в этом роде? Все это, может, лет сто назад и впрямь было как ты говоришь, но, как только такое искусство оказалось вымоченным в слезах всеобщего восхищения и обожания, тот, кто для одного поколения был гением, в следующем поколении превратился в сифилитика. Ты когда-нибудь работала на кухне?

– Конечно.

– Правда? В летнем лагере? В столовой общаги? В армии, например, если тебе влепят КП[82], то, вполне возможно, придется за полчаса почистить и порубить целых сто луковиц. Луковый сок так въедается в кожу на кончиках пальцев, что от его запаха неделями не избавиться, его каждый раз чувствуешь, даже принимая душ. Вот во что в наше время превратились апельсины Сезанна, да и его пейзажи тоже. В луковую вонь, пропитавшую пальцы. Согласна?

– Пожалуй.

– Ну, еще бы!

Я украдкой посмотрела на Фран: вдруг она поймет, что нам уже пора уходить, но она моих взглядов не замечала, перебравшись к Граббу на колени.

Как и большинство воинственных людей, Хэнк со своими речами довольно быстро надоедал; я чувствовала, что уже устала от него, то есть у меня были все основания сказать ему «всего хорошего» и удалиться. Но я никак не могла забыть чисто инстинктивное предположение Тинкера насчет того, что мы с Хэнком в чем-то похожи и непременно друг другу понравимся. В общем, я решила идти напролом и спросила:

– Итак, ты брат Тинкера, верно?

Мое заявление его явно ошеломило. Было заметно, что для него это в высшей степени неожиданно, и он не представляет, как ему реагировать; да и говорить на эту тему ему, похоже, было не слишком приятно.

– Ты-то откуда Тинкера знаешь?

– Мы друзья.

– Да ну?

– А почему это так тебя удивляет?

– Ну, он никогда не увлекался подобными туда-сюда… В общем, интрижками.

– А может, у него появились и более приятные варианты времяпрепровождения.

– О-о-о, прекрасно, если это действительно так. И, возможно, кое-что из этого ему даже удастся – если та похотливая сука, что им манипулирует, не вмешается.

– Она тоже мой друг.

– Ну, как ты сама сказала, о вкусах не спорят. Так?

И Хэнк вытащил из пачки Джонни еще одну сигарету.

И где только этот тип мог встретиться с Ивлин Росс? И почему он так ее презирает? – никак не могла понять я. Выбросить бы его самого через ветровое стекло, вот тогда сразу стало бы ясно, надолго ли хватит его самоуверенности! Еще вопрос, сумел бы он настолько восстановиться, как это сделала Ивлин? Я так разозлилась, что, не удержавшись, спросила:

– А что, Стюарт Дэвис рисовал сигареты «Лаки Страйк»?

– Не знаю. А что, он действительно их рисовал?

– Конечно, рисовал. Ведь подумать только, до чего твои картины похожи на его творения! Как в плане урбанистической образности, так и по основным цветам и упрощенным линиям.

– Прелестно! Тебе бы следовало зарабатывать себе на хлеб, препарируя лягушек.

– Этим я тоже занималась. Неужели в квартире твоего брата нет ни одной картины Стюарта Дэвиса?

– Неужели ты думаешь, что Тедди вообще известно, кто такой Стюарт Дэвис? Черт возьми! Да он готов и оловянный барабан себе купить, если я ему это посоветую.

– А твой брат, похоже, не столь плохого мнения о тебе.

– Да? Так, может, ему следовало бы это мнение переменить?

– Знаешь, я пари готова держать, что в армии тебе чаще других приходилось быть на КП.

Хэнк так расхохотался, что в итоге даже закашлялся. Потом схватил свой стакан, поспешно со мной чокнулся и даже впервые за весь вечер мне улыбнулся.

– Это ты правильно заметила, сестренка.

Когда мы наконец встали, собираясь уходить, Хэнк расплатился за всех. Он вытащил из кармана пачку новеньких банкнот, отсчитал несколько штук и небрежно бросил на стол, словно какие-то фантики. А как насчет цвета и формы этих банкнот? – захотелось спросить мне. Какова их конкретная жизненная цель? Разве это не настоящие вещи? Разве это не объекты, достойные восхищения?

Видел бы сейчас Хэнка его личный банковский менеджер!

* * *

После того посещения ирландского бара я была почти уверена, что больше никогда не увижусь с Фран. Но она ухитрилась где-то раздобыть мой номер телефона и как-то в дождливую субботу позвонила мне с извинениями, что тогда меня бросила. Она сказала, что хотела бы как-то загладить свой промах, и пригласила меня в кино. Но вместо кино мы с ней переходили из одного бара в другой и в итоге провели время весьма весело, почти как в старые времена. Когда же я все-таки решилась спросить, зачем ей понадобилось прикладывать столько усилий и меня выслеживать, она ответила: «Это просто потому, что мы с тобой очень похожи».

Мы действительно были примерно одного роста, у обеих были каштановые волосы и карие глаза, обе выросли в двухкомнатных квартирах на том берегу реки, что противоположен Манхэттену. И, наверное, тем дождливым субботним вечером подобной схожести нам оказалось достаточно. Мы немного покружили по городу и расстались, но вечером в начале июня она снова позвонила и спросила, не хочу ли я завтра поехать в Белмонт на пробный заезд.

Мой отец питал здоровое отвращение к любым рискованным затеям. И полагал, что наивернейший путь к гибели – это положиться на доброту незнакомцев. Так что я никогда не играла в канасту даже со ставкой в один пенни и не спорила на палочку жвачки, кто первым осмелится бросить камень в окно директора школы. А уж на скачках я и вовсе никогда не бывала. Потому и не поняла, что Фран имеет в виду.

– Пробный заезд?

Оказалось, что в среду перед Бельмонт-Стейкс[83] ипподром открыт для тех лошадей, что «вошли в список», чтобы жокеи дали животным возможность почувствовать, что им предстоит. По словам Фран, это было зрелище куда более увлекательное, чем сами скачки, – поистине невероятное заявление, потому что мне и сами-то скачки по кругу представлялись изрядным занудством.

– Извини, – сказала я, – но в среду я вообще-то работаю.

– В том-то вся и прелесть! Они открывают ипподром на рассвете, чтобы каждая из лошадок успела пробежаться, пока еще не слишком жарко. Мы быстренько доедем туда на поезде, полюбуемся на лошадок и к девяти вполне успеем вернуться. Поверь, я миллион раз так делала.

Когда Фран сказала, что ипподром открывается на рассвете, я решила, что это просто фигура речи и на самом деле мы выедем на Лонг-Айленд где-нибудь в седьмом часу утра. Но это отнюдь не было фигурой речи. А поскольку в начале июня утро наступало в начале пятого, то в 4.30 Фран была уже у меня. Свои волосы она закрутила на макушке высоченным узлом.

Поезда пришлось ждать минут пятнадцать. Он с грохотом подлетел к перрону, словно явившись из другого века. В вагонах тусклые лампы высвечивали обломки минувшей ночи – уборщиков, пьяниц и танцовщиц из ночных клубов.

Когда мы приехали в Белмонт, солнце только еще начинало всходить и делало это с трудом, словно борясь с собственной силой тяжести. Фран, похоже, тоже боролась с собственной силой тяжести и из-за этого была невероятно оживленной, настолько, что это даже действовало на нервы.

– Давай, давай, копуша, шевели копытами!

Обширная парковка перед ипподромом была совершенно пуста. Когда мы ее пересекали, я заметила, что Фран внимательно изучает здание ипподрома.

– Вот сюда, кажется, – сказала она без особой, впрочем, уверенности и направилась к служебному входу.

Я же, указывая на вывеску ВХОД, спросила:

– А может, лучше сюда?

– Точно!

– Погоди секунду, Фран. Мне надо кое о чем тебя спросить. Ты здесь когда-нибудь раньше бывала? То есть хотя бы раз?

– Конечно. Сотни раз.

– Тогда у меня еще вопрос. Когда ты о чем-то говоришь, ты не могла бы хоть когда-нибудь не врать?

– Это что, двойное отрицание? Знаешь, я с этим правилом английской грамматики не очень-то в ладу. А теперь можно я у тебя кое-что спрошу?

Она ткнула себя в грудь.

– Мне идет эта блузка?

И прежде чем я успела ответить, она еще сильнее оттянула вырез, чтобы лучше была видна соблазнительная ложбинка между грудями.

Добравшись до главного входа, мы миновали пустые билетные кассы и турникет и стали подниматься по узкой аппарели на трибуны для зрителей, находившиеся под открытым небом. Стадион выглядел таинственно и казался каким-то словно замершим. Над беговыми дорожками висел зеленоватый туман, и казалось, что перед тобой вот-вот откроется поверхность пруда или озера, какие часто встречаются в Новой Англии. На пустых трибунах там и сям виднелись редкие зрители, такие же, как мы, ранние пташки. Они сидели группками по два-четыре человека.

Мне показалось, что для июня как-то холодновато. И, похоже, не мне одной. В нескольких шагах от нас какой-то мужчина в стеганой куртке держал в руках стаканчик с дымящимся кофе.

– Что ж ты меня не предупредила, что будет так холодно, – упрекнула я Фран.

– Ну, ты же знаешь, каким переменчивым бывает июнь.

– Нет, каким бывает июнь в пять утра, я не знаю, – сказала я. – Вон, все горячий кофе пьют.

Она толкнула меня в плечо.

– Ну что ты все ноешь!

Похоже, она вновь изучала обстановку. На этот раз ее интересовали люди на центральных трибунах. Чуть правее от нас я заметила какого-то высокого худого человека в клетчатой рубашке, который отчаянно махал нам рукой. Оказалось, что это Грабб в компании все того же незадачливого Джонни.

Мы поднялись туда, где они сидели, и Грабб, обняв Фран за плечи, посмотрел на меня и спросил:

– Ты ведь Кэтрин, да?

Я кивнула, слегка удивленная тем, что он помнит мое имя.

– Она замерзла, – сказала Фран. – И до смерти хочет горячего кофе.

Грабб ухмыльнулся, вытащил из рюкзака плед и сунул его мне. Потом извлек оттуда термос и передал его Фран, а сам с видом уличного фокусника снова принялся шарить в рюкзаке и в итоге достал оттуда пончик с корицей, водрузив его на кончики пальцев. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы он навсегда завоевал мое расположение.

Фран налила мне кофе в бумажный стаканчик, и я скорчилась над ним, закутавшись в плед, точно солдат времен Гражданской войны.

Выяснилось, что Грабб с детства посещал ипподром вместе с родителями, так что сегодняшний пробный заезд был для него словно возвращение в летний лагерь, а сам он был исполнен сладкой ностальгии и детской радости. Он быстренько все нам разъяснил – и какова длина беговой дорожки, и как проводится квалификация лошадей, и как важны соревнования клубов «Белмонт» и «Саратога», – а затем, понизив голос, указал на лужок при ипподроме:

– А вот и первая лошадь.

И точно по сигналу вся немногочисленная пестрая толпа зрителей встала.

На жокее не было той яркой клетчатой формы, которая помогает отличить его от соперников. Он был в самом обыкновенном коричневом комбинезоне, какие носят в гараже помощники главного слесаря. Когда он выводил лошадь на трек, было видно, что из ее ноздрей вырываются клубы пара. Вокруг стояла полная тишина, и даже тихое ржание лошади было слышно за пятьсот шагов. Жокей быстро переговорил о чем-то с мужчиной, у которого на шее висел свисток (вероятно, это был тренер), взлетел в седло и немного проехал легким галопом, чтобы лошадь могла оглядеться. Затем он сделал круг и занял стартовую позицию. Тишина вокруг стала абсолютной. А потом конь и всадник без стартового выстрела сорвались с места.

Топот лошадиных копыт долетал до трибун в несколько приглушенном виде, и было видно, как вслед за ударами копыт в воздух взлетают клочки вырванного дерна. На первом круге жокей, похоже, особо не спешил; он сидел прямо, и голова его примерно на фут возвышалась над головой лошади. Но на втором круге он заставил лошадь бежать быстрее, а сам, прижав локти к телу и плотно обхватив ляжками ее бока, прильнул к шее лошади и нашептывал ей что-то ободряющее. И она ему явно отвечала. Даже издали было заметно, как сильно возросла ее скорость; теперь она буквально летела над землей, вытянув вперед морду и отбивая копытами четкий ритм. После дальнего поворота, когда она снова повернула в нашу сторону, топот ее копыт стал громче, а скорость все увеличивалась, пока она стрелой не перелетела через воображаемую финишную черту.

– Этого коня зовут Привой, – пояснил Грабб. – Он фаворит.

Я оглядела трибуны. Никаких ликующих криков. Никаких аплодисментов. Зрители, по большей части мужчины, проявляли по отношению к фавориту безмолвное уважение, признавая его выдающиеся качества. Во время забега они сверялись со своими секундомерами и тихо переговаривались. Некоторые качали головой – то ли в знак восхищения, то ли разочарования, я так и не поняла.

А потом Привой рысцой проследовал на лужок, уступая место Галстуку.

К третьей лошади я уже начала кое-что понимать. Во всяком случае, мне стало ясно, почему Грабб считает пробные заезды даже более интересными и волнующими, чем сами скачки. И хотя на трибунах было всего несколько сотен людей (а не пятьдесят тысяч), для жокея все они были преданными болельщиками.

Сгрудившись у перил – у самого внутреннего круга ипподрома, – стояли азартные игроки с растрепанными волосами, которые, пытаясь «улучшить свою систему», потеряли все: сбережения, дома, семьи. С лихорадочными глазами, в измятых пиджаках, эти закоренелые фанаты выглядели так, словно и ночуют под трибунами ипподрома; опершись о перила, они неотрывно следили за лошадьми и время от времени нервно облизывали губы.

На нижних трибунах расположились те мужчины и женщины, для которых с детства скачки служили наилучшим развлечением. Это были представители той же породы людей, какую можно встретить и на открытых трибунах «Эббетс Филд»[84]: эти люди знали имена всех игроков и жокеев, все клички лошадей и всю относящуюся к ним статистику. Этих мужчин и женщин, как и Грабба, привели на ипподром еще детьми, и дети их наверняка когда-нибудь приведут сюда своих детей, проявляя такую верность идее, какую могли бы проявить еще разве что во время войны. Они прихватили с собой корзины для пикника и списки участников пробного забега, а с теми, кто случайно сел с ними рядом, легко завязывали дружбу.

В ложах над ними расположились владельцы ипподрома и прочие богачи, окруженные молодыми женщинами и всевозможными прихлебателями. Разумеется, владельцы ипподрома тоже были богаты, но не так, как многие из тех, что приходили посмотреть пробный забег; эти не были ни аристократами, ни дилетантами; все это были деловые люди, трудом заработавшие каждый свой пенни. Один седовласый магнат в идеально сшитом костюме стоял, опершись обеими руками о перила, точно адмирал на носу корабля. Было совершенно очевидно, что скачки для него – не пустая забава и не попытка отвлечься или заработать еще денег. Это занятие требовало от него максимальной дисциплины, полного соучастия и самого пристального внимания – как и при управлении, скажем, железной дорогой.

А выше всех этих людей – выше азартных игроков и фанатов, выше миллионеров – в чистом воздухе самых верхних трибун разместились постаревшие тренеры, для которых лучшая пора жизни осталась в прошлом, однако им, чтобы наблюдать за лошадьми, не требовались ни бинокли, ни секундомеры. Они пристально следили за ними невооруженным взглядом, с легкостью определяя не только скорость лошади, ее способность мгновенно взять старт и ее выносливость, но и ее кураж, ее беспечную смелость; они совершенно точно знали, что именно произойдет на бегах в ту или иную конкретную субботу, но им даже в голову не приходило держать с кем-то пари или делать ставки, получив тем самым возможность пополнить свой тощий кошелек.

Единственное, что я наверняка поняла о Белмонте: в 5.00 утра по средам обычным людям там не место. Это было похоже на те круги Дантова «Ада», где населявшие их разнообразные грешники отличались некой особой строптивостью и особой преданностью своим верованиям, то есть были истинно проклятыми. Сидевшие на трибунах люди служили как бы живым напоминанием о том, почему никому не приходит в голову хотя бы раз прочесть «Рай» Данте. Мой отец ненавидел любые азартные игры, а вот пробные забеги ему бы наверняка очень понравились.

– Идем, красотка, – сказал Грабб, беря Фран за руку. – Я тут кое-кого из старых друзей углядел.

Преисполненная гордости, сияя улыбкой, Фран вручила мне свой бинокль, и они ушли. Джонни тут же с надеждой посмотрел на меня, но я моментально опустила его на землю, сказав, что хочу поближе рассмотреть лужок, где отдыхают кони.

Спустившись туда, я сразу же развернулась и навела бинокль Фран на трибуны – на того адмирала с серебряной шевелюрой. В его ложе находились еще две женщины, которые явно о чем-то сплетничали. В руках у каждой была алюминиевая кружка, однако, судя по отсутствию пара, в кружках был явно не кофе. Одна из дам предложила и адмиралу глотнуть, но он даже ответом ее не удостоил и, повернувшись, стал что-то обсуждать с неким молодым человеком. В руках у того были секундомер и блокнот.

– А у вас хороший вкус.

Я обернулась и увидела, что рядом со мной стоит крестная Тинкера. Удивительно, как это она меня узнала. Я, пожалуй, была даже немного этим польщена.

– Это Джейк де Росчер, – сказала она. – Он стоит около пятидесяти миллионов долларов и настоящий селф-мейд. Я могу вас представить, если хотите.

Я рассмеялась.

– По-моему, он мне слегка не по зубам.

– Может быть, вы и правы, – согласилась она.

На ней были светло-коричневые брюки и белая рубашка с закатанными по локоть рукавами. И ей совершенно точно было не холодно. Я тут же почувствовала себя страшно неловко со своим пледом, накинутым на плечи, и даже попыталась непринужденным движением его сбросить.

– А у вас тоже есть лошадь, которая участвует в скачках? – спросила я.

– Нет. Но хозяин Привоя – мой старый друг.

(Естественно.)

– Здорово! – восхитилась я.

– На самом деле скачки с фаворитом редко бывают захватывающими. А вот забеги на длинные дистанции действительно увлекательны.

– Но, мне кажется, если б вы были хозяйкой фаворита, это не нанесло бы особого ущерба вашему банковскому счету?

– Наверное, нет. Но в целом вложения в такую «отрасль», которой требуется особая еда, особое помещение и особый уход, как раз особого дохода и не приносят.

Тинкер как-то сказал мне, что состояние миссис Гранден изначально было связано с угольными шахтами, а затем постоянно преумножалось. Она держалась с такой уверенностью и спокойствием, какие могут обеспечить лишь абсолютно неизменные источники дохода – земля, нефть, золото.

На дорожку для пробега вывели следующую лошадь.

– А это кто? – спросила я.

– Можно? – Она протянула руку к моему биноклю. Ее волосы были зачесаны назад и скреплены заколкой, так что убирать их с лица ей было не нужно. Жестом опытного охотника она поднесла бинокль к глазам, направив его прямо на лошадь, и моментально отыскала табличку с ее кличкой.

– Это Морячок, принадлежит Барри Уитерингсу. Барри – владелец газеты в Луисвилле.

Она опустила бинокль, но мне его не вернула и некоторое время смотрела на меня, как бы колеблясь, – так смотрят, когда хотят задать человеку некий болезненный для него вопрос. Но вопроса она так и не задала, наоборот, уверенно заявила:

– Насколько я знаю, Тинкер и ваша подруга вполне друг с другом поладили. Как давно они живут вместе? По-моему, уже месяцев восемь?

– Да нет, около пяти.

– Ах вот как?

– Вы их отношений не одобряете?

– Ну что вы! Если и не одобряю, то только в Викторианском смысле. У меня нет иллюзий относительно тех свобод, что свойственны современному поколению. На самом деле, если уж честно, так большую их часть я бы даже приветствовала.

– Вы сказали, что в Викторианском смысле вам их отношения не слишком по душе. Что конкретно это означает?

Она улыбнулась.

– Приходится себе напомнить, что вы работаете в юридической фирме, Кэтрин.

Откуда она это знает? – удивилась я.

– Если я чем-то и недовольна, – продолжала она, как бы взвесив про себя мой вопрос, – то это касается исключительно вашей подруги. Я не вижу никаких преимуществ для нее в жизни с таким человеком, как Тинкер. В мое время возможности девушки были весьма ограниченны и чем быстрее ей удавалось найти себе законного мужа, тем лучше. Но сейчас…

Она указала на ложу де Росчера.

– Видите ту тридцатилетнюю блондинку, что сидит рядом с Джейком? Это его невеста, Керри Клепборд. Керри задействовала все силы на земле и на небе, чтобы оказаться в этом кресле. И вскоре будет с удовольствием присматривать за судомойками и следить, правильно ли накрывают на стол, а также развлекаться выбором новой обивки для старинных кресел в своих трех особняках; впрочем, все это хорошо и правильно. Но если бы мне было столько лет, сколько вам, я бы даже и мысли не допустила о том, как бы мне оказаться на месте Керри – я бы стала строить планы, как мне оказаться на месте Джейка.

Когда Морячок исчез за дальним поворотом, из конюшни вывели следующую лошадь. Мы с Анной дружно посмотрели на лужок, и она, даже бинокль к глазам не поднеся, тут же сказала:

– Ласковый Дикарь, ставки пятьдесят к одному. Вот это вполне может показаться вам увлекательным.

Глава девятая

Ятаган, сито и деревянная нога

Когда 9 июня я вышла с работы, у обочины был припаркован коричневый «Бентли».

Не имеет значения, высокого ли вы мнения о себе; не имеет значения, как давно вы живете в Голливуде или Гайд-парке – в любом случае коричневый «Бентли» ваше внимание привлечет. В мире их вряд ли больше нескольких сотен, и все в них, каждая деталь, создавалось с мыслью о зависти. Крылья приподняты над колесами и широким ленивым изгибом отдыхающей одалиски спускаются к подножкам; белые диски колес всегда столь же безупречно чисты, как гетры Фреда Астера. И вы почти уверены, что тот, кто сидит на заднем сиденье – кто бы это ни был, – способен дать вам все, чего бы вы ни пожелали, в тройном размере.

Конкретно этот коричневый «Бентли» был с откидным верхом. Человек, сидевший за рулем, выглядел как ирландский полицейский, превратившийся в лакея. Глядя прямо перед собой, он держался за руль огромными ручищами, на которые ухитрился как-то натянуть маленькие серые перчатки. Окна пассажирского отделения были затемнены, так что увидеть, кто там внутри, я не сумела и тупо смотрела, как в темном стекле отражаются толпы людей, проплывающие мимо. В этот момент стекло поехало вниз, и у меня невольно вырвалось:

– Чтоб мне сдохнуть!

– Привет, сестренка. Куда направляешься?

– Да вот думаю, не пойти ли в Бэттери-парк и не броситься ли там с дальнего пирса в воду.

– А подождать это, случайно, не может?

Шофер вдруг оказался рядом со мной. С удивительной грацией он распахнул заднюю дверцу и застыл в позе гардемарина, ступившего на сходни. Ив подвинулась, чтобы я могла сесть. Салютовав, я взошла на борт.

В салоне автомобиля приятно пахло кожей и какими-то новыми легкими духами. Места для ног было столько, что я чуть не сползла на пол.

– Во что эта карета превращается в полночь? – спросила я.

– В артишок.

– Ненавижу артишоки.

– Я раньше тоже ненавидела. Но постепенно к ним привыкаешь.

Ив наклонилась вперед и нажала на хромированной панели какую-то кнопку из слоновой кости.

– Майкл!

Шофер даже головы не повернул. Его голос, потрескивая, доносился из динамика, как если бы он находился в открытом море за сто миль отсюда.

– Да, мисс Росс.

– Вы не могли бы отвезти нас в клуб «Эксплорерз»?

– Конечно, мисс Росс.

Иви снова откинулась на сиденье, и я наконец-то как следует ее рассмотрела. Мы впервые встретились после той вечеринки в «Бересфорде». На Ив было шелковое синее платье с длинными рукавами и глубоким вырезом. Ее волосы выглядели настолько прямыми, словно она разгладила их утюгом, и были заправлены за уши, так мне хорошо был виден шрам у нее на щеке, от которого, впрочем, осталась только тонкая белая линия. Это предполагало такие ухищрения косметологов, о каких прочие девушки могут только мечтать. Пожалуй, теперь этот шрам выглядел даже гламурно.

Мы одновременно улыбнулись, и я сказала:

– С днем рождения, красотка!

– Я это заслужила?

– Еще бы.

Оказывается, между ними существовала определенная договоренность. Тинкер разрешил ей снять на день рождения любой зал, но она заявила, что никакого приема устраивать не желает. Ей даже подарков не нужно. Она хочет только купить себе новое платье и пообедать с ним вдвоем в «Рейнбоу Рум»[85].

Так. Значит, между ними действительно что-то происходит.

Но автомобиль и водитель принадлежали вовсе не Тинкеру, а Уоллесу. Услышав о желании Ив, Уоллес в качестве подарка на целый день предоставил ей свой «Бентли» с шофером, чтобы она могла сколько угодно ездить из магазина в магазин. И она воспользовалась этой возможностью с максимальной пользой для себя. Утром проехалась по Пятой авеню, осуществляя разведку, а после ланча совершила второй круг – уже с деньгами Тинкера – и предприняла полномасштабную атаку. Купила синее платье в «Бергдорф», новые туфли в «Бендел» и ярко-красный клатч из крокодиловой кожи в «Сакс». Она и белье новое купила. Теперь она была полностью укомплектована, у нее был свободный час, а потому решила поехать поискать меня: ей вдруг захотелось выпить со старой подругой, прежде чем праздновать свое двадцатипятилетие под облаками в Центре Рокфеллера. И я была страшно рада, что она меня нашла.

За панелью на пассажирской дверце оказался маленький бар, где помещалось два графина, два высоких стакана и очаровательное крошечное ведерко для льда. Ив налила мне джина на донышко стакана, а себе – двойную порцию.

– Ого, – сказала я, – а ты не слишком быстрый темп взяла?

– Не беспокойся. Я давно тренируюсь.

Мы чокнулись. Она сделала большой глоток джина и, похрустывая малюсенькими кубиками льда, уставилась в окно, явно о чем-то задумавшись. Потом, не оборачиваясь, спросила:

– А тебя разве не тошнит от Нью-Йорка?

Клуб «Эксплорерз» располагался в небольшом таунхаусе неподалеку от Пятой авеню. Это было второразрядное заведение для натуралистов и любителей приключений, которое обанкротилось после Катастрофы. Немногочисленные ценные объекты, которыми владел клуб, были однажды ночью тайно и с самыми лучшими намерениями похищены и переданы Музею естественной истории. Остальное – разрозненное собрание забавных и памятных вещиц – не понадобилось даже кредиторам и теперь попросту собирало пыль, чего, собственно, и заслуживало. В 1936 году здание выкупили некие банкиры, ни разу не бывавшие где-то, кроме Нью-Йорка, и клуб был вновь открыт, но уже в основном для любителей выпить.

Когда мы прибыли, «стейк-хаус», находившийся примерно на уровне улицы, как раз начинал заполняться, но мы поднялись на второй этаж, в «библиотеку», куда вела узкая лестница, вся увешанная старыми фотографиями кораблей и экспедиций в заснеженные края. В библиотеке вдоль стен тянулись бесконечные книжные стеллажи от пола до потолка – это была тщательно собранная коллекция трудов натуралистов девятнадцатого века, которые никто и никогда читать не будет. В центре стояли две старые музейные витрины – одна с южноамериканскими бабочками, а вторая с револьверами времен Гражданской войны. Вокруг витрин в низких обитых кожей креслах расположились, негромко и серьезно о чем-то беседуя, брокеры, юристы и бизнесмены. Единственная женщина – молодая брюнетка с короткой стрижкой – сидела в дальнем углу под траченной молью головой медведя гризли. Она была в мужском костюме и белой мужской рубашке. Брюнетка курила, старательно выдувая дым кольцами, и, по всей видимости, мечтала быть похожей на Гертруду Стайн[86].

– Вот сюда, пожалуйста, – сказал хозяин заведения.

Тем временем я заметила, что Ив как-то по-своему приспособилась к хромоте. Большинство женщин постарались бы сделать хромоту незаметной и научились ходить как гейши – крошечными, почти невидимыми глазу шажками, высоко подняв волосы в красивой прическе и опустив глаза долу. Но Ив и не думала скрывать свою хромоту. В своем роскошном длинном синем платье она нарочито неуклюже выбрасывала ногу вперед, как страдающий косолапостью инвалид, и каблуки туфель резкой синкопой отстукивали по полу ритм ее походки.

Хозяин усадил нас за столик, стоявший прямо в центре библиотеки, для чего нам пришлось пройти через все помещение, и все присутствующие смогли оценить походку Ив.

– Что мы здесь делаем? – спросила я, когда мы сели.

– Мне нравится здесь бывать, – сказала она, внимательно оглядывая присутствующих мужчин. – От общества женщин я просто с ума схожу.

Она улыбнулась и ласково похлопала меня по руке.

– К тебе, разумеется, это не относится.

– Рада слышать.

Из вращающихся дверей появился молодой итальянец с удивительно ровным пробором, словно делившим его голову пополам. Иви заказала шампанское.

– Значит, – сказала я, – празднуете в «Рейнбоу Рум»?

– Мне сказали, там просто шикарно. Пятидесятый этаж и все такое. Говорят, видно даже, как самолеты в Айдлуайде[87] садятся.

– Разве Тинкер не боится высоты?

– Ему вовсе необязательно вниз смотреть.

Шампанское подали с излишними церемониями. Официант поставил ведерко со льдом рядом с Ив, а хозяин заведения, оказывая нам честь, самолично откупорил бутылку. Ив одним взмахом руки отослала их прочь и сама наполнила бокалы.

– За Нью-Йорк, – сказала я.

– За Манхэттен, – поправила она.

Мы выпили.

– Об Индиане хоть когда-нибудь думаешь? – спросила я.

– Индиана – жалкая кляча. Мне она осточертела.

– А она об этом знает?

– Уверена, что это чувство взаимно.

– Сомневаюсь.

Ив улыбнулась и налила нам еще.

– Довольно об этом. Теперь расскажи что-нибудь сама, – потребовала она.

– Что?

– Что угодно. Меня все интересует. Как там девушки и миссис Мартингейл?

– Я уже несколько месяцев никого из них не видела.

Это была, разумеется, чистая ложь, поскольку мы с Фран уже несколько раз встречались и болтали. Но вряд ли имело смысл рассказывать об этом Иви. Фран никогда ей не нравилась. Она ее, пожалуй, даже недолюбливала.

– Вот это ты правильно поступила! – сказала она. – Я так рада, что у тебя теперь своя квартира. И как тебе там?

– Конечно, дороже, чем в пансионе, зато можно на собственной кухне нюхать собственную подгоревшую овсянку и рыться в собственном комоде.

– И никакого комендантского часа…

– Ты же не знаешь, когда я ложусь.

– О, – сказала она с притворным сочувствием. Как печально и одиноко это прозвучало.

Я взяла свой бокал, сделала вид, что чокаюсь с ней, и отпила глоток.

– А как дела у вас в «Бересфорде»?

– Немного суматошно, – сказала она, снова наполняя бокалы. – Мы собираемся переделывать спальню.

– Звучит завлекательно.

– Да ничего особенного. Мы просто пытаемся привести все в порядок.

– И ты будешь там жить, пока будут идти работы?

– Вообще-то Тинкера не будет, он поедет в Лондон встречаться с клиентами. Так что я решила просто снять номер в «Плаза» и время от времени подталкивать рабочих, чтобы они к его возвращению успели все закончить.

День рождения без подарков… деловая поездка в Лондон… обновление спальни… свободное употребление местоимения «мы»… В общем, картина начинала прорисовываться. Передо мной сидела молодая женщина в только что купленном роскошном платье, которая запросто заказывает шампанское и собирается ужинать в «Рейнбоу Рум». В подобных обстоятельствах вполне можно было бы потерять голову от успехов, но Ив голову никогда не теряла. В ней не было ни капли легкомысленности. Легкомысленность предполагает определенную неожиданность поступков. Легкомысленная девушка вряд ли с уверенностью скажет, что с ней будет происходить в следующую минуту, ибо постоянно надеется, что это может быть нечто чудесное, и подобная смесь тайны и предвкушения делает ее мысли такими легкими. Но в жизни Ив никаких сюрпризов и неожиданностей не должно было быть. Никаких гамбитов, никаких запрещенных ходов. Она давно уже сама расчертила квадратики на шахматной доске и вырезала фигуры для игры. Единственное, в чем она готова была допустить некую неожиданность, это размеры заказанной ею отдельной каюты на корабле.

Помнится, в клубе «21» на вопрос: Если бы вы могли на один день стать кем-то другим, кем бы вы стали? – Ив ответила: Дэррилом Зануком, знаменитым продюсером. Тогда мне ее ответ показался смешным.

Но теперь вот она – плывет над нами на стреле операторского крана, в который раз перепроверяя готовность декораций, костюмов и кордебалета, прежде чем позволить софитам вспыхнуть. И ведь, если подумать, разве можно ее в этом винить?

Через несколько столиков от нас двое довольно привлекательных и хорошо одетых молодых мужчин как-то совсем уж неприлично расшумелись, предаваясь воспоминаниям о своих прегрешениях во время учебы в Лиге Плюща, и один из них определенно выкрикнул слово «шлюха». Кое-кто уже начинал с раздражением на них поглядывать.

Но Ив даже голову в их сторону не повернула. Сейчас ее ничем было не пронять: раз уж она начала рассказывать о переделке своей квартиры, то во что бы то ни было и продолжит это делать – так полковник даже внимания не обращает на грохот артиллерийской канонады, когда рядовые пехотинцы приседают, пытаясь укрыться.

А двое молодых выпивох вдруг встали и, пошатываясь, направились к нам. Некоторое время они кружили возле нашего столика, то и дело принимаясь глупо хохотать.

– Так-так, Терри Трамбл, – сухо заметила Ив. – Значит, это ты тут такой тарарам устроил?

Терри подплыл к ней, покачиваясь, как та лодочка, на каких маленьких детей учат грести.

– Ив! Какая неожиданная чудесная встреча…

Только благодаря двадцати годам, проведенным в частных учебных заведениях, он сумел произнести это, не слишком запинаясь.

Он неловко поцеловал Ив и с интересом посмотрел на меня.

– Это Кейт, моя старая подруга, – сказала Ив.

– Приятно с вами познакомиться, Кейт. Вы из Индианаполиса?

– Нет, – буркнула я, – из Нью-Йорка.

– Правда! Из какого района?

– Тебе, Терри, она в любом случае не подходит.

Он повернулся к Ив с таким видом, словно хотел парировать, но потом передумал. Он явно понемногу трезвел.

– Передай Тинкеру мои наилучшие пожелания, – сказал он и отошел от нас.

Ив некоторое время смотрела ему вслед, и я спросила:

– Что за тип?

– Приятель Тинкера по «Юнион Клаб»[88]. Пару недель назад мы на уик-энд отправились в Вестпорт, на вечеринку у него дома. После обеда, пока его жена играла на фортепиано Моцарта (Господи, спаси меня и помилуй!), Терри позвал одну из прислуживавших девушек в кладовую, чтобы что-то ей там показать. К тому моменту, как я их обнаружила, оказалось, что он уже успел загнать несчастную девицу в дальний угол за ларь с хлебом и прямо-таки впился ей в шею. Мне пришлось отгонять его с помощью толкушки для пюре.

– Ему здорово повезло: у тебя ведь и нож мог в руках оказаться.

– Ну, если б я его ножом пырнула, ему бы это только на пользу пошло.

Я улыбнулась, представив себе эту сцену.

– Значит, повезло той служаночке, что ты так вовремя появилась.

Ив удивленно захлопала глазами. Похоже, она думала уже совсем о другом.

– Ты это о чем?

– О том, как повезло той девушке, что ты успела вмешаться.

На лице Ив отразилось еще большее удивление.

– Да не было там никакого везения, сестренка. Я сразу следом за этим ублюдком пошла.

И я вдруг представила себе, как Ив крадется по коридорам особняка какого-то нью-йоркского «аристократа» с толкушкой в руке, а потом внезапно выпрыгивает из темного угла, чтобы привести в чувство распоясавшегося хозяина дома.

– А знаешь что? – с обновленной убежденностью сказала я.

– Что?

– Ты наилучшайшая!

Было уже около восьми, и пустая бутылка из-под шампанского торчала донышком вверх из ведерка с растаявшим льдом. Я сказала Ив, что ей, наверно, уже пора, и она с легкой грустью посмотрела на пустую бутылку.

– Да, пожалуй.

Она взяла свой новенький клатч, поманила официанта в точности тем же движением, что и Тинкер, и вытащила из сумочки конверт, полный новеньких двадцатидолларовых банкнот.

– Нет, – сказала я. – Сегодня ведь твой день рождения, девочка, так что плачу я.

– О’кей. Но тогда двадцать четвертого я с тобой расквитаюсь.

– Отлично.

Она встала и на мгновение предстала передо мной во всем своем великолепии. В этом синем платье, изящно облегавшем ее фигуру, и с красным клатчем в руках она выглядела, как оживший портрет кисти Джона Сингера Сарджента[89].

– До Судного дня! – напомнила мне Ив.

– До Судного дня, – откликнулась я.

Ожидая, пока официант принесет счет, я размышляла, зачем все-таки посреди зала выставлены эти витрины. Для человека, имеющего достаточное представление о подобных вещах, витрина с оружием могла, правда, представлять интерес, ибо там были выставлены довольно редкие образцы. Но на взгляд обычного обывателя, она казалась довольно убогой и неряшливой. Стрелковое оружие – в основном револьверы и пистолеты – выглядело так, словно его выкопали на берегах Миссисипи, а патроны, лежавшие горкой на дне витрины, походили на олений помет.

Витрина с бабочками визуально производила несколько лучшее впечатление, но и эта коллекция свидетельствовала о том, что ее собирал любитель-дилетант. Насекомые были наколоты на фетровую подложку так, что видна была только верхняя сторона их крылышек. Хотя, если вы хоть что-то понимаете в бабочках, то должны знать, что верхняя и нижняя стороны крыльев у них могут весьма сильно отличаться друг от друга. Например, если верхняя бело-голубая, то нижняя вполне может быть коричневато-серой с охряными пятнышками. Столь яркий контраст обеспечивает такую бабочку вполне материальным эволюционным преимуществом: когда ее крылышки раскрыты, она с легкостью привлекает партнера, а когда закрыты, ее практически незаметно на стволе дерева, ибо она сливается по цвету с его корой.

Это в какой-то степени клише – называть хамелеонами людей, способных менять свою окраску в зависимости от окружения. На самом деле даже один из миллиона на такое не способен. Зато среди людей существуют десятки тысяч «бабочек» с двойной окраской крыльев – это и мужчины, и женщины вроде Ив, у которых одна сторона «крылышек» служит, чтобы привлекать к себе представителей противоположного пола, а другая используется как некий камуфляж, и достаточно одного взмаха крылышками, чтобы привести этот механизм в действие.

Когда мне наконец принесли счет, меня начало «догонять» выпитое шампанское.

Взяв сумочку, я устремила свой взор на дверь и стала примериваться, как бы добраться до нее, ничего не задев.

Брюнетка в брючном костюме проследовала мимо моего столика в туалет, обдав меня холодным недружелюбным взглядом старого врага, вынужденного на время заключить со мной нежелательное перемирие. Ну до чего же все это просто! – думала я. Как мало воображения и смелости мы проявляем, демонстрируя свою ненависть. Зарабатывая пятьдесят центов в час, мы восхищаемся богатыми и жалеем бедных, но всю силу своего яда приберегаем для тех, кто зарабатывает на пенни больше или на пенни меньше, чем мы сами. Именно поэтому революции и не случаются каждые десять лет. Я показала брюнетке язык и, слегка пошатываясь, двинулась к двери, надеясь, что сзади выгляжу как кинозвезда в движущемся поезде.

Когда я вышла на лестницу, она вдруг показалась мне какой-то чересчур узкой и крутой. Я словно стояла на вершине огромной приливной волны. Ощущение было жутковатое, и мне даже пришлось снять туфли и покрепче вцепиться в перила.

Спускалась я медленно, то и дело касаясь плечом стены, и только теперь поняла, что на фотографиях, вывешенных здесь, запечатлено знаменитое судно «Эндьюранс»[90], замерзающее в Антарктике. Я даже остановилась, чтобы повнимательней рассмотреть один из снимков. Паруса на корабле были уже убраны, а продовольствие и другие необходимые вещи выгружены прямо на лед. Я погрозила пальцем руководителю экспедиции Шеклтону[91], словно напоминая ему, что это, черт побери, была его собственная ошибка.

Когда я наконец вышла из кафе и уже собиралась перейти на ту сторону Шестьдесят девятой улицы и двинуться в сторону Третьей авеню, я заметила у обочины тот же коричневый «Бентли». Дверца открылась, и шофер окликнул меня:

– Мисс Контент!

Я смутилась. И не только из-за того, что выпила слишком много.

– Вас ведь Майкл зовут, верно?

– Да.

Мне вдруг показалось, что этот Майкл очень похож на дядю Роско, старшего брата моего отца. У Роско были такие же крупные руки. И похожие на цветную капусту уши.

– Вы Ив видели? – спросила я.

– Да. Она попросила, чтобы я отвез вас домой.

– Она специально послала вас за мной?

– Нет, мисс. Она сказала, что просто хочет немного пройтись.

Майкл открыл заднюю дверцу. Теперь мне показалось, что внутри темно и как-то одиноко. Хотя, поскольку стоял июнь, даже вечером было все еще совсем светло, да и ночной прохлады в воздухе не чувствовалось.

– Вы не против, если я сяду на переднее сиденье? – спросила я.

– Это не полагается, мисс.

– Да, наверное.

– Вас на Одиннадцатую улицу отвезти?

– Да, именно туда.

– Как вы предпочитаете ехать?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, можно поехать по Второй авеню, а можно вокруг Центрального парка и только потом свернуть в деловую часть города. Возможно, это могло бы несколько компенсировать вам то, что ехать на переднем сиденье я вам не разрешил.

Я рассмеялась.

– Ну что вы, Майкл! Поехать вокруг Центрального парка – предложение дьявольски заманчивое. Давайте так и поступим.

Мы въехали в парк на Семьдесят второй улице и двинулись на север в сторону Гарлема. Я опустила стекла в обоих окнах, и теплый июньский ветерок ласково и ненавязчиво обдувал мне лицо. Сбросив с усталых ног туфли, я поджала ноги и смотрела на проплывавшие мимо деревья.

Я не слишком часто брала такси, но уж если брала, то всегда выбирала наикратчайшее расстояние между двумя точками. Мысль о том, чтобы поехать домой длинным кружным путем, мне даже в голову никогда не приходила, ни разу за все мои двадцать шесть лет. Так что эта поездка произвела на меня просто сказочное впечатление.

* * *

На следующий день мне позвонила Ив и сказала, что нашу встречу двадцать четвертого придется отменить. Похоже, Тинкер решил застать Ив «врасплох» и появился в «Рейнбоу Рум» с билетами на пароход, идущий в Европу. Самому Тинкеру нужно было повидаться с лондонскими клиентами, после чего они с Ив собирались «заглянуть» к Баки и Висс, на весь июль снявшим дом на Ривьере.

Примерно через неделю, когда я встретилась с Фран и Граббом, чтобы съесть по гамбургеру, которые в рекламе именовались роскошными бифштексами, Фран сунула мне страницу, выдранную из «Дейли миррор». Там в колонке «Общественная жизнь» была весьма пикантная заметка:

Новости из центральной Атлантики: поразительно, но, по результатам охоты за сокровищами, ежегодно проводимой К. Вандербильтом-младшим на судне «Королева Виктория», безоговорочно победили новички – Т. Грей, завидный жених, банкир из Нью-Йорка, и его совершенно очаровательная спутница И. Росс. Обитатели верхних палуб от изумления буквально утратили дар речи, когда Грей и Росс удалось раздобыть среди прочих пятидесяти сокровищ ятаган, сито и деревянную ногу. Хотя молодые охотники за сокровищами не пожелали открыть тайну своего успеха, у них, по словам наблюдателей, был абсолютно новый подход к этому делу, и опрашивали они команду, а не пассажиров. Каков приз? Пятидневное проживание в «Кларидже»[92] и частная экскурсия по Национальной галерее. Сообщите охране музея, чтобы эту ловкую парочку досмотрели на выходе.

Глава десятая

Самое высокое здание в городе

Полдень 22 июня я провела на Шестьдесят второй улице, принимая банковские вклады в обществе юного Томаса Харпера, эсквайра, в комнате без окон и вентиляции, принадлежавшей соперничающей с нами фирме. Субъект, делавший вклады – линейный менеджер одного угасающего сталелитейного предприятия, – потел, как прачка, и все время повторял собственные слова, причем зачастую абсолютно бессмысленно. Относительно нормально говорить его могли заставить только те вопросы, которые, так или иначе, касались скорбного положения дел как в его личной жизни, так и повсюду вокруг. А вы знаете, спрашивал он Харпера, что это такое – трудиться в поте лица двадцать лет, мучительно преодолевая подъем на каждую следующую ступеньку карьеры, вставать каждое утро, когда твои дети еще спят, поминутно следить на линии за каждой мелочью, а в один прекрасный день, проснувшись, обнаружить, что все это вдруг исчезло?

– Нет, – отвечал Харпер ровным тоном. – Но не могли бы вы сейчас обратить внимание на события, имевшие место в январе 1937 года?

Когда мы наконец закончили, мне пришлось пойти в Центральный парк и хоть немного глотнуть свежего воздуха. На углу в магазинчике, торгующем всякими вкусностями, я купила себе сэндвич, отыскала симпатичное местечко под большой магнолией и устроилась там, чтобы перекусить в обществе моего старого друга, Чарлза Диккенса.

Сидя там, я все же время от времени отрывалась от повествования о жизни Пипа[93], чтобы понаблюдать за теми прохожими, чьи ожидания, видимо, уже осуществились. Вот тут-то я и увидела Анну Гранден в третий раз. После минутного колебания я сунула книжку в сумку и двинулась следом за ней.

Судя по ее деловитой походке, она не просто гуляла, а имела перед собой вполне конкретную цель. Выйдя из парка на Пятьдесят девятой улице, она пересекла проезжую часть и поднялась на крыльцо отеля «Плаза». Я последовала за ней. Когда одетый в униформу коридорный бросился мне навстречу и придержал дверь-вертушку, мне пришло в голову, что еще одним неписаным правилом вежливости нужно признать вот какое: никогда не преследуйте ваших знакомых, если они входят в местный отель. Хотя разве не могла миссис Гранден просто встретиться здесь с друзьями за бокалом какого-нибудь приятного напитка? В общем, когда дверь повернулась и я оказалась внутри, я решила положиться на научную методику и, про себя пробормотав детскую считалку «Эники, беники…», заняла удобную позицию в тени раскидистой пальмы, росшей в огромном горшке.

Лобби гостиницы напоминало гудящий улей; одни хорошо одетые люди явно только что приехали и стояли рядом со своим багажом, другие направлялись в бар, третьи поднимались к себе в номер, посетив чистильщика обуви или парикмахерскую. Под люстрой, способной посрамить любой оперный театр, некий представительный мужчина с пышными усами, возможно какой-то посол, прокладывал путь для восьмилетней дочери и пары пуделей.

– Извините…

В мое убежище за пальмой заглянул служитель в красной шапочке.

– Вы мисс Контент?

И он протянул мне маленький кремовый конверт – примерно в таких конвертах присылают приглашение на бал или торжественный прием по случаю свадьбы с указанием номера вашего столика. Однако внутри оказалась визитная карточка с очень простой и четкой надписью: АННА ГРАНДЕН. А на обратной стороне размашистым четким почерком сама Анна написала: Зайдите и поздоровайтесь. Номер 1801.

Так, приехали!

Уже направляясь к лифту, я все пыталась понять, когда же она меня засекла: в лобби отеля или еще там, в Центральном парке? Лифтер смотрел на меня внимательно, но с выражением не-торопитесь-пожалуйста-мне-не-к-спеху.

– Восемнадцатый этаж, – попросила я.

– Хорошо.

Лифтер еще не успел закрыть двери, и в кабину ворвалась парочка юных новобрачных, сияющих и розовых. Они явно проводили здесь медовый месяц и, судя по их виду, готовы были потратить все до последнего пенни на обслуживание своего номера. Когда они исчезли в коридоре двенадцатого этажа, я дружески улыбнулась лифтеру и сказала:

– Новобрачные.

– Не совсем, мэм.

– Как это – не совсем?

– Не совсем ново. Не совсем брачные. Осторожней, не споткнитесь.

Номер 1801 был прямо напротив кабины лифта. Я нажала на латунную кнопку звонка, и за дверью сразу послышались шаги, но походка была явно тяжелее, чем у Анны. Дверь открылась, и за ней оказался хрупкий молодой человек, одетый как наследник английского престола. Я неловким движением протянула ему визитную карточку. Он взял ее тонкими пальцами с отличным маникюром.

– Мисс Контент?

Его произношение было столь же безупречным, как и его костюм. Однако фамилию мою он все же произнес неправильно, с ударением на первый слог.

– Моя фамилия Кон-тент, – поправила его я.

– Извините меня, мисс Кон-тент. Проходите, пожалуйста.

И он очень точно указал, куда именно мне следует пройти.

Сделав несколько шагов, я оказалась в прихожей очень светлого, буквально залитого солнцем номера. В одной из стен гостиной, обшитых деревянными панелями, была закрытая дверь, предположительно ведущая в спальню. На переднем плане имелся диван с обивкой в желтых и голубых тонах и два клубных кресла, а между ними столик для коктейлей, что приятно уравновешивало мужской и женский аспекты общего стиля. За диваном и креслами виднелся письменный стол, какие обычно бывают у сотрудников банка; на одном углу стола стояла ваза с лилиями, а на другом – лампа с черным абажуром. Я начинала подозревать, что квартира Тинкера, оформленная с таким же безукоризненным вкусом, – тоже дело рук Анны. Она явно обладала именно тем замечательным сочетанием вкуса, чувства стиля и самоуверенности, которое необходимо, чтобы привить высшему обществу представление о красоте современного дизайна.

Анна стояла возле рабочего стола, смотрела в окно на Центральный парк и разговаривала по телефону.

– Да, да, я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, Дэвид… Не сомневаюсь, вы и подумать не могли, что я воспользуюсь местом в министерстве. Но, как видите, я как раз в полной мере собираюсь им воспользоваться.

Секретарь, не прерывая разговора Анны, протянул ей визитную карточку с написанным ее рукой приглашением, и она тут же обернулась и жестом предложила мне присесть на диван. Когда я садилась, моя сумка слегка приоткрылась, и оттуда с изумлением выглянул Пип.

– Да, совершенно верно… Вот и отлично, Дэвид. Пятого числа в Ньюпорте мы непременно все это обсудим.

Она положила трубку на рычаг, подошла к дивану и села рядом со мной. Она вообще вела себя так, словно я, случайно проходя мимо, решила запросто заглянуть к ней без предварительного звонка и без приглашения.

– Кейти! Как я рада вас видеть!

Она указала на стоявший у нее за спиной телефон.

– Извините, что заставила вас ждать. Дело в том, что я кое-что унаследовала от моего мужа, и это придало мне неожиданный вес в деловых кругах, хотя и совершенно незаслуженно. И это, похоже, раздражает всех, кроме меня.

Она объяснила, что в любой момент ожидает визита одного своего знакомого, но надеется, что, если звезды будут к нам благосклонны, мы еще вполне успеем немного выпить. Она велела своему секретарю Брайсу приготовить мартини, извинилась и прошла в спальню. Брайс открыл дверцы изящного шкафчика из кленового дерева, в котором оказался типичный «бар холостяка», серебряными щипцами достал из ведерка лед и смешал коктейль, помешивая его серебряной ложечкой с длинной ручкой и ни разу не стукнув по стенкам графина. Затем он поставил на столик два бокала и тарелочку с маринованными луковичками и уже собирался наполнить бокалы, когда из спальни появилась Анна и сказала ему:

– Спасибо, Брайс, дальше я сама. На сегодня все.

– Мне закончить письмо полковнику Ратерфорду? – осведомился он.

– Мы поговорим об этом завтра.

– Хорошо, миссис Гранден.

Необычность того, что женщина приказывает мужчине, да еще с такой откровенной властностью, что именно он должен сделать, лишь слегка смягчалась некоторой жеманностью облика Брайса и его повадки. Он с должной учтивостью поклонился Анне, а мне лишь весьма небрежно кивнул.

Снова устроившись на диване, Анна сказала:

– Давайте же выпьем!

Чуть наклонившись вперед и опершись одной рукой о колено, она быстрым и точным движением приподняла графин и наполнила бокалы.

– Лучку? – предложила она.

– Знаете, я предпочитаю оливки.

– Я это запомню.

Она подала мне мартини, а в свой бокал бросила две маринованные луковки. Левую руку она удобно вытянула на спинке дивана. Я подняла бокал и слегка качнула им в ее сторону, как бы чокаясь. Я очень старалась выглядеть непринужденно.

– Поздравляю с победой Пастеризованного.

– Не с чем поздравлять. Я поставила на темную лошадку, как и обещала.

Она улыбнулась, сделала глоток и попросила:

– А теперь поведайте мне, что привело вас в эту часть города днем в среду? По-моему, я правильно запомнила: вы ведь работаете в «Куиггин и Хейл»? Или вы перешли на новое место?

– Нет. Я по-прежнему в «Куиггин».

– Ах вот как, – сказала она с легким оттенком разочарования.

– Я ездила с одним из юристов параллельной с нами фирмы оформлять депозит. Это в нескольких кварталах отсюда.

– Ага, и прежде чем открыть депозит, вы должны были задать несколько вопросов по существу и ваш оппонент должен был на них ответить?

– Совершенно верно.

– Ну, это, по крайней мере, мне представляется довольно забавным.

– На самом деле все зависит от того, какие вопросы задаются.

– И кто их задает, как мне кажется.

Она наклонилась и поставила на стол свой бокал, при этом ее блузка слегка отвисла на груди, где была расстегнута верхняя пуговка, и стало видно, что бюстгальтера она не носит.

– Вы здесь живете? – спросила я.

– Нет, что вы, это просто офис. Мне так гораздо удобнее, чем снимать некое официальное помещение. Здесь я могу и обед попросить принести, и душ принять, и переодеться перед выходом. Да и тем, кто живет за городом, удобнее встречаться со мной здесь.

– Единственный подобный человек, который когда-либо ко мне приходил, – это коммивояжер из компании «Фуллер Браш».

Анна рассмеялась, сделала глоток мартини и спросила:

– А какую-нибудь выгоду он от своей дальней поездки получил?

– Практически никакой.

Поднося бокал к губам, она украдкой, чуть скосив глаза, изучающе на меня поглядывала. Но, поставив бокал на стол, вновь завела светскую беседу:

– Насколько я знаю, Тинкер и Ив сейчас где-то за границей?

– Да, вы правы. По-моему, они собираются еще несколько дней провести в Лондоне, а потом поехать на Ривьеру.

– Ах, Ривьера! Ну что ж, это наверняка будет весьма романтично. Теплое море, аромат лаванды… Но ведь одной романтики мало, не так ли?

– Мне кажется, вы по-прежнему не убеждены в прочности их отношений?

– Ну, это, разумеется, не мое дело. И потом, они оба так и светятся. Когда они входят в комнату, кажется, будто солнце взошло. Они, пожалуй, и мрак Букингемского дворца своим светом развеять способны. Но, честно признаться, мне всегда казалось, что Тинкер выберет себе кого-то более высокого полета. Кого-то, кто действительно сможет бросить ему вызов. В интеллектуальном отношении, разумеется.

– Возможно, в этом отношении Ив как раз и удивит вас.

– Удивит? Что ж, это было бы очень хорошо.

И тут в дверь позвонили.

– Ага, – сказала Анна, – это наверняка он, мой гость.

Я спросила, можно ли мне где-нибудь освежиться, и она показала мне, где находится ванная. Вход туда был из спальни. Спальня была небольшая, но очень красивая; на стенах обои в стиле Уильяма Морриса[94]. Я включила холодную воду и поплескала себе в лицо. На мраморном столике в уголке лежал бюстгальтер Анны, аккуратно свернутый, а на нем, точно корона на подушечке в день коронации, лежало кольцо с изумрудом. Когда я вернулась в гостиную, Анна стояла возле дивана рядом с высоким джентльменом; его волосы с сильной проседью были словно присыпаны золой. Это был Джон Синглтон, бывший сенатор от штата Делавэр.

* * *

У входа в отель швейцар в цилиндре усаживал в такси какую-то франтоватую пару. Когда такси отъехало, он, обернувшись, встретился со мной взглядом, но и не подумал махнуть рукой следующему в очереди такси, лишь вежливо коснулся полей своей шляпы и чуть отступил, давая мне пройти. Видимо, он слишком давно здесь работал, чтобы совершить ошибку, свойственную лишь новичкам.

* * *

Когда я вернулась к себе, то сразу поняла, что сегодня действительно среда, потому что в квартире № 3В стыдливая невеста готовила соус болоньезе, ни во что не ставя рецепт своей матери. Должно быть, в записанном рецепте вместо двух зубчиков оказалось две головки чеснока, и теперь нам до конца недели предстояло носить на своей одежде запахи ее кулинарных ухищрений.

Войдя в квартиру, я ненадолго задержалась у кухонного стола, вывалив на него полученную почту. С первого взгляда моя корреспонденция выглядела столь же убого, как и в другие дни, однако между двумя счетами я обнаружила голубой, как яичко малиновки, конверт, посланный авиапочтой.

Адрес был написан рукой Тинкера.

Порывшись в своих запасах, я отыскала початую бутылку вина и хорошенько хлебнула прямо из горлышка. Вино пощипывало язык, словно воскресное причастие. Я налила себе полный стакан, села за стол и закурила.

Марки на конверте были английские. На одной, пурпурного цвета, была голова какого-то государственного деятеля, а на остальных, синих, – легковые автомобили. Такое ощущение, что во всех странах мира выпускают в основном марки с государственными деятелями и легковыми автомобилями. Интересно, почему никогда не бывает, например, марок с мальчиками-лифтерами или затурканными домохозяйками? Или с изображением лестниц в шестиэтажных домах и прокисшего вина? Я затушила окурок и вскрыла конверт. Письмо было написано на той бумаге, какую обычно предпочитают европейцы.

Бриксхэм, Англия, 17 июня

Дорогая Кейт,

Каждый день с тех пор, как мы отплыли от берегов Америки, кто-то из нас то и дело восклицает: «Как это понравилось бы Кейти!» Сегодня была моя очередь восклицать…

Далее Тинкер в двух словах сообщал о том, что они с Ив решили проехаться на автомобиле по всему побережью от Саутгемптона до Лондона и в итоге остановились в маленьком рыбацком селении. Пока Ив отдыхала в гостинице, Тинкер пошел прогуляться, но, куда бы он ни свернул, всюду ему был виден шпиль старой приходской церкви, самого высокого здания в этом крошечном городке. В итоге, двигаясь как бы по кругу, он перед этой церковью и оказался.

Внутри стены были побелены – как в одной из громадных церквей Новой Англии, – а в первом ряду на скамье сидела вдова какого-то моряка и читала сборник гимнов. В самом же дальнем углу я заметил какого-то лысого мужчину с фигурой борца; рядом с ним стояла корзина, полная ягод, а сам он плакал.

Внезапно дверь распахнулась, и в церковь ворвалась стайка девочек в школьной форме. Они громко разговаривали и смеялись, точно чайки на пляже. Лысый «борец» тут же вскочил и хорошенько их отчитал. Девчонки перекрестились в проходе меж рядами и бросились вон. И как раз в этот момент зазвонили колокола…

Вот уж действительно! Неужели нельзя было рассказать что-нибудь более интересное или приятное о том, как вы там проводите время? Я скатала письмо в тугой шарик и швырнула в мусорную корзину. Потом вытащила из сумки «Большие надежды» и вернулась к главе ХХ.

Мой отец никогда не ныл. Не любил. За все девятнадцать лет, что я провела с ним, он почти ничего не рассказывал о том, как служил в русской армии, как они с матерью пытались свести концы с концами, как она однажды просто взяла и ушла, бросив нас. А уж на здоровье свое он и вовсе никогда не жаловался, даже когда оно начало его подводить.

Но однажды вечером, когда конец его был уже совсем близок, а я сидела рядом и все пыталась развлечь его всякими смешными историями об одном придурке, с которым мне приходилось вместе работать, отец вдруг ни с того ни с сего поделился со мной некими размышлениями, которые показались мне настолько non sequitur[95], словно у него уже начался бред. Он говорил о том, что, какие бы препятствия ни встречались ему в жизни, как бы мучительно или безнадежно ни складывались события, он всегда знал, что прорвется, если будет уверен, что утром, которого будет ждать с нетерпением, непременно получит свою чашку кофе. И лишь десятилетия спустя я поняла, что он тогда дал мне некий важный жизненный совет.

Бескомпромиссность в достижении поставленной цели и поиск вечной истины – все это, безусловно, обладает даже определенной сексуальной привлекательностью, особенно для людей молодых, гордых и благородных; но когда человек теряет способность получать удовольствие от обыденных вещей – от сигареты, выкуренной на крылечке, от имбирного печенья, съеденного во время купания в ванне, – он сам, возможно, подвергает себя ненужной опасности. То, что отец тогда пытался мне объяснить, приблизившись к финальной точке своего жизненного пути, означало, что к подобному риску никогда не следует относиться с чрезмерной легкостью. И, напротив, человеку всегда стоит бороться за получение самых простых радостей и удовольствий, защищая их от показной элегантности и избыточной эрудиции, а также от всевозможных великосветских соблазнов.

Когда я вспоминаю о тех годах, то в ретроспективе понимаю, что моей «заветной утренней чашкой кофе» были книги Чарлза Диккенса. Пожалуй, иной раз и впрямь начинает раздражать приверженность Диккенса ко всем этим отверженным, но отважным и умным детям, и их антиподам-злодеям с остроумно подобранными именами. Но я давно пришла к выводу: какими бы грустными ни были сложившиеся обстоятельства, если меня после прочтения очередной главы романа Диккенса, словно мысль о пропущенной остановке метро, осенит внезапное желание читать дальше, то все в моей жизни, скорее всего, будет очень даже неплохо.

Возможно, впрочем, что я слишком часто читала конкретно эту книгу, а может, просто была раздражена тем, что даже Пип в данный момент оказался на пути в Лондон. В общем, не знаю уж, по какой причине, но я, прочитав всего две страницы, закрыла книгу и легла спать.

Глава одиннадцатая

Ресторан «La Belle Époque»

В пятницу 24-го без четверти шесть все столы в секретарской были уже пусты. Кроме моего. Я как раз заканчивала печатать в трех экземплярах некий встречный иск и собиралась домой, когда краем глаза заметила Шарлотту Сайкс, приближавшуюся ко мне со стороны туалета. Она уже успела надеть туфли на высоком каблуке и блузку мандаринового цвета, которая совершенно дисгармонировала с ее наилучшими намерениями. Обеими руками она прижимала к себе сумочку. Ну, вот оно, с тоской подумала я.

– Кэтрин, ты что это так поздно работаешь?

С тех пор, как я спасла забытую Шарлоттой в метро папку с документами, она то и дело куда-нибудь меня приглашала: то на ланч в кафешке, то на шаббат с ее семьей, то просто покурить на лестничной площадке. Она даже как-то пригласила меня поплавать в одном из гигантских новых общественных бассейнов, построенных Робертом Мозесом[96], где обитатели внешних «боро» могли сколько угодно бултыхаться, как крабы в кастрюле. До сих пор мне удавалось отвертеться от ее приглашений под каким-нибудь заранее заготовленным предлогом, но я не была уверена, как долго еще смогу продержаться.

– Мы с Рози как раз собирались пойти к Браннигану и немножко выпить.

За спиной Шарлотты торчала Рози, занятая изучением собственных ногтей. Она была тщательно одета, и ее шейка была украшена подвеской типа «ах, я забыла застегнуть верхнюю пуговку на блузке!». В целом вид Рози говорил о том, что если ей не удастся романтическим путем проложить себе путь на вершину Эмпайр-стейт-билдинг, то она готова взобраться туда сама, подобно Кинг-Конгу. Впрочем, при сложившихся обстоятельствах ее присутствие можно было даже приветствовать: это делало для меня куда более легкой возможность сбежать сразу же после первого стаканчика и под любым вздорным предлогом. А если учесть мой недавний приступ жалости к себе, то, возможно, более внимательный взгляд изнутри на жизнь Шарлотты Сайкс – это как раз то, что доктор прописал.

– Ладно, – сказала я. – Сейчас. Только вещички соберу.

Я встала, накрыла машинку чехлом, взяла в руки сумочку, и тут с тихим, но отчетливо слышным щелчком зажегся свет над моей литерой «Q».

Выражение лица Шарлотты стало куда более недобрым, чем у меня. Господи, вечером в пятницу, без четверти шесть! – явно подумала она. Ну, что еще ей могло в такое время понадобиться?! Меня-то терзали совсем другие мысли. Дело в том, что в последнее время я с большим трудом заставляла себя вовремя встать с постели, а потому каждые два дня из десяти являлась на работу минут на пять позже положенного.

– Ничего, мы с вами там встретимся, – сказала я Шарлотте.

Я встала, оправила юбку и взяла ручку и блокнот. Когда мисс Маркхэм вызывала девушек к себе, чтобы дать задание или устроить выговор, она ожидала, что все, произнесенное ею, будет непременно записано слово в слово. Когда я к ней вошла, она заканчивала какое-то письмо и, не отрываясь от него, жестом указала мне на стул, а сама продолжала писать. Я села, снова поправила юбку, изобразила на лице глубочайшее внимание и раскрыла блокнот.

Мисс Маркхэм, скорее всего, уже перевалило за пятьдесят, однако ее никак нельзя было назвать такой уж непривлекательной. Она, например, не пользовалась очками для чтения и обладала весьма достойной грудью. Правда, волосы свои она скручивала в тугой пучок, но сразу было видно, что волосы у нее удивительно густые и длинные. Если присмотреться, так она вполне годилась на то, чтобы стать второй женой для любого достойного вдовца, даже для кого-то из главных партнеров фирмы.

Она дописала свое письмо и с явным профессиональным удовлетворением вставила ручку в медную подставку; теперь та торчала оттуда под углом, как копье, попавшее точно в цель. Затем мисс Маркхэм сложила руки на столе и посмотрела прямо на меня.

– Сегодня, Кэтрин, ваш блокнот вам не понадобится.

Я закрыла блокнот и сунула себе под правую ляжку, как нас учила мисс Маркхэм, но сразу подумала: Пожалуй, все еще хуже, чем я рассчитывала.

– Как давно вы у нас работаете?

– Почти четыре года.

– С сентября 1934-го, насколько я помню?

– Да. С 17 сентября. Это был понедельник.

Мисс Маркхэм улыбнулась моему уточнению и сказала:

– Я, собственно, попросила вас зайти, чтобы обсудить с вами, каковы ваши перспективы на будущее. Как вы, возможно, слышали, Памела в конце лета от нас уходит.

– Я ничего об этом не слышала.

– Вы вообще редко сплетничаете с другими девушками, Кэтрин. Я права?

– Я не очень-то люблю сплетни.

– Это делает вам честь. Но вы тем не менее прекрасно со всеми ладите, не так ли?

– У нас не такой уж сложный коллектив. С нашими девушками ладить совсем нетрудно.

Я удостоилась еще одной ее улыбки – на этот раз за правильное употребление частицы «не».

– Как приятно это слышать. Мы действительно стараемся обеспечить среди девушек определенную совместимость. Но вернемся к тому, что Памела собирается уходить. Она… – мисс Маркхэм запнулась и сказала по слогам каким-то очень странным тоном: – Она бе-ре-мен-на!

Возможно, впрочем, ей просто хотелось особо подчеркнуть это важное слово.

Известие о беременности, может, и послужило бы поводом для празднования в густонаселенных кварталах Бед-Стай[97], где выросла Памела, но здесь оно никаких восторгов не вызвало. Я постаралась придать своему лицу выражение глубокого изумления, как если бы только что узнала, что мою коллегу поймали при попытке ограбить кассу. А мисс Маркхэм продолжала:

– Вы свою работу выполняете безупречно. И блестяще владеете правилами английской грамматики. А ваше поведение и форма общения с партнерами могут служить для других примером.

– Благодарю вас.

– Сначала казалось, что ваши навыки в стенографии не так хороши, как в печатании на машинке, но в последнее время вы значительно преуспели и в этом умении.

– Да, я поставила перед собой такую цель.

– И весьма достойно с этим справились! Я также заметила, что ваши знания кредитного и имущественного законодательства приближаются к уровню некоторых наших младших юристов.

– Надеюсь, вы не сочтете меня излишне самонадеянной?

– Ни в коем случае.

– Я поняла, что можно гораздо лучше обслуживать наших клиентов и работать с партнерами фирмы, если понимаешь суть проблемы.

– И вы совершенно правы.

Мисс Маркхэм немного помолчала, потом с особым выражением сказала:

– На мой взгляд, Кэтрин, вы являетесь квинтэссенцией духа фирмы «Куиггин». Я рекомендовала вас повысить и назначить – вместо Памелы – руководителем вашего отдела, то есть старшим клерком.

Это прозвучало как «клэрком».

– Как вам известно, старший клерк – все равно что первая скрипка в оркестре. У вас будет гораздо больше возможностей для, так сказать, сольного исполнения – а точнее, у вас будет соответствующая именно вам доля сольных исполнений. Однако вам придется также служить примером для других. Если я и являюсь дирижером нашего маленького оркестра, я все же не могу постоянно следить за каждой девушкой, и они наверняка будут обращаться за советом именно к вам. Я думаю, нет нужды говорить, что ваше продвижение по службе произойдет одновременно с соответствующим повышением в зарплате, а также, разумеется, с повышением вашей ответственности и профессионального статуса.

Мисс Маркхэм остановилась и вопросительно приподняла брови; это означало, что теперь она готова выслушать мои комментарии. Я, естественно, с профессиональной сдержанностью поблагодарила ее, и она пожала мне руку, а я про себя подумала: Вот она, квинтэссенция духа «Куиггин»! Ведь она беседовала со мной почти по-соседски! И так удивительно приятно!

Выйдя из офиса, я пешком прошла довольно далеко в сторону центра города, чтобы сесть на поезд на остановке «Саут Ферри», но ни в коем случае не проходить мимо окон кафе «Бранниган». С залива наплывала вонь протухших устриц, словно устрицы у побережья Нью-Йорка, зная, что в этом месяце, в названии которого нет буквы «р»[98], никто их есть не собирается, попросту решили покончить с собой и выбросились на берег.

Когда я садилась на поезд, какой-то долговязый дуболом в комбинезоне, перебегая из одного вагона в другой, случайно выбил у меня из рук сумку; а когда я наклонилась, чтобы поднять ее, моя юбка разорвалась по шву. В общем, сойдя на своей станции, я купила пинту ржаного виски и свечку, чтобы потом прилепить пробку.

К счастью, я успела уже выпить полбутылки, с ходу пристроившись к кухонному столу, и не успела снять ни туфли, ни чулки, потому что, когда я встала, чтобы быстренько поджарить себе яичницу, налетела на стол, опрокинула бутылку и удивительно ловко разлила виски по всей кухне. Проклиная Бога так, как это сделал бы мой дядя Роско – в стихах, – я кое-как убрала лужу тряпкой и плюхнулась в отцовское кресло.

Какой день в году у вас самый любимый? Это был один из тех бессмысленных вопросов, которые мы тогда, в январе, задавали друг другу в клубе «21». Самый «снежнейший» – так сказал Тинкер. Любой из тех, который я провела не в Индиане, сказала Ив. А что ответила я? Я назвала день летнего солнцестояния. Двадцать первое июня. Самый долгий день в году.

А что, вполне остроумный ответ. Во всяком случае, так мне показалось тогда. Но, размышляя на холодную голову, я вдруг поняла, что назвать любой день июня, когда тебя спрашивают, какой день в году ты любишь больше всего, – это и определенная смелость, и некий особый шик. Такой ответ предполагает, что твоя личная жизнь наполнена такими потрясающими событиями, а твое владение собой настолько непоколебимо, что единственное, на что ты можешь надеяться, – это чуть больше солнца, чтобы отпраздновать под его лучами свою судьбу. Но, как учат нас греки, существует только одно лекарство от подобной гордыни. Они называют это возмездием. А мы говорим «получить по заслугам», или «попасть пальцем в небо», или «сесть в лужу». Короче говоря, понести заслуженное наказание. И наказание это, как ни странно, приходит вместе с повышением в зарплате, увеличением ответственности и повышением профессионального статуса.

И тут в дверь постучали.

Я и не подумала спросить, кто там, а просто открыла дверь и обнаружила за ней парнишку из «Вестерн Юнион», который принес мне первую в моей жизни телеграмму. Она была отправлена из Лондона:

С днем рождения сестренка точка жаль что не могу быть с тобой точка переверни за нас город вверх тормашками точка увидимся через две недели точка.

Две недели? Если та открытка из Палм-Бич имела какой-то смысл, то я не увижу Тинкера и Ив до Дня благодарения[99].

Я закурила и перечитала телеграмму. В подобном контексте кое-кого вполне могла заинтересовать фраза переверни за нас город вверх тормашками (в телеграмме не указано, за кого именно нужно переворачивать город). Что именно Ив имела в виду? Себя с Тинкером? Или себя и меня? Инстинкт подсказывал мне, что верно последнее. И, возможно, Ив снова что-то задумала.

Я встала и вытащила из-под кровати сундучок дяди Роско. На самом дне под моим свидетельством о рождении, высохшей лапкой кролика и единственной уцелевшей фотографией моей матери лежал тот конверт, который когда-то передал мне мистер Росс. Я высыпала на кровать оставшиеся в конверте десятидолларовые банкноты. Переверни город вверх тормашками – так сказал мой оракул, и я собиралась сделать это прямо на следующий же день.

* * *

На пятом этаже магазина «Бендел» цветов было больше, чем на похоронах.

Я стояла перед стойкой с маленькими черными платьями. Хлопок. Лен. Кружева. С открытой спиной. Без рукавов. Черные… черные… черные…

– Могу я вам чем-то помочь? – спросил кто-то в пятый раз с тех пор, как я вошла в магазин.

Я обернулась и увидела перед собой женщину лет сорока пяти в деловом костюме – жакет и юбка – и в очках, стоявшую на почтительном расстоянии от меня. У нее были чудесные рыжие волосы, стянутые на затылке в конский хвост, что делало ее похожей на старлетку, играющую роль старой девы.

– Нет ли у вас чего-нибудь… поярче? – спросила я, и миссис О’Мара – так звали рыжую даму – проводила меня к мягкому, как подушка, дивану.

Там она принялась задавать мне вопросы насчет моих размеров, моих любимых цветов и списка вещей, которые я хотела бы приобрести. А затем исчезла, но вскоре вернулась, и за ней следовали две помощницы с целой коллекцией самых разнообразных платьев. Миссис О’Мара рассказывала мне о достоинствах каждого, а я с удовольствием пила кофе, поданный в тонкой фарфоровой чашечке. Каждое мое замечание относительно платьев (слишком зеленое, слишком длинное, слишком невыразительное) одна из девушек старательно записывала. В итоге я почувствовала себя кем-то вроде старшего менеджера фирмы «Бендел», утверждавшего весеннюю коллекцию. Но не чувствовалось ни малейшего намека на то, что деньги вскоре перейдут из одних рук в другие. Во всяком случае, уж точно не в мои.

Как профессиональный продавец, знающий себе цену, миссис О’Мара самое лучшее приберегла напоследок; это было белое платье в мелкий синий горошек с короткими рукавами; к нему прилагалась подходящая шляпка из той же ткани.

– Платьице, конечно, весьма забавное, – прокомментировала миссис О’Мара, – но интеллигентно забавное, элегантно забавное.

– А оно не… чересчур деревенское?

– Как раз наоборот! Это платье задумано для города, для прогулок на свежем воздухе. Оно прекрасно подойдет для Рима, Парижа и Милана. Но только не для штата Коннектикут. Деревенским такое платье не нужно. А вот нам подойдет.

Я выдала себя, склонив голову набок.

– А давайте его примерим, – сказала миссис О’Мара.

Платье сидело практически идеально.

– Потрясающе! – искренне восхитилась она.

– Вы так думаете?

– Уверена. К тому же вы сейчас босиком, без туфель, но если и при этом платье выглядит так элегантно, тогда…

Мы с ней стояли рядом, невозмутимо поглядывая в зеркало. Я чуточку повернулась и приподнялась на цыпочки. Подол слегка колыхнулся над коленями. Я попыталась представить себя босой на Испанской лестнице[100], и мне это почти удалось.

– Замечательно! – призналась я. – Но я вот все думаю: насколько же лучше это платье смотрелось бы на вас. Ведь у вас такой чудесный цвет волос.

– Осмелюсь дать вам маленький совет, мисс Контент: точно такой же цвет волос вы с легкостью обретете у нас на втором этаже.

* * *

Через два часа с рыжими, как у ирландки, волосами я вышла из «Бендела» и взяла такси до Вест-Гринвич-Виллидж, где находился ресторан «La Belle Epoque». Еще несколько лет должно было пройти до той поры, когда французские рестораны окажутся на пике моды, но «La Belle Epoque» давно уже стала излюбленным местом для экспатриантов, когда бы они ни вернулись на родину. Это был маленький ресторанчик с обитыми тканью банкетками и развешанными на стенах натюрмортами в духе Шардена[101], на которых были изображены различные предметы сельской кухни.

Спросив мое имя, метрдотель спросил, не желаю ли я, пока буду ждать, выпить бокал шампанского. Было только семь часов, так что занятой оказалась лишь половина столиков.

– Ждать чего? – спросила я.

– Разве у вас здесь не назначена с кем-то встреча?

– Пожалуй, нет. Мне, во всяком случае, об этом ничего не известно.

– Excusez-moi, Mademoiselle[102]. Вот сюда, пожалуйста.

И он стремительно прошел в обеденный зал, на долю секунды задержавшись возле столика, накрытого на двоих, и двинулся дальше. Остановился он возле одной из банкеток, с которой я могла видеть все вокруг. Решив, что устроил меня достаточно удобно, он ненадолго исчез и вскоре появился с обещанным шампанским.

– За то, чтобы выбраться из колеи! – Этот тост я провозгласила для себя самой.

Новые темно-синие туфли были еще немного тесноваты, и я, спрятав ноги под низко свисавшей скатертью, скинула их с ног и с наслаждением размяла пальцы. Затем я вынула из нового синего клатча пачку сигарет, и тут же надо мной склонился невесть откуда взявшийся официант с зажигалкой из нержавеющей стали. Это вполне соответствовало моему настроению, и я неторопливо извлекла сигарету из пачки, а он по-прежнему нависал надо мной, неподвижный как статуя. Лишь когда я затянулась, официант позволил себе выпрямиться, удовлетворенно щелкнул зажигалкой и осведомился:

– Не хотите ли ознакомиться с меню, пока ждете?

– Я никого не жду.

– Pardon, Mademoiselle[103].

Он щелкнул пальцами юнцу, приводившему в порядок соседний столик. Затем снова склонился надо мной и, пристроив меню на согнутую в локте руку, стал указывать мне на названия блюд, сообщая, каковы их достоинства. Все было очень похоже на то представление, которое миссис О’Мара проделала с платьями. Все это лишь придало мне уверенности в себе; раз уж я собралась хорошенько растрясти собственные сбережения, тогда я точно на правильном пути.

Ресторан не спеша оживал. Заняли несколько столиков. Кому-то уже подали коктейли, кое-кто уже закурил. Все здесь делалось спокойно, методично, с полной уверенностью в том, что к девяти часам здесь будет так оживленно, словно это центр вселенной.

Я тоже постепенно приходила в себя. Мне принесли второй бокал шампанского, и я потихоньку пила вино, наслаждалась вкусом канапе. Затем я выкурила еще одну сигарету и заказала вновь подошедшему ко мне официанту бокал белого вина, гратен из спаржи и в качестве entrée[104] фирменное блюдо ресторана – цыпленка-пуссен[105] с начинкой из черных трюфелей.

Когда официант поспешил прочь, я в очередной раз заметила, что пожилая пара, сидевшая напротив, то и дело с одобрительной улыбкой на меня поглядывает. Он был невысоким, коренастым, с изрядно поредевшими волосами и молочно-белыми глазами, которые, казалось, готовы были пустить слезу при малейшем проявлении чувств. На нем был дорогой двубортный костюм и галстук-бабочка. Она – на добрых три дюйма выше мужа ростом – была одета в элегантное летнее платье. Волосы у нее были кудрявые, а улыбка удивительно милая. Мне показалось, что она из тех, кто на переломе века за обедом развлекал приятной беседой епископа, а потом выходил на улицы, чтобы возглавить марш суфражисток. Она подмигнула мне и даже, кажется, слегка помахала рукой; я тоже ей подмигнула и тоже вроде бы помахала в ответ.

Чуть ли не с фанфарами прибыла моя спаржа; ее приготовили прямо при мне на небольшой медной сковороде с подогревом. Побеги были выложены в идеальном порядке – все одинаковой длины, друг рядом с другом. Спаржа была слегка посыпана крошками поджаренного на масле хлеба и сыром фонтина, поджаренным до хрустящей золотисто-коричневой корочки. Метрдотель собственноручно подал мне спаржу с серебряной вилкой и ложкой и сверху слегка посыпал ее тертой цедрой лимона.

– Bon appétit[106].

Да уж, действительно.

Даже если б мой отец сумел заработать миллион долларов, он все равно не стал бы есть в «La Belle Epoque». Он вообще считал рестораны абсолютным выражением богомерзкой бессмысленной траты денег. Из всех роскошеств, которые вы могли приобрести за собственные деньги, ресторан предоставлял меньше всего возможностей продемонстрировать ваше богатство. Меховую шубу, по крайней мере, можно было носить зимой, спасаясь от холода; серебряную ложку можно было расплавить и продать ювелиру. Но бифштекс из вырезки? Режешь его на кусочки, жуешь, глотаешь, вытираешь рот и бросаешь салфетку на тарелку. Вот и все. А эта спаржа? Да мой отец скорее забрал бы двадцатидолларовую банкноту с собой в могилу, чем потратил бы ее на какое-то пижонское кушанье из травы, посыпанной тертым сыром!

Но для меня обед в хорошем ресторане, безусловно, был огромным удовольствием. Самой высшей точкой цивилизации. Для чего же еще нужна цивилизация, если не для того, чтобы продемонстрировать власть интеллекта над тяготами жизни (связанными с необходимостью обеспечить убежище, добыть пропитание и, наконец, просто выжить) и его способность насладиться чем-то изысканным, утонченным (например, поэзией, новой сумочкой и высокой кухней)? Столь далеким от будничной жизни оказывался подобный эксперимент в мире, где все уже прогнило до основания, что человеку для поднятия духа было вполне достаточно такого вот замечательного обеда. Так что если у меня когда и бывало на карточке двадцать свободных долларов, то я тратила их именно на такие вещи – на те несколько часов, которые провела в элегантной, изысканной обстановке, на те мгновения, которые никак нельзя заложить в ломбарде.

Когда официант унес оставшуюся спаржу, я поняла, что пить второй бокал шампанского мне явно не следовало, и решила посетить дамскую комнату, чтобы освежить лоб холодной водой. Отыскав под столом левую туфлю, я сунула в нее ногу, но, сколько ни шарила правой ногой, второй туфельки найти так и не сумела. Я заволновалась и попыталась действовать обеими ногами, но и это беспорядочное исследование пространства под столом результата не дало. Испуганно поглядывая по сторонам, я принялась пальцами правой ноги описывать некие концентрические круги, стараясь дотянуться как можно дальше, но при этом сохранить нормальную позу. Однако у меня по-прежнему ничего не получалось, и я уже начала сползать со стула, когда кто-то спросил:

– Вы мне позволите?

Это был тот пожилой джентльмен в галстуке-бабочке, что сидел за столом напротив.

И, прежде чем я успела что-то ему ответить, он с легкостью присел на корточки и тут же выпрямился, держа на раскрытой ладони мою туфельку. Затем поклонился с церемонностью королевского регента, подающего Золушке хрустальный башмачок, и незаметным движением спрятал туфлю за корзинкой с хлебом. Я моментально убрала ее со стола и бросила на пол.

– Спасибо вам большое! С моей стороны это было ужасно неприлично!

– Вот уж ничуть, – возразил он и, указывая на свой столик, сказал: – Вы уж нас с женой извините, мы, наверное, слишком пристально на вас смотрели, но вы показались нам совершенно очаровательной. И они тоже.

– Кто «они», простите?

– Ваши горошки.

В этот момент принесли мое entrée, и пожилой джентльмен с добрыми слезящимися глазами сразу же ретировался, а я принялась методично кромсать свою добычу. Но, съев всего несколько кусочков, поняла, что одолеть это кушанье я не в силах. Над тарелкой витал пьянящий аромат трюфелей, еще более путая мои мысли и чувства, и я уже была почти уверена, что если проглочу еще хотя бы кусочек этого проклятого цыпленка, то съеденное наверняка вернется обратно. Когда же по моему настоянию половину цыпленка унесли прочь, я по-прежнему не сомневалась, что «возвращения» съеденного мне не избежать.

Я поспешно бросила на стол несколько банкнот и вскочила, не дожидаясь, пока официант отодвинет от меня столик. Разумеется, при этом я опрокинула бокал красного вина, которое вроде бы и не заказывала. Краем глаза я успела заметить, что той пожилой паре принесли суфле, и дама-суфражистка как-то растерянно от него отмахнулась. Возле двери я встретилась глазами с каким-то несчастным кроликом, изображенным на одной из картин. Мне показалось, что он похож на меня: он свисал с крюка, подвешенный за лапки головой вниз.

Выскочив на улицу, я бросилась в ближайший закоулок, прислонилась к кирпичной стене и осторожно вздохнула. Даже в таком состоянии я не могла не оценить поэтическую справедливость происходящего. Если меня сейчас вырвет, мой отец с мрачным удовлетворением посмотрит с небес на месиво из спаржи и трюфелей и скажет: вот она, твоя власть интеллекта над тяготами жизни.

Кто-то положил руку мне на плечо.

– С вами все в порядке, дорогая?

Это была та суфражистка. Ее муж вежливо держался поодаль и с сочувствием наблюдал за нами полными слез глазами.

– По-моему, я несколько переусердствовала, – сказала я.

– Это все их ужасный цыпленок с трюфелями. Они так им гордятся, а мне это кушанье кажется просто отвратительным. Вам не кажется, что было бы лучше, если б вас стошнило? Тогда вперед, дорогая, не стесняйтесь. Если хотите, я могу подержать вашу шляпу.

– Ничего. Спасибо. Мне уже лучше. Сейчас все пройдет.

– Меня зовут Хэппи Доран, а это мой муж Боб.

– Кэтрин Контент.

– Контент! – с удовольствием повторила миссис Доран, словно хорошо знала мою фамилию.

Почувствовав, что все, кажется, обошлось, мистер Доран осмелился приблизиться к нам и спросил:

– Вы часто бываете в «La Belle Epoque»?

Такое ощущение, словно мы все еще были в зале ресторана, а не стояли в каком-то подозрительном закоулке.

– Нет, сегодня впервые.

– Когда вы пришли, мы решили, что вы кого-то ждете, – сказал он. – Если бы мы знали, что вы будете обедать одна, то непременно пригласили бы вас к нам присоединиться.

– Роберт! – одернула его миссис Доран и повернулась ко мне. – Мой муж просто представить себе не может, чтобы молодая женщина предпочла обедать в одиночестве.

– Ну, не всякая молодая женщина, – возразил мистер Доран.

Миссис Доран рассмеялась и сердито на него посмотрела.

– Ты просто ужасен!

Она снова повернулась ко мне и предложила:

– По крайней мере, вы позволите нам отвезти вас домой? Мы живем на углу Восемьдесят пятой и Парк-авеню. А вы?

Я заметила, что ко входу в проулок медленно подъехало нечто, напоминавшее «Роллс-Ройс», и, не задумываясь, сказала:

– Два-одиннадцать-Сентрал-Парк-Уэст.

«Бересфорд».

Через несколько минут я уже сидела на заднем сиденье «Роллс-Ройса» вместе с Доранами и ехала по Восьмой авеню. Мистер Доран настоял на том, чтобы я села между ними, забрал у меня шляпу и аккуратно пристроил ее к себе на колени. Миссис Доран велела водителю включить радио, и мы втроем веселились как в старые добрые времена.

Когда автомобиль остановился возле «Бересфорда», знакомый швейцар Пит поспешил открыть дверцу, но посмотрел на меня несколько смущенно. Впрочем, Дораны ничего не заметили. Далее последовали поцелуи и обещания непременно встретиться снова. Я махала рукой, пока «Роллс-Ройс» не отъехал достаточно далеко. Пит откашлялся и, явно испытывая неловкость, сообщил:

– Мне очень жаль, мисс Контент, но, боюсь, мистер Грей и мисс Росс сейчас в Европе…

– Да, Пит, я знаю.

Когда я наконец погрузилась в поезд, идущий в деловую часть города, он был битком набит людьми всех цветов кожи и в одежде всех существующих фасонов. Челноком снующий между Гринвич-Виллидж и Гарлемом с двумя остановками в театральном районе, этот местный бродвейский поезд в субботу вечером представлял собой чуть ли не образец нью-йоркской демократии. Люди в строгих застегнутых на все пуговицы костюмах стояли вперемежку с пижонами в длинных пиджаках и брюках в обтяжку, а также с теми, кто был вынужден рядиться в обноски.

На станции «Коламбус Сёркл» в вагон влез какой-то долговязый тип в комбинезоне. Неуклюжий, длиннорукий, с давно не бритой физиономией, он был похож на питчера из фарм-лиги[107], для которого удачливые времена остались далеко позади. Лишь через некоторое время я поняла, кого он мне так напоминает: точно такой же деревенского вида парень днем раньше на IRT вышиб у меня из рук сумочку. Вместо того чтобы сесть на свободное место, он остался стоять посреди вагона.

Как только двери закрылись и поезд тронулся, он достал из кармана маленькую желтую книжечку, открыл ее на странице с загнутым уголком и начал громко читать вслух, да таким громоподобным голосом, который своим происхождением был обязан не иначе как Аппалачам. Я как-то не сразу поняла, что читает он из Нагорной Проповеди[108].

И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря: Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Надо отдать этому проповеднику должное – он крепко стоял на ногах и не держался за ременную петлю, а когда вагон качало, лишь крепче сжимал в руках свою азбуку праведника. Казалось, он так и будет читать Евангелие всю дорогу до самой дальней станции ветки, «Бей Ридж» и обратно, и ни разу не покачнется.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю… Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем: ибо они бога узрят.

Работу свою он делал так хорошо, что это не могло не вызывать восхищения. Читал ясно и с чувством, чутко уловив поэзию библейской версии короля Якова и выделяя каждое «они» так, словно от этого зависела его жизнь, восхваляя этот главный парадокс христианства – то, что именно слабые и усталые пойдут дальше всех и получат все.

Однако в субботний вечер на местном бродвейском поезде достаточно было посмотреть вокруг, чтобы увидеть, что этот парень не понимает того, о чем проповедует.

* * *

Вскоре после смерти моего отца дядя Роско повел меня обедать в свою любимую закусочную возле морского порта. Будучи портовым грузчиком, он принадлежал к тому типу мужественных трудяг, которые обладают большим сердцем, но довольно неуклюжи в быту; такие люди лучше всего чувствуют себя в открытом море – в том мире, где нет ни женщин, ни детей, ни всевозможных принятых в обществе правил приличия, но много работы и все держится на безмолвном кодексе дружбы. Так что Роско, разумеется, не слишком уверенно чувствовал себя, приглашая только что осиротевшую девятнадцатилетнюю племянницу на обед, и этот обед я, по-моему, не забуду до конца жизни.

Тогда у меня уже были и работа, и жилье – в пансионе у миссис Мартингейл, – так что дяде Роско не нужно было так уж обо мне заботиться. Но ему все же хотелось убедиться, что со мной все в порядке, и выяснить, не нуждаюсь ли я в чем-то. И, выяснив все это, он с удовольствием и в полном молчании принялся кромсать свою свиную отбивную. Только вот отмолчаться я ему не позволила.

Я заставила его заново рассказать кое-какие из хорошо известных мне историй; например, о том, как они с отцом украли у полицейского собаку, а самого заманили на поезд до Сибири; или о том, как они отправились смотреть представление странствующих канатоходцев, потом нашлись милях в двадцати от города, потому что пошли не в том направлении; или о том, как они, в 1895 году прибыв в Нью-Йорк, первым делом решили посмотреть на знаменитый Бруклинский мост. Я, разумеется, сто раз слышала эти истории от отца, но как раз это-то и было самым приятным. Впрочем, под конец дядя рассказал мне кое-что такое, о чем я совсем не знала. И это тоже было связано с первыми днями их пребывания в Америке.

К этому времени русских в Нью-Йорке было уже немало. К «русским», впрочем, относили всех подряд: украинцев и грузин, москвичей, евреев и гоев. Так вот, русских было так много, что в некоторых районах даже вывески на магазинах были на русском языке, а рубль ходил почти столь же широко, как и доллар. На Второй авеню, вспоминал дядя Роско, можно было, например, купить ватрушку, и она была ничуть не хуже той, что продавалась на Невском проспекте. Но через несколько дней после их прибытия отец, заплатив за жилье на месяц вперед, попросил у Роско всю имевшуюся у него русскую наличность, соединил эти деньги со своими и сжег их в суповой кастрюле.

На лице дяди Роско блуждала сентиментальная улыбка, когда он рассказывал о столь экстравагантном поступке моего отца. Хотя, сказал он, если оглянуться назад, вряд ли имело такой уж большой смысл сжигать все русские деньги. Но, на мой взгляд, история была просто чудесная.

Наверное, в то воскресенье я даже слишком много думала об отце и дяде Роско. Я вспоминала, как они, двадцатилетние, приплыли в Нью-Йорк из Санкт-Петербурга на грузовом судне, не зная ни слова по-английски, и первым делом отправились любоваться Бруклинским мостом – самым большим вантовым мостом в мире. И думала я о кротких и милостивых, о блаженных и чистых сердцем.

На следующее утро я проснулась с первыми лучами зари. Приняла душ, оделась, почистила зубы. Пошла в наш офис – в эту квинтэссенцию духа компании «Куиггин и Хейл» – и уволилась.

27 ИЮНЯ

Войдя в квартиру с грубой сумкой в руках – в таких сумках книгоноши обычно доставляют свой товар, – он тихо положил ключ на столик в прихожей. Дверь в дальнем конце коридора, ведущая в спальню, все еще была закрыта, так что он прошел в просторную залитую солнцем гостиную.

На подлокотнике кресла с высокой спинкой висела наполовину прочитанная вчерашняя «Геральд». На кофейном столике стояла большая чаша с фруктами, в которой не хватало одного яблока, и рядом с ней огромный букет цветов. Все было в точности так же, как и прежде, в маленьком номере на втором этаже.

Прошлым вечером после встречи в Сити он поехал в Кенсингтон, в одно маленькое заведение, которое всегда ему нравилось; там он должен был встретиться с Ив, чтобы вместе поужинать. Он приехал туда вовремя и заказал виски с содовой, предполагая, что она просто немного опаздывает. Но, допивая вторую порцию, он начал беспокоиться. Неужели она заблудилась? Или забыла название ресторана? Или перепутала время? Он уже подумывал о том, чтобы вернуться в отель, но что, если Ив уже в пути? Пока он решал, как лучше в этой ситуации поступить, к нему подошла хозяйка ресторана с телефоном в руках.

Звонили из «Клариджа». Впервые за десять лет, мрачно сообщил ему управляющий, у них в гостинице сломался лифт. Мисс Росс застряла между этажами на тридцать минут. Но она цела и невредима и уже едет.

И, несмотря на все его заверения, что в этом нет ни малейшей необходимости, управляющий заявил, что их переведут в лучший номер.

Через пятнадцать минут приехала Ив. Похоже, случившееся ничуть ее не расстроило. Она сказала, что замечательно провела время и развлекалась в застрявшем лифте на полную катушку. Помимо мальчика-лифтера, который, пребывая под впечатлением от голливудских гангстеров и подражая им, носил на бедре фляжку с ирландским виски, в кабине злополучного лифта вместе с Ив застряла еще одна потрясающая пассажирка – леди Рамси, седовласая супруга какого-то там пэра, которая и сама, особенно если на нее немного поднажать, была способна произвести вполне голливудское впечатление.

Когда после ужина они вернулись в отель, их уже ждала написанная от руки записка с приглашением на завтрашний прием, который состоится в резиденции лорда и леди Рамси на Гросвенор-сквер. Затем управляющий проводил их в новый номер, находившийся на пятом этаже.

Все их вещи были уже аккуратно туда перенесены. Одежда висела в двойном шкафу точно так же, как прежде, – ее жакеты слева, его рубашки справа. Его безопасная бритва уже стояла в стаканчике на краю раковины. Даже кое-как брошенные в номере мелочи – вроде открытки от Анны, которая прибыла в сопровождении букета цветов, – были разложены и расставлены в том же, что и прежде, беспорядке.

Это было то самое особое внимание к деталям, какого следует ожидать, когда изображается сцена идеального убийства.

Он подошел к двери в спальню и тихо ее отворил.

Постель была пуста.

Ив сидела на подоконнике и листала какой-то журнал в глянцевой обложке. Она была почти одета: светло-голубые слаксы и легкая блузка. Ноги босые. Светлые волосы свободно свисали почти до плеч. Она курила сигарету и стряхивала пепел в окно.

– Потрясающее утро, – сказала она.

Он поцеловал ее и спросил:

– Ты хорошо спала?

– Как мертвая.

Ни на кровати, ни на кофейном столике никакого подноса не было.

– Ты уже завтракала?

Она молча показала ему сигарету.

– Так ты, наверно, с голоду умираешь, – и он поднял телефонную трубку.

– Я знаю, как вызывать обслуживающий персонал, милый, – спокойно заметила она.

Он положил трубку на место.

– Уже съездил и вернулся? – спросила она.

– Мне не хотелось тебя беспокоить. Я позавтракал внизу, а потом немного прогулялся.

– И что купил?

Он не понял, о чем она.

Она ткнула пальцем в сумку, которую он по-прежнему держал в руках. Он о ней совсем позабыл.

– Кое-что у «Бедекера»[109], – сказал он. – Мне подумалось, что нам попозже захочется посмотреть кое-какие достопримечательности.

– Боюсь, им придется подождать своей очереди. У меня в одиннадцать парикмахер. В двенадцать маникюр. А в четыре отель намерен подать нам наверх чай и в придачу к нему прислать знатока придворного этикета!

Ив выразительно приподняла брови и улыбнулась. Урок придворного этикета! Подобные вещи как раз и пробуждали ее чувство юмора. Но у него был такой вид, словно он собирается испортить ей все веселье.

– Тебе совсем необязательно торчать здесь как приклеенному, – сказала она. – Ты мог бы, например, пройтись по музеям. Или – что было бы еще лучше – купить себе те туфли, о которых говорил Баки. Ты ведь сам говорил, что, если эта деловая встреча пройдет удачно, ты себе тоже такие купишь.

Это была чистая правда. Он действительно так говорил. И встреча прошла удачно. И он в конце концов получил эту концессию, и теперь у мира и впрямь не осталось выбора – разве что «протоптать тропу к его дверям», как говорил Баки.

В лифте, спускаясь вниз, он убеждал себя: если швейцар не знает, где находится этот обувной магазин, то и ехать туда не стоит. Но швейцар, разумеется, прекрасно все знал, и по тому, как уважительно он произносил название магазина, сразу становилось ясно, что для тех, кто останавливается в «Кларидже», названий других обувных магазинов просто не существует.

В первый раз оказавшись на улице Сент-Джеймс, он прошел мимо этого магазина, не заметив его. Он все еще не мог привыкнуть к тому, как британцы относятся к поставщикам, хотя бы и королевского двора, и ремесленникам. В Нью-Йорке мастер, шьющий обувь для короля, занял бы своими мастерскими целый квартал. И там наверняка сверкала бы трехцветная неоновая реклама. А здесь знаменитый магазин размещался в какой-то будке шириной с газетный стенд, где было очень тесно и шумно. И это марка, пользующаяся невероятной популярностью!

Но сколь бы скромным ни был внешний вид магазина, все же, по словам Баки, не было на свете ничего более экстравагантного, чем обувь от «Джона Лобба». Здесь покупал обувь герцог Виндзорский. Здесь покупали туфли Эррол Флинн и Чарли Чаплин. Джон Лобб – это вершина сапожного искусства. Последнее слово коммерческих веяний. У Джона Лобба не просто делали обувь. Вашу стопу действительно помещали в гипс и затем хранили у себя слепок сколь угодно долго, так что вы в любой момент могли заказать здесь новую, поистине идеальную пару обуви.

Гипсовый слепок стопы, думал он, глядя в окно – ведь именно так делается и посмертная маска знаменитого поэта, и необходимая ученому часть кости динозавра.

Какой-то высокий британец в белом костюме вышел из магазина и закурил. Хорошо воспитанный, хорошо образованный, хорошо одетый, он и сам казался продуктом некоего великого соревновательного отбора.

Британец, мгновенно сделав про себя соответствующие выводы, кивнул ему как равному и с улыбкой сказал:

– Чудесный день сегодня.

– Да, – согласился он и немного помедлил, инстинктивно предполагая, что в таком случае британцу просто придется предложить ему сигарету.

В парке Сент-Джеймс он сел на старую крашеную скамью и с наслаждением покурил. Английский табак заметно отличался от американских брендов, и этот факт вызывал у него как разочарование, так и удовлетворение.

Этот парк, буквально залитый солнцем и совершенно очаровательный, показался ему на удивление малолюдным. Должно быть, решил он, он просто попал сюда в удачное время – между началом работы и перерывом на ланч – и в этом отношении мне повезло. И от этой мысли он вдруг почувствовал себя счастливым…

На другом конце лужайки молодая мать ходила вдоль рабатки с тюльпанами и пыталась выманить оттуда шестилетнего сынишку. На соседней скамье дремал какой-то старик с пакетом орехов, вот-вот готовых просыпаться на землю, а весь беличий совет уже предусмотрительно расселся у его ног. Над вишневым деревом, рассыпавшим последние белые лепестки, проплыло облачко в форме итальянского автомобиля.

Когда он докурил подаренную сигарету, ему показалось неправильным бросать окурок на землю. Он завернул окурок в носовой платок и сунул в карман. Затем вытащил из своей сумки книгу и начал читать с самого начала:

«Когда я писал эти страницы – вернее, большую их часть, – я жил один в лесу, на расстоянии мили от ближайшего жилья, в доме, который сам построил на берегу Уолденского пруда…»[110]

Лето

Глава двенадцатая

Ежегодный расход двадцать фунтов шесть пенсов[111]

Натаниэл Периш был старшим литературным редактором в издательстве «Пембрук Пресс», где считался чем-то вроде местной достопримечательности. Он обладал безупречным слухом и вкусом во всем, что касалось повествовательной речи девятнадцатого века, и религиозной убежденностью в том, что роман должен просвещать, а потому давно уже стал одним из самых первых защитников русской литературы. Им были сделаны авторизованные переводы романов Толстого и Достоевского. Кое-кто утверждал даже, что он и в Ясной Поляне, имении Льва Толстого, побывал, причем лишь с той целью, чтобы обсудить некое двусмысленное высказывание в заключительном абзаце «Анны Карениной». Периш переписывался с Чеховым, был наставником Эдит Уортон, дружил с Сантаяной и Джеймсом[112]. Но после войны, когда главенствующее положение заняли такие издатели, как Мартин Дерк, под звуки фанфар провозгласившие своевременную смерть романа, Периш предпочел погрузиться в безмолвие и рефлексию. Он перестал продвигать новые проекты и со спокойной сдержанностью наблюдал, как его авторы один за другим покидают круг живых, сам будучи абсолютно уверенным, что и он вскоре последует за ними в Элизиум, где по-прежнему пребывают в сохранности и крепкий сюжет, и наполненность содержания, и правильное применение такого знака, как точка с запятой.

Я несколько раз видела Периша, когда договаривалась с Иви встретиться после работы. У него были тонкие брови и ореховые глаза; летом он носил костюмы из индийской льняной полосатой ткани, а зимой – старый серый плащ-дождевик. Подобно другим стареющим, стеснительным гуманитарным натурам, Периш в итоге пришел к выводу, что молодые дамы способны причинять одно лишь беспокойство, и, выйдя из своего кабинета и направляясь на ланч, чуть ли не стремглав мчался к лифту. Ив и другие девушки постоянно мучили его, преграждая ему путь своими телами в облегающих свитерах и бесконечными литературными вопросами. Пытаясь как-то защититься, он отмахивался от них обеими руками и выдумывал самые невероятные извинения (Я опаздываю на встречу со Стейнбеком!). Затем он неизменно направлялся в стариковский ресторан «Позолоченную лилию» и в полном одиночестве съедал свой ланч.

Именно там я его и нашла в тот день, когда уволилась с работы. Он как раз только что уселся за столик в своем любимом уголке. Внимательно просмотрев меню, в чем не было абсолютно никакой необходимости, он как всегда заказал суп и половину сэндвича. Затем, уже готовясь все свое внимание обратить на книгу, лежавшую рядом с тарелкой, он сделал то же, что и любой другой человек на его месте – оглядел ресторан с легкой улыбкой, довольный тем, что еда заказана, впереди целый час свободного времени и все в этом мире пока хорошо. И как раз в эту минуту к нему приблизилась я, держа в руках «Вишневый сад» Чехова.

– Извините, вы Мартин Дерк? – робко спросила я.

– Разумеется, нет!

Старый редактор ответил мне так резко и с таким возмущением, что даже и сам слегка смутился. И в порядке извинения прибавил:

– Видите ли, Мартин Дерк в два раза меня моложе!

– Ой, простите, пожалуйста. Я договорилась с ним встретиться, но не знаю, как он выглядит.

– Ну, он на несколько дюймов выше меня, и все волосы на голове у него пока сохранились. Боюсь, правда, сейчас он пребывает в Париже.

– В Париже? – в отчаянии переспросила я.

– Да, если верить светским колонкам в газетах.

– Но я же должна была интервью у него взять…

Я споткнулась – якобы от волнения – и уронила свою книжку. Мистер Периш тут же наклонился, не вставая со стула, поднял ее и подал мне, но теперь уже посмотрел на меня более внимательно.

– Вы читаете по-русски? – спросил он.

– Да.

– И как вам эта пьеса?

– В общем, она мне понравилась.

– И она не показалась вам устаревшей? Особенно все эти рассуждения насчет конца сельской аристократии? Я бы предположил, что это весьма старомодно – симпатизировать мольбам Раневской.

– О нет, по-моему, вы ошибаетесь. У каждого ведь есть свой заветный узелок с прошлым, содержимое которого либо постепенно приходит в негодность, либо понемножку распродается. Просто для большинства это отнюдь не старый вишневый сад, а наше прежнее отношение к чему-то или к кому-то.

Мистер Периш улыбнулся, вернул мне книгу и сказал:

– Юная леди, мистер Дерк, несомненно, оказал вам услугу, не сумев вовремя явиться на назначенную встречу. Вы зря так переживаете. Боюсь, ваша чувствительность и здравомыслие были бы потрачены зря.

– Я, видимо, должна воспринимать ваши слова как комплимент?

– Именно так вы и должны их воспринимать.

– Меня зовут Кейти.

– Натаниэл Периш.

(Потрясена.)

– Я вам, должно быть, полной дурой показалась. Да еще и рассуждающей о смысле чеховской пьесы. Просто ужасно!

Он улыбнулся.

– Вот уж нет. Беседа с вами стала для меня украшением дня.

И на столе, словно по мановению волшебной палочки, появился суп вишисуаз[113]. Я только глянула на тарелку и сразу вспомнила своего любимого «Оливера Твиста».

* * *

В общем, уже на следующий день я вышла на работу в издательство «Пембрук Пресс» в качестве ассистентки Натаниэла Периша. Предлагая мне это место, он для начала попытался меня разубедить и ни в коем случае на его предложение не соглашаться. Заявил, например, что я сразу пойму, как сильно «Пембрук» отстал от времени, лет на сорок по крайней мере. И потом, сказал он, он и сам толком не знает, чем меня можно было бы занять, да и платят у них в издательстве «просто ужасно». В общем, заключил он, предлагая мне работать его ассистенткой, подобная работа – это для меня самый настоящий тупик.

Ну и насколько же правдивы оказались его предостережения?

«Пембрук» действительно отстал от времени лет на сорок. Уже в первый рабочий день я сумела убедиться, что редакторы там сильно отличаются от своих более молодых коллег из других издательств. Они не только имели представление о хороших манерах, но и считали, что эти манеры необходимо сохранять. Например, к такой мелочи, как то, что даму следует пропустить вперед, да еще и дверь перед ней придержать, они относились, как археологи относятся к древним глиняным черепкам – с таким пониманием и любовью, какие в обыденной жизни чаще всего приберегаются для куда более важных вещей. Терранс Тейлор определенно не увел бы у вас из-под носа такси даже во время дождя; Бикмен Кэнон не позволил бы дверцам лифта закрыться, заметив, что вы на подходе; а мистер Периш никогда не взял бы в руки вилку раньше, чем вы возьмете свою – он скорее бы умер от голода.

Эти люди определенно не стали бы травить тех, кто высказывает более «смелые» (и более наглые) новые идеи, как не стали бы и расталкивать локтями и доступ к наиболее выгодным контрактам, а затем, взобравшись на ящик из-под мыла на Таймс-сквер, восхвалять художественную смелость продвигаемых ими авторов. Практически все они были типичными преподавателями из английских публичных школ[114], которые просто неправильно отыскали нужную им станцию на схеме метро и, к сожалению, сошли с поезда на остановке «Мир коммерции».

* * *

Работы для меня у мистера Периша было действительно недостаточно. Он по-прежнему получал «со стороны» множество рукописей, никем не проверенных, не заказанных и не отрецензированных, но, поскольку его репутация оказалась сильнее его «любви» к новому роману, большая часть рукописей возвращалась отправителю в сопровождении вежливого письма за подписью мистера Периша, в котором он извинялся за то, что с возрастом несколько утратил былую активность, но заверял автора, что его личная поддержка людям творческого труда всегда остается прежней. В данный момент мистер Периш начал избегать любых собраний и любой административной ответственности, да и круг тех, с кем он по-прежнему активно переписывался, уверенно сократился до небольшой группы семидесятилетних, ибо только они одни и были способны расшифровать почерк друг друга, становившийся с годами все хуже и хуже. Телефон тоже звонил все реже, и кофе мистер Периш больше не пил. Еще хуже было то, что первые дни моей работы у мистера Периша совпали с концом июня – началом июля, а писатели, очевидно, с приходом лета как-то сразу переставали писать, редакторы – редактировать, а издатели – издавать книги; начальство охотно позволяло сотрудникам продлевать свои уик-энды и проводить их в загородных домах или на берегу моря; почта грудами скапливалась на рабочих столах, а домашние цветы в лобби выглядели столь же вялыми и поникшими, как те академические поэты, что порой все же являлись без приглашения и предупреждения, а потом ждали, подобно Иову, когда же их примут.

К счастью, когда я спросила у мистера Периша, где я могу складывать его корреспонденцию, он сказал, что об этом можно не беспокоиться, уклончиво пояснив, что «такова его система». Когда же я потребовала уточнений, он смущенно покосился на стоявшую в углу картонную коробку. Похоже, в течение тридцати лет он, прочитав письмо, порой весьма важное, сразу же отправлял его именно туда. Когда очередная коробка наполнялась, ее попросту отправляли в хранилище и заменяли новой. Я сказала, что никакая это не «система» и, заручившись согласием мистера Периша, приволокла из хранилища несколько коробок, хранившихся там с начала ХХ века, а потом начала составлять некую хронологическую таблицу, расположив авторов писем в алфавитном порядке и разбив их на подгруппы по тематике.

Хотя у мистера Периша имелся дом на Кейп-Код, он практически не бывал там с 1936 года, когда умерла его жена. Да это же просто лачуга, обычно говорил он, подразумевая под этим словом ту, самому себе навязанную, простоту, которая столь любима протестантами Новой Англии, уважающими все, что относится к богатству и благополучию, кроме повседневных удобств. Однако, когда не стало хозяйки домика в Кейп-Код, все эти криво лежащие ковры, плетеные кресла, серая, как дождь, галька – все то, что столь долго служило мистеру Перишу символом идеально скромного, но уютного летнего убежища, – внезапно обнажило свою убогую сущность и стало вызывать у него исключительно тоску.

Когда я начала разбирать его старые письма, то частенько замечала, что он заглядывает мне через плечо. А порой он даже выхватывал из стопки какое-нибудь письмо и удалялся с ним к себе в кабинет, где за надежно запертыми дверями мог в полуденной тиши вновь посетить страну поблекших чувств и встретиться с поблекшими тенями былых друзей; и там его не тревожили раздававшиеся порой вдали глухие удары топора[115].

* * *

Платили мне действительно «просто ужасно». Термин, конечно, весьма относительный, да мистер Периш никогда и не пытался определить, что именно в количественном отношении он подразумевает под словами «просто ужасно». Но при условии регулярного получения «благородного» картофельного супа (хотя и холодного) я, разумеется, выяснять это не пыталась, да и трудилась вполсилы.

А потому под конец своей первой рабочей недели, в пятницу, когда я пошла в кассу, чтобы получить чек, я все еще пребывала в сумерках собственного незнания. Оглядевшись и увидев, что другие девушки весело щебечут и хорошо одеты, я даже приободрилась. Но, открыв конверт, обнаружила, что получила за неделю работы ровно в два раза меньше того, что заработала бы в «Куиггин и Хейл». В два раза!

Господи, подумала я, что же я наделала?

Я снова посмотрела на девушек вокруг, которые, сияя улыбками, уже принялись болтать о том, где собираются провести уик-энд, и тут до меня дошло: чего им не сиять – ведь им не так уж и нужен этот еженедельный чек, у них вообще совсем иное положение, чем у меня, которая только сейчас поняла, в чем разница между секретаршей и ассистенткой. Секретарша просто обменивает свой труд на зарплату чуть больше прожиточного минимума. А ассистентка, родившись в очень приличной семье и отучившись в Смит-колледже, просто получает эту должность, если ее мать, будучи в гостях, случайно оказалась за столом рядом с главным редактором издательства.

Но если мистер Периш и оказался прав насчет первых трех позиций, то насчет того, что для меня эта работа – тупик, он сильно ошибался.

Пока я торчала возле кассы, зализывая душевные раны, ко мне подошла еще одна ассистентка, Сьюзи Вандервайл, и спросила, не хочу ли я присоединиться к их компании и немного развлечься. Конечно, подумала я. Почему бы и нет? Ведь надвигающаяся нищета – это лучшая причина для того, чтобы напиться.

Когда мы с девушками из «Куиггин и Хейл» «выходили в свет», то обычно топали пешочком за угол до ближайшей пивнушки, обсуждали там события минувшего дня, сплетничали, пользуясь тем, что сумели подслушать по внутреннему телефону, а затем каждая направлялась на свою ветку надземного метро, будучи, в общем, практически трезвой. Но когда мы вышли из здания «Пембрук Пресс», Сьюзи сразу же подозвала такси. Мы дружно туда запрыгнули и направились в отель «Сент-Риджис», где брат Сьюзи, Дики, общительный и довольно развязный юнец только что из колледжа, ждал нас в коктейль-баре «Кинг Коул». Вместе с ним туда явились еще два его приятеля, с которыми он учился в Принстоне, и еще один, с которым он, учась в приготовительной школе, жил в одной комнате.

– Привет, сестренка!

– Привет, Дики. Ну, Хелен ты знаешь. А это Дженни и Кейти.

Дики со скоростью пулемета прогрохотал какие-то слова приветствия и быстренько начал представлять всех друг другу:

– Дженни – ТиДжей. ТиДжей – Хелен. Хелен – Велли. Велли – Кейти. Роберто – Роберто…

Никто, похоже, не заметил, что я в этой веселой компании старше всех на несколько лет.

Дики хлопнул в ладоши:

– Ну что, познакомились? Что будем пить?

Всем заказали джин-тоник, и Дики помчался собирать по всему бару мягкие кресла. Он с грохотом подталкивал их к нашему столу, и они налетали друг на друга, точно вагонетки или детские автомобили с буфером в парке на Кони-Айленд.

Уже через несколько минут была рассказана история о том, как Роберто – будучи во власти Бахуса и в немилости у Посейдона – заплутал в тумане у берегов Фишер-Айленда[116], врезался на отцовской моторной яхте «Бертрам» прямо в бетонный волнолом и, естественно, разнес яхту в щепки.

– Мне казалось, что до берега еще с четверть мили, – оправдывался Роберто, – потому что я хорошо слышал колокол на бакене по левому борту.

– Увы, – прокомментировал Дики, – бакен с колоколом на самом деле оказался всего лишь колокольчиком на веранде МакЭлроев, сзывавшим гостей к ужину.

Рассказывая что-либо, Дики вовсю строил глазки всем девушкам по очереди, а подробности демократично подчеркивал заверениями в том, что «это, разумеется, каждому известно»:

Ну, каждому ведь известно, какие бывают туманы у берегов Фишер-Айленда!

Господи, да каждому известно, как эти «Бертрамы» неповоротливы! Прямо как баржи!

Всем, конечно, известно, что за ужины у МакЭлроев: три важные бабушки и двадцать две кузины собираются вокруг блюда с жареными ребрышками, как волчата вокруг добычи, принесенной матерью-волчицей.

Да, Дики, все это нам было известно.

Мы знали того грубоватого старого джентльмена, который стоял за барной стойкой в клубе «Мори» в Нью-Хэвене. Мы знали, как скучны посетители «Мейдстоуна»[117]. Мы знали всех этих Добсонов, Робсонов и Фениморов. Мы знали, что значит «перекинуть парус», и нам было прекрасно известно, чем Палм-Бич отличается от Палм-Спрингз. Мы легко отличали вилку для жаркого от вилки для салата и от той специальной вилочки с загнутыми зубцами, которой выковыривают зернышки кукурузы, когда ее подают целым початком. И друг друга мы все так хорошо знали…

Вот тут-то и таилось первое из неявных преимуществ моей работы в «Пембрук Пресс»: ощущение возросшей уверенности в себе. Для молодой женщины зарплата в «Пембруке» была столь ничтожной, а профессиональные перспективы столь жалкими, что другим сразу же становилось ясно: ты согласилась на эту работу, потому что с легкостью можешь это себе позволить.

– Ты у кого работаешь? – еще в такси спросила одна из девушек.

– У Натаниэла Периша.

– О, блеск! А откуда ты его знаешь?

Откуда я его знаю? Сказать, что мой отец и мистер Периш вместе учились в Гарварде? Или что моя бабушка и миссис Периш в детстве проводили летние каникулы в Кеннебанкпорте? Или что я в течение целого семестра училась во Флоренции с племянницей Периша? В общем, детка, можешь выбирать сама.

Дики теперь стоял, держа в руках воображаемое рулевое колесо. Он бешено вращал глазами, указывая туда, откуда якобы доносился звон колокола на бакене, и декламировал:

Стала Эола Юнона молить такими словами:

Дал тебе власть родитель богов и людей повелитель

Бури морские смирять или вновь их вздымать над пучиной.

Ныне враждебный мне род плывет по волнам Тирренским,

Морем в Италию мча Илион и сраженных пенатов.

Ветру великую мощь придай и обрушь на корму им,

Врозь разбросай корабли, рассей тела по пучинам![118]

Он цитировал Вергилия стих за стихом, идеально соблюдая цезуры. Хотя можно было, конечно, заподозрить, что умение Дики цитировать классическую поэзию связано не с любовью к литературе, а, скорее, с механическим заучиванием стихов в подготовительной школе; просто эти выученные наизусть строки пока еще не совсем стерлись в его памяти, но со временем непременно сотрутся.

Дженни зааплодировала, и Дики, церемонно поклонившись, столкнул стакан с джином прямо на колени Роберто.

– Mon Dieu, Роберто! Надо быть половчее, старик!

– Половчее? Да ты испортил еще одну пару моих замечательных штанов цвета хаки!

– Да ладно, у тебя их на всю жизнь запасено.

– Сколько бы у меня их ни было запасено, я требую извинения!

– Ну и получишь!

Дики поднял палец, изобразил на лице серьезно-покаянное выражение, открыл рот…

– Пенси!

Мы дружно обернулись, чтобы посмотреть, кто это такой. Оказалось, еще один представитель Лиги Плюща. В дверь он вошел, держа под руки двух девушек.

– Боже мой, Дики Вандервайл! А кто это с тобой?

Да, Дики был поистине гением общения. И явно испытывал гордость и ничем не замутненный восторг, когда ему удавалось так переплести нити своей жизни, чтобы, если ему вздумается, потянуть за любую, и все его друзья и друзья его друзей незамедлительно появятся у него на пороге. Собственно, для таких людей, как он, Нью-Йорк и был создан. И если уж ты попадал в объятия такого человека, как Дики Вандервайл, то очень скоро знал в Нью-Йорке почти всех; или, по крайней мере, всех белых и богатых людей моложе двадцати пяти лет.

Когда часы пробили десять, мы по настоянию Дики перебазировались в Йельский клуб, чтобы иметь возможность съесть по гамбургеру, пока не закрылся гриль. Усевшись вокруг старого деревянного стола, мы пили выдохшееся пиво прямо из стаканов для воды, и снова было множество неприличных анекдотов и бесконечные соревнования в остроумии. В этом клубе оказалось еще больше знакомых лиц, еще больше молниеносных знакомств, еще больше притворства, еще больше высокомерия, еще больше сладостных воспоминаний.

– Да-да, мы ведь уже и раньше встречались, – заявил один из только что прибывших, когда Дики меня с ним знакомил. – Помните, мы с вами танцевали пару раз у Билли Эберсли?

Я ошибалась, думая, что никто не заметил, что я самая старшая в этой компании. Дики, например, сразу это заметил и, видимо, счел весьма соблазнительным, потому что начал с вожделением поглядывать на меня через стол и каждый раз заговорщицки подмигивал, когда за столом звучало что-нибудь этакое, на мой взгляд, достойное в лучшем случае студента-второкурсника. Он явно верил почти всему, что рассказывали ему приятели о предпринятых ими летом эскападах с подругами старших сестер. А потому, пока Роберто и Велли тянули соломинку, счет которого из отцов подлежит опустошению, Дики, воспользовавшись всеобщей суматохой, подтащил свой стул поближе ко мне и спросил:

– А скажите, мисс Контент, где вас обычно можно найти в пятницу вечером? – И, указав на свою сестру и ее приятельниц, прибавил: – Подозреваю, что не в этом женском клубе.

– В пятницу вечером меня обычно можно найти дома.

– Ах дома? Будьте, пожалуйста, более точны с наречием «дома». Если вы скажете дома как и все, то мы решим, что вы живете вместе с родителями. Велли, например, дома носит полосатую пижаму конфетной расцветки, а у Роберто над кроватью висят модели аэропланов.

– Так и у меня примерно то же самое.

– Что именно вы имеете в виду? Пижаму или аэропланы?

– То и другое.

– Очень хотелось бы посмотреть! Ну, и где же тот дом, где вас можно найти вечером в пятницу в пижаме конфетной расцветки?

– А вас, Дики, значит, вечером в пятницу всегда можно найти именно здесь?

– Здесь?!

Дики был явно потрясен подобным предположением. Он даже испуганно огляделся. Потом презрительно махнул рукой и заявил:

– Разумеется, нет! Тут такая скучища! Сплошное старичье и эти вечно занятые активисты.

Он вдруг посмотрел мне прямо в глаза и предложил:

– А как вы отнесетесь к тому, чтобы нам отсюда удрать потихоньку? И прокатиться по Виллидж?

– И получится, что я украла вас у ваших друзей.

– Да ладно, они и без меня отлично обойдутся!

И Дики, словно забывшись, положил руку мне на колено.

– …Как и я без них.

– Вы бы лучше слегка сбавили скорость, Дики. Не то носом прямо в волнолом врежетесь.

Он моментально убрал руку и согласно покивал.

– Это вы точно заметили! Ничего, времени следует быть нашим союзником, а не врагом.

Он вскочил, опрокинув стул, поднял вверх палец и провозгласил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– И пусть этот вечер завершится так же, как и начался: с ощущением тайны!

* * *

Непредвиденное преимущество #2?

Когда седьмого июля я явилась на работу, мистер Периш уже беседовал у себя в кабинете с каким-то привлекательным незнакомцем в отличном костюме, явно сшитом на заказ. Незнакомцу на вид было лет пятьдесят пять, и выглядел он как пережившая пик своей славы кинозвезда. Судя по тому, как эти двое вели беседу, можно было предположить, что они хорошо знают друг друга, но сохраняют определенную дистанцию, которую, впрочем, сами же себе и навязали – примерно так держатся друг с другом священники высшего звена, принадлежащие разным орденам, но исповедующие одну и ту же веру.

Когда незнакомец ушел, мистер Периш попросил меня зайти.

– Кэтрин, дорогая, садитесь. Вы знаете того джентльмена, с которым я только что беседовал?

– Нет.

– Его зовут Мэйсон Тейт. Вообще-то он раньше здесь работал и даже был моим заместителем, но потом переместился на более тучные пастбища; а точнее, сказал бы я, сменил целую череду тучных пастбищ. В общем, теперь он работает в «Конде Наст»[119] и собирается запускать новый литературный журнал, а потому подыскивает себе помощников. По-моему, вам тоже следовало бы с ним познакомиться.

– Мне и здесь хорошо, мистер Периш.

– Да, я знаю, и, если бы вы пришли сюда лет пятнадцать назад, это место было бы вам в самый раз. Но сейчас, увы, оно для вас мелковато.

И он выразительно похлопал ладонью по стопке писем с отказом в публикации, ждавших лишь его подписи.

– Мэйсон – человек не только очень деятельный, но очень способный. Так что вне зависимости от того, обретет ли успех его новый журнал, молодая женщина с таким умом, как у вас, работая с ним рядом получит прекрасную возможность многому научиться. И потом, с каждым днем дела в «Конде Наст» идут все более динамично. Куда более динамично, чем в затхлых кабинетах «Пембрук Пресс».

– Хорошо, я встречусь с ним, если вы считаете, что мне следует это сделать.

И вместо ответа мистер Периш протянул мне визитную карточку мистера Тейта.

Офис Мэйсона Тейта находился на двадцать пятом этаже здания «Конде Наст», и с первого взгляда могло показаться, что этот, пока еще пребывающий в проекте журнал уже много лет пользуется успехом у публики. В приемной за сделанным на заказ рабочим столом, на котором стояла ваза со свежими, только что срезанными цветами, восседала весьма впечатляющего вида секретарша. Она проводила меня в кабинет мистера Тейта, и нам пришлось пройти через просторное помещение, где полтора десятка молодых людей вели деловые разговоры по телефону или строчили статьи на новеньких машинках «Смит-Корона». Мне показалось, что здешние сотрудники одеты лучше всех прочих журналистов из новостных офисов Америки. Стены редакции украшали фотографии, создающие бодрящую атмосферу и сделанные в Нью-Йорке: миссис Астор в огромной пасхальной шляпе; Дуглас Фербенкс за рулем лимузина; толпа хорошо одетых людей на снегу у входа в «Коттон-Клаб».

Кабинет мистера Тейта был устроен в углу и отгорожен от остального помещения стеклянными стенами. Столешница его рабочего стола тоже была стеклянной и как бы плыла в воздухе, поддерживаемая косым крестом из нержавеющей стали. Перед столом имелась небольшая, но удобная зона для переговоров, оснащенная диваном и креслами.

– Входите, – пригласил он.

Манера говорить у него была явно аристократической – в ней отчасти чувствовался мягкий британский акцент, отчасти навык, приобретенный в дорогой частной школе, а отчасти обыкновенная жеманность. Командным жестом он пальцем указал мне на одно из кресел, диван оставив для себя.

– Я слышал о вас много хорошего, мисс Контент.

– Благодарю вас.

– А вы что-нибудь обо мне слышали?

– Не особенно много.

– Ну и прекрасно. Откуда вы родом?

– Я родилась в Нью-Йорке.

– В городе? Или в штате?

– В городе.

– Вы когда-нибудь бывали в «Алгонкине»?

– В отеле?

– Да.

– Нет.

– Вы знаете, где он находится?

– Западная Сорок четвертая?

– Совершенно верно. А в «Дельмонико» бывали? Обедали там когда-нибудь?

– Разве он не закрыт?

– Вообще говоря, да. Чем занимался ваш отец?

– Мистер Тейт, к чему все эти вопросы?

– Не волнуйтесь. Вам не стоит их бояться – вы совершенно спокойно можете рассказать мне, чем ваш отец зарабатывал на жизнь.

– Я расскажу, чем он занимался, если вы объясните мне, зачем вам это знать.

– Вполне справедливо.

– Он работал в механической мастерской.

– Пролетарий?

– Полагаю, да.

– А теперь позвольте объяснить, зачем я пригласил вас сюда. Первого января я запускаю новый журнал под названием «Готэм»[120]. Это будет иллюстрированный еженедельник, главной задачей которого станут интересные очерки о тех, кто рассчитывает перестроить на свой лад и Манхэттен, и весь остальной мир. До некоторой степени он будет напоминать журнал «Вог», но в другой области: в области интеллектуальных и деловых способностей человека. Я ищу себе такого помощника, который не только сортировал бы мои телефонные звонки и мою корреспонденцию, но и мог бы при необходимости сдать в прачечную или получить оттуда мое белье.

– Мистер Тейт, я, видимо, заблуждалась, но у меня создалось впечатление, что вы ищете себе ассистента для издания литературного журнала.

– У вас создалось такое впечатление, потому что именно так я сказал Натану. Если бы я сказал ему, что хочу нанять для себя лакея, который заодно будет работать и в моем гламурном журнале, он бы ни за что мне вас не порекомендовал.

– И наоборот тоже.

Мистер Тейт прищурился. Потом указал повелительным перстом на мой нос и подтвердил:

– Совершенно верно. Подойдите-ка сюда.

Мы подошли к столу, стоявшему у окна. Окно выходило на Брайант-Парк. А стол был буквально завален гранками, оттисками, эскизами и фотографиями. Сверху лежали сделанные потайной миниатюрной камерой фотографии Зельды Фицджеральд, Джона Бэрримора[121] и одного из молодых Рокфеллеров.

– У каждого из нас свои достоинства и недостатки, мисс Контент. Грубо говоря, «Готэм» будет публиковать материалы о жизни городских знаменитостей, рассказывать об их любовниках, об их переписке, об их неудачах и так далее.

Он указал на те три фотографии.

– Можете вы определить, к какой категории относятся эти люди?

– К той, о которой вы только что говорили.

Он скрипнул зубами и улыбнулся.

– Совершенно верно. Но должен сказать, что по сравнению с вашей жизнью в редакции Натана здесь все будет совершенно по-другому. Ваша зарплата увеличится вдвое, ваши часы работы – втрое, а смысл вашей деятельности – раза в четыре. К сожалению, тут есть одно «но»: одна ассистентка у меня уже имеется.

– Неужели вам так уж нужны две?

– Вряд ли. Вообще-то я бы хотел, чтобы до первого января вы обе поработали с полной отдачей, буквально на пределе возможностей, а потом я бы решил, кого из вас отпустить.

– Я пришлю вам мое резюме.

– Зачем?

– Чтобы подать заявление о приеме на работу.

– Это не предварительная беседа с соискателем, мисс Контент. Это реальное предложение, которое вы можете принять или не принять. Если принимаете, то завтра в восемь утра будьте на рабочем месте.

Он решительно направился к своему письменному столу, уселся и…

– Мистер Тейт!

– Да?

– Вы так и не сказали мне, зачем хотели узнать профессию моего отца.

Он удивленно поднял глаза.

– Разве это не очевидно, мисс Контент? Я терпеть не могу дебютанток.

* * *

Итак, еще утром в пятницу, первого июля, у меня была низкооплачиваемая работа у издателя, чья звезда уже почти сошла с небосклона, и окружал меня постоянно менявшийся кружок полузнакомых людей. А уже в пятницу восьмого июля я одной ногой переступила порог «Конде Наст», а второй – порог «Никербокер-Клаб»[122], оказавшись в тех профессиональных и социальных кругах, которые и определили последующие тридцать лет моей жизни.

Так переменчив Нью-Йорк – то ли как флюгер, то ли как нападающая кобра. Время покажет.

Глава тринадцатая

Как только завершится бой…[123]

К третьей пятнице июля моя жизнь складывалась следующим образом:

а)

Восемь часов утра. Я стою, исполненная внимания, в кабинете Мэйсона Тейта. Он сидит за рабочим столом, перед ним чашка кофе, плитка шоколада и тарелка с копченым лососем.

Справа от меня Элли МакКенна. Маленькая брюнетка с невероятно высоким IQ. На ней черные брюки, черная рубашка, черные туфли на высоких каблуках и очки «кошачий глаз».

Почти в любом офисе всего одна дополнительно расстегнутая пуговка на блузке способна максимум в течение года превратить умелую честолюбивую девушку из обыкновенного работника в абсолютно незаменимого. Но только не у Мэйсона Тейта. Чуть ли не с первого дня он ясно дал мне понять, что его интересы находятся в другом полушарии. Так что мы с Элли могли приберечь трепет своих ресниц для мальчиков на танцплощадке. Тейт и глаза-то на нас редко поднимал, практически не отрываясь от своих бумаг. Громовым голосом он выдает Элли инструкции, как всегда находясь от нас обеих на аристократическом расстоянии.

– Отмените мою встречу с мэром во вторник. Скажите ему, что меня вызвали на Аляску. Принесите мне все передние обложки «Вог», «Вэнити Фэйр» и «Тайм» за последние два года. Если не сможете найти их внизу, возьмите ножницы и ступайте в публичную библиотеку. День рождения моей сестры – первое августа. Купите ей что-нибудь скромное в «Бендел». Она скажет, что у нее уже пять таких есть, так пусть будет шесть.

Затем он подталкивает ко мне стопку синек:

– Контент, передайте мистеру Моргану, что он на верном пути, но ему не хватает доброй сотни нужных предложений, и при этом тысяча слов у него явно лишняя. А мистеру Кэботу передайте следующее: да, да и нет. Скажите мистеру Спиндлеру, что он выстрелил абсолютно мимо цели. Для первого номера у нас по-прежнему нет главного материала. Проинформируйте их всех, что в субботу все отменяется. На ланч я буду есть окорок с цельнозерновым ржаным хлебом и мюнстерский сыр; да, и еще греческие приправы из магазина на Пятьдесят третьей улице.

Более или менее в унисон мы с Элли отвечаем: Да, сэр.

* * *

К 9.00 телефон трезвонит вовсю.

– Мне нужно немедленно переговорить с Мэйсоном.

– Я не стану встречаться с мистером Тейтом, даже если он мне заплатит!

– Моя жена, а она больна, возможно, позвонит мистеру Тейту. Я очень прошу его проявить разумное отношение к тому, в каком она состоянии, и посоветовать ей вернуться домой к детям и предоставить себя заботам лечащего врача.

– Я получила кое-какую информацию о своем муже, и это, возможно, покажется мистеру Тейту интересным. Речь идет о проститутке, полумиллионе долларов и собаке. Меня можно найти в отеле «Карлайл», где я записана под девичьей фамилией.

– Мой клиент, житель Нью-Йорка, человек поистине безупречный, узнал, что его ненормальная жена выдвигает против него самые фантастические обвинения. Передайте, пожалуйста, мистеру Тейту, что, если он в своем журнале, который, как известно, вот-вот выйдет, опубликует хоть какую-то из ее нелепых и печальных выдумок, мой клиент незамедлительно возбуждает дело не только против издательства, но и против мистера Тейта лично.

Как это пишется? Диктуйте, пожалуйста, по буквам. Как с вами соединиться? До какого времени можно звонить? Я непременно передам ему ваши слова…

– Гм-м… – Это мое внимание пытается привлечь своими покашливаниями Джейкоб Вейзер, главный корпоративный финансист «Конде Наст». Он давно уже стоит возле моего стола. Честный, много работающий человек, он, к сожалению, носит те отвратительные, приносящие несчастье усики, которые стали популярны благодаря героям Чарли Чаплина, но потом совсем другие «герои» вроде Адольфа Гитлера навсегда вывели их из моды. По выражению лица Вейзера легко можно догадаться, что «Готэм» он не любит ну вот ни капельки. И, возможно, считает затею Тейта нездоровой и исполненной скрытой похоти. Что в определенной степени соответствует истине, хотя в нашем будущем журнале разврата и гламура будет, разумеется, ничуть не больше, чем вообще на Манхэттене.

– Доброе утро, мистер Вейзер. Чем я могу вам помочь?

– Мне нужно увидеться с Тейтом.

– Да, я говорила с вашим помощником. К мистеру Тейту вы записаны на вторник.

– На 5.45. Это что, шутка такая?

– Нет, сэр.

– Знаете, я все-таки увижусь с ним прямо сейчас.

– Боюсь, это невозможно.

Мистер Вейзер молча тычет пальцем в ту сторону, где за стеклянной стеной мистер Тейт осторожно окунает кусочек шоколадки в недопитый кофе.

– Благодарю вас, мисс, но я увижусь с ним прямо сейчас.

Он решительно направляется ко входу в кабинет Тейта. Не сомневаюсь, он и жизнь свою готов отдать, лишь бы исправить неточности в балансе. Чтобы не дать ему ворваться в кабинет, мне остается одно: преградить ему путь собственным телом. Его лицо становится красным, как редиска.

– Послушайте, мисси! – говорит он, с трудом сдерживая бешенство, что, впрочем, плохо ему удается.

– В чем дело? Что здесь происходит?

Между нами внезапно возникает мистер Тейт, и его вопрос явно обращен ко мне.

– Мистер Вейзер желает непременно с вами увидеться, – объясняю я.

– Я полагал, что наше с ним свидание назначено на вторник.

– Да, согласно вашему расписанию.

– Тогда в чем же проблема?

Раздается трубный глас мистера Вейзера:

– Я только что получил последний отчет о расходах, связанных с содержанием ваших штатных сотрудников. Вы на тридцать процентов превысили бюджет!

Мистер Тейт медленно поворачивается к мистеру Вейзеру.

– По-моему, мисс Контент уже достаточно ясно дала понять вам, Джейк, что я в данный момент недоступен. Постарайтесь это уразуметь. Кстати, и во вторник я тоже буду недоступен. Будьте добры, мисс Контент, побеседуйте с мистером Вейзером вместо меня и запишите все, что его беспокоит. И, пожалуйста, постарайтесь сделать так, чтобы он понял: мы непременно в самое ближайшее время вернемся к поднятым им вопросам.

И мистер Тейт вернулся к своей шоколадке, а мистер Вейзер – к своей счетной машинке в далеком от нас кабинете на третьем этаже.

Большинство руководителей требуют от своих секретарей демонстрации должного уважения ко всем, с кем им приходится говорить, и надеются, что секретари со всеми будут учтивы и сдержанны. Но мистер Тейт подобных требований никогда не выдвигал. Напротив, он всегда подталкивал нас с Элли к тому, чтобы мы разговаривали с посетителями столь же высокомерно и нетерпеливо, как и он сам. Сперва я считала это просто неким иррациональным продолжением воинствующего аристократизма Тейта и следствием его невероятного самомнения в стиле «я – Король-Солнце». Но со временем я поняла, в чем была суть этой гениальной задумки. Заставляя нас обеих быть столь же грубыми и требовательными, как он, Тейт укреплял наши позиции в качестве ближайших к нему лиц.

– Эй, – окликает меня Элли, проскользнув через всю комнату к моему столу, – гляди-ка!

Юный посыльный приволок десятифунтовый словарь «Вебстер», перевязанный хорошеньким розовым бантом. Секретарша указывает ему на середину нашего зала.

Каждый из журналистов холодно смотрит на приближающегося курьера и криво улыбается, едва тот проходит мимо. Некоторые даже встают, чтобы посмотреть, чем закончится это шоу. Наконец парнишка останавливается перед Никласом Фезиндорфом. Увидев перед собой этот словарь, Фезиндорф становится почти таким же алым, как его яркое бельишко фирмы BVD. Но что еще хуже – посыльный начинает петь! Поет он на мотив простенькой, но весьма популярной на Бродвее любовной песенки. И, хоть и попадает время от времени «мимо нот», всю душу, кажется, вкладывает в эту песню:

Ты можешь в значении слов сомневаться,

Но все же вперед – и не стоит бояться!

Открой эту книгу, и сразу поймешь,

Какое значенье правдиво,

Какое есть явная ложь!

Тейт велел Элли заказать словарь и сам написал стишок. Но идея с «поющей телеграммой» и розовым бантом принадлежала ей.

* * *

В шесть часов мистер Тейт покинул свой кабинет, дабы успеть на поезд до Хэмптонс. В 6.15 я перехватила взгляд Элли. Мы дружно встали, накрыли чехлами машинки и надели пальто.

– Пошли, – сказала она, – давай отпразднуем свое освобождение, – и мы двинулись к лифтам.

В первый же день моей работы в «Готэм», когда я пошла в туалет, Элли тут же вскочила и направилась за мной. В туалетной комнате, склонившись над раковиной, торчала какая-то девица из художественного отдела. Элли велела ей не тянуть кота за хвост и немедленно выйти вон. На какой-то миг мне показалось, что она собирается отрезать мне челку или часть локонов, а потом вытряхнет содержимое моей сумочки в унитаз – именно так встречали новеньких в той школе, где я училась. Но Элли, прищурившись, посмотрела на меня сквозь стекла своих «кошачьих» очков и сразу перешла к сути дела.

Она сказала, что мы с ней как два гладиатора на арене Колизея, а Тейт – лев. Когда он вырывается из клетки, мы можем либо кружить вокруг него, либо, испугавшись, разбежаться в разные стороны и ждать, когда он нас съест. Если мы правильно раскинем карты, Тейт вскоре будет не в состоянии выбрать, на кого из нас он действительно может положиться. А потому Элли предлагала принять на вооружение несколько основных – и незыблемых – правил. Когда бы Тейт ни спросил, где находится одна из нас, ответ (днем или ночью) мог быть только один: в дамской комнате. Если же он попросит нас еще раз проверить работу друг друга, каждой позволено заметить только одну ошибку. А когда он кого-то из нас похвалит, надо отвечать, что ты никогда бы с этим не справилась без помощи второй ассистентки. Ну а по вечерам, когда Тейт уходил домой, мы ждали еще пятнадцать минут, чтобы уж точно убедиться, что он покинул здание «Конде Наст», и только тогда, держась за ручки, направлялись к лифту и спускались в вестибюль.

– Если мы ни разу не облажаемся, – сказала Элли, – то к Рождеству сами будем всем этим цирком управлять. Ну, Кейт, что ты на это скажешь?

В дикой природе некоторые животные – например, леопард, – охотятся в одиночку; а некоторые только стаей – например, гиены. Я отнюдь не была стопроцентно убеждена, что Элли – гиена. Зато была совершенно уверена: стать чьей-то жертвой она себе просто не позволит.

– А я скажу вот что: один за всех и все за одного.

В пятницу вечером некоторые девушки любили ходить в устричный бар на Гранд-Сентрал и позволяли парням, приехавшим на экспрессе из Гринвича, угощать их выпивкой. А Элли нравилось ходить в кафе-автомат[124], где она спокойно могла устроиться в полном одиночестве и слопать сразу два десерта и полную миску супа – именно в таком порядке. Ее восхищало царившее там полное равнодушие работников и посетителей, а также нейтральность поглощаемых ею кушаний.

Пока Элли ела свое пирожное с глазурью, а затем и мое, мы успели всласть посмеяться насчет этого цирка со словарем, потом обсудили ненависть мистера Тейта ко всему, что имеет пурпурный или розовый оттенок – к символу королевской власти, к сливам, к «розовой» прозе. Когда пора было уходить, Элли, как алкоголик, встала и пошла прямо к дверям, абсолютно ничем не показав, что несколько перебрала. Было уже половина восьмого. Выйдя на улицу, мы поздравили друг друга с очередным пятничным вечером без свидания, и Элли ушла. Но едва она повернула за угол, я вернулась в кафе, отыскала туалет и переоделась в самое лучшее из имевшихся у меня платьев…

b)

– Разве это не зеленая изгородь?

Этот вопрос прозвучал из уст Хелен два часа спустя, когда мы впятером в кромешной темноте пробирались сквозь какие-то клумбы.

Мы быстренько выпили в баре «Кинг Коул», и Дики Вандервайл повез нас к заливу Ойстер-Бей, пообещав шумную и веселую вечеринку в «Вайлэвей» – летней резиденции друга детства. Хотя, когда Роберто спросил у него, как поживает Шуйлер, Дики, который никогда не лез за словом в карман, если слышал чью-то дурацкую шутку, на этот раз отвечал весьма туманно, что было ему совершенно несвойственно. А когда мы увидели, что на пороге дома стоит пара лет тридцати пяти и приветствует своих многочисленных гостей, Дики предложил нам не ломиться в парадные двери, потому что якобы знает в саду «одну очаровательную калитку», и повел нас куда-то за дом, где мы, собственно, и увязли по колено на клумбах с хризантемами.

Шпильки утопали в земле на каждом шагу, и я остановилась, чтобы снять туфли. Здесь, в глубине сада, ночь казалась на удивление тихой. Сюда не доносились ни музыка, ни смех. Но было видно, как за хорошо освещенными окнами кухни человек десять прислуги готовят холодные и горячие гастрономические шедевры и ставят блюда на подносы, собираясь нести все это через вращающиеся двери в столовую.

Заросли бирючины, которую Хелен в темноте нежно назвала зеленой изгородью, теперь стеной стояли прямо перед нами. Дики, не находя пресловутой калитки, даже рукой провел по колючим ветвям – так человек ищет запирающее устройство на потайной дверце в книжном шкафу. В соседнем саду просвистела пущенная кем-то ракета и взорвалась в воздухе.

Роберто, до которого все доходило как до жирафа, пришел к гениальному выводу:

– Ага, Дики, старый ты взломщик! Спорить готов, что ты понятия не имеешь, чей это дом.

Дики остановился и, назидательно воздев перст, изрек:

– Куда важнее знать, когда и где, чем кто и почему.

А затем он, точно исследователь тропических лесов, раздвинул ветви бирючины и просунул туда голову.

– Эврика!

Мы тут же последовали за ним в проделанный в изгороди лаз и выбрались – как ни странно, не слишком исцарапанными – на лужайку у задней стены дома. Собственно, это был не просто дом, а поместье, принадлежавшее семье Холлингзуортов, и вечеринка там была в самом разгаре. Ничего подобного я в жизни не видала.

Задняя часть дома простиралась перед нами подобно некоему американскому Версалю. За изящными решетками французских окон виднелись не менее изящные бра и канделябры, светившиеся теплым желтым светом. На вымощенной плиткой террасе, которая высилась как пристань над тщательно выстриженной лужайкой, несколько сотен человек, разбившись на небольшие группки, весело беседовали, прерывая разговор лишь для того, чтобы взять с подноса круживших рядом официантов коктейль или канапе. Над всем этим к заливу Лонг-Айленд томно плыла музыка, исполняемая оркестром из двадцати музыкантов, невидимых глазу.

Наш маленький отряд, перебравшись через ограду террасы, следом за Дики направился к бару. Бар был огромен – такие, пожалуй, встречаются только в ночных клубах. Здесь имелся полный набор спиртных напитков, не считая виски и джина. Немало было и ярких бутылок с ликерами. Подсвеченные снизу, бутылки эти выглядели как трубы некоего фантастического органа.

Когда бармен повернулся в нашу сторону, Дики с нежной улыбкой сказал ему:

– Пять порций можжевелового джина с тоником, старина, – и с полным удовлетворения видом законного гостя, опершись спиной о барную стойку, принялся разглядывать присутствующих.

Только сейчас я заметила, что он успел нарвать в саду маленький букетик цветов и сунул его в нагрудный карман смокинга. Как и сам Дики, букетик выглядел, пожалуй, чересчур ярким и легкомысленным и был несколько не к месту. На этой террасе собралась совсем иная публика: большинство мужчин давно уже утратили юношескую розовость щек, густые беспорядочные кудри и проказливый блеск в глазах; а женщины, обладавшие несомненным вкусом зрелости, были облачены в дорогие длинные платья без рукавов и украшены весьма скромным количеством изысканных драгоценностей. Все они увлеченно беседовали, и беседы эти издали казались на редкость приятными и непринужденными.

– Но я не вижу здесь никого из моих знакомых, – сказала Хелен.

Дики кивнул, грызя стебель сельдерея.

– Вполне возможно, что мы попросту угодили не на ту вечеринку. Это еще предстоит выяснить.

– Ну и куда же мы, по-твоему, угодили? – спросил Роберто.

– Из надежного источника мне стало известно, что этот вечер с танцами собирался устроить один из сыновей Холлингзуорта. Во всяком случае, это совершенно точно поместье Холлингзуортов, и это совершенно точно танцевальный вечер.

– Но?

– …Но, возможно, мне следовало бы сперва выяснить, кто из ребят в этой семье его затеял.

– Шуйлер ведь сейчас, кажется, в Европе, да? – спросила Хелен, которая вечно не доверяла собственным умственным способностям, но тем не менее частенько изрекала нечто весьма разумное.

– Ну, вот все и выяснилось! – воскликнул Дики. – Значит, Скай не пригласил нас на эту вечеринку исключительно по той причине, что в настоящее время находится за границей.

Он подал каждому из нас бокал с джином и тоником и заявил:

– Так, теперь двинем в сторону оркестра.

С соседской лужайки со свистом взвилась еще одна ракета и взорвалась у нас над головой, рассыпав целый сноп искр. Я решила пропустить своих приятелей вперед и, оставшись одна, потихоньку ввинтилась в толпу.

С тех пор, как я познакомилась с Дики в баре «Кинг Коул», я уже несколько вечеров подряд таскалась вместе с его «странствующим цирком». Эти ребята, только что закончившие лучшие загородные школы и колледжи страны, были напрочь лишены каких бы то ни было целей в жизни, что, впрочем, отнюдь не превращало их в плохую компанию. Пока что у них, правда, было не так уж много карманных денег, да и никакого особого социального статуса они обрести не успели, но были на грани обретения и богатства, и статуса. Им всего-то и нужно было – прожить еще пяток лет и постараться за это время не утонуть в море и не оказаться за тюремной решеткой, и тогда гора сама придет к Магомету: они получат и свою долю дивидендов, и членство в «Рэкет-Клаб», и ложу в опере, и достаточно свободного времени, чтобы ею воспользоваться. Если для очень многих Нью-Йорк представлял собой некую сумму вещей, которые навсегда останутся для них недосягаемыми, то для этой компании лоботрясов Нью-Йорк был городом, где неправдоподобное становится правдоподобным, невероятное – вероятным, невозможное – возможным. Так что я понимала: если хочешь сохранить в порядке собственные мозги, нужно время от времени расставаться с этой компанией.

Когда мимо меня проходил официант, я моментально сменила свой джин-тоник на бокал шампанского.

Все французские двери, ведущие в огромную гостиную Холлингзуортов, были распахнуты настежь, и гости свободно туда втекали и вытекали, инстинктивно поддерживая некое постоянное численное равновесие между террасой и гостиной. Я слонялась внутри, пытаясь определить количество приглашенных и составить о них какое-то мнение, как это сделал бы Мэйсон Тейт. На краешке дивана сидели в рядок четыре блондинки, сравнивая какие-то свои записи; они были удивительно похожи на ворон-заговорщиц, устроившихся на телефонном проводе. У стола, увенчанного двумя окороками, ошивался какой-то широкоплечий молодой человек, явно игнорируя ту, которой назначил свидание. Перед настоящей пирамидой из апельсинов, лимонов и лаймов какая-то девушка в цыганском костюме, словно собиравшаяся танцевать фламенко, что-то рассказывала двум своим собеседникам, и те от смеха то и дело проливали из своих бокалов джин. Для человека неопытного все эти люди на первый взгляд выглядели примерно одинаково, являясь воплощением стабильности, подкрепленной богатством и высоким положением в обществе. Однако и здесь можно было заметить проявления таких сомнительных человеческих свойств, как чрезмерные амбиции, зависть, неверность и алчность. Все это, разумеется, тоже было представлено в избытке – просто нужно было знать, куда смотреть.

В зале между тем оркестр начинал набирать темп. В нескольких шагах от трубача Дики с наслаждением отплясывал джиттербаг[125] с какой-то немолодой женщиной. Он уже и пиджак снял, и рубашка сзади вылезла у него из брюк, а один из цветов, ранее украшавших нагрудный карман его смокинга, он заткнул себе за ухо. Некоторое время я с улыбкой за ним наблюдала и не сразу заметила, что кто-то молча стоит рядом со мной, словно хорошо обученный слуга. Я допила шампанское и повернулась, собираясь поставить пустой бокал на поднос…

– …Кейти?

Пауза.

– Уоллес!

Он явно испытал облегчение оттого, что я его узнала. Хотя тогда, в «Бересфорде», он выглядел настолько занятым собственными делами и мыслями, что это мне следовало бы удивиться, как это он ухитрился меня узнать.

– Как вы… поживали все это время? – спросил он.

– Хорошо, наверное. По принципу «отсутствие новостей – уже хорошая новость».

– Я так рад… что чисто случайно… на вас наткнулся. Я вообще-то… собирался вам позвонить.

Исполняемая оркестром песня приближалась к концу, и я заметила, что Дики явно намерен завершить танец так, чтобы произвести особое впечатление. Видимо, сейчас он наклонит эту пожилую даму над полом, как чайник, подумала я.

– Здесь несколько шумновато, – сказала я. – Может, выйдем на воздух?

Когда мы оказались на террасе, Уоллес моментально раздобыл два бокала шампанского и вручил мне один. Затем возникла неловкая пауза; мы молча пили, наблюдая за тем, что происходит вокруг. Я не выдержала первой.

– До чего же, черт побери, веселое сборище! – сказала я.

– О, это еще… ничего. У Холлингзуортов четверо сыновей. И в течение лета каждый из них… непременно старается устроить свою собственную вечеринку. Но в уик-энд перед Днем труда[126] непременно бывает общий прием… приглашаются все…

– Я не уверена, что принадлежу к этим всем. Я, наверное, вообще ни к какой группе не принадлежу.

Уоллес неуверенно улыбнулся; он явно считал, что я преувеличиваю.

– Дайте мне знать, если вам когда-нибудь захочется… поменяться с ними местами, – сказал он.

С первого взгляда казалось, что Уоллесу не совсем удобно в смокинге, словно он на время позаимствовал его у кого-то другого. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что смокинг явно сшит на заказ и отлично на нем сидит, а запонки из черного жемчуга выглядят на его запястьях так, словно это самая настоящая фамильная драгоценность, к которой он давно привык.

Поскольку я не ответила, снова возникла неловкая пауза, и я спросила:

– Вы, кажется, что-то такое говорили насчет намерения мне позвонить?

– Да! Я ведь еще в марте вам обещал… Я собирался… мне хотелось… как следует выполнить свое обещание…

– Уоллес, если вы все еще хотите «как следует выполнить свое обещание», которое дали мне так давно, то вы наверняка задумали что-то невероятное.

– Уолли Уолкотт!

Нашу беседу прервал соученик Уоллеса по бизнес-школе, который теперь также занимался производством бумаги. Когда разговор с общих друзей перешел на тему аншлюса и его влияния на цену бумажной массы, я решила, что сейчас мне самое время посетить дамскую комнату. Я не пробыла там и десяти минут, но, когда вернулась, оказалось, что торговец бумагой уже ушел, а его место заняла одна из тех блондинок с дивана.

Этого, наверное, и следовало ожидать. Уоллес Уолкотт непременно должен был оказаться в поле зрения каждой молодой особы из высшего общества, еще не заполучившей на пальчик обручальное кольцо. Большинство предприимчивых девушек в нашем городе были прекрасно осведомлены не только о доходах Уоллеса, но и о том, как зовут его сестер. Особо продвинутые знали даже клички его охотничьих собак.

Пристроившаяся к Уоллесу блондинка выглядела так, словно только что протанцевала парочку котильонов. Она зачем-то облачилась в шубку из белого горностая, хотя зимний сезон завершился несколько месяцев назад, и тесные перчатки до локтя. Приглядевшись и прислушавшись, я поняла, что с дикцией у нее все в порядке, как, впрочем, и с фигурой, но это вовсе не означало, что она пленница «дамского» резерва. Пока Уоллес что-то говорил ей, она решительно взяла его бокал, сделала из него пару глотков, вернула бокал ему, а затем вполне успешно выполнила свое домашнее задание: задала заранее подготовленный вопрос:

– Я слышала, повариха у вас на плантации – настоящая королева «хаш паппи»?[127]

– Да, – с энтузиазмом откликнулся Уоллес, – но ее рецепт… это строго охраняемая тайна… запертая на ключ…

Каждый раз, когда Уоллес слегка запинался посреди фразы, блондинка фыркала и старательно ему улыбалась, как бы находя, что это ужасно мило. Ну, в общем, это действительно было мило. Но ей-то вовсе не обязательно было так это подчеркивать. В общем, я решила с треском вломиться в их маленький тет-а-тет.

– Не хотелось вам мешать, – сказала я, беря Уоллеса под руку, – но вы, кажется, обещали показать мне здешнюю библиотеку?

Блондинка, глазом не моргнув, подхватила:

– О, библиотека здесь просто восхитительная! – Ей явно хотелось продемонстрировать свою особую осведомленность об этом доме. – Только вряд ли вам стоит прямо сейчас туда идти, вот-вот фейерверк начнется.

И прежде чем я успела ей возразить, все вокруг действительно куда-то устремились, и к тому времени, как мы вышли к причалам, на берегу собралось уже не меньше сотни человек. А несколько подвыпивших парочек успели даже погрузиться в кэтботы[128], принадлежащие Холлингзуортам, и отплыть от берега, чтобы любоваться фейерверком с воды. От дома все время подходили еще люди, толпа напирала, и нас в итоге сдвинули почти вплотную к вышке для прыжков в воду.

Раздался громкий свист, и с плота, находившегося на некотором расстоянии от берега, взвилась первая ракета. Но сопровождал ее запуск не тот жалкий свист, что слышался с соседнего двора, когда там запускали детские ракеты, а довольно мощный звук, скорее напоминавший артиллерийский выстрел. За выпущенной ракетой тянулась длинная лента дыма, которая, казалось, разрасталась вместе со звуком, превращаясь в огромную белую сферу, а затем взрывалась, и от нее во все стороны разлетались яркие искры. Искры медленно падали на землю, точно семена одуванчика, когда на него дунешь. И все вокруг кричали и радовались. Четыре ракеты быстро последовали одна за другой, создав в воздухе цепь из красных расплывчатых звезд, и каждая новая вспышка сопровождалась громким хлопком. Причал был уже весь усыпан народом, и я случайно оказалась слишком плотно прижатой к бедру стоявшей рядом со мной блондинки. Она пошатнулась, из ее бокала выплеснулось шампанское, а сама она прямо в своей меховой шубке рухнула в воду, и как раз в этот момент взорвалась еще одна ракета. Вскоре из воды стали доноситься писки и визги, поскольку блондинка уже всплыла на поверхность, в синем вечернем полумраке со спутанными волосами и водорослями на голове став похожей на королеву русалок.

Дики нашел меня на террасе, когда после фейерверка все потянулись обратно. С Уоллесом он, естественно, оказался знаком – хотя и не напрямую, а через младшую сестру Уоллеса. Разница в возрасте, похоже, немного смущала Дики. Во всяком случае, когда Уоллес стал его расспрашивать о дальнейших планах, он, понизив голос на октаву, понес какую-то чепуху насчет того, что вот-вот подаст заявление в юридическую школу. Затем Уоллес, вежливо извинившись, отошел от нас, и Дики потащил меня в бар, где уже собрались все остальные члены нашей компании. Оказывается, пока Дики меня разыскивал, Роберто стошнило в кустах, и Хелен немедленно поинтересовалась, не пора ли нам по домам.

Если раньше, выезжая с Манхэттена, мы воспользовались мостом Уильямсбург, то теперь Дики предпочел поехать по мосту Трайборо[129], имея дальний прицел: он намеревался высадить всех остальных раньше, чем меня, и действительно довольно скоро нас в машине осталось только двое.

– Ну вот, приехали, – сказал Дики, останавливаясь возле отеля «Плаза». – Как ты насчет рюмочки на ночь?

– Нет, Дики, на сегодня с меня достаточно.

Заметив, что он разочарован, я пояснила, что мне завтра с утра на работу.

– Но ведь сегодня суббота!

– Только не в моем офисе.

Когда я вылезала из машины на своей Одиннадцатой улице, Дики выглядел совсем мрачным.

– Мы с тобой даже ни разу не потанцевали, – сказал он таким тоном, который предполагал определенный уровень смирения, поскольку из-за собственной невнимательности и невезения он пропустил возможность, которая, видимо, никогда больше ему не представится. Я не выдержала и улыбнулась – такое детское огорчение было написано у него на лице. Хотя на самом деле он оказался куда более умным и проницательным, чем мне показалось вначале.

Я ободряюще стиснула его локоть.

– Спокойной ночи, Дики.

И тут он вдруг, стиснув мое запястье, продекламировал:

Когда при молниях под гром

Мы в дождь сойдемся вновь вдвоем?

Я наклонилась, сунула голову внутрь и, коснувшись губами его уха, ответила:

Как только завершится бой

Победой стороны одной

Перед вечернею зарей.

Глава четырнадцатая

Бридж «медовый месяц»

В воскресный полдень в темно-зеленом кабриолете мы с Уоллесом поехали на Норт-Форк[130] Лонг-Айленда. Обещание, которое он так хотел «выполнить как следует» – взять меня пострелять, – было и впрямь чем-то невероятным, и не важно, как долго он собирался его осуществить. На мой вопрос, что мне надеть, он сказал: что-нибудь удобное. И я оделась примерно так, как, по моим представлениям, оделась бы Анна Гранден: штаны цвета хаки и белая мужская рубашка с закатанными рукавами. Я прикинула, что, даже если в качестве одежды для стрельбы это и не подойдет, я всегда могу сказать, что оделась как Амелия Эрхарт[131], которая-потерялась-в-Тихом-океане-и-никто-о-ней-никогда-больше-не слышал. Уоллес надел старый синий джемпер с треугольным вырезом и желтой каемкой; я даже заметила у него на рукавах дырочки, явно проеденные молью.

– Какие у тебя волосы… по-моему, просто супер! – сказал он с явным восхищением.

– Супер?!

– Извини. Неужели… тебе так неприятно это слово?

– Нет, что ты, супер – это неплохо. А еще я откликаюсь на такие слова, как «великолепные» и «фантастические».

– Как насчет… великолепных?

– В самый раз.

День был яркий, летний, и Уоллес предложил мне залезть в бардачок и вытащить оттуда темные очки. Надев их и откинувшись на спинку сиденья, я любовалась причудливой игрой солнечных лучей, косо падавших сквозь листву на дорогу, и чувствовала себя одновременно египетской царицей и голливудской старлеткой.

– Ты что-нибудь получала от… Ив или Тинкера? – спросил Уоллес.

Собственно, это была самая обычная тема для разговора; предлог, которым пользуются, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Я тебе вот что скажу, Уоллес: если у тебя нет особой потребности вести разговор о Тинкере и Ив, то и у меня такой потребности тоже нет.

Уоллес рассмеялся.

– Тогда как же… объяснить, что мы с тобой знакомы?

– Ну, можно говорить, что ты схватил меня за руку, когда я лезла к тебе в карман на смотровой площадке Эмпайр-стейт-билдинг.

– Ладно. Но только если… представить это иначе: пусть лучше ты меня за руку поймала.

Охотничий клуб, который посещал Уоллес, показался мне на редкость обшарпанным. Вход был оформлен низеньким портиком и хрупкими белыми колоннами, и это делало все здание похожим на жалкое подобие тех роскошных особняков, которых так много в наших южных штатах. Сосновые полы в помещениях были неровными, ковры потрепанными, а эстампы с картин Одюбона[132] висели криво, словно пережив отголоски далекого землетрясения. Но Уоллес чувствовал себя в этом неухоженном доме на редкость спокойно и свободно – как и в своем старом, пострадавшем от моли свитере.

За миниатюрной стойкой, возле которой возвышался величественный выставочный шкаф для трофеев, сидел очень аккуратный служитель в рубашке поло и узких брюках.

– Добрый день, мистер Уолкотт, – сказал он. – Внизу для вас уже все приготовлено. Мы выложили «ремингтон», «кольт» и «люгер», но вчера была получена одна автоматическая винтовка Браунинга, и мне показалось, что вам, наверно, и на нее взглянуть захочется.

– Это просто замечательно, Джон! Спасибо.

Уоллес повел меня вниз, в подвал, где было несколько узких коридоров, отделенных друг от друга белыми стенами, обшитыми вагонкой. В конце каждого такого коридора были навалены тюки сена, а к ним прикреплен бумажный лист с мишенью. Сидевший за маленьким столиком молодой человек заряжал лежавшее перед ним оружие.

– Отлично, Тони. Спасибо. Я сам… все сделаю. А с вами мы увидимся… у пруда с форелью.

– Да, сэр, мистер Уолкотт.

Я все еще держалась на почтительном расстоянии от оружия. Уоллес оглянулся на меня и улыбнулся.

– Может быть, ты все-таки… чуть ближе подойдешь?

Тони уже выложил все оружие дулом в одну сторону. Особенно красив был револьвер – из полированного серебра с костяной рукоятью; он был похож на декоративный, такие демонстративно носят на бедре, желая пофорсить. Остальное оружие было в основном серого цвета и выглядело отнюдь не декоративным. Уоллес указал мне на ту винтовку, что была поменьше, и пояснил:

– Это… «ремингтон», восьмая модель. Хорошая целевая винтовка. А это… «кольт» 45-го калибра. Ну а «люгер»… немецкий офицерский пистолет… мой отец его… с войны привез.

– А это что?

Я взяла в руки самую большую винтовку. Она оказалась такой тяжелой, что у меня заломило запястья.

– Это «браунинг». Автоматическая винтовка. Именно такой… пользовались… Бонни и Клайд.

– Правда?

– Из такой же их и убили.

Я осторожно положила винтовку.

– Ну что, начнем, пожалуй, с «ремингтона»? – предложил он.

– Да, сэр, мистер Уолкотт.

Мы вошли в один из отсеков. Уоллес открыл затвор и зарядил винтовку. Затем подробно объяснил мне, где что: затворный механизм, досылатель, ствол, дульный срез; целик и мушка. Лицо у меня, наверное, стало совсем растерянным, и он тут же сказал:

– Это просто на слух кажется… более сложным, чем на самом деле. А вообще-то «ремингтон» состоит всего из четырнадцати частей.

– Ну, знаешь, у сбивалки для яиц всего четыре части, а я все равно не могу понять, как она работает!

– Ну, хорошо, – улыбнулся он, – тогда просто смотри, что буду делать я. Кладешь приклад на плечо… примерно так же… как скрипку. Придерживаешь ствол левой рукой вот здесь. Свободно, не сжимая. Просто… держишь ружье в равновесии. Ставишь ноги на ширину плеч. Прицеливаешься. Вдыхаешь. Выдыхаешь.

Ба-бах!

Я так и подскочила. Возможно, даже заорала. И Уоллес сразу начал извиняться:

– Прости. Я не хотел… тебя пугать.

– Я думала, ты все еще продолжаешь объяснять.

Он рассмеялся:

– Нет, с объяснениями… покончено, – и вручил мне винтовку.

Внезапно коридор стал гораздо длиннее, чем раньше, и мишень удалялась от меня прямо-таки на глазах; я чувствовала себя Алисой в Зазеркалье – когда она что-то там съела или выпила и в результате сильно уменьшилась. Я вскинула винтовку на плечо, словно тушку лосося или арбуз. Уоллес тут же подошел ближе и попытался объяснить словами, как следует держать ружье, но безуспешно.

– Извини, – сказал он. – Наверное, это все равно что пытаться на словах научить кого-то… завязывать галстук. Всегда лучше получается, если… Можно мне?

– Да, пожалуйста!

Он задрал рукава свитера, встал позади меня и свою правую руку вытянул вдоль моей правой руки, а левую – вдоль левой, своим дыханием касаясь моего уха. Дыхание было ровным, ритмичным. Затем тихим голосом, словно на том конце стрельбища паслась живая дичь, он объяснил мне, в какой последовательности нужно действовать, и прибавил что-то ободряющее. Мы вместе уравновесили приклад на плече. Вместе прицелились. Вместе вдохнули и выдохнули. И когда мы нажали на спусковой крючок, я почувствовала, как его плечо помогает моему плечу справиться с отдачей.

Уоллес позволил мне выстрелить пятнадцать раз, и мы перешли к «кольту». Затем к «люгеру». Затем по очереди постреляли из «браунинга», и уж я задала тем ублюдкам, что застрелили Клайда Барроу. Пусть-ка теперь хорошенько подумают!

Было уже часа четыре, когда мы, прогуливаясь по прорубленной в сосновом лесу просеке, вышли на поляну на берегу озера. И к нам тут же решительным шагом подошла молодая женщина примерно моего возраста. Она была в брюках и сапожках для верховой езды, а ее светлые рыжеватые волосы были убраны за уши заколками. На сгибе руки у нее висело ружье с открытым затвором.

– Ну, здравствуй, Соколиный Глаз[133], – сказала она с многозначительной улыбкой. – Я ведь не помешала вашему свиданию, нет?

Уоллес слегка покраснел, а девушка протянула мне руку и представилась:

– Битси Хоутон. – Казалось, этим она скорее подтверждает факт своего существования, а не объясняет, как ее зовут.

– Кейти Контент, – сказала я, невольно подобравшись и выпрямив спину.

– А что… Джек тоже здесь? – спросил Уоллес, неловко чмокнув Битси в щеку.

– Нет. Он в городе. А я приехала просто покататься, а потом решила, что неплохо бы выбить парочку мишеней. Надо же как-то форму поддерживать. Все-таки не все такие прирожденные стрелки, как ты.

Уоллес снова покраснел, но Битси этого, похоже, даже не заметила и снова повернулась ко мне:

– А вы, похоже, только начинаете?

– Неужели это так заметно?

– Ну, еще бы. Но я уверена, что под руководством этого старого индейца у вас все отлично получится. Да и денек сегодня для стрельбы отменный. В общем, я пошла. Приятно было с вами познакомиться, Кейт. Надеюсь, мы еще увидимся у нашего Уолли.

Она насмешливо подмигнула Уоллесу и удалилась.

– Ничего себе! – только и сказала я.

– Да уж, – сказал Уоллес, глядя Битси вслед.

– Она что, твоя старая приятельница?

– Мы с ее братом… с детства дружим. А она… ну, она вечно болталась где-то поблизости.

– Но больше, наверное, не болтается?

– Да нет, – усмехнулся Уоллес. – Больше не болтается… и уже довольно давно.

Озеро было небольшим, раза в два меньше стандартного городского квартала, зато его со всех сторон окружали деревья. Пятна зеленых водорослей, видневшиеся на поверхности воды, были похожи на очертания континентов, как бы плавающих в Мировом океане. Мы миновали маленький причал с привязанной к нему гребной шлюпкой и пошли дальше по тропинке к небольшому деревянному помосту, почти незаметному среди деревьев. Там нас уже поджидал Тони, который приветствовал нас и, обменявшись несколькими словами с Уоллесом, исчез в лесу. На скамье рядом лежало какое-то новое ружье в полотняном чехле.

– Это дробовик, – сказал Уоллес. – Охотничье ружье. У него заряд больше. Ты и сама сейчас… отлично это почувствуешь.

Ствол ружья был украшен прихотливой гравировкой и похож на серебряное ювелирное изделие Викторианской эпохи. А приклад выглядел столь же утонченно, как ножка кресла чиппендейл. Уоллес взял дробовик и стал объяснять мне, откуда прилетит глиняный «голубь» и как нужно внимательно следить за ним в прицел, чтобы сделать выстрел в соответствии с траекторией его полета, но как бы чуточку его опережая. Затем, вскинув ружье на плечо, он крикнул:

– Давай!

Из кустов тут же вылетел «голубь» и словно завис на мгновение в полете над поверхностью пруда.

БУМ!

В воду дождем посыпались осколки разлетевшегося вдребезги «голубя» – точно последние искры того фейерверка в Вайлэвей.

В первых трех «голубей» я попасть, конечно же, не сумела, но потом как-то приладилась и из последовавших шести разбила четыре.

В тире звук «ремингтона» казался каким-то более сдержанным, сдавленным, стиснутым со всех сторон стенами коридора; казалось, он проникает тебе прямо под кожу – примерно так же на меня действует, когда кто-то ест с ножа и случайно заденет лезвие зубами. Но здесь, на озере, дробовик звучал в полную силу. Он гулко бухал, точно корабельная пушка, и эхо выстрела не смолкало еще очень долго, словно придавая форму окружающему воздуху или, точнее, открывая в нем скрытую архитектуру того, что существовало там всегда – над водной гладью как бы взмывали ввысь своды невидимого собора, о существовании которого было хорошо известно воробьям и стрекозам, но человеческий глаз узреть этого не мог.

В сравнении с винтовкой дробовик казался продолжением стрелка. Когда пуля «ремингтона» поражала сердце мишени на дальнем конце стрельбища, то возникший звук казался абсолютно не зависящим от твоего пальца, нажавшего на спусковой крючок. Но когда после твоего выстрела глиняный «голубь» разлетался вдребезги, это была, безусловно, твоих рук работа. Стоя на помосте и следя за мишенью, я вдруг словно обретала могущество Горгоны – способность уничтожить материальный предмет на расстоянии, всего лишь встретившись с ним взглядом. И это чувство не исчезало вместе со звуком выстрела. Некоторое время оно еще длилось, пронизывая все мое существо, обостряя все прочие ощущения и добавляя необходимую толику самообладания моей манере держаться или же, наоборот, чуточку бахвальства. Так или иначе, но примерно с минуту после выстрела я чувствовала себя немного похожей на Битси Хоутон.

Если бы кто-то раньше рассказал мне о том, какую уверенность в себе способно пробудить стрелковое оружие, я бы всю жизнь только и делала, что стреляла.

На обед были клубные сэндвичи. Мы сели есть часов в шесть, устроившись на террасе, вымощенной ярко-синей плиткой цвета медного купороса. Терраса выходила на засоленное болото, и кроме нас там было всего несколько человек, сидевшие вразнобой за столиками чугунного литья. Обстановка, намеренно лишенная какой бы то ни было гламурности, безусловно, обладала определенным очарованием.

– Какой напиток вы предпочтете с сэндвичами, мистер Уолкотт? – спросил молодой официант.

– Мне, Уилбур, пожалуйста, чай со льдом. А тебе, Кейти? Но, может быть, ты хочешь коктейль?

– Нет. Чай со льдом – это просто прекрасно.

И официант уплыл на кухню, ловко огибая громоздкие столики.

– Ты что же, знаешь здесь всех поименно? – спросила я.

– Ну, не всех, наверное…

– Во всяком случае, и того регистратора, и того оружейника, и этого официанта…

– И что же в этом такого необычного?

– Ко мне дважды в день приходит один и тот же почтальон, но имени его я не знаю.

Уоллес посмотрел на меня чуть растерянно.

– А моего почтальона… зовут Томас.

– Наверное, мне следует быть более внимательной.

– По-моему, ты и так достаточно внимательна.

Во время этого разговора Уоллес рассеянно полировал свою ложку салфеткой, с безмятежным видом поглядывая вокруг. Потом положил ложку на подобающее место возле тарелки и спросил:

– Ты ведь не против? Нет? Ну… не против, что мы решили тут перекусить?

– Нисколько.

– Видишь ли, для меня это как бы часть общего удовольствия. Это все равно что… Знаешь, когда я был ребенком, мы обычно ездили на Рождество в наш дом в Адирондакских горах. Когда озеро замерзало, мы, дети, целыми днями катались на коньках, а наш воспитатель, старый дублинец, поил нас горячим какао, которое приносил в цинковой канистре. А потом мои сестры устраивались в гостиной поближе к огню, чуть ли не сунув туда ноги, а мы с дедом садились на веранде в огромные зеленые кресла и смотрели, как медленно наступает вечер.

Уоллес помолчал, глядя на засоленное болото и словно выуживая из памяти некие детали.

– Какао, которым поил нас воспитатель, было таким горячим, что от холодного воздуха на его поверхности сразу образовывалась толстая пленка; она была чуть темнее самого какао; а если коснуться ее пальцем, то прилипала к нему и поднималась вся целиком…

Уоллес сделал рукой некий неопределенный жест, словно обводя ею все пространство патио.

– В общем, то какао воспринималось примерно так же, как все вот это.

– Маленькое, но вполне заслуженное вознаграждение?

– Да. Это очень глупо?

– Мне вовсе так не кажется.

Принесли наши сэндвичи, и мы молча принялись за еду. Я уже начинала понимать, что в обществе Уоллеса молчание неловким не бывает. Он как раз чувствовал себя особенно непринужденно, если ничего говорить не требовалось. Время от времени мы видели, как над деревьями пролетают утки и садятся на болото, хлопая крыльями и вытягивая лапки.

Возможно, Уоллес испытывал долгожданный покой и некую расслабленность, надев старый свитер и оказавшись в привычной обстановке старого клуба – где можно продемонстрировать свои умения стрелка и заработать свой любимый чай со льдом. А может, причиной этому были его воспоминания о том, как они с дедом встречали наступление сумерек в Адирондакских горах. Или он просто начинал привыкать ко мне и чувствовал себя в моем обществе достаточно свободно и спокойно. Однако, какова бы ни была причина этого, стоило Уоллесу предаться воспоминаниям о детстве, и запинки в речи у него полностью исчезли.

Когда мы вернулись на Манхэттен и уже выходили из гаража под домом Уоллеса, я принялась благодарить его за чудесный день, а он вдруг страшно смутился, и мне показалось, что он колеблется, не решаясь предложить вместе подняться в его квартиру. Но так и промолчал. Возможно, боялся, что подобной просьбой испортит весь этот, такой чудесный, день. В итоге он просто поцеловал меня в щеку, как старую подругу, мы пожелали друг другу всего хорошего, и он медленно пошел прочь.

– Эй, Уоллес! – окликнула его я.

Он остановился, обернулся, и я спросила:

– Как звали того вашего старого ирландца? Того, что наливал вам горячий шоколад.

– Его звали Фаллон, – с улыбкой ответил Уоллес. – Мистер Фаллон.

На следующий день в маленьком магазинчике на Бликер-стрит я купила почтовую открытку с Энни Оукли[134]. Энни была одета именно так, как это и полагается на Западе: юбка из оленьей кожи, ботинки с белой бахромой и два шестизарядных револьвера с перламутровыми рукоятями. На обратной стороне я написала: Спасибо, дружище. В четверг с четырехчасовой почтой я получила записку: Встретимся завтра в полдень на ступенях музея Метрополитен. Подписано было: Уайетт Эрп[135].

* * *

Уоллес буквально взлетел по ступеням музея. На нем был светло-серый костюм; из нагрудного кармана выглядывал аккуратно сложенный белоснежный платочек.

– Надеюсь, ты не пытаешься за мной ухаживать, заставив смотреть какие-то картины? – спросила я.

– Определенно нет! Я бы и… не знал, с чего начать.

И он повел меня смотреть коллекцию оружия.

В неярко освещенных залах мы будто плыли плечом к плечу от одной витрины к другой. Естественно, выставленные там ружья были знамениты либо своей конструкцией, либо историей происхождения, но отнюдь не огневой мощью. Многие были украшены изысканной гравировкой или драгоценными металлами. Глядя на них, можно было почти позабыть, что эти предметы созданы для убийства людей. Уоллес, видимо, знал о стрелковом оружии почти все, но палку все же не перегибал и не обрушивал на меня избыточное количество всяких подробностей. В основном он вспоминал разные интересные, яркие и таинственные истории, связанные с оружием, порой даже добавляя чуточку фольклора, но, почувствовав, что мой интерес к данному предмету начинает иссякать, сразу предложил где-нибудь передохнуть и поесть.

Когда мы вышли из музея, у подножия лестницы нас уже ждал коричневый «Бентли».

– Здравствуйте, Майкл, – сказала я, поздравив себя с тем, что помню его имя.

– Здравствуйте, мисс Контент.

В машине Уоллес спросил, куда бы я хотела пойти на ланч. Я в ответ предложила ему некую игру: якобы я живу вовсе не в Нью-Йорке и просто приехала туда, так что лучше всего будет, если он отведет меня в то заведение, которое считает своим любимым. И мы пошли в «Парк», ресторан в стиле модерн на первом этаже известного офисного здания в среднем городе. Потолки в зале ресторана были очень высокие, а стены абсолютно голые, лишенные каких бы то ни было украшений. Большая часть столиков оказалась занята; причем в основном мужчинами в деловых костюмах.

– Ты что, недалеко отсюда работаешь? – невинным тоном спросила я.

Уоллес растерялся.

– Да прямо в этом здании.

– Надо же, как тебе повезло! – в том же духе продолжала я. – Твой любимый ресторан находится в том же здании, что и твой офис!

Мы попросили официанта по имени Митчелл принести нам мартини и стали изучать меню. Для начала Уоллес заказал себе заливное, а я остановилась на фирменном салате – это была потрясающе вкусная смесь салата «Айсберг», холодного сыра с плесенью и теплого копченого бекона. Если бы я была отдельным государством, я бы вынесла эти цвета на свой флаг.

Пока мы ждали основное блюдо – это был «морской язык по-дуврски», – Уоллес черенком десертной ложки рисовал на скатерти круги, и я впервые обратила внимание на его наручные часы. Цвета в них были использованы как бы наоборот – белые цифры на черном фоне. Заметив мой пристальный взгляд, Уоллес поспешно извинился и оставил ложку в покое.

– Извини. Это старая детская привычка.

– Меня она совсем не раздражает. На самом деле я просто рассматривала твои часы.

– А, это… офицерские часы. У них черный циферблат, потому что ночью от него… меньше бликов, не так заметно. Эти часы принадлежали моему отцу.

Некоторое время Уоллес молчал, и я уже собралась задать ему несколько вопросов об отце, когда к нашему столику подошел какой-то высокий лысеющий джентльмен. Уоллес тут же вскочил, чуть не уронив свой стул, и воскликнул:

– Авери!

– Здравствуй, Уоллес! – тепло поздоровался джентльмен.

Когда его мне представили, он спросил, не позволю ли я Уоллесу на минутку меня покинуть, а затем подвел его к своему столу, где ждал еще один пожилой мужчина. Судя по всему, им был нужен совет Уоллеса. Когда они закончили что-то ему объяснять, он сам задал им несколько вопросов, а затем стал высказывать свои соображения. И было заметно, что при этом его речь не страдает абсолютно никакими запинками.

Когда я в последний раз любовалась часами Уоллеса, они показывали почти два. Элли согласилась прикрыть меня до трех часов – в три мистер Тейт ежедневно устраивал маленькое совещание, пригласив нас обеих. Если я улизну прямо сейчас, не дождавшись десерта, думала я, то еще успею поймать такси, вернуться в свой офис и надеть другую юбку, подлиннее.

– Хм, выглядит весьма интимно, весьма entre nous[136].

Я даже вздрогнула. Это была Битси Хоутон, великая наездница, вооруженная до зубов. Она как-то незаметно подобралась к нашему столику и села на место Уоллеса.

– У нас не больше минуты, Кейт, – сказала она тоном заговорщицы, – так что, пожалуй, перейдем сразу к делу. Откуда вы знаете Уолли?

– Я познакомилась с ним у Тинкера Грея.

– А, это тот красавчик банкир! Это, кажется, он угодил в автокатастрофу со своей девушкой?

– Да, он. А девушка – моя старая подруга. Но вообще-то мы все вместе там были.

Мои слова явно произвели на Битси впечатление.

– А вот я никогда не попадала в автокатастрофу, – сказала она даже с некоторым сожалением, хотя вполне можно было предположить, что ей довелось пережить другие самые различные катастрофы – крушение самолета, аварию на мотоцикле или подводной лодке.

– А что, – продолжала Битси, – ваша подруга, как говорят, и впрямь невероятно честолюбива?

(Как говорят?)

– Она не более честолюбива, чем все прочие, – сказала я. – Просто она очень мужественный человек.

– Вот за это наши девушки ее и ненавидят. Впрочем, не важно. Я терпеть не могу тех, кто сует нос не в свое дело. Я их не люблю даже больше, чем кошек. А вам, если хотите, я могу дать один маленький совет.

– Конечно, хочу.

– Уолли куда более высок, чем Гора Рашмор[137], но и куда более застенчив. Не ждите, что он первый чмокнет вас в щечку.

И прежде чем я успела что-то сказать, она была уже на том конце зала.

* * *

Следующим вечером, когда я ломала голову над «заявкой», имея на руках четверку червей, в мою дверь постучали. Это был Уоллес – в одной руке бутылка вина, в другой портфель. Он сказал, что только что недалеко отсюда, «по соседству», встречался за обедом со своим адвокатом – впрочем, понятие «по соседству» потребовало довольно-таки подробного разъяснения, – вот и решил заглянуть ко мне. Я закрыла за ним дверь, и мы погрузились в одно из Уоллесовых неловких молчаний.

– У тебя… так много книг, – наконец сказал он.

– Это уже что-то вроде болезни.

– А ты… обращалась к кому-нибудь по этому поводу?

– Боюсь, это неизлечимо.

Уоллес положил свой портфель и бутылку в отцовское кресло и принялся кружить по комнате, склонив голову набок.

– Ты что же… сортируешь книги по десятичной классификации Дьюи?[138]

– Нет. Но принцип похож. Вон там британские романисты. Французские – в кухне. А в коридоре возле ванной комнаты Гомер, Вергилий и прочий эпос.

Уоллес, добравшись до одного из подоконников, взял в руки растрепанный томик «Листьев травы» Уолта Уитмена.

– Насколько я понял… трансценденталистам лучше всего на солнышке?

– Именно.

– А они не нуждаются в более активном поливе?

– Не больше, чем может показаться. Однако они требуют постоянной подрезки и удаления лишних веток.

Уоллес томом Уитмена указал на стопку книг у меня под кроватью.

– А это что… грибы?

– Нет. Русские писатели.

– Ах вот как!

Уоллес бережно положил Уитмена на место и стал кружить возле карточного стола, как если бы это была некая архитектурная модель.

– Кто выигрывает? – заинтересованно спросил он.

– Уж точно не я.

Уоллес сел напротив карточного «болвана». Я взяла в руки принесенную им бутылку и спросила:

– Останешься, чтобы выпить со мной?

– Я бы… очень хотел.

Вино, как выяснилось, было старше меня. Когда я вернулась из кухни, Уоллес, заняв позицию Юг, перекладывал карты.

– Итак, что было… заявлено?

– Я только что сделала заявку на четырех червей.

– А они, конечно, удвоили ставку?

Я тут же выхватила карты у него из рук и смела все со стола. С минуту мы сидели молча, Уоллес довольно быстро опустошил свой бокал, и я почувствовала, что он вот-вот встанет и уйдет, а потому попыталась придумать что-нибудь, чтобы его удержать. И тут он вдруг спросил:

– А ты, случайно, не умеешь играть в бридж «Медовый месяц»?

Это была относительно несложная и весьма изобретательная игра. Уоллес играл в нее со своим дедушкой, когда в Адирондакских горах бывали дождливые дни. Эта игра заключается в следующем: ты кладешь перетасованную колоду карт на стол, и твой оппонент открывает верхнюю карту. Затем перед ним два варианта – либо оставить эту карту себе, посмотреть следующую и сбросить ее рубашкой вверх; либо сбросить первую карту и оставить вторую. Затем твоя очередь. И так – пока не иссякнет колода и у каждого на руках не окажется по тринадцать карт, а еще по тринадцать каждый обязан сбросить. Подобный расклад создает в этой игре необычайно элегантный баланс между намерениями и возможностями.

Играя, мы болтали о Кларке Гейбле и Клодетт Кольбер[139], о «Доджерз» и «Янкиз»[140]. И очень много смеялись. После того, как я выиграла маленький «пиковый шлем», я, решив воспользоваться советом Битси, быстро наклонилась к Уоллесу и поцеловала его в губы. К сожалению, он в этот момент как раз собрался что-то сказать, и мы весьма звучно стукнулись зубами. А потом, когда я откинулась на спинку стула, он попытался обнять меня за плечи, но сам чуть не свалился со стула.

Мы, естественно, тут же оба выпрямились, посмотрели друг на друга и расхохотались, потому что вдруг поняли, каковы на самом деле наши отношения. Еще во время той поездки в охотничий клуб над нами как бы с легким жужжанием кружила некая маленькая неуверенность. Видимо, дело было в той самой «химии», которой ни один из нас пока так и не почувствовал: нужное ощущение словно ускользало от нас, не давая точного ответа. И вот сейчас мы этот ответ наконец получили.

Возможно, именно поэтому нам было так легко друг с другом; наше общение не требовало никаких особых усилий. Возможно, это было как-то связано с тем, что Уоллес чуть ли не с детства был явно влюблен в Битси Хоутон (романтическая история двух несчастных влюбленных). Так или иначе, но мы оба поняли, что наши чувства друг к другу не столь настойчивы, не столь пылки и совсем не фальшивы. Они были дружескими, точнее любовно-дружескими, и очень искренними.

Они были похожи на бридж «Медовый месяц».

Романтическая интерлюдия, которая ненадолго между нами возникла, не стала настоящей любовной игрой – это была всего лишь облегченная версия подобной игры, словно специально придуманная для двоих друзей, чтобы они имели возможность и некую практику получить и нескучно провести время, пока ждут прибытия своего поезда.

Глава пятнадцатая

В погоне за идеалом

26 августа. 36 градусов. Стеклянная стена в кабинете Мэйсона Тейта как раз такой толщины – видимо, такова была задумка дизайнера, – чтобы его голос было отлично слышно, особенно когда он его повышает, но отдельные слова разобрать было бы невозможно. В данный момент, например, он высказывал свое недовольство редакционному фотографу Виттерсу, указывая повелительным перстом в сторону Нью-Джерси.

Если смотреть со стороны, то большинству людей Мэйсон Тейт, вероятно, показался бы абсолютно невыносимым. Он нетерпим к любым недостаткам в работе, а его маленький гламурный журнальчик занимает его до какой-то совсем уж иррациональной степени: Этот слух чересчур хорошо обоснован. Этот синий слишком светлый. Вы слишком рано поставили в этом предложении запятую, а двоеточие – слишком поздно. Но именно это постоянное маниакальное вылавливание блох и давало нам, то есть остальным сотрудникам журнала, ощущение того, что наша работа обладает смыслом и целью.

С Тейтом у руля работа в «Готэме» отнюдь не была похожа на некую неопределенную битву земледельца с сезонными погодными неприятностями, которую он все равно проигрывал, оставаясь заложником времени и температуры; не была она похожа и на бесконечное латание дыр в стенах и кровле хлипкой пожароопасной лачуги, в результате чего приходится стежок за стежком восстанавливать и чье-то душевное здоровье; не напоминала она и жизнь мореплавателя, годами испытывающего на себе силу стихий, подобно Одиссею, возвращающемуся домой постаревшим, утратившим былую силу, почти забытым и ставшим неузнаваемым для всех, кроме верного пса. Наша работа требовала точности специалиста по подрывным работам. Тщательно изучив архитектуру здания, мы должны были заложить под его основание взрывные устройства в таком порядке и с такой хорошо оркестрированной согласованностью, чтобы здание в итоге рухнуло практически само, под собственной тяжестью, вызвав восторженный ужас у зевак и расчистив путь для чего-то нового.

Но в обмен на столь обостренное чувство цели приходилось постоянно держать руки на руле, и если кто-то случайно выпускал его из рук, то сразу же получал линейкой по пальцам.

Когда фотограф Виттерс рысью рванул назад, в спасительную тьму проявочной, Тейт три раза быстро нажал на кнопку, и у меня на столе три раза прозвонил звонок; это означало: зайдите ко мне. Я встала, оправила юбку, взяла ручку и блокнот. Когда я вошла к Тейту в кабинет, он резко повернулся ко мне от стола с эскизами и каким-то особенно высокомерным тоном спросил:

– Вы не находите, что сегодня я надел галстук более подходящей расцветки, чем обычно?

– Нет, мистер Тейт.

– А как вам моя новая стрижка? Разве она не производит лучшего впечатления?

– Нет, сэр.

– В таком случае, не появилось ли сегодня в моей внешности хоть что-то, предполагающее, что мне более, чем, скажем, вчера, интересно было бы услышать мнение, высказывать которое я отнюдь не просил?

– Да нет, я ничего такого не заметила.

– Что ж, приятно это слышать.

Он снова повернулся к столу и наклонился над ним, опершись о край обеими руками. На столе были разложены десять разных фотографий Бетт Дэвис[141], явно сделанные без ее ведома миниатюрной фотокамерой: Бетт в ресторане; Бетт на игре «Янкиз»; Бетт, идущая по Пятой авеню, затмевая все на витринах. Тейт отодвинул в сторону четыре снимка, сделанные, видимо, в течение нескольких минут. На них Бетт была с мужем, и с ними еще какая-то пара помоложе; они ужинали в отдельном кабинете какого-то клуба. На столе стояли полные окурков пепельницы и пустые бокалы. А из еды остался только ломоть торта с зажженной свечкой; тарелка с ним стояла перед старлеткой.

Тейт неопределенным жестом указал мне на фотографии и спросил:

– Вам какая больше нравится?

На одной из них виднелись следы карандаша – видимо, по этому контуру Виттерс предлагал ее обрезать. Здесь свеча на торте была только что зажжена и обе пары улыбались прямо в объектив, как на рекламе сигарет. Я заметила, что один из снимков явно сделан несколько позже, хотя и в тот же вечер. На нем Бетт предлагала этот последний кусок торта молодому мужчине, сидевшему с ней рядом, а жена этого мужчины, прищурившись, смотрела на них обоих злобно, как гарпия.

Я подала Тейту именно эту фотографию.

Он сочувственно покивал, похоже, соглашаясь со мной.

– Фотография – забавная вещь, не правда ли? Она мгновенно улавливает всю ситуацию целиком. Но если отвлечься и хотя бы на пару секунд приоткрыть затвор, изображение тут же засвечивается. Мы воспринимаем собственную жизнь как последовательность неких действий и достижений, как некий поток постоянно меняющихся стилей и мнений. Однако фотограф за шестнадцатую долю секунды способен не просто остановить эту последовательность, но и внести в нее непоправимые разрушения.

Он посмотрел на часы и жестом пригласил меня сесть.

– У меня есть десять минут. Набросайте письмо.

Письмо было адресовано агенту Дэвис. Мистер Тейт выражал глубочайшее уважение к знаменитой актрисе и ее мужу и восхищался тонкостью их выбора – ведь этот день рождения они, должно быть, отмечали в «Эль Марокко». Он попросил об интервью. И лишь после мимолетного упоминания о неких переговорах и возможном контракте с фирмой «Уорнер Бразерс» позволил себе как бы в скобках намекнуть на то, что он, как ему показалось, видел Бетт Дэвис в одном маленьком приморском городке, причем в такое время, когда сезон давно закончен. Мне он велел оставить напечатанное письмо у него на столе, схватил свой портфель и сказал, что едет отдыхать, считая, видимо, что больше никто в редакции отдыха пока не заслужил. Возможно, он все еще сердился на Виттерса, а может, виноват был плохо работающий кондиционер, но, так или иначе, это письмо оказалось на целый абзац длиннее, чем обычно, Тейт слишком часто использовал глаголы в повелительном наклонении, а прилагательных было так много, что это бросалось в глаза.

Когда мы с Элли – как всегда выждав пятнадцать минут – вышли из здания, на улице оказалось так жарко, что Элли даже отказалась после супа съесть ломтик торта. Мы с ней расстались на углу, пожелав друг другу всего хорошего, и я, как обычно, вернулась в кафе и переоделась в туалете. На сей раз я надела черное бархатное платье, а волосы повязала ярко-красной лентой.

* * *

В тот первый вечер, когда мы с Уоллесом играли у меня дома в карты, он сказал мне, что виделся со своим адвокатом для оформления доверенности на все свои капиталы. Почему? – спросила я, и он сообщил, что двадцать седьмого августа уезжает в Испанию, чтобы присоединиться к армии республиканцев.

И он не шутил.

Наверное, мне не следовало бы так уж удивляться. Самые разнообразные представители молодого поколения стремились поучаствовать в той войне, что разгорелась в Испании, – некоторые считали это модным, других влекла любовь к риску, но большинство ехали туда из соображений здорового, но в данном случае несколько неуместного идеализма. Что же касается Уоллеса, то он к тому же был уверен, что ему в жизни дано слишком много.

Он родился в верхнем Ист-Сайде, в особняке из красно-коричневого песчаника, а лето проводил в принадлежавшем его семье доме в Адирондакских горах, где у них имелись также собственные охотничьи угодья. Уоллес учился в той же приготовительной школе, что и его отец, и в том же колледже, а после смерти отца занял его место в семейном бизнесе, унаследовав не только отцовский рабочий стол и автомобиль, но и, как бы в приложение, его секретаря и шофера. Надо отдать ему должное, бизнес он удвоил, учредил стипендию имени своего деда и заработал должное уважение среди равных. Но все это время он, по его словам, подозревал, что жизнь, которой он живет и которая столь надежна и отлично налажена, ему не принадлежит. То, что он всего за семь лет успел стать флагманом отрасли, было результатом трудов его отца и тех успехов, которых тот сумел достичь к своим пятидесяти годам. Даже беспечной жизнью двадцатилетних Уоллес насладиться не успел, она тоже от него ускользнула.

Но больше он не желал с этим мириться.

Одним ударом он был намерен отсечь от своей жизни все то, что было таким разумным, таким знакомым и таким безопасным. И в течение того месяца, что предшествовал его отъезду в Испанию, он предпочел не обсуждать отрицательные аспекты принятого им решения с друзьями и родными, а находиться в обществе своей новой и очень приятной знакомой. В моем обществе.

Мы оба работали допоздна, так что среди недели обычно встречались всего один раз – ради позднего ужина вместе с Битси и Джеком и нескольких партий в бридж. Урожденная Ван Хёйс, Битси принадлежала к семейству богатых землевладельцев из Пенсильвании и на самом деле была куда более стойкой и строптивой, чем можно было предположить, исходя из ее экстравагантной внешности. Наши с ней отношения укрепило то, что я неплохо играла в карты. К нашему второму свиданию мы с ней уже играли против мальчиков на деньги и ухитрялись неплохо их выставить. А под конец такого вечера Уоллес дружески целовал меня на прощание, сажал в такси, и мы разъезжались по домам, чтобы успеть нормально выспаться. Но уик-энды мы с Уоллесом проводили только вдвоем, стараясь непременно преодолеть навеваемую Манхэттеном тоску.

Практически на каждую из суббот Уоллес Уолкотт получал какое-нибудь приглашение – то это была вечеринка на воде в Вестпорте, то ужин в Ойстер-Бей. И чаще всего таких приглашений было несколько. Но когда он впервые рассыпал их передо мной и предложил выбирать, я сразу заметила, что все это ему не по душе. А когда я пристала к нему с вопросами, он признался, что на этих, как он выразился, «развесистых мероприятиях» всегда чувствует себя как бы неуместным. Господь свидетель, если у него все эти люди вызывают столь неприятные ощущения, то уж я-то им точно не помощница! Так что мы дружно выражали сожаление и сообщали Хэмлинам, Кёрклэндам и Гибсонам, что на вечеринке быть не сможем.

Вместо этого днем в субботу мы с Уоллесом ездили на «Бентли» по разным мелким, но приятным делам: в «Брук Бразерс», в «Майкл» за новыми рубашками цвета хаки; на Двадцать третью улицу, где почистили наши пистолеты; в «Брентано» за словарем испанских идиом.

Olé![142]

Возможно, сказывалось воздействие Мэйсона Тейта, но, занимаясь решением этих простых бытовых задач, я испытывала все большее удовольствие и все усиливавшееся желание достичь безупречности. А ведь всего несколько недель назад я подобные мелочи считала не заслуживающими внимания. Китаянка в прачечной могла прожечь утюгом мою юбку, но я все равно положила бы ей никель на гладильный барабан и ласково бы ее поблагодарила, а потом стала бы носить эту юбку исключительно на благотворительные церковные мероприятия. В конце концов, там, откуда я была родом, главная цель состояла в том, чтобы заплатить как можно меньше, но при этом ничего не украсть, так что в тех редких случаях, когда я, придя домой, обнаруживала, что мне досталась неповрежденная дыня, у меня были все основания предположить, что я такого счастья не заслужила.

А вот Уоллес свое счастье заслужил. Я, по крайней мере, была в этом уверена.

И потому, если цвет нового свитера не гармонировал с цветом его глаз, я отсылала свитер обратно. Если первые четыре пены для бритья имели чересчур выраженный цветочный запах, я говорила девушке в «Бергдорфе», чтобы она принесла еще четыре. Если бифштекс из лучшей части филея казался мне недостаточно толстым, я сама вставала у прилавка и следила за тем, как мистер Оттоманелли орудует мясницким ножом, отрезая кусок именно такой толщины, какой мне нужен. Впервые в жизни мне хотелось о ком-то заботиться – хотя Уоллес, возможно, как раз от этого и пытался убежать. Затем, покончив с делами и чувствуя, что «заслужили» отдых, мы пили коктейли в каком-нибудь пустом баре, а потом обедали в каком-нибудь симпатичном ресторане, даже места заранее не заказывая, и катили обратно на Пятую авеню в квартиру Уоллеса, где, обмениваясь впечатлениями о прочитанных романах, делились друг с другом шоколадными батончиками «Херши».

Однажды вечером в начале августа, когда мы ужинали в «Гроув» – где красуется фикус в горшке, увешанный маленькими белыми лампочками, – Уоллес с грустью заметил, что на Рождество его дома не будет.

Рождество, по всей видимости, было для семейства Уолкотт самым любимым праздником. В сочельник три поколения семьи собирались в «адирондакском лагере», и, пока все ходили к полуночной мессе, миссис Уолкотт успевала выложить у каждого на подушке новенькую пижаму его излюбленной расцветки. И утром все спускались вниз и завтракали возле только что срубленной в лесу елки в ярких пижамах, клетчатых или в красно-белую полоску. Уоллес не особенно любил делать покупки, когда это касалось его самого, но страшно собой гордился, когда находил идеальный подарок для кого-то из своих племянников и племянниц, особенно для своего юного тезки Уоллеса Мартина. Но в этом году ему вряд ли удалось бы вернуться домой вовремя.

– А что, если мы сейчас поедем и купим им подарки? – предложила я. – А потом каждый упакуем и снабдим запиской: «Просьба не вскрывать до Рождества», и отвезем к твоей матери?

– Нет, лучше, пожалуй, я оставлю их… у моего адвоката. И попрошу его непременно доставить их к нам домой в сочельник.

– Да, так еще лучше.

В общем, мы отставили тарелки в сторону, быстренько набросали план дальнейших действий и составили список будущих получателей подарков, указав степень его родства с Уоллесом, а также его возраст, характер и предполагаемый вариант подарка. Помимо сестер, зятьев, племянниц и племянников Уоллеса в список были включены его секретарша, его шофер Майкл и еще несколько человек, по отношению к которым он чувствовал себя обязанным. Это был невероятно забавный и длинный список с перечислением особенностей всех членов семейства Уолкотт. Ох, как дорого готовы были бы заплатить девушки из Ойстер-Бей, чтобы хоть одним глазком взглянуть на этот список!

Уик-энд мы с ним провели в магазинах, а затем, за два дня до отплытия Уоллеса в Испанию, собрались пообедать у него только вдвоем, чтобы, уютно устроившись, отметить его отъезд. Готовясь к этому прощальному обеду, я с утра принялась перебирать вещи у себя в шкафу, и моей первой мыслью было надеть свое платьице в горошек. Однако оно отчего-то показалось мне не совсем подходящим к данному случаю. И я, порывшись в шкафу, отыскала то самое черное бархатное платье, которое не надевала уже сто лет. А затем отыскала в шкатулке для шитья подходящую ленту, красную, как цветы пуансеттии.

* * *

Вечером, открыв мне дверь, Уоллес прямо-таки остолбенел.

– Ого! Хо… хо… хо, – вырвалось у него. И я сделала книксен.

Из проигрывателя в гостиной доносились рождественские гимны, а бутылка шампанского почти скрывалась внутри венка из живых еловых ветвей. Мы выпили за святого Николая, и за Джека Фроста, и за скорое возвращение домой даже после самых смелых и отчаянных приключений. Затем мы уселись на ковре, взяли ножницы и липкую ленту и принялись за работу.

Поскольку Уолкотты держали в своих руках бумажный бизнес, то, естественно, имели доступ и к оберточной бумаге любого качества: можно было бы взять зеленую, как лес, с рисунком в виде карамельной тросточки или бархатную красную с изображением саней и Санта-Клауса, курящего трубку. Но, согласно фамильной традиции, все подарки полагалось заворачивать в плотную белую бумагу; такую бумагу к Уолкоттам в дом доставляли целыми рулонами. Каждый белый сверток мы украшали лентой того цвета, который соответствовал данному члену клана.

Для десятилетнего Джоэля было куплено миниатюрное бейсбольное поле с битой на пружинке, которая отбивала мяч по базам. Я старательно завернула этот подарок и перевязала его синей лентой. А желтая лента предполагалась для четырнадцатилетней Пенелопы – ей в подарок были приобретены чучела двух каких-то особенных ящериц; Пенелопа, по словам Уоллеса, была будущей мадам Кюри, но пока находилась в процессе становления и весьма хмуро реагировала в ответ на большую часть развлечений, включая поедание сластей. По мере того, как уменьшалась гора купленных вещей, я все пристальней следила за Уоллесом: мне хотелось знать, какой же подарок предназначается для его маленького тезки. Когда мы ходили по магазинам, Большой Уоллес сказал, что придумал для своего крестника нечто особенное, но я, даже проведя быструю инвентаризацию купленных подарков, так и не сумела догадаться, что же это такое. Тайна была раскрыта лишь после того, как мы завернули последние подарки. Уоллес вырезал из бумаги маленький четырехугольник, а потом снял с запястья отцовские часы с черным циферблатом.

Когда с работой было покончено, мы перешли в кухню, где восхитительно пахло пекущимся на медленном огне картофелем. Проверив духовку, Уоллес нацепил передник и принялся обжаривать ребрышки ягненка, которые я весьма тщательно выбирала накануне в мясной лавке. Затем он сложил ребрышки в глубокую сковороду и глазировал их мятным желе и коньяком.

– Скажи, Уоллес, – спросила я, когда он подал мне полную тарелку, – вот если б я, например, объявила войну Америке, ты бы остался, чтобы воевать на моей стороне?

Когда с обедом было покончено, я помогла Уоллесу отнести подарки в заднюю кладовую. Вдоль коридора были развешаны фотографии семейства Уолкотт; все они улыбались чему-то невидимому – и бабушка с дедушкой на причале, и дядя на лыжах, и сестры Уоллеса на конях, сидевшие в дамских седлах чуть боком. В тот момент мне эта галерея, устроенная в дальнем коридоре, показалась немного странной; но потом я много раз встречала нечто подобное в таких же коридорах и с годами стала воспринимать это как нечто трогательное и весьма типичное для всех белых англосаксонских протестантов, ибо это без слов свидетельствовало о той сдержанной сентиментальности (как по отношению к родному дому, так и по отношению к родственникам), которой была как бы пропитана вся их жизнь. На Брайтон-Бич или в Нижнем Ист-Сайде вы скорее найдете портрет какого-то одного человека, воздвигнутый на каминную полку рядом с букетом засохших цветов, горящей свечой и коленопреклоненным поколением. У нас в домах ностальгия играла роль некой скрипки за сценой, призванной обозначить наше уважение к тем жертвам, которые ради тебя принесли первопроходцы.

На одной из фотографий в коллекции Уоллеса я увидела большую группу – наверное, несколько сотен – юношей в одинаковых куртках и галстуках.

– Это что, школа Сент-Джордж?

– Да. Это… наш выпускной класс.

Я наклонилась чуть ближе, пытаясь отыскать Уоллеса, но не сумела, и он показал мне сам. У него было милое непритязательное лицо. Уоллес вообще принадлежал к тому типу людей, которые как бы растворяются на общих школьных или студенческих фотографиях, но со временем становятся все более заметными на фоне своего куда более неинтересного окружения.

– Это что, вся ваша школа здесь? – спросила я, продолжая разглядывать лица.

– Ты… Тинкера ищешь?

– Да, – призналась я.

– Вот он.

И Уоллес ткнул пальцем в левый угол фотографии. Наш общий друг стоял в одиночестве, как бы на границе, отделявшей его от остальной группы. Пожалуй, через несколько минут я бы и сама наверняка его узнала. Он выглядел именно так, как и должен был выглядеть в четырнадцать лет: волосы несколько растрепаны, пиджак немного помят, а глаза смотрят прямо в камеру, словно он готов сбежать.

Затем Уоллес с улыбкой переместил свой палец в противоположный угол фотографии и сказал:

– И вот здесь тоже он.

Действительно, у противоположного края снимка тоже был Тинкер; его фигура, правда, казалась немного расплывчатой, но это, безусловно, был он.

Уоллес объяснил, что, поскольку хотели всех поместить в кадре, фотографу пришлось пользоваться старой камерой на треноге. Когда апертура медленно пересекает большой негатив, показывая группу как бы по частям, это позволяет тому, кто стоит с краю, быстро перебежать за спинами остальных и появиться на общей фотографии дважды – но нужно очень хорошо рассчитать собственную скорость, да и бежать придется сломя голову. Каждый год несколько человек пытались такое проделать, но Тинкер, насколько помнилось Уоллесу, оказался единственным, кому это удалось. И, судя по тому, какая широкая улыбка сияла на лице «второго» Тинкера, можно было понять, что он знал о своей победе.

Мы с Уоллесом придерживались данного нами разумного обещания не касаться в своих разговорах темы «Ив и Тинкер». Но оказалось, что нам обоим отчего-то страшно приятно было увидеть явственно проявившуюся на фотографии хулиганскую сущность юного Тинкера и отдать должное его смелому фокусу. Некоторое время мы молчали, потом я сказала:

– Можно задать тебе один вопрос?

– Конечно.

– В тот вечер, когда мы все вместе обедали в «Бересфорде»… помнишь, когда мы спускались вниз на лифте, Баки что-то такое вякнул – типа того, что Тинкер возродился, как Феникс из пепла?

– Баки всегда был немного… туповат.

– Даже если и так. Что он имел в виду?

Уоллес молчал.

– Неужели это так ужасно, что и говорить об этом нельзя? – упорствовала я.

– Вовсе нет, – мягко улыбнулся он. – В этом нет ничего… плохого. Тинкер родом из старинного семейства из Фолл-Ривер. Но, насколько мне известно… в общем, его отца преследовали неудачи. И он, по-моему, потерял… почти все.

– Во время Катастрофы?

– Нет, раньше.

Уоллес указал на фотографию.

– Тинкер тогда как раз поступил в нашу приготовительную школу. Я хорошо это помню, потому что я тогда был… префектом[143]. Специально собирали совет школы, чтобы решить, как следует поступить в подобных… столь трагически переменившихся обстоятельствах.

– Тинкеру выделили стипендию?

Уоллес медленно покачал головой.

– Нет. Его попросили уйти. Школу он заканчивал в Фолл-Ривер и… потом поступил в Провиденс-Колледж. А закончив его, получил работу какого-то клерка… в трастовой компании… и с этого момента прилагал все усилия, чтобы снова подняться наверх.

Родился в Бэк-Бей, учился в Брауне и работал в банке, принадлежавшем его дедушке. Именно такое «мудрое» заключение я сделала через десять минут после знакомства с Тинкером.

Я снова посмотрела на фотографию. Симпатичный кудрявый мальчишка с дружелюбной улыбкой. Впервые за несколько месяцев мне захотелось увидеть Тинкера, но вовсе не для того, чтобы что-то там выяснять или обрубать какие-то концы. Я не испытывала потребности ни обсуждать его отношения с Ив, ни говорить о том, что могло бы (или не могло бы) случиться между нами. Мне просто хотелось как бы получить «второй дубль» и переосмыслить свое первое впечатление – пусть бы Тинкер снова вошел в «Хотспот», сел за соседний столик и стал наблюдать за оркестрантами, а солист стал бы играть нечто неудобоваримое, и Тинкер улыбнулся бы мне своей растерянной улыбкой, а я приняла бы его целиком и без всяких собственных домыслов. Ибо то немногое, что я узнала от Уоллеса, помогло мне понять в Тинкере что-то такое, что мне следовало бы понять с самого начала – что мы с ним взрослели, отнюдь не находясь по разные стороны порога; мы стояли тогда практически плечом к плечу и сделали примерно одинаковый шаг, впервые переступая этот порог.

Уоллес тоже внимательно смотрел на фотографию, переводя взгляд с одного Тинкера на другого – как если бы фотограф запечатлел именно то мгновение, когда мистер Грей, отец Тинкера, и потерял остатки своего состояния, и те два Тинкера, одновременно возникшие на снимке, представляют собой конец одной жизни и начало другой.

– Большинство людей помнят только то, что феникс возродился из пепла, – сказал Уоллес, – но забывают о другой его особенности.

– О какой? – спросила я.

– Что он живет пятьсот лет.

* * *

На следующий день Уоллес «отбыл на фронт».

Ну, не совсем.

Это в 1917-м они «отбывали». Молодые мужчины в отглаженной форме, светловолосые и румяные, они сперва собирались в батальоны в Бруклинском порту, а потом, вскинув на плечо матерчатый рюкзак, бодро поднимались по сходням на палубу огромных серых крейсеров и весело напевали: «Over there, over there![144]» Когда же звучал сигнал к отплытию, они начинали соревноваться в перевешивании через поручни, чтобы влепить прощальный поцелуй возлюбленной или помахать матери, которая, предчувствуя беду, плакала где-то в задних рядах толпы.

Но в том, что некий весьма состоятельный молодой человек в 1938 году отправляется в Испанию, чтобы принять участие в бушующей там Гражданской войне, особого веселья не было. Этот человек просто покупал билет в каюту первого класса на «Куин Мэри» и появлялся у причала, лишь покончив с неторопливым завтраком. Пробираясь сквозь толпу туристов, которые уже водили пальцем по строчкам разговорника, и вежливо их обходя, он поднимался по сходням и сразу же направлялся в свою каюту на верхней палубе, куда уже внесли заранее отосланный багаж, который в данный момент бережно распаковал стюард.

С тех пор, как Лига Наций[145] запретила волонтерам из других государств участвовать в испанском конфликте, стало неприлично и даже недопустимо говорить о том, что ты направляешься именно в Испанию, даже когда ты был приглашен на обед в капитанскую каюту (и сидел за столом между Морганами из Филадельфии и сестрами Бризвуд, которых сопровождала их тетя). И, разумеется, ничего подобного нельзя было говорить иммиграционным чиновникам в Саутгемптоне. Ты просто говорил, что решил съездить в Париж, чтобы повидаться с бывшими одноклассниками, а заодно прикупить пару картин. Затем ты на поезде доезжал до Дувра, пересаживался на судно, идущее в Кале, потом на автомобиле добирался до юга Франции, а оттуда было уже рукой подать: ты пересекал испанскую границу либо автостопом, через Пиренеи, либо наняв рыбачий траулер и следуя на нем вдоль побережья.

– Увидимся, Майк, – сказал Уоллес, стоя у сходней.

– Удачи вам, мистер Уолкотт.

Когда Уоллес повернулся ко мне, я сказала ему, что просто не знаю, что мне теперь делать со своими субботами.

– Может, мне предложить свои услуги твоей матери? Я могла бы выполнять какие-то ее поручения, – предложила я.

– Кейт, – сказал он, – тебе вообще не следует… ни у кого быть на побегушках. Ни у меня. Ни у моей матери. Ни у Мэйсона Тейта.

Когда мы с Майклом возвращались обратно, в салоне автомобиля царила настолько мрачная, почти похоронная атмосфера, что мы оба в нее погрузились и почти все время молчали. Молчание я нарушила, лишь когда мы, проехав по мосту, оказались в Манхэттене.

– Как вы думаете, Майкл, он будет осторожен?

– Раз уж это война, мисс, то осторожность выглядела бы как предательство главной цели.

– Да. Наверное, вы правы.

За окном машины проплыла городская ратуша. В Чайнатауне миниатюрные старушки толпились возле уличных тележек с какой-то ужасного вида рыбой.

– Мне вас домой отвезти, мисс?

– Да, Майкл.

– На Одиннадцатую улицу?

Как это мило, что он спросил. Хотя, если б я назвала адрес Уоллеса, он, по-моему, тут же отвез бы меня туда. Припарковался бы у тротуара и открыл заднюю дверцу, а швейцар Билли распахнул бы передо мной дверь, а лифтер Джексон отвез бы меня на одиннадцатый этаж, где я еще несколько недель старалась бы прогнать призрак своего будущего. Но в хранилище адвокатской фирмы терпеливо ждала своей очереди груда рождественских подарков, а Майкл вскоре вытащил бы брезентовый чехол и накрыл им коричневый «Бентли»; и в охотничьем клубе Джон и Тони сняли бы со стены «ремингтон» и «кольт» и спрятали их в сейф. Возможно, и мне пришло время избавиться от своего стремления к идеалу и убрать его прочь.

В четверг после отъезда Уоллеса я после работы забрела на Пятую авеню – просто чтобы посмотреть на витрины в «Бергдорфе». Собственно, я еще раньше заметила, что они завешены перед показом свежей коллекции.

Зимой, весной, летом, осенью – я всегда ждала в «Бергдорфе» очередной линейки одежды. Стоя там у окна, я чувствовала себя царицей, получившей в подарок одно из тех украшенных самоцветами яиц, на поверхности которого была кропотливо воссоздана в миниатюре некая изысканная сценка. Всматриваешься в нее одним глазом, теряя всякое чувство времени, восхищенная чудом каждой точно воспроизведенной детали.

Да, именно «восхищенная чудом». Ибо на витринах «Бергдорфа» никогда не лежал нераспроданный товар со скидкой тридцать процентов. Они существовали для того, чтобы изменять жизнь женщин, проходивших мимо по авеню; одним они предлагали зависть, другим – самодовольство, но абсолютно всем – проблеск возможного. И осенью 1938 года мое пасхальное яйцо работы Фаберже не принесло мне разочарования.

Витрины были оформлены в стиле волшебных сказок из книг братьев Гримм и Ганса Христиана Андерсена, только на каждой декорации «принцесса» была заменена фигурой некоего мужчины, а «принц» был одной из нас, женщин.

В первом окне некий молодой лорд с черными как вороново крыло волосами и безупречной кожей торжественно возлежал под цветущим деревом, и его изящные руки были сложены на груди. А рядом с ним стояла щеголеватая молодая женщина (в красном жакете-болеро от Скиапарелли); ее волосы были коротко, по-военному острижены, на поясе висел меч, а в руках она сжимала поводья своего верного коня. С абсолютно земным и исполненным сострадания видом она смотрела на своего принца, не торопясь будить его поцелуем.

В следующем окне с возрожденческим искусством была воспроизведена оперная декорация: сотня мраморных ступеней спускалась от дверей дворца на вымощенный каменной плиткой двор, посреди которого в тени огромной тыквы прятались четыре мышки. На заднем плане виднелась фигурка золотоволосого королевского пасынка, который бегом сворачивал куда-то за угол, а на авансцене на коленях стояла принцесса (в отлично сидящем маленьком черном платье от «Шанель») и решительно смотрела на сделанный из хрусталя сапожок для дерби. Судя по выражению ее лица, она была совершенно готова незамедлительно призвать к действию все свое королевство – от пехотинцев до камергера – и всех заставить от зари до зари искать по всей округе юношу, которому подойдет этот ботинок.

– Это ведь вы, Кейти? Я не ошиблась?

Обернувшись, я увидела рядом с собой чопорную брюнетку – это была Вистерия, Висс из маленького штата Коннектикут. Если бы меня попросили описать, не глядя, в каком стиле эта Вистерия могла бы быть одета в августовский полдень, я бы предположила, что в стиле американского Садового клуба, и ошиблась бы. Висс была одета с безупречной элегантностью в кобальтовое платье с короткими рукавами и шляпу с ассиметричными полями из той же ткани.

Помнится, на вечеринке у Тинкера и Ив мы с ней едва успели обменяться несколькими словами, и сейчас я была слегка удивлена, с чего это она вообще вздумала ко мне подойти. Мы обменялись ничего не значащими любезностями, и она держалась весьма дружелюбно, а глаза у нее прямо-таки сияли от радости. Естественно, наш разговор вскоре свернул на то, как они отдыхали в Европе. На мой вопрос, понравилось ли ей, она с восторгом воскликнула:

– О, это было чудесно! Идеальный отдых. Вы когда-нибудь бывали на юге Франции? Нет? Погода в июле там просто потрясающая, а еда невероятно вкусная. Но дополнительным удовольствием для нас была компания Тинкера и Ивлин. Тинкер так красиво говорит по-французски! Знаете, если компания состоит из двух молодых пар, это всегда неким образом стимулирует, привносит остроту в каждый час общения. И купание на отмели ранним утром… и неторопливый второй завтрак с видом на море… и поздние ночные вылазки в город… Хотя Тинкер, конечно (легкий смешок), способен придать особую пикантность утреннему купанию, а Ив – ночным вылазкам.

В итоге я все-таки начала понимать, зачем она ко мне подошла.

В тот вечер в «Бересфорде» белой вороной была она. Но подобно закаленному в боях странствующему проповеднику, не обращала внимания на болтовню и колкости и была совершенно уверена, что Господь когда-нибудь непременно вознаградит ее за терпение. И вот день расплаты наступил. Практически день взятия живой на небо. Какая неожиданная и приятная возможность – поменяться ролями. Потому что, поскольку речь зашла о юге Франции, нам обеим стало совершенно ясно, кто тут слабое звено.

– Ну что ж, – решила я свернуть разговор, – я очень рада, что теперь вы все уже вернулись обратно.

– О, так мы вовсе не все вернулись… – остановила она меня, нежно коснувшись двумя пальчиками моей руки.

Я заметила, что цвет лака для ногтей у нее в точности соответствует цвету помады.

– Нет, мы, конечно, собирались вернуться все вместе. Но затем, практически прямо перед отплытием судна, Тинкер сказал, что вынужден немного задержаться в Париже. По делам. А когда Ив сказала, что хочет домой и точка, он ее подкупил (заговорщицкая улыбка), пообещав ужин на Эйфелевой башне (еще одна заговорщицкая улыбка). Но, знаете, – продолжала Висс, – Тинкер собирался в Париж вовсе не по делам!

– ?

– Он собирался посетить магазин Картье!

Надо отдать Висс должное: она все-таки добилась того, что на щеках у меня вспыхнул румянец.

– Перед отъездом в Париж Тинкер отвел меня в сторонку и сказал, что пребывает в полном недоумении. Некоторые мужчины ведь абсолютно безнадежны в подобных вопросах. Рубиновый браслет, сапфировая брошь, sautoir de perles[146]. Он не знал, что лучше купить.

Естественно, я ни о чем спрашивать не собиралась. Но для Висс мое молчание ничего не значило. Она вытянула вялую левую лапку и продемонстрировала мне бриллиант размером с виноградину.

– И я просто посоветовала, чтобы он купил ей что-нибудь в этом роде.

Когда я добралась до своей Одиннадцатой улицы, голова у меня все еще немного кружилась после разговора с Висс, я решила зайти в магазин и пополнить свои запасы: купила новую колоду карт, банку арахисового масла и бутылку второсортного джина. Плетясь по лестнице к себе в квартиру, я почувствовала довольно аппетитный запах и с некоторым удивлением поняла, что молодая женщина из квартиры 3В успела в совершенстве приготовить мамин болоньезе и, возможно, даже улучшила этот рецепт. Придерживая локтем пакет с покупками, я повернула ключ в замке, перешагнула через порожки и чуть не наступила на письмо, явно подсунутое под дверь. Я быстро поставила пакет на стол и подняла письмо.

Конверт был цвета слоновой кости, и на нем выдавлен рисунок: раковина гребешка, но марки никакой не было. Зато адрес был написан идеальным, прямо-таки каллиграфическим почерком. Вряд ли мне когда-либо доводилось видеть свое имя в столь изящном исполнении. Каждая буква «K» была высотой в дюйм, и ее завитки элегантно спускались со строки, как бы простираясь под остальными буквами и загибаясь кверху, точно носки арабских бабушей.

Внутри была визитная карточка с золотым обрезом, такая толстая, что пришлось надорвать конверт, чтобы ее вытащить. В ее верхнем углу было то же изображение раковины, а внизу красиво написаны число и время, а также – просьба «оказать честь своим присутствием». Холлингзуорты приглашали меня на очередную вечеринку на свежем воздухе – в данном случае на празднование Дня труда. Находясь в океане, за несколько сотен миль от берега, Уоллес Уолкотт в очередной раз и весьма тонко ухитрился проявить ко мне милосердие, при этом ничуть меня не обидев.

Глава шестнадцатая

Превратности войны

На этот раз, когда я приехала в Вайлэвей, мне не пришлось пробираться кружным путем через сад и колючие изгороди – я, как и все остальные, подъехала прямо к главному входу. Но чувствовала себя немного не в своей тарелке, поскольку Фран сумела-таки убедить меня приобрести новое платье на распродаже в «Мейс» – на ней это платье смотрелось гораздо лучше, чем на мне, – и теперь я никак не могла отделаться от надоедливого ощущения, что мне все же следовало пройти через сад и продираться сквозь зеленую изгородь. И тут, как бы дополнительно подчеркивая мою неуверенность, мимо меня пронеслись два юнца, явно студенты колледжа, которые еще в дверях скинули на руки лакея пальто и тут же прихватили с подноса услужливого официанта по бокалу шампанского – проделав все это, они ни разу даже не посмотрели ни на кого из слуг. Не имея на собственном счету абсолютно никаких достижений, эти юнцы уже выглядели не менее самоуверенными, чем американские «флайбойз»[147] под конец Второй мировой войны.

У входа в огромную гостиную и точно в том месте, где их никак нельзя было обойти, представители семейства Холлингзуорт образовали некий импровизированный заслон, здороваясь с гостями: там выстроились в ряд мистер и миссис Холлингзуорт, двое их сыновей и одна из невесток. Когда я назвала свое имя, мистер Холлингзуорт приветствовал меня вежливой улыбкой человека, давным-давно переставшего следить за чередой бесконечных знакомых своих сыновей. Но тут к нему наклонился один из старших сыновей и шепнул:

– Это подруга Уоллеса, пап.

– Ах, так это та самая молодая дама, о которой он говорил во время последнего телефонного разговора? Как же, как же! – И мистер Холлингзуорт прибавил якобы исключительно для меня: – Тот его звонок наделал много шума, юная леди.

– Девлин, – одернула его миссис Холлингзуорт.

– Да, да. Я же знаю Уоллеса практически с рождения. Так что, если вам, юная леди, захочется что-то о нем узнать, а сам он рассказывать об этом откажется, вы просто приходите ко мне и спрашивайте сколько угодно. Ну а пока что чувствуйте себя здесь как дома.

Снаружи на террасе было довольно ветрено. Хотя солнце еще не зашло, дом был освещен целиком и полностью, словно заверяя гостей, что, если погода переменится к худшему, все они могут остаться на ночь. Мужчины в смокингах вели легкую беседу с дамами в изысканных украшениях из рубинов и сапфиров, а также в пресловутых sautoir de perles. Эта была та самая, уже знакомая мне элегантность, которую я имела возможность наблюдать в июле, только теперь элегантными выглядели целых три поколения: рядом с седовласыми титанами, целующими в щечку своих очаровательных крестниц, болтались молодые повесы, то и дело выводившие из себя тетушек всякими двусмысленными комментариями, сделанными sotto voce[148]. Несколько человек и вовсе явились прямо с пляжа и с полотенцами на плечах направились прямо к дому, пышущие здоровьем, дружелюбные, и явно не испытывали ни капли смущения оттого, что припозднились. Их тени тянулись перед ними по лужайке длинными тонкими полосами.

Стол на краю террасы служил основанием для одной из тех пирамид, где льющееся через край шампанское из самого верхнего бокала каскадом стекает по ножкам вниз, пока все бокалы не оказываются наполнены. А потому, чтобы не испортить впечатление от этого дешевого трюка для светских гостиных, его создатель извлек из-под стола чистый бокал, наполнил его шампанским и подал мне.

Как бы мистер Холлингзуорт ни пытался меня подбодрить, я вряд ли способна была почувствовать себя здесь «как дома». Но раз уж Уоллес приложил столько усилий, я все же решила остаться, но предварительно пойти в туалетную комнату и плеснуть себе в лицо холодной водой, а потом, сменив шампанское на джин, потихоньку начать смешивать напитки.

Когда я спросила, где туалетная комната, меня направили по главной лестнице на второй этаж, и я прошла мимо портрета лошади, а затем по обшитому деревянными панелями коридору в самый конец восточного крыла. Дамская комната являла собой просторный зал с окнами, выходившими на розарий. На стенах там были бледно-желтые обои, и в тон им подобраны бледно-желтые кресла и бледно-желтая кушетка.

Заметив, что там уже есть две дамы, я пристроилась перед зеркалом, делая вид, будто поправляю сережки, а на самом деле наблюдая за дамами. Одну из них, высокую брюнетку с короткой стрижкой и холодным выражением лица, я раньше видела среди тех, что опоздали, потому что ходили купаться. Мокрый купальный костюм валялся у брюнетки под ногами, а сама она старательно сушила волосы, ничуть не стесняясь своей наготы. Вторая, в нарядном платье из бирюзовой тафты, сидела под ярким светом над раскрытой сумочкой и пыталась подправить тушь на ресницах, потекшую из-за пролитых слез, все еще продолжая равномерно, примерно каждые тридцать секунд, всхлипывать. Пловчиха особого сочувствия к ней не проявляла. Я тоже постаралась его не проявлять.

Не получив ни от одной из нас утешения, девица еще раз шмыгнула носом и удалилась.

– Ушла? Ну и слава богу, – сухо заметила пловчиха.

Она в последний раз вытерла волосы полотенцем и слегка их взбила. У нее была атлетическая фигура, и платье с открытой спиной, которое она надела, весьма ей шло. Когда она двигала руками, было заметно, как возле лопаток вздуваются мускулы. Она не стала садиться, чтобы надеть туфли, а просто сунула в них ноги и слегка покачалась на каблуках, чтобы поудобней устроить ступню. Затем, ловко закинув длинную тонкую руку за плечо, сама застегнула молнию на спине.

Глядя в зеркало, я заметила на ковре под кушеткой, примерно там, где раньше стояли туфли брюнетки, что-то блестящее. Я подошла, опустилась на колени и… это оказалась бриллиантовая сережка!

Брюнетка молча наблюдала за мной.

– Это ваша? – спросила я, отлично зная, что нет.

Она взяла сережку в руки и покачала головой.

– Нет, не моя. Но вещь просто замечательная.

Она с полным равнодушием огляделась и заметила:

– Хотя такие вещи обычно путешествуют парами.

Пока я ползала под кушеткой, она встряхнула и развесила мокрые полотенца, а потом мы вместе еще раз все вокруг осмотрели, и она вернула мне сережку со словами:

– Пусть это будет вашим военным трофеем.

Пловчиха и не подозревала, насколько она права. Ибо я-то была совершенно уверена: это серьга – с характерным продолговатой формы бриллиантом и застежкой из белого золота – из той самой пары, которую Ив когда-то нашла на прикроватном столике в спальне Тинкера.

Когда я спускалась по изогнутой парадной лестнице, у меня вдруг резко закружилась голова, хотя выпила я всего-навсего один бокал шампанского. Но шампанское было ни при чем: я просто совершенно не готова была слушать здесь, на этом приеме, рассказы Ив и Тинкера о жизни в Париже. Я почти остановилась и потихоньку подвинулась к тому краю лестницы, где ступеньки были наибольшей ширины, да еще и за перила ухватилась.

Внизу был настоящий парад только что прибывших гостей – толпа «флайбойз» и гибких спортивных брюнеток, способных самостоятельно застегнуть молнию на спине. Весело здороваясь друг с другом, они совершенно блокировали проход, явившись с изрядным опозданием, зато в полном соответствии с модой. Впрочем, если бы Тинкер и Ив были сейчас в Вайлэвей, они не стали бы торчать в дверях, а давно уже дружески беседовали бы с еще какой-нибудь парой, забавляя своих собеседников парижскими новостями. Добравшись наконец до нижней ступеньки, я прикинула, что до двери мне еще надо преодолеть минимум шагов двадцать, а до поезда – и вовсе полмили.

– Кейти!

Какая-то молодая женщина вдруг устремилась ко мне со стороны гостиной. Надо сказать, застала она меня врасплох, иначе я бы сразу узнала ее по решительной походке.

– Битси…

– Мы с Джеком прямо стухли, когда узнали, что наш Уолли в Испанию рванул.

В каждой руке у нее было по бокалу шампанского, и один из них она сунула мне.

– Он, конечно, уже несколько месяцев твердил, что собирается присоединиться к республиканцам, но никому и в голову не приходило, что он и впрямь туда отправится. Особенно после знакомства с тобой. Тебе что, нехорошо?

– Нет-нет, все нормально.

– Ну да! Ты письма от него уже получала?

– Пока нет.

– Значит, и никто не получал. А теперь давай-ка прикинем, когда и где бы нам встретиться за ланчем. Мы с тобой этой осенью крепко подружимся. Это я тебе обещаю. Но пойдем, ты хотя бы поздороваешься с моим Джеком.

Джек стоял в дверях, ведущих в гостиную, и весело смеялся, заигрывая с девицей по имени Дженерос[149], которая, судя по ее виду, ни капли своему имени не соответствовала. С десяти шагов было видно, что она из тех, что прядут пряжу за счет богатого дружка. Мы с Джеком поздоровались, он представил меня этой особе, и я тут же с тоской подумала, сколько мне придется болтать с ними ни о чем, прежде чем можно будет под каким-нибудь вежливым предлогом отсюда убраться.

– Вернись к началу, – сказал Джек своей собеседнице. – Это же просто потрясающе!

– Хорошо, – вздохнула та с этакой привычной усталостью – казалось, всемирная скука родилась с ней в один день, – и повернулась ко мне: – Вы знакомы с Ивлин и Тинкером?

– Она в тот злополучный день была вместе с ними в машине, – сказала Битси.

– В таком случае вам это наверняка будет интересно.

Вернувшись из Европы, начала свой рассказ Дженерос, Тинкер и Ив приехали на уик-энд в Вайлэвей и поселились в одном из гостевых домиков. А утром, когда все пошли купаться, Тинкер увидел «Сплендид» и просто в нее влюбился.

– «Сплендид» – это ял, он Холли принадлежит, – пояснил Джек.

– Это не просто ял, это его дитя, – поправила Дженерос. – Холли специально оставил его у причала, и он там качался на волнах, а все ходили вокруг и восторженно ахали. В общем, ваш друг тоже все ходил и смотрел на лодку, такой весь отрешенный, а Холли ему и говорит: Почему бы вам вдвоем не прокатиться? Господи, да Холли легче сгореть дотла, как Атланта[150], чем свою драгоценную лодку кому-то одолжить! Оказывается, они с Тинкером заранее сговорились, понимаете? Немного поплавать у причала, постепенно отплывая все дальше и дальше как бы случайно, по беспечности. Они в яле даже бутылку шампанского припрятали и фаршированного цыпленка.

– И о чем это свидетельствует? – сказал Джек.

– О том, что кое-кто признал себя побежденным, – подхватила Битси.

И меня снова охватила та неприятная слабость, а в лицо бросилась кровь, окрасив скулы неярким румянцем. Тело порой способно мгновенно выставить напоказ любые наши сокровенные переживания; и это, надо сказать, было для меня одним из самых неприятных ощущений – я каждый раз ломала голову, какой эволюционной цели может служить подобная реакция моего организма.

Джек вскинул вверх воображаемую трубу и торжествующе пропел марш: тра-та-та-та! Все засмеялись.

– А вот теперь самое интересное, – сказал Джек, подталкивая Дженерос.

– Холли предполагал, что они поплавают часок и вернутся, но они не вернулись и шесть часов спустя. Холли начал беспокоиться и даже высказывал предположение, что они удрали в Мексику. А потом к причалу подошла рыбацкая плоскодонка, и в ней было двое сорванцов, которые рассказали, что видели «Сплендид» – она села на мель возле песчаной косы – и парень в ней пообещал им двадцать долларов, если они найдут ему буксир.

– Спаси нас, Господи, от романтиков, – сказала Битси.

И тут через весь зал промчался кто-то, дико тараща глаза и задыхаясь от смеха, и заорал:

– Они уже причаливают! Их ведут на буксире рыбаки, что лобстеров ловят!

– Ну, на это непременно надо посмотреть, – сказал Джек, и все следом за ним ринулись на террасу.

Я же, воспользовавшись подходящим моментом, ринулась к входным дверям.

Наверное, я все еще пребывала в состоянии некоторого шока, хотя и слегка смягченного. Бог его знает, почему я так разволновалась. А ведь Анна еще несколько месяцев назад это предсказывала. Да и Висс тоже. Да и толпа собравшихся в Вайлэвей гостей, казалось, ожидала именно этого, потому все и бросились к причалам для импровизированного празднования.

Ожидая, когда принесут мое пальто, я оглянулась в сторону гостиной, уже практически опустевшей. Даже самые последние разини устремились к французским дверям, ведущим на террасу. Лишь один мужчина в белом смокинге – он был чуть старше меня – стоял перед баром, сунув руки в карманы и был, казалось, охвачен некими мрачными размышлениями. Кто-то из гостей стремглав пронесся у него перед носом, схватил за горлышко бутылку вина и снова бросился к дверям, по дороге перевернув вазон с древовидной гортензией. Человек в белом смокинге наблюдал за ним с выражением глубочайшего разочарования.

Лакей принес мне пальто, и я поблагодарила его, лишь мгновением позже осознав, что тоже, как и те студенты колледжа в самом начале вечера, на этого человека даже не посмотрела.

– Неужели вы так скоро хотите нас покинуть?

Это был старый мистер Холлингзуорт, который вошел через дверь, ведущую прямо на подъездную дорожку.

– Я чудесно провела время, мистер Холлингзуорт. Вы все так замечательно устроили. И были так добры, что меня пригласили. Но, боюсь, погода меняется, а на меня это всегда очень плохо действует.

– О, как жаль это слышать. Вы живете где-то поблизости?

– Нет. Но я легко доберусь до станции и сяду на поезд, идущий прямо в центр города. Я как раз хотела попросить кого-нибудь вызвать мне такси.

– Ну что вы, моя дорогая, об этом и речи не может быть!

Он оглянулся в сторону гостиной и окликнул кого-то:

– Вэлентайн!

Обернулся тот молодой мужчина в белом смокинге. У него были светлые волосы и открытое привлекательное лицо с чрезвычайно серьезным выражением; мне он показался чем-то средним между авиатором и судьей. Вынув руки из карманов, он быстрым шагом подошел к мистеру Холлингзуорту.

– Да, отец?

– Ты наверняка помнишь мисс Контент, приятельницу Уоллеса? Она неважно себя чувствует и хотела бы вернуться в город. Ты не мог бы отвезти ее на станцию?

– Конечно, я отвезу.

– Тогда, может, тебе лучше взять «Спайдер»?

Снаружи сентябрьский ветер, как это обычно и бывает на День труда, срывал с деревьев желтую листву. Казалось, вот-вот пойдет дождь. Видимо, подумала я, остаток уик-энда гостям придется провести за криббеджем[151] и чаем под музыку хлопающих входных дверей, затянутых сеткой. Закроются казино, на теннисных площадках уберут сетки, а маленькие шлюпки вытащат на берег, поставив точку в их вольной жизни, как взрослые ставят точку в мечтах девочек-подростков…

Мы прошли по усыпанной белым гравием подъездной дорожке к гаражу на шесть автомобилей. «Спайдер» оказался двухместным автомобилем, красным, как пожарная машина. Мой спутник равнодушно прошел мимо, явно предпочитая могучий черный «Кадиллак» 1936 года.

Вдоль дорожки прямо на траве выстроились, должно быть, штук сто различных автомобилей. Одна из них стояла с включенными фарами и открытыми дверцами, внутри играло радио, а на крыше лежали рядышком мужчина и женщина и курили. Вэлентайн бросил в их сторону взгляд, исполненный того же глубокого разочарования, каким он одарил того типа, что унес со стола бутылку вина, схватив ее за горлышко. Когда мы выехали из усадьбы, он повернул направо, к Почтовой улице, и я удивленно спросила:

– А разве к станции не налево?

– Налево. Но я вас прямо в город отвезу, – сказал он.

– Вам совершенно не обязательно это делать.

– Мне все равно туда нужно. Хотя бы потому, что у меня назначена встреча.

У меня были сильные сомнения в том, что у него действительно назначена встреча, но в город он поехал явно не для того, чтобы просто провести время со мной. Он спокойно вел машину, а на меня даже не смотрел, даже разговор со мной не потрудился завести. И это было просто отлично. Похоже, мы с ним оба вызвались бы и бешеную собаку выгулять, лишь бы убраться с той вечеринки.

Впрочем, через сколько-то миль он попросил меня пошарить в бардачке и достать ему блокнот и ручку. Затем, пристроив блокнот на приборной доске, он что-то записал для себя, вырвал листок с записью и сунул его в карман смокинга.

– Спасибо, – сказал он, снова передавая мне блокнот.

Затем, видимо, чтобы предотвратить возможность бессмысленной болтовни, он включил радиоприемник. Там наигрывали какой-то свинг. Он еще покрутил колесико настройки, немного помедлил, слушая некую балладу, еще покрутил, остановился на речи Рузвельта и снова вернулся к балладе. Это оказалась Билли Холлидей, поющая «Осень в Нью-Йорке».

Осень в Нью-Йорке,

Чем так она манит?

Осень в Нью-Йорке,

Позовет, не обманет,

Подарит пронзительность

Первой ночи любви…

Написанная иммигрантом из Белоруссии, взявшим имя Вернон Дьюк, «Осень в Нью-Йорке» практически с первого исполнения стала джазовым стандартом. И затем в течение пятнадцати лет исследованием ее музыкальных и сентиментальных возможностей занимались Чарли Паркер, Сара Вон, Луис Армстронг и Элла Фицджеральд. А через двадцать пять лет стали появляться интерпретации интерпретаций, созданные Четом Бейкером, Сонни Ститтом, Фрэнком Синатрой, Бадом Пауэллом и Оскаром Петерсоном. И казалось, что тот вопрос, который песня задает нам об осени в Нью-Йорке, мы могли бы задать и ей: Чем она так манит?

По-видимому, одно из этих манящих свойств было связано с тем, что у каждого большого города свое романтическое время года. И в это время – один раз в год – все самые яркие его особенности, архитектурные, культурные или садоводческие, как бы выстраиваются в ряд подобно параду планет в нашей Солнечной системе, и тогда мужчин и женщин, всего лишь случайно, мимолетно встретившихся на перекрестке, охватывает необычное острое чувство некоего романтического обещания. Так бывает, например, на Рождество в Вене или в апреле в Париже.

А у жителей Нью-Йорка это случается осенью. Наступает сентябрь, и в воздухе разливается парадоксальное ощущение вновь наступившей юности, несмотря на то, что дни стали значительно короче, и листья опадают под серыми осенними дождями, и ты испытываешь даже некое облегчение, оттого что позади остались длинные летние дни.

Все это – яркость толп

И облаков мерцанье,

И улицы на дне стальных каньонов —

Мне говорит: ты дома…

Ах, осень в Нью-Йорке

Как обещание новой любви.

Да, осенью 1938 года тысячи жителей Нью-Йорка будут очарованы этой песней. Сидя в джаз-барах или ужиная в клубах, люди, уже потрепанные жизнью или, наоборот, пребывающие на вершине своего благополучия, будут кивать головой в такт мелодии, с улыбкой признавая, что тот белорусский иммигрант понял все на удивление правильно, ибо осень в Нью-Йорке, несмотря на приближающуюся зиму, как ни странно, обещает человеку новое бурное романтическое чувство и заставляет его смотреть в небо над Манхэттеном помолодевшими глазами, повторяя про себя: Как же хорошо снова пережить такое!

Но все же приходится спросить себя: если уж это такая бодрящая песня, то почему ее так хорошо и грустно поет Билли Холлидей?

* * *

Когда ранним утром во вторник я поднялась на наш этаж, то впервые заметила, что кабина лифта, как и письменный стол в кабинете Мэйсона Тейта, сделана из стекла. Этажом ниже двигались какие-то балки из нержавеющей стали, словно рычаги разводного моста, а в верхней части лифтовой шахты на высоте тридцати этажей виднелся квадрат голубого неба. На панели передо мной сияли две блестящие серебряные кнопки. На одной было написано «Сейчас», на другой – «Никогда».

Было семь часов утра, и в нашем зале было пусто. На моем столе лежало составленное мной письмо агенту Бетт Дэвис; все недочеты в тексте были тщательно выверены и исправлены. Я еще раз перечитала письмо и вставила в машинку чистый лист бумаги. Оба варианта письма – исправленный и новый – я оставила на столе у мистера Тейта, а сверху положила написанную от руки записку о том, что в связи с его напряженным графиком я взяла на себя смелость и подготовила второй вариант письма.

Мистер Тейт вызвал меня лишь под самый конец рабочего дня. Когда я вошла, оба варианта письма лежали перед ним на столе, но ни один из них не был подписан. Даже не предложив мне сесть, Тейт осмотрел меня с головы до ног, точно примерную студентку, которую поймал, когда она выскальзывала из спальни общежития после отбоя. Что, в общем-то, до некоторой степени и впрямь соответствовало истинному положению дел.

– Расскажите мне о ситуации на вашем личном фронте, Контент, – наконец потребовал он.

– Извините, мистер Тейт, но что именно вас интересует?

Он откинулся на спинку стула.

– Насколько я понимаю, вы не замужем. А вам вообще-то мужчины нравятся? Или, может, у вас где-то дети спрятаны? Или, может, вы младших братьев и сестер воспитываете?

– Да. Да. Нет. Нет.

Мистер Тейт холодно улыбнулся.

– А каковы ваши жизненные устремления?

– Они постоянно эволюционируют.

Он покивал. Потом показал мне оттиск какой-то статьи, лежавший у него на столе.

– Это нечто, написанное мистером Кэботом. Вы какие-нибудь его статьи читали?

– Кое-что читала.

– Как бы вы их охарактеризовали? Стилистически, я имею в виду.

Несмотря на несколько странную, излишне многословную форму вопроса, мне показалось, что сам мистер Тейт в целом относится к работам Кэбота одобрительно. Кэбот обладал настоящим даром делать интересные материалы, инстинктивно смешивая светские сплетни и вполне реальные истории, а еще он, по-моему, был весьма удачливым интервьюером – умел настолько очаровывать людей, что те сами отвечали на вопросы, которые им лучше было бы оставить вообще без ответа.

– Я думаю, что он читал слишком много Генри Джеймса, – сказала я.

Тейт еще пару секунд покивал. Потом подал мне набросок статьи.

– Посмотрите, не удастся ли вам сделать так, чтобы его текст зазвучал иначе и стал больше похож на Хемингуэя.

Глава семнадцатая

Специальный выпуск! Специальный выпуск! Читайте об этом все![152]

Две ночи спустя мне приснился некий совершенно неуместный в сентябре снег. Он был похож на пепел и с безмятежным спокойствием засыпал и городские многоквартирные дома, и увеселительные заведения Кони-Айленда, и ярко окрашенные купола той церкви, где венчались мои дедушка с бабушкой. А я, стоя на крыльце этой церкви, тянулась к ее дверям – таким синим, словно они были высечены из небесной тверди. А где-то сбоку, почти вне поля моего зрения, промелькнула моя мать, двадцатидвухлетняя, с волосами, тщательно забранными за уши заколками, и почему-то с сумкой вора-медвежатника в руках; она быстро посмотрела налево, потом направо и, повернув за угол, бегом бросилась ко мне. Я как раз хотела постучаться в дверь, но тут дверь сама застучала…

– Откройте, полиция, – услышала я чей-то усталый голос.

…

Часы показывали два часа ночи. Я накинула халат и чуточку приоткрыла дверь. На лестничной площадке стоял упитанный коп в обычной коричневой форме.

– Извините, что разбудил, – сказал он, явно не чувствуя за собой никакой вины. – Сержант Финнеран. А это детектив Тилсон.

Я, должно быть, не сразу услышала, как они ко мне стучатся, потому что Тилсон, утомившись, устроился на ступеньке и с мрачным видом изучал собственные ногти.

– Не возражаете, если мы войдем?

– Нет, конечно. Входите, пожалуйста.

– Вам известна некая Кэтрин Контент?

– Конечно, – сказала я.

– Она здесь проживает?

Я плотнее запахнула халат.

– Да.

– В одной квартире с вами?

– Нет… Она – это я.

Финнеран посмотрел на Тилсона, и тот наконец оторвал взгляд от своих ногтей; видимо, я все-таки вызвала у него какой-то интерес.

– Слушайте, ребята, – спросила я, – а в чем, собственно, дело?

В здании полицейского участка стояла тишина. Тилсон и Финнеран провели меня по черной лестнице в какой-то узкий коридор, и молодой полицейский открыл стальную дверь, ведущую к камерам предварительного заключения. В воздухе стояла застарелая вонь плесени и мочи. На голой койке, даже без одеяла, лежала Ив, похожая на старую тряпичную куклу. На ней было маленькое черное платье, а поверх него она надела мою молодежную куртку, ту самую, что была на ней в день автокатастрофы.

По словам Тилсона, она, видимо, забрела в какой-то переулок на Бликер-стрит и там, будучи сильно пьяной, отключилась. Когда ее нашел один из патрульных, при ней не оказалось ни сумочки, ни кошелька, но в кармане куртки они нашли – хотите верьте, хотите нет – мою библиотечную карточку.

– Это она? – спросил Тилсон.

– Она.

– Вы сказали, что она живет в верхнем городе. Как вы думаете, что она делала в окрестностях Бликер-стрит?

– Она любит джаз.

– Джаз все любят, – философски заметил Финнеран.

Я подошла к двери в камеру, ожидая, пока Тилсон отопрет замок.

– Сержант, – сказал он Финнерану, – позовите женщину, пусть для начала отведет ее в душ. А вы, мисс Контент, пожалуйста, пройдемте со мной.

И Тилсон снова повел меня наверх в какую-то маленькую комнатку без окон, где были только стол и стулья. Это помещение явно предназначалось для допросов. Тилсон куда-то сходил и принес нам по бумажному стаканчику с кофе. Потом сел, откинулся на спинку стула и спросил:

– Итак, откуда вы знаете эту…

– Ив.

– Верно. Ивлин Росс.

– Мы вместе снимали комнату в пансионе.

– Вот как? Когда же это было?

– Мы вместе жили там до января этого года.

Вошел Финнеран. Кивнул Тилсону в знак того, что поручение выполнено, и встал, подпирая стену.

– Итак, пойдем дальше, – сказал Тилсон. – Когда офицер полиции Мэки обнаружил вашу подругу в том переулке, она не захотела назвать ему свое имя. Как вы думаете, почему?

– Возможно, он недостаточно вежливо ее попросил.

Тилсон улыбнулся.

– Чем занимается ваша подруга?

– В данный момент она не работает.

– А как насчет вас?

– Я работаю секретарем.

Тилсон приподнял кисти рук и, шевеля в воздухе пальцами, изобразил, что печатает на машинке.

– Именно так.

– Так что же с ней случилось?

– Случилось?

– Ну, вы же меня поняли. Откуда у нее эти шрамы?

– Она попала в автокатастрофу.

– Должно быть, чересчур гнала?

– Нет. Нас сзади ударил грузовик. И она вылетела через ветровое стекло.

– Так вы что, тоже были в том автомобиле?!

– Совершенно верно.

– А если я назову вам такого человека, как Билли Бауерз? Вам это имя что-нибудь говорит?

– Нет. А должно?

– Ну а Джеронимо Шаффер?

– Нет.

– О’кей, Кэти. Могу я называть вас Кэти?

– Как угодно, только не Кэти.

– О’кей, тогда Кейт. Вы, кажется, умница.

– Спасибо.

– Но я, к сожалению, далеко не впервые вижу, как девушки кончают именно так, как ваша подруга.

– Напиваются в стельку?

– Не только. Порой их еще и избивают. Иногда нос ломают, а иногда…

Он сделал выразительную паузу, явно намереваясь далее перечислять различные тяжкие увечья, но я с улыбкой заметила:

– В данном случае вы довольно далеки от истинного положения дел.

– Возможно. Но девушка может влипнуть в такое… Нет, я все понимаю. Я знаю, что она хочет всего лишь заработать себе на жизнь. Как и все мы. Ей и в голову не приходит, чем для нее могут закончиться подобные развлечения. С другой стороны, кому это может заранее в голову прийти? У всех у них мечты исполнены благоразумия, верно?

Финнеран проворчал нечто одобрительное в знак того, что оценил изящество формулировки Тилсона.

Когда меня снова привели в приемную участка, Ив уже сидела там на скамье, и возле нее стояла женщина-полицейский. Она же помогла мне усадить Ив в такси, а Тилсон и Финнеран, сунув руки в карманы, наблюдали за нами с крыльца. Когда мы отъехали, Ив затрубила не открывая глаз.

– Ив, что происходит?

Она захихикала, как девчонка, потом завопила:

– Специальный выпуск! Специальный выпуск! Читайте об этом все!

А потом прислонилась к моему плечу, замурлыкала и уснула.

Выглядела она совершенно измученной. И я ласково погладила ее по голове, как ребенка. Волосы у нее были еще влажные после душа в участке.

На Одиннадцатой улице я дала таксисту лишний доллар, чтобы он помог мне поднять ее по лестнице. Мы положили ее на кровать; ноги свисали с матраса. Затем я позвонила в «Бересфорд», но в квартире Тинкера никто не отвечал, и я занялась Ив: принесла из кухни кастрюлю горячей воды, вымыла ей ноги, сняла с нее платье и уложила прямо в шикарном лифчике, который наверняка стоил больше, чем весь мой гардероб вместе с туфлями.

В полиции дежурный велел мне поставить подпись под перечнем вещей Ив, а затем с негромким стуком вытряхнул из большого конверта на стол некий предмет. Это было обручальное кольцо с бриллиантом такой величины, что на его поверхности можно было на коньках кататься. Стоило мне взять это кольцо в руки, и они сразу же стали мокрыми от пота. То же самое случилось и сейчас, когда я вынула кольцо из кармана и положила на кухонный стол. А свою старую куртку я попросту выбросила в мусорное ведро.

Глядя на спящую Ив, я пыталась понять, что, черт побери, происходит. Почему она, пьяная в стельку, очутилась в этом глухом переулке? Куда подевались ее туфли? И где был Тинкер? Но, что бы там между ними ни случилось, сейчас Ив спала совершенно спокойно, дышала легко и свободно и в данный момент явно пребывала в мире с собой.

Наверное, думала я, такова исполненная особого значения ирония судьбы, что нам никогда в жизни не дано увидеть себя самих в состоянии подобного мирного сна. Мы можем разве что стать свидетелями процесса своего пробуждения, бросив взгляд в зеркало и увидев там отражение собственного лица, которое спросонья всегда кажется либо встревоженным, либо испуганным. Возможно, именно поэтому молодые родители так любят шпионить за собственными детьми, когда те крепко спят.

* * *

Утром, когда мы пили кофе и ели яичницу с табаско, Ив пребывала в весьма болтливом настроении – она без умолку рассказывала мне, какая была скука, пока они торчали на юге Франции, где дома ужасно старомодные, прямо какие-то заплесневелые, а пляжи битком забиты, ступить некуда, да еще и эта Висс устраивала сцены по поводу каждого фон Того или фон Этого. В общем, сказала Ив, если бы не замечательные французские круассаны и казино, я бы пешком домой ушла.

Я не мешала ей нести всю эту чушь, пусть выговорится, но когда она спросила, как у меня дела на работе, я вынула из кармана кольцо с бриллиантом и подтолкнула его к ней через стол.

– Ах да, – спохватилась она. – Мы это обсуждаем?

– Ну, наверное.

Она кивнула, пожала плечами и небрежно сообщила:

– Тинкер сделал мне предложение.

– Это замечательно, Ив. Поздравляю.

На лице у нее отразилось изумление.

– Ты что, шутишь? Ради бога, Кейти, перестань. Я его предложение не приняла.

И она ввела меня в курс дела, обо всем рассказав подробно. Сначала все было в точности так, как и в знаменитом «анекдоте» Дженерос: Тинкер действительно попросил у приятеля ял и вывез ее в открытое море, захватив с собой шампанское и цыпленка. Перекусив, они решили искупаться, всласть поплавали, вылезли, вытерлись, оделись, а потом Тинкер, опустившись перед Ив на колено, вытащил из солонки спрятанное там обручальное кольцо. И, разумеется, она тут же ему отказала. На самом деле она сказала буквально следующее: Почему бы тебе просто не въехать вместе со мной в еще один фонарный столб?

Когда Тинкер протянул ей кольцо, она даже прикоснуться к нему не захотела, и он в итоге попросту всунул его ей в ладонь и крепко сжал ее пальцы в кулак. А потом снова настоятельно попросил, чтобы она еще раз хорошенько все обдумала. Только обдумывать ей было нечего. Вечером она преспокойно улеглась спать и спала сном младенца. А на заре проснулась, встала, запихнула кое-какие свои вещички в приготовленную с вечера сумку и потихоньку выскользнула из дома через заднюю дверь, когда Тинкер еще крепко спал.

Целеустремленная, решительная, всегда точно знающая, что именно она делает, Ив – как ее ни назови – никогда не переставала меня удивлять. Я вспоминала, как всего полгода назад Ив в роскошном белом платье, красиво раскинувшись на диване в апартаментах Тинкера, лениво растворяла барбитураты в стакане с тепловатым джином. После этой праздной передышки она заставила себя подняться и начала метаться по городу, скупая тряпки, и мы все наблюдали за этим с различной степенью восхищения, зависти и презрения, абсолютно убежденные, что она напрашивается на официальное предложение со стороны Тинкера. И все это время она ждала, затаившись, как кошка в траве у амбара, когда каждый выскажет в ее адрес свою самодовольную и недальновидную оценку.

– Жаль, что тебя там не было, – сказала она с грустной улыбкой. – Мне кажется, ты бы просто описалась от восторга. Представляешь, он ведь целую неделю готовился к воспроизведению передо мной всех необходимых слов и телодвижений, а как только я сказала «нет», сразу направил яхту своего приятеля прямо на отмель. Он просто не знал, как ему теперь поступить с самим собой. И, наверное, сотню раз входил и выходил из каюты – все искал ружье с сигнальными ракетами. Потом спустил паруса. Взобрался на мачту. Он даже слез в воду и попытался толкнуть яхту.

– А ты что делала?

– А я просто лежала на палубе, допивая шампанское, и слушала свист ветра, хлопанье парусов, плеск волн…

Вспоминая об этом, Ив тщательно намазывала маслом кусочек тоста, и выражение лица у нее было почти мечтательное.

– Знаешь, это были для меня, пожалуй, первые три часа покоя за минувшие шесть месяцев, – призналась она и воткнула нож в масло, точно бандерилью в бок быка. – Но самое смешное, пожалуй, в том, что мы друг другу даже не нравимся.

– Да ладно.

– Ты же прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ну, мы действительно неплохо развлеклись. Но по большей части он мне говорил про картофель, а я ему про картошку[153].

– И ты считаешь, что Тинкер тоже так воспринимает ваши отношения?

– Да, и даже больше того.

– Тогда зачем же он сделал тебе предложение?

Ив отпила глоток кофе, мрачно посмотрела на чашку и спросила:

– Как ты насчет того, чтобы по этому поводу повеселиться?

– Да пожалуйста! Но мне через полчаса на работу.

Она встала, отыскала в кухонном шкафу маленькую бутылку виски, сердито плеснула себе в чашку и снова села. Потом вдруг попыталась сменить тему:

– Откуда ты, черт побери, взяла столько книг?

– Это потом, сестренка, не спеши. Я тебя серьезно спрашиваю: если у вас что картофель, что картошка, то почему же он все-таки предложил тебе выйти за него замуж?

Ив пожала плечами, поставила чашку на стол. Потом все-таки сказала:

– Это была моя ошибка. Я забеременела и сказала ему об этом, когда мы уже в Англию приехали. А надо было держать язык за зубами. Если уж он постоянно меня раздражал, когда я еще только из больницы вышла, то легко можно себе представить, как он мне осточертел впоследствии.

Ив закурила и, откинув голову назад, выпустила в потолок струю дыма. Потом сказала, сокрушенно качая головой:

– Надо быть осторожней с парнями, которые считают, будто что-то тебе должны. Именно они-то в итоге и способны свести тебя с ума.

– Ну и как ты теперь собираешься поступить?

– Со своей жизнью?

– Нет. С ребенком.

– О, так я еще в Париже об этом позаботилась. А ему просто не стала ничего говорить. Я собиралась сделать все втихую, но в итоге мне пришлось сделать так, чтобы он об этом узнал.

Какое-то время мы молчали. Потом я встала и начала убирать со стола.

– У меня не было выбора, – пояснила Ив. – Он загнал меня в угол. Мы были в миле от берега.

Я, не отвечая, включила воду над раковиной.

– Кейти. Если ты сейчас начнешь мыть эти чертовы тарелки, как моя мать, я просто выброшусь из окна.

Я вернулась на прежнее место, и она, протянув над столом руку, стиснула мои пальцы.

– Не надо смотреть на меня так, будто я страшно тебя разочаровала. Мне этого не вынести. Я выдержу это от кого угодно – только не от тебя!

– Ты просто застала меня врасплох.

– Ну, это я заметила. Но и ты должна меня понять. Меня ведь в семье воспитывали так, чтобы я, став взрослой, рожала и растила детей, кормила свиней, сеяла кукурузу и благодарила за это счастье доброго Боженьку. Но после той злосчастной аварии я уяснила для себя кое-что весьма важное. И мне очень даже нравится пребывать по эту сторону ветрового стекла.

Именно так она и раньше всегда говорила: она была готова терпеть чье угодно влияние, но до тех пор, пока этот кто-то не попытается прижать ее к ногтю.

Склонив голову набок, Ив пристально вгляделась в мое лицо.

– Ну что, Кейти, готова ты с моей позицией примириться?

– Конечно.

– Даже притом что я гребаная католичка?

Я рассмеялась.

– Да. Я прекрасно знаю, что ты гребаная католичка.

Она затушила окурок и снова потянулась за сигаретой. В пачке осталась всего одна, но Ив вытащила ее, закурила, бросила спичку через плечо и протянула раскуренную сигарету мне, точно индейский вождь трубку мира предводителю соперничающего племени. Я сделала затяжку и вернула ей сигарету. Так мы и продолжали молча курить, передавая друг другу последнюю сигарету.

– А сейчас ты что собираешься делать? – наконец спросила я.

– Не знаю. «Бересфорд» пока что в полном моем распоряжении, но я не собираюсь там оставаться. Родители давно уже уговаривают меня вернуться домой, и я, возможно, все-таки нанесу им визит.

– А что собирается делать Тинкер?

– Он сказал, что, возможно, вернется в Европу.

– Чтобы воевать с фашистами в Испании?

Ив уставилась на меня, словно не веря собственным глазам. Потом рассмеялась и воскликнула:

– Черт побери, сестренка! Если он и собирается воевать, так только с волнами на Лазурном Берегу!

* * *

Через три дня вечером, когда я уже раздевалась, собираясь лечь в постель, зазвонил телефон.

Все время после того, как у меня побывала Ив, я его ждала – этого позднего звонка, когда Нью-Йорк погружен во тьму, а солнце встает где-то за тысячу миль отсюда над кобальтовым морем. Этот телефонный звонок – если бы не та случайная замерзшая лужа на Парк-авеню, на которой занесло молочный фургон, – мог прозвучать и полгода назад, и даже целую жизнь. Сердце мое сразу забилось. Я снова быстро надела через голову рубашку и сняла трубку.

– Алло?

Но, увы, услышала полузнакомый голос старого усталого аристократа.

– Это Кэтрин?

– …мистер Росс?

– Простите, что беспокою вас так поздно, Кэтрин. Я просто хотел спросить, не знаете ли вы, случайно…

И на том конце трубки воцарилось молчание, в котором прямо-таки слышались двадцать лет достойного воспитания и несколько сотен миль от Индианы до Нью-Йорка, которые тщетно пытаются совладать с эмоциями мистера Росса.

– Мистер Росс?

– Извините. Мне, наверное, следовало бы объясниться. По всей видимости, отношения Ив с этим молодым человеком, с Тинкером, подходят к концу…

– Да. Мы виделись с Ив несколько дней назад, и она мне все рассказала.

– А, хорошо. Я… Дело в том, что мы с Сарой… получили от нее телеграмму, в которой она написала, что приезжает домой. Мы поехали ее встречать, однако в поезде ее не оказалось. Сперва мы решили, что случайно пропустили ее, стоя на перроне. Но ее не было ни в ресторане, ни в комнате ожидания, и мы пошли к начальнику станции, желая узнать, была ли она в списке пассажиров. Он не хотел нам говорить. Утверждал, что это якобы противоречит их установкам, правилам вежливости и так далее. Но потом все же сообщил, что Ивлин действительно села на этот поезд в Нью-Йорке. Как видите, в поезде-то она ехала, но на нашей станции просто не сошла. Затем мы несколько дней пытались дозвониться до проводника, который, как оказалось, к этому времени уже побывал в Денвере и направлялся назад, на восток. Но Ив он запомнил – из-за того шрама, разумеется. И он нам сказал, что, когда поезд еще только подъезжал к Чикаго, она заплатила, сколько требовалось, чтобы продлить свой билет. И поехала дальше, в Лос-Анджелес.

Мистер Росс умолк и некоторое время собирался с силами. Потом сказал:

– Как вы понимаете, Кэтрин, мы всем этим попросту обескуражены. Я пытался дозвониться до Тинкера, но он, похоже, уехал за границу.

– Мистер Росс, я просто не знаю, что вам сказать.

– Кэтрин, я бы никогда не стал просить вас нарушить обещание, данное моей дочери. Если Ив не хочет, чтобы мы знали, где она находится, я готов это принять. В конце концов, она взрослая женщина и вольна сама выбирать свой путь. Но ведь мы ее родители. Вы тоже когда-нибудь поймете, что это такое. Мы не хотим совать нос в ее дела. Мы всего лишь хотим убедиться, что с ней все в порядке.

– Мистер Росс, если бы я знала, где Ив, я бы вам сказала! Даже если б она заставила меня дать ей клятву молчания.

Мистер Росс лишь коротко вздохнул – у меня чуть сердце не разорвалось, таким сдержанным и еле слышным был этот вздох.

Я хорошо представляла себе, как все это выглядело: супруги Росс наверняка встали на рассвете, чтобы вовремя добраться до Чикаго, и даже радио, скорее всего, по дороге не слушали, а лишь время от времени обменивались краткими фразами – но вовсе не потому, что, как это часто бывает в семейной жизни, время превратило их в чужих людей, а всего лишь потому, что сейчас как никогда были близки в испытываемых ими чувствах; они как бы существовали сейчас внутри того объединяющего их ощущения, которое из горького внезапно превратилось в сладкое, ибо их столь храбрая и самоуверенная дочь оказалась так больно ранена Нью-Йорком, что наконец-то решила вернуться домой. И вот они, одетые, как к воскресной службе, прошли через вращающиеся двери вокзала и стали пробираться сквозь густую толпу куда более демократично одетых отъезжающих и только что прибывших людей; они, конечно, немного волновались, но в целом пребывали в приподнятом настроении: ведь самую главную свою миссию они выполнили до конца – а это было важно не только для них, родителей, но и для их отпрысков. Какая же, наверное, пустота возникла в их душах, когда они поняли, что дочь не только не собиралась сходить с поезда, но даже показаться им не захотела.

Ив сойдет с поезда в совсем другом городе, за тысячу миль от Чикаго, и тамошний железнодорожный вокзал покажется ей наполненным светом и цветом, поскольку его архитектура куда больше соответствует оптимистичному современному стилю Запада, чем мрачные, похожие на промышленные предприятия американские вокзалы Востока. У нее не будет с собой чемодана, который еще нужно забрать у носильщика, и она, сильно прихрамывая, выйдет прямо на широкую обсаженную пальмами улицу, не имея перед собой никакой конкретной цели, не зная, куда ей двигаться дальше. И выглядеть она будет как некая старлетка, явившаяся сюда из некой куда более суровой и куда менее снисходительной страны.

Меня охватила волна горячего сочувствия к мистеру Россу.

– Я уж подумываю, не нанять ли мне какого-нибудь детектива, чтобы он ее отыскал, – сказал мистер Росс, явно не уверенный, будет ли подобный шаг правильным. – Она кого-нибудь в Лос-Анджелесе знает?

– Нет, мистер Росс. По-моему, у нее во всей Калифорнии нет ни одного знакомого.

Зато, если мистер Росс и впрямь собирается нанять детектива, подумала я, у меня для него найдется кое-какой дельный совет. Я скажу, что в первую очередь следует обойти все ломбарды и магазины, берущие вещи под залог, на расстоянии десяти кварталов от железнодорожного вокзала, ибо в одном из них вполне могли заложить или продать такие запоминающиеся украшения, как обручальное кольцо с крупным бриллиантом и одинокую бриллиантовую сережку из разрозненной пары – потому что именно в таком месте и начался новый этап жизни Ивлин Росс.

На следующий вечер мистер Росс снова позвонил. На сей раз он никаких вопросов не задавал и сразу сказал, что звонит лишь для того, чтобы сообщить мне последние новости: оказывается, он успел с утра побеседовать кое с кем из девушек, проживающих в пансионе миссис Мартингейл, но ни одна из них никаких известий от Ив не имела. Он также связался с Отделом пропавших и разыскиваемых людей в Лос-Анджелесе, но там, едва узнав, что Ив совершеннолетняя и сама купила себе билет, ему сразу же объяснили, что по закону она не относится ни к пропавшим, ни к разыскиваемым. Чтобы утешить миссис Росс, отец Ив проверил также все больницы и пункты скорой помощи.

Каково же было миссис Росс? Она, по его словам, стала похожа на человека, который оплакивает покойного, только еще хуже. Когда мать оплакивает умершую дочь, она печалится о том, что будущего у ее дочери уже нет и никогда не будет, зато она может найти утешение в воспоминаниях о прошлом, о тех днях, когда они были так близки. Но когда твоя дочь от тебя убегает, не желая даже увидеться с тобой, то самые нежные, полные любви воспоминания как раз и приходится отложить; а будущее твоей дочери, вполне живой и благополучной, все больше отдаляется от тебя подобно волне, отступающей во время отлива все дальше в море.

В третий раз мистер Росс позвонил просто так, никаких новостей, собственно, у него не было. Он сказал, что, перечитывая некоторые письма Ив (в поисках упоминаний о ее друзьях, которые могли бы ему помочь), наткнулся на то письмо, в котором Ив описывала первую встречу и знакомство со мной: Прошлым вечером я опрокинула тарелку с лапшой на одну из наших девушек; и оказалось, что она просто классная! Мы с мистером Россом от души над этим посмеялись, и он спросил:

– Я уж совсем и позабыл, что Ив сперва снимала отдельную комнату. Когда же вы с ней решили вместе-то поселиться?

И тут я поняла, в какое трудное положение сама себя поставила.

Дело в том, что мистер Росс и сам пребывал в похоронном настроении, но обязан был казаться сильным ради жены. Вот он и подыскивал себе такого собеседника, с которым мог бы предаться воспоминаниям. Этот человек должен был хорошо знать Ив, но находиться на безопасном расстоянии от мистера и миссис Росс. Я на эту роль подходила просто идеально.

Мне не хотелось оказаться немилосердной, да и короткие беседы с мистером Россом не были для меня таким уж неудобством, но сколько подобных разговоров еще последует? Насколько я знала, он во всем довольно медлителен: то есть медленно заводится и медленно успокаивается. Или, что еще хуже, принадлежит к числу тех, кто готов бесконечно долго лелеять свое горе, а не отпустить его. И как же мне в итоге выбираться из этой ситуации? Я, разумеется, не собиралась вообще не отвечать на его телефонные звонки. Но подумывала о том, что, может, стоило бы начать иной раз отвечать ему более грубо, чтобы до него наконец дошло?

Когда несколько вечеров спустя телефон снова зазвонил, я нетерпеливо сказала «Да?» таким тоном, словно одна моя рука уже сжимала брелок для ключей, а вторая была всунута в рукав пальто.

– Кейти?

…

– Тинкер?

– На какую-то секунду мне показалось, что я попал не туда, – сказал он. – Приятно снова услышать твой голос.

…

– Я виделась с Ив, – сказала я.

…

– Да, мне казалось, что ты вполне могла с ней увидеться. – Он как-то неискренне рассмеялся. – Я, конечно, здорово все напортил в 1938-м.

– Ты и все остальные.

– Нет. За свои поступки я отвечаю сам. Ибо с самой первой недели января каждое решение, которое я принял, оказалось неправильным. И, по-моему, довольно быстро Ив оказалась сыта мной по горло.

Точно печальную притчу он рассказывал мне, как во Франции приобрел привычку рано ложиться и вставать с восходом солнца, чтобы спокойно поплавать. Там были такие красивые восходы, гораздо красивее закатов, что он как-то спросил у Ив, не хочет ли она полюбоваться восходом с ним вместе. В ответ она стала пользоваться маской для сна и каждый день спала до полудня. А в самую последнюю ночь, когда Тинкер уже лег спать, она одна пошла в какое-то казино и играла в рулетку до пяти утра, а утром объявилась на подъездной дорожке с туфлями в руках как раз в то время, когда он собирался на пляж.

Тинкер рассказывал об этом так, словно это вызывало у обоих чувство досады и неловкости. Но у меня складывалось совсем иное впечатление. В каких бы границах ни существовали отношения Тинкера и Ив, сколь бы временными, неидеальными и непрочными эти отношения ни были, ни у одного из них не было причин унижаться из-за этой маленькой выдумки. Для меня, например, рассказ Тинкера о том, как он в одиночестве вставал на рассвете, чтобы полюбоваться восходом солнца, а потом предложил Ив разделить с ним это восхитительное зрелище, а также о том, что Ив все-таки появилась в самую последнюю минуту, чтобы пойти вместе с ним к морю, примчавшись для этого с другого конца города, где, собственно, и провела ночь, свидетельствовал как раз о самом лучшем, что в них обоих было.

В каждом из тех телефонных разговоров с Тинкером, которые я себе раньше воображала, он звучал по-разному. Он мог казаться мне сломленным. Или смущенным. Или кающимся. Но всегда был неспокойным, словно взбудораженным чем-то, словно только что на полной скорости влился в круг участников некоего незаконного соревнования, им же самим и устроенного. Но теперь, когда я действительно слышала в телефонной трубке его голос, он звучал абсолютно спокойно. Хотя все же чувствовалось, что Тинкер был виноват и наказан. И тем не менее голос его лился ровно и свободно. Я всегда замечала, что Тинкер отлично владеет своим голосом, и даже немного ему в этом завидовала. Лишь через какое-то время я поняла: спокойствие голоса Тинкера связано с тем, что он в данный момент явно испытывает облегчение. Голос его звучал как у человека, который сидит на бордюрном камне в незнакомом городе возле гостиницы, в которой только что случился пожар, и понимает, что потерял там почти все, кроме собственной жизни.

Но каким бы ни был голос Тинкера – надломленным, смущенным, расслабленным или исполненным облегчения, – сейчас он доносился не из-за океана. Я слышала его так же хорошо и отчетливо, как радиоприемник в собственной комнате.

– Тинкер, ты где?

Оказывается, он в полном одиночестве проживает в Адирондакских горах, в «лагере», принадлежащем Уолкоттам, и уже целую неделю занимается только тем, что гуляет по лесу, катается на гребной шлюпке по озеру и обдумывает то, что с ним произошло в минувшие полгода. Однако теперь его все сильней тревожит мысль о том, что если он немедленно с кем-нибудь не поговорит, то вполне может свихнуться. Он, собственно, и позвонил мне, чтобы узнать, не захочу ли я приехать в Адирондак на денек-другой. Или, может, даже на весь уик-энд – если я в пятницу после работы сразу сяду на поезд, то к вечеру буду уже там. И Тинкер принялся описывать мне этот удивительный дом и прелестное озеро, но я его остановила.

– Тинкер, – сказала я, – уговаривать меня вовсе не требуется.

Повесив трубку, я некоторое время стояла, глядя в окно и размышляя о том, не стоило ли мне все-таки отказаться. На той стороне нашего убогого двора, в доме напротив, виднелось пестрое лоскутное одеяло светящихся окон; и только этот свет отделял меня от сотни чужих жизней, от тех безмолвных существ, существование которых навечно лишено какой бы то ни было тайны, угрозы или магии. На самом деле, наверное, я знала Тинкера Грея не намного лучше, чем кого-то из этих людей, и все же мне отчего-то казалось, что я знаю его всю мою жизнь.

Я медленно прошла через комнату и вытащила из стопки британских романов «Большие надежды» Диккенса. Там, засунутое между страницами двадцатой главы, было спрятано письмо Тинкера с описанием маленькой заокеанской церкви, вдовы моряка, борца с корзиной ягод, и школьниц, смеявшихся как чайки, – в этом письме было некое имплицитное празднование банальности. Я сперва попыталась разгладить морщинки на писчей бумаге, похожей на ткань, а потом села и в сотый раз перечитала письмо.

Глава восемнадцатая

Сейчас и здесь

«Лагерь» Уолкоттов представлял собой двухэтажный особняк в стиле «Искусств и ремесел»[154]. В час ночи в полной темноте он был похож на крупного элегантного хищника, который вышел на берег, чтобы напиться.

Мы поднялись на крыльцо по пологим деревянным ступеням и вошли в просторную гостиную с камином из дикого камня, таким огромным, что внутри его, похоже, можно было бы выпрямиться во весь рост. Полы в доме были из некрашеных сосновых досок. Повсюду лежали ковры самых разнообразных оттенков красного, сотканные индейцами навахо. Довольно неуклюжие деревянные кресла были расставлены группами по два – по четыре, чтобы летом, во время большого сбора семьи, разные поколения Уолкоттов могли играть в карты, или читать книги, или собирать пазлы и при этом находиться как бы наедине с собой, но неподалеку от остальных. Все пространство гостиной было словно окутано теплым желтым светом от ламп со слюдяными абажурами. Я сразу вспомнила рассказы Уоллеса, который каждый год хотя бы несколько недель обязательно проводил в Адирондакских горах, потому что именно там чувствовал себя действительно дома – и нетрудно понять почему. Глядя на все это, легко было себе представить, где здесь обычно ставят рождественскую елку.

Тинкер тут же принялся с энтузиазмом рассказывать мне историю этого поместья, не забыв упомянуть и особенности здешних индейских племен, и эстетику местной архитектурной школы. Однако мой трудовой день начался в шесть утра, я десять часов вкалывала в «Готэме», так что сейчас, чувствуя приятный запах дыма и слыша далекие раскаты грома, я уже с трудом приподнимала веки, которые стали тяжелыми и ленивыми, как весла лодки, стоящей на приколе.

– Извини, – вдруг с улыбкой спохватился Тинкер, – но я был так рад наконец-то с тобой увидеться. У нас и утром хватит времени, чтобы обо всем поговорить.

И он, подхватив мою сумку, повел меня на второй этаж, где в длиннющий коридор выходило множество дверей. Мне показалось, что в этом доме запросто могли бы переночевать человек двадцать или даже больше.

– Ну, например, устроим тебя вот здесь, – сказал Тинкер, входя в маленькую комнатку с парой односпальных кроватей, и поставил мою сумку на столик возле фарфоровой раковины для умывания.

Хотя к старым газовым светильникам на стене и было подведено электричество, он зажег керосиновую лампу на прикроватном столике и сказал:

– В кувшине свежая вода. А если тебе что-нибудь понадобится, то моя комната в том конце коридора.

Он снова крепко стиснул мне руки, еще раз повторил: Как я рад тебя видеть, и удалился.

Разбирая свои вещи, я слышала, как он спустился в гостиную и запер входную дверь, потом перемешал угли в камине и принялся щелкать выключателями, гася во всем доме свет. Затем из дальнего конца дома донесся резкий громкий звук – это Тинкер выключил рубильник, – и тот отдаленный рокот, который я приняла за гром, сразу смолк. Теперь уже в доме погасли все огни, а на лестнице снова послышались шаги Тинкера – он поднялся на второй этаж и двинулся в противоположный конец коридора.

Я разделась при свете керосиновой лампы, словно оказавшись вдруг в девятнадцатом веке. Моя тень на стене двигалась в такт со мной, пока я аккуратно складывала блузку и расчесывала волосы. Привезенную с собой книгу я положила на прикроватный столик, хотя ни малейшего желания читать у меня не было. Я забралась под одеяло и поняла, что эту кровать сделали, должно быть, еще в те времена, когда американцы были меньше ростом, потому что мои ступни сразу же уперлись в спинку. В комнате было на удивление холодно, так что я накрылась еще и покрывалом в стиле пэчворк, а затем все-таки раскрыла книгу.

Вечером уже по дороге на Пенсильванский вокзал я вдруг вспомнила, что не взяла с собой ничего почитать, и остановилась возле газетного киоска. Порывшись в предлагаемом там наборе книжек в бумажной обложке (любовные и приключенческие романы, вестерны и детективы), я остановилась на Агате Кристи. Я тогда детективами не особенно увлекалась. Можете назвать это снобизмом. Но в поезде, успев вдоволь насмотреться в окно, я открыла книгу и, погрузившись в мир, созданный миссис Кристи, была приятно удивлена тем, насколько это оказалось увлекательным. Данное конкретное преступление было совершено в британском поместье, наследницей которого была главная героиня. Она же была большой любительницей охоты на лис, и к сорок пятой странице книги беда успела уже дважды коснуться ее своим крылом[155].

Я быстро перелистала книгу и остановилась на восьмой главе. В ней описывалось, как несколько умеренно подозрительных людей пьют в гостиной чай и разговаривают о том, как некий молодой местный житель отправился на Бурскую войну, да так домой и не вернулся. В вазе на пианино стоит букет лилейника, явно полученный от какого-то тайного поклонника. В общем вся сцена оказалась настолько удалена от начала романа во времени и пространстве, что мне пришлось все же вернуться к седьмому абзацу, а потом и еще раз, чтобы понять, что к чему. После четвертой попытки я прикрутила в керосиновой лампе фитиль, и комната погрузилась во мрак.

Чувствуя тяжесть одеяла, я лежала и слушала удары собственного сердца, которое продолжало отсчитывать время, отмеряя дни с четкостью метронома, установленного на том делении шкалы, что находится между нетерпением и безмятежностью. Какое-то время я прислушивалась и к звукам дома, и к завываниям ветра, и к уханью совы, пытаясь определить, действительно ли это сова. А потом наконец уснула, все еще продолжая надеяться, не раздадутся ли в коридоре шаги. Но шагов не было.

* * *

– Подъем!

В дверях стоял Тинкер.

– А который час? – спросила я.

– Восемь.

– А что, в доме пожар?

– Восемь часов – это слишком поздно для жизни в лагере.

И он бросил мне полотенце.

– Завтрак уже почти готов, так что сразу спускайся, как только приведешь себя в порядок.

Я встала, поплескала в лицо водой из кувшина и выглянула в окно. День обещал быть холодным и ясным, типично осенним, так что я решила надеть свой самый лучший наряд, вполне достойный той наследницы поместья и любительницы охоты на лис, и собралась спуститься вниз, прихватив с собой книгу и полагая, что утро проведу перед горящим камином.

Стены в коридоре оказались от пола до потолка увешаны семейными фотографиями – в точности как в городской квартире Уоллеса, – но мне лишь через несколько минут удалось отыскать его детские фотографии. Первый снимок был довольно неудачным – на нем Уоллесу было лет шесть, он был запечатлен во французском костюмчике-матроске. На второй фотографии ему было уже лет десять-одиннадцать; он сидел в берестяном каноэ вместе с дедом, хвастаясь уловом. Лица у обоих были такими ликующими, словно им удалось-таки ухватить этот мир за жабры.

С любопытством рассматривая фотографии, я двигалась по коридору все дальше, минуя выход на лестницу, и в итоге оказалась в том его западном конце, где находилась комната Тинкера. Он спал на самой настоящей походной койке! И на его прикроватном столике тоже лежала книга. Эркюль Пуаро все еще что-то нашептывал мне на ухо, и я осторожно приблизилась к столику и взяла книгу в руки. Оказалось, что это «Уолден». Пятеркой треф было заложено то место, где Тинкер остановился – хотя, судя по разноцветным подчеркиваниям, он наверняка читал эту книгу не впервые.

«Простота, простота, простота! – говорю я, и позвольте вашим занятиям быть простыми, как раз-два-три, а не как сто или тысяча; вместо миллиона досчитайте до полудюжины и держите свои расчеты при себе. Среди бурного моря цивилизованной жизни облака, штормы, зыбучие пески и еще тысяча и одна вещь особенно важны для того, чтобы человек мог существовать и не погибнуть, не пойти ко дну или совсем не достигнуть порта назначения по какой-то смертельной ошибке в расчетах, ведь для того, чтобы действительно обрести успех, следует быть очень расчетливым…»

Призрак Генри Дэвида Торо, нахмурившись, посмотрел на меня – точно так же посмотрел бы на меня и сам Тинкер, – и я поспешила вернуть книгу на прежнее место, потом на цыпочках вышла в коридор и спустилась по лестнице вниз.

Тинкера я нашла на кухне; он на большой чугунной сковороде жарил яичницу с ветчиной. Кухонный столик с белой эмалированной столешницей был уже накрыт к завтраку, и на нем стояли два прибора. Наверняка где-то в доме имелся огромный дубовый стол персон на двенадцать, потому что за этим столиком с трудом могли бы разместиться разве что повар, гувернантка и трое внуков семейства Уолкотт.

Удивительно, но Тинкер оделся почти так же, как я – штаны цвета хаки и белая рубашка, – но на ногах у него были тяжелые кожаные ботинки. Поставив передо мной полную тарелку, он налил нам обоим кофе и сел напротив. Выглядел он хорошо. Золотистый загар, приобретенный еще на побережье Средиземного моря, здесь приобрел более густой и грубый оттенок, да и отросшие волнистые волосы во влажном воздухе стали совсем кудрявыми. Правда, бороде его была всего неделя от роду, но она ему явно шла; даже с такой бородой он не был похож на пьяницу, страдающего от похмелья, хотя до уровня Хэтфилдов или МакКоев[156] ей еще надо было расти и расти.

Во всей повадке Тинкера чувствовались та же неторопливость и то же спокойствие, какие послышались мне в его голосе во время последнего телефонного звонка. Он все время улыбался, глядя, как я ем, и я в итоге не выдержала:

– Ну что?

– Я просто пытался представить тебя с рыжими волосами.

– Извини, – засмеялась я. – Мои рыжие волосы как появились, так и пропали.

– Жаль. Для меня это большая утрата. И как тебе было – рыжеволосой?

– По-моему, рыжий цвет пробуждал в моей душе некую Мату Харри.

– Придется нам снова ее чем-то соблазнить – пусть возвращается.

Когда мы покончили с завтраком и убрали со стола, Тинкер, хлопнув в ладоши, спросил:

– А как бы ты отнеслась, скажем, к пешей прогулке?

– Я не особенно люблю гулять пешком.

– Ой, а по-моему, ты как раз из этих. Ты просто об этом еще не знаешь. Между прочим, вид на озеро с горы Пиньон такой, что просто дух захватывает.

– Я надеюсь, ты не собираешься весь уик-энд веселиться подобным образом?

Тинкер рассмеялся.

– Вообще-то есть такой риск.

– К тому же, – заявила я, – у меня нет подходящих ботинок.

– Ага! Так вот в чем дело?

И он потащил меня через гостиную, а потом по какому-то коридору мимо биллиардной и в итоге с торжествующей улыбкой распахнул некую дверь. За дверью оказалась грязноватая кладовая, где на колодках и крючках были размещены кроссовки и ботинки всех форм и размеров, а на полках лежали всевозможные шляпы. Выражение лица у Тинкера было как у Али-Бабы, сумевшего открыть дверь в пещеру с сокровищами сорока разбойников.

* * *

Тропа, начинавшаяся за домом, привела нас через небольшую сосновую рощу в настоящий густой лес, где было множество огромных, похожих на башни, то ли дубов, то ли вязов, то ли еще каких-то типично американских деревьев. В течение первого часа мы неторопливо шли рядом по пологому склону в тени деревьев, беседуя так, словно дружили с юных лет, и для нас обмен любыми воспоминаниями – словно продолжение прошлого, сколько бы времени с тех пор ни прошло.

Мы говорили об Уоллесе, и наша общая любовь к нему эхом откликалась в наших душах. И об Ив мы тоже говорили. Я рассказала Тинкеру о ее бегстве в Калифорнию, и он с добродушным смешком заметил, что подобная новость может показаться удивительной лишь до того момента, пока ее не услышишь. А еще он сказал, что Голливуд пока еще не догадывается, кто к ним прибыл, ибо уже через год Ив станет там либо кинозвездой, либо знаменитым продюсером.

Слушая, как Тинкер рассуждает о будущем Ив, даже предположить было трудно, что совсем недавно произошло между этими двумя людьми. Можно было предположить, например, что это старые знакомые или даже друзья, связанные самыми теплыми отношениями. Возможно, впрочем, это почти так и было. И в таком случае Тинкер как бы заново начал отсчет их взаимоотношений, вернувшись к третьему января. Возможно, он просто выбросил из цепи событий эти последние полгода – так выбрасывают из сценария фильма плохо написанную сцену.

Чем дальше мы шли, тем чаще наш разговор прерывался паузами подобно тому, как тени деревьев прерывают поток солнечного света на лесной дороге. Белки бросались врассыпную у нас из-под ног и мгновенно исчезали за стволами деревьев; какие-то птицы с желтыми хвостами перепархивали с ветки на ветку; в воздухе пахло сумахом, сассафрасом и чем-то еще с не менее сладкозвучным названием. И постепенно мне начало казаться, что, может, Тинкер и прав, может, я и впрямь люблю пешие походы.

Однако подъем становился все круче и круче, а потом тропа и вовсе стала похожа на узкую винтовую лесенку. Мы поднимались в молчании, следуя друг за другом. Прошел час, а может, и все четыре. Мои ботинки уже казались мне на размер меньше, чем нужно, а левую пятку я так натерла, что каждый раз словно на раскаленную сковородку ступала. Два раза я упала, сильно испачкав свои стильные брюки цвета хаки, предназначенные для элегантной охоты на лис, а моя белая рубашка наследницы поместья давно уже насквозь пропиталась потом. В голове крутилась одна и та же глупая мысль: хватит ли у меня самообладания, чтобы безразличным тоном спросить: Ну что, далеко еще? И тут вдруг деревья стали редеть, подъем стал более пологим, и мы, вынырнув из леса, оказались на голой скалистой вершине, откуда открывался такой вид, словно до самого горизонта нет и не может быть ни малейших следов человека.

А далеко внизу гигантской черной рептилией – миля в ширину и пять миль в длину – вытянулось озеро. Казалось, оно, припадая к земле, ползет через весь этот дикий край к Нью-Йорку.

– Ну вот, – сказал Тинкер, – теперь сама видишь.

Да, теперь я все видела сама. И прекрасно понимала, почему Тинкер, почувствовав, что в его жизни полный кавардак, решил приехать именно сюда.

– Точно таким же его увидел и Натти Бампо, – сказала я, усаживаясь на большой камень.

Тинкер улыбнулся, благодарный, что я помню, кем он хотел бы стать на один день, если бы это стало возможно.

– В общем, да, – согласился он, вытаскивая из рюкзака сэндвичи и фляжку.

А затем уселся в нескольких шагах от меня – на джентльменском расстоянии.

Пока мы ели, он вспоминал, что, когда их семья в июле обычно отдыхала в штате Мэн, они с братом порой на несколько дней исчезали из дома и шли куда глаза глядят по Аппалачской тропе[157], прихватив с собой палатку, компасы и складные ножи, которые мать подарила им на Рождество; каждый раз они по полгода ждали, чтобы можно было применить эти ножи в деле.

Наш разговор еще ни разу не коснулся ни колледжа Сент-Джордж, ни трагических перемен в жизни юного Тинкера. И я совершенно точно не собиралась поднимать эту тему первой. Но когда Тинкер заговорил о походах, которые они с братом совершали в штате Мэн, он по-своему ясно дал мне понять, что в его жизни это были самые мирные и счастливые дни, предшествовавшие временам куда менее удачливым и даже тяжелым.

Когда мы покончили с ланчем, я прилегла, подложив под голову рюкзак Тинкера, а он, наломав палочек, пытался попасть ими в маленький кустик мха, росший на расстоянии двадцати футов – так мальчишка не может вернуться из школы домой, пока не докажет, что он самый главный в мире чемпион. Тинкер даже рукава рубашки закатал, и стало видно, что руки у него все в веснушках, появившихся еще под жарким солнцем на юге Франции.

– Значит, ты поклонник Фенимора Купера? – спросила я.

– «Последнего из могикан» и «Зверобоя» я раза по три прочел – в разное время. Но я вообще любил всякие книги о приключениях: «Остров сокровищ»… «20 000 лье под водой»… «Зов предков»…

– «Робинзон Крузо».

Он улыбнулся.

– А знаешь, я ведь впервые взял в руки «Уолдена» после того, как ты сказала, что хотела бы оказаться на необитаемом острове именно с этой книгой.

– И как она тебе? – спросила я.

– Ну, сперва я не был уверен, что вообще ее осилю. Четыреста страниц, посвященных тому, что человек, живущий в полном одиночестве в лесной хижине, философствует, пытаясь разобраться в истории человечества и докопаться до самих истоков нашей жизни…

– А потом?

Тинкер перестал ломать палки и швыряться ими в моховую кочку. Некоторое время он молчал, глядя куда-то вдаль.

– А потом… – задумчиво промолвил он, – я решил, что этот человек пережил самое великое приключение на свете.

К трем часам дня на горизонте появилась гряда серо-синих облаков, и стало так быстро холодать, что Тинкер даже вытащил из рюкзака толстенный ирландский свитер и сунул его мне. Мы поспешили по тропе вниз, надеясь опередить надвигавшуюся непогоду. Мы успели добраться до рощи, когда уже начинался легкий дождь, а на крыльцо дома взбежали одновременно с первым раскатом грома.

Тинкер разжег большой камин, и мы устроились у огня на ковре, сотканном индейцами навахо. От тепла на скулах у него вновь вспыхнули знакомые звездчатые пятна румянца. Затем он прямо над угольями в камине разогрел свинину с бобами, а потом и кофе сварил. Мне стало жарко, и я стянула через голову его свитер. Чуть влажная шерсть издавала знакомый запах, такой же теплый и земной, как та изысканная дубленка, в объятьях которой я оказалась снежной январской ночью, когда мы обманным путем проникли в кинотеатр «Капитолий».

Я с наслаждением пила вторую чашку кофе, а Тинкер встал и стал кочергой ворошить угли в камине, подняв тучу искр.

– Расскажи мне о себе что-нибудь такое, чего больше никто не знает, – попросила я.

Он засмеялся, словно я сказала это в шутку; потом вроде бы призадумался; а потом, слегка повернувшись ко мне, сказал:

– Хорошо. Помнишь тот день, когда мы случайно встретились в том кафе, что напротив церкви Троицы?

– Да, конечно…

– Так вот: мы встретились не случайно, я тебя выслеживал.

Я шутливо толкнула его в плечо – примерно так сделала бы Фран.

– Да ты что!

– Я понимаю, это отвратительно. Но я действительно тебя выслеживал. Ив как-то упомянула название той фирмы, где ты работаешь, и я еще до перерыва на ланч пришел к зданию вашей фирмы и спрятался напротив за газетным киоском, чтобы сразу тебя увидеть, как только ты выйдешь из дверей. Я ждал, наверное, минут сорок и уже начал замерзать.

Я засмеялась, вспомнив, какими ярко-красными были у него мочки ушей.

– Что это тебя потянуло такие подвиги совершать?

– Просто я никак не мог перестать о тебе думать.

– Не болтай, – сказала я.

– Нет, я серьезно.

Он посмотрел на меня с ласковой улыбкой.

– С самого начала я чувствовал в тебе некий покой – это было то самое внутреннее спокойствие, о котором писатели так часто упоминают в своих романах, но которым почти никто, похоже, на самом деле не обладает. И я все задавал себе вопрос: Как у нее это получается? А в итоге пришел к выводу, что такое возможно только при отсутствия всяческих сожалений – а это уже связано со способностью сделать свой выбор… будучи абсолютно уравновешенным и целеустремленным. Вот тогда-то я и почувствовал, что должен остановиться и задуматься. И просто дождаться не мог, когда же снова увижу все это во плоти.

К тому времени, когда нам обоим пора было идти наверх и ложиться спать, предварительно всюду выключив свет и хорошенько разворошив в камине угли и золу, мы оба явно были готовы уронить голову на подушку и тут же крепко уснуть. Когда мы поднимались по лестнице, наши тени качались взад-вперед в такт покачиванию ламп, которые мы держали в руках. На площадке второго этажа мы, пытаясь каждый пойти в свою сторону, налетели друг на друга, Тинкер извинился, и мы на несколько секунд застыли в неловкой позе. А затем он, дружески поцеловав меня на прощание, пошел по коридору на запад, а я – на восток. Мы закрыли за собой двери своих комнат, разделись, улеглись в коротковатые для нас обоих кроватки и прочитали несколько бессмысленных страниц, прежде чем потушить свет.

Лишь оказавшись в темноте и натянув на себя одеяло, я поняла, какой снаружи бушует ветер. Скатываясь с вершины Пиньон-Пик, он сотрясал деревья и оконные рамы и, казалось, тоже не знал покоя, потому что никак не мог прийти к определенному решению.

В «Уолдене» есть один часто цитируемый пассаж, когда Торо буквально заставляет нас искать свою путеводную звезду и следовать ей, дабы не сбиться с курса, как это сделал бы моряк или беглый раб. Это пронзительное чувство – одно из тех, что искупают любые ожидания. Но даже если у тебя хватает выдержки и дисциплины, чтобы всегда держаться избранного курса, то главная проблема, как это всегда представлялось мне самой, заключается в том, чтобы понять, в какой части небес следует искать именно твою звезду.

И еще один пассаж из «Уолдена» Торо часто приходит мне на память. Там говорится о том, что люди ошибочно считают истину чем-то далеким – она где-то на далекой звезде, или существовала еще до Адама, или станет известна лишь в час последней расплаты. Тогда как на самом деле все, связанное с истиной – все эти времена, места и случаи из жизни, – это сейчас и здесь[158]… В некотором смысле попытка восславить требование «сейчас и здесь», пожалуй, противоречит требованию следовать за своей звездой. Однако первое требование не менее убедительно, чем второе. И куда более осуществимо.

Я снова нырнула в свитер Тинкера, на цыпочках прошла по коридору и остановилась у дверей его комнаты.

Я стояла, слушая, как поскрипывает старый дом, как стучит дождь по крыше; мне казалось, я слышу даже дыхание того, кто находится по ту сторону двери. Стараясь действовать совершенно бесшумно, я коснулась дверной ручки, сознавая, что через шестьдесят секунд окажусь в центральной точке между началом и концом времен. И тогда возникнет возможность стать либо свидетелем, либо участником этого «сейчас и здесь», либо попросту этому подчиниться.

Ровно через шестьдесят секунд.

Через пятьдесят. Через сорок. Через тридцать…

На старт…

Внимание…

Марш…

* * *

Днем в воскресенье, когда Тинкер повез меня на вокзал, я понятия не имела, когда снова его увижу и увижу ли. За завтраком он сказал, что собирается побыть в «лагере» еще немного, чтобы как следует во всем разобраться. Он не пояснил, сколько примерно времени ему на это потребуется, а я не стала спрашивать. Я все-таки уже не школьница.

Сев в поезд, я специально прошла еще через несколько вагонов и села с той стороны, где к путям подступал лес. Отсюда перрон не был виден, и не нужно было мучительно долго махать рукой на прощание. Как только поезд тронулся, я закурила и извлекла из сумки роман Агаты Кристи. Поскольку я почти не продвинулась дальше седьмого абзаца восьмой главы, то намеревалась в пути несколько увеличить скорость чтения. И тут я увидела, что между страницами что-то торчит. Это была игральная карта, разорванная пополам – туз червей. На ее лицевой стороне было написано: Мата… встретимся в клубе «Сторк»[159] в понедельник 26-го в 9 вечера. И приходи одна.

Заучив наизусть содержание этой записки, я аккуратно подожгла ее, держа над пепельницей.

Глава девятнадцатая

По дороге в Кент

В понедельник 26-го сентября я позвонила на работу и сказалась больной.

Предыдущая неделя была какой-то совсем уж безжалостной. Двадцатого сентября наброски четырех очерков, соперничавших друг с другом за место на первой обложке, были переданы Мэйсону Тейту, а он все их с отвращением отверг и вышвырнул за порог своего кабинета. Страницы их разлетелись в разные стороны, и я подумала, что, наверное, так русские раньше выстреливали телами шпионов из кремлевских пушек в сторону того государства, из которого эти шпионы явились. А потом, желая как можно отчетливей выразить, что он совершенно не удовлетворен нашей работой, Тейт в следующие четыре дня заставил всех торчать в офисе до десяти вечера. А мы с Элли и вовсе половину шаббата посвятили работе.

В общем, позвонив на работу и сказавшись больной, любая разумная молодая женщина тут же снова завалилась бы спать. Но небо было таким ясным, солнышко так сияло, а воздух был таким прозрачным и хрустким, что я решила не спать, а насладиться каждой минутой этого чудесного сентябрьского дня, обещавшего быть долгим.

Я приняла душ, оделась, а затем пошла в кафе в Гринвич-Виллидж и выпила три чашки итальянского кофе с горячим молоком и шоколадной крошкой. Кроме того я подвергла пыткам и четвертованию тортик, постепенно съела весь, да еще и газету от корки до корки прочитала и даже полностью разгадала помещенный в ней кроссворд, заполнив каждую его клеточку.

Каким все же трансцендентным развлечением может оказаться кроссворд! Например: найдите слово из четырех букв, имеющее значение «исполнение соло», начинающееся на «А» и кончающееся на «Я». Или найдите синоним слова «меч», но в два раза длиннее, начинающийся и кончающийся одинаковыми слогами. Совокупность разносортного из семи букв. И не имеет значения, сколь жизнеспособны слова «ария», «рапира», «попурри», сколь часто они встречаются в повседневном языке. Когда ты видишь, как идеально они подходят, как успешно заполняют собой нужные клетки, то испытываешь примерно такое же удовлетворение, какое, должно быть, испытывает палеонтолог, когда, собирая скелет какого-нибудь давно вымершего животного, обнаруживает, что данный обломок кости точно ложится в гнездо тазобедренного сустава, и это, безусловно, подтверждает существование определенного вселенского порядка, а может, и Божьего промысла.

Последние квадратики, которые нужно было заполнить, требовали перевода французского слова ECLAT, и уложиться нужно было в пять букв. Вписав в клеточки подходящее слово «успех», я решила, что для меня это некое благоприятное знамение, и, выйдя из кафе, направилась прямиком в парикмахерскую «Изабелла», находившуюся за углом.

– Как вас причесать? – спросила новенькая молоденькая парикмахерша по имени Луэлла.

– Как кинозвезду.

– Тернер или Гарбо?

– Все равно. Вам кто из них больше нравится? Но волосы должны быть рыжими.

Исторически так сложилось, что я, стоило мне оказаться в руках парикмахера, делала все, лишь бы не вести глупую беседу ни о чем: я морщилась, делала вид, что уснула, тупо смотрела в зеркало, а однажды даже притворилась, что не говорю по-английски. Я терпеть не могла бессмысленную болтовню, но сегодня, когда Луэлла принялась трещать, выкладывая мне ложные сведения о романах голливудских звезд, мне вдруг захотелось ее поправить. Кэрол Ломбард вовсе не вернулась к Уильяму Пауэллу, а по-прежнему живет с Кларком Гейблом. И Марлен Дитрих вовсе не называла Глорию Свенсон видавшей виды; все было как раз наоборот. Я не только бедную Луэллу, но и себя удивила столь глубокими познаниями. Должно быть, бедная девочка решила, что я уже много лет слежу за каждой публикацией в газетах, посвященной знаменитостям. Однако это были всего лишь крохи того, что я бессознательно впитывала в течение рабочего дня. Когда вычитываешь текст, то отнюдь не испытываешь приятного возбуждения, видя все эти винтики и гаечки голливудского конвейера. Но Луэлла от этих подробностей просто в восторг приходила. Она даже улучила момент и подозвала ко мне еще парочку девушек, чтобы и они могли послушать мои байки о Кэтрин Хэпберн и Говарде Хьюзе – они бы никогда такому не поверили, если бы не узнали об этом непосредственно из уст представительницы прессы. Впервые в жизни меня назвали представительницей прессы, и, как оказалось, это было не так уж неприятно. Я даже вдруг подумала, а что, если и я тоже все-таки болтушка? Ну да, бродяга и болтушка! Прямо сезон личных открытий!

Оказавшись в сушилке, я вытащила из сумки Агату Кристи и продолжила неторопливо продвигаться к развязке.

Пуаро в тот день встал необычайно рано. Он поднялся на третий этаж усадьбы, тихо проник в старую детскую и, пробежав рукой в перчатке по подоконникам, открыл самое западное окно. Потом вытащил из кармана бронзовое пресс-папье (еще в четырнадцатой главе он сунул его в карман, находясь в библиотеке) и метко швырнул его по касательной на шиферную крышу, нависавшую над окном соседней спальни. Точно шарик в китайской лотерее, пресс-папье скользнуло по желобку шифера и упало, с грохотом задев окно хозяйской спальни, а затем, несколько изменив угол падения, пролетело над окном гостиной, скатилось по отвесам оранжерейной крыши и исчезло в саду.

Зачем Пуаро понадобился подобный эксперимент, можно было только догадываться.

Если только…

Если только он не подозревал, что некто, застрелив жениха наследницы, не взбежал по лестнице в детскую и не выкинул пистолет из окна точно так же, как только что сам Пуаро выкинул пресс-папье – чтобы пистолет в итоге перелетел через западное крыло дома, упал в сад, и все бы решили, что стрелявший обронил его там, спасаясь бегством. Это позволило бы убийце спокойно спуститься по лестнице в противоположном конце дома и с изумлением спрашивать, что тут, собственно, произошло.

Но чтобы добиться подобного результата, требовалось, по всей видимости, хорошенько поэкспериментировать, бросая различные предметы и наблюдая, куда они упадут, скатившись с крыши, – так дети часто развлекаются, бросая мячик. Но после выстрела лишь один человек, спустившись по лестнице, стал задавать вопросы о том, что здесь случилось… и это была наша героиня-наследница…

Ох-хо-хо.

– Ну, теперь давайте посмотрим, что у нас получилось, – сказала Луэлла.

Выйдя из салона «Изабелла», я вспомнила обещание Битси насчет нашей с ней крепкой дружбы и решила ей звякнуть.

– Может, встретимся за ланчем?

– Откуда ты звонишь? – Она инстинктивно понизила голос до шепота.

– Из телефонной будки в Виллидж.

– Ты что, лентяя празднуешь?

– Более-менее.

– Ну, тогда, конечно, можно и встретиться.

И она сразу взяла быка за рога и предложила встретиться в Чайнатауне в ресторанчике «Шинуазри».

– Я буду там через двадцать минут! – весело пообещала она, находясь в Верхнем Ист-Сайде.

На мой взгляд, ей нужно было как минимум минут тридцать, чтобы туда добраться, а мне – минут десять. Ну что ж, пусть у нее будет шанс, и я шагнула через порог старого букинистического магазина, находившегося рядом с салоном.

Магазин был удачно назван «Калипсо»[160]. Собственно, это было небольшое, залитое солнцем помещение с узкими проходами между покосившимися от старости стеллажами; старик-хозяин, обладатель на редкость шаркающей походки, выглядел так, словно его лет пятьдесят назад в наказание высадили на Мак-Дугал-стрит, как высаживали преступников на необитаемый остров. Он безо всякого энтузиазма ответил на мое приветствие и с явным раздражением повел рукой, указав на книги и словно желая сказать: Читайте, смотрите, если вам так уж это понадобилось.

Я свернула в первый попавшийся проход и прошла достаточно далеко, не желая находиться в поле зрения старика. На полках стояли напыщенного вида тома, но со сломанными корешками и потрепанными обложками – это был самый обыкновенный букинистический магазинчик, раздолье для богемы. Оказалось, что на этом стеллаже собраны биографии, письма, мемуары и различные труды исторического и документального свойства. Сперва я решила, что все это нагромождено на полки как попало: книги не были расставлены в алфавитном порядке ни по фамилиям авторов, ни по названиям; но потом выяснилось, что расположены они в хронологическом порядке. (Ну, разумеется, как же иначе.) Слева от меня были трактаты римских сенаторов и первых христианских святых, справа – мемуары генералов Гражданской войны и поздних Наполеонов. А прямо передо мной были авторы эпохи Просвещения: Вольтер, Руссо, Локк, Юм. Склонив голову набок, я старалась разобрать названия книг на потрепанных корешках. Трактат о том-то. Рассуждение на такую-то тему. Исследования и изыскания…

Вы верите в судьбу? Я никогда не верила. Господь свидетель, Руссо, Вольтер, Локк и Юм тоже не верили. Но примерно на уровне моих глаз на соседней полке, где середина восемнадцатого века уступала место более поздним произведениям, я увидела маленький томик в красном кожаном переплете с золотой звездой, выдавленной на корешке, и вытащила его, думая: а что, если это и есть моя Полярная звезда? И вдруг – о чудо! – книга оказалась «Избранными трудами» Отца-основателя нашего государства. Я перелистала ее и сразу после «Оглавления» обнаружила юношеские максимы Вашингтона, все сто десять. Книгу у старого букиниста я, разумеется, купила, причем всего за пятнадцать центов, и было ясно, что ему настолько же не хочется с ней расставаться, насколько мне приятно ее приобрести.

* * *

«Шинуазри», небольшой ресторанчик в Чайнатауне, недавно вошел в моду. Его внутреннее убранство являло собой некую фантазию на тему Востока, которая вскоре превратилась в самое настоящее клише: большие напольные фарфоровые вазы, бронзовые фигурки Будды, красные абажуры и строгая, почти безмолвная почтительность восточных официантов (представителей последней сервильной этнической группы в Америке, выделявшейся среди прочих иммигрантских группировок девятнадцатого века). В задней части обеденного зала был выход прямо на кухню, и через две широкие цинковые створки вращающихся дверей клиенты могли сами все рассмотреть и убедиться, что там царит атмосфера невероятной активности. Эта кухня не была похожа на склад продовольствия; скорее она напоминала деревенский рынок – прямо на полу стояли грубые мешки с рисом; повара, вооруженные мясницкими ножами, держали за горло живых цыплят. Естественно, сытый и благополучный Нью-Йорк просто влюбился в это место.

Передняя часть ресторана была как бы слегка отделена от общего зала широким алым экраном, на котором извивались драконы. Прямо передо мной какой-то широкоплечий человек с гнусавым выговором жителя одного из нефтедобывающих штатов пытался объясниться с метрдотелем, ухоженным китайцем в безупречном смокинге. Обоим собеседникам явно стоило постараться и сделать свой акцент менее заметным для нейтрального слуха образованных жителей Нью-Йорка, однако они этого не делали, считая, видимо, практически непреодолимым расстояние между теми точками на земном шаре, где каждый из них появился на свет.

Собственно, метрдотель пытался вежливо объяснить техасцу, что без предварительной записи он просто не в состоянии куда-либо посадить и самого этого джентльмена, и его компанию. А техасец втолковывал метрдотелю, что они отлично устроятся за любым столиком, какой найдется. Метр предложил зарезервировать столик на вторую половину недели. На что техасец ответил, что не находит, чтобы хоть один стол стоял слишком близко к кухне. После чего китаец словно временно впал в ступор и лишь молча, но с невозмутимым спокойствием, смотрел на техасца. Тот снова понял это по-своему: шагнул к метрдотелю и характерным жестом впечатал десятидолларовую купюру ему в ладонь.

– Конфузий[161] говорит, – заметил техасец, – услуга за услугу.

Метрдотель, которому, похоже, все-таки удалось уловить суть этого замечания, готов был от удивления поднять бровь, если бы она у него была. Вместо этого он бросил на техасца взгляд, исполненный мрачного презрения – мы-изобрели-бумагу-тысячу-лет-назад, а ты кто такой? – и, скованно махнув рукой в сторону обеденного зала, повел техасцев туда.

Пока я ждала его возвращения, появилась Битси. Я увидела ее, когда она передавала свое пальто девушке-гардеробщице. Чтобы столько времени сюда добираться, она, наверное, пешком шла, подумала я. Мы поздоровались и повернулись лицом к залу.

Как раз в этот момент я и заметила Анну Гранден. Она сидела в отдельном кабинете совершенно одна, и на столе перед ней в беспорядке стояли пустые тарелки. Она, естественно, и здесь чувствовала себя как дома. И выглядела отлично: короткая стрижка ей очень шла, да и одета она была со знанием дела. В ушах у нее красовались уже знакомые мне изумрудные серьги. Меня она явно не заметила – ее взгляд был устремлен в другую сторону, туда, где в конце коридора находились туалетные комнаты. Оттуда и появился Тинкер.

Он был очень хорош собой и вновь облачился в один из своих шикарных, сшитых на заказ костюмов. На этот раз на нем был желто-коричневый пиджак с узкими лацканами, белоснежная рубашка и василькового цвета галстук. Позади (слава богу) остались те деньки, когда он ходил с распахнутым воротом. Бороду он сбрил и аккуратно постригся, вновь обретя элегантно-сдержанный облик успешного жителя Манхэттена.

Я невольно отступила назад, прячась за экраном.

Моя встреча с Тинкером должна была состояться только в девять вечера в «Сторк-Клаб». И я заранее придумала, что приеду туда на полчаса раньше и спрячусь в уголке, надев темные очки, а он войдет и не узнает меня в этих очках и с рыжими волосами. Портить такую замечательную шутку мне не хотелось. Но Битси по-прежнему стояла у входа в обеденный зал, и если бы Тинкер ее заметил, то вскоре заметил бы и меня. Тогда все мои ухищрения пошли бы прахом.

– Ш-ш-ш, – прошипела я.

– Что? – прошипела она в ответ.

Я мотнула головой в сторону кабинета.

– Там Тинкер со своей крестной. Я не хочу, чтобы они меня заметили.

Битси выглядела настолько озадаченной, что мне пришлось схватить ее за руку и попросту втащить за экран.

– Ты имеешь в виду Анну Гранден? – удивленно спросила она.

– Ну конечно!

– Но разве Тинкер – не ее банкир?

Теперь уже я несколько мгновений ошарашенно смотрела на Битси, потом затолкала ее еще дальше за экран, а сама осторожно из-за него выглянула. Официант как раз слегка отодвинул столик, чтобы Тинкеру было удобнее вновь занять свое место. Он сел рядом с Анной, и за мгновение до того, как официант поставил стол на прежнее место, я успела заметить, как Анна незаметно погладила Тинкера по бедру.

Тинкер кивнул метрдотелю, который стоял рядом, давая понять, что они готовы расплатиться. Но когда мэтр поставил на стол маленький покрытый красным лаком подносик, именно Анна протянула руку и взяла с него счет. А Тинкер и глазом не моргнул.

На счет она, впрочем, лишь глянула и, пока Тинкер допивал что-то из своего стакана, вытащила из сумочки портмоне и извлекла оттуда очередную пачку новеньких банкнот. Застежка на кошельке была серебряная, сделанная в форме туфельки на высоком каблучке – нет сомнений, ее изготовил тот же мастер, создавший и прихотливой формы шейкер для мартини, и сигаретницу, и множество других изящных аксессуаров, которыми пользовался Тинкер. Как сказал тот техасец: услуга за услугу.

Расплатившись, Анна подняла голову и тут увидела меня, стоявшую в дверях зала. Ничуть не изменившись в лице, она энергично помахала мне рукой. Она и не думала прятаться за восточным экраном или пальмой в горшке.

Тинкер, проследив за ней взглядом, тоже увидел меня. И мгновенно все его очарование словно вывернули наизнанку. Лицо стало серым. Мускулы как будто обвисли. У природы есть свои способы показать кого-то совсем не таким, каким он хотел бы казаться.

Единственным утешением, когда тебя унизили, является присутствие духа, позволяющее немедленно и с достоинством удалиться. Не сказав Битси ни слова, я пересекла лобби и через алые входные двери выбежала на улицу, хватая ртом холодный осенний воздух. На той стороне улицы странным образом зависло одинокое облачко, похожее на аэростат, зацепившийся за верхнюю часть рекламы «Сбережения и ссуды». Облачко еще не успело отцепиться, как Тинкер оказался рядом со мной.

– Кейти…

– Ты извращенец!

Он попытался взять меня за локоть. Я вырвалась, сумочка вылетела у меня из рук, и все ее содержимое рассыпалось по земле. Тинкер снова неуверенно произнес мое имя. Я опустилась на колени и принялась собирать свое барахло. Он тоже встал на колени и попытался мне помочь.

– Прекрати! – крикнула я, и мы оба тут же вскочили.

– Кейти…

– Так вот чего я так долго ждала?

Может быть, я даже выкрикнула эти слова.

И тут с моей щеки что-то упало мне на тыльную сторону ладони. Да, это была самая настоящая слеза. И тогда я дала Тинкеру пощечину.

Это помогло. Во всяком случае, душевное равновесие я отчасти восстановила. Зато он, полностью утратив самообладание, снова умоляющим тоном окликнул меня:

– Кейти! – Видимо, на большее у него воображения не хватило.

– Отрубить тебе голову! – сказала я.

Я миновала уже полквартала, когда меня нагнала Битси. Странно, но она совершенно запыхалась; видно, и впрямь бежала изо всех сил.

– Что это такое было?

– Извини, – сказала я. – У меня просто немного голова закружилась.

– Это у Тинкера немного голова закружилась!

– Да? Ты что, все видела?

– Нет. Зато я видела у него на физиономии отпечаток чьей-то ладони. И, по-моему, он примерно соответствовал размеру твоей руки. Что между вами произошло?

– Да так, ерунда. Глупости. Ничего особенного. Просто небольшое недоразумение.

– Это Гражданская война была недоразумением. А у вас произошла самая настоящая любовная ссора.

Битси была в одном платье без рукавов. Ее голые руки уже покрылись мурашками.

– Господи, где же твое пальто? – спросила я.

– Ты так быстро убежала, что мне пришлось оставить его в ресторане.

– Мы можем вернуться.

– Ни в коем случае.

– Но нам следует его забрать.

– Перестань беспокоиться насчет моего пальто. Оно меня найдет. Именно для таких случаев я всегда и оставляю в кармане пальто кошелек. Итак, из-за чего вы поссорились?

– Это долгая история.

– Длинная, как Левит? Или как Второзаконие?

– Длинная, как весь Ветхий Завет.

– Тогда ни слова больше.

Битси повернулась к проезжей части и подняла руку. Почти мгновенно рядом с ней материализовалось такси, словно она обладала некой властью над царством этих машин.

– Водитель, – приказала она, – найдите Мэдисон-авеню и поезжайте по ней прямо.

Затем она удобно откинулась на спинку сиденья и замолчала. Мне показалось, что и я должна сделать то же самое. Примерно так же доктор Ватсон хранил молчание, дабы не мешать Шерлоку Холмсу размышлять, применяя знаменитый дедуктивный метод. На Пятьдесят второй улице Битси велела шоферу остановиться.

– А ты сиди и не шевелись, – сказала она мне, выпрыгнула из такси и нырнула в «Чейз Нэшнл Бэнк». Через десять минут она вернулась, и я увидела, что на плечи ей кто-то заботливо накинул свитер, а в руках у нее толстый конверт с деньгами.

– Где ты взяла этот свитер?

– Да они в «Чейзе» что угодно для меня сделают.

Она наклонилась к водителю.

– А теперь, пожалуйста, отвезите нас в «Ритц».

Почти пустой обеденный зал в «Ритце» выглядел по-версальски роскошно и безумно глупо. Так что мы, пройдя через лобби, решили заглянуть в бар. Здесь и освещение было не такое яркое, и само помещение поменьше, и не так много завитушек в стиле Людовика Четырнадцатого. Битси одобрительно кивнула:

– Ну вот, это уже на что-то похоже.

Мы прошли в отдельный кабинет у задней стены бара, и Битси, заказав гамбургеры, жареную картошку и бурбон, выжидающе на меня уставилась.

– Мне не стоит говорить об этом, – сказала я.

– Кей-Кей, эти шесть слов я люблю больше всего.

И я все ей рассказала.

Рассказала, как мы, Ив и я, познакомились с Тинкером в «Хотспот» накануне Нового года, как потом шлялись втроем по городу, как обманным путем проникли в кинотеатр «Капитолий», как ходили на представление в «Чернов». Рассказала, как впервые встретилась с Анной Гранден в клубе «21», как она назвалась крестной матерью Тинкера. Рассказала о той ужасной аварии, о том, как Ив понемногу приходила в себя и выздоравливала; и о том вечере, когда я жарила Тинкеру яичницу и мы сидели с ним на кухне, я тоже рассказала, как и о судьбоносном поцелуе у дверей лифта. Рассказала, как провожала их пароход, отплывающий в Европу, и о письме Тинкера, которое он прислал мне из Бриксхэма. Я рассказала Битси, как своим умением вести умные беседы заработала себе новое, более интересное место работы, а заодно и сумела проникнуть в такие «великосветские» круги, где вращаются Дики Вандервайл, Уоллес Уолкотт и она, Битси Хоутон, урожденная Ван Хьюз.

Ну а потом я рассказала ей о том позднем ночном звонке, который раздался в моей квартире вскоре после исчезновения Ив. Рассказала, что волновалась, как школьница, и, едва успев собрать дорожную сумку, поспешила на Пенсильванский вокзал, чтобы успеть на поезд на Монреаль, который и отвез меня туда, где ухает сова, пылают дрова в камине, а тебя угощают консервированной свининой с бобами, разогрев ее прямо над пламенем очага.

Битси сделала последний глоток бурбона и заявила:

– Да это же просто Гранд-Каньон, а не история! В милю глубиной и в две шириной.

Метафора была удачная. Миллион лет социального поведения лишь углубили эту пропасть, и теперь, чтобы достичь ее дна, требовалось навьючить целого мула.

Наверное, я все-таки ожидала, что за этим последует некая доля сестринского сочувствия; а если не сочувствия, то справедливого гнева. Но Битси так и не проявила ни того, ни другого. Подобно приглашенному лектору, она, похоже, была вполне удовлетворена тем, что сумела со смыслом провести этот день. Махнув рукой официанту, она заплатила по счету, и мы вышли на улицу.

Когда мы уже собирались разойтись в разные стороны, я все-таки не удержалась и спросила:

– А что же дальше?..

– А что – дальше?

– Что, по-твоему, мне дальше-то делать?

Она с легким удивлением глянула на меня.

– Как это что? Да продолжай в том же духе!

* * *

До дома я добралась только в шестом часу. Мои соседи, Циммеры, как всегда оттачивали друг на друге свой сарказм. Сидя за ранним ужином, они, словно скульпторы, подражающие Микеланджело, аккуратно и даже с любовью откалывали друг от друга по кусочку, работая молотком.

Я прямо возле холодильника скинула с ног туфли, плеснула в стакан изрядную порцию джина и рухнула в кресло. Пожалуй, то, что я рассказала Битси свою историю, мне помогло даже больше, чем та затрещина, которой я наградила Тинкера. После разговора с Битси я вроде бы вновь обрела некую перспективу и способность анализировать собственные поступки. Мое теперешнее настроение было отчасти сродни тому болезненному восхищению, какое, должно быть, испытывает исследователь-патолог, обнаружив на поверхности собственного тела некое опасное изъязвление.

Есть одна салонная игра, она называется «По дороге в Кент». Кто-то из играющих описывает некую прогулку, которую он совершил по дороге в Кент, и все то, что он видел и слышал в пути: бродячих торговцев, повозки и кареты, вересковые пустоши, жалобные крики козодоя, ветряные мельницы и золотой соверен, нечаянно оброненный аббатом в канаву. Закончив рассказ, он еще раз его повторяет, но не дословно, а опуская некоторые детали и добавляя другие, а также переставляя местами кое-какие описания. Игра, собственно, заключается в том, чтобы определить как можно больше таких изменений в рассказе о путешествии. И вот я, сидя у себя дома, вдруг поняла, что сама с собой играю в некую версию «Дороги в Кент», где дорога – это тот период времени, в течение которого я была знакома с Тинкером: от 31-го декабря прошлого года по сегодняшний день.

В эту игру выигрывает тот, кто обладает не столько памятью, сколько развитой способностью визуализировать устный рассказ. Он как бы представляет себя на месте самого путешественника и по мере того, как разворачивается его рассказ, использует свою способность вообразить то, что путешественник якобы видел, так что, когда тот начинает рассказывать во второй раз, отличия сразу же сами собой бросаются в глаза. Вот и я, начав во второй раз вспоминать события 1938 года и избрав отправной точкой наше знакомство в «Хотспот», постепенно двигалась дальше сквозь пеструю череду событий, которые каждый день дарит жизнь на Манхэттене, и заново рассматривала различные мелкие детали, вскользь брошенные замечания и, казалось бы, не имеющие значения поступки – и все это как бы сквозь призму взаимоотношений Тинкера и Анны. И как же много восхитительных изменений я обнаружила…

Я, например, припомнила тот вечер, когда Тинкер позвонил мне и попросил приехать в «Бересфорд» и посидеть с Ив. Он тогда вернулся домой – якобы из офиса – уже после полуночи, но тщательно причесанный, с дважды выбритыми щеками и в галстуке, по-прежнему завязанном изящным виндзорским узлом. Разумеется, ни в каком офисе он не был! Сразу же после того, как он налил мне тепловатого мартини и с извинениями, чуть ли не пятясь, вышел за дверь, он взял такси и помчался в отель «Плаза», а там, после определенной порции физических усилий, с удовольствием освежился в удобной маленькой ванной в номере Анны.

А когда я в ирландском баре на Седьмой улице случайно столкнулась с Хэнком, весьма неласково отозвавшимся о некой похотливой суке, которая манипулирует Тинкером, он имел в виду вовсе не Ив. С Ив он, возможно, и знаком-то не был. Он говорил об Анне, о ее невидимой руке, приводившей в движение все то, что связано с Тинкером.

И ей-богу, только сейчас до меня дошло, каким коварным партнером оказался Тинкер, когда я приехала к нему в Адирондакские горы – как он был умен и изобретателен, как умел меня удивить, как легко он скрутил меня и вывернул наизнанку, с любопытством копаясь в моей душе. Милостивый боже! Я ведь все-таки не вчера родилась, а все же ни на минуту не задумалась о том, что было совершенно очевидным – о том, что всему этому он научился у кого-то другого; у кого-то более храброго, более наглого, более опытного и почти не склонного испытывать стыд.

И все время этот кто-то искусно поддерживал созданный им чисто внешний облик Тинкера – облик истинного джентльмена, обладающего отличными манерами, развитой речью, великолепно одетого и в высшей степени нравственного.

Я встала, отыскала свою сумку и вытащила оттуда томик «Вашингтонии» – тот «мячик», который судьба бросила прямо мне на колени. Открыла его и попыталась разобраться в правилах и устремлениях юного Джорджа Вашингтона.

1. Каждое ваше действие, осуществляемое в обществе других людей, следует сопровождать определенными знаками уважения к присутствующим.

15. Ваши ногти всегда должны быть чистыми и коротко подстриженными; а руки и зубы следует постоянно поддерживать в чистоте без каких-либо напоминаний.

19. Постарайтесь, чтобы ваше лицо всегда имело приятное выражение; впрочем, при рассмотрении серьезных вопросов оно может быть и несколько более суровым.

25. Следует избегать поверхностных комплиментов и чрезмерных аффектаций, за исключением тех случаев, когда подобное проявление чувств является необходимым.

Я вдруг поняла важность и необходимость всех этих правил для Тинкера Грея. Для него эта книжонка была не просто набором моральных установок – она была отправной точкой для его карьерного роста, для продвижения по социальной лестнице. Этакая школа волшебства; учебник «Сделай сам». Что-то вроде книги Дейла Карнеги «Как завоевывать друзей и воздействовать на людей», хотя юный Вашингтон выработал свои «правила вежливости» на сто пятьдесят лет раньше Карнеги.

Я покачала головой, точно умудренная жизнью старуха со Среднего Запада.

Господи, Кэтрин Контент, какой же ты все-таки была деревенщиной!

Тедди в Тинкера, Ивлин в Ив, Катя в Кейт – в Нью-Йорке такого рода преобразования происходят безвозмездно. Примерно так я считала еще в начале этого года. Однако сложившиеся обстоятельства должны были бы напомнить мне две версии фильма «Багдадский вор».

В оригинальной версии обнищавший герой в исполнении Дугласа Фэрбенкса влюбляется в дочь калифа и выдает себя за принца, чтобы получить доступ во дворец. А в новом фильме с измененным сюжетом, созданном на студии «Техниколор», главный герой совершенно иной – это принц, утомленный скукой и помпезностью двора, который надевает крестьянскую одежду, чтобы иметь возможность насладиться чудесами восточного базара.

Такие маскарады, как этот, не требуют особого воображения ни для того, чтобы в них поучаствовать, ни для того, чтобы их понять; нечто подобное случается каждый день. Но допустить, что эта игра способна увеличить чьи-то шансы на счастливый конец, можно только в том случае, если на какое-то время поверить, что обе версии «Багдадского вора» жизнеспособны: то есть поверить в то, что ковры могут летать.

Зазвонил телефон.

– Да?

– Кейти.

Я заставила себя рассмеяться и сказала:

– Угадай, что я сейчас держу в руках?

– Кейти.

– Давай, угадывай. Да нет, ты просто не поверишь!

…

– «Правила вежливости и достойного поведения»! Помнишь такую книжку? Погоди-ка. Дай я тебе одно прочту.

Я, не выпуская из рук трубку, шуршала страницами.

– Ага! Никогда не шутите ни словом, ни жестом над вещами жизненно важными. А что, очень хороший совет. Или вот еще этот, за номером шестьдесят шесть: Не старайтесь сразу занять в компании главенствующее место, но будьте дружелюбны и вежливы. Но ведь это же прямо ты собственной персоной!

– Кейти.

Я повесила трубку. И снова принялась читать список правил вежливости, составленный мистером Вашингтоном. Теперь я читала еще более внимательно, отдавая должное этому не по годам развитому парнишке, выросшему в английской колонии. Некоторые из установленных им правил обладали, пожалуй, весьма глубоким смыслом.

Телефон снова зазвонил. Он звонил и звонил, а потом надолго умолк.

В юности я со смешанными чувствами относилась к собственным длинным ногам. Они были похожи на ноги новорожденного жеребенка и, казалось, были созданы исключительно для того, чтобы подламываться и запутываться. Билли Богадони, который жил на соседней улице за углом и имел восемь сестер и братьев, прозвал меня Кузнечиком, и это был отнюдь не комплимент. Но, как это обычно и бывает, тело мое вскоре догнало мои ноги, и я начала по-настоящему ими гордиться. Мало того, я обнаружила, что мне даже нравится быть выше всех остальных девчонок. А к семнадцати годам я перегнала ростом и Билли Богадони. Когда я только еще поселилась у миссис Мартингейл, она часто повторяла в своей приторно-сладкой манере, что мне не следует носить туфли на высоком каблуке, потому что парни не любят танцевать с девушками, которые выше их ростом. Возможно, именно из-за ее надоедливых наставлений мои каблуки были на полдюйма выше, чем нужно, когда я наконец покинула ее пансион.

Моя длинноногость, оказывается, имела и еще одно преимущество: я с легкостью могла, откинувшись на спинку отцовского кресла, вытянуть ноги и пальцами не только дотянуться до своего нового кофейного столика, но и столкнуть с него телефонный аппарат, что я сейчас и проделала; телефон проехал по поверхности столика и соскользнул с него, словно палубное кресло с борта «Титаника».

А я продолжала без передышки читать «Правила вежливости», составленные Вашингтоном. Как я уже говорила, их там было сто десять, и вполне могло показаться, что этот список несколько чрезмерен. Однако самое лучшее мистер Вашингтон приберег напоследок:

110. Старайтесь сохранить в своем сердце живой ту маленькую искорку Божественного огня, которая называется совестью.

Совершенно очевидно, что многие из Правил мистера Вашингтона Тинкер читал весьма внимательно. Но, возможно, до этого, последнего, пункта он так и не добрался.

Во вторник утром я проснулась рано и отправилась на работу пешком, быстро преодолев весь путь и развив скорость, достойную Битси Хоутон. Небо над головой сияло осенней синью, на улицах было полно честных людей, идущих, как и я, честным трудом отрабатывать честную зарплату. Вершины небоскребов на Пятой авеню были окутаны светящейся дымкой на зависть пригородам. На углу Сорок второй улицы я дала двадцать пять центов свистнувшему мне «ньюзи»[162], и он сунул мне свежий номер «Таймс» (сдачу оставь себе, мальчик), а затем лифт в «Конде Наст» вознес меня на двадцать пятый этаж – и на это ушло гораздо меньше времени, чем ушло бы на то, чтобы пролететь двадцать пять этажей, выпрыгнув из окна.

Когда я шла на свое рабочее место с газетой под мышкой (и мурлыча себе под нос ту песенку, которую насвистывал «ньюзи»), я заметила краем глаза, что получивший поющую телеграмму Фезиндорф встал, когда я проходила мимо него. Затем те же действия повторили Кэбот и Спиндлер. Сидевшая в дальнем конце нашего просторного зала Элли продолжала как ни в чем не бывало молотить по клавишам машинки, однако мой удивленный взгляд она все же перехватила, и в ее глазах мне почудился некий намек на предостережение. За стеклянной стеной кабинета виднелся Мэйсон Тейт, как всегда макавший в кофе кусочки шоколадки.

И, лишь подойдя к своему столу, я вместо стула обнаружила там инвалидное кресло с нарисованным на спинке красным крестом.

3 °CЕНТЯБРЯ

Когда он пересек Первую авеню, то встретился взглядом с двумя девушками с карибских островов, стоявшими под уличным фонарем. Девицы сразу перестали разговаривать и принялись профессионально ему улыбаться, но он лишь головой покачал и, глядя прямо перед собой, быстро пошел по Двадцать второй улице. Девушки продолжили прерванный разговор.

Снова полил дождь.

Он снял шляпу и спрятал ее под куртку, внимательно поглядывая на номера многоквартирных домов. № 242, 244, 246…

Когда он говорил с братом по телефону, тот не захотел встречаться в Верхнем городе. Не захотел он встретиться и в ресторане. Или хотя бы в разумное время суток. И настоял на том, чтобы встретиться в Гэзхаус-дистрикт[163] в 11 вечера, объяснив, что там у него какое-то мероприятие, на котором ему непременно нужно присутствовать. Брата он обнаружил на крыльце дома № 254. Хэнк сидел на ступеньке и курил сигарету; лицо у него было очень бледным, даже каким-то серым, как у шахтера.

– Привет, Хэнк.

– Привет, Тедди.

– Как дела?

Ответом Хэнк себя не затруднил. Он даже не встал, чтобы поздороваться, и ничего не спросил. Вопросы типа «Как дела?» или «Как живешь?» Хэнк перестал задавать уже очень давно.

– Что это у тебя там такое? – спросил Хэнк, мотнув головой и указывая на спрятанную под курткой шляпу. – Голова Иоанна Крестителя?

– Нет. Обыкновенная панамская шляпа.

Хэнк кивнул с кривой усмешкой.

– Панамская, значит!

– Просто она от дождя сильно садится.

– Ну еще бы!

Решив сменить тему, он спросил у Хэнка:

– Как у тебя с работой?

– Все тип-топ, как я и предполагал, даже еще лучше.

– Все торговые палатки расписываешь? Или маркизы над входами?

– Ты разве не слышал? Мне удалось продать целую кучу своих картин Музею современного искусства. Как раз вовремя – иначе меня бы на улицу вышвырнули.

– Я, в частности, и поэтому хотел с тобой увидеться. Мне тут выпала нежданная удача – я получил довольно крупную сумму денег. Не знаю уж, когда мне снова так повезет. Так что ты вполне можешь этими деньгами воспользоваться, чтобы заплатить за аренду…

Он вытащил из кармана конверт.

При виде пухлого конверта выражение лица Хэнка стало совсем кислым.

Возле них вдруг затормозила какая-то машина. Полицейская. И он, не оборачиваясь, быстро сунул конверт в карман.

Полицейский, сидевший рядом с водителем, опустил стекло. У него были темные брови и оливкового цвета кожа.

– У вас все в порядке? – спросил полицейский с явным желанием помочь, если что.

– Да, офицер. Спасибо, что остановились.

– О’кей, – сказал патрульный. – Но вообще вы тут поосторожней. В этом квартале ниггеров полно.

– Это вы, офицер, точно заметили, – бросил Хэнк через плечо. – А вы осторожней на Мотт-стрит. Там сплошные макаронники живут.

После этих слов оба полицейских вышли из машины. У водителя была наготове дубинка. Хэнк встал и спустился на тротуар им навстречу.

Ему просто пришлось встать между Хэнком и полицейскими, вытянув перед собой руки и как бы отгораживая их друг от друга. Извиняющимся тоном он тихо сказал:

– Это мой брат. Он вовсе не хотел вас обидеть. Просто он пьян. Я его сейчас как раз домой веду.

Полицейские молча смотрели на него. Видимо, изучали его костюм и модную стрижку.

– Ну хорошо, – сказал тот, что раньше сидел на пассажирском сиденье. – Но лучше бы он нам здесь сегодня ночью больше не попадался.

– А еще лучше – чтоб мы его вообще больше никогда не видели, – прибавил водитель.

После чего они сели в машину и уехали.

Он повернулся к брату.

– И о чем ты только думал, Хэнк? – сказал он, качая головой.

– О чем я думал? А думал я о том, что лучше бы ты собственными гребаными делами занимался, а в мои не лез.

В общем, все пошло совсем не так, как он надеялся. Он снова сунул руку в карман и вытащил конверт с деньгами. Теперь они с братом стояли лицом друг к другу.

– Вот, возьми, – сказал он примирительным тоном. – И давай поскорей отсюда выбираться. Если хочешь, можно куда-нибудь пойти и немного выпить.

Хэнк на деньги даже не посмотрел.

– Мне твои деньги не нужны.

– Возьми, Хэнк.

– Ты их заработал. Пусть они у тебя и останутся.

– Да ладно тебе, Хэнк. Я же для нас обоих их заработал.

Он еще и договорить не успел, но уже понял, что произносить этих слов не стоило.

Ну, вот оно, думал он, сейчас он меня ударит. Он видел, как Хэнк, развернувшись всей верхней частью туловища, замахивается, и его рука от самого плеча словно вытягивается и сбивает его с ног.

Как раз в эту минуту дождь полил как из ведра.

У Хэнка всегда был хороший кросс[164], думал он, чувствуя на губах железистый привкус крови.

И тут Хэнк наклонился над ним – но не для того, чтобы протянуть руку и помочь ему встать. А всего лишь для того, чтобы сказать: убирайся отсюда прочь.

– И больше никогда не пытайся всучить мне эти гребаные деньги. Я тебя не просил их зарабатывать. Я ведь не проживаю в апартаментах на Сентрал-Парк. Это по твоей части, братец.

Когда Хэнк отошел от него, он сел и вытер окровавленный рот.

А Хэнк вдруг шагнул в сторону, наклонился и что-то поднял. Может, это деньги из конверта высыпались, предположил он. Но оказалось, что это не деньги. Это была его панамская шляпа.

Хэнк нахлобучил на него шляпу и, не говоря ни слова, пошел прочь, а он так и остался сидеть на бетоне под проливным дождем и со шляпой на голове, которая, как известно, сильно садится от дождя.

Осень

Глава двадцатая

В аду так не пылает ярость[165]

В ту осень 1938 года я без конца читала Агату Кристи – чуть ли не все ее книги прочла. Про Эркюля Пуаро, про мисс Марпл. «Смерть на Ниле», «Таинственное дело в Стайлсе». Убийства, убийства… в дюнах… в доме викария… в Восточном Экспрессе. Я читала эти романы в метро, в кафе и в постели, оставшись одна.

У вас, вероятно, имеется собственное мнение относительно психологических нюансов Пруста или повествовательного размаха Толстого, но вряд ли вы станете оспаривать тот факт, что удовольствие миссис Кристи доставить умеет. К тому же ее книги невероятно занимательны.

Да, они действительно выстроены по одной и той же формуле. Но это, кстати, одна из причин того, что они доставляют читателю такое удовольствие. Каждый персонаж, каждая комната, каждое орудие убийства вызывают ощущение чего-то нового и одновременно знакомого, как шум прибоя (только роль дядюшки-колонизатора, приехавшего из Индии, в следующем романе играет старая дева из Южного Уэльса, а никак не совпадающие концы повествования все же соединяются, когда бутылка с ядом для лисиц обнаруживается на верхней полке в сарае садовника). Миссис Кристи скупо выдает свои маленькие сюрпризы – так нянюшка с хорошо рассчитанной неторопливостью распределяет сладости среди своих маленьких подопечных.

Но, по-моему, есть и еще одна причина любви читателей к романам Кристи – может быть, не менее, а то и более важная, чем все прочие, – которая заключается в том, что в мире Агаты Кристи каждый получает по заслугам.

Наследство или нужда, любовь или утрата, удар по голове или петля палача – на страницах книг Агаты Кристи мужчины и женщины, каков бы ни был их возраст и сословие, обязательно встречаются лицом к лицу с той судьбой, которая им уготована свыше. Пуаро и Марпл – это на самом деле отнюдь не главные герои в традиционном понимании этого термина. Они, скорее, являются просто носителями некоего внутреннего морального равновесия, установленного Создателем в начале времен.

По большей части в своей повседневной жизни мы миримся с бесконечными свидетельствами того, что никакой всемирной справедливости не существует. Подобно тягловой лошади, мы, низко опустив голову, тащимся по знакомой мостовой, везя телегу с имуществом хозяина, на нас, как всегда, надеты шоры, и мы терпеливо ждем награды в виде маленького кусочка сахара. Но бывают все же такие моменты, когда осуществляется та справедливость, которую обещает нам Агата Кристи. И тогда мы оглядываемся вокруг, видим, какие персонажи участвуют в спектакле, который поставила наша собственная жизнь – наши наследники и наследницы, наши садовники и викарии, наши нянюшки и наши запоздалые гости, которые оказываются совсем не такими, какими казались раньше, – и обнаруживаем, что еще до конца уик-энда каждый из собравшихся получит свой заслуженный десерт.

Но и в таких случаях мы редко вспоминаем о том, что среди всех прочих следует учитывать и себя самого.

* * *

А тем сентябрьским утром, во вторник, когда Мэйсон Тейт столь оригинальным способом продемонстрировал свою обеспокоенность моим здоровьем, я и не подумала перед ним извиняться за пропущенный рабочий день. И уж тем более не собиралась что-либо ему объяснять. Спокойно усевшись в приготовленное мне инвалидное кресло, я начала печатать, потому что точно сознавала: я нахожусь в трех шагах от ловушки.

В мире Мэйсона Тейта не было места извиняющим обстоятельствам или взаимной верности, так что он вряд ли потерпел бы и проявление сотрудниками беспечности, небрежности, какой-то особой смекалки или прочих проявлений самоуверенности. Мне предстояло попросту снова сунуть шею в привычное ярмо и принять любые дополнительные унижения, которые наш босс для меня приберег, пока я не заслужу возможность опять пользоваться его благорасположением.

Именно так я и поступила. Во-первых, на работу являлась чуть раньше остальных. Во-вторых, избегала болтовни с коллегами. В-третьих, без малейшей усмешки слушала, как мистер Тейт в пух и прах разносит других своими замечаниями. А вечером в пятницу, когда Элли снова позвала меня в кафе-автомат, я отказалась и, как раскаивающаяся средневековая грешница, отправилась домой и принялась красиво выписывать на листок бумаги правила грамматики и правильного использования слов, намереваясь затем в редакции прикрепить этот листок на стену над своим столом:

– Если вам очень не хочется что-то делать, вы делаете это неохотно, а не не охотно.

– Выбирая из двух слов toward – towards, следует помнить, что первое предпочитают в Америке, а второе – в Великобритании.

– В притяжательном падеже апостроф ставится после всех имен собственных, заканчивающихся на «s», за исключением имен Moses и Jesus.

– Не злоупотребляйте использованием двоеточий и безличных оборотов.

И тут, как по сигналу, в мою дверь постучали.

Раздались три коротких вежливых стука, слишком манерно-изысканных, чтобы это мог оказаться, скажем, следователь Тилсон или курьер из «Вестерн Юнион». Я открыла дверь и обнаружила за ней секретаря Анны Гранден. Он был в строгом костюме-тройке, застегнутом на все пуговицы.

– Добрый вечер, мисс Контент.

– Контент!

– Да. Конечно, Контент.

Хоть Брайс и был дисциплинированным, как прусский солдат, он все же не смог противиться желанию посмотреть, где я живу, и поверх моего плеча мгновенно окинул взглядом всю мою квартиру.

Сумма того немногого, что он увидел, добавила его скупой улыбке капельку самодовольства.

– Ну, я вас слушаю, – не выдержала я.

– Прошу прощения, что побеспокоил вас дома…

Слово «дома» он произнес с несколько более мрачной интонацией, словно желая обозначить этим свое сочувствие.

– Но миссис Гранден хотела, чтобы вы получили это как можно скорее.

И он двумя пальцами протянул мне маленький конверт. Я взяла его и, как бы взвесив, спросила:

– А что, это было слишком важное послание, чтобы доверить его почте?

– Миссис Гранден надеялась получить ответ незамедлительно.

– А просто позвонить она не могла?

– Напротив. Мы пытались вам звонить. Много раз. Но, похоже…

И Брайс указал на телефонную трубку, которая по-прежнему валялась на полу.

– Ах да…

Я вскрыла конверт. Внутри была маленькая записка, написанная от руки: Пожалуйста, приходите ко мне завтра в четыре, нам нужно поговорить. По-моему, это важно. И подпись: С уважением, А. Гранден, после которой следовал постскриптум: Я заказала оливки.

– Могу я передать миссис Гранден, что вы придете? – спросил Брайс.

– Боюсь, мне придется немного подумать.

– Осмелюсь спросить, мисс Контент, сколько времени на это может потребоваться?

– Я дам ответ завтра. Но вы, если хотите, можете подождать.

Естественно, мне следовало бы швырнуть присланную Анной «повестку» в мусорное ведро. Почти все повестки заслуживают подобного бесславного конца. А поскольку Анна была женщиной с умом и волей, к повестке, полученной от нее, следовало отнестись с особым недоверием. Да еще и это ее самоуверенное заявление, что именно я должна к ней прийти! Какая наглость, сказали бы в любом месте, кроме Нью-Йорка.

Я разорвала письмо на тысячу кусочков и швырнула в то место, где у стены должен был бы находиться камин. А после этого старательно изучила свой гардероб, думая, что же мне надеть.

Для чего, собственно, соблюдать все эти церемонии? Разве мы не находимся уже в нескольких сотнях морских миль от всяческой показухи? Хотя Эркюль Пуаро, конечно же, подобное приглашение не отверг бы, надеясь – мало того, рассчитывая, – что столь непредвиденное развитие событий способно приблизить торжество справедливости.

И потом, я никогда не могла сопротивляться двум словечкам в конце письма: «с уважением». А также людям, которые сразу и так точно запоминают мои коктейльные предпочтения.

Когда я ровно в четверть пятого позвонила в дверь номера 1801, ее с елейной улыбкой распахнул передо мной все тот же Брайс.

– Здравствуйте, Брайс-с-с, – сказала я, растягивая «с» до тех пор, пока оно не превратилось в шипение.

– Мисс КонТЕНТ, – сказал он, давая сдачи. – Мы вас так жда-али.

Он указал в сторону холла, но я, словно не заметив этого, прошла мимо него прямо в гостиную.

Анна сидела за рабочим столом. На ней были очки в такой полуоправе, какие носят не в меру благонравные женщины – очень показательная деталь. Она оторвала взгляд от письма, которое писала, и удивленно приподняла бровь, показывая этим, что я несколько превысила нормы вежливости. Чтобы сравнять счет, она указала мне на диван, а сама продолжала писать. На диван я не села, а прошла мимо ее стола и встала у окна.

Вдоль всего Сентрал-Парк-Вест среди густых крон деревьев торчали отдельные многоквартирные дома – точно жители пригорода на железнодорожной платформе в те ранние утренние часы, что предшествуют обычному часу пик. Небо было ярко-синим, как на картинах Тьеполо[166]. После недели неожиданных холодов листва на деревьях сменила окраску, и теперь ярко-оранжевый покров раскинулся до самого Гарлема. Казалось, будто парк, светящийся теплыми тонами, – это внутренность шкатулки с драгоценностями, а небо – крышка. Надо отдать должное Олмстеду[167], думала я: он был абсолютно прав, когда сровнял с землей кварталы бедноты, расчищая место для своего великолепного парка.

Я слышала, как у меня за спиной Анна, дописав письмо, сворачивает листок, запечатывает конверт и быстро надписывает адрес. Наверняка, очередная повестка кому-нибудь.

– Благодарю вас, Брайс, – сказала она, вручая ему письмо. – На сегодня это все.

Я обернулась как раз в тот момент, когда Брайс выходил из комнаты. Анна одарила меня благожелательной улыбкой. Выглядела она, как всегда, роскошно – глаз не отвести. И явно не испытывала ни малейшей растерянности.

– Ваш секретарь, пожалуй, излишне педантичен, – заметила я, садясь на диван.

– Кто, Брайс? Да, вполне возможно. Но он способный и со всем вполне справляется. Он, пожалуй, даже мой протеже.

– Протеже? Вот как? В чем же вы ему покровительствуете? В фаустианских сделках?

Анна иронично приподняла бровь и двинулась к бару.

– Вы весьма начитанны для девушки из рабочего класса, – сказала она, стоя ко мне спиной.

– Вы находите? А я обнаружила, что все мои сколько-нибудь начитанные знакомые исключительно из рабочего класса.

– Да неужели? И о чем это, по-вашему, свидетельствует? О том, что бедность чиста и непорочна?

– Ну что вы! Просто чтение – это самое дешевое из развлечений.

– Но только не в этом доме! – сказала Анна и захохотала как матрос.

Затем она обернулась, держа в руках два бокала с мартини, уселась в кресло в пол-оборота ко мне и поставила напитки на стол. В центре стола стояла большая ваза с фруктами, настолько разнообразными, что половина из них была мне совершенно незнакома. Например, какой-то зеленый мохнатый шарик и странноватого вида желтый суккулент, похожий на миниатюрный футбольный мяч. Наверное, подумала я, эти фрукты, чтобы оказаться у Анны на столе, проделали куда более длинное путешествие, чем я за всю мою жизнь.

Рядом с фруктами стояла тарелочка с обещанными оливками. Анна взяла тарелочку и ссыпала половину оливок в мой бокал. Их там оказалось слишком много, и они всплыли на поверхность подобно вулканическому острову.

– Кейт, – сказала Анна, – давайте попробуем обойтись без кошачьей свары. Я понимаю, это искушение и весьма сладкое, но это недостойно нас обеих.

Она подняла свой бокал и потянулась ко мне:

– Ну что, мир?

– Конечно, – сказала я и чокнулась с ней.

Мы выпили, помолчали, и я спросила:

– Может быть, вы все-таки объясните, зачем просили меня прийти?

– Вот это правильно, – сказала она и, вытянув руку, ловко сняла верхнюю оливку с моего «вулканического острова», сунула в рот, задумчиво прожевала, засмеялась и, тряхнув головой, сказала: – Вам это, возможно, покажется смешным, но у меня не было ни малейших подозрений насчет вас и Тинкера. А потому, когда вы бросились вон из «Шинуазри», я на мгновение подумала, что вы просто шокированы. Пожилая женщина и молодой человек. Или что там еще вы могли вообразить. И, лишь увидев, какое у Тинкера стало лицо, я наконец сложила два и два.

– Жизнь полна всевозможных знаков, приводящих к заблуждениям.

Она заговорщицки улыбнулась.

– Да. Ребусы и лабиринты. Мы редко в точности представляем себе, какое именно место занимаем в душе или жизни кого-то другого. И уж точно никогда не известно, как в действительности друг к другу относятся двое союзников. Однако сумма углов треугольника всегда равна ста восьмидесяти градусам – не так ли?

– Ну, я, по-моему, теперь стала чуть лучше понимать, какое место по отношению друг к другу занимаете вы с Тинкером.

– Я этому только рада, Кейти. Да и почему бы вам этого не понять? Какое-то время у меня была моя маленькая забава. Но на самом деле мы никогда не делали тайны из наших отношений. Да они никогда и не были так уж сложны. Во всяком случае, они гораздо проще ваших взаимоотношений с Тинкером или моих – с вами. У нас с Тинкером все столь же ясно и четко, как строка в гроссбухе.

И Анна воображаемой ручкой написала что-то в воздухе, словно подчеркивая четкость и правильность бухгалтерских расчетов.

– Существует весьма очевидная разница между физическими и духовными потребностями, – продолжала она. – Такие женщины, как вы и я, это понимают. Но большинство женщин либо не способны это понять, либо просто не желают это признавать. Когда речь заходит о любви, такие женщины обычно настаивают на том, чтобы эмоциональный и физический аспекты взаимоотношений в браке были нерушимо переплетены. Предлагать им нечто иное – все равно что пытаться их убедить, что в один прекрасный день их дети, вполне возможно, перестанут их любить. Само их выживание зависит от веры в нечто совершенно противоположное. Для них не имеет значения, что вся история человечества полна иных примеров. Конечно, многие женщины попросту закрывают глаза на неверность мужей, но почти все они из-за этого страдают, ибо воспринимают это как некую прореху в ткани их жизни. Но если бы одной из этих женщин пришлось холодным взглядом заглянуть в глубины собственной души в тот момент, когда ее муж является в ресторан с получасовым опозданием, весь пропахший «Шанелью № 5», она, возможно, поняла бы, что куда больше сердится, потому что ее заставили ждать, а вовсе не из-за запаха чужих духов на воротнике мужа. Но я же сказала – у нас с вами на сей счет одинаковое мнение. Именно поэтому я и попросила вас, а не Тинкера, прийти ко мне для разговора. Мне кажется, мы с вами вполне можем достигнуть понимания, и Тинкеру это пойдет только на пользу. Таким образом, все мы получим именно то, чего хотим.

Как бы желая подчеркнуть свою готовность к сотрудничеству, Анна снова наклонилась ко мне и взяла у меня из бокала еще одну оливку. Тогда я запустила в свое питье три пальца, выудила оттуда половину оливок и перегрузила их в ее бокал.

– Я не уверена, что столь же хорошо, как вы, умею использовать людей, – сказала я.

– А вы думаете, я именно этим занимаюсь?

Анна взяла из вазы с фруктами яблоко и подняла его, держа осторожно, словно магический хрустальный шар.

– Видите это яблоко? Сладкое. Хрустящее. С ярко-красной кожурой. А ведь так было не всегда, знаете ли. Первые яблоки в Америке были просто отвратительными – все в пятнах и такие кислые, что просто есть невозможно. Но сменилось несколько поколений, и забота о яблонях принесла свои плоды: теперь у нас почти все яблоки такие же, как это. Люди в своем подавляющем большинстве считают это победой человека над природой. Однако они не правы. В рамках эволюции это победа самого яблока.

Она пренебрежительно указала на другие, куда более экзотические фрукты, лежавшие в вазе.

– Это победа яблока над сотнями других видов, соревнующихся друг с другом за средства к существованию – за солнечный свет, за воду, за плодородную почву. Взывая к чувствам и физическим потребностям человеческих существ – а мы ведь тоже животные, просто нам удалось стать хозяевами топоров и рабочей скотины, – яблоко распространялось по всему земному шару с такой невероятной скоростью, которая в плане эволюции считается головокружительной.

Анна снова наклонилась над столом и положила яблоко обратно.

– Я не использую Тинкера, Кэтрин. Тинкер – это яблоко. Он сумел обеспечить собственное выживание, когда другие молодые люди учились тому, как с томным видом просить помощи у таких, как вы и я. А может, и у тех, что были до нас.

Одни зовут меня Кейти, другие Кейт, третьи Кэтрин. Анна называла меня то так, то этак, как бы создавая некие циклы, словно ей было удобно пользоваться любой из моих возможных инкарнаций. Она откинулась на спинку кресла, приняв некую важную, почти академическую позу.

– Я все это говорю, отнюдь не имея намерения дискредитировать Тинкера, как вы наверняка понимаете. Тинкер – личность весьма незаурядная. Может быть, даже куда более незаурядная, чем это показалось вам. И я ни капли на него не сержусь. Я вполне допускаю, что вы с ним уже занимались любовью, а может, даже и влюблены друг в друга. И это не пробуждает во мне ни ревности, ни злобы. Я не воспринимаю вас как соперницу. Я с самого начала знала, что он в итоге найдет для себя кого-то. Разумеется, я не имею в виду такого светлячка, как ваша подруга. Я предполагала, что это будет некая типичная горожанка со столь же резким характером, как у меня, но несколько более современная. Так что вы оба должны бы понять: я в данном случае отнюдь не придерживаюсь принципа «все или ничего». Меня вполне удовлетворяют приятные на слух «кое-кто» или «кое-что». Единственное, о чем я прошу, чтобы он все делал вовремя.

Пока Анна разглагольствовала, до меня наконец-то дошло, зачем она меня сюда вызвала: она думала, что Тинкер со мной. Он тогда, должно быть, ушел от нее, не простившись, и она поспешила с выводом, решив, что я окончательно прибрала его к рукам. На какое-то мгновение мне захотелось продолжать игру в том же духе – просто для того, чтобы окончательно испортить ей день.

– Я не знаю, где Тинкер, – сказала я. – И если он вдруг перестал отзываться на ваш свисток, то ко мне это не имеет ни малейшего отношения.

Анна внимательно на меня посмотрела.

– Понятно, – сказала она.

Пытаясь выиграть время, она как ни в чем не бывало подошла к бару, налила в шейкер джина, но в отличие от Брайса не стала морочить себе голову серебряными щипцами, а попросту сунула руку в ведерко со льдом, набрала полную пригоршню, бросила в шейкер и, слегка потряхивая его одной рукой, вернулась ко мне и присела на краешек кресла. Она, казалось, была погружена в тяжкие раздумья: взвешивала потенциальные возможности, занималась перекалибровкой, но при этом чувствовала себя несколько неуверенно, что было, в общем-то, совершенно для нее нехарактерно.

– Хотите еще выпить? – спросила она.

– Нет, мне достаточно.

Она стала наполнять свой бокал, но на полпути вдруг остановилась и как-то разочарованно посмотрела на струйку джина, как если бы он показался ей недостаточно прозрачным.

– Каждый раз, когда я начинаю пить раньше пяти часов, – сказала она, – я вспоминаю, почему обычно я этого не делаю.

Я встала.

– Спасибо за мартини, Анна.

Она не стала меня удерживать и даже проводила до двери. Но на пороге, пожимая мне руку на прощание, она несколько задержала ее в своей ладони – всего на мгновение дольше, чем того требовали приличия.

– Не забывайте того, что я сегодня сказала вам, Кейти. Насчет понимания, которого мы с вами могли бы достичь.

– Анна…

– Я уже поняла. Вы не знаете, где он. Но что-то мне подсказывает, что вы получите от него известия раньше, чем я.

Она отпустила меня, и я повернула к лифту. Дверцы кабины были уже открыты, и лифтер на мгновение перехватил мой взгляд. Это был тот же дружелюбный парнишка, который еще в июне поднимал сюда на лифте меня, а также тех «не совсем новобрачных».

– Кейт.

– Да? – спросила я, оборачиваясь.

– У большинства людей потребностей больше, чем желаний. Именно поэтому они и живут той жизнью, какой живут. Но мир крутится благодаря тем, у кого количество желаний превосходит количество потребностей.

Я некоторое время переваривала эту премудрость. И пришла к единственному заключению:

– Вы очень умело подводите итоги, Анна.

– Да, – подтвердила она. – Это одно из моих особых умений.

И она тихо закрыла дверь в свой номер.

* * *

Когда я выходила из «Плазы», швейцар опять кивнул мне, но такси не подозвал. И, в общем, правильно поступил: я двинулась по Шестой авеню пешком. Домой мне совершенно не хотелось, и я решила пойти в кинотеатр «Амбассадор» на картину с Марлен Дитрих. К началу я опоздала, фильм начался уже час назад, но я с удовольствием посмотрела вторую часть, а затем осталась и посмотрела первую. Как и в большей части кинокартин, к середине обстоятельства складывались просто ужасно, однако к концу все счастливым образом разрешалось. Кстати, если смотреть фильм так, как только что сделала я, он кажется чуть более близким к реальной жизни.

Выйдя из кинотеатра, я взяла такси – просто чтобы проучить того противного швейцара, пусть даже и постфактум. Пока мы ехали в нижний город, я пыталась решить, чем лучше залить свои душевные раны, когда приеду домой. Красным вином? Белым? Виски? Джином? Как и те люди, что заполняли мир Мэйсона Тейта, каждый из перечисленных напитков имел свои достоинства и недостатки. Ну что ж, пусть решает случай, а я завяжу себе глаза, потом хорошенько покручусь вокруг собственной оси и прицеплю хвост к бутылке[168]. Одна лишь мысль о подобной игре, и настроение у меня сразу начало улучшаться. Но когда такси остановилось возле моего дома на Одиннадцатой улице, передо мной, естественно, тут же возник не кто иной, как Теодор Грей. Он появился из дверного проема, где, видимо, прятался все это время, и вид у него был затравленный, как у дезертира. Вот только в отличие от дезертиров на нем была чистая белая рубашка и новенький бушлат, который моря никогда и в глаза не видел.

В порядке краткого отступления позвольте мне заметить: если в момент сильного волнения – вызвано ли это волнение гневом, ревностью, унижением, презрением или чем-то еще – вы собираетесь незамедлительно выпалить то, что даст вам возможность почувствовать себя чуточку лучше, то, скорее всего, этих слов произносить не стоит. Это одна из лучших максим, которые я открыла для себя в жизни. Можете взять ее себе, поскольку мне она совершенно не пригодилась.

– Привет, Тедди.

– Кейти, мне нужно с тобой поговорить.

– Я опаздываю на свидание.

Он поморщился.

– Неужели ты не можешь уделить мне пять минут?

– Хорошо. Говори.

Он огляделся.

– А нет ли здесь поблизости какого-нибудь местечка, где мы могли бы сесть и спокойно поговорить?

Я отвела его в кофейню на углу Двенадцатой и Второй улиц. Это было очень узкое помещение: футов сто в длину и десять в ширину. У стойки сидел какой-то полицейский и складывал из кубиков сахара Эмпайр-стейт-билдинг; у дальней стены устроились два итальянца, поедавшие бифштекс с яичницей. Мы уселись в передней части кафе. Когда официантка спросила, готовы ли мы что-то заказать, Тинкер посмотрел на нее так, словно не понял вопроса.

– Принесите нам пока, пожалуйста, кофе, – попросила я.

Официантка удивленно округлила глаза, но ничего не сказала.

Некоторое время Тинкер смотрел ей вслед, потом все же заставил себя перевести взгляд на меня. Похоже, лишь за счет дикого усилия воли. Я с тайным злорадством отметила, что лицо у него сероватого оттенка, а под глазами круги, словно он давно уже плохо спит и совсем лишился аппетита. В результате и одежда болталась на нем так, словно была с чужого плеча, хотя в определенном смысле, полагаю, она действительно была с чужого плеча.

– Я хочу объясниться, – сказал он наконец.

– Что уж тут объяснять.

– Ты имеешь полное право на меня сердиться.

– Я вовсе не сержусь.

– Но я никогда не искал общества Анны и не думал, что ситуация сложится именно так…

Так. Сперва Анна хотела объяснить мне некую сложившуюся ситуацию. А теперь того же хочет Тинкер. Я, конечно, догадывалась, что каждый из них смотрит на пресловутую «сложившуюся ситуацию» со своей колокольни. И, разумеется, у каждого имеется свой набор извинений.

– У меня припасен для тебя потрясающий маленький анекдот, – сказала я, прерывая его исповедь. – Тебе он наверняка покажется смешным. Но сперва позволь спросить у тебя кое-что.

Он с мрачной покорностью поднял на меня глаза.

– Анна действительно была старинной подругой твоей матери?

…

– Нет. Мы познакомились, когда я работал в банке «Провиденс Траст». Директор банка пригласил меня на вечеринку в Ньюпорт, и…

– А те эксклюзивные права на ведение дел, которые ты получил – я имею в виду продажу долей в железнодорожной компании, – ты получил от нее? Это ведь ее доли?

…

– Да.

– Ты стал ее банкиром до или после сложившейся ситуации?

…

– Я уже не помню. Когда мы познакомились, я рассказал ей, что хочу переехать в Нью-Йорк. Она предложила помочь. Обещала представить меня кое-кому. И в целом помочь мне встать на ноги.

Я даже присвистнула от восторга. Я даже головой покачала.

– А квартира?

…

– Это ее квартира.

– Симпатичная куртка, между прочим. И где только ты хранишь всю эту одежду? Ах да! Я, кажется, что-то собиралась тебе рассказать… Надеюсь, тебе это понравится. Через несколько дней после того, как Ив от тебя сбежала, она решила это отпраздновать и в результате отключилась прямо в каком-то закоулке. Ее нашли полицейские, и в кармане у нее оказалась карточка с моим именем, так что они явились ко мне среди ночи, чтобы я ее опознала. Но отпустили они нас далеко не сразу. Сперва один милый следователь отвел меня в комнату для допросов, усадил, принес мне кофе и попытался наставить нас на путь истинный, решив, что мы обе проститутки. Он, видите ли, заметил на лице у Ив шрамы и пришел к выводу, что всему виной наш порочный образ жизни.

Я подняла брови и чокнулась с Тинкером кофейной чашкой.

– Ну вот. Разве в этом мало иронии?

– В этом много несправедливости.

– Вот как?

Я сделала глоток кофе. Он даже не пытался себя защищать, так что я решила продолжить:

– А Ив знала? Я имею в виду, она знала о твоих отношениях с Анной?

Он с бледным видом покачал головой. Нет, это был просто апофеоз бледности!

– Думаю, она что-то такое подозревала, – сказал он. – Предполагала, что есть какая-то другая женщина. Но вряд ли она догадывалась, что это именно Анна.

Я посмотрела в окно. Перед светофором остановилась пожарная машина со всей командой пожарных в полном облачении, пристроившихся на выступах над колесами и цеплявшихся за всякие крюки и лестницы. Какой-то маленький мальчик, одной рукой держась за руку матери, второй радостно помахал пожарникам, и все они помахали ему в ответ – благослови их Господь!

– Пожалуйста, Кейти, послушай меня. У нас с Анной все кончено. Я для того и вернулся из «лагеря» Уолкоттов, чтобы ей об этом сказать. Именно поэтому мы и обедали вместе.

Я снова повернулась к Тинкеру и сказала, словно думая вслух:

– Интересно, а Уоллес знал?

Тинкер опять поморщился. Он все смотрел на меня глазами раненой газели. Сейчас просто невозможно было поверить, каким он раньше казался мне привлекательным. Вообще-то, если оглянуться назад, думала я, он весь был самой настоящей фикцией – как и его дорогие, украшенные монограммой безделушки вроде той серебряной фляжки в кожаном футляре. Он, наверное, эту фляжку без конца полировал, сидя в своей безупречной кухне, хотя в Манхэттене на каждом углу можно купить виски в плоской бутылке как раз такого размера, чтобы в карман влезала.

Когда я вспоминала, как Уоллес, в своем простом сером костюме, с предельной вежливостью тихим голосом давал разные дельные советы седовласым друзьям отца, то Тинкер по сравнению с ним начинал казаться мне каким-то водевильным актером. Вообще-то мы, наверное, не слишком полагаемся на сравнения, чтобы понять, с кем в данный момент имеем дело. Чаще все-таки мы предоставляем людям возможность показать себя в тот или иной момент такими, какими им хочется самим, и этот небольшой отрезок времени куда более управляем и сценичен, куда лучше поддается контролю, чем целая человеческая жизнь.

Смешно. А ведь я с таким страхом представляла себе эту нашу встречу. И вот теперь, когда она состоялась, я находила ее даже отчасти забавной; во всяком случае, она явно помогла мне во всем разобраться и даже в чем-то обнадежила.

– Кейти, – сказал Тинкер, а точнее пролепетал умоляющим тоном, – я же пытаюсь объяснить тебе, что та часть моей жизни осталась позади.

– И моей тоже.

– Пожалуйста, не говори так!

– Эй! – снова прервала я его веселым тоном. – А вот тебе и еще один вопросик: ты когда-нибудь ходил в поход по-настоящему? С палаткой? В настоящий лес? С охотничьим ножом и компасом?

Это, похоже, задело в его душе некую болезненную струну. Я заметила, как на щеках у него заходили желваки.

– Ты перегибаешь палку, Кейти.

– Правда? А что это значит? На что это похоже?

Тинкер опустил голову, изучая собственные руки.

– Мальчик мой, – сказала я, – видела бы тебя сейчас твоя мать.

Он вдруг резко поднялся, ударившись бедром об угол стола так, что из молочника выплеснулись сливки, и положил возле сахарницы пять долларов, дабы отблагодарить нашу официантку за внимание.

– Кофе тоже за счет Анны? – спросила я.

Тинкер, шатаясь, как пьяный, двинулся к двери.

– Неужели именно это и означает «перегибать палку»? – крикнула я ему вслед. – По-моему, не так уж это и плохо.

Я положила на стол еще одну пятидолларовую банкноту и встала. Направляясь к выходу, я тоже слегка пошатнулась. А оказавшись на Второй авеню, сперва посмотрела в одну сторону, потом в другую – точно волчица, которой наконец-то удалось вырваться из клетки. Затем глянула на часы. Стрелки раскинулись между цифрами «девять» и «три», точно два дуэлянта, отсчитавшие шаги и готовые повернуться и стрелять.

Было совсем не так уж и поздно.

* * *

Дики понадобилось целых пять минут, чтобы отреагировать на мой бешеный стук в дверь. Мы с ним не виделись с тех пор, как вся наша компания заявилась без приглашения на вечеринку в Вайлэвей.

– Кейти! Какой потрясающий сюрприз! Потрясающий и… загадочный.

Он был в брюках от вечернего костюма и строгой рубашке. И, должно быть, как раз повязывал галстук, когда я принялась барабанить в дверь, и теперь галстук нелепо болтался, зацепившись за воротничок. Впрочем, это лишь придавало его виду лихости.

– Можно войти?

– Еще бы!

Когда я в верхнем городе вышла из сабвея, то для начала заглянула в ирландский бар на Лексингтон-стрит, чтобы пропустить пару стаканчиков, а потому прошла мимо Дики в гостиную, слегка покачиваясь, словно блуждающий огонек на ветру. До этого мне довелось видеть его квартиру только полной народу, но сейчас она была абсолютно пуста и сразу дала мне понять, какой Дики на самом деле аккуратист при всей его разудалой внешности. Буквально все стояло, лежало и висело на своих местах. Кресла были аккуратно расставлены вокруг столика для коктейлей. Книги на полках располагались в алфавитном порядке по именам авторов. Пепельница стояла справа от того кресла, в котором Дики до этого читал, а настольная лампа на никелевой подставке слева.

Дики все еще не мог отвести от меня глаз.

– Ты снова рыжая!

– Это ненадолго. Как ты насчет того, чтобы немного выпить?

Было ясно, что Дики ждут где-то в другом месте; он уж было мотнул головой в сторону двери и даже рот открыл, чтобы что-то мне объяснить, но я лишь удивленно подняла левую бровь, и он сразу передумал.

– Ну конечно! Немного выпить – это сейчас самое оно.

Он подошел к изящному шкафчику из черного дерева. Передняя панель шкафчика откидывалась, как рабочая поверхность секретера.

– Виски?

– Что тебе самому больше нравится, – сказала я.

Он налил нам обоим по глотку, и мы чокнулись. Я моментально все выпила и показала ему пустой стакан. Он снова открыл было рот, но так ничего и не сказал. Залпом допил свой виски и налил нам обоим несколько более подходящие порции. Я хорошенько хлебнула и немного покружила по комнате, словно пытаясь собраться с силами.

– У тебя, оказывается, просто очаровательная квартира, – сказала я. – Но, по-моему, я ее целиком так и не видала.

– Конечно, конечно, извини! Я совсем забыл о манерах. Сюда!

Он указал на дверь, за которой была маленькая столовая; электрические светильники там были выполнены в виде канделябров с тонкими свечками. А резной стол в колониальном стиле, скорее всего, появился в этой семье еще в те времена, когда Нью-Йорк был колонией.

– Здесь моя, так сказать, «трапезная». Вообще-то этот стол рассчитан на шестерых, но за него и четырнадцать человек запросто садятся.

В противоположном конце столовой имелась вращающаяся дверь с иллюминатором, а за этой дверью – кухня, сверкавшая прямо-таки райской белизной и чистотой.

– Это кухня, – пояснил Дики, сделав какой-то неопределенный жест.

Мы прошли еще в одну дверь, а потом немного по коридору мимо гостевой комнаты, которой явно давно не пользовались. На кровати аккуратными стопками лежала летняя одежда, которую предстояло убрать на зиму. Следующей комнатой была спальня Дики. Здесь тоже царил полный порядок: кровать тщательно застлана, а единственным неубранным предметом был смокинг, но и он не валялся на кровати, а висел на спинке стула перед небольшим письменным столом.

– А что здесь? – спросила я, открывая какую-то дверь.

– Гм… Здесь ванная комната.

– Ага!

Дики умилительно сомневался, стоит ли включать в обзорную экскурсию туалетную комнату, хотя это было настоящее произведение искусства. Стены от пола до потолка покрывали широкие белые плитки с красивым подглазурным рисунком. А еще там имелась такая роскошь, как два полноценных окна: одно над радиатором отопления, а второе над ванной. Фарфоровая ванна на когтистых звериных лапах стояла практически посреди комнаты, и в ней было никак не меньше шести футов в длину; над ней виднелись многочисленные никелевые краны и трубы, словно выросшие прямо из пола. Длинная стеклянная полочка на стене была вся уставлена какими-то лосьонами, тониками, ополаскивателями для волос, флаконами одеколона.

– Моя сестра вечно присылает мне на Рождество из своего салона целую кучу всякой парфюмерии, – пояснил Дики.

Я провела рукой по краю ванны, как проводят по крыше новенького автомобиля.

– Какая красота! – искренне восхитилась я.

– Чистота – лучшая красота, – сказал Дики.

Я допила виски, поставила стакан на подоконник и предложила:

– А давай-ка ее опробуем.

– Как это?

Я приподняла платье за подол и стащила его через голову, потом сбросила с ног туфли.

Дики смотрел на меня, выпучив от удивления глаза, как подросток. Потом залпом допил свой виски, неловко пристроил стакан на край раковины и вдруг возбужденно заговорил:

– А знаешь, во всем Нью-Йорке ты не найдешь ванны лучше, чем эта! – Я, не отвечая, включила воду, а он продолжал: – Этот фарфор изготовлен в Амстердаме. А лапы выкованы в Париже в соответствии с тогдашней модой. Эта мода возникла, когда у Марии-Антуанетты появилась ручная пантера.

Дики сорвал с себя рубашку. Перламутровая запонка, отстегнувшись, покатилась по черно-белым плиткам пола. Он с некоторым усилием стряхнул с ноги правый ботинок, а вот левый снять не сумел и все прыгал туда-сюда, пока не налетел на раковину. Оставленный там стакан, разумеется, тут же соскользнул со своего насеста и разбился о слив. Зато снять ботинок Дики все-таки удалось, и он с видом победителя помахал им в воздухе.

Я тем временем уже успела снять с себя абсолютно все и хотела уже нырнуть в ванну, но тут Дики заорал: «Пена!», и бросился к полочке с рождественскими подарками. Он яростно их перебирал и никак не мог решить, какую же пену для ванны лучше выбрать. В итоге он схватил два флакона и решительно вылил в воду содержимое обоих. Затем старательно взбил пену, и она поднялась мощной шапкой. От нее сильно пахло лавандой и лимоном.

Я скользнула под эту пенную шапку. А Дики прыгнул в ванну, как школьник-прогульщик прыгает в пруд, и так торопился, что забыл снять носки. Стащив их, он запустил ими в стену; послышался шлепок. Затем, пошарив за спиной, он вытащил какую-то щетку и спросил:

– Может, потрем друг другу спинку?

Я взяла у него щетку, швырнула ее на пол. Потом обвила ногами талию Дики и, опираясь руками о края ванны, легко опустилась к нему на бедра.

– Лучшая красота – это я, – сказала я.

Глава двадцать первая

Кого снедали голод и нужда, несите слезы горькие сюда![169]

Утром в понедельник я сидела на заднем сиденье лимузина рядом с Мэйсоном Тейтом, и мы направлялись в Верхний Вест-Сайд брать интервью у одной великосветской дамы. Тейт пребывал в дурном настроении. У нас все еще не хватало главной статьи для первого номера, и с каждой неделей недовольство Тейта собой все росло, а порог терпимости по отношению к другим становился все ниже. Пока мы ехали по Мэдисон-авеню, кофе в стаканчике, который он прихватил с собой, стал казаться ему слишком холодным, воздух – слишком теплым, а водитель – слишком медлительным. Мало того, данное интервью, устроенное издателем, было, с точки зрения Тейта, колоссальной тратой времени. У этой старой дамы, сказал он, великолепное воспитание, но сама она чрезвычайно глупа и обладает крайне ограниченным и туманным мировоззрением, чтобы встреча с ней могла обещать хоть какой-то интерес. В общем, то, что меня попросили сопровождать мистера Тейта на интервью – хотя обычно это считалось даже почетным и воспринималось как некая форма поощрения, – сегодня следовало воспринимать как наказание. Собачку все еще продолжали держать на привязи и не разрешали высовывать нос из конуры.

В молчании мы свернули на Пятьдесят девятую улицу. На крыльце отеля «Плаза» стояла прислуга в длинных красных сюртуках с большими медными пуговицами. А через полквартала прислуга на крыльце другого отеля, «Эссекс-Хаус», была в совершенно иной, синей форме с эполетами. Это, безусловно, намного облегчило бы задачу командирам, если бы отели пошли друг на друга войной.

Мы свернули к Сентрал-Парк-Вест и, проехав мимо швейцаров «Дакоты» и «Сан-Ремо», выехали на Семьдесят девятую улицу и остановились перед Музеем естественной истории. Отсюда мне были видны башенки «Бересфорда», где швейцар Пит уже открывал заднюю дверцу такси и подавал руку приехавшему, как когда-то подавал руку и мне – например, в тот вечер, когда Тинкеру понадобилось поехать «в офис», или тогда, июньским вечером, когда меня в злосчастном платьице в горошек привезли сюда Дораны.

И мне вдруг пришла в голову одна неплохая идея.

Впрочем, мое здравомыслящее «я» твердило, чтобы я даже рта не раскрывала, что это не самое подходящее место, да и момент тоже не самый подходящий. Он, ныло это мое «я» – persona furiosa, а ты – persona non grata[170]. Но на мраморном пьедестале, возвышаясь над всей ведущей в музей лестницей, парил на своем бронзовом коне Тедди Рузвельт и словно кричал: «В атаку!» И я решилась.

– Мистер Тейт…

– Да? (раздраженным тоном)

– А знаете, из чего может получиться весьма интересный сюжет для первого номера?

– Да, да? (уже нетерпеливо)

– Если взять несколько интервью не у высокопоставленных особ, а у швейцаров.

– Ну и что?

– А то, что ни один из них, конечно, ни хорошего воспитания, ни хорошего образования не получил, зато они в большинстве своем люди сообразительные, приметливые. И уж они-то видят все.

Некоторое время Мэйсон Тейт молчал, неотрывно глядя прямо перед собой. Затем опустил боковое стекло, вышвырнул стаканчик с кофе прямо на проезжую часть и впервые за пятнадцать кварталов повернулся ко мне лицом.

– Да с какой стати им с нами-то разговаривать? Они же понимают, что, если хоть что-то из их рассказов о хозяевах будет напечатано, их на следующий же день вышвырнут с работы.

– А что, если поговорить с бывшими швейцарами? Ну, с теми, которые уже уволены или ушли сами?

– Где же таких искать?

– Можно поместить в газетах объявление, что, мол, предлагается высокооплачиваемая работа для швейцаров и лифтеров, хотя бы один год проработавших в любом из пяти эксклюзивных жилых домов Нью-Йорка.

Мэйсон Тейт посмотрел в окно. Затем вытащил из кармана пиджака шоколадку, отломил два квадратика и принялся методично жевать, словно поставив себе цель непременно смолоть шоколад в муку.

– Если я позволю вам поместить подобное объявление, неужели вы и впрямь надеетесь найти что-то интересное?

– Держу пари на свою месячную зарплату, – холодно ответила я.

– Ладно, – кивнул он. – Договорились. И пусть это станет новой ступенькой в вашей карьере.

* * *

В пятницу я, как всегда пешком, отправилась на работу чуть раньше обычного.

Мы в течение трех дней помещали в «Нью-Йорк таймс», «Дейли ньюз» и в «Пост диспетч» свое объявление, предлагая желающим явиться в здание «Конде Наст» сегодня к 9.00 утра. Слухи о моем «пари» с Тейтом быстро распространились по всей редакции, и кое-кто из наших ребят даже начинал насвистывать и отбивать ритм, когда я проходила мимо. Впрочем, в данных обстоятельствах на них вряд ли стоило обижаться.

В то время здания на Пятой авеню все еще выглядели так, словно они за одну ночь успели прорасти из-под земли и исчезнуть в облаках, как тот волшебный боб из сказки братьев Гримм.

В 1936 году великий французский архитектор Ле Корбюзье опубликовал маленькую книжку «Когда соборы были белыми», в которой подробно описал свою первую поездку в Нью-Йорк и свои первые впечатления от этого города. Подобно Уолту Уитмену он воспевал жителей Нью-Йорка и темп их жизни, а также небоскребы, скоростные лифты, кондиционеры, дома со стенами из полированной стали и зеркального стекла. Нью-Йорк обладает таким мужеством и энтузиазмом, пишет он, что способен все начать сначала, отослав ставшее ненужным на строительный двор и превратив его в нечто куда более великое…

После прочтения этой книги, когда идешь по Пятой авеню и смотришь на башни небоскребов, начинает казаться, что любая из них способна привести тебя к той курице, что несет золотые яйца.

Но в начале лета 1938 года другой гость, приехавший в наш город, смотрел на него с иной точки зрения, намереваясь получить свой барыш. Это был некий молодой человек по имени Джон Уильям Ворд. Примерно в 11.30 утра он вылез на горизонтальную балку на семнадцатом этаже отеля «Готем». Его вскоре заметили, и внизу моментально собралась внушительная толпа. Мужчины останавливались, забросив куртки на плечо и придерживая их за вешалку согнутым пальцем. Женщины в волнении обмахивались снятыми шляпками. Репортеры собирали высказывания, а полиция старательно расчищала тротуары от зевак, чувствуя, что в любой момент…

Но этот Ворд по-прежнему стоял на балке, явно испытывая терпение репортеров, полицейских и любопытствующих, а заодно искушая скептиков, которые тут же принялись рассуждать о том, что вряд ли у него хватит мужества и на то, чтобы продолжать жить, и на то, чтобы покончить со своим жалким существованием. Во всяком случае, именно так они говорили, пока он не прыгнул. Это случилось в 22.38 вечера.

Наверное, все-таки панорама Нью-Йорка вызывает не только восторги, но и некоторые иные желания.

В вестибюле «Конде Наст» было пока совершенно пусто, что обещало мне быстрый подъем на свой этаж и безо всяких попутчиков. Но когда я уже двинулась к лифту, охранник Тони помахал мне из-за своей стойки, как-то странно мотнув головой в сторону самого дальнего угла вестибюля.

– Привет, Тони. Что случилось?

Оказалось, что там, на новеньком диванчике – хромированная сталь и натуральная кожа, – сидели два оборванца, держа в руках шляпы. Небритые, опустившиеся, они были похожи на тех забытых Богом несчастных, которые заходят в сельские церкви послушать проповедь только для того, чтобы после этого получить свою миску супа. Они выглядели так, словно не признали бы даже марихуану, если бы та была завернута в целлофан и продавалась по пять долларов десять центов за упаковку. Господи, подумала я, как же мне придется унижаться, чтобы убедить мисс Маркхэм взять меня обратно?

– Они уже торчали снаружи, когда мы двери открыли, – сказал Тони, стараясь не двигать губами. И, скосив рот в мою сторону, прибавил: – Между прочим, от того, что слева, пованивает.

– Спасибо, Тони. Я возьму их с собой наверх.

– О’кей, мисс Кет. Конечно, забирайте. Но что мне с остальными-то делать?

– С остальными?

Тони вышел из-за стойки и открыл дверь на лестницу. Там, оказывается, собралась целая толпа людей всех цветов и размеров. Некоторые, как и те двое, что сидели на диванчике, выглядели так, словно приехали на Манхэттен в кузове грузовика, но были и такие, что походили скорее на британских слуг, вышедших на пенсию. Там были ирландцы, итальянцы и негры; люди, казавшиеся хитрыми или искушенными в житейских делах, брутальными или благонамеренными. Они сидели на ступеньках парочками вплоть до поворота лестницы на второй этаж, а дальше исчезали из вида.

Завидев меня, какой-то высокий хорошо одетый человек, сидевший на первой ступеньке, встал и вытянулся по стойке «смирно», словно я была командиром, вошедшим в казарму. Мгновением позже точно так же стояли уже все, кто находился на лестнице.

Глава двадцать вторая

Нигдешний остров[171]

Где-то в середине ноября в субботу Дики, Сьюзи, Велли и я приехали в Гринвич-Виллидж, намереваясь встретиться с остальными в джаз-клубе «Lean-To». Дики от кого-то слышал, что там чуть ли не по ночам собираются музыканты из нижнего города и играют всякие свои импровизации, и решил, что, раз музыканты все еще в этот клуб ходят, он не испорчен присутствием пижонов с голубой кровью. Оказалось, что на самом деле привязанность музыкантов к этому клубу связана с тем, что его владелец, старый еврей, туповатый, но чувствительный, всегда готов одолжить им деньги без каких-либо процентов. По этой причине музыканты собирались бы в «Пристрое», даже если бы там присутствовали представители всего «Светского календаря»[172]. Но конечный результат был всегда один и тот же: если проторчать в этом клубе допоздна, вполне можно было услышать нечто новенькое и нефильтрованное.

Этот клуб успел стать куда более модным, чем год назад, когда мы с Ив регулярно там бывали. Теперь в клубе имелась и девушка-гардеробщица, и маленькие светильники под красными абажурами на столиках. Впрочем, и я ведь тоже понемногу становилась все более модной и все более светской. Я, например, стала носить маленькое колье с бриллиантом в один карат, которое Дики выцыганил у матери в честь трехнедельной годовщины наших с ним отношений. Хотя матери Дики я, по-моему, не слишком нравилась, но Дики всю жизнь лелеял в себе того человека, которому почти невозможно было сказать «нет». Он и любовником оказался очень милым – веселым и совершенно беззлобным; и стоило сказать «да» в ответ на самую малозначительную его просьбу (Хочешь пойти прогуляться? Хочешь мороженое в вафельном стаканчике? Можно я сяду рядом с тобой?), он тут же буквально вспыхивал от радости, словно сорвав большой куш в лотерею. Сомневаюсь, что миссис Вандервайл более трех раз за всю жизнь своего сына сумела сказать ему «нет». Мне это тоже оказалось весьма нелегко.

В итоге нас собралось восемь человек, и мы разместились за двумя четырехместными столиками, которые Дики сдвинул вместе с помощью хозяйки. В ожидании очередной порции выпивки Дики руководил застольной беседой, дирижируя шпажкой от оливки, которую выудил из моего мартини. Тема была такая: скрытые таланты.

Дики: – Велли! Ты следующий.

Велли: – Я необычайно жизнерадостный.

Дики: – Ну, это все знают. Не считается!

Велли: – А то, что я одинаково хорошо обеими руками владею, подойдет?

Дики: – Это уже теплее.

Велли: – Гм-м. Иногда…

Дики: – Да? Да? Ну?

Велли: – …я пою в хоре.

Ахи, охи, все в восторге.

Дики: – Туше, Велли!

ТиДжей: – Но ведь это же неправда!

Хелен: – Правда. Я сама его видела. В заднем ряду в церкви Святого Варфоломея.

Дики: – Вам следует объясниться, молодой человек.

Велли: – Ну, я в детстве пел в хоре. И теперь, если у них не хватает баритона, хормейстер мне звонит.

Хелен: – Как мило!

Я: – Может, ты и нам что-нибудь споешь, Говард?

Велли (выпрямившись):

О, Дух Святой! Кто размышляет

О хаосе, исполненном жестокости и мрака,

Кто тщетно этот хаос умоляет

На время буйство злобное остановить,

Покой безумным волнам подарить?

Услышь нас, мы к тебе взываем

И молимся о тех, кто в море пропадает[173].

Все потрясены до глубины души. Долго не смолкающие аплодисменты.

Дики: – Что ж ты, негодяй, наделал? Ты только посмотри на девушек. Они плачут. Они в экстазе. Нет, это какой-то грязный трюк! (Поворачивается ко мне.) А ты, моя любовь? У тебя скрытые таланты имеются?

Я: – А у тебя? Как насчет тебя самого, Дики?

Все: – Да! Да! Как насчет тебя самого?

Сьюзи: – Но разве вы не знаете?

Я: – Я, например, нет.

Сьюзи: – Ну, Дики, давай, расскажи им.

Дики смотрит на меня, краснеет и говорит:

Дики: – Я отлично делаю бумажные аэропланы.

Я: – Ого! Клянусь призраком великого Цезаря!

И тут, словно спасая Дики от словесной расправы, барабанщик выдал соло в стиле Крупа[174], затем шесть раз гулко ударил в литавры, и весь джаз-банд принялась свинговать. Казалось, этот барабанщик, ударом лома взломал запертую дверь, и все остальные ринулись в дом, чтобы красть все, что под руку попадется. Теперь уж в экстазе пребывал сам Дики. Когда на счет «три» вступил вибрафонист, Дики и вовсе начал раскачиваться на стуле, притопывая ногами и мотая головой, словно не мог решить, что лучше: качать головой в такт или просто кивать. А потом он настолько забылся, что ущипнул меня за попу.

Некоторые люди обладают врожденной способностью воспринимать и ценить такую чистую, спокойную и хорошо структурированную музыку, как у Баха и Генделя; они чувствуют ее абстрактную красоту, ее родство с математикой, ее симметрию и четкие мотивы. Но Дики был не из их числа.

Две недели назад он, желая произвести впечатление, пригласил меня в Карнеги-Холл на фортепианные концерты Моцарта. Первым номером исполнялась некая пастораль, словно созданная для того, чтобы душа расцветала, как ночной цветок под ласковым бризом. Но Дики ерзал на кресле, точно студент-второкурсник на занятиях в летней школе. После второго концерта слушатели долго аплодировали, а пожилая пара, сидевшая перед нами, даже встала. Дики тоже вскочил и стал хлопать как сумасшедший, а потом схватил свое пальто и явно собрался уходить. Когда же я объяснила ему, что это всего лишь перерыв, он настолько упал духом, что мне пришлось немедленно взять его за руку, отвести на Третью авеню и угостить бургером и пивом в одной хорошо мне знакомой маленькой забегаловке, хозяин которой частенько играл на фортепиано джаз в сопровождении контрабаса и малого барабана.

Для Дики это знакомство с крошечной джазовой группой оказалось настоящим откровением. Импровизационная природа джаза воспринималась им на уровне инстинкта. Незапланированность, кажущаяся беспорядочность, раскованность – все эти свойства джаза были как бы продолжением его личности, тем, что более всего нравилось ему в нашем мире. Под эту музыку можно было свободно курить, пить, болтать, и при этом у тебя не возникало чувства вины за то, что ты не уделяешь ей должного внимания. И с тех пор все вечера Дики стал проводить, как в добрые старые времена, в компании этих любителей джаза, слушая их игру, и был очень мне благодарен за то, что я привела его в такое замечательное место, – проявляя свою благодарность не всегда на публике, но всегда в такие моменты, когда это было важно, и довольно часто.

– Интересно, мы когда-нибудь полетим на Луну? – спросил он, когда вибрафонист кланялся и благодарил за аплодисменты. – Было бы так здорово впервые ступить на другую планету!

– Разве Луна – не спутник? – спросила Хелен, которая вечно сомневалась в собственной эрудиции.

– Мне бы, например, очень хотелось туда полететь, – продолжал Дики, словно не слыша Хелен и ни к кому конкретно не обращаясь.

После чего он сел на собственные руки и стал обдумывать возможность такого полета. Потом быстро наклонился ко мне, поцеловал меня в щеку и шепнул:

– …И мне бы очень хотелось, чтобы ты полетела туда вместе со мной!

В какой-то момент Дики переместился на другую сторону стола, чтобы поговорить с ТиДжеем и Хелен. Это была очень милая демонстрация самоуверенности – он, видимо, счел, что меня больше не нужно развлекать, как не нужно и демонстрировать свои претензии на мое внимание, – так получается, что даже он, человек, которому постоянно требуется всеобщее одобрение, способен держаться с должным уважением к себе благодаря лишь интрижкам.

Но Дики все же продолжал время от времени на меня посматривать и подмигивать мне, и когда я в очередной раз на него взглянула и подмигнула ему, то увидела, что у него за спиной за соседним с нами столом собралась целая толпа весьма сомнительных клиентов WPA[175], среди которых я заметила и Генри Грея. Я, правда, не сразу его узнала: он был плохо выбрит и еще сильней похудел. Зато он с легкостью меня узнал. Тут же подошел ко мне и, опершись о спинку опустевшего стула Дики, спросил:

– Ты ведь приятельница Тедди, верно? Та самая, с собственным мнением?

– Верно. Меня зовут Кейти. Как продвигаются твои исследования в области прекрасного?

– Тухло.

– Жаль это слышать.

Он пожал плечами.

– Мне нечего тебе сказать. Да и слов таких нет.

Некоторое время Хэнк, чуть отвернувшись от меня, наблюдал за джаз-бандом и кивал, но скорее пребывая в согласии с музыкой, а не с тактом.

– Сигареты какие-нибудь есть? – спросил он.

Я вытащила из сумки пачку и протянула ему. Он вытащил две сигареты, одну протянул мне, а второй раз десять постучал по столешнице, а потом сунул ее за ухо. В помещении было жарко, и он, начиная потеть, предложил:

– Послушай, ты не будешь против, если мы выйдем на воздух?

– Конечно, давай выйдем, – сказала я, – только погоди минутку.

Обогнув стол, я подошла к Дики и тихонько ему сказала:

– Это брат одного моего старого друга. Мы с ним на минутку выйдем покурить, хорошо?

– Конечно, конечно, – сказал он, старательно демонстрируя махровую самоуверенность.

Но все же – на всякий случай – набросил мне на плечи свой пиджак.

Мы с Хэнком вышли на улицу и остановились под навесом у входа в клуб. Зима еще не пришла, но было довольно свежо. После довольно уютной, но душной атмосферы клуба для меня это было именно то, что надо. Но не для Хэнка. На улице ему явно было столь же некомфортно, как и внутри. Он закурил, но не ту, припрятанную, сигарету, а другую, с совершенно иной начинкой, и, не стесняясь, с наслаждением затянулся. Я, кажется, начинала понимать, что худоба Хэнка и его чрезмерная возбудимость – это отнюдь не следствие его борений с цветом и формой.

– Ну, и как там мой братец? – спросил он, швырнув спичку на проезжую часть.

Я сказала, что давно, уже целых два месяца, не видела Тинкера и даже не представляю, где он сейчас. Наверное, я сказала это чуть более резким тоном, чем хотелось бы, потому что Хэнк снова глубоко затянулся и с интересом посмотрел на меня.

– Мы с Тинкером поссорились, – пояснила я.

– Вот как?

– А если точнее, то я наконец сообразила, что он не совсем такой, каким хочет казаться.

– А ты такая?

– Во всяком случае, если и есть разница, то очень небольшая.

– Ты принадлежишь к редкой породе людей.

– Но я, по крайней мере, не пытаюсь внушить всем и каждому, что чуть ли не из колыбели скакнула в Лигу Плюща.

Хэнк выронил сигарету, усмехнулся и растер ее ногой.

– Ах ты, паучок! Ты же все неправильно поняла. Самое гнусное вовсе не в том, что Тедди притворяется выпускником Лиги Плюща, а в том, что подобное дерьмо в нашем обществе играет первостепенную роль. Никому не интересно, что Тинкер говорит на пяти языках и сумеет благополучно добраться домой как из Каира, так и из Конго. Те знания, которыми он обладает, ни в школе, ни в колледже не получишь. Там, возможно, и умеют делать некие выжимки, а потом заталкивать эту кашу в головы студентов, но учить по-настоящему точно не умеют.

– А еще чего они не умеют?

– Учить удивляться.

– Удивляться?

– Да, именно удивляться. Практически любой человек способен купить машину или одну прекрасную ночь в городе. Почти все мы попросту лущим дни своей жизни, как орешки арахиса. И лишь один из тысячи способен смотреть на окружающий мир с удивлением. Я, разумеется, имею в виду не тех, кто с глупым видом пялится на Крайслер-билдинг. Я говорю о тех, кто способен восхититься крылышком стрекозы. Или байкой чистильщика обуви. Или прогулкой в светлый час с чистыми помыслами.

– Для этого нужно обладать невинностью ребенка, – сказала я. – Значит, по-твоему, Тинкер как раз такой?

Он схватил меня за руку чуть выше локтя и стиснул ее так, словно сердился, что я так-таки ничего и не поняла. Я чувствовала, что от его хватки наверняка останутся синяки.

– Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал, а как стал мужем…[176]

Хэнк выпустил мою руку.

– …Тем более – жаль.

Он отвел глаза. И снова поискал за ухом, надеясь найти там ту сигарету, которую уже выкурил.

– Так что же случилось? – спросила я.

Хэнк посмотрел на меня этим своим проницательным взглядом – он словно каждый раз взвешивал, стоит ли ему снизойти до ответа на заданный мною вопрос, – и сказал:

– Что случилось? Сейчас я тебе расскажу: наш старик постепенно потерял все, что у нас было, одно за другим. Когда родился Тедди, мы вчетвером жили в доме из четырнадцати комнат. И примерно каждый год мы теряли по комнате – и переезжали еще на несколько кварталов ближе к докам. А к тому времени, как мне исполнилось пятнадцать, мы жили уже в какой-то ночлежке, которая буквально нависала над водой.

И он, вытянув руку под углом в сорок пять градусов, показал мне, как именно она нависала.

– У моей матери была мечта, чтобы Тедди непременно учился в том же колледже, что и наш прадед – это было еще до бостонского чаепития[177]. Так что она скопила немного на черный день, расчесала Тинкеру кудри и отправила его в этот колледж. А когда он был на первом курсе, попала в отделение для больных раком, и наш старик нашел ее заначку. Вот как-то так.

Хэнк покачал головой. Складывалось впечатление, что с Хэнком Греем сразу было ясно: стоит ли одобрительно кивать головой или возмущенно ею мотать в знак полного несогласия.

– И, по-моему, с тех пор Тедди только и делал, что всеми силами старался вернуться в этот гребаный колледж.

Мимо проходила пара негров, мужчина и женщина, оба очень высокие. Хэнк, сунув руки в карманы, мотнул головой в сторону мужчины и спросил:

– Эй, приятель, закурить есть?

Он задал этот вопрос своим обычным, отрывистым и недружелюбным, тоном, но негра это, похоже, ничуть не смутило. Он не только дал Хэнку сигарету, но и зажженную спичку ему поднес, заслонив огонек своей огромной черной ручищей. Хэнк еще долго смотрел вслед этой негритянской паре, и на лице его было написано нечто вроде благоговения, как если бы он вновь обрел веру в человеческую расу. А когда он снова повернулся ко мне, то был весь в поту, как во время приступа малярии.

– Ты ведь Кейти, верно? – почему-то снова спросил он. – Послушай, у тебя не найдется немного денег?

– Не знаю.

Я пошарила в карманах пиджака Дики, обнаружила там портмоне с несколькими сотнями долларов и засомневалась, стоит ли все это отдавать Хэнку. Потом протянула ему две десятки. Когда я доставала деньги, он невольно облизнулся, словно уже предвкушая то, во что они вскоре превратятся. Взяв протянутые мной купюры, он так стиснул их в кулаке, словно выжимал губку.

– Ты внутрь-то собираешься возвращаться? – спросила я, уже зная, что нет.

Вместо ответа он как-то неопределенно махнул рукой в сторону Ист-Сайда. Мне, впрочем, показалось, что этот жест имел некий оттенок завершенности: все разговоры кончены, и Хэнк уверен, что больше мы с ним никогда не увидимся.

– Значит, пять языков? – спросила я, прежде чем он ушел.

– Да. Пять языков. И на каждом из них он отлично умеет лгать себе самому.

Вся наша компания проторчала в клубе до глубокой ночи и была за это вознаграждена. Как раз после полуночи и начали собираться настоящие музыканты. Они подходили постепенно, каждый со своим инструментом под мышкой. Некоторые сразу влезали на сцену, другие останавливались и подпирали стену. Кое-кто устроился в баре, позволяя другим угощать их в порядке благотворительности. Около часу ночи какая-то группа из восьми музыкантов, среди которых было три трубача, заиграла «Beguine»[178].

Позднее, когда мы уже уходили, огромный негр, который играл на саксофоне, перехватил меня у дверей. Я остановилась, изо всех сил стараясь скрыть свое удивление.

– Эй! – окликнул он меня густым монашеским басом, и тут я вспомнила, кто он такой: тот самый саксофонист, что играл в кафе «Хотспот» накануне Нового года.

– Вы ведь подруга Ивлин? – сказал он.

– Да, верно. Кейти.

– Что-то ее давно не видно.

– Она переехала в Лос-Анджелес.

Он кивнул с сокрушенным видом, словно Ив, переехав в Лос-Анджелес, неким образом опередила свое время. Возможно, впрочем, так оно и было в действительности.

– У этой девушки, у Ив, слух имеется.

Столь высокую оценку он дал с видом человека, которого слишком часто понимают неправильно.

– Если увидитесь с ней, скажите, что нам ее не хватает.

Затем он снова удалился в бар.

А я после этих его слов засмеялась и никак не могла остановиться.

Ибо весь тот 1937 год мы довольно часто по настоянию Ив ходили вечером в разные джаз-клубы, и когда она ловила кого-то из музыкантов, чтобы стрельнуть сигаретку, я приписывала это просто неким ее поверхностным импульсам – желанию полностью отринуть свое здравомыслие уроженки Среднего Запада и смешаться с негритянской средой. Все это время я даже не подозревала, что Ивлин Росс – истинная поклонница джаза, причем настолько тонко его понимающая, что музыканты стали скучать без нее, когда она куда-то уехала.

Я нагнала остальных уже на улице, воздав маленькую благодарственную молитву, ни к кому конкретно не обращенную. Потому что, когда какой-нибудь случай вдруг покажет тебе твоего старого, но в данный момент отсутствующего друга в самом благоприятном свете, это один из самых лучших подарков, какие способна преподнести тебе судьба.

* * *

А насчет самолетиков из бумаги Дики отнюдь не шутил.

Поскольку мы с ним очень поздно вернулись из «Пристроя», то на следующий день решили позволить себе предаться самой сладкой роскоши, какую способен предложить Нью-Йорк и весь воскресный вечер. Дики позвонил вниз, на кухню, и заказал к чаю целое блюдо сэндвичей. А вместо джина он на этот раз откупорил бутылку белого вина, действующего не так стремительно. Вечер был очень теплый, не по сезону, и мы устроили себе маленький пикник на обширном балконе в пятьдесят квадратных футов, выходящем на Восемьдесят третью улицу, и развлекались, разглядывая в бинокль дома напротив.

Прямо на той стороне улицы на двадцатом этаже дома № 42 был душный званый ужин, за которым напыщенные всезнайки в смокингах по очереди произносили тяжеловесные тосты. А на восемнадцатом этаже дома № 44 трое детей, которых родители давно уложили спать, потихоньку встали, включили свет, сняли с кроватей матрасы и построили из них баррикады, а потом, схватив подушки, принялись воспроизводить сцену уличного сражения из «Отверженных» Гюго. Но самое приятное ждало нас в пентхаусе дома № 46: там какой-то полный мужчина в наряде гейши играл на рояле «Стейнвей», пребывая в состоянии полнейшего экстаза. Двери на балкон у него были открыты, и негромкий, как всегда в субботу, ночной трафик не заглушал чудесных сентиментальных мелодий, которые он с таким воодушевлением исполнял: «Blue Moon», «Pennies from Heaven», «Falling in Love with Love». Играл он, закрыв глаза, и раскачивался на стуле, элегантными движениями перебрасывая над клавиатурой свои мясистые руки, словно и в это движение вкладывал обуревавшие его чувства. Зрелище было поистине завораживающее.

– Господи, как бы мне хотелось, чтобы он сыграл еще «It’s De-Lovely»! – мечтательно сказал Дики.

– А ты возьми и позвони тамошнему консьержу, – предложила я. – Попроси его подняться наверх и передать твою просьбу.

И тут Дики поднял вверх палец, как бы желая сказать, что у него возникла идея получше.

Он куда-то сходил и вскоре вернулся с коробкой тонкой бумаги, карандашами, скрепками, мотком тесьмы, линейкой и компасом. Все это он вывалил на стол с необычайно сосредоточенным выражением лица.

Я взяла в руки компас и спросила:

– Ты что, шутишь?

Он с легким раздражением отнял у меня компас и коротко ответил:

– Ничуть.

Потом он сел и разложил принесенные вещи в ряд, точно хирургические инструменты в операционной.

– Вот, подержи-ка, – и он сунул мне пачку бумаги.

Он покусал ластик на конце своего карандаша, а потом начал писать:

Дорогой сэр,

пожалуйста, будьте так добры, сыграйте для нас вашу интерпретацию «It’s De Lovely». Разве она не восхитительно прозвучала бы в ночи?

Ваши очарованные луной соседи

Охваченные какой-то горячкой мы подготовили еще двадцать запросов. «Just One of Those Things», «The Lady in a Tramp» и т. д. А потом, начиная с «It’s De-Lovely», Дики принялся за работу.

Отбросив со лба челку, он наклонился над столом и направил стрелку компаса в нижний правый угол страницы с водяными знаками. Затем ловко изобразил дугу и с точностью истинного умельца обвел компас вокруг острия карандаша, оставив маленькую точку в центре бумажного листа, чтобы начертить тангенциальный круг, направленный по касательной к первой кривой. Через несколько минут там возникла целая серия кругов и пересекающихся дуг. Затем с помощью линейки Дики провел несколько диагоналей – примерно так лоцман прокладывает курс, когда нужно пройти под мостом, – и, когда чертеж был готов, начал складывать листок по диагоналям, ногтем заостряя каждый сгиб с приятным коротким шипением.

Работая, Дики от усердия даже кончик языка высунул. За четыре месяца это был, пожалуй, самый долгий период его молчания. И уж точно впервые он был так сосредоточен на каком-то одном занятии. Особо забавным я находила его умение мгновенно перелетать с одной темы на другую, из одного времени в другое, как воробей в вихре крошек. Но сейчас он демонстрировал полную и бессознательную погруженность в работу, которая, пожалуй, больше подходила бы саперу, обезвреживающему бомбы. Но до чего же это было трогательно! В конце концов, ни один мужчина в здравом уме не стал бы с такой тщательностью мастерить бумажный аэроплан, чтобы всего лишь произвести впечатление на женщину.

– Voilà![179] – сказал наконец Дики, держа на ладонях первый самолетик.

Но если наблюдать за Дики во время работы мне и было очень приятно, то я отнюдь не была уверена в его знаниях аэродинамики. Да и выглядел его самолетик совсем не так, как все те, которые мне доводилось видеть. Если обычно у самолетов имелся гладкий титановый нос, округлое брюхо и крылья, торчавшие в стороны от фюзеляжа точно поперечные балки креста, то модель Дики являла собой некий треугольник на свободнонесущем крыле. У его самолета был нос опоссума, хвост павлина, а крылья напоминали шторы, собранные в сборку.

Слегка перегнувшись через перила балкона, Дики лизнул палец, подержал его на ветру и объявил:

– Шестьдесят пять градусов; ветер пол-узла; видимость две мили. Идеальная ночь для полетов!

Ну да, кто бы спорил!

– Возьми-ка, – сказал он и сунул мне бинокль.

Я засмеялась и положила бинокль на колени. Но Дики был слишком занят и не обратил на это внимания. Он даже не улыбнулся.

– Итак, мы улетаем, – сказал он и в последний раз осмотрел творение своей инженерной мысли, а затем шагнул к перилам и выбросил вперед руку таким движением, каким лебедь вытягивает шею, когда хочет клюнуть.

Дело в том, что, если треугольный обтекаемый фюзеляж самолетов Дики и не повторял очертания тогдашних аэропланов, то он, безусловно, предвосхищал сверхзвуковые летательные аппараты будущего. Наш бумажный самолетик стрелой промчался над Восемьдесят третьей улицей, ни разу не покачнувшись. Затем стал медленно с незначительным наклоном снижаться, затем выровнялся и начал подплывать к своей цели. Я судорожно схватилась за бинокль, но мне все же понадобилось несколько секунд, чтобы поймать самолет. Теперь он дрейфовал в южном направлении, подхваченный преобладающим воздушным потоком. Потом покачнулся, снизился и исчез в тени балкона девятнадцатого этажа квартиры № 50 – на два дома и на три этажа западнее цели.

– Пропади ты пропадом! – сердито сказал Дики и повернулся ко мне с каким-то странным выражением почти отцовской заботы.

– Ладно, не огорчайся!

– Не огорчаться? Да ты что!

Я встала и звонко поцеловала его в губы. Когда я от него отлепилась, он улыбнулся и сказал:

– Ну что ж, тогда снова за работу!

Но еще одного самолетика Дики было мало – он их сделал пятьдесят! И с тройными сгибами, и с четверными, и с пятерными. Некоторые он разворачивал и быстро складывал по-другому, создавая такие формы крыла, что никому и в голову бы не пришло назвать такое возможным. И при этом он ни разу не разорвал исходный лист бумаги даже пополам. У него получались самолеты с крылом как у ветряной мельницы, с тонким, как игла, носом, или же с широкими, как у «Кондора», крыльями и узким, как у субмарины, телом; в качестве балласта он использовал обыкновенные скрепки для бумаги.

Пока мы посылали самолетики с нашими просьбами через Восемьдесят третью улицу, я начала понимать, что Дики умеет не только гениально создавать различные модели, но и прекрасно владеет техникой их запуска. В зависимости от строения самолета он использовал при запуске большее или меньшее усилие, больший или меньший наклон, демонстрируя поистине экспертные знания человека, совершившего уже тысячу одиночных полетов через тысячу улиц, подобных Восемьдесят третьей, и при тысяче самых разных погодных условий.

К десяти часам вечеринка в доме напротив подошла к концу; юные революционеры уснули, так и оставив свет в своей спальне включенным; а мы все же отправили четыре музыкальные просьбы тому толстому пианисту (который не увидел ни одной, так как в этот момент отправился чистить перед сном зубы), и наши самолетики приземлились прямо на его широкий, вымощенный плиткой балкон. Отправив последний, мы решили, что пора закругляться, и начали убирать со стола, и тут Дики, взяв в руки тарелку из-под сэндвичей, обнаружил еще один забытый самолетик. Он встал, подошел к перилам и посмотрел на окна восемнадцатого этажа дома № 44.

– Погоди-ка, – сказал он.

А потом прямо-таки идеальным почерком написал записку и, уже не полагаясь на свои инструменты, сложил ее на глазок, примерно как одну из своих наиболее остроносых моделей. Затем он аккуратно прицелился и отправил бумажный самолетик прямо в окно детской. В полете самолет, казалось, все время набирал скорость, а городские огни, мерцая, словно поддерживали его – так фосфоресцирующее море словно поддерживает ночного пловца. И послание Дики влетело точно в нужное окно, приземлившись прямо на баррикаду из матрасов и подушек.

Дики не показал мне, что написал в той записке, но я успела прочитать ее через его плечо.

Наши бастионы атакуют со всех сторон.

Наши боеприпасы на исходе.

Наше спасение – в ваших руках.

И поставил весьма уместную подпись: Питер Пэн.

Глава двадцать третья

Теперь ты это видишь

Первый ветер нью-йоркской зимы был резким, безжалостным. Когда дул такой ветер, у моего отца всегда начиналась легкая ностальгия по России. Он вытаскивал самовар и заваривал крепкий черный чай, вспоминая некий декабрь, когда было временное затишье по набору в армию, и колодец еще не замерз, и урожай выдался неплохой. Это было очень даже неплохое место, чтобы там родиться, говорил он, особенно если тебе никогда не придется там жить.

Рама в моем окне, выходившем на задний двор, была настолько кривой, что в щели можно было запросто просунуть карандаш. Особенно большая щель была в том месте, где рама примыкала к подоконнику, и я заткнула ее старыми трусами. Потом поставила на плиту чайник и стала вспоминать свои собственные грустные декабри. Но от этих мрачных воспоминаний меня спас стук в дверь.

На пороге стояла Анна, одетая в серые облегающие брюки и нежно-голубую рубашку.

– Здравствуйте, Кэтрин.

– Здравствуйте, миссис Гранден, – официальным тоном откликнулась я.

Она улыбнулась.

– Полагаю, я это заслужила.

– Чему я обязана удовольствием видеть вас в воскресный полдень?

– Ну, хоть и неприятно это признавать… но в определенный момент всем нам приходится искать чьего-то прощения. А я в данный конкретный момент, наверное, хотела бы получить ваше прощение. Я поставила вас в дурацкое положение, чего ни одна женщина (такая, как я) не должна делать с другой женщиной (такой, как вы).

То есть это, видимо, следовало понимать как акт великодушия и смирения.

– Могу я войти?

– Разумеется, – сказала я.

А почему бы и нет? Когда все уже сказано и сделано, что мне, собственно, так уж злиться на Анну? Она не предавала моего доверия; да и себя не особенно скомпрометировала. Как и любая другая жительница Манхэттена, имеющая средства, она обозначила свою потребность и хорошо заплатила тому, кто эту потребность обслужил. И, несмотря на некоторую извращенность, покупка ею расположения молодого мужчины была все же в рамках той не требующей оправдания самоуверенности, которая и производила столь сильное впечатление. Однако, было бы все же приятно увидеть ее чуточку утратившей равновесие.

– Не хотите ли выпить? – спросила я.

– Я хорошо выучила свой урок в прошлый раз. Но вы, похоже, готовите чай? Это, возможно, как раз то, что нужно.

Пока я заваривала чай, Анна осматривала мою квартирку. Она не пыталась произвести инвентаризацию моего имущества, как это сделал Брайс. Ее, похоже, куда больше интересовали архитектурные особенности моего жилища: покоробленный пол, потрескавшиеся плинтусы, торчащие наружу трубы.

– В молодости, – сказала она, – у меня была почти такая же квартирка и совсем недалеко отсюда.

Я не смогла скрыть своего удивления.

– Что это вас так удивляет? – усмехнулась Анна.

– Да не то чтобы удивляет, но я считала, что вы родились в богатой семье.

– О да, это правда. Я родилась и первое время жила в одном из таунхаусов близ Центрального парка. А когда мне было шесть, жила с нянечкой в таунхаусе Нижнего Ист-Сайда. А потом родители стали рассказывать мне какую-то чушь насчет тяжелой болезни моего отца. Вероятно, к этому времени их брак был как раз на грани краха. А мой отец, как я догадываюсь, был кем-то вроде донжуана.

Я подняла брови. Она улыбнулась.

– Да-да, я знаю. Яблочко от яблони. Моя мать все на свете отдала бы за то, чтобы я была похожа на представителей ее части нашего семейства.

Некоторое время мы обе молчали, что давало ей естественную возможность сменить тему. Однако она этого не сделала и продолжила свой рассказ. Возможно, первые зимние ветры заставляют каждого испытывать легкую ностальгию по тем дням, которые, к счастью, уже остались в прошлом.

– Я помню то утро, когда моя мать привезла меня в центр. На такси и с полным чемоданом одежды – половина которой никак не годилась там, где мне отныне полагалось жить. Когда мы доехали до Четырнадцатой улицы, она оказалась буквально забита народом, всевозможными уличными лотками, палатками, пивными, и при виде этого столпотворения я пришла в невероятное возбуждение, после чего мать пообещала, что я буду каждую неделю ездить на свидание с ней, и для этого мне непременно придется переходить через Четырнадцатую улицу. Честно признаюсь: за целый год потом я так ни разу эту улицу и не пересекла.

Анна поднесла к губам чашку, намереваясь сделать глоток, но чашка так и застыла у ее губ.

– А если хорошенько подумать, – сказала она, – так я вообще с тех пор ни разу ее не пересекла.

И она рассмеялась.

Через некоторое время к ней присоединилась и я. К лучшему это было или к худшему, но мало что на свете способно так обезоружить, как умение человека хорошенько над собой посмеяться.

– На самом деле, – продолжала она, – переход через Четырнадцатую улицу – это не единственное, что я вспомнила благодаря вам.

– И что же еще?

– Диккенса. Помните тот день в июне, когда вы шпионили за мной в отеле «Плаза»? У вас в сумке был один из его романов, и это пробудило в моей душе некие дорогие мне воспоминания. Так что я даже откопала дома старый экземпляр «Больших надежд». Я эту книгу лет тридцать не открывала. А тут за три дня прочитала ее от корки до корки.

– И как она вам?

– Я получила просто огромное удовольствие. И книга, разумеется, замечательная. Какие персонажи! Какой язык! Какие остроумные повороты сюжета! Но, должна признаться, на этот раз книга поразила меня своим сходством со столовой мисс Хэвишем[180]: с этаким праздничным помещением, которое стоит взаперти, оберегаемое от воздействия времени. Такое ощущение, словно Диккенс принес свой мир на алтарь, да так там и оставил.

Далее Анна весьма поэтично продолжала рассуждать о своих литературных предпочтениях – о романах Хемингуэя и Вулф, – и мы успели выпить по две чашки чая, прежде чем она, окончательно злоупотребив моим гостеприимством, встала и собралась уходить. Но на пороге снова остановилась, еще раз огляделась и сказала, словно эта мысль только что пришла ей в голову:

– А знаете, ведь моя квартира в «Бересфорде» теперь еще долго будет пустовать. Почему бы вам в ней не поселиться?

– О нет, Анна, я не могу.

– А почему нет? Вирджиния Вулф была лишь отчасти права, когда писала «Свою комнату». Комнаты тоже разные бывают. Позвольте мне на год одолжить вам эту квартиру. Можете считать, что таким образом я хочу уладить нашу ссору.

– Спасибо, Анна. Но я прекрасно и здесь себя чувствую.

Она сунула руку в сумку и вытащила ключ.

– Вот.

Изящный, как и все ее вещицы, этот ключ на серебряном кольце был на кожаном брелоке цвета летнего загара. Анна положила ключ на стопку книг рядом с дверью и, подняв руку, остановила мою попытку возразить.

– Вы хотя бы просто подумайте о такой возможности, – предложила она. – Возьмите и прогуляйтесь туда как-нибудь во время обеденного перерыва. Примерьте эту квартиру на себя – вдруг вам понравится.

Я смахнула ключ в ладонь и следом за Анной вышла в коридор, чтобы ее проводить.

Мне бы следовало посмеяться надо всем этим. Анна Гранден была остра, как гарпун, и опасных зазубрин у нее было раза в два больше: сперва некое извинение, за которым последовали воспоминания о детстве, проведенном в Нижнем Ист-Сайд, и крошечный намек на ее «донжуанские корни»; я бы не удивилась, даже если б она заново прочла все собрание сочинений Диккенса, желая выиграть это крошечное сражение.

– А вы, Анна, оказывается, личность незаурядная, – пропела я.

Она повернулась ко мне. Лицо ее стало совсем серьезным.

– Это вы, Кэтрин, незаурядный человек. Ведь на вашем месте девяносто девять женщин из ста уже принимали бы ванну в «Бересфорде». Сомневаюсь, что вы сама имеете хотя бы малейшее представление о том, насколько вы необычны.

Что бы я там ни думала о тайных целях Анны, но к комплиментам я готова не была. И почувствовала, что от смущения тупо уставилась в пол. Когда же я снова подняла глаза, то прямо перед собой увидела в вырезе блузки грудь Анны; кожа у нее была бледная и гладкая, и бюстгальтер она не надела. У меня попросту не хватило времени, чтобы взять себя в руки: как только наши взгляды встретились, она меня поцеловала. Губы у нас обеих были в помаде, и возникло довольно необычное ощущение трущихся друг о друга навощенных поверхностей. Она обняла меня правой рукой, притянула поближе к себе, а потом медленно отступила назад и сказала:

– Приходите еще как-нибудь за мной пошпионить.

Когда она повернулась, чтобы уйти, я схватила ее за локоть, развернула и теперь уже сама притянула ее к себе. Во многих отношениях она была самой красивой женщиной, какую я когда-либо знала. Мы стояли так близко, что почти соприкасались носами. И она уже приоткрыла губы, когда я, скользнув рукой по ее бедру, нащупала у нее в брюках карман и сунула туда ключ.

Глава двадцать четвертая

Да приидет царствие твое

Наступила вторая суббота декабря, а я продолжала жить все в той же шестиэтажке без лифта за Ист-Ривер в окружении совершенно чужих мне людей.

Накануне я средь бела дня совершенно случайно встретилась в Гринвич-Виллидж с Фран Пачелли, которая была буквально переполнена разнообразными новостями. Она наконец-то съехала от миссис Мартингейл и перебралась к Граббу, в квартирку рядом с железной дорогой, где с пожарной лестницы был виден практически весь Бруклинский мост. Фран держала в руках сумку, набитую всякой вкусной снедью с Мотт-стрит – я заметила там и свежую моцареллу, и оливки, и консервированные томаты, и много еще чего, – и оказалось, что сегодня у Грабба день рождения. Фран собиралась приготовить ему телятину по особому семейному рецепту и даже купила специальный молоток для отбивки мяса, помня, что таким молотком пользовалась ее бабушка. А завтра они собирались устроить вечеринку и очень хотели бы меня видеть. Я обещала непременно прийти.

В джинсах и свитере в обтяжку Фран казалась очень высокой, прямо футов десять, и все продолжала трещать: она поселилась вместе с Граббом, она учится жарить отбивные…

– Ты выглядишь так, словно пребываешь наверху блаженства, – сказала я и действительно так подумала.

Она рассмеялась и шутливо толкнула меня в плечо.

– Ну что ты, Кейти. Чушь какая!

– Я серьезно говорю.

– Ну, в общем-то, ты права, – с улыбкой согласилась она.

И вдруг забеспокоилась, словно опасаясь, что могла меня обидеть.

– Эй, ты меня только неправильно не пойми! Просто таких приятных слов мне еще никто не говорил. Да тут, наверное, любые слова – полная чушь. И я действительно наверху чего-то, только это еще не вершина мира. Просто мы хотим пожениться, а Грабб собирается писать картины, а я намерена родить ему пятерых малышей, пусть потом любуется на мои отвисшие сиськи… И ждать я больше не могу! Но это точно не вершина мира. Вершина – это больше по твоей части… И я твердо рассчитываю, что уж ты-то там окажешься.

На вечеринке собралось такое пестрое общество, что это напоминало ирландское рагу, в которое бросают все подряд. Как ни странно, все это были друзья и знакомые Фран и Грабба. Я обнаружила там и чавкающих жвачкой девиц из католических районов с берегов Джерси, и поэтов из «Астории», которые ночью превращаются в сторожей, и даже двух молодых парней с огромными ручищами, работавших на фирме «Грузоперевозки Пачелли», занимавшейся, как известно, грузоперевозками; эти двое были брошены на растерзание очередной восходящей Эмме Голдмен[181]. Все присутствующие дамы были в брюках. И хотя приглашенные толпились буквально плечом к плечу, окутанные вуалью сигаретного дыма, но отдельные группировки все же образовались в соответствии с тем или иным образом мыслей, представлений и интересов. Окна были распахнуты настежь, а наиболее сообразительные и вовсе выбрались на площадку пожарной лестницы, чтобы вдохнуть прохладного осеннего воздуха и полюбоваться окутанным легкой дымкой Бруклинским мостом. Там же находилась и хозяйка дома, весьма ненадежно устроившаяся на поручнях; на голове у нее красовался берет, а между пальцами была небрежно, в стиле Бонни Паркер[182], зажата сигарета.

Припозднившаяся гостья из Джерси, которая вошла следом за мной, так и замерла у порога, уставившись на ту стену гостиной, которая от пола до потолка была увешана портретами девушек в стиле Хоппера[183] – гардеробщиц с обнаженной грудью; девушки сидели за стойками с видом крайне скучным, бессмысленным или раздраженным, но, как ни странно, смотрели на нас даже с неким вызовом, словно призывая разделить с ними эту скуку и отсутствие цели. У некоторых волосы были гладко зачесаны назад, другие засунули их под кепку, но все это были версии моей подруги – вплоть до красновато-лиловых ареол сосков размером с серебряный доллар. По-моему, та припозднившаяся гостья была откровенно потрясена. Тот факт, что ее приятельница по университетскому общежитию из каждого угла демонстрирует свою обнаженную грудь, вызывал в ее душе страх и зависть. Легко было догадаться, какие мысли бродят сейчас у нее в голове: то ли завтра же перебраться в Нью-Йорк, то ли не делать этого никогда в жизни.

В центре экспозиции среди полуобнаженных девушек Грабба висела совсем иная картина – прикрытый маркизой вход в один из бродвейских театров. Это был оригинал работы Хэнка Грея, но с явными реверансами в адрес Стюарта Дэвиса. А ведь и сам Хэнк, вполне возможно, где-то здесь, подумала я и огляделась, надеясь увидеть в толпе его мрачную фигуру и лицо мизантропа. Хэнк в основе своей был, видимо, дикобраз, но с этакими сентиментальными полосками и такими мягкими колючками, что это заставляло задуматься: а таков ли он на самом деле? Возможно, Тинкер все-таки прав, подумала я: наверное, Хэнк и я действительно в чем-то похожи.

В полном соответствии с общей направленностью вечеринки – стиль «рабочий класс веселится» – из напитков предлагалось только пиво. Мне, впрочем, удалось отыскать только пустые бутылки. Их было много; они скапливались под ногами у гостей и периодически падали, как кегли, а потом с грохотом катались по дощатому полу. Я вышла из гостиной в коридор и двинулась на кухню, заметив, что оттуда появилась некая блондинка с только что открытой бутылкой пива в правой руке, которую торжествующе и воздела, демонстрируя всем, точно статуя Свободы – свой факел.

В кухне было определенно не так людно, как в гостиной. В центре ее на возвышении стояла большая лохань или ушат, и в ней сидели, соприкасаясь коленями, профессор и юная студентка, которые вполголоса беседовали о чем-то личном. Я двинулась прямиком к холодильнику, стоявшему у задней стены, однако доступ к нему оказался перекрыт неким представителем богемы – длинным, худым, с выбритым до синевы подбородком и острым носом. Взгляд у него был какой-то смутно повелительный, и вообще он чем-то напомнил мне тех полулюдей-полушакалов, которые в древности охраняли гробницы фараонов.

– Можно мне подойти?

Он пару секунд изучал меня. Казалось, я своим вопросом пробудила его ото сна, полного увлекательных видений. Я поняла, что он здорово обдолбался.

– Я совершенно точно где-то вас видел, – сухо заметил он.

– Вот как? С какого расстояния?

– Вы приятельница Хэнка. А видел я вас в «Пристрое».

– Да, верно.

Теперь и я припоминала, что этот тип был среди тех безработных, что сидели за соседним столом.

– А я ведь на самом деле именно Хэнка ищу, – сказала я. – Он здесь?

– Здесь? Нет, здесь его нет…

Он смерил меня глазами. Потом потер свой колючий подбородок и сказал:

– Вы, похоже, еще не слышали?

– Чего именно?

Он еще немного помолчал, изучая меня.

– Он ушел.

– Ушел?

– Ушел навсегда.

Это известие меня потрясло. Это было то самое странное чувство изумления, какое всегда настигает перед лицом неизбежного и способно полностью вывести человека из равновесия, пусть хотя бы и ненадолго.

– Когда это случилось? – спросила я.

– Примерно неделю назад.

– И что было причиной?

– В том-то и дело, что никто ничего не понял. Хэнк несколько месяцев сидел на пособии, и вдруг ему привалила удача. И не мелочь какая-нибудь, как вы понимаете, а настоящие деньги. Такие, которые могут действительно дать человеку второй шанс. Да я видел у него такое количество денежных пачек, что из них можно было дом построить! А Хэнк взял да и все разом просадил. На пьянки-гулянки.

Шакал огляделся, словно вдруг вспомнив, где находится. И с отвращением повел в воздухе рукой с зажатой в ней пивной бутылкой, словно желая обратить мое внимание на убожество, царившее вокруг.

– Но, разумеется, ничего общего вот с этим.

Совершенное им движение, похоже, напомнило ему, что бутылка пуста, и он с грохотом бросил ее в раковину. Потом вытащил из холодильника полную, закрыл дверцу и, прислонившись к ней спиной, продолжил свой рассказ:

– Да, это было что-то. И Хэнк всюду был царь и бог. Еще бы, у него был полон карман двадцаток. И он без конца посылал шустрых мальчишек то за «ниссовым медом», то за «терпентином»[184]. Деньги швырял без счета направо и налево. А часа в два ночи заставил нас вытащить его картины на крышу, покидал их в кучу, полил бензином и поджег.

Шакал улыбнулся, и несколько секунд улыбка не сходила с его лица.

– А потом он всех прогнал. И больше мы его не видели.

Шакал хорошенько глотнул пива и потряс головой.

– Так это был морфий? – спросила я.

– Морфий?

– У Хэнка был передоз?

И тут шакал вдруг расхохотался и посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– Он просто завербовался!

– Завербовался?

– Ну да. В армию. В ту часть, где раньше служил. Тринадцатая полевая артиллерийская бригада. Форт Брэгг. Округ Камберленд.

Некоторое время я молчала, видимо, впав в некий ступор. Потом повернулась, намереваясь уйти, но шакал меня окликнул:

– Эй! Ты ведь, кажется, пива хотела?

Он вытащил из холодильника бутылку и подал мне. Не знаю, зачем я ее взяла. Пива мне уже совсем не хотелось.

– Ну, еще увидимся, – сказал шакал, снова прислонился к холодильнику и закрыл глаза.

– Эй! – Теперь уже я его окликнула, и он опять словно пробудился ото сна.

– Да?

– А ты знаешь, откуда взялись эти деньги? Откуда эта неожиданная удача на него свалилась?

– Конечно, знаю. Он продал сразу несколько картин.

– Ты что, шутишь?

– Я никогда не шучу.

– Но если ему удалось продать свои картины, зачем же он в армию пошел записываться? Зачем остальные полотна сжег?

– Так он же не свои картины продал. У него было несколько работ Стюарта Дэвиса, они ему в наследство достались.

Когда я открыла дверь и вошла в свою квартиру, она показалась мне совершенно нежилой. Нет, пустой она не была. Я уже успела кое-что приобрести. Но в последние несколько недель я ночевала у Дики, и моя квартира медленно, но уверенно превращалась в чисто убранное, но словно необитаемое жилище. В раковине не было грязной посуды, мусорное ведро тоже было пустым. И на полу ничего не валялось. И одежда лежала, аккуратно сложенная, на полках и в ящиках, и стопки книг терпеливо дожидались своей хозяйки. Примерно так, подумала я, выглядит жилище вдовца через несколько недель после его смерти, когда дети покойного уже успели выбросить все ненужное барахло, но им еще предстоит разделить то ценное, что осталось.

Вечером, хотя и несколько позднее обычного, мы с Дики собирались встретиться, чтобы вместе поужинать. К счастью, мне удалось перехватить его до того, как он отправился на встречу со мной. Я сказала, что решила вернуться к себе домой и готова забрать у него свои вещички. Он, конечно, понял, что мне что-то сильно испортило настроение, но не спросил, что именно.

Дики был, возможно, первым и единственным среди тех мужчин, с которыми я встречалась, кто был настолько хорошо воспитан, что просто не смог бы заставить себя допытываться, в чем дело. А я, должно быть, успела приобрести к этому определенную привычку – да и сам Дики был далеко не из последних.

Я налила себе как раз столько джина, чтобы мое жилище перестало наконец производить на меня столь депрессивное впечатление, и уселась в отцовское кресло.

Думаю, того «египетского шакала» несколько удивляло, что Хэнк решил потратить все полученные деньги на какую-то пьяную вечеринку. Однако мне было совсем нетрудно догадаться, где корни этого поступка. Эти пресловутые новенькие купюры явно свидетельствовали о том, что деньги за картины Стюарта Дэвиса были получены от расчетливой Анны Гранден не без… непосредственного участия Тинкера. Собственно, Хэнк и не мог поступить с этими деньгами иначе – только с пренебрежением.

Время любит играть с человеческой памятью, устраивая разные фокусы. Иной раз оглянешься назад и обнаружишь, что всего несколько следующих друг за другом событий могут показаться растянувшимися на целый год, а порой целое время года ухитряется сжаться до одной-единственной ночи.

Возможно, и со мной время сыграло подобный фокус. Но, насколько я помню, я сидела в кресле, размышляя о пьяной выходке Хэнка, когда зазвонил телефон. Это была Битси, которая прерывающимся голосом сообщила мне страшную новость: Уоллес Уолкотт убит. По всей видимости, он погиб где-то возле маленького горного селения Санта Тереза, которое защищал отряд республиканцев.

К этому времени – я имею в виду звонок Битси – Уоллеса не было на свете уже недели три. В те непростые времена, наверное, требовалось немало времени, чтобы отыскать тела погибших и как-то их опознать, а также найти способ, чтобы отправить печальную весть на родину убитого.

Я поблагодарила Битси за звонок и положила трубку еще до того, как она кончила говорить.

Мой стакан был пуст, а выпить мне было просто необходимо, и все же я никак не могла заставить себя встать и снова наполнить стакан. Вместо этого я выключила повсюду свет, села на пол и прислонилась спиной к двери.

* * *

Собор Святого Патрика на углу Пятой авеню и Пятидесятой улицы являет собой весьма выразительный образчик американской готики начала девятнадцатого века. Сделанные из белого мрамора, добытого в северной части штата Нью-Йорк, стены собора толщиной, должно быть, фута четыре. Окна-витражи созданы мастерами из Шартра. Дизайнером двух алтарей были «Тиффани», а третьего – Медичи. «Пьета» в юго-восточном углу собора раза в два превосходит размерами ту, что некогда создал Микеланджело. И вообще собор выполнен так удачно, что Всемилостивый Боже, занимаясь своими делами, может прямиком проследовать прямо над ним, а внутрь и не заглядывать, будучи уверенным, что те, кто находится внутри, и сами отлично сумеют о себе позаботиться.

В тот день, пятнадцатого декабря в три пополудни погода была теплой и какой-то торжественной. Целых три ночи я вместе с Мэйсоном трудилась над «Тайнами Сентрал-Парк-Вест» и торчала в редакции до двух, а то и до трех утра, потом добиралась домой на такси, чтобы несколько часов поспать, принять душ, переодеться и снова мчаться в офис, не имея ни секунды свободного времени ни на какие рефлексии – меня, впрочем, подобная гонка в данный момент полностью устраивала. Но сегодня, когда Тейт настоял, чтобы я пораньше отправилась домой, я вдруг поняла, что без цели слоняюсь по Пятой авеню, и поднялась на высокое крыльцо собора.

В середине дня из четырехсот скамей в соборе пустовали триста девяносто шесть. Я села и попыталась отпустить свои мысли на волю, но они не подчинились и продолжали крутиться вокруг одного и того же.

Ив, Хэнк, Уоллес.

Как-то вдруг сразу ушли они все – такие храбрые, такие достойные люди. Один за другим, они, сверкнув, промелькнули и исчезли из моей жизни, а в ней остались лишь те, кто так и не сумел перестать быть рабом собственных желаний: такие, как Анна, Тинкер и я.

– Можно? – вежливо спросил кто-то рядом со мной.

Я подняла голову, немного раздраженная тем, что кому-то непременно понадобилось сесть рядом со мной, хотя свободных мест было сколько угодно. Но оказалось, что это Дики.

– А ты что здесь делаешь? – спросила я шепотом.

– А ты? Неужели каешься?

Он скользнул на скамью рядом со мной и тут же машинально сложил руки на коленях, как это по привычке делает тот, кого в детстве не просто хорошо воспитывали, но даже дрессировали, потому что он был слишком подвижным ребенком.

– Как ты меня нашел? – спросила я.

Он наклонился ко мне, не отрывая глаз от алтаря, и шепотом пояснил:

– Я остановился возле твоего офиса, надеясь, что, если мне вдруг повезет, я там с тобой встречусь. Но ты так и не появилась, и все мои планы пошли прахом, но одна крутая красотка в очках «кошачий глаз», заметив меня, предложила мне не торчать у входа в офис, а заглянуть в одну из ближайших церквей. Она сказала, что ты иногда во время кофейного перерыва посещаешь подобные места.

Надо отдать должное Элли. Я ведь никогда не говорила ей, что мне нравятся церкви, а она никогда даже намеком не дала понять, что ей об этом известно. Но то, что она оказала Дики эту крохотную услугу, вполне могло стать первым конкретным свидетельством того, что мы с ней станем друзьями на долгие-долгие годы.

– Откуда ты узнал, в какую именно церковь я пошла? – спросила я.

– Ну, это просто. Ведь в трех предыдущих тебя не оказалось.

В ответ я лишь молча стиснула его руку.

Изучив внутреннее убранство собора, Дики задрал голову и смотрел теперь куда-то в глубины церковного купола.

– Ты знакома с трудами Галилея? – спросил он.

– Ну да, это ведь он открыл, что земля круглая.

Дики удивленно посмотрел на меня.

– Правда? Разве это он? Это открытие явно сделали вовремя!

– Но разве ты не Галилео Галилея имел в виду?

– Не знаю. Я помню только, что этот парень, Галилей, как раз и вычислил, что маятнику требуется одинаковое количество времени как на то, чтобы качнуться на два фута, так и на то, чтобы качнуться на два дюйма. Для меня это, разумеется, разрешило тайну дедушкиных часов. А этот Галилей, скорее всего, совершил свое открытие, наблюдая, как качается люстра, свисающая с купола церкви. А продолжительность качка измерил, считая собственный пульс.

– Это просто удивительно.

– Правда? Представляешь, просто сидя в церкви. С тех пор, как я еще совсем мальчишкой об этом узнал, я стал позволять своим мыслям во время проповедей витать где угодно. Но ни одного откровения так на меня и не снизошло.

Я невольно рассмеялась.

– Ш-ш-ш, тише, – прошипел Дики.

Из боковой часовни появился каноник. Он преклонил колена, осенил себя крестом, затем поднялся на алтарь и начал зажигать свечи, готовясь к четырехчасовой мессе. На нем было длинное черное одеяние. И Дики, наблюдая за ним, весь светился, словно с приходом этого каноника на него наконец-то и снизошло давно ожидаемое откровение.

– Так ты, значит, католичка!

Я снова рассмеялась.

– Нет. Я вообще не слишком религиозна, но крестили меня в русской православной церкви.

Дики даже присвистнул, и довольно громко, так что каноник с удивлением обернулся.

– Звучит потрясающе! – сказал Дики.

– Но я ничего толком о православии не знаю. Хотя на Пасху мы обычно весь день постились, а потом всю ночь ели.

Дики, похоже, хорошенько обдумал мои слова и сказал:

– По-моему, я тоже так смог бы.

– Наверное, да.

Какое-то время мы молчали, потом Дики снова наклонился ко мне.

– А ведь я тебя уже несколько дней не видел.

– Я знаю.

– Ты не хочешь объяснить мне, что с тобой происходит?

Теперь мы уже смотрели друг другу в лицо.

– Это долгая история, Дики.

– Тогда давай выйдем отсюда.

Мы вышли и уселись на холодных ступенях соборного крыльца, дружно опершись локтями о колени, и я рассказала Дики сокращенную версию той же истории, какую однажды поведала Битси в баре отеля «Ритц».

Поскольку с тех пор утекло уже довольно много времени, я, должно быть, обрела несколько большую уверенность в себе и рассказывала о собственных переживаниях так, словно это был какой-то веселый бродвейский спектакль, старательно подчеркивая роль всевозможных совпадений и сюрпризов: встречу с Анной на ипподроме; отказ Ив от сделанного ей Тинкером предложения; и то, как я случайно наткнулась на Анну и Тинкера в кафе «Шинуазри».

– Но эта самая смешная часть истории, – сказала я и далее поведала Дики, как обнаружила «Правила вежливости», составленные Вашингтоном, но по своей удивительной тупости далеко не сразу поняла, что это, по сути дела, настольная книга Тинкера, его учебник жизни. В качестве иллюстрации я весьма энергично и без запинки протарахтела несколько максим Вашингтона.

Но то ли оттого, что я рассказывала все это, сидя в декабре на ступенях собора, то ли оттого, что я столь ядовито острила, цитируя одного из Отцов нации, мой юмор, похоже, особого успеха не имел. И под конец я уже сама чувствовала, что голос мой начинает дрожать.

– Как-то совсем не смешно получилось, – сказала я.

– Да уж, – сказал Дики.

Он вдруг стал гораздо серьезней, чем обычно. Понурившись и стиснув руки, он смотрел вниз, на ступени крыльца и долгое время молчал. Меня уже начало это пугать, и я спросила:

– Тебе не хочется отсюда уйти?

– Нет. Тут вполне нормально. Давай побудем здесь еще немного.

И он снова замолчал.

– О чем задумался? – не выдержала я.

Он начал неторопливо – что было для него совершенно не характерно – постукивать ногой по ступени, словно отбивая ритм, а потом сказал, словно задавая вопрос самому себе:

– О чем я задумался? – Он несколько раз глубоко вздохнул, явно к чему-то готовясь, и объяснил: – А задумался я о том, что ты, пожалуй, слишком сурово обошлась с этим парнем. С Тинкером.

Дики перестал выстукивать ногой ритм и стал чрезвычайно внимательно рассматривать на той стороне Пятой авеню статую Атланта, державшего на своих плечах небесный свод; статуя была выполнена в стиле ар-деко и стояла перед Центром Рокфеллера. Мне показалось, что Дики просто не в силах снова посмотреть мне в глаза.

– Значит, этого парня, то есть Тинкера, вышвырнули из колледжа, – Дики говорил тоном человека, которому очень хочется убедиться, что всеми фактами он владеет полностью, – когда его отец промотал даже те деньги, которые мать отложила, чтобы оплатить обучение любимого сына. Тинкер пошел работать и на своем пути наткнулся на некую Лукрецию Борджиа, которая соблазнила его жизнью в Нью-Йорке и возможностью выбиться в люди. А потом вы все случайно встретились. И хотя он явно был к тебе неравнодушен, он все же выбрал твою подругу, получившую увечья в его автомобиле, на который налетел молочный фургон. И жил с ней, пока она не послала его куда подальше. А потом и его брат, по всей видимости, его туда же послал…

Я вдруг обратила внимание, что упорно смотрю куда-то себе под ноги.

– История-то вся, в сущности, об этом? – с сочувствием спросил Дики.

– Да, – согласилась я.

– Но задолго до того, как ты узнала все это – и насчет Анны Гранден, и насчет Фолл-Ривер, и насчет доли в железных дорогах, и насчет всего прочего, – ты успела в него, в Тинкера, влюбиться?

– Да.

– Тогда, как мне кажется, главная проблема сейчас заключается в том, что, несмотря ни на что, ты все еще его любишь?

Разве бывает так, что, когда случайно с кем-нибудь познакомишься и ярко сверкнешь перед ним, возникает некая материальная основа для ощущения, будто вы знаете друг друга всю жизнь? Разве можно после всего лишь нескольких часов беседы быть по-настоящему уверенным, что связь между вами абсолютно необычна и выходит за рамки времен и условностей? Но если это и так, то не способен ли он все изменить ради тех часов, что вам еще отведены?

Значит, несмотря ни на что, спросил Дики со сверхъестественной степенью отчужденности, ты все еще его любишь?

Не говори этого вслух, Кейти! Ради бога, не признавайся в этом! Оторви свою задницу от ступеньки, встань и поцелуй этого сумасброда. А потом постарайся убедить его никогда больше не обсуждать с тобой эту тему.

– Да, – сказала я.

«Да» – слово, которое в вопросах о любви должно бы заключать в себе блаженство. Да, сказала Джульетта. Да, сказала Элоиза. Да, да, да, сказала Молли Блум. «Да» – это ответное признание в любви, ее подтверждение и нежное разрешение. Но в контексте нашего с Дики разговора это слово несло в себе яд.

Я почти физически почувствовала, как что-то умирает у Дики внутри. Умирает мой образ – самоуверенной, не сомневающейся и всепрощающей.

– Ну что ж… – сказал он.

А надо мной, точно птицы пустыни, кружили ангелы с черными крылами.

– …я не уверен, насколько искренне твой друг намеревался следовать этим правилам; возможно, он просто обезьянничал, используя их, чтобы лучше выглядеть в обществе. Да и какая, собственно, разница? Ведь и старик Джордж Вашингтон не сам их придумал. Он просто выписывал их откуда-то, пытаясь наилучшим образом следовать им. Впрочем, это все равно весьма впечатляет. Вряд ли сам я смог бы следовать в реальной жизни более чем пяти или шести этим правилам одновременно.

Теперь мы уже оба уставились на статую Атланта с его чрезмерно мускулистым телом. Я, наверное, тысячу раз бывала в соборе Святого Патрика, но до этого ни разу не задумывалась над тем, что довольно странно было поставить напротив собора именно статую Атланта, причем так, чтобы, выходя оттуда, вы видели этого великана как бы в раме соборного портала, он словно стоял и ждал вас на той стороне улицы.

Вряд ли нашелся бы более неподходящий герой для того, чтобы красоваться напротив одного из самых больших соборов Америки? Почему был выбран именно титан Атлант, предпринявший попытку свергнуть богов с Олимпа, за что и приговоренный вечно держать на своих плечах все небесные сферы? Атлант, являющийся истинной персонификацией гордыни, самоуверенности и животной стойкости? А ведь там, в полутьме собора Святого Патрика, находилась его физическая и духовная антитеза – «Пьета», изображающая Спасителя, по воле Бога принесшего себя в жертву и теперь сломленного, истерзанного, распростертого на коленях у Девы Марии.

Там они оба и обосновались – точно две противоположные точки зрения на существование нашего мира, – разделенные лишь Пятой авеню и отныне обреченные глядеть друг на друга до конца времен или до конца Манхэттена, в зависимости от того, что наступит раньше.

Вид у меня, наверное, был довольно жалкий, потому что Дики ласково потрепал меня по колену и сказал:

– Если бы мы влюблялись только в тех, кто нам идеально подходит, тогда люди и не поднимали бы столько шума из-за такого явления, как любовь.

* * *

Видимо, Анна все-таки была права, когда сказала, что в какой-то момент все мы непременно начинаем искать чьего-либо прощения. И пока я пешком возвращалась через весь город к себе домой, я совершенно точно поняла, чье прощение мне необходимо. Несколько месяцев я всем твердила, что понятия не имею, где этот человек находится, а тут мне вдруг стало ясно, где именно его нужно искать.

Глава двадцать пятая

Где он жил и для чего он жил[185]

Фирма «Вителли» находилась на Ганзевоорт-стрит, в самом центре того района, где разделывали мясные туши. Большие черные грузовики столпились у обочины под разным углом к ней, а над мостовой поднимался слабый запах прокисшей крови. Казалось, это некая инфернальная версия Ноева ковчега – водители, взвалив тяжелый груз на оба плеча, парами выносили туши из грузовиков на погрузочные площадки: по две телячьи туши, по две свиные, по две бараньи. Мясники в перепачканных кровью фартуках в перерывах собирались, чтобы покурить на свежем декабрьском воздухе, под огромной неоновой рекламой в виде бычка, которую Хэнк некогда весьма стилизованно изобразил на своей картине. Они смотрели, как я ковыляю по булыжной мостовой на высоких каблуках с тем же равнодушием, с каким наблюдали за выгрузкой мясных туш из грузовиков.

Какой-то наркоман в женском пальто кивал мне с высокого крыльца. Нос и подбородок у него были ободраны, словно он с размаху упал ничком. После некоторого подталкивания с моей стороны он все же признался, что Хэнк жил в квартире № 7, чем избавил меня от изучения местного общества и необходимости стучаться в каждую дверь. Лестница была узкая и сырая, и еще на первом пролете я обогнала какого-то старого негра с палкой, который, по-моему, куда быстрее поднялся бы в рай, чем на четвертый этаж. Номер семь находился на втором этаже. Дверь была распахнута настежь.

Учитывая все предыдущие события, я уже готова была обнаружить Тинкера совершенно отчаявшимся. Да я, черт побери, в определенной степени даже надеялась найти его именно в таком состоянии! Хотя, предвкушая его гневную отповедь, я все же испытывала некоторую неуверенность. К отповеди я, пожалуй, готова не была.

– Привет, есть тут кто? – Набравшись смелости, я сунула в квартиру нос и еще шире распахнула дверь.

Квартира – это, конечно, сильно сказано. Хорошо, если там было сотни две квадратных футов. В комнате имелась приземистая железная койка с серым матрасом – примерно такая, какие бывают в тюремной камере или в казарме. В углу угольная плита возле крошечного, но спасибо-тебе-господи-и-за-это, окошка. Кроме нескольких пар обуви и сумки из джутовой ткани – все это валялось под кроватью – никакого другого имущества Хэнка в комнате не было. Исчезло? Впрочем, вещи, принадлежавшие Тинкеру, лежали на полу возле стены: маленький кожаный чемодан, скатанное фланелевое одеяло, маленькая стопка книг.

– Его тут нет.

Я повернулась и увидела рядом того старого негра.

– Если вы ищете брата мистера Генри, то его тут нет.

Старый негр указал своей тростью куда-то в потолок и пояснил:

– Вон там он, на крыше.

На крыше. Там, где Хэнк устроил костер из своих картин – прежде чем окончательно повернулся спиной к Нью-Йорку и к тому образу жизни, который ведет его брат.

Я действительно нашла Тинкера на крыше; он сидел на спящей каминной трубе, положив руки на колени и устремив взгляд вниз, на реку Гудзон, где у причалов выстроились холодные серые грузовые суда. Со спины он выглядел так, словно его жизнь только что уплыла прочь на одном из них.

– Эй, – негромко сказала я, остановившись в нескольких шагах от него.

Услышав мой голос, он обернулся и вскочил – и я в тот же миг убедилась, что в очередной раз ошиблась: Тинкер отнюдь не выглядел подавленным. Напротив, он был совершенно спокоен, чисто выбрит и одет в красивый черный свитер.

– Кейти! – воскликнул он, и я бы сказала, что он был приятно удивлен.

Сперва, совершенно инстинктивно, он шагнул ко мне, но тут же остановился, словно напомнив себе, что, пожалуй, потерял право на дружеские объятия. Что ж, в определенном смысле так оно и было. В его улыбке чувствовалось нечто вроде осознанного раскаяния – казалось, он дает мне понять, что готов получить очередную порцию упреков и даже приветствовал бы это.

– Уоллес погиб, – сказала я, как если бы только что услышала об этом и еще не могла толком поверить в его смерть.

– Я знаю, – сказал Тинкер.

И тогда мои ноги подкосились, но Тинкер подхватил меня и крепко прижал к себе.

А потом мы еще часа два просидели на крыше, пока дневной свет не погас совсем. Какое-то время мы просто говорили об Уоллесе, потом умолкли и долго молчали. А потом я стала извиняться за то, как вела себя в той кофейне, но Тинкер покачал головой и сказал, что я в тот день была просто потрясающая, что я ничуть не ошиблась, что я поступила совершенно правильно, что именно это ему самому давно уже было необходимо.

Мы продолжали сидеть на крыше, когда уже спустились сумерки и один за другим начали загораться городские огни – такого зрелища даже сам Эдисон не смог бы себе вообразить. Сперва огни были похожи на огромное лоскутное одеяло, вспыхивая в окнах офисов и вдоль мостов, затем к ним присоединились уличные фонари, освещенные подъезды театров, фары автомобилей, маячки на макушках радиомачт – и каждый отдельный источник света свидетельствовал о некоем неколебимом и страстном общем устремлении.

– Под конец Хэнк готов был часами здесь просиживать, – сказал Тинкер. – Я все пытался уговорить его переехать и снять квартиру в Гринвич-Виллидж, чтобы там хотя бы раковина была нормальная, но он на мои уговоры не поддавался. Говорил, что Виллидж – район чересчур буржуазный. Хотя мне кажется, что он оставался здесь только из-за этого вида. Мы с ним выросли в доме, где из окон точно такой же вид открывался.

Раздался гудок какого-то торгового судна, и Тинкер указал на него, словно этот гудок доказывал правдивость его слов. Я улыбнулась и кивнула.

…

– Я, наверное, мало что рассказывал тебе о своей жизни в Фолл-Ривер? – сказал он.

– Да уж, маловато.

– Как же это с человеком случается? Как, в какой момент он перестает рассказывать людям, откуда он родом?

– Постепенно. По капельке.

Тинкер кивнул и снова посмотрел в сторону пирсов.

– Самое смешное, что мне действительно очень дорог тот период моей жизни, когда мы жили совсем рядом с доками. В соседях у нас, правда, были одни бедняки. Те, кого называют отбросами общества. Когда в школе кончались уроки, мы все бежали вниз, к докам. Мы не знали показателей отбивания[186], зато знали азбуку Морзе, и умели подавать сигналы с помощью флажков, и различали все флаги крупных судоходных компаний; а еще мы очень любили смотреть, как команда судна сходит на берег со своими вещевыми мешками. Вот кем мы все мечтали стать, когда вырастем: моряками торгового флота. Мы мечтали, как пойдем в далекий морской поход, как будем заходить в гавани Амстердама, Гонконга, Перу…

Когда смотришь с высоты прожитых лет на мечты большинства детей, то понимаешь: такими трогательными эти мечты делает именно их недостижимость – этот хотел стать пиратом, та принцессой, а вон тот президентом. Но Тинкер говорил о своих детских мечтаниях так, что возникало ощущение, будто те, вызывающие такой блеск в его глазах, устремления все еще вполне осуществимы, они не только в пределах досягаемости, но и, возможно, даже ближе, чем когда-либо прежде.

* * *

Когда совсем стемнело, мы отступили в комнату Хэнка. На лестничной площадке Тинкер спросил, не хочу ли я перекусить. Я сказала, что не голодна, и он явно испытал облегчение. Видимо, в этом году мы уже были по горло сыты ресторанами.

Поскольку стульев не оказалось, мы уселись лицом друг к другу на двух перевернутых ящиках – на одном была надпись «Лук „Аллилуйя“», а на втором «Лаймы „Авиатор“».

– Как дела у вас в журнале? – с энтузиазмом спросил Тинкер.

Там, в Адирондакских горах, я рассказывала ему об Элли и Мэйсоне Тейте, а также о том, как трудно идут у нас поиски главной статьи. Так что сейчас я принялась рассказывать, как предложила брать интервью у швейцаров, какие сплетни нам удалось из этих швейцаров вытянуть, и меня вдруг впервые охватила брезгливость. Я даже легкую тошноту почувствовала. Здесь, в лачуге Хэнка, вся эта затея показалась мне куда более неприглядной, чем на заднем сиденье лимузина Мэйсона Тейта.

Но Тинкеру моя идея страшно понравилась. Не так, как Мэйсону. И не потому, что это даст возможность содрать шкуру с богачей Нью-Йорка. Нет, ему просто пришлась по душе моя изобретательность и те возможности, которые моя идея давала в плане постановки извечной «человеческой комедии», ибо оказывалось, что все тщательно хранимые тайны адюльтеров, всевозможных незаконных связей и недостойным образом полученных выигрышей на самом деле постоянно и вполне свободно циркулировали на поверхности городской жизни, но никто на них особого внимания не обращал – они воспринимались примерно как те бумажные кораблики, которые мальчишки складывают из первых страниц газет, украшенных заголовками, и пускают в плавание по прудам Центрального парка. Но больше всего Тинкеру понравилось, что эта идея принадлежала именно мне.

– Мы это заслужили! – сказал он со смехом и решительно тряхнул головой, как бы причисляя себя к тем, что так любят хранить свои тайны.

– Уж ты-то безусловно!

Некоторое время мы оба смеялись, а когда перестали, я начала было рассказывать ему некую смешную историю, которую поведал нам один юный лифтер, но он меня оборвал:

– А знаешь, Кейти, ведь это я всячески ее подстрекал и подталкивал.

Я молча смотрела ему прямо в глаза.

– Да. С самой первой минуты, как мы с Анной познакомились, я всячески подталкивал ее к тому, чтобы она взяла меня под свое покровительство. Я совершенно точно знал, что она может для меня сделать. И чего мне будет это стоить.

– Это еще не самое страшное, Тинкер.

– Да знаю я. Знаю. Но мне бы следовало рассказать тебе все еще в той кофейне; или в горах. Или еще в тот вечер, когда мы познакомились.

* * *

В какой-то момент Тинкер заметил, что я обхватила себя обеими руками.

– Ты совсем замерзла, – сказал он. – Какой же я идиот!

Он вскочил, огляделся. Потом развернул скатанное одеяло и накинул мне на плечи.

– Я сейчас вернусь.

Я слышала, как он с грохотом ссыпался по лестнице. Хлопнула входная дверь.

Закутавшись в одеяло, я потопала ногами, чтобы согреться, и сделала кружок по комнате. Картина Хэнка, на которой был изображен митинг докеров, лежала в центре серого матраса, из чего следовало, что сам Тинкер, видимо, спал на полу. Я остановилась и заглянула в его чемодан. Внутренняя сторона крышки была обита синим шелком, и на ней имелось несколько карманов разной величины для мелочей – щетки для волос, кисточки для бритья, расчески. Все эти вещицы ранее были украшены инициалами Тинкера, но теперь все инициалы исчезли.

Я опустилась на колени и, склонив голову набок, стала рассматривать корешки книг, сложенных в стопку. В основном это были справочники, захваченные Тинкером из его кабинета в «Бересфорде». Но была там и «Вашингтония», подаренная ему матерью, а также тот самый томик «Уолдена», который я видела у него в Адирондакских горах. Теперь томик еще больше обтрепался по краям и выглядел так, словно его постоянно носили в заднем кармане джинсов, поднимаясь и спускаясь по тропе к Пиньон-Пику, или по Десятой авеню, или по узкой лестнице этого клоповника.

Услышав на лестничной площадке шаги Тинкера, я села на ящик, кутаясь в одеяло.

Он принес два фунта угля в газетном кульке и, опустившись перед плитой на колени, принялся ее разжигать, дуя на огонь, чтоб скорей разгорался, точно какой-то юный скаут.

И все-таки лучше всего он выглядит, подумала я, когда в силу обстоятельств вынужден быть одновременно и мужчиной, и мальчишкой.

Вечером Тинкер сходил к соседу и позаимствовал у него еще одно одеяло. Затем устроил на полу две постели – в нескольких футах одна от другой, сохраняя ту же уважительную дистанцию, которую установил на крыше сразу после моего появления в квартире Хэнка. Утром я поднялась очень рано, чтобы до работы успеть заехать домой и принять душ. А вечером, когда я снова вернулась в пресловутый клоповник, Тинкер вскочил с ящика с надписью «Лук „Аллилуйя“» с таким видом, словно просидел на нем весь день. Мы спустились вниз, пересекли Десятую авеню и зашли в маленькую забегаловку на пирсе, над которой сияла синяя неоновая вывеска ОТКРЫТО ВСЮ НОЧЬ.

* * *

И вот ведь что смешно насчет той нашей трапезы: я всю жизнь помнила, каких устриц ела в клубе «21»; помнила тот суп из черных бобов с шерри, которым Ив угощала нас в «Бедесфорде», когда они с Тинкером вернулись из Палм-Бич; помнила салат, который мы ели с Уоллесом в парке, – с голубым сыром и беконом; но особенно хорошо я помнила того цыпленка, начиненного трюфелями, которого заказала себе в «La Belle Epoque»; однако я напрочь забыла, что именно мы ели в тот вечер, ужиная в любимой забегаловке Хэнка.

Зато я очень хорошо помню, как много мы с Тинкером смеялись.

Но когда я в какой-то момент по совершенно вздорной причине спросила, что он собирается делать дальше, он вдруг стал очень серьезным и ответил так:

– В основном меня занимает вопрос о том, чего я делать больше не собираюсь. Когда я вспоминаю все эти последние годы, меня начинают преследовать горькие сожаления из-за того, что уже случилось, и страх из-за того, что еще вполне может со мной произойти. А также ностальгия по навсегда утраченному и желание получить то, чего у меня нет. Видишь, сколько у меня всяких желаний и нежеланий? Эта сумятица в душе вконец меня измучила, и я в кои-то веки собираюсь примерить нечто определенное и вполне реальное по своему размеру.

– Ты намерен сократить количество своих дел? Чтобы их было не более двух-трех, а не сто или тысяча?

– Именно так, – сказал он. – Тебя интересует, какие это будут дела?

– Меня интересует, чего это будет стоить мне.

– Если следовать Торо, то почти всего.

– А как было бы здорово хотя бы раз в жизни наконец-то получить все, прежде чем снова все отдать.

Он улыбнулся.

– Я к тебе непременно загляну, когда ты этого добьешься.

Когда мы вернулись обратно в квартиру Хэнка, Тинкер снова затопил плиту, и мы, сидя возле нее, до глубокой ночи рассказывали друг другу всякие истории – какие-то подробности в рассказе одного провоцировали другого тоже что-то вспомнить, и так далее без малейших усилий. Точно два подростка, внезапно подружившиеся на борту трансатлантического лайнера, мы спешили поделиться друг с другом воспоминаниями, ассоциациями, предвидениями и мечтами, прежде чем наш корабль достигнет порта назначения.

А когда Тинкер раскатал на полу наши убогие постели – все на том же уважительном расстоянии друг от друга, – я встала и подтащила свой матрас так близко к его матрасу, что между нами не осталось даже крохотной щелки.

* * *

Но на следующий вечер, когда я вернулась на Ганзевоорт-стрит, Тинкера там уже не было.

Свой изящный кожаный чемодан он так с собой и не взял. Чемодан стоял пустой рядом со стопкой книг; крышка его была прислонена к стене. Видимо, Тинкер попросту вытащил из него все свои вещи и запихал их в джутовую сумку, принадлежавшую его брату. Сперва меня удивило то, что он оставил все книги и справочники, но, приглядевшись, поняла, что потрепанный томик «Уолдена» он все-таки с собой захватил.

Плита была холодна. На ней лежала записка, написанная рукой Тинкера на вырванном из какой-то книги форзаце.

Моя дорогая, любимая Кейт, ты просто не представляешь, как много для меня значила возможность провести с тобой эти два последних дня.

Если бы я ушел, так и не поговорив с тобой, не рассказав тебе всей правды, это стало бы для меня самым горьким сожалением, единственным, которое я так и унес бы с собой.

Я очень рад, что твоя жизнь складывается неплохо. Устроив такую путаницу в собственной жизни, я особенно хорошо понимаю, как это хорошо, когда найдешь свое место.

Минувший год был целиком испорчен по моей вине. Но даже в самый худший его период мысли о тебе всегда давали мне возможность хоть ненадолго себе представить, каким замечательным этот год мог бы для нас с тобой стать.

Я еще точно не знаю, куда направлюсь, писал он дальше, но где бы я ни закончил свой путь, каждый день моей жизни будет начинаться с произнесения вслух твоего имени. Словно поступая так, подумала я, он сможет остаться более честным перед собой.

В конце письма следовала подпись: Тинкер Грей, 1910-?

Я медлить не стала. Быстро спустилась по лестнице, вышла на улицу и уже добралась до Восьмой авеню, когда вдруг повернула назад, снова протопала на каблуках по булыжнику Ганзевоорт-стрит, поднялась по узкой лестнице и, войдя в комнату, первым делом схватила ту картину с докерами и книжечку «Вашингтония». Когда-нибудь, думала я, Тинкер непременно пожалеет, что не взял их с собой, и уже предвкушала тот момент, когда смогу их ему вернуть.

Кто-то, наверное, подумает: что за глупая романтика? Поясню: причина, по которой я вернулась за этими вещами, заключалась главным образом в том, чтобы как-то смягчить чувство собственной вины. Потому что, стоило мне войти в эту комнату и обнаружить, что Тинкера там больше нет, помимо мучительного чувства утраты, которое я тщетно гнала от себя, я невольно испытала облегчение – это говорила во мне некая гибкая и по-прежнему живая часть моей души.

Глава двадцать шестая

Призрак минувшего Рождества

В пятницу, 23 декабря, я сидела дома за кухонным столом, отрезая ломтики ветчины от десятифунтового окорока и прихлебывая бурбон прямо из бутылки. Рядом с моей тарелкой лежала корректура верстки первого номера журнала «Готэм». Мэйсон кучу времени убил, обдумывая обложку, все хотел, чтобы она «сразу бросалась в глаза» и при этом была «красивой, остроумной и немного скандальной», а также «неким сюрпризом» для читателя. Так что в данный момент имелось пока только три копии будущей обложки: у Мэйсона, у художественного редактора и у меня.

Это была фотография обнаженной женщины, стоявшей за пятифутовым макетом «Сан-Ремо»[187]. Сквозь некоторые окна просвечивала ее кожа, но кое-где занавески на окнах были задернуты, не позволяя увидеть наиболее привлекательные части ее тела.

Мне выдали один из макетов, потому что идея снимка была моей.

Ну, в основном.

Хотя на самом деле это была некая вариация на тему картины Рене Магритта, которую я видела в Музее современного искусства. Мэйсону эта идея страшно понравилась, и он снова заключил со мной пари, пообещав повышение по службе, если я сумею найти женщину, которая согласится позировать фотографу в подобном виде. Рамка фотографии полностью скрывала лицо женщины, но если бы занавески на пятнадцатом этаже были раздернуты, вам стали бы видны коричневатые ареолы сосков размером с серебряный доллар.

В тот день Мэйсон пригласил меня в свой кабинет и предложил сесть – чего не делал, пожалуй, и двух раз с тех пор, как взял меня на работу. Как оказалось, Элли он уже вызывал, ибо ее план сработал: нас обеих собирались оставить в редакции и на следующий год.

Выслушав все это, я встала и собралась уходить, и тут Мэйсон поздравил меня с Рождеством, выдал мне пробный экземпляр журнала с макетом обложки, а в качестве дополнительного бонуса выложил на стол чудесный окорок, запеченный с медом и присланный ему мэром. Я знала, что это от мэра, потому что Его Честь написал свои теплые пожелания на позолоченной карточке в форме звезды. Сунув ветчину под мышку, я уже на пороге обернулась и еще раз поблагодарила мистера Тейта.

– Благодарить меня вовсе не обязательно, – ответил он, не отрывая глаз от работы. – Вы это заслужили.

– Тогда спасибо за то, что вы с самого начала дали мне такую возможность.

– За это вам следует благодарить вашего спонсора.

– Я непременно позвоню мистеру Пэришу.

Мэйсон все-таки поднял на меня глаза; мало того, он посмотрел на меня с явным любопытством.

– Вам следовало бы более внимательно относиться к тем, кого вы считаете своими друзьями, Контент. Вас ведь не Пэриш мне рекомендовал, а Анна Гранден. Это она мне буквально руки выкрутила.

Я сделала еще один добрый глоток виски.

Бурбон я не особенно любила, но все же купила бутылку по пути домой, полагая, что он неплохо пойдет с ветчиной. И оказалась права. А еще я купила маленькую рождественскую елочку и поставила ее у окна. Без украшений елочка выглядела немного печально, так что я пристроила ей на макушку золотую звезду мэра, присланную вместе с ветчиной. После чего, устроившись поудобней, я открыла «Рождество Эркюля Пуаро», самый последний роман миссис Кристи, который купила еще в ноябре и приберегала для сегодняшнего вечера. Но начать книгу я так и не успела: ко мне в дверь постучали.

По-моему, это непреложный закон человеческой природы – подводить итоги минувшего года, приближаясь к его концу. Помимо всего прочего, 1938 год был, безусловно, годом неожиданного стука в мою дверь. Это и мальчик из «Вестерн Юнион», который принес телеграмму из Лондона, в которой Ив поздравляла меня с днем рождения; и Уоллес, явившийся с бутылкой вина и правилами игры в бридж «медовый месяц». И детектив Тилсон. И Брайс. И Анна Гранден.

В данный момент, правда, я лишь немногие из тех вторжений воспринимала как желательные, хотя, наверное, все их следовало ценить как величайшие драгоценности. Потому что уже через несколько лет я и сама поселилась в доме со швейцаром – а уж если ты поселился в таком доме, то в твою дверь больше никто никогда просто так не постучится.

Сегодня вечером в мою дверь постучался некий плотный молодой человек в костюме как у Герберта Гувера[188]. Похоже, он слегка запыхался, поднимаясь по лестнице, и на лбу у него блестели капельки пота.

– Мисс Контент?

– Да.

– Мисс Кэтрин Контент?

– Совершенно верно.

Он явно испытал большое облегчение.

– Меня зовут Найлс Коппертуэйт. Я юрист компании «Хивли энд Хаунд».

– Вы шутите? – со смехом воскликнула я.

Похоже, мой смех его оскорбил.

– Вряд ли шутки тут уместны, мисс Контент.

– Вот как? Ну что ж, юрист, посещающий клиентов на дому в пятницу вечером перед самым Рождеством, – это и впрямь серьезно. Надеюсь, мне никакие неприятности не грозят?

– Нет, что вы, мисс Контент! Вам совершенно точно не грозят никакие неприятности!

Он сказал это со всей уверенностью очень молодого человека, но, подумав, прибавил:

– По крайней мере, нам в «Хивли энд Хаунд» о таких неизвестно.

– Отлично сформулированное уточнение, мистер Коппертуэйт. Я это запомню. Итак, чем я могу вам помочь?

– Вы уже очень мне помогли, мисс Контент, оказавшись дома, да еще и по тому адресу, который был указан. Я, собственно, выполняю просьбу одного нашего клиента.

Он сунул руку куда-то за дверь и извлек оттуда некий длинный предмет, завернутый в плотную белую бумагу и перевязанный лентой в горошек; к свертку была приклеена табличка: «Не открывать до Рождества».

– Я был обязан доставить это вам, – сказал юный мистер Коппертуэйт, – согласно поручению…

– Некоего Уоллеса Уолкотта.

– Совершенно верно.

Он колебался, не зная, что сказать дальше.

– Дело в том, что это несколько необычное поручение, поскольку…

– Поскольку мистера Уолкотта больше нет с нами.

Мы оба помолчали.

– Если вы не против, мисс Контент, я скажу так: вы, я вижу, удивлены. Но, надеюсь, это приятный сюрприз?

– Мистер Коппертуэйт, если бы над моей дверью висел венок из омелы, я бы вас поцеловала[189].

– Ну, да. То есть нет…

И он украдкой бросил взгляд на дверную раму. Затем торжественно выпрямился, вручил мне сверток и сказал уже вполне официальным тоном:

– Веселого вам Рождества, мисс Контент.

– И вам веселого Рождества, мистер Коппертуэйт.

Я никогда не принадлежала к числу тех, кто дожидается рождественского утра, чтобы развернуть полученные подарки. Если уж в мои руки попал рождественский подарок – даже если это случится четвертого июля[190], – я тут же открою его хоть при свете салюта. Так что я уселась в любимое кресло и вскрыла пакет, который так терпеливо ждал своего часа, чтобы явиться ко мне перед Рождеством вместе с неожиданным стуком в дверь.

Оказалось, что это винтовка. «Винчестер» 1894 года и, как я узнала потом, из очень маленькой партии стрелкового оружия, созданной под руководством самого Джона Мозеса Браунинга. Винтовка была прекрасна: ореховый приклад, целик из слоновой кости, изысканный цветочный орнамент на полированной ствольной коробке. Это была такая винтовка, с которой можно хоть на собственную свадьбу идти.

Уоллес Уолкотт, безусловно, обладал даром правильного выбора момента. Уж в этом ему точно не откажешь.

Я взвесила винтовку на ладонях, как меня учил Уоллес – в ней было, пожалуй, не больше четырех фунтов, – отвела затвор и заглянула внутрь патронника. Потом закрыла затвор и примерила, как приклад ложится на плечо. Затем прицелилась в золотую звезду мэра на макушке моей елочки и одним выстрелом сбила ее.

30 ДЕКАБРЯ

За двадцать минут до свистка бригадир покружил возле них и велел притормозить к чертовой матери.

Вытянувшись длинной цепью по двое, они перегружали мешки с сахаром из карибского торгового судна в пакгауз на Адской Кухне[191]. Он и негр, которого все звали Кинг, стояли в самом начале цепи. Так что, когда десятник велел завязывать, Кинг сменил темп, и теперь они действовали на счет: один-один-тыща-хватай, два-один-тыща-поднимай, три-один-тыща-поворачивай, четыре-один-тыща-бросай.

Через день после Рождества профсоюз механиков буксирных судов объявил забастовку, не предупредив портовых грузчиков и не заручившись их поддержкой. Близ берегов Нижнего залива, примерно между Сэнди-Хук и Бризи-Пойнт, дрейфовала целая армада грузовых судов, ожидая возможности причалить и осуществить погрузку-разгрузку. Так что вдоль вереницы грузчиков было пущено нужное словцо, чтобы несколько разрядить обстановку. Будь на то Господня воля, забастовка могла бы завершиться еще до того, как опустеют трюмы судов у причала, а тогда можно будет и команды грузчиков распустить.

Будучи новичком, он хорошо понимал: если начнутся увольнения, его выгонят в первую очередь.

Но так и должно было быть.

Ритм, выбранный Кингом, и ему тоже был удобен. Мало того, этот ритм позволял почувствовать силу в руках, ногах и спине. Эта сила теперь пронзала его тело подобно электрическому разряду после каждого подъема крюка лебедки. А ведь он так долго прожил, совершенно не чувствуя собственной силы. И теперь радовался ей, точно естественному чувству голода перед ужином или сильной усталости перед сном.

Взятый ими неторопливый темп обладал и еще одним преимуществом: он позволял хотя бы немного разговаривать за работой.

(Один-один-тыща-хватай)

– Ты откуда родом, Кинг?

– Из Гарлема.

(Два-один-тыща-поднимай)

– И долго ты там прожил?

– Всю жизнь.

(Три-один-тыща-поворачивай)

– А на этой верфи давно работаешь?

– Еще дольше.

(Четыре-один-тыща-бросай)

– И как оно тут?

– Как в раю: много хороших людей, которые свое дело делают, а в чужие не лезут.

Он улыбнулся Кингу и подхватил следующий мешок. Он прекрасно понимал, на что намекает Кинг. То же самое было и в Фолл-Ривер. Во-первых, новички никому не нравятся. Здесь у каждого, получившего работу, имелось по двадцать братьев, дядьев или друзей детства, которым работы не досталось. Так что новичку следовало сидеть тихо и не высовываться – самому же хлопот меньше. В общем, вкалывай и держи рот на замке.

Когда прозвучал свисток, Кинг отчего-то не сразу устремился вместе с остальными в сторону баров на Десятой авеню.

Он тоже уходить не спешил. Угостил Кинга сигаретой, и некоторое время они лениво курили, прислонившись спиной к упаковочной клети и глядя, как расходятся люди. Друг с другом они не разговаривали. Затем швырнули окурки с пирса и медленно двинулись в сторону ворот.

Примерно на равном расстоянии от того судна, которое они разгружали, и от пакгауза на земле высился небольшой холмик сахара, просыпавшегося из мешка. Видно, кто-то из грузчиков крюком повредил мешковину. Кинг остановился, склонившись над бесхозным сахаром. Потом, покачав головой, нагнулся, набрал полную горсть, сунул в карман и сказал:

– Давай возьми и ты хоть немного. Иначе его попросту крысы сожрут.

И тогда он тоже наклонился и зачерпнул горсть. Сахар был янтарного цвета, крупнокристаллический. Он чуть было не высыпал сахар в правый карман, но вовремя вспомнил, что в этом кармане у него дыра, и, поменяв руки, сунул его в левый карман.

Когда они подошли к воротам, он спросил у Кинга, не хочет ли тот немного прогуляться. Но Кинг лишь мотнул головой в сторону надземной железной дороги. Ясное дело: он спешил домой, к жене и детишкам. Слов тут не требовалось, да Кинг никогда словоохотливостью и не отличался.

Вчера после окончания трудового дня он двинулся вдоль причалов на юг. Так что сегодня решил пойти на север.

Близилась ночь, неся с собой пронизывающий холод, и он пожалел, что не надел под куртку свой толстый свитер.

Пирсы близ Сороковой улицы дотягивались до самых глубоких мест в Гудзоне; вдоль каждого выстроились крупные грузовые суда. Один из них, ходивший под флагом Аргентины, а сейчас стоявший у причала № 75, выглядел как настоящая крепость, такой же серый и неприступный. На этом судне, по слухам, искали опытных моряков, и он подумал, что можно было бы попытаться закинуть удочку, вот только денег он пока что скопил недостаточно. И потом, ему хотелось еще немного побродяжничать, прежде чем устраиваться на постоянную работу. Ничего, будут и другие возможности, и другие суда, имеющие другие пункты назначения.

У пирса № 77 стоял океанский лайнер компании «Кьюнард», заправлявшийся перед плаванием через Атлантику. На День подарков[192] лайнер давал гудки, и с его верхней палубы на причал сыпалось конфетти – как раз в этот момент капитан корабля и узнал о забастовке. «Кьюнард» тут же отправила пассажиров по домам, посоветовав пока оставить чемоданы на борту, поскольку с этой забастовкой наверняка разберутся максимум через день. Но и теперь, пять дней спустя, в роскошных отдельных каютах коктейльные и вечерние платья, корсажи и пояса чего-то ждали в призрачной тишине – словно костюмы на чердаке оперного театра.

У пирса № 80, самого длинного на Гудзоне, не было ни одного судна. Этот пирс уходил так далеко на середину реки, что походил на первый пролет некоего нового хайвея. Он дошел до самого конца пирса. Остановился. Вытащил из пачки еще одну сигарету, закурил, щелкнув зажигалкой, и, повернувшись лицом к городу, прислонился к штабелю упаковочных клетей.

Отсюда он видел и необъятное небо над городом, и склады, и таунхаусы, и торчащие среди них небоскребы – всю ту огромную часть города, что простиралась от Вашингтон-Хайтс до Бэттери. Почти в каждом окошке и в каждом здании мерцал свет, казавшийся каким-то призрачным, едва заметным – словно его вырабатывали духи тех живых существ, что находились внутри, или, может быть, некие действия этих существ, их ссоры, их прихоти и слияния. Но среди этой неяркой мозаики тут и там попадались окошки, которые, казалось, горели чуть ярче и более ровно – это были окна тех немногих, кто всегда действует уверенно и целеустремленно.

Он выбросил окурок, но решил еще немного постоять здесь, несмотря на пронизывающий холод.

Ибо, сколь бы суровым ни был ветер, отсюда Манхэттен казался поистине чудесным, невероятным и обещал так много, что хотелось стремиться туда всю оставшуюся жизнь, но так никогда и не добраться.

Эпилог

Мало избранных[193]

Это был последний вечер 1940 года, и снег валил вовсю, и ветер был всего на два узла слабее снежной бури. Уже через час все автомобили на Манхэттене дружно встанут и вскоре будут похожи на валуны, погребенные под снегом, но пока что они еще ползли по улицам с усталой решимостью своенравных первопоселенцев.

Мы ввосьмером, пошатываясь, выбрались с танцев в Университетском клубе, куда, если уж честно, и приглашены-то не были. Танцы были устроены на втором этаже под роскошными потолками Большого дворца. Оркестр в тридцать музыкантов, одетых в белое, наяривал вовсю, стремясь перейти в 1941 год вместе с совершенно новым, однако уже успевшим выйти из моды, стилем Ги Ломбардо[194]. Мы и не знали, что это праздничное мероприятие имело некую скрытую цель – собрать деньги для эмигрантов из Эстонии. Когда очередная Керри Нейшн[195] встала рядом с эстонским послом, в данный момент лишенным своей должности[196], и начала с грохотом трясти своей жестянкой с пожертвованиями, мы решительно двинулись к двери.

Уже на выходе Битси неким образом удалось завладеть трубой, и пока она устраивала на лестнице впечатляющее шоу, мы, сбившись в кучку под уличным фонарем, разрабатывали дальнейший план действий. Одного взгляда на заваленную снегом проезжую часть хватило, чтобы стало ясно: такси не придет нам на помощь. Картер Хилл сказал, что знает прямо-таки идеальное убежище буквально за углом, где мы получим и выпивку, и закуску, и мы под его водительством двинулись сквозь снег куда-то на запад. Все девушки, разумеется, были одеты не по погоде, но мне повезло: меня прикрыл полой своего теплого пальто с меховым воротником Харрисон Харкурт.

Мы не прошли и половины квартала, как нас атаковала снежками соперничающая группа желающих повеселиться, двигавшаяся в противоположном направлении. Битси сыграла сигнал «К бою!», и мы контратаковали под прикрытием газетного киоска и почтового ящика и довольно быстро обратили противника в бегство, вопя, как индейцы, но потом Джек «нечаянно» толкнул Битси в сугроб, и тут уж девушки пошли в атаку на парней. Казалось, в этот Новый год все мы решили вести себя так, словно нам по десять лет.

А дело было, собственно, вот в чем: если 1939 год и принес Европе войну, то Америке он принес конец Депрессии. Пока они там аннексировали и успокаивали друг друга, мы поддерживали огонь в домнах сталелитейных заводов и заново запускали конвейеры, готовясь к резкому скачку всемирной потребности в оружии и амуниции. В декабре 1940 года, когда уже пала Франция, а Люфтваффе бомбили Лондон, в Америке Ирвинг Берлин[197] в своих песенках описывал, как сверкает снег на верхушках деревьев и как дети прислушиваются, надеясь услышать сквозь метель колокольчики на санях Санты. Вот как далеко мы были от Второй мировой войны.

До находившегося «буквально за углом» убежища, которое посулил нам Картер, в итоге пришлось тащиться кварталов десять. Когда мы свернули на Бродвей, на нас с воем налетел ветер из Гарлема, швыряя нам в спину заряды снега. Я с головой спряталась под пальто Харри и даже позволила ему поддерживать меня под локоток, а потому, когда мы все оказались у входа в кафе, я не разглядела даже, куда меня привели. Харри помог мне спуститься по лестнице, мы с ним выбрались из пальто, и voila – оказались в просторном заведении посредине квартала. Здесь подавали итальянскую еду, итальянское вино и играл итальянский джаз, что бы таковой из себя ни представлял.

Полночь уже миновала, и весь пол был усыпан конфетти. Большинство тех, кто пришел сюда отсчитать до полуночи[198], уже отпраздновали и ушли. Мы не стали ждать, пока за ними уберут грязную посуду, а, энергично потопав ногами и стряхнув с себя снег, захватили стол на восьмерых напротив бара. Я села рядом с Битси, а Картер скользнул на стул справа от меня, заставив Харри устроиться напротив. Джек схватил бутылку вина, забытую предыдущими посетителями, и, прищурившись, попытался понять, сколько там осталось.

– Нам понадобится еще, – объявил он.

– Это точно! – ехидно заметил Картер, привлекая внимание официанта. – Маэстро! Три бутылки кьянти!

Угрюмый официант с кустистыми бровями и крупными, как у Белы Лугоши[199], руками аккуратно откупорил бутылки.

– Мрачноватый тип, – заметил Картер.

Но кто его знает? Возможно, у этого официанта, как и у многих других итальянцев, живших в Нью-Йорке, в 1940 году обычная жизнерадостность была омрачена столь неудачным союзничеством Италии.

Картер также вызвался заказать кое-какую закуску, а затем предпринял довольно разумную попытку запустить общий разговор с помощью ответов на вопрос: «Самое лучшее, что ты сделал в 1940 году». В итоге я даже слегка загрустила в связи с отсутствием за столом Дики Вандервайла. Никто другой не сумел бы столь же успешно заставить всех нести всякую чепуху.

Пока кто-то, захлебываясь от восторга, рассказывал о поездке на Кубу («на эту новую Ривьеру»), Картер наклонился ко мне и шепнул:

– А что самое плохое ты сделала в 1940 году?

И тут же прямо ему в лоб угодил метко брошенный кусочек хлеба.

– Эй! – Картер возмущенно огляделся.

Но единственный признак, по которому можно было бы догадаться, что это сделал Харри, – его чересчур спокойная физиономия и чуть приподнятые в усмешке уголки губ. Я сперва хотела ему подмигнуть, но передумала и просто кинула в него тем же кусочком хлеба. Он, разумеется, изобразил полнейшее изумление. Я тоже состроила подобную мину, и в этот момент официант подал мне сложенный вчетверо листок бумаги. Записка была без подписи и нацарапана весьма небрежно:

«Забыть ли старую любовь и дружбу прежних дней?..»

Поскольку вид у меня наверняка был несколько растерянный, официант указал в сторону бара. Там на высоком табурете сидел крепкий и широкоплечий солдат весьма привлекательной наружности, который несколько невежливо скалил зубы. И в этом отлично подстриженном и ухоженном человеке я лишь с трудом узнала брата Тинкера Грея. Но это был именно он, непоколебимый Хэнк Грей.

Забыть ли старую любовь… и дружбу прежних дней…

Иногда определенно возникает ощущение, что именно к этому жизнь и стремится. В конце концов, сама жизнь подобна вращающейся центрифуге, что каждые несколько лет разбрасывает твоих близких в самых различных направлениях. И когда вращение прекращается, когда нам уже кажется, что можно и дыхание перевести, жизнь обрушивает на нас целый список новых забот. Так что даже если бы нам и захотелось вернуться по своим же следам и попытаться вновь оживить костер старой дружбы, то где, скажите на милость, мы нашли бы на это время?

В тот, 1939-й, год сразу четверо ярких и сильных людей оказали значительное влияние на мою жизнь. Но сегодня было уже 31 декабря 1940 года, и никого из этих людей я уже больше года не видела.

* * *

Дики насильственно, буквально с корнем, вырвали из привычной среды в январе 1939-го.

После очередного новогоднего бала дебютанток мистер Вандервайл наконец почувствовал, что по горло сыт развеселой жизнью своего сына, и под предлогом бурно восстанавливающейся экономики отослал его в Техас. Там Дики предстояло работать на одной из нефтяных вышек, принадлежавших старому другу его отца. Мистер Вандервайл был убежден, что подобная «командировка» произведет на Дики «достаточно сильное впечатление». Впечатление она действительно произвела, но не совсем такое, какого ожидал мистер Вандервайл. У его друга имелась дочь, весьма своенравная, и она буквально прикарманила Дики, приехав домой на пасхальные каникулы и в основном используя его в качестве партнера по танцам. Когда она уезжала в колледж, Дики попытался с ней объясниться, добиться каких-то обещаний, но был решительно отвергнут. Она сказала, что хотя эти несколько недель в его обществе и показались ей очень приятными и веселыми, но в будущем она видит рядом с собой человека более практичного, более приземленного и более честолюбивого – то есть более похожего на ее любимого папочку. И вскоре Дики, к собственному изумлению, обнаружил, что по собственному почину стал работать сверхурочно, а затем еще и заявление в бизнес-школу Гарварда подал.

Он получил диплом в 1941-м, всего за полгода до Перл-Харбора[200], и сразу же записался в армию. Затем он с достоинством служил на тихоокеанском флоте, вернулся домой, женился на той самой девице из Техаса, родил троих детей и стал честно трудиться в Государственном департаменте. В общем спутал все мнения, какие когда-либо о нем существовали.

Ив Росс… ну, Ив просто навсегда ускользнула из моей жизни.

Впервые после ее бегства в Лос-Анджелес я услышала о ней в марте 1939-го, когда Фран снабдила меня вырезкой из некоего желтого журнальчика; помимо текста там была фотография, на которой Оливия де Хэвилленд[201] в ярости проталкивалась сквозь шеренгу фоторепортеров у входа в «Тропикану» на бульваре Сансет. Рука об руку с ней шла некая молодая женщина с хорошей фигурой в платье без рукавов, лицо которой слегка портил большой шрам. Под фотографией красовалась подпись: «Унесенная ветром», а молодая женщина со шрамом именовалась «конфиденткой» де Хэвилленд.

А первого апреля в два часа ночи у меня дома раздался междугородний звонок. Человек на том конце провода, назвавшийся детективом из полицейского управления Лос-Анджелеса, извинился, что ему пришлось потревожить меня в столь поздний час, но у него попросту не было выбора. Оказалось, что полицейские обнаружили на лужайке возле отеля «Беверли-Хиллз» некую молодую женщину без сознания, и у нее в кармане был найден мой номер телефона.

Я просто онемела.

Затем на заднем плане послышался голос Ив.

– Ну что, клюнула?

– Естественно, – сказал детектив (говорил он с явным английским акцентом), – как форель на муху.

– Дай сюда!

– Погоди!

Похоже, эти двое чуть ли не дрались, вырывая друг у друга телефонную трубку.

– С первым апреля! – закричал мужчина.

Но трубку у него Ив все-таки отняла и спросила:

– Ну что, попалась, сестренка?

– Да неужели?

Ив прямо-таки взвыла от смеха.

И как же приятно мне было слышать этот смех! Полчаса мы обменивались новостями и с наслаждением вспоминали чудесные времена, прожитые вместе в Нью-Йорк-Сити. Но когда я спросила, не собирается ли она в ближайшем будущем, случайно, на восток, она сказала, что, насколько ей известно, Скалистые горы не так уж и высоки.

Ну а Уоллеса, разумеется, попросту украли из числа живых.

Хотя из всей упомянутой четверки именно Уоллес – и в этом заключается одна из маленьких шуток судьбы – оказал на мою жизнь самое большое влияние. Ибо весной 1939-го мне снова нанес визит молодой, но сильно потеющий Найлс Коппертуэйт, который сообщил мне поистине невероятную новость: оказывается, Уоллес Уолкотт включил меня в свое завещание, особо указав, чтобы дивиденды от некоего траста, переходящего из поколения в поколение, я получала до конца жизни. Что должно было обеспечить мне годовой доход в восемьсот долларов. Восемьсот долларов, может, для кого-то и не состояние, даже по меркам 1939 года, но для меня такой суммы было вполне достаточно, чтобы иметь возможность хорошенько подумать, прежде чем принимать ухаживания первого попавшегося мужчины; что, согласитесь, для девушки с Манхэттена, которой скоро стукнет тридцать, весьма немаловажно.

А Тинкер Грей?

Я не знала, где он находится. Хотя в определенном смысле вполне представляла себе, что с ним сталось. Столь резко оторвав себя от прежней жизни и отправившись в свободное плавание, Тинкер наконец-то нашел путь, ведущий на свободную территорию. И я знала: бороздит ли он снега Юкона или ходит в южных морях в районе Полинезийского архипелага, линия горизонта перед ним ничем не закрыта, в окружающей его тишине слышится лишь треск сверчков, а самым главным для него является настоящее, но никак не прошлое. И уж, конечно, в тех краях нет абсолютно никакой необходимости в «Правилах вежливости».

Забыть ли старую любовь… и дружбу прежних дней? Что ж, рискнем. И пусть мне будет хуже. Я решительно двинулась к барной стойке.

– Кейти, верно?

– Здравствуй, Хэнк. Хорошо выглядишь.

И это действительно было так. Лучше, чем любой человек в здравом уме мог бы себе это представить. Похоже, законы и тяготы армейской жизни заставили Хэнка физически и морально подтянуться, выявив те его черты, что были уже практически стерты. А полоски на новенькой форме цвета хаки свидетельствовали о том, что он уже успел заслужить звание сержанта.

Я выразила восхищение сержантскими полосками, сделав вид, будто снимаю перед ним шляпу.

– Не трудись, – сказал он с легкой улыбкой. – Вряд ли я надолго удержусь в этом звании.

Однако я бы не стала говорить об этом так уверенно. По-моему, Хэнк выглядел так, словно армии еще только предстоит узнать, каковы его лучшие качества.

Слегка кивнув в сторону нашего шумного стола, он спросил:

– Вижу, ты обрела новый круг друзей?

– Да, несколько новых друзей у меня действительно появилось.

– Еще бы! И, по-моему, с меня причитается. Можно тебя угостить?

И он мгновенно заказал себе пиво, а мне мартини, словно всегда знал, что это мой любимый напиток. Мы чокнулись и пожелали друг другу счастливого 1941 года.

– Ты с моим братом, случайно, не встречалась? – спросил Хэнк.

– Нет. Вообще-то, – призналась я, – я уже два года его не видела.

– Да. Полагаю, что так оно и должно было случиться.

– А ты о нем что-нибудь слышал?

– Да, время от времени. А иногда, если у меня бывает увольнительная, я приезжаю в Нью-Йорк, и мы встречаемся.

Этого я никак не ожидала.

И поспешила сделать из своего стакана добрый глоток.

Хэнк наблюдал за мной с коварной усмешкой. Потом спросил:

– Чем это ты так удивлена?

– Я не знала, что он в Нью-Йорке.

– А где же ему быть?

– Не знаю. Просто, когда он ушел, я решила, что он и из Нью-Йорка уехал.

– Нет. Он все время тут болтался. Какое-то время работал в доках Адской Кухни. Потом перебирался из одного района в другой, и мы почти совсем перестали общаться. А затем прошлой весной я случайно наткнулся на него на улице в Ред-Хуке.

– Где же он жил? – спросила я.

– Я точно не знаю. Наверное, в одной из прибрежных ночлежек.

Какое-то время мы оба молчали.

– Ну, и как он? – спросила я.

– Ты и сама легко можешь себе это представить: разумеется, грязноват и несколько отощал.

– Нет, я имела в виду… каким он стал?

– О, тебя интересует, каков он был изнутри? – с улыбкой переспросил Хэнк и тут же, не задумываясь, дал ответ: – Он выглядел совершенно счастливым.

* * *

Снега Юкона… моря Полинезии… тропы могикан… Вот где, как представлялось мне, бродил Тинкер все эти два года. А он, оказывается, постоянно был рядом, в Нью-Йорке!

Почему же я решила, что Тинкер непременно должен был уехать далеко-далеко? Наверное, потому что, как мне казалось, все эти тревожащие душу пейзажи в произведениях Джека Лондона, Стивенсона и Купера с детства находили отклик в его романтической чувствительной душе. Но когда Хэнк сказал, что Тинкер все это время был в Нью-Йорке, мне стало ясно: я рисовала себе его странствия в дальних краях просто потому, что так мне было проще принять его стремление уйти. Ну, как если бы он просто решил в одиночку странствовать по диким местам.

Так что эту новость я приняла со смешанными чувствами. Представляя себе, как Тинкер бродит среди множества других людей по Манхэттену, будучи бедняком во всех отношениях кроме духа, я испытывала сожаление и зависть; но еще и капельку гордости; а также капельку надежды.

Разве со временем наши пути не должны пересечься? Ведь при всей царящей здесь неразберихе и многочисленных случайностях Манхэттен имеет всего каких-то десять миль в длину и одну-две мили в ширину.

Так что в последующие дни я особенно внимательно смотрела вокруг. Я во все глаза высматривала знакомую фигуру Тинкера на перекрестках и в кофейнях. Я представляла себе, как, вернувшись домой, увижу в окно, как он неожиданно возникает в дверном проеме дома напротив.

Но время шло, недели превращались в месяцы, месяцы в годы, и ощущение предначертанной встречи все слабело, и я постепенно перестала ждать и надеяться, что случайно увижу его в толпе. Моя собственная жизнь, влекомая бурным течением амбиций и свершений, как бы откладывала самое главное на потом, а на самом деле отдавала это на милость забвения – и так продолжалось, пока уже в 1966 году я не наткнулась на портрет Тинкера в Музее современного искусства.

* * *

Выйдя из музея, мы с Вэлом взяли такси и вернулись к себе, на Пятую авеню. Повар оставил нам на плите скромный ужин, мы его подогрели, открыли бутылку бордо, да так и поели, стоя на кухне.

Наверное, для большинства подобная сцена – муж и жена, с аппетитом поглощающие разогретый ужин в девять часов вечера, причем стоя за кухонной стойкой, – начисто лишена романтики; но для нас с Вэлентайном, слишком часто участвующих в официальных обедах, возможность поесть вдвоем, стоя на кухне, стала самым запоминающимся моментом недели.

Пока Вэл ополаскивал тарелки, я прошла по коридору к нашей спальне. В коридоре вся стена от пола до потолка была увешана фотографиями, и обычно я, проходя мимо, не обращала на них внимания. Но в тот вечер отчего-то остановилась и стала внимательно их рассматривать одну за другой.

В отличие от тех фотографий, что висели в квартире Уоллеса, моя коллекция не имела ни малейшего отношения к четырем поколениям одной и той же семьи. Все снимки были сделаны в последние двадцать лет, и на самом раннем, 1947 года, были запечатлены мы с Вэлом во время одного официального приема, где оба выглядели довольно неловко. Некий общий знакомый только что попытался представить нас друг другу, но Вэл не дал ему договорить; прервав его, он объяснил, что мы давно знакомы – познакомились на Лонг-Айленде еще в 1938-м, когда он вез меня в город под песню «Осень в Нью-Йорке».

Среди многочисленных фотографий друзей, а также снимков, сделанных во время отпуска в Париже, Венеции и Лондоне, было несколько вполне профессиональных: например, фотография обложки журнала «Готэм» за февраль 1955 года, когда я стала его главным редактором; или еще фотография, на которой Вэл пожимает руку президенту. Но самый мой любимый снимок – где мы с Вэлом во время нашей свадьбы обнимаем старого мистера Холлингзуорта; его жена к этому времени уже умерла, да и он вскоре последовал за ней.

Разлив по бокалам остатки вина, Вэл отыскал меня в коридоре перед стеной с фотографиями.

– Что-то подсказывает мне, что ты не собираешься сразу ложиться, – сказал он, вручая мне бокал. – Составить тебе компанию?

– Нет, ты ложись. Я скоро.

Он подмигнул, улыбнулся и постучал ногтем по фотографии, сделанной на пляже Саутгемптона после того, как я подстригла волосы на дюйм короче, чем нужно. Потом он поцеловал меня и пошел в спальню. А я вернулась в гостиную и вышла на балкон. В холодном воздухе мерцали городские огни. Маленькие самолеты больше не кружили над Эмпайр-стейт-билдинг, но это по-прежнему был вид, практически соответствующий временной парадигме глагола «надеяться»: я надеялась; я надеюсь; я буду надеяться.

Я закурила, бросила спичку через плечо на удачу и подумала: Но разве Нью-Йорк попросту не выворачивает тебя наизнанку?

Это до некоторой степени клише – изображать жизнь как некое бесцельное странствие, во время которого мы в любой момент можем изменить курс. Легким движением руки повернув рулевое колесо и включив разум, мы способны повлиять на длинную цепь событий и тем самым придать новую форму своей судьбе, и тогда в ней появятся новые соратники, новые обстоятельства и новые открытия. Но для большинства жизнь ничуть на все это не похожа. Обычно в ней возникает лишь несколько кратких периодов, когда нам действительно предлагается горсточка неких абстрактных вариантов. Какую работу мне предпочесть – эту или ту? И где лучше – в Чикаго или в Нью-Йорке? К какому кружку друзей мне сегодня присоединиться? И с кем под конец вечера возвращаться домой? Найдется ли у меня сейчас время, чтобы завести ребенка? Или лучше попозже? А может, это вообще пока отложить?

В некотором смысле жизнь куда меньше похожа на странствие, чем на игру в бридж «медовый месяц». Когда тебе двадцать лет, когда впереди еще столько времени, что его, кажется, хватит для принятия сотни решений, для выработки сотни мнений и их дальнейшего пересмотра – ты вытаскиваешь карту и должен прямо тут же и решить, оставить ли эту карту себе и раскрыть следующую, или же раскрыть первую, а вторую оставить у себя. И не успеешь оглянуться, как колода уже разыграна, а принятые тобой решения отныне будут определять твою жизнь на несколько десятилетий вперед.

Возможно, это прозвучало мрачнее, чем мне бы хотелось.

Но жизнь вовсе не обязана предлагать тебе какие-то варианты. Она с легкостью способна с самого начала определить твой курс, а потом постоянно держать тебя под контролем с помощью самых разнообразных механизмов, исподволь или напрямую. Получить хотя бы один год полной свободы, когда ты волен будешь сделать выбор, способный полностью изменить течение твоей жизни, твой характер и твою главную цель – нет, такое возможно только по милости Господней. И даром даваться не должно.

Я люблю Вэла. Я люблю свою работу, я люблю мой Нью-Йорк, и у меня нет сомнений, что, предпочтя все это, я сделала правильный выбор. И в то же время я понимаю: выбор, правильный по определению – это тот способ, с помощью которого жизнь кристаллизует утраты.

* * *

Тогда, в декабре 1938 года, оставшись одна в маленькой комнате на Ганзевоорт-стрит и уже бросив свой жребий и выбрав Мэйсона Тейта и Верхний Ист-Сайд, я стояла возле пустого чемодана, возле остывшей угольной плиты и читала письмо Тинкера с обещанием каждый день начинать, произнося вслух мое имя.

Какое-то время, наверное, и я делала то же самое – едва проснувшись, я произносила вслух его имя. И это, как он и предполагал, помогло мне, влекомой ураганом, сохранить определенное чувство направления и некий неизменный курс над бурными морями.

Но жизнь бесцеремонно отмела эту привычку, как и многое другое – иногда я все еще вспоминала его, но все реже и реже, пока его имя не затерялось во времени.

И сейчас, почти тридцать лет спустя, стоя на балконе, выходившем прямо на Центральный парк, я не казнила себя за то, что позволила этой привычке исчезнуть. Я слишком хорошо знала, как жизнь умеет отвлечь и соблазнить – как понемногу ширятся и растут надежды и амбиции человека, безраздельно управляя его вниманием, как его мысли делают эфемерное реальным, как обязательства заменяются компромиссами.

Нет. Я не судила себя слишком строго за то, что уже столько лет не начинала свой день с именем Тинкера на устах. Но на следующее утро я проснулась, шепча его имя. И потом это повторялось еще много-много дней.

Приложение

«Правила вежливости и достойного поведения в обществе и во время дружеской беседы», принятые для себя в молодости Джорджем Вашингтоном

1. Каждое ваше действие, осуществляемое в обществе других людей, следует сопровождать определенными знаками уважения к присутствующим.

2. Будучи в обществе, не прикасайтесь руками ни к каким частям своего тела, даже к тем, что обычно открыты взору.

3. Не рассказывайте и не показывайте вашему другу ничего такого, что могло бы его напугать.

4. В присутствии других не напевайте даже вполголоса никаких мелодий, не барабаньте пальцами и не отбивайте ритм ногами.

5. Если вы кашляете, чихаете, вздыхаете или зеваете, старайтесь делать это негромко, незаметно; никогда не говорите во время зевка, а прикройте рот платком или рукой и отвернитесь.

6. Не спите и не прикрывайте глаза, когда говорят другие; не сидите, когда другие стоят; не лезьте со своими высказываниями, когда вам полагается помолчать; не продолжайте разговор или путь, когда другие умокли или остановились.

7. Не раздевайтесь в присутствии других людей и не покидайте пределов своей комнаты полуодетым.

8. Если вы сидите за игрой у горящего камина, то, если вы человек воспитанный, вам следует уступить свое место тому, кто пришел последним; постарайтесь также во время игры говорить не громче, чем обычно.

9. Не плюйте в огонь, не наклоняйтесь к нему слишком низко и не суйте в него руки, чтобы согреть их, а также не ставьте ноги чересчур близко к очагу, особенно если на нем жарится мясо для будущей трапезы.

10. Когда вы сидите, постарайтесь держать ноги ровно и прямо перед собой; не кладите их одна на другую и не перекрещивайте.

11. Находясь в обществе других людей, не ерзайте и не грызите ногти.

12. Когда вы говорите, не трясите головой, не топайте ногами, не переступайте с места на место, не закатывайте глаза, не поднимайте одну бровь выше другой, не кривите рот, а также постарайтесь ни в коем случае не брызгать слюной в лицо тому, с кем вы говорите, а для этого не подступайте к нему слишком близко.

13. В присутствии других людей не ловите на себе таких паразитов, как блохи, вши, клещи и тому подобное; если увидите какую-то грязь или жирный плевок, поскорее наступите на это ногой, а если что-то такое попало на одежду ваших товарищей, постарайтесь незаметно это удалить; если же это оказалось на вашей одежде, поблагодарите того, кто в свою очередь позаботится о вас и удалит грязь.

14. Не поворачивайтесь к людям спиной, особенно когда что-то им говорите; постарайтесь не толкнуть стол, за которым кто-то другой читает или пишет, а также не наклоняйтесь над этим человеком.

15. Ваши ногти всегда должны быть чистыми и коротко подстриженными, а руки и зубы следует постоянно поддерживать в чистоте без каких-либо напоминаний.

16. Не надувайте щеки, не высовывайте язык, не облизывайте руки или бороду, не оттопыривайте губы и не кусайте их, не открывайте рот слишком широко, но и не сжимайте губы слишком сильно.

17. Не льстите и не заигрывайте с тем, кому это не доставляет удовольствия.

18. Находясь в обществе других людей, не читайте писем, книг, газет или каких-либо документов, но, если возникает такая необходимость, попросите разрешения выйти; не подходите близко к человеку, читающему книгу или письмо, и не заглядывайте ему через плечо, желая тоже это прочитать, за исключением тех случаев, когда он сам вам это предложит; не высказывайте своего мнения о прочитанном, пока вас об этом не попросят, и ни в коем случае не подсматривайте, когда кто-то другой пишет письмо.

19. Постарайтесь, чтобы ваше лицо всегда имело приятное выражение; впрочем, при рассмотрении серьезных вопросов оно может быть и несколько более суровым.

20. Телесные жесты должны полностью соответствовать той беседе, в которой вы участвуете.

21. Не упрекайте других за природные недостатки или немощь и не подчеркивайте собственной радости по поводу того, что пока можете о подобных вещах не думать.

22. Не проявляйте радости по поводу чужого несчастья, даже если этот человек был вашим врагом.

23. Когда вы видите, как свершается наказание за преступление, вы можете внутренне этому порадоваться; но всегда помните о том, что следует проявить жалость и к понесшему наказание преступнику.

24. Во время любого публичного зрелища не смейтесь слишком громко или слишком долго.

25. Следует избегать поверхностных комплиментов и чрезмерных аффектаций, за исключением тех случаев, когда подобное проявление чувств является необходимым.

26. Почтительно снимая шляпу перед титулованными лицами или теми, кто занимает высокое положение в обществе – высокопоставленными лицами, представителями юстиции, церковной власти и т. п., – кланяйтесь более-менее в соответствии с правилами хорошего воспитания и личными качествами данной особы. Находясь в обществе равных вам, не ждите, что с вами непременно поздороваются первым; кроме того, снимать с головы шляпу, когда в том нет необходимости, представляется излишней аффектацией и даже жеманством; если вы приветствуете кого-то на словах или отвечаете на чье-то приветствие, придерживайтесь привычной для таких случаев традиции и самой обычной лексики.

27. Дурная манера – приглашать к себе кого-то, имеющего более высокое положение, чем вы сами, и заискивать перед ним, не оказывая внимания тому, кто этого заслуживает. Так же дурно поступает тот, кто слишком торопится надеть шляпу; однако же ему следует незамедлительно сделать это, как только его попросят об этом уже в первый раз или, в крайнем случае, во второй. Также следует всегда помнить, как должным образом полагается здороваться при встрече и как приветствовать присутствующих на той или иной церемонии в соответствии с их положением в обществе и тем местом, где данная церемония происходит, и как самому занять подобающее место, дабы не стать причиной общего беспокойства.

28. Если кто-то заговорит с вами, когда вы сидите, встаньте, даже если это ваш подчиненный, а когда рассаживаете своих гостей, постарайтесь сделать это так, чтобы каждый получил место в соответствии с занимаемым положением в обществе.

29. Если вы столкнулись с тем, кто выше вас по положению – особенно если это произошло в дверях или на каком-то ровном отрезке пути, – остановитесь и чуть отступите назад, давая ему возможность пройти.

30. Когда вы сопровождаете лицо высокого ранга, то в большинстве стран, похоже, считается предпочтительным, чтобы вы шли слева от него, оказав ему честь. Если же рядом идут трое, то среднее место самое почетное; а если двое, то дорога уступается наиболее достойному.

31. Если кто-то значительно превосходит остальных по возрасту, по положению или по заслугам, но все же предлагает место в своем доме или где-то еще более слабому или бедному, тому не следует принимать это предложение. Но и первому, с другой стороны, не следует особо настаивать и делать подобное предложение более одного-двух раз.

32. Тому же, кто является равным или почти равным вам по положению в обществе, вы должны выделить самое лучшее место в вашем доме, а тот, кому это место было предложено, для начала должен отказаться, но если последует второе предложение, принять его и непременно признать вслух, что он подобного внимания не заслуживает.

33. Те, кто занимает в обществе высокое положение по рождению или по службе, повсеместно имеют определенные преимущества, однако, пока они молоды, им следует уважать тех, кто равен им по рождению или по иным качествам, даже если у них и нет столь же важных общественных обязанностей.

34. Воспитанный человек всегда предпочтет в разговоре обратиться не к тому, кто в каком-то отношении выше него, а к равному по положению.

35. Постарайтесь, чтобы ваша беседа с деловыми людьми всегда была краткой и внятной.

36. Ремесленникам и представителям низших классов не следует слишком заискивать перед знатными или высокопоставленными лицами, однако они должны их уважать и высоко чтить; а знатные или высокопоставленные персоны должны обращаться с рабочим людом вежливо и любезно, не проявляя спеси.

37. Разговаривая со знатными и высокопоставленными людьми, не гните перед ними спину и не смотрите им прямо в лицо, а также не подходите к ним слишком близко; лучше всего держаться от них на расстоянии полного шага.

38. Посещая больных, не спешите изобразить из себя врача, если вы в области медицины несведущи.

39. Обращаясь в письме или во время разговора к тому или иному человеку, называйте его в соответствии с имеющимся у него титулом, званием, ученой степенью или же в соответствии с обычаем данной страны.

40. Не стремитесь вступить в спор с теми, кто выше или умнее вас, но стремитесь донести до них свои суждения, проявив должную скромность.

41. Не пытайтесь учить равного вам в том искусстве, каким он отлично владеет; это спасет вас от проявления ненужного высокомерия и спеси.

42. Ваши манеры и ваша вежливость должны соответствовать достоинствам и положению того, с кем вы в данный момент ведете беседу, ибо нелепо вести себя одинаково и с клоуном, и с принцем.

43. Не выражайте свою радость перед человеком больным или испытывающим страдания, ибо столь несоответствующее чувство лишь усугубит его бедственное положение.

44. Если человек делает все, что в его силах, но никак не может добиться успеха, постарайтесь не винить его в очередных неудачах.

45. Если вы хотите дать кому-то совет или высказать этому человеку свои претензии, сперва хорошенько подумайте: стоит ли делать это публично или все же лучше в приватной обстановке, незамедлительно или же спустя какое-то время и в каких выражениях лучше это сделать; но в любом случае постарайтесь высказать свои замечания, не проявляя ни гнева, ни иронии, но ласково и мягко.

46. Принимайте все замечания с благодарностью, где бы и когда бы их вам ни сделали, однако впоследствии, если не чувствуете себя виновным, непременно найдите время и место, подходящие для объяснения с тем, кто вам эти замечания сделал.

47. Не подшучивайте ни словом, ни жестом над такими вещами, что, безусловно, важны; не позволяйте себе шуток, которые способны больно ранить кого-то; а если рассказываете что-то веселое и остроумное, постарайтесь воздержаться от смеха.

48. Если вы делаете замечание кому-то другому, сами будьте безупречны, ибо положительный пример куда важнее наставлений.

49. Не используйте во время беседы обидных выражений, ругательств и тем более оскорблений.

50. Не спешите верить летучим слухам и на их основании проявлять презрение или пренебрежительность к кому бы то ни было.

51. Следите за своей одеждой, она не должна быть грязной, дурно пахнущей или рваной; старайтесь хотя бы раз в день чистить ее щеткой, чтобы вас ни в коем случае нельзя было счесть неопрятным.

52. Будьте скромны в одежде и украшениях, старайтесь следовать природе и не стремитесь вызвать восхищение окружающих; держитесь той моды, которая свойственна тем представителям вашей среды, которые отличаются своей воспитанностью и аккуратностью, а также с уважением относятся к конкретной эпохе и конкретной стране.

53. На улице не бегите, но все же старайтесь идти не слишком медленно, не зевайте по сторонам, не останавливайтесь с открытым ртом, не размахивайте руками, не поддевайте землю носками башмаков, но и на цыпочках, словно танцуя, тоже лучше не ходить.

54. Не изображайте павлина, любуясь своим отражением в каждой зеркальной поверхности и желая убедиться, что вы красиво одеты, и обувь хорошо на вас смотрится, и чулки туго натянуты, и вообще все вам очень идет.

55. Не ешьте на улицах, а также в государственных учреждениях.

56. Старайтесь общаться только с людьми наивысшего качества, если хотите повысить собственную репутацию; ибо лучше остаться одному, чем попасть в плохую компанию.

57. Прогуливаясь в кулуарах Конгресса с тем, кто выше вас по положению, для начала, здороваясь, протяните ему правую руку, а затем не останавливайтесь, пока не остановится он сам; во время поворота дайте ему возможность повернуть первым, а сами делайте это непременно лицом к нему; если же этот человек занимает очень высокий пост, старайтесь идти не вровень с ним, а как бы чуть позади, но все же так близко, чтобы ему было удобно с вами разговаривать.

58. Пусть ваш разговор будет лишен злобы или зависти, ибо это признак умения договариваться и достойного похвалы характера; и в любом случае старайтесь подчинить страсть разуму.

59. Никогда не пользуйтесь неприличными выражениями и не поступайте вопреки правилам морали в присутствии ваших подчиненных или тех, кто ниже вас по положению в обществе.

60. Не проявляйте нескромности, заставляя вашего друга открыть всем некую, принадлежащую ему одному тайну.

61. Не изрекайте всем известных истин или фривольных шуток в присутствии людей серьезных и образованных; не задавайте слишком трудных вопросов людям невежественным и не затрагивайте в разговоре с ними слишком сложных тем, а также не касайтесь таких вещей, в которые им трудно поверить. Не злоупотребляйте всевозможными сентенциями в разговоре с равными вам и тем более в разговоре с теми, кто лучше и выше вас.

62. Не поднимайте печальных или болезненных тем во время всеобщего веселья или за обеденным столом; не упоминайте таких мрачных вещей, как смерть и раны, ибо это способно вызвать у других меланхолию; если же кто-то другой упомянет об этом, постарайтесь по возможности сменить тему; не рассказывайте своих снов никому, кроме самого близкого своего друга.

63. Человеку не следует оценивать себя с точки зрения своих поступков, достижений или редкой сообразительности; и уж тем более – с точки зрения собственного богатства, добродетели или родства.

64. Не пытайтесь шутить там, где это никому не доставляет удовольствия; никогда не смейтесь слишком громко и уж тем более без причины; никогда не высмеивайте чужих несчастий, даже если вам кажется, что причина для этого имеется.

65. Не произносите оскорбительных слов ни в шутку, ни всерьез, даже сердясь на кого-либо, даже если для этого был дан повод.

66. Во время беседы не старайтесь вырваться вперед, но будьте дружелюбны и вежливы; всегда первым отвечайте, услышав приветствие, и не изображайте задумчивость, когда и вам пришло время вступить в разговор.

67. Не умаляйте достоинств других людей и не усердствуйте сверх меры, командуя другими.

68. Если не знаете, будут вам рады или нет, лучше совсем туда не ходите. Не давайте советов, пока вас об этом не попросят, а если попросят, то говорите кратко.

69. Если двое соперничают, не принимайте ничью сторону без принуждения; не упорствуйте в собственном мнении, особенно если речь идет о вещах, безразличных большинству.

70. Не порицайте недостатки других людей, ибо это могут делать лишь их родители, наставники и высшее руководство.

71. Не рассматривайте шрамы, пятна и прочие неприятные отметины на лицах других людей и не спрашивайте, откуда они взялись. Никогда не передавайте другим то, о чем вам по секрету поведал ваш друг.

72. Будучи в обществе, никогда не разговаривайте на том языке, который неизвестен остальным; пользуйтесь своим родным языком, причем тем, на котором говорят образованные и достойные люди, а не вульгарным простонародным; особенно серьезно отнеситесь к разговору о возвышенных материях.

73. Подумайте, прежде чем говорить; слова произносите отчетливо и не торопясь, говорите размеренно и внятно.

74. Когда говорит кто-то другой, сами будьте внимательны и не мешайте слушать другим, а если кто-то замешкается в поисках нужного слова, не помогайте ему, не торопите его своими подсказками, если он сам об этом не попросит, не прерывайте его и не начинайте ему отвечать, пока он не завершит свою речь.

75. Если вы присоединились к общему разговору, не прерывайте его вопросом, о чем в данный момент идет речь, но если вы почувствовали, что своим приходом прервали чей-то монолог, вы вполне можете вежливо попросить этого человека продолжать; если же во время вашей беседы с кем-то к вам присоединится некий достойный и уважаемый человек, то уместно повторить для него то, о чем говорилось ранее.

76. Во время разговора не указывайте пальцем на того, о ком идет речь, и не подходите слишком близко к тому, с кем разговариваете, тем более не наклоняйтесь к самому его лицу.

77. Ведите с людьми деловые разговоры в удобное для них время; никогда не шепчите, находясь в обществе других людей.

78. Не делайте сравнений, если кого-то в вашей компании похвалили за некий доблестный или добродетельный поступок; и сами никогда не хвалите за это других.

79. Не спешите делиться новостями, если толком не знаете, правда ли это. Но если уж заговорили о том, что слышали, не называйте того, кто вам об этом сказал; для других это всегда должно оставаться тайной.

80. Постарайтесь не слишком утомлять других своими речами или, скажем, чтением вслух за исключением тех случаев, если вы видите, что всей компании это нравится.

81. Не любопытствуйте, не суйте нос в дела других людей и никогда не приближайтесь к тем, кто явно хочет побеседовать с глазу на глаз.

82. Не предпринимайте того, чего заведомо не можете исполнить, но будьте осторожны, ибо данное обещание вы всегда обязаны сдержать.

83. Выполняя данное вам задание, делайте это спокойно, аккуратно, без излишних душевных волнений, даже если человек, для которого вы это делаете, очень вам неприятен.

84. Когда ваше начальство ведет с кем-то беседу, не пытайтесь подслушивать и тем более не встревайте в разговор и не смейтесь.

85. В обществе тех достойных людей, которые во всех отношениях выше вас, не высказывайте своего мнения до тех пор, пока вас об этом не попросят или не зададут вам конкретный вопрос, и тогда встаньте, выпрямьтесь, снимите шляпу и отвечайте ясно и немногословно.

86. В споре не стремитесь одержать верх и не допустить того, чтобы каждый свободно высказал свое мнение, а, наоборот, подчинитесь суждениям большинства, особенно если именно они судят в этом споре.

87. Ваша манера держаться должна соответствовать характеру серьезного определившегося мужчины, который всегда внимательно выслушивает то, что говорят другие. Не стремитесь противоречить по пустякам, когда другие люди высказывают свои суждения.

88. Старайтесь не быть утомительным в общей беседе, не делайте слишком много отвлекающих жестов и отступлений, не возвращайтесь без конца к одной и той же теме.

89. Не говорите дурно об отсутствующих, ибо это несправедливо.

90. Сев за стол, не чешитесь, не сплевывайте, если откашлялись, и не сморкайтесь, если это не вызвано острой необходимостью.

91. Не показывайте, как сильно вас радует поданное угощение, старайтесь есть без жадности; хлеб от каравая отрезайте ножом; не ставьте локти на стол, а также не придирайтесь к той пище, которую едите.

92. Не берите своим грязным ножом соль из общей солонки и не отрезайте им хлеб.

93. Развлекая кого-то за столом, вполне прилично помочь ему разобраться в подаваемых кушаньях. Но не пытайтесь помогать тем, кто не настолько приятен хозяину дома.

94. Если вы макаете в соус кусочек хлеба, то этот кусочек должен быть так мал, чтобы его можно было сразу положить в рот; за столом нельзя дуть на поданный вам суп или бульон; подождите, пока он остынет сам.

95. Ни в коем случае не ешьте с ножа, не выплевывайте фруктовые косточки прямо на тарелку, где лежит пирог, и ничего не бросайте под стол.

96. Некрасиво слишком сильно наклоняться к тому, кто за столом сидит рядом с вами. Старайтесь, чтобы ваши пальцы во время трапезы оставались чистыми, а если они испачкались, вытрите их уголком своей салфетки.

97. Не кладите в рот следующий кусок, если предыдущий еще не проглочен; старайтесь, чтобы эти куски были не слишком велики для вашего рта.

98. Не пейте и не разговаривайте с полным ртом; а когда пьете, не глазейте вокруг.

99. Не пейте слишком лениво, но и не спешите. До и после питья вытрите губы салфеткой; старайтесь не особенно громко сопеть как во время питья, так и вообще за столом, это просто невежливо по отношению к остальным.

100. Не чистите зубы салфеткой, вилкой или ножом, но, если так поступают другие, не делайте им замечаний, а предложите зубочистку.

101. Не полощите рот в присутствии других людей.

102. Из употребления вышла привычка слишком часто собирать большую компанию, чтобы вместе поесть; да и пить вовсе не обязательно каждый раз в обществе других людей.

103. В обществе вышестоящих лиц старайтесь не задерживаться за едой дольше, чем они. Не кладите локти на стол, класть можно только кисти рук.

104. Тому, кто за столом считается самым главным, полагается первым развернуть салфетку и первым приняться за еду. Но он обязан начать трапезу вовремя и не торопиться, внимательно следя за тем, чтобы наиболее медлительные успели поесть, но и не задержались дольше, чем это позволено ему самому.

105. Что бы ни случилось, не выражайте за столом своего гнева, и даже если у вас есть причина сердиться, ни в коем случае не показывайте этого, а если и покажете, то только в виде веселой шутки, особенно если за столом есть незнакомые вам люди, ибо хорошая шутка порой способна превратить обыкновенную трапезу в настоящий пир.

106. Не садитесь во главе стола; но если вам вменили это в обязанность или этого захотел хозяин дома, не возражайте, чтобы не тревожить собравшихся гостей.

107. Если другие, сидя за столом, о чем-то разговаривают, внимательно слушайте, но сами в разговор не вступайте, особенно когда у вас полон рот.

108. Если заговорили о Боге или о божественном, делайте это со всей серьезностью и почтением. Почитайте также ваших родителей и слушайтесь их, даже если они бедны.

109. Пусть ваши часы отдыха будут исполнены мужественности, но не греха.

110. Старайтесь сохранить в своем сердце живой ту маленькую искорку Божественного огня, которая зовется совестью.

КОНЕЦ

Благодарности[202]

Во-первых, я хочу поблагодарить мою жену и моих детей наряду с моими родителями, братьями и сестрами, родными и двоюродными, за бесконечную радость и поддержку. Выражаю благодарность коллегам: господам Арндту, Бриттону, Лёнингу и Сайреру за их неоценимую дружбу и помощь в работе на протяжении пятнадцати с лишним лет. Благодарю моих близких товарищей и поклонников чтения Энн Брэшэрс, Дэйва Гилберта и Хилари Рейл, а также Сару Бернс, Пита МакКейба, Джереми Миндиха за их ценные отзывы. Особо признателен Дженнифер Уолш, Дориану Кархмар и команде литературного агентства William Morris, Полу Словаку и коллективу Viking, Иокасте Хэмилтон из Sceptre, что помогли этой книге явиться на свет. Также выражаю признательность всем поставщикам кофе от Канал-стрит до Юнион-сквер наряду с Дэнни Мейером и Китом МакНэлли за возможность бывать в столь великолепных и любимых мной местах.

Оглядываясь назад, хочу поблагодарить своих бабушек за их стойкость и живость; Питера Маттиэссена, чья вера в меня на первых порах имела решающее значение, Дика Бейкера, что остается для меня образцом пытливого ума и дисциплинированности; Боба Дилана за вдохновение, которого хватит на несколько жизней вперед; и за счастливый случай, что так неожиданно привел меня в Нью-Йорк.

Примечания

1

Уокер Эванс (1907–1975) – американский фотограф и государственный деятель, известный как защитник фермерских хозяйств во время Великой депрессии. Название данной выставки взято из Евангелия от Матфея, 22–14: «…Ибо много званых, а мало избранных». (Здесь и далее прим. пер. Примечания автора и редактора оговорены особо.)

2

Джозеф Маккарти (1908–1957) – сенатор-республиканец крайне правых политических взглядов, сторонник гонки вооружений и «холодной войны». Связанное с ним понятие «маккартизм» является синонимом реакционной политики.

3

Оки (Okies) в США называют жителей штата Оклахома. В 1930-е годы это название приобрело негативный оттенок, будучи применяемо к бедным переселенцам из Оклахомы и соседних с ней штатов.

4

Джоуды (Joads) – семейство бедных фермеров из Оклахомы в романе Дж. Стейнбека «Гроздья гнева» (1939).

5

В рассуждения героини вплетаются строки из поэмы Т. Элиота (1885–1965) «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока»: «…есть время для того, // Кто лепит для свиданья облики, // Уничтожает, сотворяет чудо, // Для тех, кто трудится, и время для руки, // Швыряющей вопрос тебе на блюдо…». (Пер. Виктории Терентьевой).

6

А. Тоулз использует обратную форму выражения «from rags to riches» («из лохмотьев к богатству», что соответствует русской поговорке «из грязи в князи»).

7

В качестве названия этой главы А. Тоулз использует название шотландской песни на стихи Р. Бернса «Auld Lang Syne» (Old Long Since, 1788), которая в переводе С. Маршака называется «Старая дружба». Слова из нее неоднократно встречаются в романе.

8

Hotspot (Горячее местечко) – название выдуманное. А. Тоулз вставляет в повествование как вымышленные названия различных мест, так и исторически оправданные. Такие места, как «Бересфорд», клуб «21» и «Рейнбоу рум» действительно существуют в Нью-Йорке и открыты до сих пор. А «Чернов», «La Belle Epoque», «Chinoiserie» и др. являются вымышленными.

9

Джаз, по всей очевидности, являет собой как бы «задник» разворачивающегося в книге действа. Как раз примерно в 1938 году в американском джазе произошел переход от биг-бенда, игравшего чаще всего в стиле «свинг», к более интроспективным маленьким группам, исполнявшим более сложные композиции в стиле «боп». Одной из вех этого перехода стал «двухрасовый» биг-бенд Бенни Гудмена, выступивший в январе 1938 года с джазовыми композициями в Карнеги-Холл – это было первое выступление джаза в этом священном зале, и оно стало знаменитым благодаря тому, что вывело на большую сцену джаз (и чернокожих исполнителей) и дало возможность слушать его значительно более широкой аудитории. (Прим. авт.)

10

Бауэри – улица в нижнем Манхэттене, издавна известная проживающими там бедняками и пьяницами. (Прим. авт.)

11

Слово «негритянка» (негр) я использую исключительно для обозначения афроамериканцев; слово «черный» в этих целях никогда не используется. Это, возможно, удивит кое-кого из американских читателей, поскольку история рассказывается как бы из середины 1960-х годов. Однако и в то время слово «негр» было еще вполне употребимо; оно, например, сплошь и рядом встречается в знаменитой речи Мартина Лютера Кинга «Я мечтаю». (Прим. авт.)

12

Дорогой магазин, который и впоследствии появляется на страницах романа в одном ряду с «Бергдорфом» и «Саксом». (Прим. авт.)

13

«Мейфлауэр» считается самым первым кораблем, в 1620 г. доставившим первых переселенцев, отцов нации, в Новую Англию.

14

Tin Pan Alley, «переулок жестянок», – собирательное название американской коммерческой музыкальной индустрии конца XIX – начала XX в. Также часть 28-й улицы на Манхэттене, где с 1920-х годов сосредоточены основные фирмы, нотные магазины и агентства, специализирующиеся на развлекательной музыке.

15

Tinker (англ.) – медник, лудильщик; Купер (сooper) – бондарь; Смифи (smith) – кузнец.

16

White Anglo-Saxon Protestants, белые англосаксонские протестанты, – популярное в середине ХХ века идеологическое клише, обозначающее привилегированное происхождение, так называемую американскую «аристократию», людей, родившихся «с серебряной ложкой во рту».

17

Английское слово content имеет два значения и два различных ударения; cóntent – это содержание, суть; а contént – довольство, чувство удовлетворения. Фамилия Кейти не раз обыгрывается в романе и далее.

18

Bubbly (англ.) – шипучка.

19

Homecoming, «возвращение домой» – встреча выпускников университета или колледжа, которая на Среднем Западе часто привязана к началу футбольного сезона; на этой встрече выбирается королева, homecoming queen. (Прим. авт.)

20

Группа престижных колледжей и университетов северо-восточных штатов США, таких как Йель, Гарвард, Принстон, Браун и др., имеющих высочайший образовательный рейтинг.

21

Тема «новеньких купюр», неоднократно возникающая в романе, всегда связана с Анной Гранден – это ее деньги появляются в руках Тинкера (гл. 1), Ив (гл. 9), Анны (гл. 19), Хэнка (гл. 24). Вообще деньги здесь часто передают из рук в руки: например, те 50 десятидолларовых банкнот, которые отец присылает Ив, Ив отсылает отцу обратно, а тот передает их Кейти, которая в итоге тратит их на свой день рождения. (Прим. авт.)

22

Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница и дизайнер; за роман «Эпоха невинности», в котором описаны нравы американского «позолоченного» века и нью-йоркской аристократии, получила Пулитцеровскую премию.

23

Студенческие братства в университетах и колледжах США обычно имеют свою символику из трех греческих букв. (Прим. авт.)

24

Жесткий дирижабль «Гинденбург», названный в честь президента Германии Пауля фон Гинденбурга, потерпел аварию в 1937 г. на авиабазе в Нью-Джерси; катастрофа унесла 36 жизней.

25

Тоннель Линкольна построен под рекой Гудзон между «мидтауном» Манхэттена и г. Вихокен в штате Нью-Джерси.

26

Пол Ревир (1735–1818) – американский предприниматель, серебряных дел мастер во втором поколении, один из самых прославленных героев американской революции, ярый федералист; знаменит также тем, что делал пушки.

27

«День на скачках» (A Day at the Races) – комедия Сэма Вуда (1937).

28

Братья Маркс – американские комедийные актеры (пятеро), чаще всего снимавшиеся в комедиях абсурда, напичканных разнообразными драками, пощечинами и тортами, залепленными в физиономию. Самый известный – Граучо Маркс (1890–1977).

29

Жевательные конфетки, по форме и цвету напоминавшие китайский финик зизифус, или жужубу. В начале ХХ в. подобные экзотические названия обыденных продуктов были довольно распространенными. (Прим. ред.)

30

Джон Форд (1894–1973) – американский режиссер, получивший четыре «Оскара» за режиссуру, мастер вестерна.

31

Афроамериканский свинговый парный танец, прообраз буги-вуги. Названием обязан Чарльзу Линдбергу, совершившему первый трансатлантический перелет в 1927 г.

32

21-я Поправка в 1933 г. отменила 18-ю Поправку, вводившую «сухой закон» на всей территории США.

33

Коул Портер (Cole Porter) (1891–1964) – американский композитор, прославившийся музыкальными комедиями.

34

«Все идет своим чередом» (англ.).

35

«Это восхитительно, это прелестно, это Деланси» (англ.).

36

I Get A Kick Out Of You – «Я от тебя балдею» – песня Коула Портера, которая стала невероятно популярной после того, как в 1954 г. ее исполнил Фрэнк Синатра.

37

Часть знаменитого предложения, которое используется для обучения печатанию на машинке и включает все буквы алфавита. (The quick brown fox jumps over the lazy dog – дословно: шустрый бурый лис перепрыгивает через ленивую собаку.) (Прим. авт.)

38

Знаменитая фирма, выпускающая всевозможные письменные принадлежности и все необходимое для художественного творчества.

39

«Сумерки богов» (нем.).

40

Джинджер Роджерс – звезда мюзиклов, Рой Роджерс – звезда вестернов, Бак Роджерс – звезда музыкальных комедий. (Прим. авт.)

41

Сэндвич с беконом, салатом и томатом.

42

Эмили Пост (1872–1960) – американская писательница, светская львица; писала об этикете, ее основная книга так и называется «Этикет».

43

Флоридский национальный парк, субтропическая болотистая низина.

44

Chief – глава, руководитель, шеф; thief – вор.

45

City College – Городской колледж Нью-Йорка, основной и старейший (1847) колледж Городского университета, расположенный вдоль Конвент-авеню на Манхэттене.

46

Натаниэль Бампо – персонаж пяти приключенческих романов Ф. Купера, известных как «Петналогия о Кожаном Чулке»; ребенок белых родителей, выросший среди индейцев, охотник и зверолов.

47

Дэррил Занук (1902–1979) – американский музыкальный продюсер, сценарист, режиссер, актер.

48

Примерно соответствует русской поговорке «Либо сена клок, либо вилы в бок».

49

Глава называется «To Have & To Haven’t», но маленькое изменение, внесенное мной в название романа Э. Хемингуэя («Иметь и не иметь»), придает этому выражению несколько иной оттенок, поскольку сокращенная форма «haven’t» предполагает нечто такое, чего вы не совершали, в противоположность полной форме «have not» (как у Хемингуэя), обозначающей то, чего вы не имеете. (Прим. авт.)

50

Согласно старому закону в Нью-Йорке все дома выше шести этажей должны были быть оснащены лифтом. Как результат, в наиболее дешевых жилых районах стандартные дома строились как раз шестиэтажными. (Прим. авт.)

51

Игроки в бридж традиционно называются по сторонам света; пара Север – Юг играет против пары Запад – Восток.

52

Атланта.

53

Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969) – немецкий архитектор-модернист, в частности, проектировал американские «стеклянные» небоскребы.

54

Термин Ле Корбюзье в применении к жилому дому. (Прим. авт.)

55

Из романа В. Вулф (1882–1941) «На маяк» (To the Lighthouse).

56

Э. Хемингуэй «Иметь и не иметь» (пер. Е. Калашниковой).

57

Стюарт Дэвис (1892–1964) – американский художник, выразитель идей кубизма и поп-арта.

58

Перл Бак (Pearl Buck), (1892–1973) – американская писательница и переводчица с китайского языка; перевела знаменитый китайский роман «Речные заводи» и сама много писала о Китае. В Китае ее называют китайской писательницей и дали ей имя Сай Чженьчжу. П. Бак – лауреат Пулитцеровской и Нобелевской (1938) премий.

59

Флорида-Киз – архипелаг у южного побережья штата Флорида. (Прим. ред.)

60

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский писатель и мыслитель, представитель трансцендентализма. Философский роман «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854) – это робинзонада о жизни человека в мире природы как возможности спасения личности от современной «цивилизации потребления». Этот роман неоднократно упоминается в данной книге.

61

Автор перефразирует цитату из 1-го Послания Коринфянам апостола Павла (13, 4–7), где говорится о любви: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует…, не мыслит зла…, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, на все надеется, все переносит».

62

Федералист Александр Гамильтон (1757–1804) был первым министром финансов США и основателем Банка США. Его политика не пользовалась популярностью в южных штатах, особенно у чернокожего населения. В 1804 г. после серии едких памфлетов, написанных Гамильтоном, демократ Аарон Бэр (1756–1836), вице-президент США, офицер и дуэлянт, вызвал его на дуэль и убил в местечке Уихокен, штат Нью-Джерси.

63

Верно fronti nulla fides, в оригинал закралась опечатка. (Прим. ред.)

64

Это американская традиция; если в так называемый «день сурка», 2 февраля, сурок не отбрасывает тени, то считается, что пришла весна. (Прим. авт.)

65

В качестве названия главы автором использована первая строка поэмы Т. Элиота «Wasteland» («Бесплодная земля», 1922) «Апрель, беспощадный месяц, выводит // Сирень из мертвой земли, мешает…» (пер. Андрея Сергеева).

66

Interborough Rapid Transit – основанная в 1904 году компания, частный оператор линий метро Нью-Йорка, а ранее и надземных железных дорог и дополнительных линий. С 1940 года принадлежит Нью-Йорку.

67

Эдвард Морган Форстер (1879–1970) – английский писатель, автор психологических романов на семейно-бытовые и моральные темы – «Куда боятся ступить ангелы», «Комната с видом» и др.

68

Канал-стрит – одна из важнейших улиц нижнего Манхэттена, соединяющая Манхэттен с Джерси-сити посредством подводного туннеля под Гудзоном.

69

Lox (идиш) – вариант копченого лосося.

70

Бродяга цитирует правило английской орфографии из учебника для начальных классов школы. (Прим. авт.)

71

По словам самого Тоулза, попрошайка и героиня вместе учились в католической школе.

72

Ив приблизительно цитирует первую строчку речи Авраама Линкольна, произнесенной им в Гетисбурге: «Четыре раза по два десятка и еще семь лет назад…» – в которой говорилось об американской Декларации независимости. (Прим. авт.)

73

Белый кит Моби Дик – символ рока в одноименном философском романе американского писателя Германа Мелвилла (1819–1891).

74

Залив в Атлантическом океане в штатах Род-Айленд и частично Массачусетс.

75

Гора в Альпах на границе Швейцарии и Италии; высота 4478 м.

76

Город Сент-Питерсберг, штат Флорида, аэропорт Тампа.

77

Очевидно, день рождения Ив приходится на девятое число, т. к. самые крупные выплаты на рулетке именно в случае попадания в номер. (Прим. авт.)

78

«Оставь надежду всяк сюда входящий» – слова из «Божественной комедии» Данте, написанные над вратами ада. (Прим. авт.)

79

Во время Пасхальной недели, 24 апреля 1916 года, группа ирландских националистов провозгласила независимость от британской короны. 29 апреля восстание было жестоко подавлено. (Прим. ред.)

80

Таммани-холл – политическое общество, принадлежащее Демократической партии США в Нью-Йорке, действовавшее с 1770-х годов по 1960-е годы и контролировавшее выдвижение кандидатов на Манхэттене.

81

Джо Луис (1914–1981) – знаменитый американский боксер-тяжеловес.

82

Kitchen Patrol, «кухонный патруль», – обычное наказание в армии США для солдат. (Прим. авт.)

83

Американские скачки первого класса для лошадей-трехлеток в Белмонт-парке на Лонг-Айленде.

84

Бейсбольный стадион в Бруклине, построенный в 1913 году на деньги Чарлза Эббетса, владельца клуба «Бруклин Доджерз». Снесен в 1960 году.

85

Rainbow Room (Радужная Комната) – ресторан на последнем этаже 65-этажного Центра Рокфеллера.

86

Гертруда Стайн (1874–1946) – американская писательница, теоретик литературы, модернист; создательница формально-экспериментальной прозы в русле «литературы потока сознания»; оказала большое влияние на многих американских писателей, в частности на Хемингуэя.

87

Международный нью-йоркский аэропорт был открыт 1 июля 1948 года на месте гольф-клуба «Айдлуайд». В канун Рождества 1963 года переименован в честь 35-го президента США Дж. Ф. Кеннеди.

88

Частный социальный клуб на углу Парк-авеню и 37-й, основан в 1863 году.

89

Д. С. Сарджент (1856–1925) – американский художник периода Belle Epoque, прославившийся великолепными портретами.

90

Трехмачтовая баркентина, принимавшая участие в Имперской трансантарктической экспедиции. Корабль затерло льдами осенью 1915 года, и он затонул. (Прим. ред.)

91

Эрнест Генри Шеклтон (1874–1922) – английский исследователь Антарктиды, его именем назван шельфовый ледник.

92

Пятизвездочный лондонский отель. (Прим. ред.)

93

Герой романа Ч. Дикенса «Большие надежды».

94

Уильям Моррис (1834–1896) – английский художник, дизайнер интерьера, поэт и прозаик, близкий к прерафаэлитам, а также общественный деятель, основавший движение «Искусства и ремесла».

95

Нелогичными (лат.).

96

Роберт Мозес (1888–1981) – американский чиновник и известный градостроитель; работал в основном в столичном районе Нью-Йорка; во многом сформировал современный облик этого города и его пригородов.

97

Бедфорд-Стайвесант – рабочий район на севере «боро» Бруклин, не самый благополучный в криминальном отношении.

98

Старое английское правило, согласно которому не рекомендуется есть рыбу и моллюсков в месяцы, названия которых не содержат буквы «р», то есть в самое жаркое время года. Это правило, например, всегда применяется в Индии и Юго-Восточной Азии. (Прим. авт.)

99

Официальный праздник в честь первых колонистов Массачусетса, празднуется в последний четверг ноября.

100

Знаменитая лестница в центре Рима, идущая к площади Испании от церкви Тринита-деи-Монти.

101

Жан Батист Симеон Шарден (1699–1779) – французский живописец; большую часть его картин составляют натюрморты, бытовые сцены из жизни третьего сословия и портреты; его манере свойственны прозрачность воздуха и удивительная материальность изображаемых предметов.

102

Извините, мадемуазель (фр.).

103

Прошу прощения, мадемуазель (фр.).

104

Основное блюдо (фр.).

105

Предназначенный на убой цыпленок возрастом менее 28 дней.

106

Приятного аппетита (фр.).

107

Фарм-лиги и фарм-клубы в спорте являются резервами для главных. Часто используются для «обкатки» молодых игроков и получения спортсменами игровой практики. (Прим. ред.)

108

Евангелие от Матфея, 5.

109

Карл Бедекер (1801–1859) – немецкий издатель различных путеводителей, основатель фирмы; его имя стало нарицательным благодаря великолепному качеству путеводителей.

110

Первые строки романа Г. Д. Торо «Уолден, или Жизнь в лесу».

111

Цитата из «Дэвида Копперфилда» Ч. Диккенса; мистер Микобер разъясняет Дэвиду разницу между благополучием и нищетой: «Ежегодный доход двадцать фунтов, ежегодный расход девятнадцать фунтов девятнадцать шиллингов шесть пенсов, и в итоге – счастье. Ежегодный доход двадцать фунтов, ежегодный расход двадцать фунтов шесть пенсов, и в итоге – нищета». (Пер. Л. В. Кривцовой и Е. Ланна)

112

Эдит Уортон (1862–1937) – американская романистка; Джордж Сантаяна (1863–1952) – американский философ и писатель; Генри Джеймс (1843–1916) – американский писатель, автор социально-психологических повестей и романов, теоретик литературы.

113

Холодный суп-пюре. (Прим. ред.)

114

Если в США «публичные школы» – учреждения государственные, поступление в них открытое и бесплатное, и там, как сложилось исторически, учатся дети трудящихся, а «частные школы» – это школы аристократические, то в Англии все наоборот: «публичные школы» – это как раз частные аристократические учебные заведения. (Прим. авт.)

115

См. финальную ремарку Чехова к «Вишневому саду»: «… и только слышно, как далеко в саду стучат топором по дереву». (Прим. авт.)

116

Вероятно, речь об острове в Майами, и в наши дни известном как резиденция весьма состоятельных американцев. (Прим. ред.)

117

«Мори» – ланч-клуб, обслуживающий только членов клуба, то есть студентов Йельского университета. «Мейдстоун» – эксклюзивный загородный клуб на Лонг-Айленде. (Прим. авт.)

118

Вергилий «Энеида», книга I. (Пер. С. А. Ошерова)

119

Издательский дом в США.

120

Сленговое название Нью-Йорка. (Прим. ред.)

121

Зельда Фицджеральд – жена американского писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда (1896–1940). Джон Бэрримор (1882–1942) – американский театральный актер, исполнитель шекспировских ролей, впоследствии звезда немого и звукового кино.

122

Эксклюзивный мужской клуб на Манхэттене. (Прим. авт.)

123

Цитата из «Макбета» Шекспира (акт I), которая встречается в тексте и впоследствии:

Когда при молниях под гром // Мы в дождь сойдемся вновь втроем? // Как только завершится бой // Победой стороны одной // Перед вечернею зарей. (Пер. Ю. Корнеева)

124

Это, собственно, кафе самообслуживания, сеть которых была очень распространена в США в 30-40-е годы прошлого века. (Прим. авт.)

125

Свинговый танец с быстрыми, резкими движениями, популярный в 1930-1950-е гг. (Прим. ред.)

126

Первый понедельник сентября.

127

«Хаш паппи» (hush puppy) – шарики из кукурузного теста, обжаренные во фритюре. Очень популярны в южных штатах США. (Прим. авт.)

128

Одномачтовая лодка, оснащенная одним косым парусом. (Прим. ред.)

129

Собственно, это система мостов, соединяющих три «боро» Нью-Йорка: Бронкс, Куинс и Манхэттен. Мост Трайборо был открыт в 1936 году.

130

Мыс, окруженный бухтой Пеконик и заливом Лонг-Айленд. (Прим. ред.)

131

Амелия Мэри Эрхарт (1897–1937) – пионер американской авиации, первая женщина, совершившая трансатлантический перелет. (Прим. ред.)

132

Джон Джеймс Одюбон (1785–1851) – американский натуралист, который описывал птиц Северной Америки и рисовал их.

133

Одно из прозвищ уже знакомого нам Натти Бампо. (Прим. ред.)

134

Энни Оукли (ур. Фиби Анн Мозес, (1860–1926,) – американская женщина-стрелок, участница «Шоу Буффало Билла», завоевавшая огромную популярность на родине и в Европе.

135

Уайетт Берри Стэпп Эрп (1848–1929) – служитель закона времен Старого Запада с безупречной репутацией, меткий и беспощадный стрелок.

136

Между нами (фр.).

137

Гора в Южной Дакоте, являющаяся мемориалом, на котором высечены шестидесятифутовые бюсты Вашингтона, Джефферсона, Рузвельта и Линкольна.

138

Десятичная классификация Дьюи – система классификации опубликованных трудов (или книг в библиотеке) по принципу десятичной системы счисления; изобретена в 1876 г. американским библиотекарем Мелвиллом Дьюи (1851–1931).

139

Кларк Гейбл (1901–1960) – знаменитый американский актер, особенно прославившийся главной ролью в фильме «Унесенные ветром»; Клодетт Кольбер (1903–1996) – американская актриса театра и кино.

140

Нью-йоркские бейсбольные клубы. (Прим. ред.)

141

Бетт Дэвис (1908–1989) – знаменитая американская актриса, прославившаяся своими психологическими ролями («Лисички», «Смерть на Ниле»); в 1941–1943 гг. – президент Американской академии киноискусства.

142

Возглас одобрения (исп.).

143

Старший ученик, следящий за дисциплиной.

144

Популярная в годы Первой и Второй мировых войн песня, написанная в 1917 г. американским композитором и певцом Джорджем Коэном (1878–1942).

145

Лига Наций – международная организация, учрежденная в 1919 г. и имевшая целью развитие сотрудничества между народами и гарантию мира и безопасности.

146

Жемчужное ожерелье (фр.).

147

Буквально «летающие парни», так во время Второй мировой войны называли летчиков. (Прим. авт.)

148

Вполголоса, про себя (ит.).

149

Generous (англ.) – благородная, великодушная, щедрая.

150

Город Атланта был дотла сожжен янки во время Гражданской войны. (Прим. авт.)

151

Карточная игра, популярная в Англии и США. (Прим. ред.)

152

Когда-то именно так кричали на перекрестках мальчишки – продавцы газет. (Прим. авт.)

153

Это из песни на музыку Гершвина Let’s Call the Whole Thing Off, впервые исполненной в 1937 г. в фильме «Shall We Dance» («Давай потанцуем») с Фредом Астером и Джинджер Роджерс. (Прим. авт.)

В оригинале «potayto-potahto», т. е. как предмет ни назови, иным он не станет. Подобному выражению нет прямого аналога в русском языке, но близко «те же яйца, вид сбоку». (Прим. ред.)

154

Архитектурное движение Arts & Crafts, возникшее в Англии в середине XIX в., основанное на принципах содружества труда мастеров, честности в использовании материалов и конструктивной обоснованности архитектурной формы.

155

Это таинственное преступление, якобы описанное в романе Агаты Кристи и упоминаемое здесь и в следующей главе, – целиком моя выдумка. (Прим. авт.)

156

Знаменитые американские землевладельцы из старой Аппалачии, обширного региона на востоке США к югу от Аппалачских гор, включающего такие штаты, как Алабама, Джорджия, Южная Каролина, Теннеси и т. д. Многие представители этих семейств традиционно носили длинные бороды. (Прим. авт.)

157

Пешая тропа, ведущая через Аппалачи из штата Мэн в штат Джорджия.

158

Так говорится у Торо; в современном американском английском более распространено выражение «здесь и сейчас». (Прим. авт.)

159

Элитный ночной клуб на Манхэттене, просуществовавший с 1929 по 1965 год. Его завсегдатаями были аристократы, звезды театра и кино, политики, магнаты и прочие знаменитости.

160

Одна из нимф, сумевшая задержать Одиссея на целых семь лет.

161

Так техасец произносит имя Конфуций. (Прим. авт.)

162

Так раньше называли мальчишек, продававших газеты на перекрестках. (Прим. авт.)

163

Захолустное предместье, где улицы лишь недавно были заасфальтированы. (Прим. авт.)

164

Перекрестный удар в боксе.

165

Часто цитируемая строка из пьесы Уильяма Конгрива: «В аду так не пылает ярость, как пылает она в сердце оскорбленной женщины». Уильям Конгрив (1670–1729) – английский драматург, представитель «комедии Реставрации». (Прим. авт.)

166

Джованни Батиста Тьеполо (1696–1770) – итальянский живописец, представитель венецианской школы; его картины всегда наполнены светом и воздухом.

167

Фредерик Лоу Олмстед (1822–1903) – американский ландшафтный архитектор, дизайнер Центрального парка в Нью-Йорке.

168

Как в детской игре «прицепи хвост к ослу». (Прим. ред.)

169

Из сонета американской поэтессы Эммы Лазарус (1849–1887).

170

Лицо разгневанное и лицо нежелательное соответственно (лат.).

171

Название главы взято из книги «Питер Пэн» шотландского писателя Джеймса Барри (1860–1937) в переводе Н. М. Демуровой (1930–2021).

172

Список элитарных аристократических семейств из числа американских WASP. (Прим. авт.)

173

Уильям Уайтинг, англиканский гимн «За тех, кому грозит опасность в море» (пер. И. Тогоевой). (Прим. авт.)

174

Джин Крупа, харизматичный барабанщик, игравший в оркестре Бенни Гудмана. (Прим. авт.)

175

Work Project Administration – организация по борьбе с безработицей, ранее федеральное агентство, 1935–1943, основанное Рузвельтом и заставлявшее артистов и художников (даже таких, как Уокер Эванс) работать во время Депрессии. (Прим. авт.)

176

Первое Послание апостола Павла к Коринфянам, 13–11.

177

Предшествовавшее революции выражение протеста, когда 16 декабря 1773 года американские патриоты, переодевшись индейцами, напали в бостонской бухте на три судна британских колонистов и сбросили в море 342 ящика чая в качестве протеста против британской пошлины на чай и монополии, дарованной Ост-Индской торговой компании.

178

Имеется в виду знаменитый шлягер Коула Портера Begin the Beguine (1938). (Прим. авт.)

179

Вот (фр.).

180

Персонаж «Больших надежд» Диккенса: брошенная у алтаря невеста, превратившаяся в затворницу и мужененавистницу.

181

Эмма Голдмен (1869–1940) – политическая активистка, популяризатор политической философии анархизма в США и Европе.

182

Бонни Паркер и Клайд Бэрроу – романтизированная влюбленная пара убийц и грабителей, действовавшая в США в годы Великой депрессии.

183

Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский художник и гравер.

184

По собственному признанию Тоулза, названия наркотиков изобретены им самим.

185

Название этой главы перекликается с главой из «Уолдена» Торо: «Где я жил и для чего я жил». (Прим. авт.)

186

Статистический показатель, отражающий эффективность бэттера в бейсболе. (Прим. ред.).

187

«Сан-Ремо» – 27-этажный элитный кооперативный жилой комплекс на Сентрал-Парк-Вест, 145, так же как «Бересфорд» и «Эльдорадо», спроектированный выдающимся американским архитектором Эмери Ротом. (Прим. ред.)

188

Герберт Кларк Гувер (1874–1964) – американский политик, 31-й президент США (1929–1933). (Прим. ред.)

189

Обычай целоваться под омелой остался с глубокой древности. Омела – священное растение у древних кельтов, греков и римлян, а также скандинавов; в контексте каждой мифопоэтической традиции имеет свое значение, обычно как символ жизни. (Прим. ред.)

190

День независимости США.

191

Криминальный район Нью-Йорка, примыкающий к реке Гудзон. (Прим. авт.)

192

Boxing Day – 26 декабря, второй день Рождества, официальный выходной день, когда принято дарить подарки.

193

Это соотносится со словами Евангелия от Матфея «Так будут последние первыми, и первые последними; ибо много званых, а мало избранных» (20–16), а также с названием фотовыставки Уолкера Эванса, посвященной пассажирам метро, «Много званых», о которой говорится в первой главе. (Прим. авт.)

194

Довольно модный в течение нескольких десятилетий руководитель оркестра и дирижер, известный в Нью-Йорке так же как устроитель новогодних празднеств. (Прим. авт.)

195

Пуританка-активистка Керри Нейшн, в начале ХХ века активно боровшаяся с употреблением алкоголя с топором в руках. (Прим. авт.) Борьбу она начала после смерти мужа-алкоголика. Входя в бар во главе отряда активисток, певших религиозные гимны, она разбивала топором все, до чего успевала дотянуться. В период 1900-1910-го она была задержана около тридцати раз. (Прим. ред.)

196

Речь о советской оккупации Эстонии. (Прим. ред.)

197

Ирвинг Берлин (Израиль Балин) (1888–1989) – американский композитор и поэт-песенник, родившийся в России, но с 1902 г. живший в Америке. Особенно знамениты его песни «Белое Рождество», а также «Боже, благослови Америку»; последняя стала вторым неофициальным американским гимном.

198

Нью-йоркская новогодняя традиция: с 1907 года 31 декабря в 23.59 хрустальный шар на самой вершине небоскреба One Times Square движется вниз по своей опорной мачте, пока не остановится ровно в полночь, знаменуя начало нового года. В это время наблюдающие за его спуском отсчитывают секунды. (Прим. ред.)

199

Бела Лугоши (1882–1956) – американский актер венгерского происхождения, прославившийся своими ролями в фильмах ужасов.

200

7 декабря 1941 года, после разгрома японцами базы ВМФ США в гавани Перл-Харбор на о. Оаху, Гавайи, США вступили во Вторую мировую войну.

201

Оливия де Хэвилленд (1916–2020) – одна из самых востребованных американских актрис, прославилась ролью Мелани в знаменитом фильме «Унесенные ветром» (1939).

202

Пер. лит. ред.

Content

Амор Тоулз
Правила вежливости
Роман

Предисловие

Зима

Глава первая Дружба прежних дней

Глава вторая Солнце, луна и звезды

Глава третья The Quick Brown Fox

Глава четвертая Бог из машины

Весна

Глава пятая Совершить и не совершить

Глава шестая Апрель, беспощадный месяц

Глава седьмая Серьги без кольца

Глава восьмая Оставь надежду

Глава девятая Ятаган, сито и деревянная нога

Глава десятая Самое высокое здание в городе

Глава одиннадцатая Ресторан «La Belle Époque»

Лето

Глава двенадцатая Ежегодный расход двадцать фунтов шесть пенсов

Глава тринадцатая Как только завершится бой…

Глава четырнадцатая Бридж «медовый месяц»

Глава пятнадцатая В погоне за идеалом

Глава шестнадцатая Превратности войны

Глава семнадцатая Специальный выпуск! Специальный выпуск! Читайте об этом все!

Глава восемнадцатая Сейчас и здесь

Глава девятнадцатая По дороге в Кент

Осень

Глава двадцатая В аду так не пылает ярость

Глава двадцать первая Кого снедали голод и нужда, несите слезы горькие сюда!

Глава двадцать вторая Нигдешний остров

Глава двадцать третья Теперь ты это видишь

Глава двадцать четвертая Да приидет царствие твое

Глава двадцать пятая Где он жил и для чего он жил

Глава двадцать шестая Призрак минувшего Рождества

Эпилог Мало избранных

Приложение

Благодарности

Примечания