Теннесси Уильямс

Трамвай «Желание» (сборник)

Tennessee Williams

A STREETCAR NAMED DESIRE

THE ROSE TATTOO

© Tennessee Williams, 1947, 1950

© Перевод. В. Вульф, наследники, 2018

© Перевод. А. Дорошевич, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Трамвай «Желание»

Действующие лица

Бланш Дюбуа.

Стелла – ее сестра.

Стэнли Ковальский – муж Стеллы.

Митч.

Юнис.

Стив.

Пабло.

Негритянка.

Врач.

Надзирательница.

Молодой человек – агент по подписке.

Мексиканка.

Разносчик.

Прохожий.

Матрос.

Картина первая

Двухэтажный угловой домик на Елисейских Полях в Нью-Орлеане – улице между рекой и железнодорожными путями. Убогая окраина, и есть в ней, однако, в ее захудалости – не в пример таким же задворкам других великих американских городов – какая-то совершенно особая, забористая краса. Дома здесь все больше белые, пооблинявшие от непогоды, с вычурными фронтонами, обстроены шаткими лесенками и галерейками. В домике две квартиры – вверху и внизу, к дверям обеих ведут обшарпанные белые лесенки. Вечер в начале мая, только-только еще начинают собираться первые сумерки. Из-за белого, уже набухающего мглой дома небо проглядывает такой несказанной, почти бирюзовой голубизной, от которой на сцену словно входит поэзия, кротко унимающая все то пропащее, порченое, что чувствуется во всей атмосфере здешнего житья. Кажется, так и слышишь, как тепло дышит бурая река за береговыми пакгаузами, приторно благоухающими кофе и бананами. И всему здесь под настроение игра черных музыкантов в баре за углом. Да и куда ни кинь, в этой части Нью-Орлеана вечно где-то рядом, рукой подать, – за первым же поворотом, в соседнем ли доме – какое-нибудь разбитое пианино отчаянно заходится от головокружительных пассажей беглых коричневых пальцев. В отчаянности этой игры – этого «синего пианино» – бродит самый хмель здешней жизни. На крыльце две женщины, белая и цветная, прохлаждаются на свежем воздухе. Первая, Юнис, снимает квартиру на втором этаже; Негритянка – откуда-то по соседству: Нью-Орлеан – город-космополит, в старых кварталах люди разных рас живут вперемешку и, в общем, довольно дружно. Ритмы «синего пианино» переплетаются с уличной[1] разноголосицей.

Негритянка (к Юнис). …и вот, говорит, святой Варнава повелел псу лизнуть ее, а ее-то всю, с головы до ног, так холодом и обдало. Ну, и в ту же ночь…

Прохожий (матросу). Держитесь все правой стороны и дойдете. Услышите – барабанят в ставни.

Матрос (негритянке и Юнис). Где здесь бар «Четыре двойки»?

Разносчик. А вот с пылу, с жару…

Негритянка. Что зря деньги переводить в этой обдираловке!

Матрос. У меня там свидание.

Разносчик. …с жару!

Негритянка. Да не польститесь у них на коктейль «Синяя луна» – ног не потянете.

Из-за угла появились двое – Стэнли Ковальский и Митч. Им лет по двадцать восемь – тридцать, оба в синих спецовках из грубой бумажной ткани. В руках у Стэнли спортивная куртка и пропитанный кровью пакет из мясной лавки.

Стэнли (Митчу). Ну, а он?

Митч. Говорит, заплатит всем поровну.

Стэнли. Нет. Нам с тобой причитается особо.

Останавливаются перед лестницей.

(Во всю глотку.) Э-гей! Стелла! Малышка!!

На лестничную площадку первого этажа выходит Стелла, изящная молодая женщина лет двадцати пяти; ни по происхождению, ни по воспитанию явно не пара мужу.

Стелла (мягко). Не надо так кричать. Привет, Митч.

Стэнли. На, держи!

Стелла. Что это?

Стэнли. Мясо. (Бросает ей пакет.)

Стелла испуганно вскрикивает, но ухитрилась подхватить пакет и тихонько смеется. Муж с товарищем уже снова заворачивает за угол.

Стелла. Стэнли! Куда ты?

Стэнли. Погоняем шары.

Стелла. Можно прийти посмотреть?

Стэнли. Приходи. (Уходит.)

Стелла. Сейчас догоню. (К Юнис.) Здравствуйте, Юнис! Как дела?

Юнис. Все в порядке. Да скажите Стиву, пусть уж там кормится, как сам сумеет, а дома ничего ему не будет.

Все трое смеются, негритянка еще долго не может уняться.

Стелла уходит.

Негритянка. Что за пакет он ей бросил? (Встает, хохочет во все горло.)

Юнис. Да тише!

Негритянка. Лови – а что? (Смех так и разбирает ее.)

Из-за угла с чемоданом в руке подходит Бланш. Смотрит на клочок бумаги, на дом, снова на записку и снова на дом. Непонятно поражена и словно не верит глазам своим. Само ее появление в здешних палестинах кажется сплошным недоразумением. Элегантный белый костюм с пушистым, в талию, жакетом, белые же шляпа и перчатки, жемчужные серьги и ожерелье – словно прибыла на коктейль или на чашку чая к светским знакомым, живущим в аристократическом районе. Она лет на пять старше Стеллы. Блекнущая красота ее не терпит яркого света. В робости Бланш и в белом ее наряде есть что-то, напрашивающееся на сравнение с мотыльком.

Юнис (не сразу). Что вам, милочка? Заблудились?

Бланш (в шутливом ее тоне проскальзывает заметная нервозность). Сказали, садитесь сперва в один трамвай – по-здешнему «Желание», потом в другой – «Кладбище», проедете шесть кварталов – сойдете на Елисейских Полях!

Юнис. Ну вот и приехали.

Бланш. На Елисейские Поля?

Юнис. Они самые.

Бланш. Значит… вышло недоразумение с номером дома…

Юнис. А какой вы ищете?

Бланш (нехотя справляется все по той же записке). Шестьсот тридцать второй.

Юнис. Тогда вы у цели.

Бланш (совершенно обескураженная). Я ищу сестру, Стеллу Дюбуа. То есть… жену мистера Стэнли Ковальского.

Юнис. Здесь, здесь. Вы чуть-чуть разминулись с ней.

Бланш. Так это… – да нет, что вы! – …ее дом?

Юнис. Она на нижнем этаже, я – на верхнем.

Бланш. О! И ее… нет дома?

Юнис. Заметили кегельбан за углом?

Бланш. Как будто нет.

Юнис. Ну, а она как раз там, смотрит, как муж сшибает кегли. (Помолчав.) Хотите, оставьте чемодан, сходите.

Бланш. Нет.

Негритянка. Пойду скажу про вас.

Бланш. Благодарю.

Негритянка. Рада услужить. (Уходит.)

Юнис. Вас не ждали?

Бланш. Нет. Сегодня – нет.

Юнис. Ну что ж, заходите, располагайтесь, не дожидаясь хозяев.

Бланш. Как же?

Юнис. Да мы здесь свои люди – впущу. (Встает и открывает дверь.)

Загорается свет, засинела занавеска. Бланш медленно входит за Юнис. Сцена постепенно погружается в темноту, из которой выступает квартира Ковальских. Помещение, разделенное на две комнаты занавесом. Первая по основному своему назначению – кухня, но здесь же и раскладушка – на ней будет спать Бланш. Дальше – спальня. Из нее узкая дверь в ванную.

(Заметив, какое выражение у Бланш, готова постоять за своих.) Сейчас здесь не очень-то приглядно, а прибраться – квартира просто загляденье.

Бланш. Вот как.

Юнис. Да, вот так. Значит, вы – сестра Стеллы?

Бланш. Да. (Не зная, как от нее отделаться.) Спасибо, что впустили.

Юнис. Por nada[2], как говорят мексиканцы, por nada! Стелла рассказывала про вас.

Бланш. Да?

Юнис. Кажется, вы учите в школе.

Бланш. Да.

Юнис. Вы прямо из Миссисипи?

Бланш. Да.

Юнис. Она показывала снимок вашего дома, там, на плантации.

Бланш. «Мечты»?

Юнис. Большущий дом с белыми колоннами.

Бланш. Да…

Юнис. С таким домищем, поди, хлопот не оберешься.

Бланш. Простите, пожалуйста, но я просто с ног валюсь.

Юнис. Ну еще бы, милая. Да что ж вы стоите… садитесь.

Бланш. Я не к тому – мне бы остаться одной.

Юнис (обиженно). О! Тогда не буду путаться под ногами.

Бланш. Я не хотела вас обидеть, но…

Юнис. Добегу до кегельбана, подгоню ее. (Уходит.)

Бланш в полном оцепенении остается на стуле – руки судорожно вцепились в сумочку на коленях, вся сжалась в комок, словно ее бьет озноб. Но вот невидящий взгляд ее снова становится зрячим: не спеша начинает осматриваться. Душераздирающий кошачий вопль. У Бланш дух захватило от ужаса, инстинктивно подняла руку, словно защищаясь, как вдруг замечает что-то в полуоткрытом стенном шкафу. Вскакивает, подбегает и достает бутылку виски. Налила полстакана, залпом опрокинула. Аккуратно поставила бутылку на место, моет стакан над раковиной. И – снова на прежнем месте, у стола.

Бланш (шепотом). Надо взять себя в руки.

Стелла (быстро выходит из-за угла, бежит к дверям. Радостно). Бланш!

Не отрывают глаз друг от друга. Бланш вскакивает, с громким криком бросается к сестре.

Бланш. Стелла! О Стелла, Стелла! Стелла-звездочка!

Крепко обнялись.

(С лихорадочным воодушевлением, словно ей страшно дать себе, сестре опомниться, задуматься.) Ну, покажись же, покажись. Да не смотри ты на меня, Стелла, не надо – вот приму ванну, отдохну, тогда… И выключи верхнюю лампу! Погаси! Нечего рассматривать меня при таком нещадном свете, я не хочу!

Стелла смеется, но уступает.

Бланш. Ну, иди же, иди сюда. Ах ты моя маленькая! Стелла! Стелла-звездочка! (Обнимает ее.) А я уж думала, ты так и не вернешься больше в это логово… Что я сказала! Вырвалось… А я хотела честь честью: ах, до чего же уютный домик!.. И такой ландшафт!.. Ха-ха! Агнец кроткий. Словечка не промолвит…

Стелла. Но ты не даешь мне и рта раскрыть. (Смеется, но во взгляде, устремленном на Бланш, – тревога.)

Бланш. Ну, что ж – твое слово. Открой ротик и говори, а я тем временем пошарю, нет ли чего-нибудь выпить. Знаю, знаю, уж что-нибудь спиртное у нас припрятано. Где же? А, подсмотрела, подсмотрела! (Бросается к стенному шкафу, достает бутылку. Ее трясет как в лихорадке, попробовала засмеяться – дух перехватило. Бутылка чуть не выскользнула из рук.)

Стелла (замечая ее состояние). Садись, Бланш, дай уж я налью сама. Чем бы разбавить, не знаю. Может, кока-кола?.. Кажется, есть в холодильнике. Загляни, милая, а я…

Бланш. А ну ее, дружок, что кока-кола, когда нервы на таком взводе. Но где же… где…

Стелла. Стэнли? Играет в кегли. Любимое занятие. У них там сегодня… А, вот содовая!.. целое состязание.

Бланш. Просто воды, детка. Один глоток, запить. Не бойся, твоя сестра не заделалась пьяницей, просто ее растрясло, разморило от жары, устала, грязная… Так что сядь и объясни толком – куда я попала? Как тебя занесло в эту дыру?

Стелла. Но, Бланш…

Бланш. Ах, ну что мне кривить душой – говорить, так уж всю правду. Никогда, никогда, в самых страшных снах, не могло мне привидеться… Только По! Эдгар Аллан По, один он мог бы оценить все это по достоинству. Прямо за домом, конечно, Уирский лес со всей своей нечистью… (Смеется.)

Стелла. Ну что ты, дружок, – железнодорожные пути, всего только железнодорожные пути.

Бланш. Нет, серьезно, шутки в сторону. Почему ты молчала, почему не писала, не дала знать?

Стелла (осторожнее, наливая себе виски). О чем, Бланш?

Бланш. Как о чем? Что тебе приходится прозябать в таких условиях?

Стелла. Сильно сказано. Здесь совсем недурно. Нью-Орлеан – город совершенно особенный.

Бланш. При чем тут Нью-Орлеан! Все равно что сказать… прости, малыш. (Разом оставляя эту тему.) Вопрос исчерпан.

Стелла (сдержанно). Благодарю.

Бланш молча смотрит на нее, та улыбается в ответ.

Бланш (глядя на стакан, дрожащий у нее в руке). У меня теперь на всем белом свете – одна только ты, а ты мне и не рада.

Стелла (искренне). Ну что ты, Бланш, сама знаешь – неправда!

Бланш. Неправда?.. Ах да, я и забыла, ты у нас такая – словечка не вытянешь.

Стелла. С тобой ведь, бывало, не разговоришься, Бланш. Вот и привыкла при тебе помалкивать.

Бланш (рассеянно). Недурная привычка… (Решительно.) Ты все не спросишь, как мне удалось вырваться из школы до конца весеннего семестра.

Стелла. Я полагала, захочешь – скажешь сама… если захочешь.

Бланш. Думаешь, выгнали?

Стелла. Нет, я считала… могла ведь ты и сама уйти.

Бланш. Я так исстрадалась после всего… нервы не выдержали. (Нервно мнет сигарету.) Дошла до последней черты, дальше – уже только безумие. Вот мистер Грейвс – директор школы – и предложил мне отпуск за свой счет. В телеграмме ведь всего не перескажешь. (Одним глотком допивает виски.) А-а, так и пошла по жилкам, хорошо!

Стелла. Еще стаканчик?

Бланш. Один – норма, больше не пью.

Стелла. Решительно?

Бланш. Ты еще не сказала… как ты меня находишь?

Стелла. Ты прелестна.

Бланш. Благослови тебя Бог за эту ложь. Да таких руин еще и не являлось на свет божий. А ты, ты немножко пополнела, да, пухленькая стала – совсем куропатка. И тебе идет.

Стелла. Да ну, Бланш…

Бланш. Да, да, да, раз уж я говорю, можешь мне верить. А вот за талией надо следить. Встань-ка.

Стелла. В другой раз.

Бланш. Слышишь! Я сказала – встань!

Стелла нехотя подчиняется.

Ах ты, грязнуля!.. Такой хорошенький кружевной воротничок – чем-то закапала. А волосы тебе, с твоим изящным личиком, нужно бы стричь под мальчика. Стелла, ведь у тебя есть служанка?

Стелла. Нет. Когда только две комнаты…

Бланш. Что? Ты сказала – две комнаты?!

Стелла. Вот эта и… (Смущена.)

Бланш. И та? (Горько смеется. Тягостное молчание.) Какое спокойствие, какая безмятежность! Посмотрела бы на себя: сидит себе, ручки сложила – ангел в сонме ангелов.

Стелла (в смущении). Мне бы твою энергию, Бланш.

Бланш. А мне – твою выдержку… Придется, видно, пропустить еще маленькую, как говорится, разгонную. И с глаз долой, от греха подальше. (Встает.) А о моей фигуре что ты скажешь, хотелось бы знать. (Поворачивается перед ней.) Да будет тебе известно – за десять лет не прибавила ни на унцию. Ровно столько же, как в то самое лето, когда ты уехала из «Мечты». Когда умер папа и ты сбежала от нас.

Стелла (с усилием). Просто поразительно, Бланш, до чего ты эффектна.

Бланш. И, как видишь, по-прежнему ношусь со своей красотой, даже теперь, когда увядаю. (Нервно смеется и смотрит на Стеллу, ожидая возражений.)

Стелла (принужденно). Ничуть ты не увядаешь.

Бланш. После всех-то моих мытарств? Рассказывай сказки! Милая ты моя детка… (Дрожащей рукой провела по лбу.) Так у вас всего две комнаты…

Стелла. И ванная.

Бланш. О, есть и ванная! Наверху, рядом со спальнями, первая дверь направо?

Обе смущенно смеются.

Но, Стелла, я не вижу, где ты меня думаешь положить.

Стелла. Да вот здесь.

Бланш. А, складная-патентованная – ляжешь – не встанешь! (Присела.)

Стелла. Ну как?

Бланш (неуверенно). Чудесно, милая. Много ли мне надо! Но между комнатами нет двери, а Стэнли… его не будет шокировать?

Стелла. Знаешь, ведь Стэнли – поляк.

Бланш. Ах да. Они вроде ирландцев, кажется?

Стелла. Ну…

Бланш. Только не такие аристократы?

Обе смеются все еще как-то неловко.

Я навезла нарядов – будет в чем показаться вашим милым друзьям.

Стелла. Боюсь, тебе они совсем не покажутся милыми.

Бланш. А что они собой представляют?

Стелла. Друзья Стэнли.

Бланш. Поляки?

Стелла. Пестрая компания, Бланш.

Бланш. Смешанная публика?

Стелла. Ну да. Именно – публика.

Бланш. Что ж, ладно, раз уж наряды захвачены, буду носить. Насколько я понимаю, ты все ждешь, не скажу ли я, что поселюсь в отеле. Но в отель я перебираться не намерена, не жди. Я хочу быть с тобой, мне необходим хоть кто-нибудь рядом, не могу оставаться одна. Потому что… не могла же ты не заметить… мне порядком нездоровится. (Голос ее прерывается, в глазах страх.)

Стелла. Ты как будто и правду чуточку нервна, то ли – переутомление, то ли… уж и не знаю что.

Бланш. Понравлюсь ли я Стэнли, или только так – свояченица в гости явилась, а, Стелла? Меня бы это просто убило.

Стелла. Вы прекрасно поладите, постарайся только не сравнивать его с людьми нашего круга.

Бланш. Он настолько… другой?

Стелла. Да. Другой породы.

Бланш. Какой же?

Стелла. Как расскажешь о человеке, которого любишь? Где такие слова? Вот его фото. (Протягивает сестре фотографию.)

Бланш. Офицер?

Стелла. Старший сержант в инженерных войсках. Это все ордена!

Бланш. И он был при полном параде, когда вы знакомились?

Стелла. Уверяю тебя, я не была ослеплена этими побрякушками.

Бланш. Да я не о том.

Стелла. Ну конечно, с чем-то в дальнейшем пришлось и мириться.

Бланш. С его средой, например! (Стелла смущенно смеется.) Как он принял известие о моем приезде?

Стелла. А Стэнли еще и не знает.

Бланш (испуганно). Ты не говорила ему?

Стелла. Да он ведь все в разъездах.

Бланш. По службе?

Стелла. Да.

Бланш. Прекрасно. То есть – вот оно что…

Стелла (про себя). Мне так не по себе, когда его нет целую ночь…

Бланш. Ну, что ты.

Стелла. Когда же уезжает на неделю, просто на стену лезу.

Бланш. О господи!

Стелла. А вернется, реву у него на коленях, как маленькая. (Улыбается чему-то своему.)

Бланш. Вот она, стало быть, какая – любовь…

Стелла поднимает на нее глаза, просиявшие улыбкой.

Стелла…

Стелла. Да?

Бланш (заставляя себя идти напролом). Я не донимала тебя вопросами. Буду надеяться, и ты отнесешься разумно к моему сообщению.

Стелла. Какому, Бланш? (Лицо ее становится тревожным.)

Бланш. Вот что, Стелла, ты будешь упрекать меня… и я знаю, от этого никуда не денешься… но прежде учти: ты уехала! Я не искала путей к отступлению и боролась до конца. Ты себе уехала в Нью-Орлеан искать своей доли. Я осталась в «Мечте» и боролась. Я не в укор, но вся тяжесть свалилась на мои плечи.

Стелла. А что мне оставалось? Надо было самой вставать на ноги, Бланш.

Бланш (ее снова знобит). Да, да, знаю. Но это ты отреклась от «Мечты», не я! Я оставалась до конца, билась не на жизнь, а на смерть! Чуть Богу душу не отдала.

Стелла. Прекрати истерику и говори толком. Что случилось? За что ты билась не на жизнь, а на смерть?.. Что все это значит?

Бланш. Так я и знала, Стелла, так и знала, что ты так и рассудишь все дело.

Стелла. Какое дело? Ради бога!

Бланш (тихо). Потерю…

Стелла. «Мечты»? Она потеряна? Нет!

Бланш. Да, Стелла.

Они смотрят друг на друга; между ними стол под желтой клетчатой клеенкой. Бланш чуть кивнула, Стелла опускает глаза на свои руки на столе. И все громче музыка – «синее пианино».

Бланш отирает лоб платком.

Стелла. Но как? Что случилось?

Бланш (вскакивая). Хорошо тебе спрашивать, что да как!

Стелла. Бланш!

Бланш. Тебе что… сидишь себе здесь… И ты еще берешься судить меня!

Стелла. Бланш…

Бланш. Я! Я! Я приняла на себя все удары – избита, измордована… Все эти смерти! Нескончаемая похоронная процессия… Отец. Мама. Ужасная смерть Маргарет. Она так распухла, что тело не укладывалось в гроб: так и пришлось – просто сжечь. Как падаль на свалке. Ты всегда успевала на похороны, Стелла, не пропустила ни одних. Но похороны – что… а вот смерти! На похоронах тишь да гладь, но умирают – кто как. Умирающие хрипят. Задыхаются. И – плачут… «Не отдавай меня, дай пожить!» Даже старики и те подчас – не отдавай их, не отдавай! Как будто в твоей власти. А похороны… благолепие, красивые цветы. И… о, как роскошны эти ящики, в которые их заколачивают! Не подежуришь у их кровати, когда они кричат: «Не отдавай!», и в голову не придет, как отчаянно, из последних сил, цеплялись они за жизнь. Тебе такое и не снилось, а я это видела. Видела! Видела! А теперь… глядишь на меня, и глаза твои обвиняют – я проворонила наш дом! А откуда, черт возьми, брались, по-твоему, средства? Чем, по-твоему, плачено за все эти болезни и смерти? Смерть бьет по карману, мисс Стелла! А вслед за Маргарет – старенькая кузина Джесси, тут как тут. Да, неумолимый жнец прижился у нашего порога, Стелла. «Мечта» стала его штаб-квартирой. Родная!.. Вот так-то она и прошла у меня сквозь пальцы. Разве кто из них, умирая, отказал нам что-нибудь в завещании? Или хоть цент по страховке? Одна только бедняжка Джесси – сотню, себе на гроб. Вот и все, Стелла. Да я со своим жалким учительским окладом. Да, клейми меня. Сиди вот так, глаз с меня не спуская, думай, что это я не сберегла наш дом. Я не сберегла? А где ж ты-то была? В постели… со своим поляком!

Стелла (вскакивая). Бланш! Уймись. Довольно. (Идет к спальне.)

Бланш. Куда ты?

Стелла. В ванную, обмыть лицо.

Бланш. Ах, Стелла, Стелла… плачешь?

Стелла. Тебя это удивляет?

Бланш. Прости… Я не хотела.

Стелла уходит в ванную.

На улице слышны мужские голоса. Стэнли, Стив и Митч подходят к дому.

Стив. …И вот он его песочит, песочит: и то, мол, не так, и это, и ни к чему ты не годен, и чему тебя только учили, и опыта у тебя, мол, нет. А парень вздохнул и говорит: «А где ж опыта раздобыть?» А тот ему: «Ах ты вон из каких! А ну уматывай отсюда!»

Громкий хохот. Заслышав голоса мужчин, Бланш забивается в спальню. Взяла с туалетного столика фотографию Стэнли, всматривается, снова ставит на место.

Так завтра с вечера в покер?

Стэнли. Да, у Митча.

Митч. У меня нельзя. Мать еще не выздоровела. (Собирается уйти.)

Стэнли (ему вслед). Ладно, тогда у меня… а ты ставишь пиво.

Митч делает вид, что не слышал, прощается и, негромко напевая про себя, уходит.

Юнис (кричит сверху). Эй, вы там! Расходитесь. Я приготовила спагетти, а съела все сама…

Стив (поднимаясь по лестнице). Сказано тебе было и так и по телефону – мы играем! (Мужчинам.) Только чтоб пиво как пиво!..

Юнис. Да ты и не звонил.

Стив. Сказал еще за завтраком и звонил в перерыв…

Юнис. Ладно, ладно, никому не интересно. Ты и домой-то заглядываешь раз в год по обещанию.

Стив. А тебе что – надо, чтоб все знали?

Смех, прощальные возгласы расходящихся мужчин. Рванув дверь, в кухню входит Стэнли. Среднего роста – пять футов и восемь-девять дюймов, – сильный, ладный. Вся стать его и повадка говорят о переполняющем все его существо животном упоении бытием. С ранней юности ему и жизнь не в жизнь без женщин, без сладости обладания ими, когда тешишь их и ублажаешь себя и не рассиропливаешься, не даешь им потачки; неукротимый, горделивый – пернатый султан среди несушек. От щедрот мужской полноценности, от полной чувственной ублаготворенности – такие свойства и склонности этой натуры, как сердечность с мужчинами, вкус к ядреной шутке, любовь к доброй, с толком, выпивке и вкусной снеди, к азартным играм, к своему авто, своему приемнику – ко всему, что принадлежит и сопричастно лично ему, великолепному племенному производителю, и потому раз и навсегда предпочтено и выделено. Женщин он привык оценивать с первого взгляда, как знаток – по статям, и улыбка, которой он их одаривает, выдает всю непристойность картин, вспыхивающих при этом всполохами в его воображении.

Бланш (невольно отступая под его пристальным взглядом). Вы, конечно, – Стэнли? Я – Бланш.

Стэнли. Сестра Стеллы?

Бланш. Да.

Стэнли. Здравствуйте. А где наша хозяйка?

Бланш. В ванной.

Стэнли. А-а. Не знал, что вы собрались в наши края.

Бланш. Я…

Стэнли. Откуда приехали, Бланш?

Бланш. Я… я живу в Лореле.

Стэнли (подходит к стенному шкафу, достал бутылку виски). В Лореле? Ах да. Ну конечно же, в Лореле. Не в моей зоне. В жаркую погоду этого зелья не напасешься. (Рассматривает бутылку на свет, определяя, осталось ли в ней что-нибудь.) Выпьем?

Бланш. Нет-нет, почти и не прикасаюсь, редко-редко.

Стэнли. Есть и такие: сами прикладываются к бутылке редко, а вот она к ним – частенько.

Бланш (вяло). Ха-ха.

Стэнли. Все на мне прилипло. Ничего, если я без церемоний? (Собирается снять рубашку.)

Бланш. Пожалуйста, прошу вас.

Стэнли. Ничем не стеснять себя – мой девиз.

Бланш. И мой. Сохранять свежесть – дело нелегкое. Я и ни умыться, ни попудриться еще не успела, а вы уже и пришли.

Стэнли. Так, знаете, и простудиться недолго – в мокрой одежде, особенно если предварительно еще разомнешься на совесть, побросаешь шары, например. Вы – учительница, верно?

Бланш. Да.

Стэнли. А что преподаете, Бланш?

Бланш. Английский.

Стэнли. Я в школьные времена с английским не особенно ладил. Надолго, Бланш?

Бланш. Я… пока не знаю.

Стэнли. Думаете у нас и обосноваться?

Бланш. Предполагала… если не стесню.

Стэнли. Ладно.

Бланш. Я плохо переношу дорогу…

Стэнли. Ну, что вы, пустяки.

Под окном дико заорала кошка.

Бланш (вскочила). Что там?

Стэнли. Да кошки… Эй, Стелла!

Стелла (из ванной). Да, Стэнли.

Стэнли. Ты что, провалилась там куда?.. (Ухмыльнулся Бланш. Та безуспешно пытается улыбнуться в ответ. Молчание.) Боюсь, вы сочтете меня неотесанным. У Стеллы только и разговоров, что о вас. Вы были замужем, верно?

Вдалеке чуть слышно – мелодия польки.

Бланш. Да. Совсем молодой.

Стэнли. А что случилось?

Бланш. Он… он умер. (У нее клонится голова.) Боюсь… не разболеться бы мне. (Роняет голову на руки.)

Картина вторая

Назавтра. Шесть часов пополудни. Бланш принимает ванну. Стелла заканчивает прихорашиваться. Платье Бланш из цветастого ситца раскинуто на кровати Стеллы. Стэнли входит с улицы в кухню, оставив открытой наружную дверь, и следом за ним – это вечное «синее пианино»…

Стэнли. Это что еще за представление?

Стелла. О, Стэн!.. (Вскакивает и целует его, что он принимает с равнодушием властелина.) Я увожу Бланш ужинать в «Галатуар», а потом еще куда-нибудь – ведь у тебя покер.

Стэнли. А мой ужин? Не все ведь идут в «Галатуар».

Стелла. Холодная говядина в холодильнике.

Стэнли. Вот это расщедрилась!

Стелла. Постараюсь задержать Бланш подольше, пока вы не наиграетесь. Ведь не скажешь заранее, как, что на нее подействует. Завернем куда-нибудь на ревю. Здесь же, в квартале. Так что уж дай деньжат.

Стэнли. А где она?

Стелла. Отмокает в горячей ванне, это ее успокаивает. Нервы у нее издерганы вконец.

Стэнли. С чего бы?

Стелла. Она такого натерпелась!

Стэнли. То есть?

Стелла. Стэн, «Мечта»… уже не наша.

Стэнли. Усадьба?

Стелла. Да.

Стэнли. Как же это так?

Стелла (неопределенно). Пришлось как будто ею пожертвовать… в общем, что-то вроде того.

Пауза. Стэнли размышляет.

(Переодевается в другое платье.) Когда она выйдет, не забудь, скажи ей какую-нибудь любезность. Да, еще… не надо сейчас про маленького. Я пока молчу – пусть сначала поуспокоится.

Стэнли (тоном, не предвещающим ничего хорошего). Ах так!

Стелла. Ее надо понять, так постарайся же, да будь с ней поласковей, Стэн.

Бланш (поет в ванной).

Из страны, где воды небесно-сини,

Юную пленницу привезли…

Стелла. Для нее полная неожиданность, что у нас оказалось так тесно. Видишь ли, в письмах я, разумеется, не вдавалась во все подробности…

Стэнли. Да?

Стелла. Так ты похвалишь ее платье? Скажи, что она в нем прелестна. Это так важно для Бланш. Ну да. Ну, маленькая слабость…

Стэнли. Ага, усвоил. Так ты сказала, усадьбу ликвидировали?

Стелла. А-а?.. да, да.

Стэнли. Что же все-таки произошло? Нельзя ли поподробнее?

Стелла. Не надо пока приступать к расспросам, дадим ей прийти в себя.

Стэнли. Ах вот оно что, ха! Отстаньте – сестрице Бланш не до деловых подробностей!

Стелла. Ты же видел, какая она приехала.

Стэнли. Ага, заметил. А вот на запродажную бы взглянуть.

Стелла. Я не видела запродажной.

Стэнли. Она не представила тебе никакого отчета, ни акта о продаже, ничего?

Стелла. Да дом как будто и не пошел с торгов…

Стэнли. А что же с ним, черт побери, сделали? Отдали за так? В пользу бедных?

Стелла. Тссс! Услышит.

Стэнли. Плевал я, пусть слышит. Мне документы подавай!

Стелла. Не было никаких документов, ничего она не показывала, да мне и дела нет ни до каких документов.

Стэнли. Ты слышала о кодексе Наполеона?

Стелла. Нет, Стэнли, не слышала и не понимаю, при чем тут…

Стэнли. Так давай, детка, я просвещу тебя на этот счет.

Стелла. Да?

Стэнли. У нас, в штате Луизиана, в силе кодекс Наполеона, согласно которому все имущество жены принадлежит и мужу и – наоборот. Например, у меня собственность или у тебя какая-нибудь собственность…

Стелла. Голова идет кругом!

Стэнли. Хорошо, не будем. Я подожду, а когда она кончит отмокать в горячей ванне, спрошу, знакома ли с кодексом Наполеона она. Сдается мне, тебя попросту нагревают, детка. Но если тебя, то, по кодексу Наполеона, значит, заодно и меня. А я не люблю, когда меня нагревают.

Стелла. Да успеешь ты еще со своими вопросами, – только не сейчас, а то она опять расклеится. Я не представляю себе, что там вышло с «Мечтой», но ты не знаешь, как ты смешон, допуская даже мысль, что моя сестра или я, вообще кто-нибудь из нашей семьи способен на надувательство.

Стэнли. Куда же тогда делись деньги, ведь дом продан?

Стелла. Не продан – потерян, потерян!

Он бросается в спальню, она за ним.

Стэнли!

Стэнли (яростным рывком раскрывает большой кофр, стоящий посреди спальни, выбрасывает охапку платьев). Да открой же наконец глаза и посмотри только на все это добро! Что же, по-твоему, все это на учительское жалованье?

Стелла. Тише ты.

Стэнли. Посмотри на эти перья, меха, сколько она понавезла пускать здесь пыль в глаза! Вот, например. Да такое платье стоит, насколько я понимаю, целое состояние! А это? Что это такое? Накидка, песцы! (Дует на мех.) Настоящие голубые песцы, в полмили каждый! А где твои песцы, Стелла? Пушистые, белоснежные! Где твои голубые песцы?

Стелла. Дешевенький мех – он у Бланш уже и не помню, с каких пор.

Стэнли. У меня есть знакомый меховщик. Позову его, оценит. Держу пари, тысячи вколочены во все это барахлишко!

Стелла. Не будь таким идиотом, Стэнли!

Стэнли (швыряет меха на диван. Рванул выдвижной ящичек кофра, вытаскивает целую, с верхом, пригоршню драгоценностей). А тут что у нас? Пиратская сокровищница!

Стелла. О Стэнли!

Стэнли. Жемчуг! Целые нитки жемчуга! Кто она такая, твоя сестрица, – искатель жемчуга, ныряет в морские глубины? Неуловимый взломщик, гроза сейфов? Браслеты из чистого золота! Где они, твои жемчуга, твои золотые браслеты?

Стелла. Да уймись же ты, Стэнли!

Стэнли. И бриллианты! Прямо корона для императрицы!

Стелла. Тиара из рейнских камешков, она надевала ее на костюмированный бал.

Стэнли. Что еще за рейнские камешки?

Стелла. Все равно что стекляшки.

Стэнли. Шутить изволишь! У меня есть знакомый в ювелирном магазине. Я позову его, послушаем, что он скажет. Вот она где, твоя плантация, или что там от нее еще оставалось.

Стелла. Ты и не представляешь себе, как ты сейчас глуп и как гнусен. А теперь закрой сундук, пока она не вышла.

Стэнли (ударом ноги небрежно закрыл кофр и присаживается на кухонный стол). У Ковальских и Дюбуа разные взгляды на жизнь.

Стелла (сердито). Да, и слава богу! Я выйду на улицу. (Хватает свою белую шляпу и перчатки и идет к входной двери.) Ты выйдешь со мной, пусть Бланш оденется.

Стэнли. Командовать вздумала? С каких это пор?

Стелла. Ты что, остаешься здесь, решил поизмываться над ней?

Стэнли. А ты как думала! Конечно, остаюсь.

Стелла выходит на крыльцо.

Бланш (появляется из ванной в красном атласном халатике. Весело). А, Стэнли! Вот и я, прямо из ванны, надушилась, словно заново на свет родилась.

Стэнли (закуривает). Ну и прекрасно.

Бланш (задергивая на окне штору). Извините, я хочу нарядиться в это новое платье.

Стэнли. Ну и надевайте, за чем дело стало.

Бланш (задергивая портьеру между комнатами). Насколько я понимаю, здесь сегодня играют в карты, а дамы не приглашены – очень любезно!

Стэнли. И что?

Бланш (сбрасывает халатик, надевает ситцевое платье в цветах). Где Стелла?

Стэнли. Вышла.

Бланш. Можно попросить вас о небольшой услуге?

Стэнли. Интересно какой?

Бланш. Застегнуть пуговицы на спине. Можете войти.

Он раздвигает портьеру, подошел, стараясь не глядеть на нее.

Как вы меня находите?

Стэнли. Что надо.

Бланш. Вы очень любезны. Ну вот – пуговицы.

Стэнли. Ничего не получается.

Бланш. Ах вы, мужчины, и что у вас только за пальцы – такие здоровенные, неуклюжие… Можно курнуть от вашей?

Стэнли. Закурите сами.

Бланш. Да, конечно. Спасибо. А в кофре-то, похоже, порылись.

Стэнли. Да. Мы со Стеллой. Помогали вам распаковаться.

Бланш. Так, так… быстро же вы управились, поработали на совесть.

Стэнли. А вы, похоже, обчистили не один модный магазин в Париже.

Бланш. Ха-ха! Да, наряды – моя страсть.

Стэнли. Сколько может стоить такой вот мех?

Бланш. А, этот… подношение одного поклонника.

Стэнли. Немало, видно, у него было… поклонения!

Бланш. Да, в юности я кружила головы, было дело. А сейчас? Посмотрите. (С ослепительной улыбкой.) Как по-вашему, могла я слыть… неотразимой.

Стэнли. Выглядите-то вы – блеск.

Бланш. Именно на комплимент я и напрашивалась, Стэнли.

Стэнли. Ерунда! Не занимаюсь.

Бланш. Что – ерунда?

Стэнли. Комплименты женщинам насчет их внешности. Не встречал еще такой, что сама бы не знала, красива или нет, и нуждалась бы в подсказке; а есть и такие, что вообще полагаются только на собственное мнение, что ты им ни говори. Было время, гулял я с одной такой красоткой. И вот она мне всё: «Ах, я так романтична, ах, во мне столько обаяния». А я ей: «Ну, а дальше?»

Бланш. А она что?

Стэнли. Ничего. Заткнулась, как миленькая.

Бланш. На том и конец роману?

Стэнли. Разговору конец – только и всего. Одни мужчины падки до всего этого голливудского сюсюканья, а другие – нет.

Бланш. И вы, безусловно, принадлежите ко второй категории.

Стэнли. Верно.

Бланш. Да, я представить себе не в состоянии мстительницу, которая приворожила бы вас.

Стэнли. Верно.

Бланш. Вы простой, прямой, честный, хотя звезд с неба, пожалуй, и не хватаете. Чтобы привлечь вас, женщине нужно… (Неопределенный жест.)

Стэнли (с расстановкой). Положить… карты на стол.

Бланш (улыбаясь). Да, да. Карты на стол… В жизни столько темнят, столько околичностей. А я люблю, когда художник пишет сильными, яркими мазками и на палитре у него только основные, самые элементарные цвета. Терпеть не могу розовато-кремоватой размазни и знать никогда не желала людей «ни то ни се». Вот почему, стоило вам вчера войти, я тут же сказала себе: «Моя сестра вышла за настоящего мужчину». Конечно, с первого взгляда больше и не скажешь…

Стэнли (рявкает). А ну, хватит в прятки играть!

Бланш (зажимая уши). У-у-у-у-у!..

Стелла (с крыльца). Стэнли! Выйди, не мешай Бланш одеваться.

Бланш. Я совершенно готова, милая.

Стелла. Ну так выходи.

Стэнли. А у нас разговор по душам.

Бланш (весело). Милая, не в службу, а в дружбу. Добеги до аптеки и купи мне кока-лимонад, да чтоб колотого льда побольше. Сделаешь, дружок? Для меня?

Стелла (нерешительно). Хорошо. (Уходит, скрываясь за углом дома.)

Бланш. Бедняжка подслушивала. А мне кажется, она не понимает вас так хорошо, как я… Ну, так вот, мистер Ковальский, на чем мы остановились? Да… Что ж, давайте начистоту. Я готова ответить на любые вопросы. Мне скрывать нечего. Так что вас интересует?

Стэнли. У нас, в штате Луизиана, действует небезызвестный кодекс Наполеона, согласно которому все, что принадлежит моей жене, – мое, и наоборот.

Бланш. Боже, что за грозный вид – судья!

Опрыскивает себя духами, шутя направила пульверизатор в него. Он вырвал пульверизатор, швыряет на туалетный столик.

Она, запрокинув голову, смеется.

Стэнли. Не будь вы сестрой моей жены, я бы знал, с кем дело имею.

Бланш. А именно?..

Стэнли. Не прикидывайтесь дурочкой. Сами знаете. Где бумаги?

Бланш. Бумаги?

Стэнли. Документы. Отчетность по плантации.

Бланш. Какие-то бумаги были.

Стэнли. То есть? – были да сплыли?

Бланш. А может быть, и не сплыли – лежат себе где-нибудь…

Стэнли. Но, конечно, не у вас в кофре?

Бланш. Все мое – в кофре.

Стэнли. Так за чем дело стало – взглянули? (Подошел к кофру, рванул крышку, открывает.)

Бланш. Ради бога, что с вами? Какое мальчишество, что вам взбрело? Что я присвоила какие-то деньги и вожу вас за нос, что я могла предать сестру?.. Пустите, я сама. Так будет быстрее и проще… (Подошла, достает шкатулку.) Почти все мои бумаги в этой шкатулке. (Открыла.)

Стэнли. А там, на дне? (Указывает на связку бумаг.)

Бланш. Любовные письма, пожелтевшие от древности, все от одного мальчика.

Он отбирает их.

(В голосе ее бешенство.) Отдайте!

Стэнли. Сначала посмотрим.

Бланш. Вы недостойны прикоснуться к ним!

Стэнли. А, вздор. (Обрывает ленточку и просматривает бумаги.)

Бланш (выхватила их, и они рассыпаются по полу). Теперь, когда они уже залапаны вашими ручищами, их только сжечь.

Стэнли (сбитый с толку). Да что они такое, черт возьми?

Бланш (собирает листки с пола). Стихи одного мальчика, а самого уже нет в живых. Когда-то я очень больно задела его, вот так же, как вы сейчас хотите – меня, только где вам! Я уж не молода, теперь не ранишь. Ну, а мой муж был молод, не загрубел еще, и я… а! теперь уж все равно. Да соберите же мне их!

Стэнли. Что это значит – почему вы теперь их сожжете?

Бланш. Простите. Просто потеряла голову. У каждого ведь есть что-нибудь заветное, неприкосновенное. (Вид у нее бесконечно измученный. Садится со шкатулкой в руках, надела очки, методически просматривает большую стопку бумаг.) «Эмблер и Эмблер». Гм… Кребтри… Снова «Эмблер и Эмблер».

Стэнли. Что за «Эмблер и Эмблер»?

Бланш. Контора. Ссуды под недвижимость.

Стэнли. Значит, дом пошел на погашение закладных?

Бланш. Кажется, именно так.

Стэнли. А я знать не желаю никаких «кажется». Что в остальных бумагах?

Она отдает ему всю шкатулку. Он пристраивается к столу и принимается за документы.

Бланш (поднимая с пола большой конверт, тоже набитый до отказа бумагами). Тысячи бумаг за сотни лет, вся история нашей «Мечты»… долгая повесть о том, как наши, не знавшие счета деньгам деды и отцы, дяди и братья участок за участком просаживали землю на свой… попросту говоря, безудержный блуд. (Снимает очки, с усталым смехом.) Это слово из четырех букв пожирало плантацию, пока не остался – Стелла подтвердит – один только дом да акров двадцать земли, считая и кладбище, куда ныне и перекочевали все наши… Кроме нас со Стеллой. (Вытряхивает конверт на стол.) Здесь всё, все бумаги! Берите и владейте. Читайте, перечитывайте, учите наизусть. Лучшего завершения, пожалуй, и не придумаешь: вся «Мечта» – кипа старого бумажного хлама в ваших здоровенных, ухватистых лапищах!.. Интересно, вернется когда-нибудь Стелла с лимонадом… (Откинулась на спинку стула, закрывает глаза.)

Стэнли. У меня есть знакомый юрист, он изучит эти документы.

Бланш. Преподнесите их ему с таблетками от головной боли в придачу.

Стэнли (несколько смущен). Видите ли, по кодексу Наполеона муж должен присматривать за тем, как идут дела у жены, особенно если они – как мы, например, теперь – ждут ребенка.

Бланш открывает глаза. Громче звуки «синего пианино».

Бланш. Стелла? У Стеллы будет ребенок? (Мечтательно.) А я ничего не знала! (Встала, идет к входной двери.)

Стелла появляется из-за угла с картонкой из аптеки. Стэнли уносит конверт и шкатулку в спальню. Комнаты погружаются в темноту, из которой выступают улица, наружная стена дома.

(Встречает Стеллу на тротуаре, у крыльца.) Стелла, Стелла-звездочка! Какое счастье иметь ребенка! (Обнимает сестру.)

Стелла отвечает тем же, конвульсивно всхлипывая.

Бланш (негромко). Все в порядке – объяснились. Сейчас меня чуточку лихорадит, но зато я, кажется, все уладила. Я посмеялась, обратила все в шутку. Обозвала его мальчишкой, смеялась, чуточку пококетничала. Да, я флиртовала с твоим мужем, Стелла!

Стив и Пабло тащат ящик с пивом.

Гости собираются на покер…

Мужчины проходят между сестрами, окинув Бланш быстрым, любопытным взглядом, и скрываются в доме.

Стелла. Прости его.

Бланш. Да, это мужчина не из тех, для которых цветет жасмин. Но, пожалуй, именно этого и нужно подмешать к нашей крови теперь, когда у нас нет «Мечты», – иначе нам не выжить. Как прекрасно небо! Улететь бы на ракете, да и не возвращаться.

Разносчик (возникает из-за угла, выкрикивая). А вот с пылу, с жару!..

Бланш (испуганно вскрикнула, резко отшатнулась. Но сейчас же, еще не переведя дух от испуга, рассмеялась). Куда же мы теперь, Стелла… нам в ту сторону?

Разносчик. …с пылу, с жару!

Стелла (беря ее под руку). Нет, сюда.

Бланш (со смехом). Слепой… ведет слепого!

Исчезают за углом. Еще не замер безнадежный смех Бланш.

А в ответ ему – взрыв хохота из дома. И все громче и громче «синее пианино» и труба под сурдинку.

Картина третья

Покерная ночь. Есть у Ван Гога картина – бильярдная ночью… Та же инфернальность полунощного свечения основных цветов простейшего спектра сейчас в кухне. Над желтой клеенкой на кухонном столе – висячая лампа под ярко-зеленым стеклянным абажуром. На игроках, Стэнли, Митче, Стиве и Пабло, разноцветные рубашки: густо-васильковая, пунцовая, белая в красную клетку, светло-зеленая; и сами они – мужчины в самом соку, и матерая мужественность их так же груба и непреложна, как основные цвета спектра. На столе яркие ломти арбуза, бутылки из-под виски, стаканы. Спальня освещена довольно тускло, в два цвета – от лампы над кухонным столом, сквозь портьеру, и с улицы. Пока сдаются карты, игроки хранят молчание.

Стив. Так что открылось?

Пабло. Пара валетов.

Стив. Прикупаю две.

Пабло. Тебе, Митч?..

Митч. Вышел.

Пабло. Одну – себе.

Митч. Виски… есть еще охотники?

Стэнли. Я.

Пабло. А не дойти ли взять на всех китайского рагу?

Стэнли. Я проигрываю, а у тебя разыгрался аппетит. Никто больше не набавляет? Откроемся? Открылись. Сдвинь-ка зад со стола, Митч, расселся! Раз игра, на столе должны быть только карты, монета и виски. (Его качнуло. Широким жестом смахнул со стола на пол арбузные корки.)

Митч. Что, уже повело?

Стэнли. Кому сколько?

Стив. Мне три.

Стэнли. Я – одну.

Митч. Опять вышел. Домой пора собираться.

Стэнли. Да заткнись ты.

Митч. Мама больна. И не будет спать всю ночь, пока не дождется.

Стэнли. Ну и сидел бы при ней дома.

Митч. Да это она… велит бывать на людях. Вот и ходишь. А что радости? Все думаю, как она там сейчас.

Стэнли. Ох, да катись ты, Христа ради.

Пабло. Что у тебя?

Стив. Флешь. Пики.

Митч. У вас у всех жены. А я… вот не станет ее – останусь один как перст… Я – в ванную.

Стэнли. Возвращайся скорей, титьку дадим.

Митч. А пошел ты… (Уходит в ванную.)

Стив (сдает). Семь на развод. (Сдавая, заводит очередную побасенку.) Сидит раз старик негр у себя на дворе; сидит, бросает цыплятам пригоршни кукурузных зерен… как вдруг – отчаянное кудахтанье, и из-за дома, сломя голову, молоденькая курочка; а за ней по пятам – петух; догнал, вскочил на нее…

Стэнли (нетерпеливо). Да сдавай же!

Стив. …но только приметил корм, тут же отпускает ее с миром и давай клевать зерно. А негр посмотрел и говорит: «Не дай бог самому так оголодать когда-нибудь!»

Стив и Пабло хохочут. На улице из-за угла показались сестры.

Стелла. А игре и конца не видно.

Бланш. Как я сейчас?

Стелла. Очень хороша, Бланш.

Бланш. Жарко, просто сил нет. Подожди, не открывай… сначала попудриться. Очень у меня умученный вид?

Стелла. Да нет. Свежа, как маргаритка.

Бланш. Которую несколько дней как сорвали.

Стелла открывает дверь, входят.

Стелла. Так-так-так… а вы, друзья, как я погляжу, и не думаете кончать.

Стэнли. Откуда вы?

Стелла. Были с Бланш на ревю. Бланш, это мистер Гонзалес и мистер Хаббел.

Бланш. Пожалуйста, не вставайте.

Стэнли. А никто и не собирается, можете не беспокоиться.

Стелла. И долго еще вы собираетесь играть?

Стэнли. Пока не кончим.

Бланш. Да, покер так захватывает. Можно подсесть к кому-нибудь?

Стэнли. Нельзя. Может, к Юнис поднялись бы?

Стелла. Что ты – половина третьего!

Бланш ушла в спальню и полузадернула портьеру.

Ну, что вам стоит, подсчитайтесь после следующей сдачи, а?..

Скрипнул стул. Стэнли звонко шлепает Стеллу по заду.

(Резко.) Не смешно, Стэнли.

Мужчины смеются.

(Уходит в спальню.) Как меня бесят эти его выходки при посторонних.

Бланш. А приму-ка я ванну.

Стелла. Опять?

Бланш. Нервы. Что, занято?

Стелла. Не знаю.

Бланш стучит. Дверь открылась, вытирая полотенцем руки, выходит Митч.

Бланш. А-а… здравствуйте.

Митч. Здравствуйте. (Смотрит на нее во все глаза.)

Стелла. Бланш, это Хэролд Митчел. Моя сестра, Бланш Дюбуа.

Митч (с неуклюжей галантностью). Мое почтение, мисс Дюбуа.

Стелла. Как здоровье мамы, Митч?

Митч. Да спасибо, в общем все то же. Благодарит вас за горчицу. Простите, пожалуйста. (Медленно проходит в кухню, то и дело оглядываясь на Бланш и смущенно покашливая. Спохватывается, что унес полотенце, и, растерянно посмеиваясь, отдает Стелле.)

Бланш (присматривается к нему с явным интересом). Этот как будто поприличнее.

Стелла. Пожалуй.

Бланш. Вид у него какой-то невеселый.

Стелла. У него больна мать.

Бланш. Женатый?

Стелла. Нет.

Бланш. Бабник?

Стелла. Ну что ты, Бланш!

Бланш смеется.

Где уж ему.

Бланш. А чем он занимается? (Расстегивает блузку.)

Стелла. Слесарь-инструментальщик, на том же заводе, что и Стэнли.

Бланш. Солидная должность?

Стелла. Да нет… Из всей их компании один только Стэнли пробьется.

Бланш. Почему ты решила?

Стелла. А ты посмотри на него.

Бланш. Смотрела.

Стелла. Тогда нечего спрашивать.

Бланш. Должна тебя огорчить, но печати гения я что-то не заметила и на челе у Стэнли. (Снимает блузку и стоит в свете, проникающем сквозь портьеру, в розовом шелковом бюстгальтере и белой юбке.)

Картежники продолжают игру, голоса их слышатся словно бы издалека.

Стелла. При чем тут чело, гений?

Бланш. А как же тогда? Интересно.

Стелла. В нем – сила! Ты стоишь на самом свету, Бланш.

Бланш. Ах да… (Выходит из желтой полосы света.)

Стелла (снимает платье, надевает легкое кимоно из синего атласа. По-девичьи звонко рассмеялась). А посмотрела бы ты, что у них за жены!

Бланш (смеясь). Представляю себе. Дюжие бабищи, телеса…

Стелла. Знаешь эту, наверху? (Смеется все громче.) Как-то раз она… (Смех.) У нас штукатурка… (новый взрыв смеха) с потолка посыпалась…

Стэнли. Эй наседки, хватит!

Стелла. Вам же не слышно.

Стэнли. Зато вам меня слышно… говорю – потише!

Стелла. А я у себя дома: хочу – и разговариваю.

Бланш. Стелла, не лезь на рожон.

Стелла. Он выпил. …Я сейчас. (Уходит в ванную.)

Бланш встает, медленно, словно нехотя, подходит к маленькому белому радиоприемнику, включила.

Стэнли. Митч? Твое слово…

Митч. Что? А… Да нет, пас.

Бланш снова вступает в полосу света. Подняла руки, закинула за голову и, потягиваясь, лениво, небрежной походкой проходит к своему стулу. Из приемника – румба. Митч встает.

Стэнли. Кто там включил?

Бланш. Я. А что?

Стэнли. Выключите.

Стив. Да пусть девочки послушают, а то им скучно.

Пабло. Жалко тебе? Ей-богу, хорошая музыка…

Стив. Похоже – Зевьер Кьюгет.

Стэнли вскакивает, метнулся к приемнику, выключил. Заметив сидящую на стуле Бланш, резко задерживается. Она выдерживает его взгляд, глазом не сморгнув, и он снова садится за карты. Играющие тем временем заспорили.

Не помню, чтоб ты назначал столько.

Пабло. Сколько я объявлял, Митч?

Митч. Не слышал.

Пабло. Где же ты был?

Стэнли. Глазел за портьеру. (Вскакивает, зло задернул занавеску.) Придется пересдать. Да и вообще играть так играть или по домам. Иному не сидится, когда выиграет – зуд в штанах. (Садится.)

Митч встает.

(Кричит.) Сиди!

Митч. Я в туалет. Сыграйте с болваном.

Пабло. Еще бы ему не зудело – семь пятерок зажал в кармане.

Стив. Завтра с утра наменяет на них двадцатипятицентовиков.

Стэнли. Да и скормит дома, по монетке, поросеночку, все в кубышку, которую маменька подарила к Рождеству, – оно вернее. (Сдавая карты.) А! играй – не играй…

Митч смущенно смеется и проходит за портьеру. Остановился.

Бланш (негромко). А детский уголок – занят…

Митч. Знаете, пиво…

Бланш. Терпеть не могу.

Митч. В жару – единственное спасенье.

Бланш. Не для меня. Я от пива только раскисаю. Найдется у вас сигарета? (Накинула темно-красный атласный халатик.)

Митч. Конечно.

Бланш. Что у вас?

Митч. «Дакки».

Бланш. Сойдет. Славный у вас портсигар. Серебряный?

Митч. Да. Прочтите, что на нем.

Бланш. О, есть и надпись! Не разберу…

Он зажигает спичку, подвинулся ближе.

У-у. (Читает намеренно с запинкой.)

…И если даст Господь,

Сильней любить я стану… после смерти!

О… миссис Браунинг!.. из моего любимого сонета.

Митч. Вы знаете?

Бланш. Ну как же!

Митч. У надписи целая история.

Бланш. Совсем как в романе.

Митч. Не очень веселом.

Бланш. Вот как…

Митч. Да, теперь эта девушка уже умерла.

Бланш (участливо). О-о!..

Митч. Когда дарила, она уже знала, что не выживет. Очень странная была девушка, такая милая, очень!

Бланш. Любила вас, наверное. Больные так привязчивы, так глубоки и искренни в своих чувствах.

Митч. Да, верно. Они умеют.

Бланш. Кажется, так уж заведено: в страдании люди искренней.

Митч. Конечно: искренность в людях от горя.

Бланш. Да она и осталась-то теперь только у тех, кто страдал.

Митч. Да, пожалуй.

Бланш. Так оно и есть. Покажите мне человека, и, если он не хлебнул горя, ручаюсь, он не… Послушайте! У меня что-то язык заплетается. А все из-за вас, мужчины. Представление кончилось в одиннадцать, а домой нельзя – игра!.. вот и пришлось нам завернуть выпить. Я не привыкла больше одной рюмки, две – уже крайность, а три!.. (Смеется.) Сегодня – три.

Стэнли. Митч!

Митч. Сыграйте без меня. Я разговариваю с мисс…

Бланш. Дюбуа.

Митч. Дюбуа?

Бланш. Французская фамилия. Она значит «деревья», а Бланш – «белые»: белые деревья. Весенний сад в цвету… По нему вы и запомните мое имя и фамилию.

Митч. Вы француженка?

Бланш. Выходцы из Франции. Первые Дюбуа, переселившиеся в Америку, были французами, гугенотами.

Митч. Вы со Стеллой – сестры?

Бланш. Да, Стелла – моя любимица, маленькая сестренка. Я говорю – маленькая, а она постарше. Чуть-чуть. Нет и года. Выполните одну просьбу?

Митч. Конечно. Какую?

Бланш. Я купила в китайской лавке на улице Бурбон бумажный фонарик. Прелестной расцветки. Прикрепите к лампочке. Вам не трудно?

Митч. Почту за счастье.

Бланш. Не выношу этих голых лампочек. Все равно что сальность или хамская выходка.

Митч (прилаживая фонарь). Боюсь, мы для вас неподходящая компания – грубый народ.

Бланш. А я легко приспосабливаюсь.

Митч. Прекрасное качество. Приехали погостить?

Бланш. Стелле нездоровится, вот и приехала ненадолго, надо помочь. Она так похудела.

Митч. Вы не…

Бланш. Замужем? Нет, нет, нет. Старая дева – учительница.

Митч. Ну, преподавать в школе вы, конечно, можете, но какая же вы старая дева!

Бланш. Благодарю вас, сэр. Какая галантность!

Митч. Так вы учительница?

Бланш. Да. Увы, да…

Митч. В начальной, или средней, или…

Стэнли (во всю глотку). Митч!

Митч. Иду!

Бланш. Господи, ну и легкие!.. В средней школе. В Лореле.

Митч. И чему вы учите? Что преподаете?

Бланш. А как по-вашему?

Митч. Держу пари, рисование или музыку.

Бланш смеется.

Ну да, не угадал, наверное. Тогда, может быть, арифметику…

Бланш. Ни в коем случае, сэр. Арифметику! (Со смехом.) Да я таблицу умножения и ту так и не выучила. Нет, я имею несчастье преподавать английский. Пытаюсь внушить благоговение перед Готорном, Уитменом и По ораве голенастых девчонок и безалкогольно-лимонадных Ромео.

Митч. А у них, конечно, голова совсем не тем занята.

Бланш. Ну конечно же! Большинство их прожило бы отлично и без классического наследия. Но все-таки – миляги. И весной нельзя без волнения смотреть на их первые любовные переживания. Словно с них только все начинается, словно раньше никто и не знал…

Дверь из ванной открывается, выходит Стелла.

А, ты уже? Постой, я включу радио. (Поворачивает выключатель.)

Из радиоприемника полилось: «О Вена, Вена, только ты…» Бланш вальсирует, у нее это – романтический танец. Митч в полном восхищении и, неуклюже подражая ей, подтанцовывает, как ученый медведь. Стэнли быстро ринулся сквозь портьеры в спальню. Бросился к приемнику, срывает его со стола и с ревом и руганью швыряет в окно.

Стелла. Ты пьян! Упился, скотина! (Вбегает в кухню.) Вы все – по домам! Если у вас осталась еще хоть капля порядочности, вы…

Бланш (в ужасе). Стелла, берегись, он…

Стэнли кинулся на Стеллу.

Мужчины (не зная что делать). Ну-ну, Стэнли. Полегче, брат. Давайте-ка мы…

Стелла. У тебя поднимается рука ударить меня, когда я… (Отступая перед ним, исчезает. Он – за ней, тоже скрывается.)

Звук удара. Крик Стеллы. Бланш вскрикнула, выбегает в кухню. Мужчины бросаются на помощь, слышна борьба, проклятья. Что-то с грохотом полетело на пол.

Бланш (душераздирающе). Да она же беременна!

Митч. Кошмар…

Бланш. Изверг, просто взбесился!

Митч. Тащи его, ребята.

Двое мужчин скрутили Стэнли и волокут в спальню. Он рвется и чуть не сбросил их. Но тут же утихает и весь как-то обмяк в их руках. Они ласково уговаривают его, и он утыкается кому-то из них лицом в плечо.

Стелла (за сценой, не своим голосом). Не хочу здесь оставаться! Не хочу! Уйду!

Митч. Это не покер, если в доме женщины.

Бланш (вбегает в спальню). Платье Стеллы! Мы идем к той, наверху.

Митч. А где оно?

Бланш (открывает стенной шкаф). Вот. (Выбегает к сестре.) Стелла, любимая! Сестренка, родная, не бойся. (Обняв Стеллу, ведет ее за дверь и вверх по лестнице.)

Стэнли (ничего не соображая). В чем дело? Что тут было?

Митч. Ну и дал ты жизни, Стэн.

Пабло. Да он уже молодцом.

Стив. Наш парнишка всегда молодец!

Митч. На кровать его и мокрое полотенце на голову.

Пабло. Кофе бы ему – все как рукой снимет.

Стэнли (хрипло). Воды…

Митч. Суньте-ка его под кран.

Мужчины, негромко уговаривая, ведут Стэнли в ванную.

Стэнли. Пусти! Пошли вы все, сукины вы дети!

Из ванной звуки ударов, слышно, как под большим напором ударила вода из крана.

Стив. А ну-ка, сматываемся поскорее!

Все устремляются к карточному столу, на ходу захватывают и рассовывают по карманам каждый свой выигрыш.

Митч (печально, но твердо). Нет, если в доме женщины, какой уж тут покер.

Дверь за ними закрылась, дом опустел и затих. Черные музыканты в баре за углом начинают играть «Бумажную куклу» протяжно, с надрывом.

Стэнли (показался из ванной – еще не обсох, в одних только мокрых, тесно облегающих, ярких, в белый горошек, плавках). Стелла! (Пауза.) Ушла моя куколка, бросила! (Заливается слезами. Весь сотрясаясь от рыданий, подходит к телефону, набирает номер.) Юнис? Дайте мою маленькую! (Ждет, кладет трубку и снова набирает номер.) Юнис!.. Не отстану, пока не поговорю с моей крошкой!

В трубку слышен визг, в котором не разберешь ни слова. Он шваркнул аппарат об пол. Под диссонирующие звуки рояля и меди комната погружается в темноту, и в ночном уличном свете вырисовываются внешние очертания дома. Чуть приотстав, вступает «синее пианино».

(Полуодетый, спотыкаясь, выбирается на крыльцо, спускается по деревянным ступенькам на мостовую перед домом. Запрокинул, как воющая собака, голову и ревет.) Стелла! Стелла! Ненаглядная моя Стелла! Стелла-а-а-а!

Юнис (появляясь наверху в дверях своей квартиры). Прекратите вой и быстро в постель!

Стэнли. Я хочу, пусть моя малютка спустится. Стелла! Стелла!

Юнис. Не придет, и нечего голосить. Вот накличете полицию!

Стэнли. Стелла!

Юнис. Сначала бьет, а потом – вернись? А она еще ждет от него ребенка! Ах ты, паскуда! Отродье ты польское! Хорошо б тебя сволокли за шиворот куда следует да поставили под брандспойт, как прошлый раз!

Стэнли (смиренно). Юнис, отдайте мне мою девочку, пусть вернется!

Юнис. Тьфу! (Захлопывает дверь.)

Стэнли (с душераздирающим отчаяньем). Стелллла-а-а-а-а-а-а!

Негромко, со стоном вторит кларнет. Снова открылась дверь наверху. Стелла крадется по расшатанной лестнице. На глазах у нее еще блестят слезы, волосы распущены по плечам. Смотрят друг на друга. И вот с низким животным стоном сходятся вплотную. Он рухнул на колени, прижимается к ее уже заметно округлившемуся животу. Сладкие слезы застилают ей глаза, когда она, обхватив его голову, поднимает Стэнли с колен. Он распахнул входную дверь, берет Стеллу на руки и уносит в темную квартиру.

Бланш (в халатике, показалась на площадке верхнего этажа, боязливо спускается по ступенькам). Где тут моя сестренка? Стелла… Стелла! (Задержалась на пороге, у зияющего тьмой кромешной входа в квартиру сестры. И, пораженная, так, что дух захватило, опрометью кинулась вниз, выбегает на тротуар перед домом. Вглядывается в одну сторону, в другую, словно не зная, куда кинуться, где искать приюта, защиты.)

Музыка стихает.

Митч (появляется из-за угла). Мисс Дюбуа?

Бланш. Да…

Митч. Ну что – на Потомаке все спокойно?

Бланш. Она сбежала к нему… они там… вместе!

Митч. Конечно, сбежала, еще бы!

Бланш. Я просто в ужасе.

Митч. Хо-хо! Было бы с чего! Да их водой не разольешь.

Бланш. Я не привыкла к подобным…

Митч. Да, просто срам, надо же было такому стрястись именно при вас! Но не принимайте близко к сердцу.

Бланш. Какая дикость! Это…

Митч. Присядьте-ка на ступеньку, выкурим по сигарете.

Бланш. Но я не так одета, чтобы…

Митч. У нас в квартале на это не смотрят.

Бланш. Какой чудесный портсигар…

Митч. Я показывал вам надпись?

Бланш. Да. (Глядит на небо. Помолчав.) До чего же все в этой жизни перепутано…

Он неуверенно покашливает.

Спасибо вам – вы добрый. А мне сейчас… так нужна доброта.

Картина четвертая

Раннее утро. В уличной многоголосице есть что-то сродни церковному хоралу. Стелла в спальне, еще не вставала, лежит, нежась на солнышке. Лицо у нее просветленное, ясное. Одна рука покоится на округлившемся животе, из другой свисает буклет цветных комиксов. Глаза и губы ее одурманены и безразличны ко всему окружающему, как на ликах восточных идолов. На столе – словно хлев: остатки завтрака, следы прошедшей ночи. На пороге ванной валяется пестрая пижама Стэнли. В чуть приоткрытую входную дверь сияет летнее небо. На пороге – Бланш. Бессонная ночь не прошла даром, и вид у нее совсем не тот, что у Стеллы. Нервно прижимает к губам костяшки пальцев; заглянула, осматривается, прежде чем войти.

Бланш. Стелла.

Стелла (лениво повернувшись). М-м-м-м?

Бланш (сдавленно вскрикнув, метнулась в спальню и в порыве исступленной нежности падает на колени у кровати сестры). Маленькая моя, сестренка!

Стелла (отстраняясь). Что с тобой, Бланш?

Бланш (медленно поднимается и стоит возле кровати, крепко прижимая костяшки пальцев к губам и не спуская глаз с сестры). Ушел?

Стелла. Стэн?.. Да.

Бланш. Но вернется?

Стелла. Да он только получить машину из мастерской. А в чем дело?

Бланш. В чем дело! Да я просто голову потеряла, когда убедилась, что с тебя станет – от большого ума! – вернуться после всего случившегося к нему. Я кинулась было за тобой…

Стелла. Хорошо, что не кинулась.

Бланш. О чем ты думала!

Стелла пожимает плечами.

Ну! О чем? О чем?

Стелла. Ну, полно, Бланш! Сядь и прекрати эти вопли.

Бланш. Хорошо, Стелла. Спрашиваю без воплей. Как же можно было тут же и вернуться к нему?.. Да еще и спала с ним, конечно!

Стелла (встает с постели, спокойная, ленивая). Я забыла, какая ты у нас экзальтированная – чуть что… Но есть из-за чего поднимать такой крик!

Бланш. Не из-за чего?

Стелла. Да, не из-за чего, Бланш. Я понимаю твои чувства, твое возмущение и ужасно огорчена, что так вышло, но все совсем не так страшно, как тебе мерещится. Во-первых, когда мужчины пьют и играют в покер, добром вообще редко кончается. Это всегда пороховая бочка. Да, он себя не помнил!.. А когда я вернулась, стал тише воды ниже травы, и сейчас ему действительно очень стыдно.

Бланш. И, стало быть, все прекрасно?

Стелла. Да нет. Ничего нет прекрасного в таких дебошах, но ведь в жизни – чего не бывает… Стэнли всегда устраивает разгром. Да вот… в нашу первую брачную ночь… только мы прибыли сюда, схватил мою туфлю и давай бить ею лампочки.

Бланш. Что-о-о?

Стелла. Переколотил каблуком моей туфли все лампочки в квартире! (Смеется.)

Бланш. И ты стояла и смотрела? Не бежала от него тут же, не закричала?

Стелла. Да мне… ну, скорее, было даже весело. (Помолчав.) Вы с Юнис завтракали?

Бланш. До завтрака мне было!

Стелла. Кофе – на плите.

Бланш. Ты принимаешь все это как само собой разумеющееся.

Стелла. А почему бы и нет? Приемник сдан в ремонт. До мостовой он не долетел: одна лампа разбита – только и всего.

Бланш. И ты еще улыбаешься!

Стелла. А чего ты от меня хочешь?

Бланш. Имей мужество взглянуть правде в глаза.

Стелла. В чем же она, твоя правда?

Бланш. Моя? Ты вышла замуж за сумасшедшего!

Стелла. Нет.

Бланш. Да! Ты в омуте еще почище моего. Только ты закрываешь на это глаза. А я не стану сидеть сложа руки. Я еще соберусь с силами и начну новую жизнь!

Стелла. Да?

Бланш. А ты со всем примирилась. И это никуда не годится. Ведь ты же еще молода. Ты еще можешь выкарабкаться.

Стелла (медленно и с ударением). Нет нужды!

Бланш (не веря ушам своим). То есть как, Стелла?

Стелла. Я сказала: незачем мне выкарабкиваться, мне и так неплохо. Посмотри на эту конюшню в комнате. На пустые бутылки! Они распили вчера два ящика пива! Сегодня утром он обещал не затевать больше дома игры в покер, но кто же не знает, чего стоят такие зароки. Ну и что же! Раз для него это такое же развлечение, как для меня кино и бридж. Так что убеждена – все мы нуждаемся в снисходительности.

Бланш. Я не понимаю тебя.

Стелла поворачивается к ней.

Не понимаю твоей апатии. Что за китайскую философию ты исповедуешь?

Стелла. Что?

Бланш. А все эти оговорки, этот твой лепет… «всего одна лампа… пивные бутылки… конюшня на кухне…» – как будто все так и надо.

Стелла неуверенно смеется и, подняв веник, вертит его в руках.

Ты что, нарочно трясешь его мне в лицо?

Стелла. Нет.

Бланш. Перестань. Оставь веник в покое. Я не хочу, чтобы ты прибирала за ним!

Стелла. А кто же приберет? Ты?

Бланш. Я? Я?!

Стелла. Нет, конечно. Я и не говорю.

Бланш. Постой, сейчас мы пораскинем умом… если только я еще что-то соображаю… Нам с тобой надо раздобыть денег, вот он – выход!

Стелла. Что ж, деньги, конечно, никогда не помешают.

Бланш. Слушай. У меня мысль. (Дрожащей рукой вставляет сигарету в мундштук.) Помнишь Шепа Хантли?

Стелла отрицательно качает головой.

Ну, как не помнишь! Шепа Хантли! Я с ним училась в колледже, мы всюду бывали вместе; считали, что он за мной ухаживает. Ну, так вот…

Стелла. Да?..

Бланш. Зимой мы с ним встретились. Ты знаешь, ведь на рождественские каникулы я ездила в Майами.

Стелла. Нет, не знала.

Бланш. Ездила. Я решила, что, тратясь на эту поездку, пускаю средства в оборот и что предприятие мое тут же окупит себя – должна же я встретить там хоть кого-нибудь с миллионом долларов!

Стелла. И встретила?

Бланш. Да. Шепа Хантли. Я видела его на Бискайском бульваре в сочельник, в сумерки… он садился в машину – «кадиллак» с откидным верхом, в целый квартал длиной…

Стелла. В городе такой и не развернешь, пожалуй.

Бланш. Ты слышала о нефтяных скважинах?

Стелла. Да… вроде есть такие.

Бланш. У него нефтяные скважины по всему Техасу. Техас буквально льет золото ему в карман.

Стелла. Ну и ну…

Бланш. Ты знаешь, как я равнодушна к деньгам. Сами по себе они меня не интересуют – лишь постольку-поскольку… Но он мог бы… да ему ничего не стоит!..

Стелла. Что именно, Бланш?

Бланш. Ну, открыть для нас с тобой дело… оборудовать магазинчик, что ли.

Стелла. Какой еще магазинчик!

Бланш. Ну, какой… а не все равно? Да ему это не будет стоить и половины тех денег, которые его жена просаживает на скачках.

Стелла. Так у него жена?

Бланш. Милая моя, да разве я очутилась бы здесь, не будь этот парень женат?

Стелла смеется.

(Вскочила, подбегает к телефону. В трубку, резко.) Телефонистка! Дайте телеграф.

Стелла. Здесь автоматическая линия, милая.

Бланш. Я не знаю, как набрать, я…

Стелла. Набирай «Д».

Бланш. «Д»?

Стелла. Да – дежурный.

Бланш (поразмыслив с минутку, кладет трубку). Дай карандаш. Где бумага? Лучше сначала написать… отправим письмо. (Подходит к туалетному столику, отрывает листок из книжечки косметических салфеток, взяла карандаш для бровей – вот она и во всеоружии.) Так, дай только соберусь с мыслями… (Кусает карандаш.) «Дорогой Шеп. Мы с сестрой в отчаянном положении».

Стелла. Ну уж извини!

Бланш. «…Мы с сестрой в отчаянном положении. Подробности – потом. Что бы вы сказали, если…» (Бросила карандаш на стол, встает.) Нет, попросишь так, в простоте – ничего не выйдет.

Стелла (со смехом). Какая ты смешная, милая.

Бланш. Ну, еще придумаю, надо придумать что-нибудь во что бы то ни стало. Только не смейся, Стелла! Пожалуйста, прошу тебя не… – да ты взгляни, что у меня в кошельке! Вон сколько! (Раскрывает кошелек.) Шестьдесят пять центов звонкой монетой!

Стелла (подходит к бюро). Стэнли не выдает мне на хозяйство, любит оплачивать счета сам, но сегодня дал десять долларов – задабривает. Бери пять, остальные – мои.

Бланш. Нет, нет, Стелла. Не надо.

Стелла (настаивая). Я знаю, как поднимает дух, когда в кармане есть что на расходы.

Бланш. Нет, нет, спасибо, но я – скорее уж на панель!

Стелла. Что за чушь! Но как же ты очутилась на такой мели?

Бланш. Да деньги как-то не держатся… то на одно, то на другое. (Потирая лоб.) Нужно будет, пожалуй, сегодня же приняться за бром…

Стелла. Сейчас приготовлю.

Бланш. Попозже. Сейчас мне надо подумать.

Стелла. Послушай меня и предоставь событиям идти своей чередой… Хотя бы недолго.

Бланш. Но, Стелла, не могу же я оставаться с ним под одной крышей. Ты можешь – муж. А я… после нынешней ночи. Защищенная только этой вот занавеской!

Стелла. Бланш, он показал себя вчера в самом невыгодном свете.

Бланш. Напротив. Во всей красе!!! Таким, как он, нечем похвалиться перед людьми, кроме грубой силы, и он раз доказал это всем на удивление! Но чтобы ужиться с таким человеком, надо спать с ним – только так! А это – твоя забота, не моя.

Стелла. Ничего, отдохнешь, сама увидишь – все образуется. Пока ты у нас, у тебя ни забот, ни хлопот – живи себе на всем готовом.

Бланш. Нет, надо придумать, как нам с тобой выкарабкаться.

Стелла. Ты все еще убеждена, что дело мое дрянь и я хочу выкарабкаться?

Бланш. Я убеждена, что ты еще не настолько забыла «Мечту», чтобы тебе не были постылы этот дом, эти игроки в покер…

Стелла. А не слишком ли во многом ты убеждена?

Бланш. Неужели ты всерьез?.. Да нет, не верю.

Стелла. Вот как?

Бланш. Я понимаю отчасти, как было дело. Он был в форме, офицер, и встретились вы не здесь, а…

Стелла. А какая разница, где я его увидела, – что это меняло?

Бланш. Только не пой мне про необъяснимые магнетические токи, внезапно пробегающие между людьми. А то я рассмеюсь тебе прямо в лицо.

Стелла. А я вообще не хочу больше об этом.

Бланш. Что ж, не будем.

Стелла. Но есть у мужчины с женщиной свои тайны, тайны двоих в темноте, и после все остальное не столь уж важно.

Бланш. Это называется грубой похотью… да, да, именно: «Желание»! – название того самого дребезжащего трамвая, громыхающего в вашем квартале с одной тесной улочки на другую…

Стелла. Будто бы тебе самой так ни разу и не случалось прокатиться в этом трамвае!

Бланш. Он-то и завез меня сюда… Где я – незваная гостья, где оставаться – позор.

Стелла. Но тогда ведь этот твой тон превосходства, пожалуй, не совсем уместен, ты не находишь?

Бланш. Нет, Стелла, я не заношусь и не считаю себя лучше других. Можешь мне верить. Но вот как я представляю себе: да, с такими сходятся – на день, на два, на три… пока дьявол сидит в тебе. Но жить с таким! Иметь от него ребенка!..

Стелла. Я тебе уже говорила, что люблю его.

Бланш. Тогда я просто трепещу. Мне страшно за тебя.

Стелла. Что поделаешь – трепещи, раз ты так уперлась на своем.

Молчание.

Бланш. С тобой можно говорить… по душам?

Стелла. Да говори, пожалуйста, кто тебе мешает? Можешь не стесняться.

Грохот приближающегося поезда. Обе умолкли, пережидая, пока стихнет шум. Женщины все время остаются в спальне. Неслышный за шумом поезда, с улицы вошел Стэнли. В руках у него несколько пакетов. Не замечаемый женщинами, стоит, прислушиваясь к разговору. На нем нижняя рубаха и перепачканные машинным маслом брюки.

Бланш. Так вот, с позволения сказать, – он вульгарен!

Стелла. Ну и что ж… допустим.

Бланш. Допустим! Неужто ты забыла все, чему тебя учили, на чем мы взросли? Разве ты не видишь, что в нем нет и проблеска благородства? О если б он был всего лишь простым! Совсем немудрящим, но добрым, цельным, – так нет же! Есть в нем это хамство – что-то откровенно скотское!.. Ты ненавидишь меня за эти слова?

Стелла (холодно). Ничего, не смущайся – выскажись до конца.

Бланш. Ведет себя как скотина, а повадки – зверя! Ест как животное, ходит как животное, изъясняется как животное! Есть в нем даже что-то еще недочеловеческое – существо, еще не достигшее той ступени, на которой стоит современный человек. Да, человек-обезьяна, вроде тех, что я видела на картинках на лекциях по антропологии. Тысячи и тысячи лет прошли мимо него, и вот он, Стэнли Ковальский – живая реликвия каменного века! Приносящий домой сырое мясо после того, как убивал в джунглях. А ты – здесь, поджидаешь: прибьет?.. а вдруг – хрюкнет и поцелует! Если, конечно, поцелуи уже были известны в ту пору. И вот наступает ночь, собираются обезьяны! Перед этой вот пещерой… и все, как он, хрюкают, жадно лакают воду, гложут кости, неуклюжие, не посторонись – задавят. «Вечерок за покером»… называешь ты это игрище обезьян! Одна зарычит, другая схватила что под руку подвернулось – и вот уже сцепились. Господи! Да, как далеко нам до того, чтобы считать себя созданными по образу и подобию Божию… Стелла, сестра моя!.. Ведь был же с тех пор все-таки хоть какой-то прогресс! Ведь с такими чудесами, как искусство, поэзия, музыка, пришел же в мир какой-то новый свет. Ведь зародились же в ком-то более высокие чувства! И наш долг – растить их. Не поступаться ими, нести их, как знамя, в нашем походе сквозь тьму, чем бы он ни закончился, куда бы ни завел нас… Так не предайся же зверю, не живи по-звериному!

Проходит еще один поезд. Стэнли в нерешительности облизывает губы. Затем повернулся и бесшумно выходит. Женщины так и не заметили его. Когда поезд стихает вдали, кричит за дверью: «Эй!

Эй! Стелла!»

Стелла (до сих пор внимательно слушала Бланш). Стэнли!

Бланш. Стелла, я…

Но та уже у входной двери.

Стэнли (как ни в чем не бывало входит со своими покупками). Привет, Стелла, а Бланш уже вернулась?

Стелла. Дома, дома.

Стэнли. Привет, Бланш. (Ухмыляется ей.)

Стелла. Ты что, полазил под машиной?

Стэнли. Да эти портачи, механики у Фрица, ничего не смыслят – им что задница, что… Эй!

Стелла крепко обняла его обеими руками, прильнула – прямо на виду у Бланш, не стесняясь. Он смеется, прижимает Стеллу лицом к себе. Поверх ее головы ухмыляется стоящей в спальне, у портьеры, Бланш.

Сцена темнеет, остаются лишь две ярко освещенные застывшие в крепком объятии фигуры.

«Синее пианино», труба, ударные…

Картина пятая

В спальне. Бланш сидит, обмахиваясь пальмовым листом и перечитывая только что законченное письмо. Стелла кончает одеваться. Бланш звонко рассмеялась.

Стелла. Чему ты, дорогая?

Бланш. Над собой, сама над собой, – ну и вру же! Письмо Шепу. (Берет письмо.) «Дорогой Шеп. Я провожу лето в полете, лишь изредка приземляясь то у одних, то у других – мимолетная гостья! И кто знает, а вдруг мне придет в голову спикировать на Даллас! Что вы на это скажете?» Ха-ха! (Нервный смех ее звонок и заразителен, унимая его, прикоснулась рукой к горлу, и – словно разговаривая с Шепом.) «Как говорится: насторожили – вооружили»… Как думаешь – звучит?

Стелла. У-гу…

Бланш (продолжает, нервно). «Друзья моей сестры почти все уезжают на лето на север, у других – виллы на берегу Залива, и здесь сейчас дым коромыслом – чаи, коктейли, ленчи…»

Наверху начинается нечто невообразимое.

Стелла (подходя к двери). Кажется, Юнис со Стивом выясняют отношения.

Слышен яростный визг Юнис.

Голос Юнис. Слышала я про вас с этой блондиночкой!

Голос Стива. Подлейшее вранье!

Голос Юнис. Кому ты очки втираешь? Мне бы наплевать, околачивайся себе в «Четырех двойках», в самом баре, сколько хочешь, но ты всегда еще и наверх лезешь.

Голос Стива. А кто видел?

Голос Юнис. Я! Сама видела… Видела, как ты гонялся за ней по галерее… Я обращусь в полицию нравов.

Голос Стива. Не толкайся, ты!..

Голос Юнис. Ах, ты драться!.. Сейчас же иду за полицией.

Слышно, как что-то из алюминиевой утвари угодило в стену, в ответ – яростный мужской рев, вопли, грохот опрокинутой мебели, что-то ломается, и наступает затишье.

Бланш (весело). Он ее прикончил?

Юнис, вся растрепанная, появилась на лестнице.

Стелла. Да нет, вон она.

Юнис. Полиция! Я за полицией! (Вихрем промчалась и скрылась за углом дома.)

Стелла (возвращаясь от двери). …А кое-кто из друзей твоей сестры проводит лето в городе.

Обе весело смеются. Стэнли, в зеленой с красным шелковой рубашке для игры в кегли, появился из-за угла. Взбегает по лестнице, входит. Бланш нервно вздрагивает при его появлении.

Стэнли. Что с Юнис?

Стелла. Не поладила со Стивом. Зовет полицию?

Стэнли. Нет. Отпаивается в баре.

Стелла. Что ж, гораздо разумней.

Стив (спускается по лестнице, потирая ссадину на лбу, заглянул в дверь). У вас она?

Стэнли. Нет, нет. В «Четырех двойках».

Стив. У, сука рваная! (С опаской выглянул за угол и с утрированной беспечностью парня – знай наших! – пускается за женой.)

Бланш. Нет, это надо записать! Ха-ха! Я завела записную книжку – специально для самых сочных словечек, которых наберусь у вас.

Стэнли. Не наберетесь вы у нас ничего для себя нового.

Бланш. Вы ручаетесь?

Стэнли. На все пятьсот.

Бланш. О, это уже серьезно.

Стэнли рванул выдвижной ящик шифоньерки и тут же с шумом задвигает, швырнул ботинки в угол.

(При каждом стуке чуть вздрагивает. Наконец не выдерживает.) Под каким знаком вы родились?

Стэнли (одеваясь). Знаком?

Бланш. Знаком зодиака. Держу пари, под знаком Овна. Люди Овна сильны и порывисты. Их хлебом не корми, только дай пошуметь. Обожают все крушить у себя на пути. В армии-то, вы, уж верно, покуражились вволю, а вышли в запас – только и отведешь душу, что на неодушевленных предметах!

Стелла (в продолжение всей этой сцены роется в стенном шкафу. Поднимает голову). Стэнли родился ровно через пять минут после Рождества.

Бланш. Capricorn – Козерог!

Стэнли. А вы сами?

Бланш. О, мой день рождения через месяц, пятнадцатого сентября – стало быть, Virgo.

Стэнли. Что еще за Virgo?

Бланш. Дева.

Стэнли (пренебрежительно). Х-ха! (Завязывая галстук, чуть подавшись к ней.) Скажите, пожалуйста, а не знаком ли вам, случаем, кто-нибудь по фамилии Шоу?

Бланш (в лице у нее что-то дрогнуло. Потянулась за одеколоном; не спеша смачивает платок. Вся насторожившись). Ну… кто ж не знает кого-нибудь по фамилии Шоу!

Стэнли. Да, но этот кто-нибудь по фамилии Шоу не может отделаться от впечатления, что знавал вас в Лореле… Впрочем, скорей всего, он что-то спутал и принимает вас за кого-то другого, потому что с той дамочкой он познакомился в отеле «Фламинго».

Бланш (смеется, но ей не хватает воздуха. Смачивает виски одеколоном). Боюсь, он и правда спутал меня с «той дамочкой», – отель «Фламинго» не из тех заведений, где я рискнула бы показаться.

Стэнли. Но местечко-то вам все-таки известно…

Бланш. Да, по внешнему виду, по запаху.

Стэнли. Близко же вам, поди, случалось подходить – и по запаху ведь!

Бланш. Да, дешевые духи далеко услышишь.

Стэнли. А у вас-то они – дорогие?

Бланш. Двадцать пять долларов унция. И почти уже вышли. Учтите, если придет охота сделать подарок ко дню рождения. (Говорит весело, но в голосе проскальзывает страх.)

Стэнли. Да, Шоу, конечно, путает. Но он бывает в Лореле постоянно, так что проверить и установить ошибку проще простого. (Поворачивается и идет к портьере.)

Бланш в изнеможении закрывает глаза, словно вот-вот потеряет сознание. Снова подносит платок ко лбу, рука дрожит. Из-за угла дома появились Стив и Юнис. Стив обнимает ее за плечи, она всхлипывает, он воркует какой-то любовный вздор. Крепко обнявшись, медленно поднимаются по лестнице. Первые раскаты далекого грома.

(Стелле.) Жду в «Четырех двойках».

Стелла. Эй! Разве я не заслужила поцелуя?

Стэнли. Не при сестрице же Бланш! (Ушел.)

Бланш (поднялась со стула, еле держится на ногах. Затравленно озирается вокруг). Стелла, что ты слышала обо мне?

Стелла. А?

Бланш. Что тебе наговорили на меня?

Стелла. Наговорили?

Бланш. Ты ничего про меня не слышала… никаких сплетен, пересудов?

Стелла. Да нет, Бланш, ну что ты!

Бланш. Милая, в Лореле только и было разговоров.

Стелла. О тебе, Бланш?

Бланш. Все эти два года я жила не так чтобы очень уж добродетельно… с тех пор как «Мечту» уже было не удержать.

Стелла. Ну, кому не случается…

Бланш. Ведь ни твердости, ни особой самостоятельности за мной никогда не водилось. А слабым приходится искать расположения сильных, Стелла. Их дело – манить к себе, влечь, и расцветка им нужна нежная, как пыльца на крылышках у бабочек, она должна привораживать… если больше нечем расплатиться… за ночь приюта. Вот я и была не так уж добродетельна последнее время. Я искала приюта, Стелла. То под одной крышей, которая не умела хранить секретов, то – под другой… бушевала буря, все время ненастье, и меня закружило в этом вихре. Разве с этим кто-нибудь посчитался?.. Мужчины?.. Да им, пока не влюблялись в меня, и невдомек было: есть я – нет… А поди попробуй найти поддержку, если не обратишь на себя внимания, не будешь приметен. Вот слабым и остается – мерцать и светиться… вот и набрасываешь бумажный фонарик на электрическую лампочку. Мне страшно, так страшно. Уж и не знаю теперь – долго ли меня еще хватит на всю эту канитель… Теперь на одной беззащитности уже не продержишься: слабость – слабостью, а красота – красотой. А я уже не та.

Начинает смеркаться. Стелла вышла в спальню, зажигает лампу под бумажным фонарем. В руке у нее бутылка прохладительного.

Ты не слушала?

Стелла. Стану я слушать эту галиматью. (Подходит к Бланш.)

Бланш (вдруг сразу повеселев). Лимонад – мне?

Стелла. Кому же еще!

Бланш. Что ты за прелесть! Просто лимонад?

Стелла (с готовностью). А по-твоему, не мешало бы добавить виски?

Бланш. Да, милая, виски не повредит. Дай я сама. Не хватало, чтобы ты еще прислуживала мне.

Стелла. А мне нравится. Совсем как дома! (Идет на кухню, взяла стакан и наливает виски.)

Бланш. Должна признаться, люблю, когда прислуживают… (И вдруг срывается с места, бежит в спальню, за сестрой.)

Стелла идет навстречу со стаканом в руке. Бланш хватает свободную руку Стеллы, со стоном припала губами. Стелла растеряна.

(Взволнованно.) Ты… ты так добра ко мне! А я…

Стелла. Бланш!

Бланш. Да, да, не буду. Тебе претит эта чувствительность, знаю, знаю. Но, верь мне, я так благодарна, гораздо больше, чем могу высказать. Я не застряну у вас надолго! Не задержусь, обещаю…

Стелла. Бланш!

Бланш (истерически). Я не задержусь, обещаю тебе, я уеду! Уже скоро! Сама увидишь – уеду! Я не стану висеть у вас на шее и ждать, пока он выгонит меня!

Стелла. Перестань, что за вздор!

Бланш. Хорошо, милая… Смотри, как ты наливаешь. Пена пошла через край! (Отрывисто смеется и берет стакан, но рука так дрожит, что чуть не выронила.)

Стелла доливает, пена идет через край, часть лимонада проливается. Бланш громко вскрикивает.

Стелла (испугана ее криком). Господи!

Бланш. Прямо на парадную белую юбку!

Стелла. О… Платком! На мой. Три хорошенько.

Бланш (медленно приходит в себя). Да, да… Хорошенько… хорошенько.

Стелла. Пятно?

Бланш. Ничего не осталось. Ха-ха! Ну, не везет ли мне, а? (Села, пьет, держа стакан обеими руками, тихонько смеется.)

Стелла. Что ты так закричала?

Бланш. Сама не знаю. (Нервно.) Митч… да, он придет в семь. Не знаю, что у нас с ним выйдет. (Быстро, сбивчиво.) Он пока еще ничего не добился: поцелуй с пожеланием доброй ночи – вот и все, Стелла. Я хочу, чтобы он уважал меня. А мужчины знать не хотят того, что даром дается в руки. Но ведь и запала-то у мужчин тоже хватает ненадолго. Особенно если женщине за тридцать. Они считают, что женщина за тридцать, вульгарно выражаясь, – «отпрыгалась». Ну, а я еще не «отпрыгалась». Конечно, он не знает… – не стану же я сама объявлять! … сколько мне на самом деле.

Стелла. Что он тебе так дался, твой возраст?

Бланш. Потому что по моему женскому тщеславию били так беспощадно. Так пусть он думает, что я – сама чистота и неопытность, понимаешь? (Смеется.) Я хочу обмануть его настолько, чтобы заставить его добиваться меня…

Стелла. А он-то тебе нужен, Бланш?

Бланш. Мне нужен покой! Вздохнуть свободно – вот что мне нужно! Да, Митч мне нужен… До зарезу. Представляешь себе? Если выгорит! Я смогу уйти от вас, не быть больше никому в тягость…

Стэнли (выходит из-за угла, за пояс заткнута бутылка. Кричит). Эй, Стив! Юнис! Эй, Стелла!

Радостные вопли сверху. За углом вступает труба и ударные.

Стелла (целуя сестру, с чувством). Сбудется!

Бланш (недоверчиво). Ты думаешь?

Стелла. Сбудется. (На кухне, уходя и оглядываясь на Бланш.) Сбудется, родная, сбудется. Только не пей больше. (Голос ее затихает, она уже на крыльце, с мужем.)

Бланш, со стаканом в руке, устало опустилась на стул. Юнис сбегает вниз по лестнице, что-то крича и смеясь. Стив с козлиным блеяньем скачет следом, догоняя ее на углу. Стенли и Стелла, рука об руку, смеясь, идут за ними. Сумерки сгущаются. Тихая, с надрывом, музыка из «Четырех двоек».

Бланш. О господи, господи… господи, боже ты мой… (Глаза закрыты, рука роняет пальмовый лист. Ударила рукой по подлокотнику кресла и встает. Взяла ручное зеркало.)

Над домом поблескивает молния. Негритянка, пьяно покачиваясь и возбужденно хихикая, выбирается из-за угла: явно только что из «Четырех двоек». А с противоположной стороны навстречу ей – молодой человек. Негритянка щелкает пальцами у него перед самым носом.

Негритянка. Эй! Красавчик! (Заплетающимся языком несет какую-то околесицу.)

Молодой человек решительно качнул головой и взбегает по лестнице. Звонит. Бланш отложила зеркало. Негритянка побрела дальше.

Бланш. Да-да!

Молодой человек показывается за портьерой.

Да-да, пожалуйста. Чем могу быть полезна?

Молодой человек. Я собираю подписку. От «Вечерней звезды».

Бланш. Не знала, что на звезды существует подписка.

Молодой человек. Это газета.

Бланш. Да, понятно. Я пошутила. Впрочем, довольно неудачно. Хотите выпить?

Молодой человек. Нет, мэм. Нет, благодарю вас. Я на работе.

Бланш. Ну-ну… Так как же нам быть?.. Нет у меня ни гроша. Да я здесь и не хозяйка. Бедная родственница – слышали про таких, конечно?

Молодой человек. Хорошо. Забегу в другой раз. (Хочет уйти.)

Бланш (подошла ближе). Постойте!

Он в недоумении задерживается.

(Заправила сигарету в длинный мундштук.) Не дадите прикурить? (Направляется к нему. Сходятся в дверях между двумя комнатами.)

Молодой человек. Конечно. (Достает зажигалку.) Иной раз пошаливает.

Бланш. С капризами? (Вспыхнул огонек.) А! Спасибо.

Молодой человек. Нет, это вам спасибо. (Снова готов уйти.)

Бланш. Постойте!

Он снова задерживается, уже совершенно сбитый с толку.

Который час?

Молодой человек. Четверть седьмого.

Бланш. Как, уже?.. Нравятся вам эти бесконечные дождливые дни в Нью-Орлеане? Когда час, собственно, уже и не час, а осколок вечности – свалится в руки, и не знаешь, что с ним делать…

Молодой человек. Да, мэм.

В наступившем молчании заговорило «синее пианино». И уже не умолкнет до конца этой сцены, как и в начале следующей. Молодой человек откашливается и нерешительно смотрит на дверь.

Бланш. Не попали под ливень?

Молодой человек. Нет, мэм. Я зашел в помещение.

Бланш. В аптеку? И выпили содовой?

Молодой человек. У-гу…

Бланш. С шоколадом?

Молодой человек. Нет, мэм. С шерри.

Бланш (со смехом). Ах вот оно что – шерри!

Молодой человек. Шерри с содовой.

Бланш. Просто слюнки текут.

Молодой человек. Так я, пожалуй, пошел…

Бланш (удерживая его). Постойте, юноша! Как же вы еще молоды! Как вы молоды! Вам не говорили, что вы похожи на принца из «Тысячи и одной ночи»?

Молодой человек. Нет, мэм. (Смущенно смеется и стоит вконец оробев.)

Бланш (ласково). Да, похожи, милый ягненок. Идите сюда! Подойдите же, раз зовут. Я хочу поцеловать вас – всего разок… крепко-крепко, прямо в губы. (Не дожидаясь согласия, быстро подходит к нему и прижимает губы к его губам.) А теперь – удирай. Ну, поскорей! Не мешало бы прибрать тебя к рукам, но приходится быть добродетельной, так что оставим детей в покое.

Он уставился на нее во все глаза. Открыла перед ним дверь и, когда тот, совершенно ошалевший, спускается по лестнице, посылает ему воздушный поцелуй. Задумчиво стоит у двери, пока он не исчезает из виду. Из-за угла показался Митч с букетом роз.

Бланш (весело). Смотрите-ка, кто препожаловал… Мой Кавалер роз! Сначала поклонитесь мне… а теперь преподнесите розы.

Он послушно делает все, как сказано.

(Приседает в глубоком реверансе.) Ах-х!.. Мер-сиии! (Кокетливо подносит розы к губам и поднимает на него взгляд.)

Митч весь так и просиял, смотрит на нее в полном самозабвении.

Картина шестая

Уже за полночь, около двух… Улица, освещенная стена дома. Появляются Бланш и Митч. Голос и все движения Бланш выдают ту крайнюю степень изнеможения, которую могут понять одни только неврастеники. Митч полон сил, но подавлен. Судя по тому, что в руках у Митча гипсовая статуэтка Мэй Уэст, которую он держит вверх ногами, – обычный приз в тирах и на карнавальных лотереях, – они сейчас с ночного гулянья, скорее всего в приозерном Луна-парке на Поншартрен-Лейк.

Бланш (обессиленная, останавливается у крыльца). Ну, вот…

Митч неловко смеется.

Ну, вот…

Митч. Пожалуй, уже поздно – устали.

Бланш. Даже продавца горячих тамалей[3] не видно, а уж он-то торчит здесь день и ночь.

Митч опять неловко смеется.

Как вы доберетесь домой?

Митч. До Бурбонов пешком, а там возьму такси.

Бланш (с невеселым смешком). А этот трамвай – по-здешнему «Желание» – не довезет?

Митч (печально). Боюсь, вам было порядком скучно, Бланш.

Бланш. Вот, испортила вам вечер…

Митч. Нет, что вы. Но я все время чувствовал: ничего у меня не получается – не весело вам со мной, не интересно.

Бланш. Просто я оказалась не на высоте. Вот и все. Уж я ли не старалась быть веселой, и никогда еще, кажется, это не получалось у меня так плачевно. Я заслужила высший балл за прилежание. Ведь старалась-то я на совесть.

Митч. Зачем же, если вам не весело, Бланш?

Бланш. Так надо – закон природы.

Митч. Какой закон?

Бланш. Тот самый, который гласит, что леди должна развлекать джентльмена или выйти из игры. Посмотрите-ка у меня в сумочке ключ от двери. Когда так устанешь, пальцы совсем не слушаются.

Митч (ищет). Этот?

Бланш. Нет, милый, это от моего кофра, который скоро придется упаковывать.

Митч. Вы хотите сказать, что скоро уедете?

Бланш. Загостилась. Пора.

Митч. Этот?

Музыка затихает.

Бланш. А, эврика!.. Милый, так вы открывайте дверь, а я пока погляжу напоследок на небо. (Облокачивается о перила.)

Он отпер дверь и стоит, не зная, что делать.

Я ищу Плеяд, Семь Сестер, но эти девицы не появились сегодня. А, нет, нет, вот они! Бог их благослови! – идут себе всей компанией домой, после партии в бридж… Дверь открыта? Какой умница. Вы, кажется, уже собрались домой…

Митч (неловко топчется на месте и откашливается). Можно поцеловать вас… на сон грядущий?

Бланш. Почему вы каждый раз спрашиваете?

Митч. Я же не знаю, хотите вы или нет.

Бланш. Что ж вы так не уверены в себе?

Митч. Когда мы гуляли у озера и я поцеловал вас, вы…

Бланш. Милый, да не в поцелуе дело. Поцеловали – ну и прекрасно. Тут другое: фамильярность – вот чего не хотелось поощрять. А поцелуй – не жалко ни капельки. Мне даже польстило немножко, что вы так добиваетесь меня. Но, милый, вы же не хуже меня знаете: одинокой женщине, когда у нее никого на всем белом свете, нельзя давать воли чувствам – пропадет…

Митч. Пропадет?

Бланш. Да. А вы, вероятно, и привыкли иметь дело больше с такими, кому и пропадать – нипочем? С такими, что с первой встречи тут же и готова?

Митч. А я не хотел бы, чтоб вы были какой-нибудь другой – только такая, как вы есть: таких я еще не встречал ни разу, ни одной.

Бланш серьезно смотрит на него, но вдруг, словно не выдержав, расхохоталась и зажимает рот рукой.

Вы надо мной?

Бланш. Нет, милый, нет… Хозяева еще не вернулись, зайдем. Выпьем на прощанье. Не будем зажигать свет, хорошо?

Митч. Как вам больше нравится.

Бланш проходит в дом, Митч следует за ней. Наружной стены больше нет, смутно, в неясном освещении, проступает интерьер квартиры Ковальских.

Бланш (задерживаясь на кухне). Там уютней, пройдем. Что-то упало… Какая я неловкая… Никак не найду в темноте, где тут была выпивка.

Митч. Вам так хочется?

Бланш. Я хочу, чтоб вы выпили! Весь вечер вы были так нерешительны и мрачны, да и я тоже хороша – оба мы были нерешительны и мрачны, так хоть эти последние, считаные минуты вместе да будет у нас… joie de vivre[4]! Я зажгу свечу.

Митч. Хорошо.

Бланш. Будем заправской богемой. Представим себе, будто сидим в маленьком артистическом кабачке, где-нибудь на Левом берегу, в Париже. (Зажгла огарок свечи, вставляет в бутылку.) Je suis la Dame aux Camélias!.. Vous ètes… Armand![5] Понимаете по-французски? Voulez-vous coucher avec moi ce soir? Vous ne comprenez pas? Ah, quel dommage![6] По-моему, было бы чертовски приятно… А, нашла! Здесь как раз на двоих.

Митч (без особого энтузиазма). Хорошо.

Бланш (входит в спальню со стаканами и свечой). Садитесь. Снимите-ка пиджак да расстегните воротничок.

Митч. Я лучше так.

Бланш. Нет, нет. Я хочу, располагайтесь со всеми удобствами.

Митч. Да неловко – я так потею. Рубашка совсем прилипла.

Бланш. Потеть полезно. Если не потеть, не проживешь и пяти минут. (Снимает с него пиджак.) Хороший пиджак. Что у вас за материал?

Митч. Называется альпака.

Бланш. Ах вот как! Альпака.

Митч. Да, облегченного типа.

Бланш. Вот оно что – облегченного…

Митч. Не люблю парусиновых пиджаков – пропотевают насквозь.

Бланш. А-а…

Митч. И они на мне не имеют вида. Мужчине с такой комплекцией надо одеваться с умом, а то будешь совсем громоздким.

Бланш. Но разве вы такой уж тяжеловес?

Митч. А думаете, нет?

Бланш. Ну, изящным вас, правда, не назовешь, но… широкая кость, представительность.

Митч. Благодарю вас. На Рождество меня приняли в члены нью-орлеанского атлетического клуба.

Бланш. Вот это да!

Митч. Лучшего подарка я и не получал. Работаю с гирями, плаваю и всегда в форме. Когда я начинал, живот у меня был слабоват, зато теперь – каменный! Любой может хватить что есть сил под вздох, а мне хоть бы что. Вот, ударьте. Да не бойтесь!

Она слегка дотрагивается пальцем до его живота.

Ну что?

Бланш. Господи! (Прикасается рукой к его груди.)

Митч. А угадайте, сколько я вешу, Бланш?

Бланш. Да на глазок – ну… сто восемьдесят?

Митч. Еще одна попытка… ну?

Бланш. Поменьше?

Митч. Да нет же – больше!

Бланш. Ну, при вашем росте даже и с огромным весом не будешь грузным.

Митч. Вес – двести семь фунтов, рост – шесть футов полтора дюйма. Рост – босиком, без обуви. И вес – без одежды, в чем мать родила.

Бланш. Боже милостивый! Какие захватывающие подробности…

Митч (смутился). Да, мой вес, конечно, не такая уж интересная тема. (Набравшись храбрости.) А вы сколько весите?

Бланш. Я?

Митч. Да.

Бланш. А вы угадайте.

Митч. Можно поднять?

Бланш. Самсон! Ну, уж ладно, поднимайте.

Он становится позади нее, взялся руками за талию и легко поднимает в воздух.

Ну?

Митч. Как перышко.

Бланш. Ха-ха!

Он опустил ее и придерживает за талию.

(С притворной застенчивостью.) Больше держать не обязательно.

Митч. Что?

Бланш (весело). Я сказала, уберите-ка руки, сэр.

Он неумело обнял ее.

(В голосе ее звучит мягкий укор). Нет, Митч. Именно потому, что мы одни, вы должны быть джентльменом.

Митч. Шлепните, если зарвусь.

Бланш. Не понадобится. Вы настоящий джентльмен, такие уже почти перевелись. Не сочтите это за чопорность старой девы-учительницы. Просто я…

Митч. Что?

Бланш. Да просто, надо полагать, у меня слишком уж старомодные идеалы, только поэтому. (Зная, что ему не видно, лукаво строит глазки.)

Митч молча идет к выходу. Продолжительное молчание. Бланш вздыхает.

Митч (застенчиво покашливает. После паузы). А где Стэнли со Стеллой?

Бланш. Отправились прогуляться с мистером и миссис Хаббел.

Митч. А куда?

Бланш. В кино, кажется, – на последний сеанс.

Митч. Надо бы нам как-нибудь выбраться всем вместе.

Бланш. Нет. Ничего хорошего не вышло бы.

Митч. Почему же?

Бланш. Вы давно дружите со Стэнли?

Митч. Мы однополчане, из двести сорок первого.

Бланш. И с вами он, конечно, говорит, что думает?

Митч. А как же.

Бланш. А про меня он вам говорил что-нибудь?

Митч. Да почти нет.

Бланш. По вашей сдержанности ясно, что разговор все-таки был.

Митч. Ну, сказал что-то, особенно не распространяясь.

Бланш. Но что? Каким тоном это было сказано?

Митч. А зачем вам, почему вы спрашиваете?

Бланш. Ну…

Митч. Вы что с ним – на ножах?

Бланш. Что вы хотите сказать?

Митч. Да мне кажется, что в его отношении к вам… просто непонимание, и только.

Бланш. Мягко сказано? Да если б не беременность Стеллы, я б у них и дня не прожила.

Митч. Он что, недостаточно обходителен?

Бланш. Он нестерпимо груб. Уж как только не куражится надо мной!

Митч. То есть как это?

Бланш. А так.

Митч. Даже и не верится.

Бланш. Не верится?

Митч. Да разве можно быть грубым с вами?.. Да нет, не представляю себе.

Бланш. А положение и в самом деле жуткое. Нет, вы поймите… Своего угла у меня здесь нет. Ночью между этой комнатой и той – только портьера. А он лезет прямо через комнату в одном нижнем белье. И каждый раз не допросишься хотя бы прикрывать за собой дверь… в ванную. Простота нравов уже какая-то безудержная… Вам, может быть, непонятно, что же тогда меня здесь держит? Ладно, откроюсь. Ведь учительского жалованья еле-еле хватает, чтоб свести концы с концами. За год я не отложила ни пенни, пришлось ехать на лето сюда. Вот и терпи зятя. А он – меня, хотя я ему явно поперек горла… Да он, конечно, уже говорил вам, как люто меня ненавидит.

Митч. Ну, так уж и ненавидит…

Бланш. Ненавидит! Стал бы он иначе так надо мной издеваться? С первого же взгляда на него меня пронзила мысль: вот он – твой палач. И этот человек еще сотрет меня в порошок, если только… Да, да, конечно… тут ненависть настолько явно выраженная, что, пожалуй, неудивительно, если он… как-то по-особому, на свой лад, не по-людски… Нет, нет! От одной только мысли, что он меня… (Жестом отметает эту мысль. Допила виски.)

Молчание.

Митч. Бланш…

Бланш. Да, милый.

Митч. Можно задать вам один вопрос?

Бланш. Да. Какой?

Митч. Сколько вам лет?

Бланш (беспокойно). Зачем вам?

Митч. Я рассказывал про вас маме, и она спросила: «А сколько Бланш лет?» А я не знал, что сказать.

Снова пауза.

Бланш. Обо мне?.. Маме?

Митч. Да.

Бланш. С какой стати?

Митч. Я говорил, какая вы милая, как мне нравитесь.

Бланш. Вы были искренни?

Митч. Конечно. Сами знаете.

Бланш. А зачем вашей маме… сколько мне лет?

Митч. Она больна.

Бланш. Печально… И тяжело?

Митч. Недолго ей теперь… И несколько месяцев, верно, не протянет.

Бланш. О!

Митч. Ее все мучит, что я живу бобылем.

Бланш. А-а…

Митч. Хочет, чтобы я обзавелся семьей, пока она не… (Голос прерывается, он несколько раз откашливается, в волнении то шаря руками что-то по карманам, то вытаскивая руки и тут же снова начиная что-то искать в карманах.)

Бланш. Вы ее очень любите?

Митч. Очень.

Бланш. Да, вы, наверное, если уж любите, то всем сердцем. Вам будет очень одиноко без нее, да?

Митч откашливается, кивает.

Я-то понимаю, что это значит…

Митч. Остаться одному?

Бланш. Я тоже любила одного человека, любила и – потеряла.

Митч. Он умер?

Она подошла к окну, садится на подоконник и смотрит на улицу. Налила себе.

Это был мужчина?

Бланш. Мальчик, совсем еще мальчик… да и сама я в ту пору была еще так молода. В шестнадцать лет и вдруг такое откровение – любовь! И все сразу, сполна, без остатка. Словно ослепительный свет выхватил вдруг разом что-то, все время пробавлявшееся в полутени, – так засверкал для меня весь окружающий мир… Но не было мне счастья! Поманило и – все. С мальчиком этим творилось что-то неладное: он оказался нервным, бесхарактерным и, совсем как-то не по-мужски, недотрогой… хотя по виду и не подумаешь – ничего женственного… Но было в нем это, да, было… Он искал у меня помощи. А я… что я тогда понимала! Я так ничего и не заметила ни во время свадебного путешествия, ни потом, когда мы вернулись; я знала только одно: есть какая-то загадка, мешающая мне подать ему помощь, которая ему необходима, а попросить, сказать – нет сил! Он был на зыбучем песке и цеплялся за меня, а я вместо того, чтобы вытаскивать его, гибла с ним заодно. И – не знала того! Ничего я не знала. Только одно – что люблю его безумно, а помочь не в моих силах – ни ему, ни себе. А потом я прозрела. Вышло так, что хуже и не придумаешь: просто я вошла, не постучавшись, в комнату – думала, никого нет… а она, как оказалось, не пуста, там были двое: этот мальчик, мой муж, и один его давний друг, постарше…

Нарастающий перестук колес локомотива за окном.

(Зажимает уши, уткнула голову в колени. Прожектор ударил в окно, так что вся комната засверкала, засветилась ослепительным мертвенным светом, и локомотив с громовым лязгом проносится мимо. Когда перестук колес замирает в отдалении, медленно выпрямляется.) Мы сделали вид, что ничего нового мне не стало известно. Да, да, и в тот же вечер поехали, все втроем, в казино «Лунное озеро», порядком пьяные, и всю дорогу смеялись.

Далеко-далеко зазвучала в миноре еле слышная полька.

Мы отплясывали польку-варшавяночку. Как вдруг – танец в самом разгаре, а мой муж ни с того ни с сего бросает меня, выбегает из казино. И почти тотчас же – выстрел.

Полька резко оборвалась.

(Замирает – вся прямая, напряженная. А полька продолжается – с полуфразы, на которой была прервана, но теперь уже в мажоре.) Я выбежала… все побежали! Сбежались, теснятся вокруг чего-то страшного, что лежит на берегу озера, у самой воды. А я никак не могу протолкаться сквозь толпу поближе. Кто-то схватил меня за руку. «Не приближайтесь! Уходите! Незачем вам смотреть!»… Смотреть? На что смотреть? И тут же – голоса, голоса… от одного к другому: «Аллан! Аллан! Аллан!..» Мой печальный мальчик! – револьвер в рот и выстрелил… полголовы так и снесло. (Закрыв лицо руками, медленно раскачивается, назад – вперед.) И все только потому, что там, в зале, на танцевальной площадке, я не удержалась и сказала: «А я видела. А я – знаю. Какая же ты мразь…» И вот прожектор, освещавший целый мир, так же сразу и погас, и уже не было мне с тех пор в жизни света ярче, чем вот этот… от стеариновой свечки.

Митч неуклюже поднимается, подался к ней. Полька становится громче.

Митч (стоит у Бланш за спиной. Тихо привлекая ее к себе). Вам нужен друг. И мне – тоже. Так, может быть, мы с вами… а, Бланш?

Она смотрит на него отсутствующим взглядом. Потом с тихим стоном падает в его объятия. Хочет что-то сказать сквозь слезы и не находит слов. Он целует ее лоб, глаза, губы. Полька обрывается.

Бланш (долгий, блаженный вздох). Как быстро внял Господь… бывает же!

Картина седьмая

Пятнадцатое сентября, дело к вечеру. Портьеры между кухней и спальней раздвинуты, стол накрыт к именинному ужину – торт, цветы. Стелла уже заканчивает сервировку, входит Стэнли.

Стэнли. В честь чего такая роскошь?

Стелла. Сегодня день рождения Бланш.

Стэнли. А она дома?

Стелла. В ванной.

Стэнли (передразнивая). «Омываем бренное тело»?

Стелла. Вроде того.

Стэнли. И давно?

Стелла. Да, считай, весь день.

Стэнли (с издевкой). «Отмокаем в горячей ванне»?

Стелла. Ну да.

Стэнли. Жарища сто градусов, а эта не вылезает из горячей ванны.

Стелла. Говорит, что тогда ей вечером будет прохладней.

Стэнли. А ты, как я понимаю, уже сбегала за кока-колой? И подала ее величеству в ванну?

Стелла пожимает плечами.

Стэнли. Присядь-ка.

Стелла. Некогда, Стэнли, – дела.

Стэнли. Садись. Теперь у меня есть чем приструнить твою старшенькую!

Стелла. Да отвяжись же ты от нее, Стэнли, брось.

Стэнли. Эта фря еще будет обзывать меня хамом!

Стелла. Ты же все время изводил ее как только мог, изощрялся на все лады, а Бланш обидчива; да и пойми же ты наконец – ведь мы с Бланш выросли в совершенно иной обстановке, чем ты.

Стэнли. Слышали! Заладили – и все то же да про то же. А вот знаешь ли ты, что она наврала нам тут с целый короб?

Стелла. Нет, не знаю и знать…

Стэнли. А она – наврала. Но шила в мешке не утаишь. Теперь ее делишки всплыли на поверхность.

Стелла. Какие делишки?

Стэнли. Те, что я подозревал с самого начала. Но теперь у меня улики – верное дело, из самых первых рук, и сам все проверил!

Бланш в ванной напевает: дешевый, привязчивый мотивчик, и слова ее песенки становятся своеобразным сопровождением и контрастным фоном рассказа Стэнли.

Стелла (к Стэнли). Не кричи.

Стэнли. Ишь ты, канарейка!

Стелла. Ну, так будь любезен, расскажи толком, что же это ты такое мог узнать о моей сестре.

Стэнли. Ложь номер один: все это чистоплюйство, которым она щеголяет. Знала бы ты только, как же она ломалась перед Митчем и как заморочила ему голову. Он-то совсем и поверил, будто она только и видела в жизни, что поцелуи какого-то молокососа. А сестрица Бланш отнюдь не лилия. Ха-ха. Да уж – лилия…

Стелла. Но что же ты слышал?.. От кого?

Стэнли. Снабженец с нашего завода уже много лет подряд ездит в Лорел и знает ее, как облупленную, да в Лореле вообще нет человека, который не знал бы о ней всю подноготную. Она там знаменита, как президент Соединенных Штатов, только не пользуется уважением ни партий, ни избирателей. И этот снабженец останавливается в отеле «Фламинго».

Бланш (весело напевает).

В цирке море – из бумаги,

В цирке пламя – без огня, –

Все бы стало настоящим,

Если б верил ты в меня.

Стелла. Ну и что?

Стэнли. А то, что и она обитала там же.

Стелла. Моя сестра жила в «Мечте»!

Стэнли. Да это уж после, когда дом уплыл из ее лилейных ручек. Перебралась во «Фламинго»! Захудалый отелишко – лишь тем и хорош, что там не суют носа в частную жизнь постояльцев. Во «Фламинго» видели виды и на все смотрят сквозь пальцы. А похождения нашей Белой Дамы смутили даже администрацию «Фламинго». Настолько, что ее попросили покорнейше сдать ключ от номера и больше у них не показываться. Ее выставили оттуда, а недели через две она и заявилась к нам.

Бланш (поет).

Цирк сверкает мишурою,

Мнимой роскошью дразня, –

Все бы стало настоящим,

Если б верил ты в меня.

Стелла. Какая гнусная ложь!

Стэнли. Конечно, тебя коробит от таких штук, еще бы! Ведь она и тебе задурила голову, не одному только Митчу.

Стелла. Все это выдумки! И ни слова правды. Да будь я мужчиной, пусть бы это ничтожество только заикнулось в моем присутствии.

Бланш (поет).

Без твоей любви,

Без твоей любви

Меркнет блеск цирковых чудес,

Без твоей любви,

Без твоей любви

Мне не светит солнце с небес.

Стэнли. Милая, все это проверено, комар носа не подточит. Но погоди, дай досказать. Вся беда Белой Дамы в том, что в Лореле уже не разгуляешься – там ее давно раскусили. Гульнут с ней раза два-три, да и возьмутся за ум – хватит… так и шла по рукам, и каждый раз – начинай сначала: вечно та же комедия, те же ужимки, та же чушь собачья. А городишко-то слишком тесен, чтобы вся эта волынка тянулась бесконечно. И вот стала притчей всего города. Сначала она просто слыла за слабоумненькую, за городскую дурочку.

Стелла отшатнулась.

А последние два года – за гулящую девку. Вот потому-то твоя сестрица, эта путешествующая принцесса крови, и пожаловала этим летом на гастроли к нам – потому что мэр попросту велел ей избавить город от своего присутствия. Да, еще. Там, знаешь, под Лорелом военный лагерь… так вот, ваш дом, по милости твоей сестры, был занесен в список мест, куда солдатам заглядывать запрещается.

Бланш (поет).

В цирке море – из бумаги.

В цирке пламя – без огня, –

Все бы стало настоящим,

Если б верил ты в меня.

Стэнли. Вот тебе и утонченная натура, вот она – эта избранная и несравненная… Но это еще не все, дальше – больше: ложь номер два!

Стелла. Не хочу! Хватит… чтоб уши мои не слышали!

Стэнли. Ей теперь уже не вернуться к преподаванию. Да бьюсь об заклад, она, уезжая, и не думала возвращаться в Лорел! Ведь она оставила школу не по собственному желанию, не временно и не из-за нервов. Нет, шалишь! Ее с треском вышибли, не дожидаясь конца учебного года; и за что – говорить противно. Спуталась с семнадцатилетним мальчишкой!

Бланш (поет).

Цирк сверкает мишурою,

Мнимой роскошью дразня…

Воду в ванной пустили сильней, негромкие вскрикивания, смех, словно в ванне плещется расшалившийся ребенок.

Стелла. Меня просто мутит ото всего этого…

Стэнли. Ну, а папаша пронюхал и – к директору школы. Эх, братцы, вот бы очутиться у того в кабинете, когда Белой Даме читали мораль. Вот посмотреть бы, как она крутилась! Да не тут-то было: так взяли за жабры – сразу поняла: допрыгалась. Ей порекомендовали смываться подобру-поздорову, куда-нибудь, где ее еще не знают. По существу – высылка в административном порядке.

Бланш (выглянула из ванной, голова повязана полотенцем). Стелла!

Стелла (в изнеможении). Да, Бланш?

Бланш. Еще одно полотенце, для волос. Только что вымыла.

Стелла. Сейчас. (Идет к ней с полотенцем.)

Бланш. В чем дело, родная?

Стелла. А что? Почему ты спрашиваешь?

Бланш. У тебя такое странное выражение лица!

Стелла. А-а… (Попыталась засмеяться.) Устала немножко, наверное, вот и все.

Бланш. Тебе надо принять ванну, когда я кончу.

Стэнли (из кухни). А вы когда-нибудь кончите?

Бланш. Очень скоро, не бойтесь… Недолго вашей душе томиться.

Стэнли. Да я не о душе и беспокоюсь – о почках!

Бланш закрыла дверь. Стэнли хохочет. Стелла медленно возвращается на кухню.

Ну, что скажешь?

Стелла. Не верю я – басня. А ваш снабженец подлец и негодяй – иначе не трепал бы языком. Да, вполне возможно, в его россказнях какая-то доля правды есть. Да, моя сестра небезупречна, наша семья хлебнула с ней горя, и я отнюдь не во всем ее одобряю. Она всегда была ветреной…

Стэнли. Ах, ветреница!

Стелла. Но в юности, совсем еще девочкой, она прошла через такое испытание, которое убило все ее иллюзии!

Стэнли. Ну да – испытание!

Стелла. Да. Я говорю о ее замужестве, ведь она вышла замуж почти ребенком! За одного мальчика, который писал стихи. Поразительной красоты был парень. Мне казалось, Бланш не то что любит его – боготворит саму землю, по которой тот ступает! Была без ума от него, считала его верхом совершенства, недоступным простым смертным. А потом… потом узнала…

Стэнли. Что?

Стелла. Красивый, талантливый юноша оказался выродком. Этого твой снабженец тебе не докладывал?

Стэнли. Ну, мы в далекое прошлое не заглядывали. Что это, старая история?

Стелла. Да… Старая история…

Стэнли подходит к ней, бережно кладет руки на плечи. Она мягко отстраняется и задумчиво, словно сама того не замечая, начинает втыкать в именинный торт тоненькие розовые свечи.

Стэнли. Сколько свечек будет в этом торте?

Стелла. Остановимся на двадцать пятой.

Стэнли. Ожидаются гости?

Стелла. Мы пригласили Митча.

Стэнли (чуть смутился. Не спеша раскуривает новую сигарету от только что докуренной). На Митча, пожалуй, сегодня лучше не рассчитывать.

Стелла (замерла с очередной свечкой в руке, медленно поворачивается к Стэнли). Почему? Что это значит?

Стэнли. Да Митч мне все равно что брат. Вместе трубили в двести сорок первом саперном. Работаем на одном заводе. Играем в одной команде. Да ты подумала, какими глазами я смотрел бы на него, если бы…

Стелла. Стэнли Ковальский, ты рассказал ему, что…

Стэнли. Еще бы, черт побери, конечно, рассказал! Да меня бы совесть мучила до конца дней моих, знай я такое и допусти, чтоб моего товарища поймали!

Стелла. Митч порвал с ней?

Стэнли. А ты сама разве бы не…

Стелла. Я спрашиваю о Митче – порвал он с ней?

Бланш (поет громче. Голос ее звонок, как колокольчик.)

Все бы стало настоящим,

Если б верил ты в меня.

Стэнли. Нет, не думаю – не обязательно порвал. Но теперь он знает, что почем. Вот и все.

Стелла. Стэнли, ведь она думала, что Митч… женится на ней. Я тоже надеялась.

Стэнли. Нет. Не женится. Может, раньше и собирался, но теперь… не станет же он кидаться на этот гадюшник. (Встал.) Бланш! Эй, Бланш! Вы разрешите мне войти наконец в мою – мою! – ванную? (Пауза.)

Бланш. Слушаюсь, сэр. Вот только секундочку подсохнуть – потерпите?

Стэнли. Прождав битый час, секундочку, конечно, можно… если она не затянется.

Стелла. И ее уже никуда не возьмут учительницей! Ну, что же ей делать, что с ней будет?

Стэнли. Так она у нас до вторника. Как было условлено, ты ведь не забыла? А чтобы не было никаких недоразумений, я сам купил ей билет на автобус. Прямым сообщением!

Стелла. Во-первых, Бланш ни за что не поедет автобусом…

Стэнли. Покатит, как миленькая, еще радехонька будет.

Стелла. Нет, не покатит; нет, не покатит!

Стэнли. Покатит! Это мое последнее слово. Во вторник уедет, и никаких!

Стелла. Что с ней будет? Куда ей деваться?

Стэнли. У нее все известно наперед – пойдет как по писаному.

Стелла. Что ты хочешь сказать?

Все та же песенка Бланш.

Стэнли. Эй, канарейка! Распелась? А ну-ка давайте из ванной! Сколько раз повторять?

Дверь из ванной распахивается, со звонким смехом выпорхнула Бланш, но, когда Стэнли проходит мимо, в лице ее мелькнул ужас. А он и не взглянул на нее, проходит в ванную, хлопнув дверью.

Бланш (беря щетку для волос). Ох, до чего же все-таки хорошо после долгой горячей ванны! Такая благодать… как прохладно, как легко на душе…

Стелла (из кухни, печально и недоверчиво). Правда, Бланш?

Бланш (с силой проводит щеткой по волосам). Да – такой прилив сил. (В руке ее весело зазвенел высокий стакан виски со льдом.) Горячая ванна да холодный виски – и вся жизнь предстает совершенно в новом свете. (Глянула из-за драпировки на Стеллу и перестает причесываться.) Что-то случилось! Что?

Стелла (поскорее отворачиваясь в сторону). Ну что ты, Бланш, ничего не случилось.

Бланш. Неправда! Случилось… (Расширившимися от страха глазами смотрит на Стеллу, та делает вид, будто поглощена приготовлением стола.)

Где-то далеко-далеко пианино захлебнулось в бешеном пассаже и смолкло, словно мелодия со всего разгону налетела на что-то, сорвалась и – вдребезги…

Картина восьмая

Три четверти часа спустя. За большими окнами – город, уже почти неразличимый в золотистых сумерках. Отблеск заката пламенеет на водонапорной башне или большой нефтяной цистерне, выходящей на пустырь, за которым открывается вид на деловую часть города. Она пунктирно обозначена вдали светящимися точками окон – зажгли свет, или еще не погас на них закат. За столом – трое, невеселая праздничная трапеза идет к концу. Стэнли поглядывает мрачновато, словно задумал недоброе. Стелла смущена и печальна. На лице Бланш застыла деланная, натянутая улыбка. Четвертый прибор на столе так и остался нетронутым.

Бланш (прерывая общее молчание). Отпустили бы хоть какую-нибудь шуточку, Стэнли. Ну, расскажите же что-нибудь, а? Что это на вас на всех вдруг нашло – не пойму. Потому что я отвергнута поклонником, да?

Стелла делает жалкую попытку рассмеяться.

Да, такого со мной еще не случалось, а опыт у меня немалый, и каких только мужчин я не знавала на своем веку, но чтобы самая настоящая отставка… Ха-ха! Не знаю уж, что и думать… Ну, расскажите же, Стэнли, анекдот, да посмешней. Нужно же разрядить атмосферу.

Стэнли. По-моему, до сих пор вы моих анекдотов не одобряли, Бланш.

Бланш. Нет, если занятно и без непристойностей, то почему же?

Стэнли. Да где мне – у вас слишком тонкий вкус, еще не угодишь.

Бланш. Тогда давайте уж я сама.

Стелла. Правда, Бланш, расскажи! Тряхни стариной.

Вдали зазвучала музыка.

Бланш. Ну, что ж… только что бы вам такое… Сейчас, сейчас, надо заглянуть в наш репертуар. Ах да! обожаю эти – из цикла о попугаях. А вы?.. Ну, ладно – об одной старой деве и попугае. Так вот, был у этой старой девы попугай, отчаяннейший сквернослов – такие знал виртуозные загибы, похлеще мистера Ковальского.

Стэнли. Х-ха!

Бланш. И утихомирить этого попугая было только одно средство – набросить на клетку покрывало, тогда он решал, что настала ночь и пора на боковую. И вот как-то раз – а дело было утром – только старая дева откинула с клетки покрывало на день, как вдруг… кого бы вы думали, видит у входа?.. Священника! Ну, она со всех ног к попугаю и поскорее – покрывало на клетку, и только уже после этого впускает священника. Попугай себе сидит смирнехонько, тихо, как мышь; но стоило ей спросить гостя, сколько ему положить сахару в кофе, как тот вовсю: (свистит) …да как ляпнет: «Ну, черт его подери, и короткий же выдался нынче денек!» (Запрокинула голову, смеется.)

Стелла тоже делает безуспешные попытки казаться веселой. Стэнли – ноль внимания на всю эту побасенку. Он словно ничего не слышал – тянется через весь стол, подцепил вилкой последний кусок торта и аппетитно пожирает его, ухватив прямо рукой.

Насколько я понимаю, мистеру Ковальскому не смешно.

Стелла. Мистер Ковальский ведет себя по-свински и увлекся настолько, что до остального ему и дела нет.

Стэнли. Правда твоя, детка.

Стелла. Как ты весь извозился – лицо, руки… смотреть противно! Иди умойся и помоги мне убрать со стола.

Стэнли (швыряет свою тарелку на пол). А я вот как убираю со стола. (Крепко схватив ее за руку.) Не смей так обращаться со мной, брось эту манеру раз и навсегда. «Свинья… поляк… противный… грязный… вульгарный…» – только и слышишь от вас с сестрицей; затвердили! Да вы-то что такое? Возомнили о себе… королевы! Помните слова Хая Лонга[7]: «Каждый – сам себе король». И здесь, у себя, я – король, так что не забывайтесь! (Сбросил со стола чашку с блюдцем.) Вот, я убрал за собой. Хотите, уберу и за вами?

Стелла тихо заплакала. Стэнли величественно прошествовал к двери и, стоя на пороге, закуривает. За углом, в баре, заиграли черные музыканты.

Бланш. Что здесь происходило, пока я принимала ванну? Что он тебе говорил? Стелла!

Стелла. Ничего! Ничего! Ничего!

Бланш. Я догадываюсь – про нас с Митчем. Да, да, ты знаешь, почему Митч не пришел, и не хочешь сказать!

Стелла безнадежно качает головой.

Я позвоню ему.

Стелла. Лучше не надо.

Бланш. А я позвоню.

Стелла (убитым тоном). Не стоит, Бланш.

Бланш. Но ведь так же нельзя, должен же кто-то объяснить мне, в чем дело! (Метнулась в спальню, к телефону.)

Стелла выходит на крыльцо и укоряюще смотрит на мужа.

Тот, проворчав нечто невнятное, отворачивается.

Стелла. Можешь радоваться – твоих рук дело… ни разу еще кусок не шел мне так поперек горла, как сегодня, когда я видела ее лицо и этот незанятый стул. (Заплакала.)

Бланш (по телефону). Алло! Будьте любезны, мистера Митчелла. А-а!.. Если позволите, я оставлю свой номер. Магнолия девяносто-сорок семь. И передайте ему, что дело неотложное… Да, да, очень важное дело… Благодарю вас. (Потерянная, испуганная, задерживается у телефона.)

Стэнли (медленно обернулся к жене, грубо хватает ее в объятия). Уедет эта, родишь маленького, и все, все наладится. Снова заживем душа в душу, и все у нас пойдет по-прежнему. Как бывало. Помнишь? Какие ночи мы проводили вдвоем! Господи, солнышко мое, как привольно нам будет по ночам, ну, и пошутим же мы тогда, а?.. Совсем как раньше!.. и снова побегут у нас разноцветные огоньки… и некого опасаться, что услышат, – никаких сестер за занавеской!

Наверху громкий хохот, крики, взвизги.

(Негромко засмеялся.) Вон! – Стив с Юнис…

Стелла. Вернемся. (Идет в кухню и принимается зажигать свечки, воткнутые в белый торт.) Бланш!

Бланш. Да? (Возвращается к столу.) Ах, эти свечки – милые, милые, милые… Не зажигай их, Стелла, не надо.

Стелла. Ну вот еще!

Вернулся в кухню и Стэнли.

Бланш. Сбереги их на дни рождения маленькому. Пусть всю его жизнь светят ему праздничные свечи, и пусть глазенки его светятся, как два синих огонька, зажженных на белом именном торте…

Стэнли (усаживаясь). Какая поэзия!

Бланш (промолчав, задумчиво). Зря я звонила ему, не стоило.

Стелла. Да мало ли что могло случиться!

Бланш. Такое не прощается, Стелла. Нельзя спускать обид. Пусть не думает, что со мной все позволено.

Стэнли. Черт, ну и жарища же из ванной – все еще полна пару.

Бланш. Я уже трижды приносила вам свои извинения. (Вступает пианино.) Горячие ванны необходимы мне от нервов. Это называется гидротерапией. Вы – полячек, здоровый человек, существо без нервов; ну, и само собой понятно, откуда вам знать, каково это, когда от нервов места себе не находишь.

Стэнли. Никакой я вам не полячек! Выходцы из Польши – поляки, а не полячки. А я – стопроцентный американец, родился и вырос в величайшей стране на земном шаре и дьявольски горжусь этим, так что нечего называть меня полячком!

Зазвонил телефон.

Бланш (словно того только и ожидала, встает). О, это меня, конечно, меня.

Стэнли. Еще неизвестно. Куда вы вскочили? (Не спеша направляется к телефону.) Слушаю!.. А-а, да, да, здорово, Мак! (Прислоняется к стене, с издевкой смотрит прямо в глаза Бланш тяжелым, пристальным взглядом в упор.)

Бланш испуганно прижалась к спинке стула. Стелла подалась вперед, положила ей руку на плечо.

Бланш. Не надо, Стелла. Что с тобой? Что ты смотришь на меня так жалостливо?

Стэнли (орет). Тихо, вы!! Завелась тут у нас одна, все шумит… Валяй дальше, Мак… У Райли? Нет, у Райли я играть не хочу. Разругался с ним еще на той неделе… Я пока еще, кажется, капитан команды, а? Вот так… А тогда мы не играем у Райли… Да, на Уэст-Сайд или в «Гала». Порядок, Мак. Пока. (Вешает трубку и возвращается к столу.)

Бланш делает героические усилия, чтобы взять себя в руки, быстро отпивает глоток воды из своего бокала.

(Словно не замечая ее, лезет в карман. Не спеша, с расстановкой, притворно дружеским тоном.) Сестрица Бланш, а я припас вам подарочек к именинам.

Бланш. Ну, что вы, Стэнли… правда?.. Я никак не рассчитывала. Да и вообще, не знаю, что это Стелле вздумалось отмечать мой день рождения. Я-то предпочла бы и не вспоминать, что мне уже… двадцать семь! Да и что на него смотреть, на возраст, – лучше не замечать!

Стэнли. Двадцать семь?..

Бланш (поспешно). Ну, так что же за подарок, Стэнли?

Он медленно протягивает ей маленький конвертик.

Это правда мне?

Стэнли. Да. Надеюсь, понравится.

Бланш. Да ведь это… это…

Стэнли. Билет! До самого Лорела! Автобус, прямым сообщением! На вторник.

Тихо, словно украдкой, зазвучала полька-варшавяночка и уже не умолкает. Стелла вскочила и отвернулась. Бланш попыталась улыбнуться – не вышло. Попробовала было рассмеяться – тоже не получается. Вскочила, выбегает в спальню. Хватается рукой за горло и тут же кинулась в ванную. Слышно, как она закашлялась, хрипит, словно давясь чем-то.

Ну, вот.

Стелла. Надо тебе было! Без этого не мог?

Стэнли. А я от нее мало натерпелся? Забыла?

Стелла. Незачем было бить ее так безжалостно – ведь ее и без того все, все покинули.

Стэнли. Благородная…

Стелла. Да, благородная!.. Была. Ты не знал ее раньше. Какая она была! Не было человека добрей, самоотверженней. А ваш брат, такие, как ты, – растлили ее, втоптали в грязь, и то, что она такая, ваших рук дело.

Он проходит в спальню, снял рубаху, надевает спортивную – яркий сверкающий шелк.

(Идет за ним.) И ты после этого можешь играть, сшибать свои кегли?

Стэнли. Запросто.

Стелла. Нет, не бывать этому. (Крепко вцепилась ему в рубашку.) Почему ты добиваешь ее?

Стэнли. Никого я не добиваю. Пусти. Порвешь ведь!

Стелла. Нет, я хочу знать – почему? Отвечай – слышишь?

Стэнли. Когда мы с тобой познакомились, ты смотрела на меня, как на плебея. Что ж, правда твоя, детка. Да – плебей, да – из хамов! Ты показала мне тогда этот снимок: большой дом с колоннами. Я вытащил тебя из-за этих колонн, стащил к себе, вниз, и когда у нас побежали, засветились разноцветные огоньки, то лучшего тебе и не надо было! И разве мы не были счастливы, плохо нам было, пока она не заявилась к нам?

Стелла вся словно чуть подалась куда-то. Взгляд ее мгновенно становится сосредоточенно-отсутствующим, будто какой-то внутренний голос вдруг окликнул ее по имени. Осторожно-осторожно, слабо волоча ноги, с короткими передышками, направляется из спальни в кухню, придерживаясь за списку стула, дальше – за край стола, как слепая, как заслушавшаяся чего-то.

(Застегивает и заправляет рубашку в брюки, не слыша ответа Стеллы, повторяет.) Ну, разве не счастливы мы были? Плохо нам с тобой было вдвоем? Пока она не пожаловала к нам… эта!.. То ей не так, и это не этак, а я ей – обезьяна… (Замечает, что со Стеллой что-то творится.) Эй, Стелла, что с тобой? (Подбегает к ней.)

Стелла (еле слышно). Проводи меня в больницу.

Он поддерживает ее и, тихо уговаривая, ведет к двери. Шепот его слышен все слабее. Ушли.

Голос Бланш (напевает тихо и тоскливо).

El pan de mais, el pan de mais,

El pan de mais sin sal

El pan de mais, el pan de mais,

El pan de mais sin sal[8].

Картина девятая

Немного позднее. Бланш, вся сгорбившись, в неудобной, напряженной позе, сидит в кресле, обитом диагональю в зеленую и белую полосу. Она в ярко-красном атласном халатике. На столе перед ней – бутылка и стакан. В бешеном темпе звучит мотивчик польки-варшавяночки. Музыка лишь слышится Бланш, и она поет, чтобы избавиться от этого наваждения и от ощущения обступившей ее со всех сторон беды. Губы ее беззвучно шепчут что-то – скорее всего, слова, которые пелись на мотив этой полечки. Рядом – электрический веер-опахало.

На улице появился Митч. В синей спецовке – брюки и куртка из грубой бумажной ткани; небрит. Вышел из-за угла и поднимается на крыльцо. Звонит.

Бланш (испуганно вздрагивает). Кто там?

Митч (хрипло). Это я, Митч.

Полька обрывается.

Бланш. Митч?! Сию минуту. (Заметалась, пряча бутылку в стенной шкаф; закрутилась перед зеркалом, наспех освежая лицо одеколоном и припудриваясь. Она так возбуждена, в таком нетерпении, дышит тяжело, прерывисто. Наконец – готова: подбегает к двери, впускает его.) Митч!.. Да вас, по правде говоря, и впускать бы не следовало – так вы обошлись со мной! Совсем не по-рыцарски. Но все равно… добрый вечер, любимый! (Подставила ему губы.)

Но он словно и не заметил, – проходит, не задерживаясь, будто ее и нет, прямо в квартиру.

(Со страхом глядит, как он прошествовал мимо, в спальню.) Боги мои, какая неприступность! И что за странный наряд… Да еще и небриты! Какое неуважение к даме… Но я вас прощаю. Прощаю, потому что вы пришли – и сразу на душе легче стало. Ваш приход угомонил эту польку, мотив которой засел у меня в голове – не отвяжешься. А у вас не бывает такого – засядет что-нибудь в голову, и никак не избавишься, нет? Да нет, конечно, вам ли, красная девица, с вашей-то силищей мучиться от навязчивых идей!

Все это время, пока она не подошла к нему, он не спускает с нее тяжелого, пристального взгляда. По всему заметно, что по дороге сюда он порядком хватил.

Митч. А без этого – никак нельзя обойтись? (Показывает на электрический веер.)

Бланш. Можно.

Митч. Неприятная штука.

Бланш. Так выключим, милый. Я и сама их недолюбливаю. (Нажала кнопку выключателя, и электровеер, чинно откланявшись, замер. Смущенно откашливается, глядя, как Митч заваливается на постель в спальне и закуривает, но возразить не решилась.) Не знаю, найдется ли у нас что-нибудь выпить… еще не успела посмотреть.

Митч. Это – Стэна… не надо мне его пойла.

Бланш. А это – не его. Не все же здесь принадлежит обязательно Стэну. Есть в этом доме что-то и мое собственное. Что с вашей матушкой, Митч? Ей, видимо, хуже?

Митч. Откуда вы взяли?

Бланш. Но ведь у вас же что-то случилось?.. Нет, нет, не бойтесь, никакого перекрестного допроса не последует. Напротив, я… (Рассеянно, словно собираясь с мыслями, потерла лоб.)

Снова, словно приплясывая, вступает мотив полечки.

…я постараюсь сделать вид, будто совсем не замечаю в вас никакой перемены. Ну вот… опять эта музыка!

Митч. Какая еще музыка?

Бланш. Да все та же! Полечка, которую играли, когда Аллан… Погодите-ка! – сейчас, сейчас…

Далекий револьверный выстрел.

(Словно тяжесть с плеч.) А, вот и он… выстрел! После него она, как правило, умолкает.

Полька постепенно замирает.

Да… вот и перестала.

Митч. Вы что сегодня – чокнутая?

Бланш. Сейчас посмотрим, не найдется ли у нас чего… (Подходит к стенному шкафу, притворяясь, что не знает, найдется там бутылка или нет.) Да, к слову, вы уж извините – не одета. Но ведь я, в сущности, уже совсем было поставила на вас крест. Вы что же, забыли, что званы на ужин?

Митч. А мне уже и видеть вас больше не хотелось.

Бланш. Минуточку. Мне здесь не слышно, а вы так скупы на слова, что не хотелось бы упустить ни одного слова… Но что же я, собственно говоря, искала? Ах да… что-нибудь выпить. Мы тут весь вечер веселились до упаду, так что я и правда чокнутая. (Делает вид, что неожиданно для себя напала на бутылку.)

Он, закинув одну ногу на постель, смотрит на Бланш с брезгливостью.

Так, что-то нашлось. А вы, я вижу, по-южному, со всеми удобствами… Что же у нас тут такое, а?

Митч. Раз не знаете, значит, не ваша.

Бланш. Снимите-ка ногу с постели. Прямо на белое покрывало! Да, да, вам, мужчинам, до таких мелочей и дела нет. А я столько труда положила, чтобы навести в этом доме порядок.

Митч. Да уж, только вашими молитвами…

Бланш. Но вы же видели, что здесь было раньше, до моего приезда. Ну, а теперь… посмотрите только! Не комната – игрушка. И уж теперь так и поведется, у меня на этот счет строго… Не знаю, с чем это смешивают… или прямо так? М-м-м… сладко. Очень сладко… Ужасно сладко… Ба, да это же ликер… ну конечно! Да, да, так и есть – ликер.

Митч только проворчал что-то.

Боюсь, вам он будет не по вкусу. Попробуйте все-таки, а вдруг – понравится?

Митч. Сказано вам было – не надо мне ничего из его запасов; сколько раз повторять! Да и вам нечего налегать, раз это его, а не ваше. Он и то уж жалуется, что вы набросились на его виски, как бешеная кошка.

Бланш. Что за бред! И вы еще повторяете… вот уж чему никогда бы не поверила. Но я-то выше этого и не удостаиваю такое подленькое оговаривание даже ответа.

Митч. Х-ха!

Бланш. Что все это значит? Вы что-то задумали. По глазам вижу…

Митч (вставая с постели). Что ж мы все сумерничаем?

Бланш. А мне так больше нравится. В сумерках как-то уютней.

Митч. Да я, кажется, так ни разу и не видел еще вас при свете.

Бланш беззвучно рассмеялась.

Ну да, ни разу.

Бланш. В самом деле?

Митч. Днем – ни разу.

Бланш. И по чьей же вине?

Митч. Днем вы не желаете показываться – все время так.

Бланш. Да что вы, Митч, ведь днем вы на заводе.

Митч. Но ведь есть же воскресенья. Сколько раз я вас звал в воскресенье погулять днем, и вечно у вас наготове отговорка. До шести вас не вытащишь, а там, глядишь, всегда найдется местечко, где света поменьше…

Бланш. Сами вы что-то темните, Митч, – никак не возьму в толк, что у вас на уме.

Митч. Да ничего особенного, Бланш. Просто я хочу сказать, что до сих пор так и не имел случая разглядеть вас по-настоящему. Так давайте-ка включим свет, а?

Бланш (испугана). Свет? Какой еще свет? Зачем это?

Митч. Ну, хоть вот эту лампочку под бумажным фонариком… (Срывает фонарик с лампы.)

Бланш (ахнула и на миг словно онемела от ужаса). Зачем же так?

Митч. А чтобы разглядеть вас как следует, без дураков.

Бланш. Как-то даже и не верится… вы что, и правда решили поглумиться надо мной?

Митч. А это не глумление – просто реализм.

Бланш. А я не признаю реализма. Я – за магию.

Митч смеется.

Да, да, за магию! Я хочу нести ее людям. Заставлю их видеть факты не такими, как они есть. Да, я говорю не правду, не то, как есть, а как должно быть в жизни. И если тем погрешила, то будь я проклята именно за этот грех – ничего не имею против… Да не включайте же вы свет!

Митч подходит к штепселю. Включает свет и пытливо смотрит на нее. Бланш кричит, закрывает лицо руками. Он выключает свет.

Митч (медленно, с горечью). А вы, оказывается, постарше, чем я думал, да ладно, это бы еще куда ни шло. Но все остальное… Господи! Звон о старомодности ваших идеалов, эта баланда, которую вы тут травили все лето. Ну, что вы – не девочка, что вам уже не шестнадцать, я, конечно, и сам соображал. Но я был таким дураком и верил, что вы со мной играете без обмана.

Бланш. А кто вам сказал, что я «играю» краплеными? Мой любящий зять? Вот кому вы поверили.

Митч. Да я сначала обозвал его треплом. А потом выяснил, как обстоит дело. Сперва обратился к нашему снабженцу, тот постоянно бывает в Лореле. А потом связался по междугородному и потолковал с этим торгашом.

Бланш. С кем, с кем?

Митч. С Кифейбером.

Бланш. Кифейбер… торговец из Лорела. Да, знаю… все, бывало, свистит мне вслед на улице. Я поставила его на место. И вот теперь – отплатил, возводит напраслину, всякие небылицы.

Митч. Кифейбер, Стэнли, Шоу – трое! – ручаются за подлинность этих небылиц!

Бланш. А-а! Та-рран-там-тан, трое влезли в чан! И стал помойным чан…

Митч. Скажете, вы не жили в отеле «Фламинго»?

Бланш. Во «Фламинго»? Ну, что вы… В «Тарантуле»! Вот где я жила – гостиница под вывеской «У тарантула в лапах».

Митч (сбитый с толку). Тарантул?..

Бланш. Ну да! огромный паучище… К нему я и завлекала свои жертвы. (Налила себе в стакан.) Да, я путалась с кем попало, и нет им числа. Мне все чудилось после гибели Аллана… что теперь одни только ласки чужих, незнакомых, случайно встреченных, которые пройдут мимо и все, – могут как-то утолить эту опустошенную душу… Пожалуй, со страху… Да, да, то был именно ужас, он-то и гнал меня, и я в панике металась от одного к другому, рыскала в поисках опоры – хоть какой-нибудь! – …где придется, с кем придется – что уж тут было собой-то дорожиться!.. дошло, наконец, и до одного семнадцатилетнего мальчугана… да кто-то возьми и напиши директору школы: «Эта особа позорит звание учительницы!» (Засмеялась, запрокинув голову: так судорожно – то ли смех, то ли рыдание… И слово в слово повторила: «Эта особа…» Горло у нее перехватывает, выпила.) Справедливо? Да, пожалуй… наверное, позорила… как смотреть… Ну, и приехала – а вот и мы! Больше-то мне податься было некуда: все, уже пошла на слом. Знаете, каково это – пойти на слом? Вдруг оказалось, что молодости-то уже нет и в помине – закрутилась и словно вихрем унесло… и вот встречаю вас. Вам нужен друг – сами говорили… и мне – тоже. Я благодарила Бога, что он послал мне вас… вы казались таким надежным – спасительная расселина в каменных кругах жизни, прибежище, которое не выдаст! Теперь ясно – не мне было просить от жизни так много, не мне было надеяться. Кифейбер да Стэнли с Шоу ославили зарвавшуюся аферистку на весь белый свет.

Молчание.

Митч (уставился на нее, не зная, что теперь думать). Вы врали мне, Бланш.

Бланш. Бросьте… не врала!

Митч. Все было ложью, ложь на лжи, и на словах и в мыслях – одно вранье!

Бланш. Неправда! В сердце своем я не солгала вам ни разу…

Из-за угла дома показалась торговка – слепая Мексиканка в черной шали. В руках у нее связки вырезанных из жести цветов, которые в таком почете у мексиканской бедноты – бойко идут на похороны, да и на все другие торжественные события… Выкликает она еле слышно, едва разберешь – неясно вырисовывающаяся фигура, вдруг возникшая на улице.

Мексиканка. Flores. Flores. Flores para los muertos. Flores. Flores…[9]

Бланш. Что, что?.. Ах да, кто-то за дверью… (Идет к двери, открыла, смотрит: прямо перед ней – мексиканка.)

Мексиканка (в дверях, протягивая Бланш несколько жестяных цветов). Flores. Flores para los muertos…

Бланш (в страхе). Нет, нет, не надо! Пока – не надо! Пока – не надо!.. (Шарахнулась от мексиканки назад, в дом, поспешно захлопнув перед той дверь.)

Мексиканка. Flores. Flores para los muertos…

Зазвучал мотив полечки.

Бланш (словно сама с собой). Все идет прахом, рушится, выветривается… А люди – каются, попрекают друг друга… «Сделай ты то-то и то-то, так мне бы не пришлось делать того-то и того-то»…

Мексиканка. Coronas para los muertos…[10]

Бланш. Наследство умерших… Х-ха! Да и еще разное добро в придачу… наволочки в пятнах крови, например!.. «Нужно ей сменить белье»… «Хорошо, мама! Но ведь есть прислуга, так, может быть, негритянка сменит?»… Нет, конечно, прошли те времена. Все прошло, ничего не осталось. Только…

Мексиканка. Flores.

Бланш. Смерть… Я, бывало, по одну сторону кровати, она – по другую, а смерть – тут же, под боком… А мы – не решаемся и вида подать, все притворяемся, что знать не знаем, что и не слыхали про такую.

Мексиканка. Flores para los muertos. Flores. Flores.

Бланш. А что противостоит смерти? Желание, любовь. Так чему же вы удивляетесь? Есть чему удивляться!.. Неподалеку от «Мечты» – тогда она еще была нашей – находился военный лагерь, где муштровали новобранцев. И каждую субботу по вечерам ребята отправлялись в город и напивались.

Мексиканка (совсем тихо). Coronas…

Бланш. …а на обратном пути – бывало, уж и на ногах-то не стоят! – заворачивали к нам и выкликали под окнами: «Бланш!.. Бланш!» Старушка была совсем уже глуха и ни о чем не догадывалась. А я… я не упускала случая улизнуть и откликнуться на их зов… А потом патруль собирал у нас на лужайке их бездыханные тела в грузовик… и – в путь-дорогу…

Мексиканка, не спеша, поворачивается, бредя обратно, ее заунывные причитания затихают. Бланш подошла к туалетному столику, оперлась. Молчание. Митч встает и решительно направляется к ней. Полька замирает, Митч обнял Бланш, держит ее за талию, попробовал повернуть лицом к себе.

Бланш. Что вам еще?

Митч (неуверенно обнимая ее). То, чего я не мог добиться все лето.

Бланш. Ну, так женитесь на мне, Митч.

Митч. Да, пожалуй, теперь уж всякая охота пропала.

Бланш. Значит – нет?

Митч (отпуская ее). Вы не настолько чисты, Бланш… Ну, как вас введешь в дом, ведь там – мама.

Бланш. А раз так – уходите.

Он пристально смотрит на нее.

Чтоб духа вашего здесь не было… а то я подниму на ноги всю улицу! (У нее начинается истерика.) Чтоб духа вашего не было, или я переполошу всю улицу…

Он все так же не спускает с нее испытующего взгляда.

(Кидается к окну, к этой огромной раме, в которую вставлен светлый квадрат нежной синевы ночного летнего неба… и кричит, как безумная.) Пожар!.. Пожар!.. Горим!..

Митч с перепугу разинул рот и поскорее – в дверь. Неуклюже затопал по лестнице и скрывается за углом. Бланш, шатаясь, отошла от окна, опускается на колени. Где-то далеко-далеко, медленно, тоскливо зазвучало пианино.

Картина десятая

Прошло еще несколько часов. Ночь. Спровадив Митча, Бланш налегла на выпивку, не жалея сил. Выволокла свой кофр на середину спальни. Он стоит раскрытый и весь завален яркими цветастыми платьями. Так, за выпивкой и разборкой туалетов, она мало-помалу развеселилась и дошла до экстаза, в котором все радужно и море по колено; тут-то она и вырядилась в это порядком перепачканное и мятое вечернее платье белого атласа и сбитые серебряные туфельки с каблуками, осыпанными бриллиантами. Сейчас прилаживает перед трюмо свою тиару из рейнских камешков и в восторженном самозабвении шепчет, словно она в обществе невидимо толпящихся вокруг нее поклонников.

Бланш. А не отправиться ли нам всем искупаться, на плотину у старой каменоломни – поплаваем при лунном свете, а? Только вот кто же в состоянии сесть за руль?.. все мы такие пьяные. Ха-ха! Самое лучшее, когда голова гудит: поплаваешь – и как рукой снимет. Только берегитесь – там, где затопленный карьер, хоть и глубоко, нырять надо с оглядкой, а то стукнешься головой о выступ – вынырнешь только через день… (Дрожащей рукой подносит ручное зеркало к лицу, чтобы рассмотреть себя поближе. Всхлипнув, с такой силой хватила им по туалетному столику, что зеркало разбивается. Застонала негромко, делает тщетную попытку подняться на ноги.)

На улице, из-за угла, показался Стэнли. Он все в той же спортивной рубашке ярко-зеленого шелка. С его появлением вступает простенький балаганный оркестрик, издали неназойливо вторящий последующей сцене. Вот он уже и на кухне, хлопнула закрывшаяся за ним дверь. Взглянув на Бланш, негромко присвистнул. Он в легком подпитии, по дороге прихватил домой несколько квартовых бутылок пива.

Ну, как там моя сестра?

Стэнли. Молодцом.

Бланш. А малышка?

Стэнли (дружелюбно ухмыляясь). Появится только утром, так что мне посоветовали отправляться домой и вздремнуть ненадолго.

Бланш. Из чего следует, что мы остаемся здесь с глазу на глаз, так я вас понимаю?

Стэнли. Ага. Вы, да я, да мы с вами, Бланш… Если только вы никого не прячете под кроватью. В честь чего это вы вырядились в пух и прах?

Бланш. Ах да, в самом деле, – ведь телеграмма пришла уже без вас…

Стэнли. Вам?

Бланш. Да, получила телеграмму от одного давнего поклонника.

Стэнли. Добрая весть?

Бланш. Пожалуй… Приглашение.

Стэнли. Куда? На бал пожарных?

Бланш (вскидывая голову). Прогулка на яхте по Карибскому морю!

Стэнли. Так, так. И что же теперь будет?

Бланш. Большей неожиданности не помню за всю свою жизнь.

Стэнли. Да уж, конечно, куда больше…

Бланш. Эта телеграмма просто как гром среди ясного неба!

Стэнли. Так от кого, вы говорите?..

Бланш. От одного давнего поклонника.

Стэнли. Это не тот, что подарил вам песцов?

Бланш. Мистер Шеп Хантли. Мой постоянный спутник на последнем курсе в колледже. С тех пор и не видела его до прошлого Рождества. Столкнулись на Бискайском бульваре. И вот, глядишь, – телеграмма!.. приглашает прокатиться по Карибскому морю! Только вот что надеть… ума не приложу. Перерыла все свое имущество в поисках чего-нибудь подходящего для тропиков.

Стэнли. И остановились на этой роскошной тиаре, осыпанной алмазами?

Бланш. Что, этот остаток былого величия?.. Ха-ха! Да это всего лишь рейнские камешки!

Стэнли. Фу ты, напасть! А я-то уж совсем было принял их за алмазы от Тиффани. (Начинает расстегивать рубашку.)

Бланш. Ну и что ж. Зато там я буду окружена самой настоящей роскошью.

Стэнли. М-гу… Из чего неопровержимо явствует, что никогда не знаешь, когда найдешь, когда потеряешь.

Бланш. Только было я совсем уж решила, что счастье начинает изменять мне…

Стэнли. …Как на сцене – тут как тут появляется этот миллионер из Майами.

Бланш. Совсем он не из Майами. Из Далласа.

Стэнли. Да ну?

Бланш. Да, из Далласа… где золото бьет фонтаном…

Стэнли. Ну что ж, хорошо, что хоть откуда-то. (Снимает рубаху.)

Бланш. Прежде чем раздеваться дальше, хоть занавеску бы задернули.

Стэнли (благодушно). Да я только рубашку. (Обдирая с пивной квартовой бутылки обертку.) Ключ для бутылок вам не попадался?

Она отошла к туалетному столику, стоит, крепко сжимая сплетенные пальцы.

Был у меня когда-то кузен, так тот, бывало, открывал пивные бутылки зубами. (Прилаживаясь сорвать пробку о край стола.) …Это был единственный его талант – больше ничего не умел: человек-пробочник. И вот как-то раз – праздновали чью-то свадьбу – выломил себе все передние зубы зараз!.. А после того ему стало так стыдно за себя, что только, бывало, начнут собираться гости, он потихоньку-потихоньку тут же смывается из дома.

Крышка с бутылки соскакивает, пивная пена высоко ударила сильным фонтаном.

(Заливается счастливым смехом, поднимает бутылку над головой.) Ха-ха! Дождик, дождик, посильней!.. (Протягивает бутылку Бланш.) Ну, зароем же топор войны, разопьем чашу дружбы и возлюбим друг друга! А?

Бланш. Нет, спасибо.

Стэнли. Да ну же!.. такая знаменательная для нас обоих ночь: вам – ваш нефтяник со всеми его миллионами, мне – малыш! (Идет в спальню, к шифоньеру, нагнулся, доставая что-то из нижнего выдвижного ящика.)

Бланш (отступая). Что вам здесь нужно?

Стэнли. А вот… я всегда достаю ее по торжественным дням, вроде нынешнего. Шелковая пижама – в ней я был в свою первую брачную ночь!

Бланш. А-а…

Стэнли. Как только зазвонит телефон и мне скажут: «У вас родился сын!» – тут же раздеру ее в клочья и вывешу флаги! (Размахивает в воздухе переливающейся всеми цветами радуги пижамной курткой.) Сегодня, по-моему, нам с вами обоим есть от чего занестись. (Перекинул пижаму на руки, уходит на кухню.)

Бланш. Как подумаю, что это будет за блаженство снова иметь возможность оставаться наедине с собой – готова заплакать от счастья!

Стэнли. А ваш миллионер из Далласа, он-то где же будет – так и предоставит вас самой себе?

Бланш. У нас с ним будет совсем не то, что у вас на уме. Этот человек – джентльмен и уважает меня. (Лихорадочно импровизируя.) Ему недостает меня, общения со мной. От великого богатства иной раз так одиноко. А образованная женщина, интеллигентная, воспитанная, может наполнить жизнь мужчины таким богатым содержанием. У меня есть все для этого, в избытке, могу дарить щедрой рукой и – не обеднею. Красота – недолговечна. Преходящее достояние! А красота духовная, блеск ума, душевная тонкость – и всем этим я наделена – не меркнут, не идут на убыль, а растут. С годами их только прибывает! Ну, не смешно ли… и меня-то – меня – еще называют человеком без средств. Это когда в моем сердце заперты такие сокровища… (Всхлипнув.) По-моему, так я очень, очень богата. Но я вела себя глупо… метала бисер перед свиньями.

Стэнли. Свиньями? Х-ха!

Бланш. Да, свиньями. Свиньями! Я имею в виду не только вас, но и вашего дружка, мистера Митчелла. Он тут заходил ко мне! Хватило наглости явиться прямо в спецовке. И пересказывать мне все эти мерзости, подлейшее злопыхательство, которого он набрался от вас! Ничего, я ему выправила подорожную по всем правилам…

Стэнли. Да ну?.. Х-ха!

Бланш. Но он тут же и вернулся. Пришел с корзиной роз выпрашивать прощения. Умолял простить его! Но не все прощается… Сознательной, заранее обдуманной жестокости нет прощения. Преднамеренная жестокость, по-моему, – единственный грех, которому нет никаких оправданий, и единственный грех, в котором я еще ни разу не была повинна. Вот это я ему и выложила. Я сказала: «Благодарю вас, но величайшей глупостью с моей стороны было думать, что мы вообще можем хоть в чем-то подойти друг другу. Слишком уж по-разному сложилась жизнь у каждого из нас. Слишком уж чужды вы мне, а я вам и по происхождению, и по образу мышления. Надо быть реалистом и смотреть на все это прямо. Так что прощайте, друг мой, и простите! Не будем помнить друг другу зла и…»

Стэнли. Все это было еще до телеграммы вашего нефтяного миллионера из Техаса или уже после?

Бланш. Какой еще телеграммы?.. Нет, нет… после! В сущности говоря, телеграмма пришла, как раз когда…

Стэнли. В сущности-то говоря, никакой телеграммы не было и в помине.

Бланш. О-о!..

Стэнли. А этого вашего миллионера просто не существует! Да и Митч не возвращался к вам с розами, потому что я знаю, где он сейчас…

Бланш. О!

Стэнли. И все это одно только ваше воображение, чтоб его черт побрал!

Бланш. О!

Стэнли. Одно только вранье, дурацкие выверты, кривлянье!

Бланш. О!

Стэнли. Да посмотрели бы только на себя! Видели бы вы себя в своих паршивых обносках… словно ряженая на Святках! – разжилась напрокат этим тряпьем у какого-то дерьмового старьевщика… Да еще и эту дурацкую корону нахлобучила! – царицей вообразила себя, что ли?

Бланш. О-о… Боже мой!

Стэнли. Ну, я взялся за вас по-своему с самого же начала. Сколько раз было, что вы вот-вот и совсем уж задурите голову этому чудаку!.. Приехала, засыпала все в доме своей пудрой, забрызгала духами, напялила на лампочку бумажный фонарик… вот тебе и Египет, а сама – царица Нильская: расселась на своем троне да знай себе хлещет мое виски! А я говорю: х-ха!.. х-ха! Слышали?.. Ха-ха-ха! (Направляется в спальню.)

Бланш. Не подходите! (Зловещие тени заметались по стенам вокруг нее. Чудовищные эти образы обозначаются все более отчетливо и грозно. Затаив дыхание, она подбирается к телефону и отчаянно дергает рычажок.)

Стэнли проходит в ванную, закрыл за собой дверь.

Дежурный, дежурный! Дайте, пожалуйста, междугороднюю… Мне нужно соединиться с мистером Шепом Хантли из Далласа… Он такая знаменитость, что адреса не требуется… Да спросите вы кого угодно… только спросите!.. Да подождите же!.. Нет, я не могу так сразу сию же минуту и отыскать… Но поймите вы, прошу вас… Я… нет, нет, подождите!.. Минуточку! Но кто-нибудь же должен… Ничего! Не давайте, пожалуйста, отбой!.. (Положила трубку, бесшумно прокралась в кухню.)

Ночь кричит нечеловеческими голосами, словно дикие джунгли заревели, зааукали на все лады. Тени и зловещие отблески заплясали, забились, заполыхали, запрыгали со стены на стену по всей квартире. Сквозь заднюю стену квартиры, становящуюся прозрачной, проступает улица, тротуар. Проститутка споткнулась о пьяного на земле. Тот гонится за ней вдоль по улице, догнал, между ними завязывается борьба. Свисток полисмена положил конец этой схватке. Обе фигуры исчезают. Почти тотчас же вслед за тем из-за угла появляется Негритянка, завладевшая сумочкой, которую проститутка обронила на мостовой. В ажиотаже от находки роется в сумочке.

(Прижимает костяшки пальцев к губам, медленно возвращается к телефону. Отчаянным шепотом.) Дежурный! Дежурный!.. Да при чем тут междугородняя! Дайте телеграф. Да некогда же, нельзя терять ни минуты… Телеграф!.. (Ждет, сгорая от нетерпения.) Телеграф?.. Да, да. Именно – прошу отправить телеграмму… Записывайте. «В отчаянном, в отчаяннейшем положении. Помогите! Попалась в западню! Попалась…» О-о!

Дверь ванной распахнулась, появляется Стэнли в своей сверкающей шелком пижаме. Ухмыляясь Бланш, завязывает пояс с кисточками на концах. Беззвучно охнув, она пятится от телефона. Он пристально смотрит на нее – пауза: счет до десяти. Из телефонной трубки раздается какой-то скрежет.

Стэнли. Вы не повесили трубку. (С подчеркнутой неторопливостью подходит к телефону, повесил трубку. Восстановив порядок, снова пристально смотрит на нее, по губам его медленно скользнула кривая усмешка, а сам он тем временем занимает позицию у входной двери, отрезав Бланш путь к бегству.)

«Синее пианино», звучавшее до сих пор еле внятно, ударило в полную силу, забарабанило. И тут же переходит в рев налетающего локомотива.

Бланш (вся согнулась, зажимает уши крепко сжатыми кулаками и так и остается, пока грохот локомотива не замирает вдали. Выпрямившись, наконец). …Пропустите… дайте пройти!

Стэнли. Пройти? Безусловно! Ну! …что ж вы стоите? (Отступил на шаг, стал в самых дверях.)

Бланш. Отойдите… вот туда. (Показывает куда.)

Стэнли (ухмыляясь). Мало вам места? …не пройдете?

Бланш. Вы загородили дорогу!.. Но я все равно уж как-нибудь да вырвусь отсюда.

Стэнли. Вы что, думаете, я покушаюсь на вашу честь? Ха-ха!

Вкрадчиво заговорило «синее пианино». Бланш отворачивается от него, в бессильном отчаянии махнула рукой. И снова джунгли взревели всеми своими дикими нечеловеческими голосами.

(Шагнул к ней; стоит, покусывает кончик языка, высунутый меж зубами. Тихо.) Сейчас подумаем… а почему бы и правда не побаловаться с вами… что ж, пожалуй, вполне сойдете…

Бланш (отступает в спальню). Назад! Не подходите. Ни шагу, а то…

Стэнли. А то?..

Бланш. Плохо вам будет – света белого невзвидите. Вот посмотрите!

Стэнли. Так что же вы выкинете теперь?

Оба уже в спальне.

Бланш. Добром вам говорю – оставьте, вы меня и так уже довели.

Он делает еще шаг вперед. Бланш схватила со стола бутылку, с размаху разбивает ее и решительно встает с ним лицом к лицу, крепко сжимая в руке отбитое горлышко бутылки.

Стэнли. Это еще зачем?

Бланш. Да так… исполосую вам физиономию вот этим острым концом.

Стэнли. Да уж, с вас станется.

Бланш. Увидите. Попробуйте только…

Стэнли. А-а… Так вот вы как, хотите – пропадать так с музыкой. Ну что ж, – милое дело! – будь по-вашему. (Бросился на нее, опрокидывает стол. Она с криком отбивается горлышком бутылки, нанесла удар, но он перехватывает у нее руку в запястье.) Ну и тигр… Ну и тигр! Да бросьте же вы это горлышко! Ну!.. Мы же назначили друг другу это свидание с первой же встречи.

Бланш застонала. Горлышко бутылки падает на пол. Она опускается на колени. Стэнли подхватывает это безвольно обмякшее тело на руки, несет на постель.

В «Четырех двойках» надсадно загнусавила труба под сурдинку, с грохотом рванул ударник.

Картина одиннадцатая

Несколько недель спустя.

Стелла занята укладкой вещей Бланш. В ванной с шумом бежит вода из крана. Портьеры между кухней и спальней задернуты примерно лишь наполовину – так, что видно сидящих вокруг кухонного стола игроков в покер: Стэнли, Митч, Стив, Пабло. В кухне все точно так же, как в недоброй памяти покерную ночь, – та же атмосфера грубой, инфернальной мужской откровенности. А сам дом, все здание словно вставлено, как в раму, в сияющую лазурь безоблачного неба.

Стелла бережно складывает в кофр одно за другим цветастые платья Бланш и плачет.

По лестнице сверху спускается Юнис, вошла в кухню. Голоса играющих зазвучали громче.

Стэнли. Рассчитывал на стрейт, и так оно и вышло, бог свидетель!

Пабло. Maldita sea tu suerte![11]

Стэнли. Говори по-людски, гризер[12].

Пабло. Да просто зло берет, до чего тебе, кобелю, сегодня удача.

Стэнли (в полном упоении собой). А что вы все смыслите в удаче! Удача с тем, кто знает свою удачу и не колеблется. Вот, например, в Салерно… я был убежден, что мое везение при мне. Ясно было, что прикупить до пяти четыре к одной на руках нечего и думать – простой расчет!.. а я – свое… и вышло по-моему. Такой у меня закон. И только тот и ведет забег в этой житухе по маленькой, кто верит в свою удачу.

Митч. Все «я» да «я»… Я-я-я!.. Я – такой. Я – сякой!.. Драл-драл-драл! … Был-был-был!..

Стелла прошла в спальню, складывает вещи.

Стэнли. Что это с ним?

Юнис (проходя мимо играющих). Всегда говорила, мужики – твари бессердечные и бесчувственные, но уж такое просто и неслыханно. Дойти до такого уж свинства!.. (Прошла за портьеры, в спальню.)

Стэнли. Что это с ней?

Стелла. Как там малыш?

Юнис. Спит себе сном праведника. Вот, принесла вам винограду. (Положила несколько гроздей на скамеечку. Понизив голос.) А что Бланш?

Стелла. Принимает ванну.

Юнис. Как она?

Стелла. Ничего не ест, а только все просит пить.

Юнис. Как вы ей сообщили?

Стелла. Сказала, что мы договорились… что удалось устроить на отдых на лоне природы. А у нее это тут же как-то переплелось в уме с Шепом Хантли.

Бланш (чуть приоткрыла дверь из ванной). Стелла.

Стелла. Да, Бланш?

Бланш. Если, пока я в ванной, мне позвонят, запиши номер телефона и скажи, что я сразу же позвоню.

Стелла. Хорошо.

Бланш. Да посмотри, не помят ли костюмчик из желтого шелка – в нем прохладней… Если он не очень помят, надену. А на лацкан приколю своего морского конька – ту серебряную брошку с бирюзой. Поищи в коробочке сердечком, в ней у меня всякая мелочь. Да, вот еще, Стелла… там же – только посмотри хорошенько – должен быть букетик искусственных фиалок. Приколю их морским коньком на отворот жакета. (Закрыла дверь.)

Стелла (оборачивается к Юнис). Не знаю, правильно ли я поступила…

Юнис. А что вам оставалось?

Стелла. Поверь я тому, что она рассказывает… да как же мне тогда оставаться со Стэнли, как мне тогда жить с ним?

Юнис. И не верьте ни единому слову. Жизнь не остановишь. Что бы там ни случилось, а раз уж взялся, знай тяни свою лямку.

Бланш (снова чуть приоткрыв дверь из ванной). Кроме вас – никого?

Стелла. Никого, Бланш, никого. (К Юнис.) Скажите ей, что она у нас сегодня очень красивая.

Бланш. Задерните портьеру… пройти.

Стелла. Задернута, задернута.

Стэнли. …Сколько прикупаешь?

Пабло. Пару.

Стив. Три.

Бланш (появляется в янтарном свете, хлынувшем из двери. В красном атласном халатике, скульптурно подчеркивающем каждую линию, каждый изгиб ее тела, вся она сейчас трагически прекрасна, ослепительна. И тут же становится внятно различим мотив полечки, который она словно несет с собой. С лихорадочным оживлением, в котором прорываются истерические нотки). Только что вымыла волосы.

Стелла. А-а…

Бланш. Кажется, только плохо промыла.

Юнис. Какие чудесные у вас волосы!

Бланш (клюет на эту приманку). С ними одни только хлопоты. Мне не звонили еще, не спрашивали меня?

Стелла. Кто не спрашивал?

Бланш. Шеп Хантли…

Стелла. Да нет еще, пока не спрашивал, родная.

Бланш. Странно. А я…

При звуке ее голоса рука с картами у Митча бессильно, словно в изнеможении, опускается на стол, взгляд становится рассеянным, невидящим.

Стэнли (хлопает его по плечу). Эй, проснись!

Бланш испуганно подняла руку, словно для защиты; беззвучно, одними губами, шепчет имя человека, которого узнала по голосу. Стелла поскорей отворачивается в сторону. Бланш с оправленным в серебро зеркальцем в руке застывает в таком скорбном недоумении, что, кажется, в лице ее сейчас вся горечь знания и опыта человеческого… В конце концов она все-таки совладала с собой, но голос дрожит: вот-вот начнется истерика.

Бланш. Что здесь происходит? (Поворачивается от Стеллы к Юнис и снова к Стелле.)

Напряжение, прозвеневшее в ее голосе, отвлекает внимание игроков от карт. Митч опускает голову еще ниже, Стэнли отодвинулся вместе со стулом от стола, словно собираясь встать. Стив успокаивающим жестом кладет ему руку на плечо.

(Все так же.) Что здесь произошло? Я хочу, чтобы мне объяснили наконец, в чем дело.

Стелла (силы вот-вот оставят ее). Тссс!.. Тссс!

Юнис. Тише, милочка, тише.

Стелла. Я тебя умоляю, Бланш…

Бланш. Что вы на меня все смотрите? У меня что-нибудь не так?

Юнис. Как вы сегодня хороши, Бланш. Ну разве она у нас не красавица?

Стелла. Да, да.

Юнис. Вы ведь, если не ошибаюсь, собираетесь ехать куда-то?

Стелла. Да, да, Бланш так хочет. Она у нас едет отдыхать.

Юнис. Просто позеленеешь от зависти.

Бланш. Да помогите же мне одеться!

Стелла (подавая платье). Ты ведь вот это, как будто…

Бланш. Ладно, годится! Мне так не терпится поскорее выбраться отсюда… просто не дом, а западня какая-то.

Юнис. Какой прелестный у вас синий жакетик.

Стелла. Сиреневый.

Бланш. Обе вы ошибаетесь. Это флорентийская лазурь. Синева платья Мадонны на картинах старых мастеров. Виноград – мытый? (Щиплет от грозди, принесенной Юнис.)

Юнис. А?

Бланш. Я спросила – мыли виноград?

Юнис. Он с французского рынка.

Бланш. Это совсем не значит, что его мыли.

Благовест соборных колоколов.

А вот и колокола собора… единственно чистое, что есть в вашем квартале. Ну что ж, вот я и готова – пойду.

Юнис (шепотом). Еще того и гляди уйдет, не дожидаясь, пока за ней явятся.

Стелла. Подожди, Бланш.

Бланш. Не хочу проходить на виду у этих.

Юнис. Ну так подождите, пока кончат.

Стелла. Садись-ка и…

Бланш нехотя поворачивается от двери в полной растерянности. Стелла и Юнис подталкивают ее к креслу, она уступает и садится.

Бланш. Кажется, я уже так и слышу запах моря. Проведу весь остаток жизни на море. В море меня настигнет и смерть. Знаете, от чего я умру? (Отрывает виноградину.) От того что в один прекрасный день где-нибудь в открытом океане поем немытого винограда. И вот буду умирать… руку мою будет держать молодой, красивый корабельный врач с маленькими светлыми усиками и большими серебряными часами. И все будут говорить: «Бедная, бедная… хинин не помог. Этот немытый виноград препроводил ее душу прямо на небо».

Благовестят соборные колокола.

В море же меня и похоронят; зашьют в чистый-чистый белый саван и – за борт… в полуденный час, знойным летом… опустят меня прямо в океан… лазурный…

Благовест.

Как глаза моего первого возлюбленного!

На улице из-за угла дома показались врач и надзирательница; поднимаются по ступенькам крыльца. Сознание чрезвычайности своей миссии так и распирает их обоих, что, несомненно, следует отнести главным образом за счет той наглости от сознания себя на особом положении, которое развивается у людей, состоящих на службе у государства. Врач звонит. Разом замер негромкий говорок за картами.

Юнис (шепотом, Стелле). А вот и они, наверно.

Стелла обоими кулаками зажала себе рот.

Бланш (медленно поднимаясь). В чем дело?

Юнис (с деланной небрежностью). С вашего позволения, отлучусь на минутку – взгляну только, кто там.

Стелла. Да, да.

Юнис идет на кухню.

Бланш (нервно). Интересно, не за мной ли.

У входной двери идет тихий разговор шепотом.

Юнис (возвращается, весело). Там кто-то пришел за Бланш.

Бланш. За мной! (Испуганно переводит взгляд с одной на другую, с опаской поглядывает на портьеры.)

Еле слышно зазвучала полечка.

Это тот джентльмен из Далласа, которого я поджидала?

Юнис. По-моему, он самый, Бланш.

Бланш. Я не совсем готова.

Стелла. Попросите его подождать на крыльце.

Бланш. Я… (Скрывается за портьерой.)

Негромко застучали барабаны.

Стелла. Все уложено?

Бланш. А серебряный туалетный прибор… забыли.

Стелла. Ах да!

Юнис (возвращается). Они ждут у дома.

Бланш. Они? Что значит – «они»?

Юнис. Да ведь с ним еще дама.

Бланш. Ума не приложу, что там еще с ним за «дама»? Как она хоть одета?

Юнис. Ну, как… очень просто… как им положено.

Бланш. Скорее всего, это… (От волнения ей не хватает голоса.)

Стелла. Так что ж, Бланш, пошли?

Бланш. Нам придется через ту комнату?

Стелла. Я буду рядом.

Бланш. Как я сейчас?

Стелла. Прелестна.

Юнис (как эхо). Прелестна!

Бланш робко подходит к портьерам. Юнис распахнула их перед ней.

Бланш (вступает в кухню). Не вставайте, пожалуйста. Мне только пройти. (Быстрым шагом прошла через кухню к выходу.)

Стелла и Юнис – ни на шаг от нее. Картежники неловко поднялись из-за стола… все, кроме Митча, который остается сидеть, не поднимая глаз. Бланш уже на улице. Остановилась как вкопанная – дух захватило.

Врач. Здравствуйте.

Бланш. Я совсем не вас ждала. (И вдруг ахнула, кинулась назад, на крыльцо.)

Путь ей преградила ставшая перед дверью Стелла.

(Испуганно шепчет Стелле.) Это не Шеп Хантли.

Где-то далеко-далеко звучит полька. Стелла пристально смотрит на Бланш. Юнис взяла ее под руку. Молчание; слышно только, как твердой, уверенной рукой тасует карты Стэнли. Бланш, затаив дыхание, проскользнула в квартиру. Входит со странной, загадочной улыбкой, глаза широко открыты, ярко блестят. Стелла, пропустив сестру мимо себя, закрывает глаза, крепко сцепила руки. Юнис, успокаивая, приобняла ее, затем поднимается к себе, на верхний этаж. Бланш, войдя, замирает в дверях. Митч по-прежнему сидит, не поднимая глаз, руки на столе. Остальные мужчины с любопытством рассматривают ее. Наконец она направилась в спальню, стараясь обойти стол подальше. Стэнли отодвинул стул и встает с явным намерением заступить ей дорогу. Надзирательница идет за Бланш по пятам.

Стэнли. Забыли что-нибудь?

Бланш (агрессивно, почти выкрикивая). Да!.. Да вот… Забыла!.. Что-то забыла! (Ринулась мимо него в спальню.)

Зловещие тени и отблески причудливой формы снова заплясали по стенам. И снова просачивается полечка – мотив ее звучит фальшиво, и в этом его подчеркнуто намеренном искажении есть что-то издевательски страшное; польке подвывают, подтягивают на все лады жуткие, нечеловеческие крики – снова джунгли подают свой голос. Бланш стоит, загородившись стулом, готовая к защите.

Стэнли. Вы бы вошли, док, что ли, а?

Врач (делая знак надзирательнице). Сестрица, а ну-ка выведите ее.

Надзирательница заходит с одной стороны, Стэнли – с другой. Полное отсутствие женственности в лице и фигуре надзирательницы заставляет даже саму стерильную чистоту ее платья казаться какой-то ненужной, зловеще неуместной.

Надзирательница (голос ее так же оскорбляет слух, так же пугает и так же уныло однообразен, как звон пожарного колокола). Привет, Бланш.

Это приветствие повторяют как эхо, и эхо эха – таинственные голоса за стенами: словно долгое эхо, нарастая и замирая, покатилось волнами по глубокому ущелью.

Стэнли. Говорит, забыла что-то…

Теперь эхо отзывается угрожающим шепотом.

Надзирательница. Ничего, ничего.

Стэнли. Что вы забыли, Бланш?

Бланш. Я… я…

Надзирательница. Пустяки, не имеет значения. Захватим потом.

Стэнли. Ясно! Пошлем с багажом.

Бланш (отступая, в полном смятении). Я же вас не знаю… Не знаю я вас!.. Не хочу… Отпустите меня!.. ну, пожалуйста, пожалуйста…

Надзирательница. Да ну же, Бланш…

Эхо (на все лады, то приближаясь, то издали). Да ну же, Бланш!.. Да ну же, Бланш!!.

Стэнли. Ничего вы у нас не забыли, кроме просыпанной пудры да старых пустых пузырьков от духов… разве что пожелаете прихватить заодно и вот этот бумажный фонарик. Нужен? Бумажный фонарик?.. (Подходит к туалетному столику, схватил фонарик, сорвал с лампочки, протянул ей.)

Бланш закричала, словно не фонарик порвали – ее саму рвут на части. Надзирательница решительно двинулась к ней. С диким криком Бланш попыталась прорваться мимо надзирательницы. Мужчины за столом повскакали со своих мест. Стелла выбегает на крыльцо, Юнис за ней, успокаивать. Растерянно, перебивая друг друга, загомонили на кухне мужчины.

Стелла (кидается в объятия подошедшей Юнис). Боже мой, Юнис, помогите! Что же они с ней делают! Да не давайте же так мучить ее! О господи, ну Богом вас заклинаю, не мучьте же вы ее, не мучьте! Что они над ней вытворяют! Да что же это такое! (Пытается вырваться от Юнис.)

Юнис. Нет, нет, милая… не надо, не надо. Там вам не место, не ходите. Побудьте пока со мной и не смотрите на них.

Стелла. Что же я сделала со своей сестрой! О господи, что я натворила!

Юнис. Все правильно, другого выхода у вас и не было. Ведь не здесь же ее оставлять… а куда ей еще деваться? Одна дорога…

Голоса мужчин становятся громче и заглушают разговор Стеллы с Юнис на крыльце.

Стэнли (выбежав из кухни). Эй! Доктор! Вошли бы сюда, что ли.

Врач. Жаль-жаль. Я обычно предпочитаю обходиться без этого.

Пабло. Скверная история.

Стив. Да разве так делают. Сказать ей надо было.

Пабло. Madre de Dios! Cosa mala, muy, muy, mala![13]

Митч рванулся в спальню. Стэнли – наперерез, отталкивает в сторону, став на пути.

Митч (в ярости). Это ты все подстроил, сука!

Стэнли. Брось этот треп! (Отталкивает его.)

Митч. Убью! (Кинулся на него с кулаками.)

Стэнли. А ну, уберите этого слизняка!

Стив (хватая Митча). Хватит, Митч!

Пабло. Верно. Чего уж тут поделаешь…

Митч, весь обмякнув, рухнул на стол, плачет. А тем временем надзирательница поймала Бланш, хватает ее за руку так, что уже не убежишь. Бланш отчаянно выкручивается, вцепилась в надзирательницу ногтями. Но плотная, сильная женщина мертвой хваткой берет ее за руки, Бланш с криком опускается на колени.

Надзирательница. А коготки-то вам придется подпилить. (Взглянула на вошедшего в спальню врача.) Смирительную рубашку, доктор?

Врач. Только в самом крайнем случае. (Снимает шляпу, после чего обесчеловеченная казенная безличность всего его прежнего облика исчезает – теперь это, скорее, уже просто человек, по-человечески понятный. Голос его, когда он подходит к Бланш и склоняется над ней, звучит мягко, успокаивающе, внушая, что ничего страшного не происходит.)

Стоило врачу окликнуть Бланш по имени, как ее страх несколько поулегся. Зловещие тени исчезают со стен, нечеловеческие голоса и рев джунглей замирают, да и ее безутешные рыдания унимаются.

Мисс Дюбуа.

Она повернулась и смотрит на него с отчаянной мольбой.

(Улыбнулся. Надзирательнице.) Нет, до смирительной рубашки у нас не дойдет.

Бланш (тихо-тихо). Попросите ее отпустить меня.

Врач (надзирательнице). Отпустите.

Надзирательница отпускает Бланш. Стоя на коленях, та потянулась руками к врачу. Он бережно поднимает ее с пола, берет под руку и, осторожно поддерживая, выводит из спальни.

Бланш (прижавшись к нему). Не важно, кто вы такой… я всю жизнь зависела от доброты первого встречного.

Картежники подались назад, когда Бланш с врачом проходят по кухне. Она идет за ним послушно и доверчиво, словно слепая, а он – ее поводырь. Когда они сходят с крыльца, Стелла, вся осев на ступеньках, со слезами зовет ее, кричит: «Бланш! Бланш! Бланш!» Бланш идет, не оглядываясь, с ней врач и надзирательница. Вот они уже и завернули за угол, ушли. Юнис спускается к Стелле с верхнего этажа, на руках у нее малыш, завернутый в светло-синее одеяльце. Стелла, всхлипывая, приняла малыша из ее рук. Юнис вышла на кухню, где все мужчины, кроме Стэнли, уже снова молча уселись на свои места за столом.

Стэнли (вышел на крыльцо, стоит на ступеньках, смотрит на жену. Не совсем уверенно). Стелла…

Она плачет безутешно, безудержно, взахлеб. И есть для нее какая-то странная сладость в том, что теперь она может, не сдерживая себя, оплакивать сестру, которая больше для нее уже не существует.

(Вкрадчиво, нежно.) Да ну же, родная… Любимая!.. Ну-ну, любимая!.. Ничего… ничего… (Опустился возле нее на колени, пальцы его подбираются к вырезу ее блузки.) Ну, ну, любимая! Ничего… ничего…

Ее плач – уже сладкие слезы! – и его любовный шепот слышны все слабее и слабее за аккордами «синего пианино», которому подпевает труба под сурдинку.

Стив. В эту сдачу – семь на развод.

Занавес.

Татуированная роза

Драма в трех действиях

Действующие лица

(в порядке появления)

Сальваторе.

Виви.

Бруно.

Ассунта.

Роза делла Роза.

Серафина делла Роза.

Эстелла Хогенгартен.

Стрега.

Джузефина.

Пеппина.

Виолетта.

Отец де Лео.

Доктор.

Мисс Йорк.

Флора.

Бесси.

Джек Хантер.

Альваро.

Коммивояжер.

Действие первое

Сцена I

Этот час итальянцы называют «prima sera» – начало сумерек. Между домом и пальмой видна звезда, горящая почти изумрудным цветом. Соседки созывают детей по домам ужинать: материнские голоса доносятся то издали, то слышны вблизи: требовательные, нежные, как изменчивые звуки ветра и воды. Перед домом трое детей: Бруно, Сальвяторе и Виви, один с красным бумажным змеем, другой с обручем, а девочка Виви с куклой в клоунском наряде. Они присели на минуту, задрав голову кверху и заглядевшись то ли на птицу, то ли на самолет, пролетающий над ними, и как бы не слыша зовущие их материнские голоса.

Бруно. Белые флаги над постом береговой охраны.

Сальваторе. Значит, хорошая погода.

Виви. Я люблю хорошую погоду.

Джузефина. Виви!

Пеппина. Сальваторе! Домой!

Виолетта. Бруно! Домой! Ужинать!

Возгласы повторяются нежно, музыкально. Мы видим наконец интерьер дома. Серафина делла Роза лежит на диване в ожидании мужа Розарио. В простенке между занавешенными окнами любовно накрытый к ужину стол: на нем бутылка вина в серебряном ведерке для льда и огромная ваза роз. Серафина похожа на маленькую пухленькую оперную певицу в роли мадам Баттерфляй. Ее черные волосы, уложенные в высокую прическу, блестят как мокрый уголь. В волосах – роза. Чувственную фигуру облегает бледно-розовый шелк. На ногах нарядные комнатные туфли с блестящими пряжками и красными каблуками. По тому, как она сидит, полноватая, но не расплывающаяся, видно, что под платьем у нее надета грация. Она сидит в заранее продуманной позе, очень прямо, изящно скрестив ноги, и маленькие ручки держат бумажный веер с нарисованной розой. На пальцах, запястьях, в ушах, вокруг шеи сверкают драгоценности. В глазах – ожидание. Она будто позирует для картины. Возле крыльца появляется Роза, дочь хозяев дома, девочка лет двенадцати. Хорошенькая, живая. В каждом ее жесте неповторимое очарование жизни.

Серафина. Роза, где ты?

Роза. Здесь, мама.

Серафина. Ты что там делаешь, дорогая?

Роза. Я поймала двенадцать светлячков.

Слышен приближающийся хриплый голос Ассунты.

Серафина. Это Ассунта! Ассунта!

Появляется Ассунта и идет в дом. Роза следует за ней. Ассунта – старая женщина, на ней – серая шаль, в руках у нее корзина с травами – она занимается знахарством, при ее появлении дети разбегаются.

Ассунта. В воздухе какая-то тревога, ветра нет, но все в движении.

Серафина. Что-то не вижу, да и ты, наверное, тоже.

Ассунта. Не видишь, потому что не видно, но покоя все равно нет, и я слышу шум звезд. Слышишь? Ты слышишь шум звезд?

Серафина. Ничего я не слышу. Это термиты грызут дом. Вот и все. Что ты там тащишь, Ассунта, в своих белых мешочках?

Ассунта. Порошок, чудесный порошок. Брось горсть в кофе Розарио.

Серафина. Зачем?

Ассунта. А зачем тебе муж? Мой порошок сделан из высушенной крови козла.

Серафина. Davvero!

Ассунта. Чудо-порошок! Только клади в кофе за ужином, а не утром.

Серафина. Розарио твои порошки не нужны.

Ассунта. Простите, баронесса! Может быть, ему пригодится совсем другой порошок. И такой у меня есть.

Серафина. Нет, нет. Никакой порошок ему не нужен. (Поднимает голову, гордо улыбаясь.)

Снаружи звук грузовика, приближающегося по шоссе.

Роза (радостно). Папин грузовик!

Они стоят мгновение, но грузовик проезжает мимо, не останавливаясь.

Серафина (Ассунте). Не он. Он ездит на десятитонке. Проедет – ставни трясутся. Ассунта, Ассунта, расстегни платье. Мне тесно.

Ассунта. Так я тебе правду сказала.

Серафина. Правду, да только я и сама знала. Слушай, Ассунта, я тебе такое расскажу, что ты и не поверишь.

Ассунта. Мне что ни скажи – не удивлюсь.

Серафина. Я знала, что зачала в ту самую ночь. (Музыкальная фраза как бы подтверждает это.) В ту ночь я проснулась от боли, что-то жгло здесь, на левой груди. Боль, как игла, быстрая, горячие стежки. Я зажгла свет, открыла грудь и увидела на ней розу, как у Розарио.

Ассунта. Как у Розарио?

Серафина. На мне, на моей груди его татуировка! И тогда я твердо уверилась, что зачала. (Отбрасывает назад голову, гордо улыбаясь, раскрывая бумажный веер.)

Ассунта пристально и серьезно на нее смотрит, затем поднимается и отдает свою корзину Серафине.

Ассунта. Сама продавай порошки! (Направляется к двери.)

Серафина. Ты мне не веришь?

Ассунта (останавливаясь). А Розарио видел?

Серафина. Я закричала, но, когда он проснулся, роза исчезла. Это длилось мгновение. Но я своими глазами видела, и тут же поняла, что я зачала, что в теле моем растет еще одна роза.

Ассунта. И он поверил?

Серафина. Нет. Он засмеялся. Он засмеялся, а я заплакала.

Ассунта. И он обнял тебя, и ты перестала плакать.

Серафина. Да.

Ассунта. Серафина, все у тебя какое-то особенное, обязательное знамение, чудо, ведение. Поговори с Мадонной, она ведь всегда тебе отвечает. Она или кивнет, или покачает головой. Ты же веришь ей. Смотри, Серафина, перед Мадонной свеча. Сквозь ставни дует ветер, пламя колеблется. Тени движутся, Мадонна как будто кивает головой.

Серафина. Она подает мне знаки.

Ассунта. Тебе одной. Потому что ты жена барона? Серафина! В Сицилии его дядю называли бароном, но в Сицилии все бароны, у кого есть свой клочок земли да хлев для коз – тот и барон. (Серафине.) К его дяде обращались и целовали свою руку при его появлении. (Несколько раз страстно целует тыльную сторону своей ладони.)

Ассунта. Дядя его далеко! А здесь чем он занимается? Бананы перевозит?

Серафина (проговариваясь). Нет, не только бананы.

Ассунта. Не только бананы?

Серафина (делает предостерегающий жест). Нет, нет, Ассунта… (С таинственным видом подзывает ее. Ассунта приближается.) Наверху – бананы, но под ними – кое-что другое.

Ассунта. Что – другое?

Серафина. Все, что братья Романо захотят переправить через границу штата, он перевозит для них под бананами. (Важно кивает головой.) А денег стал зарабатывать столько, что из карманов вываливаются. Скоро я брошу шить платья.

Ассунта (в сторону). Скоро ты начнешь шить себе траур.

Серафина. Сегодня ночью он едет в последний раз. А завтра – конец работе на братьев Романо. Он расплатится за десятитонку и станет работать на себя. И тогда мы заживем, как подобает в Америке. Свой грузовик! Свой дом! И в доме – все электрическое. Плита, холодильник. Останься сегодня со мной, Ассунта. У меня сердце как будто в горле застряло. Так и буду задыхаться, пока не услышу, как грузовик тормозит перед домом, а ключ поворачивается в замке. И тогда я его позову. А он передразнит: «Кто там?» В его волосах, Ассунта, – розовое масло, и, когда я просыпаюсь ночью, воздух, темная комната – все полно запахом роз. Когда я с ним каждый раз – мне кажется, это впервые… Время не движется.

Ассунта поднимает будильник с буфета и держит около уха.

Ассунта. Тик-так, тик-так. Ты говоришь, часы лгут.

Серафина. Нет, они просто глупые. Я их не слушаю. Мои часы – мое сердце, а сердце не говорит тик-так, оно говорит – люблю, люблю. А сейчас во мне – два сердца, и оба они говорят – люб-лю, люб-лю.

Слышен приближающийся грузовик, но и он проезжает.

Серафина роняет веер. Ассунта громко открывает бутылку спуманти. Серафина вскрикивает.

Ассунта (наливает ей стакан вина). Выпей вина, не успеешь допить, а он уже в твоих объятиях!

Серафина. Я не могу – сердце в горле застряло!

Ассунта. Слишком большое сердце – вот и застряло. (Идет к двери.)

Серафина. Останься.

Ассунта. Мне надо зайти к одной женщине, она выпила крысиный яд. Сердце ее было слишком большим, и все застревало в горле. (Уходит.)

Серафина (лениво возвращается к дивану, шепчет). Какое чудо – две жизни в одном теле, не одна, а целых две. (Рука в неге скользит по животу.) Эта живая тяжесть. Я переполнена жизнью! (Поднимает вазу с розами и идет в заднюю комнату.)

Перед домом появляется Эстелла Хогенгартен, тоненькая блондинка в платье с египетским рисунком. Ее светлые волосы неестественно блестят в ясных, зеленоватых сумерках. Из-за дома выходит Роза, кричит.

Роза. Двадцать светлячков, мама!

Эстелла. Девочка! Девочка!

Роза (неохотно). Вы – мне? (Пауза.)

Эстелла. Иди сюда. (С любопытством рассматривает Розу.) Ты, как зеленый побег на кусте роз. Портниха дома?

Роза. Мама дома.

Э стелла. Я бы хотела ее видеть.

Серафина. Что?

Роза. Мама! К тебе какая-то дама.

Серафина. Скажи ей, пусть подождет в гостиной.

Эстелла входит и с любопытством оглядывается. Поднимает маленькую фотографию с буфета и внимательно рассматривает ее, когда Серафина с букетом роз в вазе входит в комнату.

Серафина (резко говорит). Это фотография моего мужа.

Эстелла. О, я думала, это Родольфо Валентино – только с усами.

Серафина (ставя вазу на стол). Вам что-то нужно?

Эстелла. Да, я слышала – вы шьете.

Серафина. Шью.

Эстелла. Вы сможете быстро сшить мужскую рубашку?

Серафина. Смотря какую. (Берет у Эстеллы фотографию и кладет ее обратно на буфет.)

Эстелла. Шелк у меня с собой. Сшейте рубашку для моего любимого. Завтра – годовщина нашей встречи. (Разворачивает кусок розового шелка и держит его, как знамя.)

Серафина (непроизвольно). Какой материал! Из такого надо делать женскую блузу или пижаму.

Эстелла. Мне нужна мужская рубашка!

Серафина. Шелк такого цвета для мужчины?

Эстелла. Он горяч и необуздан, как цыган.

Серафина. Женщине не надо специально воспалять мужчину.

Э стелла. А что, такого трудно сдержать? Но ведь покорный – зачем он ей нужен, верно?

Серафина. Послушайте, я замужем, а вы пришли сюда по делу. Мне все равно, кто там кого распаляет, времени у меня мало, так что…

Эстелла. Я заплачу двойную цену.

Снаружи слышно, как блеет козел и звенит бубенчик; затем – треск изломанной изгороди.

Роза (внезапно появляясь у двери). Мама, черный козел ускакал. (Сбегает с лестницы и стоит, глядя на козла.)

Серафина идет к двери.

Стрега (издали). Эй, Билли! Эй, Билли!

Эстелла. Я вам заплачу втрое.

Серафина (кричит). Осторожно! Не пускай его во двор! (Эстелле.) А если я запрошу пять долларов?

Эстелла. Я заплачу вам пятнадцать, даже двадцать. Деньги не имеют значения, мне нужно, чтобы завтра рубашка была готова.

Серафина. Завтра?

Эстелла. Двадцать пять долларов! (Серафина медленно кивает, она потрясена. Эстелла улыбается.) Мерку я сняла.

Серафина. Пришпильте листок бумаги с именем и размерами к шелку. Рубашка завтра будет готова.

Эстелла. Меня зовут Эстелла Хогенгартен.

Во двор, запыхавшись, вбегает мальчик.

Мальчик. Роза, Роза, черный козел у вас во дворе!

Серафина (в гневе, забыв о посетительнице). Это все колдунья! Простите! (Выбегает на крыльцо.) Лови его! Лови, пока он не ободрал козу!

Роза радостно скачет, во двор вбегает Стрега. У нее копна нечесаных седых волос; из-под черных юбок видны голые волосатые ноги. В синих ветреных сумерках слышно блеяние козла и звон его бубенчиков. Серафина спускается с крыльца. Осанка баронессы; туфли на высоком каблуке, узкая шелковая юбка несколько стесняют ее движения. Она властно руководит ловлей козла своим желтым бумажным веером, и, восклицая по-итальянски, небрежно обмахиваясь, направляется к задней части дома. Козел, вероятно, внезапно нападает, Серафина бросается обратно к дому, задыхаясь, и блестящие взбитые локоны падают ей на лоб.

Серафина. Роза! Иди в дом! Не смотри на ведьму!

Эстелла одна в гостиной, она берет фотографию Розарио, уверенно кладет ее в сумочку, а затем выбегает из дома. В этот момент Серафина возвращается во двор.

Роза. Почему ты называешь ее ведьмой?

Серафина хватает дочь за руку и вталкивает ее в дом.

Серафина. У нее бельма на глазах и пальцы кривые.

Роза. Это катаракта, мама, а пальцы кривые, потому что ревматизм!

Серафина. Дурной глаз – вот что у нее! А пальцы кривые, потому что с дьяволом за ручку! Иди в дом и вымой лицо соленой водой, а соленую воду потом вылей! Быстрей только, вон она идет! (Мальчик издает триумфальный вопль. Серафина резко поворачивается к крыльцу. В этот самый момент мальчик выбегает из-за дома, ведя пойманного козла за ошейник с бубенцами. Это черный козел с большими желтыми глазами. Стрега бежит сзади с обрывком веревки. Когда вся эта странная процессия – Стрега, козел, дети – проходит мимо нее, Серафина пронзительно кричит. Она отворачивается и закрывает лицо. Стрега оглядывается на нее с презрительной ухмылкой.) Дурной глаз! Дурной глаз! (Закрывая лицо одной рукой, Серафина скрещивает пальцы на другой, чтобы защититься от дурного глаза.)

Сцена тускнеет.

Сцена II

Перед рассветом следующего дня. Отец де Лео, священник и несколько женщин в черных шалях, включая Ассунту, стоят у дома. Интерьер дома виден слабо.

Джузефина. В доме свет.

Пеппина. Я слышу швейную машину!

Виолетта. Вон Серафина! Работает, в руках у нее розовый шелк.

Ассунта. Она слышит наши голоса.

Виолетта. Бросила шелк на пол и…

Джузефина. Схватилась за горло! Мне кажется…

Пеппина. Кто ей скажет?

Виолетта. Отец де Лео.

Отец де Лео. Я думаю, надо пойти женщине. Пусть Ассунта ей скажет, что Розарио мертв.

Ассунта. Говорить не придется. Она сама поймет, когда нас увидит.

В доме становится светлее. Серафина стоит в неподвижной позе, руки у горла, а глаза со страхом смотрят по направлению к звуку голосов.

Отец де Лео. Идемте, синьоры!

Они поднимаются по ступенькам. Ассунта открывает дверь.

Серафина (задыхаясь). Молчите! Молчите! (Пятится назад, спотыкаясь о манекены. Задыхаясь, поворачивается и выбегает через черный ход. Через несколько мгновений мы видим ее, она бредет около пальмы, подходит к передней части дома и невидящим взглядом смотрит вдаль. Говорит неистово.) Молчите!

Женщины в доме начинают причитать. Ассунта выходит и приближается к Серафине с простертыми руками. Серафина падает на колени, хрипло шепчет: «Молчите». Ассунта покрывает ее серой шалью жалости в момент, когда сцена погружается в темноту.

Сцена III

Полдень того же дня. Ассунта пристраивает похоронный венок к двери дома. На крыльце доктор и отец де Лео.

Доктор. Ребенка она потеряла. (Ассунта издает слабый стон жалости и крестится.) Серафина женщина сильная, и это ее не убьет. Но она нарочно не хочет дышать. За ней надо следить и не выпускать из постели. (Вынимает из портфеля шприц и маленький пакетик, вручает их Ассунте.) Это морфий. В руку иглой, если будет опять кричать и вырываться.

Ассунта. Хорошо.

Отец де Лео. Но в одном я хочу ясности – тело Розарио нельзя предавать огню.

Доктор. Да вы видели «тело Розарио»? Что от него осталось?

Отец де Лео. Да, видел.

Доктор. Вам не кажется, что оно и так сгорело?

Отец де Лео. Конечно, сгорело. Когда в него стреляли, грузовик врезался в столб и загорелся. Но кремация – это совсем другое дело. Это мерзость в глазах Господа Бога.

Доктор. О каких таких мерзостях вы говорите?

Отец де Лео. У церкви свои законы.

Доктор. Но указания вдовы следует выполнять.

Отец де Лео. Вы не знаете разве, почему она хочет кремации? Чтобы пепел оставить здесь, в доме.

Доктор. А почему бы и нет? Если это ее утешит.

Отец де Лео. Идолопоклонство – вот что это такое!

Доктор. Отец де Лео, людей вы любите, но не понимаете их, они находят Бога друг в друге. А когда теряют кого-нибудь, теряют и Бога, теряют все. Таким помочь нелегко. Кто эта женщина?

Появилась Эстелла Хогенгартен. На ней черная вуаль, в руках букет роз.

Эстелла. Я Эстелла Хогенгартен.

В доме вдруг раздается шум, женщины-плакальщицы выбегают на крыльцо, шепча и возбужденно жестикулируя.

Отец де Лео. Зачем вы пришли?

Эстелла. Попрощаться с телом.

Отец де Лео. Гроб закрыт, тело видеть нельзя. Никогда не приходите сюда. Вдова о вас ничего не знает, совсем ничего.

Джузефина. Зато мы знаем!

Пеппина. Прочь иди!

Виолетта. Нахалка!

Мариелла. Убийца!

Тереза. Ты его послала к братьям Романо!

Отец де Лео. Шшш-ши! (Внезапно женщины слетают с крыльца, как стая нападающих птиц, все кричат. Эстелла сжимается и наклоняет голову, защищаясь от яростных нападок. Букет роз выхвачен из ее рук в черных перчатках, и им молотят ее по голове и плечам. Шипы цепляют вуаль и стаскивают ее с головы. Рыдая, она закрывает лицо руками.) Стойте, стойте! Побойтесь Бога. Как можно в такую минуту!

Женщины оставляют Эстеллу, она рыдает на крыльце.

Эстелла. Увидеть его, увидеть, только увидеть…

Отец де Лео. Тело изуродовано и сгорело. Видеть там нечего. Теперь уходите и никогда не возвращайтесь сюда, Эстелла Хогенгартен, никогда.

Женщины (по-английски и по-итальянски, возбужденно). Уходи, уходи!

Роза выходит из-за угла. Эстелла оборачивается и отступает. Одна из плакальщиц плюет и топчет смятую вуаль и розы. Отец де Лео уходит. Остальные возвращаются в дом, за исключением Розы.

Девочка вскоре подходит к розам. Она поднимает их и осторожно отцепляет вуаль от шипов. Садится на прогибающиеся ступеньки и надевает черную вуаль себе на голову. Затем в первый раз начинает рыдать бурно, театрально. Появляется маленький мальчик и глазеет на нее. На него производит впечатление ее представление. Затем он поднимает резиновый мяч и начинает играть им. Роза вне себя. Она вскакивает, срывает вуаль и бежит к мальчику, дает ему звонкую пощечину и выхватывает у него мяч.

Роза. Уходи! Мой папа умер!

Сцена затемняется, и опять слышна музыка.

Сцена IV

Июньский день, три года спустя. Утро, яркий свет. Группа местных мамаш, возмущенных задержкой платьев дочерей к выпускному балу, штурмует дом Серафины. Большинство женщин непрерывно болтают, бегая вокруг дома и колотя в двери и ставни. Сцена идет в быстром темпе до того момента, когда Роза наконец выходит в своем платье для выпускного бала.

Джузефина. Серафина! Серафина!

Пеппина. Может быть, она откроет, если ее назвать баронессой. Назови ее «баронесса» и поцелуй себе руку, когда она откроет дверь! (С издевательским смехом.)

Джузефина (ядовито). Баронесса! (Целует себе запястье, повернувшись лицом к двери.)

Виолетта. Когда она обещала, что будет готово?

Пеппина. Всю неделю говорила «завтра», «завтра». Но вчера я ей сказала…

Виолетта. Что?

Пеппина. Так и сказала: «Серафина, – говорю, – выпускной бал завтра. А платье примерить надо сегодня». – «Завтра, – говорит, – обязательно». Только пошла, вдруг слышу голос: «Синьора, синьора», – поворачиваюсь, вижу дочь Серафины у окна.

Виолетта. Роза?

Пеппина. Ну да, Роза. Но в каком виде?

Виолетта. В каком?

Пеппина. Голая! Совсем голая! (Крестится и повторяет молитву.)

Виолетта. И что она делала?

Пеппина. Что? «Синьора, – говорит, – пожалуйста, позвоните по этому номеру и попросите Джека, скажите ему, моя одежда заперта и я не могу выйти из дома». Потом подходит Серафина, хвать девочку за волосы и от окна, а ставни прямо перед носом захлопывает.

Джузефина. А дочь что?

Виолетта. А парнишка этот откуда? Где она его подцепила?

Пеппина. Парнишка! Ничего себе парнишка! Моряк он. (При слове «моряк» женщины восклицают: «А-а-а».) Они познакомились в школе на танцах, и кто-то сказал Серафине. Вот она и запирает одежду, чтобы та дома сидела. Даже в школу на экзамены пойти не может. Представляете!

Виолетта. Пеппина, сейчас ты иди к двери, хорошо?

Пеппина. Ладно, иду! Я уже сама не своя. (Женщины толпятся у двери.) Се-ра-фи-на!

Виолетта. Громче, громче!

Женщины (вместе). Скорей открывай!

Джузефина. Иду за полицией.

Виолетта. Ты что, неприятностей захотела?

Джузефина. Слушай, ты! Я плачу вперед пять долларов, а платье где? Что моей дочери надеть на выпускной бал? А? В простыню завернуться и розу в волосы?

Внутри слышен шум, крик, быстрые шаги.

Женщины. Там что-то в доме творится. Ясно слышу. Точно! А ты?!

Слышны вопль и топот ног. Передняя дверь открывается и Серафина вылетает на крыльцо. На ней грязная ярко-розовая комбинация, волосы растрепаны. Серафина кидается обратно в дом. К дому направляется Мисс Йорк, школьная учительница с внешностью старой девы. Болтающие сицилианки, как стая птиц, окружают ее.

Мисс Йорк. Пожалуйста, я не понимаю по-итальянски… (Идет прямо в дом.)

Вопли внутри усиливаются. Входит Стрега и останавливается в конце двора, презрительно ухмыляясь.

Стрега (кричит кому-то). Она держит дочь взаперти уже целую неделю, голышом. Хо-хо-хо. Неделю заперта – голая, – кричит из окна, просит позвонить и передать что-то Джеку. Хо-хо-хо. Наверное, уже попала в беду, а ведь только пятнадцать. Дикари эти сицилийцы. Дома у себя живут в пещерах, а правят ими бандиты. Хо-хо-хо. Вот и приезжают, с каждым днем все больше и больше.

Раскрывается дверь, и Серафина вновь появляется на крыльце. Серафина ведет себя дико, она вне себя.

Серафина (задыхаясь, хриплым шепотом). Она вскрыла себе вены, моя дочка, она вскрыла себе вены! (Бежит во двор.) Доктора скорее!

Ассунта бросается к Серафине и поддерживает ее, когда та чуть не падает на колени во дворе.

Серафина. Возьмите нож у нее! Нож, пожалуйста!.. Возьмите нож… Она себе вскрыла вены. Мадонна! Мадонна!

Мисс Йорк (выходя из задней комнаты). Миссис делла Роза, ваша дочь не вскрыла себе вены. Идите в дом. (Серафина задыхается.) С вашей дочерью все в порядке. Идите в дом, а вы, женщины, пожалуйста, уходите.

Ассунта, приговаривая «Vieni, andiamo a casa», поддерживает тяжело повисшее тело Серафины, ведет ее к ступенькам. Когда они поднимаются, одна из женщин отделяется от шепчущей группы и направляется вперед.

Джузефина (храбро). Серафина, мы не уйдем, пока не получим платья.

Пеппина. Выпускной бал вот-вот начнется, а девочки не одеты.

В ответ на эту несвоевременную просьбу Серафина издает долгий, горестный, животный стон. Ее вводят в дом. За ней следует Мисс Йорк и резко захлопывает дверь перед женщинами, которые начинают обходить дом сзади. Интерьер дома освещается.

Мисс Йорк (Серафине). Нет, нет, у нее не видно крови. Роза? Иди сюда, покажи маме, что ты вовсе не истекаешь кровью.

Молчаливо насупившись и не говоря ни слова, между занавесками, разделяющими комнаты, появляется Роза. Вокруг запястья повязан маленький белый платочек. Серафина указывает на него и кричит: «Ай!»

Мисс Йорк (строго). Прекратите, миссис делла Роза.

Серафина бросается к Розе, та грубо ее отталкивает.

Роза. Пусти, мама! Стыда с тобой не оберешься. Вот так и ходит все время. Ни разу не оделась с тех пор, как отца убили. Сидит три года за швейной машиной и платья не надевает, из дому не выходит, а теперь и мою одежду заперла, чтобы и мне из дома не выйти. Она ведь посмешище всей округи. В другой раз… в другой раз я себе не вены перережу, а горло. Очень мне надо жить взаперти с горшком пепла. (Показывает на урну с прахом.)

Ассунта. Дочка, дочка, разве можно так говорить?

Мисс Йорк. Миссис делла Роза, прошу вас, дайте мне ключ от шкафа, чтобы ваша дочь могла одеться к выпускному балу. (Серафина отдает ключи. Роза выхватывает их и бежит в соседнюю комнату.) Ну, зачем вы заперли ее одежду?

Серафина. У нее еще кровь идет?

Мисс Йорк. Нет, нет, не идет. Простой порез. Царапина. Но девочка перевозбуждена и ослабла, она ведь ничего не ела уже два или три дня!

Роза (вбегая в столовую). Четыре! Я ее только об одном просила. Не хочешь выпускать меня – не надо, но пусть Джек придет сюда и познакомится с тобой. Тогда она заперла мои вещи!

Мисс Йорк. Ваша дочь пропустила выпускные экзамены, и только потому, что у нее были хорошие отметки, ей разрешат закончить со своим классом, а экзамены сдать позже. Вы понимаете, миссис делла Роза?

Роза уходит в задние комнаты.

Серафина (стоя у портьеры). Только поглядите, как она на меня смотрит?! Да она просто дикарка. И кровь у нее еще идет из руки.

Мисс Йорк. Давайте прекратим истерику.

Серафина. Истерику! Да меня тошнит от вас! Просто тошнит! Всю выворачивает. И все из-за вашей школы. Это там она на танцульках с морячком спуталась.

Мисс Йорк. Вы говорите о брате ученицы Хантер, моряке по имени Джек? Но он пришел на танцы со своей сестрой.

Серафина. Со своей сестрой? Со своей сестрой? Это моя дочь, что ли, сестра?

Роза выходит из задней комнаты. Она ослепительна в своем выпускном наряде.

Роза. Не слушайте ее, не обращайте на нее никакого внимания, мисс Йорк. Я готова идти в школу.

Серафина (потрясенная красотой дочери, разговаривает с ней льстиво и заискивающе). Роза, дорогая, подойди ко мне и поцелуй свою маму! Не уходи так.

Роза. Отстань! (Бросается на крыльцо.)

Серафина смотрит ей вслед, рука ее, протянутая в умоляющем жесте, медленно опускается, челюсть отвисает – все эти знаки отчаяния выглядят почти комически.

Мисс Йорк. Пожалуйста, миссис делла Роза, перестаньте.

Серафина вдруг взрывается от гнева, бросается за ними.

Роза. Не смей выходить на улицу в таком виде! Мама! (От стыда закрывает лицо руками.)

Серафина в это время, ни на кого не обращая внимания, выскакивает во двор в своем шокирующем дезабилье и бурно жестикулирует.

Серафина. Это у вас на танцах она с моряком спуталась. Это что же в вашей школе творится? (С отчаянными рыданиями Роза бежит к крыльцу.) Это чему же у вас там учат? Ничего себе, научили! Как лучше в дерьме вываляться! Да провались она, такая школа!

Роза с криком бросается к пальме и, обхватив ее, горько плачет от унижения.

Мисс Йорк. Миссис делла Роза, вы разговариваете и ведете себя ужасающе. Не понимаю, как у такой грубой женщины может быть такая милая, прелестная дочь. Вы не заслужили ее, ей-богу. (Идет к пальме.)

Серафина. А вы хотите, чтобы я с вами тонкости разводила? Тогда я тоже хочу, хочу, чтоб девочек в этой вашей школе не портили. (Ходит взад-вперед, резко и воинственно разворачиваясь, как матадор.)

Ассунта. Piantala, Serafina! Andiamo a casa!

Серафина. Нет, нет, я еще не кончила. Пусть послушает!

Ассунта. Серафина, посмотри на себя, ты ведь не одета!

Серафина. Очень даже одета, я не голая. (Дико смотрит на учительницу, стоящую у пальмы.)

Мамаши возвращаются во двор.

Ассунта. Серафина, дорогая, хватит. Баста! Идем домой!

Серафина. Погоди.

Роза. Как мне стыдно! Просто умираю со стыда. Если бы вы знали, если бы вы только знали, мисс Йорк, как мы живем! Платье она никогда не надевает. Все время в этой грязной старой рубашке! И разговаривает с пеплом отца, будто он живой.

Серафина. Учительница! Учительница! Чем же вы занимаетесь в этой вашей школе? Танцы устраиваете. Весенний бал! Ничего себе бал! Она встречает там парня, который даже в школе не учится. Что же это за парень? Морячок! И такого она встречает в школе! Потому я и запираю ее одежду, чтобы она, чего доброго, в школу не вернулась! (Внезапно Ассунте.) Вены себе вскрыла! Кровь так и хлещет! (Три раза проводит кулаком по лбу).

Роза. Мама, ты отвратительна! (Убегает.)

Мисс Йорк бросается за ней. Серафина прикрывает глаза рукой, следя, как они уходят вниз по улице в ярком весеннем свете.

Серафина. Ты слышала, что мне дочь сказала? «Ты – отвратительна!» Это я…

Ассунта. Слушай, Серафина, идем в дом. (Ведет ее к крыльцу дома.)

Серафина (гордо). Какая она хорошенькая, моя дочь, в белом платье, как невеста. (Ко всем.) Простите! Извините меня, пожалуйста. Только уходите! Уходите из моего дома!

Джузефина (беря быка за рога). Без платьев не уйдем.

Ассунта. Отдай им платья, пусть их девочки оденутся к выпускному балу.

Серафина (обращаясь к женщинам). Листки с фамилиями приколоты к платьям. Входите и берите. (Поворачивается к Ассунте.) Ты слышала, как моя дочь назвала меня? Она сказала, что я – отвратительна. (Входит в дом, хлопая дверью. Через минуту выходят женщины, с нежностью несут белые платья, приговаривая над ними. В то время как они исчезают, зажигается свет внутри дома. И мы видим Серафину, стоящую перед зеркалом. Она глядит на себя и повторяет слова дочери.) Отвратительна!

На короткое время возобновляется музыка, указывающая на конец сцены.

Сцена V

Следует немедленно за предыдущей. Движения Серафины становятся лихорадочными. Она выхватывает из комода давно не надеваемую грацию и примеряет ее к фигуре. С сомнением качает головой, бросает грацию. Внезапно срывает дорогую шляпу со шляпного манекена и водружает на голову. Рассеянно оборачивается в поисках зеркала. Собственное отражение исторгает у нее вздох удивления. Она сдергивает шляпу и торопливо напяливает на манекен. Рассеянно оглядывается по сторонам, затем, вдохновленная новой идеей, срывает с манекена платье детского фасона, с маргаритками, разбросанными по голубому полю. Платье не слезает с манекена. Серафина разражается проклятиями на итальянском языке. Наконец и платье удается стащить с манекена, при этом он опрокидывается. Сбрасывает халат и пытается натянуть на себя платье. Оно узко в талии. Серафина вновь хватает грацию, затем сердито отшвыривает в сторону. Попугай зовет ее, в ответ раздается сердитое «Zitto!». В отдалении слышны звуки школьного оркестра. Серафина приходит в ужас, что опоздает на церемонию выпуска, и, всхлипывая несколько раз, ударяет себя кулаком по лбу. В отчаянии стаскивает с себя голубое платье и бежит в другую комнату в тот самый момент, когда перед домом появляются Флора и Бесси.

Флора и Бесси – две клоунессы не первой молодости с эмоциональностью подростков.

Флора – высокая, угловатая. Бесси – коротышка. Обе разряжены. Флора вбегает по ступенькам и стучит в дверь.

Бесси. Прямо позарез нужна тебе блузка в городе, когда мы опаздываем на восьмичасовой поезд!

Флора. Серафина! Серафина!

Бесси. Еще до станции бежать, а у нас всего пятнадцать минут. Я просто свалюсь в вагоне, если кофе не выпью.

Флора. Кока-колу выпьешь в поезде.

Бесси. Сначала надо в него попасть.

Серафина, запыхавшись, выбегает из спальни в темно-красном шелковом платье. Проходя мимо шляпного манекена, снова хватает шляпу и надевает ее.

Серафина. Часы! Часы! Куда часы запропастились? (Слышит стук и крики. Бросается к двери.)

Бесси. Может, не заперто.

Флора (вваливаясь). Только скажите, готово или нет?

Серафина. А, вы… Не мешайте, опаздываю на выпускной бал дочери, а подарок куда-то засунула.

Флора. Времени еще полно.

Серафина. Не слышите, оркестр играет?

Флора. Это так, разминка. Послушай, Серафина, блузка где?

Серафина. Блузка? Не готова. Мне надо было четырнадцать платьев сшить к выпуску.

Флора. Уговор дороже денег – нечего оправдываться.

Серафина. Мне в школу надо!

Флора. А мне на вокзал надо в этой блузке.

Бесси. Мы едем на парад американского легиона в Нью-Орлеан.

Ф лора. Вот, вот, вот она! (Выхватывает блузку из машины.) Давай, мать, там всего-то прострочить два раза. А не сядешь, в Торговую палату стукну, живо лицензию отберут.

Серафина (с беспокойством). Какую еще лицензию? Нет у меня никакой лицензии.

Флора. Слыхала, Бесси? У нее лицензии нет!

Бесси. Даже лицензии нет?

Серафина (быстро направляется к швейной машине). Ладно, ладно, прострочу. Но если я из-за вас опоздаю, вы потом пожалеете. (Яростно крутит машину.)

Слышен свисток поезда.

Бесси (злобно замахивается на Флору сумочкой). Поезд отходит. Вот черт, все из-за тебя.

Флора. Так есть еще один, в восемь сорок пять.

Бесси. Ты будто нарочно на всех плюешь. (Ходит взад-вперед.)

Флора. Да хватит, Бесси, смотри, ноги не натруди, еще пригодятся в городе.

Бесси. Молли говорила, в городе – потеха. Кульки с водой из окон гостиницы швыряют.

Флора. Это откуда же?

Бесси. Во, дурища. Из отеля «Монтелеон».

Флора. А он вроде старомодный.

Бесси. Может, сам он и старомодный, зато дела там очень современные творятся.

Флора. А я слышала, я слышала, что парни из легиона поймали одну девку на улице, одежду содрали и домой отправили в такси.

Бесси. Ну уж со мной бы у них не вышло.

Флора. С тобой? Ха! Тебе и помогать не надо, сама разденешься.

Серафина (угрожающе). Вы, леди! Осторожнее выражайтесь. Тут католический дом. Вы в одной комнате с образом Мадонны и со священным прахом моего мужа.

Флора (ядовито). Ах, про-сти-те. (Злобно шепчет Бесси.) Какой сюрприз! В кои веки в платье нарядилась, если бы оно еще посвободнее сидело, тогда уж точно убила бы наповал. (Бесси громко.) Когда-то у нее была приятная фигурка, полноватая малость, но вполне подходящая, потом как засела за машину в кимоно… Три года и не вылезала. Вот бока и наросли.

Серафина. А с боками сидеть прочнее.

Попугай кричит, Серафина ему подражает.

Флора. Попка-дурак!

Серафина. Никакой он не дурак, и вообще, чего она там у окна делает?!

Бесси. Смотри, легионеры едут.

Флора. Легионеры? Шутишь! (Вскакивает и присоединяется к подруге у окна.)

Обе бессмысленно смеются, высовываясь из окна.

Бесси. Он сюда смотрит, крикни что-нибудь!

Флора (высовываясь из окна). Парле ву франсе, мадемуазель из Арманьетт.

Бесси (повторяет в восторге). Парле ву франсе, мадемуазель из Арманьетт.

Голос снаружи (галантно отвечая на приветствие). Мадемуазель из Арманьетт не целовали сорок лет.

Флора и Бесси (вместе). Йе, йе, парле, парле. (Хохочут и хлопают в ладоши.)

Слышен смех легионеров и гудок отъезжающих машин, Серафина вскакивает и бросается к окну, отталкивая Флору и Бесси, захлопывает ставни у них перед носом.

Серафина (в бешенстве). Я уже сказала, это вам не кабак. Забирайте свою блузку и катитесь, идите на улицу. Там ваше место. А здесь дом Розарио делла Роза, вот его прах в мраморной урне, и я не позволю тут ничего такого, да еще грязных разговоров.

Флора. Это у кого же грязные разговоры?

Бесси. Во, наглая какая!

Флора. Себя б послушала.

Серафина. У вас… у вас – грязь на языке. Все время – «мужики», «мужики». Чокнулись на мужиках.

Флора. Зелен виноград! Зелен виноград, вот что. А злишься – от зависти.

Бесси. Вся зеленая от зависти. Вот.

Серафина (внезапно, с благоговением). Когда я думаю о мужчинах, я думаю о Розарио. Он был сицилиец. Мы любили друг друга каждую ночь, не пропустили ни одной с самой первой, когда поженились, до последней, когда его там, на дороге… (Переводит дыхание, чтоб не зарыдать.) И может, я потому не схожу с ума по мужчинам и не люблю пустых разговоров о них. А сейчас вся моя жизнь – это дочь и ее счастье, она заканчивает школу сегодня. А я опаздываю, музыка уже играет… и часы потеряла – мой подарок. (Мечется в разные стороны.)

Бесси. Флора, пошли! К черту блузку!

Флора. Нет, нет, минуточку. Со мной такое не пройдет.

Серафина. Отправляйтесь в Нью-Орлеан, раз вы так сходите с ума по мужчинам. Подцепите какого-нибудь, но только на улице, не в моем доме, рядом с прахом моего мужа. (Школьный оркестр играет военный марш. Грудь Серафины бурно вздымается. Она прижимает руку к сердцу и будто забыла, что должна уходить.) Мне совершенно все равно, что там за мужчины. Да пусть делают, что хотят. Пусть хиреют, пусть лысеют, пусть наряжаются в мундиры, пусть срывают платья с девчонок и швыряют кульки с водой из окон отеля. Мне совершенно все равно. Я помню мужа, его тело юноши, его волосы, густые и черные, как мои, кожу, гладкую и нежную, как лепесток желтой розы.

Флора. И сам он был, как роза.

Серафина. Да, да, роза…

Флора. Ничего себе, роза макаронная. Гангстер. Убили потому, что гашиш под бананами возил.

Бесси. Флора, пошли.

Серафина. Мои родные все крестьяне. Батраки, а он… он был из помещиков, из синьоров. Я ночами не сплю и вспоминаю, а вспомнить есть чего. Такое мало кому дано. Да и не мало кому, а просто – мне одной! Одной! Такое не забывается.

Бесси. Ну давай, пошли на вокзал!

Флора. Погоди, я хочу дослушать, стоит того.

Серафина. Я ночи сосчитала. Наши ночи, когда я была с ним. Знаете, сколько? Каждую ночь за все двенадцать лет. Четыре тысячи триста восемьдесят. Только с ним. Иногда и вовсе глаз не смыкала. Обниму его и лежу так до утра. И не жалею об этом. А сейчас вот тоскую без него. Подушка моя не просыхает от слез. Но вспомнить мне есть о чем. Да я была бы распоследней женщиной, недостойной жить под одной крышей ни с дочерью, ни с урной его дорогого праха, если бы после всего, что у нас было, после него, я полюбила другого! В летах, не молодого, забывшего, что такое страсть, отрастившего брюхо, потного, проспиртованного, да еще уверенного, что он меня осчастливил своей любовью! Уж я-то знаю, как надо любить! Только вспомню – дух захватывает! (Задыхается, как после подъема на лестницу.) Отправляйтесь, все равно вам такого не дано, и пусть на улице вас забросают пакетами с грязной водой, а мне хватит воспоминаний о любви мужчины, который был только мой. И больше не знал никого. Меня одну! Одну! (Переводит дух, выбегает на крыльцо и оказывается в лучах солнечного света, это ее как будто удивляет. Она вдруг чувствует, что вся в слезах. Роется в сумочке в поисках платка.)

Флора (подходит к открытой двери). И больше не знал никого!

Серафина (страстно и гордо). И больше не знал никого!

Флора. А мне вот известен человек, который мог бы кое-что порассказать! Да и ходить за ним недалеко. Дойти лишь до Эспаланады.

Бесси. Эстелла Хогенгартен!

Флора. Она самая, приехала из Техаса. Обтяпывает темные делишки.

Бесси. Влезай в блузку, и пошли.

Флора. Все это знали, кроме Серафины. Она вот валялась, зарывшись в постель, как страусиха, а на следствии все вышло наружу. Одни факты. Да завяжи мне поясок этот чертов! У них такая любовь была, что ты! Больше года все длилось.

Все это время Серафина стоит снаружи, на крыльце, перед открытой дверью. Она ярко освещена солнцем. Кажется, будто она потеряла всякое соображение от слов, которые выкрикиваются в комнате. Она медленно оборачивается. Мы видим, что платье у нее не застегнуто, сзади видна розовая комбинация. Она протягивает руку, как слепая, и, нащупав колонну, прижимается к ней, пока эти безжалостные слова все глубже впитываются в нее. Школьный оркестр играет, словно не обращая внимания на это.

Бесси. Да пусть ее верит в свои бредни. Блажен, кто верует.

Флора. У него была роза на груди. Ну, татуировка, в общем. И Эстелла так в него втюрилась, что пошла на Бурбон-стрит и себе сделала такую же точно. (Серафина стоит в дверях. Флора поворачивается к ней со злобой.) Вот именно, наколку, точь-в-точь как у макаронника.

Серафина (тихо). Ложь… (Кажется, что это слово как бы придает ей силы.)

Бесси (беспокойно). Флора, идем, ну, идем же!

Серафина (громовым голосом). Ложь… Ложь! (Хлопает дверью с такой яростью, что трясутся стены.)

Бесси (в ужасе). Идем отсюда, Флора!

Флора. Да пусть хоть треснет от крика, мне-то что.

Серафина хватает метлу.

Бесси. Чего это она?

Флора. А мне наплевать!

Бесси. Боюсь я этих итальяшек!

Флора. А я ни капельки.

Бесси. Смотри, сейчас стукнет.

Флора. Пусть попробует.

Но обе кривляки уже отступают к двери. Серафина внезапно набрасывается на них с метлой. Она ударяет Флору по спине. Бесси вылетает из дому, но Флора загнана в угол. Стол грохается на пол, Бесси во дворе зовет полицию: «Убивают! Убивают!» Школьный оркестр грянул «Звездные полосы». Флора, увертываясь от ударов, вырывается из угла и выскакивает из дома. Она тоже начинает звать на помощь. Серафина бежит за ней. Она со свистом рассекает прозрачный полуденный воздух палкой от метлы. Флора и Бесси с криком убегают.

Флора (оглядываясь). Я ее все равно засажу. Полиция! Полиция!.. Я тебя за решетку упеку!

Серафина. Меня засадить! Меня! Ах ты, дрянь вонючая, чертовка. Лгунья. Все лжешь! (Вбегает в дом и, тяжело дыша, опирается на рабочий стол. Затем снова бросается к двери, захлопывает ее и задвигает засов; бежит к окнам, захлопывает ставни, занавешивает окна. В доме теперь темно, лишь горит красная лампада перед статуэткой Мадонны, да тонкие лучи света проникают через ставень. Говорит безумно.) Меня… меня засадить! Дрянь, сука… лгунья! (Беспомощно ходит по комнате, не зная, куда деть свое большое обмякшее тело. Всхлипывая, повторяет как заклинание слово «лгунья», монотонно и беспомощно. Ей важно, просто необходимо поверить, что вся эта история – злобная выдумка. Но произнесенные слова уже укоренились в мозгу, и она бормочет их, бросаясь из угла в угол.) Эстелла! (Слышен школьный оркестр.) Оркестр уже играет. Опоздаю. На бал. Ах! (Оборачивается к Мадонне.) Эстелла? Эстелла Хогенгартен? «Рубашку для моего любимого, он дик и необуздан, как цыган». Ох, ох, Мадонна, розовый шелк. (Направляется в столовую, затем отступает в ужасе.) Нет, нет, нет, нет! Не помню! Ничего не помню! Там было другое имя! Не помню какое. (Музыка играет громче.) Школа! Выпуск! Опоздала. Все равно опоздала! О, Мадонна! Подай мне знак! (Задирает голову к статуэтке, с испугом прислушивается.) Что? О, Мадонна, дай знак!

Сцена погружается в темноту.

Сцена VI

Через два часа. Интерьер дома в полном мраке. Светится лишь огонек лампады. При закрытых ставнях настолько темно, что неясно, есть ли кто в комнате. Видим лишь голубое в звездах одеяние Мадонны, освещенное мерцающим фитильком в стеклянной лампадке рубинового цвета. Несколько секунд спустя слышен голос Серафины, слабый, еле слышный, как у человека, лежащего при смерти.

Серафина (тихо). О, Мадонна, дай мне знак…

Снаружи слышен смех, веселые голоса: во дворе появляются Роза и Джек. В руках у них цветы и подарки, он кричит остальным, тем, кто в машине: «Куда поедем?»

Голос девушки. В Даймон-кин, на лодках.

Голос юноши. Приходи к пирсу через полчаса.

Роза. Заезжайте за нами. (Вбегает по ступенькам.) Заперто, мама ушла. Ключ в кормушке для птиц.

Джек открывает дверь.

В гостиной становится светлее.

Джек. Темно.

Роза. Ну да, мама ушла!

Джек. Откуда ты знаешь?

Роза. Дверь заперта, ставни закрыты. Положи розы.

Джек. Куда?

Роза. Куда хочешь! Иди сюда. (Он робко приближается.) Хочешь, научу тебя одному итальянскому слову?

Джек. Какому?

Роза. Вот этому, этому, этому… (Осыпает его поцелуями, пока он не отодвигается.) Представляешь – еще неделю назад я не знала, что есть на свете мальчики. А ты знал, что есть на свете девочки?

Джек. Ну… знал, что есть такие.

Роза (обнимает его). Ты мне сказал на танцах… помнишь: «Милая, не прижимайся так!»

Джек. Да там было жарко в спортзале и… народу битком.

Роза. Меня когда подруга учила танцевать, я ее спросила: «А как узнать, куда партнер будет двигаться?» Она мне говорит: «Это ты должна сама почувствовать». – «Как это сама?» – «А ты прижимайся». Вот я и прижималась, откуда мне знать, что я… Ха-ха. Покраснел. Постой! И потом ты мне сказал: «А ты красивая». А я тогда: «Простите» и сразу в туалет – знаешь почему? В зеркало посмотреться – и тогда увидела, что я правда красивая. Первый раз в жизни. Все из-за тебя. Ты сказал – я красивая, и я стала красивой.

Джек (застенчиво). А ты правда красивая, Роза.

Роза. И ты… какой-то другой стал, не смеешься, не шутишь. Ты почему такой серьезный, Джек?

Джек. Понимаешь, ты… какая-то…

Роза. Какая, интересно?

Джек (находит слово). Неистовая! (Она смеется. Джек берет ее за перевязанную руку.) Никогда не думал, что такое может случиться.

Роза. А это пустяки! Развяжу платок – и делу конец.

Джек. Неужели это все из-за меня? Я ведь никто и ничто!

Роза. Без любви каждый никто и ничто.

Джек. Дай мне платок. Я его покажу на корабле и скажу: «Это кровь прекрасной девушки, вскрывшей себе вены от любви ко мне».

Роза. Не очень-то гордись. Здесь все больше йод.

Серафина (резко из соседней, темной комнаты). Заткнись, кретинка!

Роза и Джек отшатываются друг от друга.

Джек (испуганно). Я говорил, тут кто-то есть!

Роза (нежно и мягко). Мама? Ты… здесь, мама?

Серафина. Нет, нет, нет. Нет меня больше. Я умерла.

Роза. Да это мама там.

Джек. Я пойду тогда. На улице подожду…

Роза. Нет, оставайся. Мама? Тут Джек со мной. Ты в приличном виде? (Ответа нет.) Почему так темно? Джек, открой ставни. Я хочу тебя познакомить с мамой…

Джек. Может, я пойду лучше…

Роза. Нет! Открой ставни…

Ставни открыты, и Роза раздвигает портьеры между двумя комнатами. Сцену заливает солнечный свет. Серафина, сгорбленная, сидит в кресле за своим рабочим столом в столовой перед зингеровской швейной машинкой. Вокруг нее как бы сгрудились манекены, будто она что-то обсуждает с ними в тишине. Неопрятная, полуодетая, она производит впечатление одновременно комичное и отталкивающее.

Роза (в ужасном смущении). Мама, мама, ты же сказала, что нарядилась! Джек, уйди на минутку. Что случилось, мама? (Джек остается в гостиной. Роза задергивает портьеры, хватает платье, накидывает на Серафину. Она убирает волосы с блестящего от пота лица, расчесывает их, вытирает лицо платком, пудрит. Серафина молча, с отсутствующим видом подчиняется этой процедуре. Роза проводит руками вверх и вниз.) Вот, вот, вот! (Серафина слегка выпрямляется в своем кресле, но все еще сидит в каком-то шоковом состоянии. Роза возвращается в гостиную и снова отдергивает портьеру.) Заходи, Джек, мама хочет с тобой познакомиться. (Роза едва сдерживает возбуждение, когда Джек, волнуясь, входит в столовую. Но в тот самый момент, когда он входит, Серафина снова оседает в кресле с легким стоном. Роза говорит резко.) Мама, мама! Ну, мама! (Серафина слегка выпрямляется.) Она плохо спала ночью. Мама, это Джек Хантер.

Джек. Добрый день, миссис делла Роза. Очень рад с вами познакомиться.

Пауза.

Серафина безразлично оглядывает юношу.

Роза. Мама, мама, ну скажи что-нибудь.

Джек. Может, твоя мама хочет, чтобы я… (Делает неловкое движение к двери.)

Роза. Нет, нет. Она просто устала. Мама шьет платья, она столько платьев сшила для выпускного бала. Мама, сколько ты сделала?

Серафина (устало). Отстань.

Джек. Я думал, что встречу вас на балу, миссис делла Роза.

Роза. Мама, наверное, слишком устала.

Серафина. Закрой входную дверь, закрой и запри. Там был полицейский… (Пауза.) Что-что?

Джек. Моя сестра тоже выпускница, моя мама пришла, тетка, кузина – все пришли… Я думал, вы там познакомитесь.

Роза. Джек принес тебе цветы.

Джек. Надеюсь, вам тоже нравятся розы. (Вручает букет Серафине, она рассеянно берет его.)

Роза. Мама, скажи хоть что-нибудь, хоть слово. Спасибо хотя бы.

Серафина. Спасибо.

Роза. Джек, расскажи маме про выпускной бал, опиши, как все было.

Джек. Моя мама сказала, что все было как в сказке.

Роза. Расскажи, а как были одеты мальчики?

Джек. А как они были одеты?

Роза. Ну, ты же знаешь, они были в синих пиджаках, в белых брюках, и у каждого – гвоздика в петлице. И там три пары танцевали старинный танец, менуэт, под «Весеннюю песню» Мендельсона! Замечательно, правда, Джек? А одна девочка оступилась – она не умела носить длинное платье. Да так и села. Хо-хо, смешно? Правда, Джек, правда?

Джек (озабоченно). Мне кажется, твоя мама…

Роза. Да, приз, приз я забыла. Про мой приз.

Джек. Где он?

Роза. Ты оставил снаружи, когда ключ искал.

Джек. Да, прости, сейчас принесу. (Выходит через гостиную.)

Роза поворачивается к матери и опускается на колени рядом с креслом.

Роза (в отчаянии, шепотом). Мама, что-то случилось? Что случилось, мама? Пожалуйста, скажи, мам. Это все из-за утреннего? Смотри, я сняла повязку. Там только царапина. Мама, забудь! Как будто все приснилось. Ну, мама! (Целует ее в лоб несколько раз.)

Джек возвращается с двумя большими томами, обвязанными белой атласной лентой.

Джек. Вот они.

Роза. Смотри, что я получила.

Серафина (вяло). Что?

Роза. Энциклопедический словарь.

Джек. Там есть все, от А до Я. Сестра чуть не умерла от зависти, у нее просто аттестат.

Серафина (слегка приподнимаясь). Аттестат, где он? Ты что, не получила?

Роза. Да нет, вот, смотри! (Показывает аттестат, перевязанный ленточкой.)

Серафина. Ну и хорошо. Положи в ящик с папиными вещами.

Джек. Миссис делла Роза, вы должны гордиться вашей дочерью. Она перед всеми читала стихи.

Роза. Я так волновалась!

Джек. И знаете, миссис делла Роза, ваша дочь была такая хорошенькая, когда вышла на сцену, все так и загудели: у-у-у! Вот так! Представляете? У-у-у. Будто ветерок прошелестел. Потому что ваша дочь такая красивая. (Склоняется к Серафине, чтобы привлечь ее внимание, затем выпрямляется и гордо улыбается Розе.) Интересно, что может чувствовать мать самой красивой девушки в мире?

Роза (внезапно переполнена счастьем). Ха-ха-ха-ха-ха! (Закидывает голову в приступе смеха.)

Серафина (поднимаясь). Тихо.

Роза. Ха-ха-ха! (Не может прекратить экстатический смех.)

Серафина. Тихо-тихо, хватит. (Роза не находит себе места от радостного возбуждения. Джеку.) Положи книги в гостиной и закрой входную дверь. Здесь был полицейский из-за одной неприятности…

Джек уносит книги.

Роза. Мама, ты никогда не была такой! Что Джек подумает?

Серафина. Какое мне дело, что он подумает. Ты просто безумная, безумная… и глаза, как у отца.

Джек (возвращаясь). Да, мэм, у вас есть все основания гордиться дочерью.

Серафина (после паузы). Я горжусь памятью об ее отце. Он был барон. (Роза берет Джека за руку.) А вы кто? Кто вы?

Роза. Мама, я же его представляла. Это – Джек Хантер.

Серафина. Джек Хантер.

Джек. Да, мэм, Джек Хантер.

Серафина. И что вам надо, Джек?

Роза. Мама!

Серафина. Чего им всем надо! Развлечься, расхлебывает пусть кто хочет, меня уже тошнит от мужчин, и от женщин тоже. Роза, выйди, пока я поговорю с этим парнем!

Роза. Я его не затем привела, чтобы его оскорбляли!

Джек. Иди, девочка, пусть твоя мама поговорит со мной. По-моему, она немного заблуждается.

Серафина (зловеще). Как же, заблуждаюсь!

Роза. Пойду переоденусь. Мама, только не порть мне этот день – самый счастливый день в жизни! (Уходит в задние комнаты.)

Джек (после неловкой паузы). Миссис делла Роза…

Серафина (поправляет). Делла Роза!

Джек. Миссис делла Роза, простите, если что не так. Поверьте, меньше всего я хотел встревать в чужие семейные дела. Я был три месяца в плавании, корабль сейчас в Нью-Орлеане, а сюда я приехал к своим родным, а сестра как раз идет в школу на танцы. Она взяла меня с собой, и там я встретил вашу дочь.

Серафина. И что же вы там делали?

Джек. На танцах? Танцевали. Сестра мне сказала, что у Розы мать очень строгая и не разрешает встречаться с ребятами, поэтому после танцев я сказал: «Жалко, что вам не дают встречаться с мальчиками». И она ответила: «С чего это вы взяли?» Тогда я подумал, что сестра напутала, ну, мы и договорились на следующий вечер.

Серафина. И что же вы делали на следующий вечер?

Джек. В кино пошли.

Серафина. А потом что?

Джек. В кино? Ели кукурузу и картину смотрели.

Серафина. Она пришла домой в двенадцать и сказала, что занималась у подруги.

Джек. Ну уж врать я ее не учил.

Серафина. Так. А на следующий вечер?

Джек. На роликах катались.

Серафина. А потом?

Джек. В аптеке мороженое ели.

Серафина. Одни?

Джек. Да там битком было, и на катке тоже.

Серафина. Вы, значит, меня уверяете, что наедине с моей Розой не были?

Джек. Были, не были, а в чем, собственно, дело? Что-то не пойму.

Серафина. Мы – из Сицилии, а там девушек с молодыми людьми наедине не оставляют, только обрученных.

Джек. Но здесь ведь Штаты.

Серафина. А мы все равно сицилийцы. И кровь у нас горячая. Моя дочь – девственница, или это уже в прошлом, вот что я хотела бы знать?..

Джек. Миссис делла Роза! Я вам хочу сказать. Вы, может, и не поверите. И сказать-то неловко, я ведь тоже… девственник…

Серафина. Что? Ну уж нет. Ни за что не поверю.

Джек. Но это правда. И вот сейчас в первый раз…

Серафина. Что? Что в первый раз?

Джек. В первый раз захотел любить.

Серафина. Чего это вы там захотели?

Джек. Любить.

Серафина. И это вы, моряк?

Джек (глубоко вздыхая). Да, мэм… Но я всегда думал, что моя мать на это скажет? Одобрит или нет?

Серафина. Две недели назад я хлопала ее по рукам, чтобы не расчесывала укусы от москитов. Она в школу на велосипеде ездила. А теперь заявляет, что умирает от любви. А вы… вы тоже умираете?

Джек (торжественно). Да, мэм, я тоже.

Серафина. Дети. Бамбини, совсем дети.

Роза (входит одетая для пикника). Я готова.

Серафина. А ну-ка, выйди за дверь. Готова она!

Роза (с саркастическим реверансом). Слушаюсь, мама.

Серафина. Вы католик?

Джек. Я… конечно.

Серафина. Что-то не похожи на католика.

Роза (кричит). О Господи, мама, а кто похож на католика? Как ты это себе представляешь?

Серафина. Не входи, пока не позовут. А ну-ка повернитесь, молодой человек.

Джек. Что сделать, мэм?

Серафина. Повернитесь, говорю вам! (Джек неловко поворачивается кругом.) И почему это у моряков брюки всегда в обтяжку?

Роза (слушая во дворе). О Господи!

Джек (краснея). А это вы у министра морского флота спросите, миссис делла Роза.

Серафина вскакивает и идет захлопнуть входную дверь. Роза в отчаянии обегает дом и, обессилев, закрыв глаза, обхватывает ствол пальмы. Во двор, прислушиваясь, крадется Стрега.

Серафина. Я же говорю, с цепи сорвалась.

Джек. Миссис делла Роза… Наверное, у всех сицилийцев горячая кровь.

Серафина. А вы этим пользуетесь.

Джек. Я совсем не такой, миссис делла Роза.

Серафина. Я знаю, чего мужчинам надо. Знаю. Ну-ка, подойдите!

Роза слышит взволнованный голос своей матери. Она бросается от пальмы к задней двери, колотит по ней кулаками.

Роза. Мама! Мама! Впусти меня! Джек!

Джек. Миссис делла Роза! Вас дочь зовет.

Серафина. Ну и пусть зовет! Идите сюда. (Идет к изображению Мадонны.) Сюда, идите. (Отчаявшись открыть заднюю дверь, Роза бежит к парадной двери. Потом она распахивает ставни и пытается влезть в окно. Джек настороженно направляется к Серафине, стоящей перед изображением Мадонны.) Так вы сказали, что вы католик?

Джек. Да, мэм.

Серафина. Тогда преклоните колени перед Мадонной!

Джек. Что сделать?

Серафина. Встаньте, говорю, на колени перед Мадонной.

Роза в отчаянии стонет, пытаясь влезть в окно. Джек неловко опускается на подушечку для молитвы.

Роза. Мама, мама! Ну что еще!

Серафина бросается к окну, выталкивает Розу и захлопывает ставни.

Серафина (возвращаясь к Джеку). А теперь повторяйте за мной!

Джек. Да, мэм.

Роза опять распахивает ставни.

Серафина. Перед ликом Пречистой Девы даю обет, что буду блюсти невинность Розы.

Роза. Ну, мама!

Серафина. Убирайся! Слышите, повторите, что я сказала. Повторяйте, что я сказала.

Джек. Да, мэм! Так как там?

Серафина. Перед ликом Пречистой Девы даю обет…

Джек. Перед ликом Пречистой Девы даю обет…

Серафина. И клянусь вечным спасением души своей…

Джек. Клянусь вечным спасением…

Серафина. Души своей…

Джек. Души своей…

Серафина. Что буду блюсти невинность Розы, дочери Розарио делла Розы.

Джек. Что я буду блюсти невинность Розы…

Серафина. Перекреститесь. (Он крестится.) Теперь все, вставайте, я довольна…

Роза прыгает в окно и бросается к Серафине, размахивая руками и крича от радости.

Серафина. Пусти, задушишь.

Снаружи насмешливо хихикает Стрега.

Роза. О, мама, задушу, задушу. О, Джек! Поцелуй маму! Поцелуй. Пожалуйста, мама, поцелуй Джека.

Серафина. Меня? Целовать? Нет уж, нет. Руку мне поцелуйте. (Застенчиво протягивает ему руку, которую Джек звучно целует.)

Роза хватает бутылку с вином.

Роза. Достань бокалы.

Серафина идет за бокалами. Роза незаметно от матери внезапно оборачивается к Джеку и пылко стискивает его руку. Прижимает ее сначала к шее, затем к губам и, наконец, к груди. Джек отдергивает руку в тот момент, когда Серафина возвращается с бокалами.

С шоссе слышны громкие голоса.

Голос снаружи. Ро-за! Ро-за! Ро-за!

Раздается гудок машины.

Серафина. Ох, подарок забыла. (Склоняется над комодом и вынимает нарядную коробочку.)

Вновь слышны сигналы машины и голоса.

Роза. Нас зовут! Идем! Джек! (Вылетает из двери.) Мама, пока!

Джек (следуя за Розой). До свидания, миссис делла Роза!

Серафина (растерянно). Часики, семнадцать камней. (Понимает, что она одна.) Роза! (Идет к двери, все еще держа подарок. Снаружи доносится шум мотора. Голоса, звук отъезжающей машины. Спотыкаясь, выходит, прикрыв глаза одной рукой, протягивает подарок другой.) Роза, Роза, твой подарок! (Но машина уже тронулась, шум голосов, кричащих «до свидания», все удаляется. Серафина растерянно тычется по сторонам, ослепленная солнцем, хватается за дверь. Рядом слышно насмешливое хихиканье ведьмы. Серафина растерянно открывает коробочку и вынимает маленькие золотые часы, заводит, подносит к уху, трясет и снова подносит к уху. Отводит на расстояние протянутой руки и смотрит пристально на циферблат. Бьет себя в грудь четыре раза.) Тик-так-тик! Так! (Идет к изображению Мадонны и становится перед ней.) Мадонна, скажи хоть что-нибудь, дай мне знак, Мадонна!

Сцена затемняется.

Действие второе

Сцена I

Тот же день двумя часами позже. Серафина выходит на крыльцо босая, полуодетая. Под глазами – темные круги. Лицо блестит от пота. На нейлоновой нижней рубашке – темные винные пятна. Стоять ей тяжело, но сидеть спокойно она не в состоянии. Почти непрерывно болезненно стонет. На горячем ветру шуршит тростник. Маленькая Виви подкрадывается к крыльцу, чтобы поглядеть на Серафину. Так глазеют на диковинного зверя в клетке. Рот и руки Виви перемазаны жевательной резинкой. Она жует, уставившись на Серафину. Серафина избегает ее взгляда. С трудом стаскивает с крыльца старый выцветший плетеный стул. Устанавливает перед домом и тяжело опускается на него. У стула обломана ножка, он покосился. Виви подкрадывается к Серафине. Серафина сердито к ней оборачивается. Девочка хихикает и отскакивает к крыльцу.

Серафина (снова опускаясь в кресло). О, Мадонна, Мадонна, Мадонна, дай мне знак. (Поднимает глаза к чистому сиянию неба.)

К дому приближается отец де Лео. Серафина вся сжимается в кресле, чтобы он ее не заметил. Он стучит в дверь. Не получив ответа, оглядывается, видит Серафину во дворе и подходит.

Подойдя, обращается к ней мягко, но строго.

Отец де Лео. Здравствуй, Серафина.

Серафина (еле слышно, с некоторым отвращением). Добрый день.

Отец де Лео. Как ты можешь выходить из дому в таком виде? Что это на тебе? Неужели белье? Бретельки спустились, а голова, голова такая сальная, будто ты ее облила маслом. Теперь понятно, почему твои соседки днем не спят. Гораздо интереснее сидеть на крыльце и смотреть на спектакль, который ты им устраиваешь. Да ты слушаешь меня? Должен заметить, что внешне и внутренне ты очень изменилась, и далеко не к лучшему. Горе обычно облагораживает женщину. Но если отдаваться ему целиком, это просто переходит в распущенность, а я знал, что все так и будет. Началось все с кремации Розарио. Уже тогда ты поступила против закона Церкви. (Серафина поднимается с кресла и спешит к дому. Отец де Лео идет за ней.) Устроить дома усыпальницу и на языческий манер поклоняться пеплу! Да ты слышишь меня?

На набережной появились две женщины, они направляются к дому. Серафина с трудом поворачивается, чтобы встретить их, как измученный бык встречает каждую новую атаку матадора.

Серафина. Вы ко мне? Ну чего вам еще? Я не шью. Смотрите, совсем бросила. (Снимает вывеску с двери и швыряет в сторону.) Куда хотите, туда и идите. И здесь вам делать нечего.

Отец де Лео. Они ничем тебя не задели.

Серафина. Только за тем и пришли. Думают, что знают больше меня, а знать-то им нечего. Нет у меня этого. (Изображает рога на голове.) Нет – и все! (Идет, шаркая, во двор, отец де Лео – за ней.)

Отец де Лео. Ты позвала меня утром и была в великой тревоге.

Серафина. Звала утром, а нынче – полдень.

Отец де Лео. Я крестил младенца – внука нашего мэра.

Серафина. Еще бы. Мэр – фигура, а кто Серафина?

Отец де Лео. Ты не приходишь на исповедь.

Серафина (возвращаясь к крыльцу). Не прихожу. Не хожу. Не… о… о… (Прыгает на одной ноге.)

Отец де Лео. Наступила на что-нибудь?

Серафина (опускаясь на ступеньки). Нет, нет, нет. Ни на что я не наступила.

Отец де Лео. Пойдем в дом, промоем ногу. (Она поднимается, ковыляет к дому.) Будешь ходить босая – занесешь инфекцию.

Серафина. Отстань.

На насыпь выбегает маленький мальчик с красным змеем и машет им в воздухе, как сигнальщик флажком, передающий сигнал на большое расстояние. Серафина прикрывает ладонью глаза, чтобы следить за змеем, а затем, будто его движения поведали ей что-то ужасное, издает сдавленный крик и бросается к крыльцу. Прислоняется к столбу, несколько раз проводит рукой по волосам.

Отец де Лео с некоторой робостью приближается к ней.

Отец де Лео. Серафина?

Серафина. Ну, что еще?

Отец де Лео. Я хочу пить, а ну-ка иди и вынеси мне воды!

Серафина. Входите и берите. Кран в доме.

Отец де Лео. А почему ты не можешь зайти в дом?

Серафина. Он покрыт жестью. Нечем дышать.

Отец де Лео. Там есть чем дышать.

Серафина. Нет, нечем. Жесть раскалилась, и я…

Стрега крадется сквозь камыши, притворяясь, что ищет заблудившегося цыпленка.

Стрега. Цып, цып, цып, цып… (Наклоняется, чтобы заглянуть в дом.)

Серафина. Что это? Кто это?.. Колдунья! (Поднимает горшок с засохшим цветком, пересекает двор.) Стрега! Стрега! (Стрега поднимает голову и слегка отступает.) Да, ты, именно ты. Никакой ни цып-цып. Пошла вон с моего двора!

Стрега злобно бормочет, отступает в заросли тростника.

Серафина скрещивает пальцы – в защиту от нечистой силы.

Где-то блеет козел.

Отец де Лео. У тебя нет друзей, Серафина!

Серафина. Не нужно мне никаких друзей.

Отец де Лео. Ты ведь еще молода. Можешь любить, иметь детей. Помню, как-то на Пасху ты пришла к заутрене в голубом платье, словно закутанная в голубое небо. Как гордо ты шла тогда, слишком гордо! А теперь сутулишься и шаркаешь босыми ногами. Живешь, как узница, ходишь в отрепьях. Знакомых – никого, с соседками не знаешься. Ты…

Серафина. А чего с ними знаться? (Смотрит на женщин на набережной.) Мои манекены и те лучше. Они хоть не лгут. Ну что это за женщины? (Зло передразнивает.) А где папа? А где мама? Сю-сю-сю! Тьфу! Им и всего-то по тридцать, а двуспальная кровать у них уже на чердаке, зато в спальне узенькие койки по последней моде, чтобы спать на животе.

Отец де Лео. Остановись!

Серафина. В жизни их – ни красоты, ни смысла. Да зачем им сердце, был бы холодильник в доме. И мужчины у них не лучше. Да разве может быть иначе с такими женами? Им бы пойти в бар, напиться, подраться, отпустить брюхо, наставить жене рога. А все потому, что настоящей любви никто из них не знал, не знал смысла и красоты в жизни. А я знала. Любовь была для меня как молитва. А теперь лежу одна ночью и все вспоминаю, вспоминаю. Одно это – счастье. И чтобы он, мое вечное счастье, – обманул! (Женщины на набережной смеются. В ярости бросается к ним. Они разбегаются в разные стороны.) Кудах-тактак. Курицы вы мокрые! (Раздается издевательский смех.)

Отец де Лео. Во всех домах над тобой смеются.

Серафина. Я и сама смеюсь. Вот, послушайте. Я тоже смеюсь. (Громко смеется фальшивым смехом, проходя по всей сцене.) Ха-ха-ха-ха! Теперь все вместе! Ха, ха, ха!

Отец де Лео. Тише! Подумай о дочери!

Серафина (до нее доходит слово «дочь»). Так это же вы думаете о моей дочери! Выдаете сегодня аттестат, выдаете награды в школе! Книжки дарите – энциклопедии! Сплошные знания! А что она знает? Чему научилась? Как хвостом вертеть? Конечно, этому надо поучиться: хвостом крутить да парней обкручивать. Вы знаете, чем они занимаются в этой школе? Девчонок губят! Закатывают весенние балы, иначе девицы без молодых людей на стенку лезут! Так моя дочь и встретилась с морячком-то. Да на него приличной женщине и посмотреть-то стыдно, так его штаны обтягивают. А утром сегодня? Утром себе чуть вены не вскрыла, чтоб ее отпустили! А сейчас отправилась с компанией на какой-то остров, в лодке. Называют это пикник!

Отец де Лео. Это школьный пикник под наблюдением учителей.

Серафина. Еще бы! Знаю! Помешанные на мужиках старые девы. Да они там первые начнут буйствовать!

Отец де Лео. Серафина делла Роза! (Берется за спинку стула и тянет его к крыльцу в тот самый момент, когда Серафина собирается сесть на него.) Приказываю тебе войти в дом.

Серафина. В дом? Я войду. Войду в дом, если вы мне ответите на один вопрос.

Отец де Лео. Отвечу, если смогу.

Серафина. Сможете! Вы были исповедником Розарио. (Смотрит священнику в лицо.)

Отец де Лео. Да, был.

Серафина (с трудом). Он вам… говорил когда-нибудь о женщине? (Мимо дома бежит плачущий ребенок. Отец де Лео берет шляпу и собирается уйти. Серафина медленно пододвигается к нему. Потом бросается за ним.) Подождите! Минутку!

Отец де Лео (испуганно, не глядя на нее). Оставь… Разве не знаешь – такие вопросы задавать нельзя. Я не нарушаю закона Церкви. Тайна исповеди священна. (Поворачивается и уходит.)

Серафина (хватая его за руки). Я должна знать. Скажите мне.

Отец де Лео. Отпусти меня, Серафина.

Серафина. Только если скажете мне, святой отец. Падре, скажите мне! Скажите! Или… я сойду с ума! (Яростным шепотом.) Я пойду в дом и разобью урну с пеплом – если вы не скажете! Я сойду с ума от сомнений и сердечной муки. Урну разобью, а пепел развею, пепел моего мужа!

Отец де Лео. Что я могу сказать тебе, если ты фактам не хочешь верить?

Серафина. Фактам… Кто их знает?

Соседки, слыша спор, начинают толпиться вокруг.

Пораженные отсутствием у Серафины уважения к сану, испуганно шепчут.

Отец де Лео (испуганно). Оставь меня! О, Серафина, я слишком стар для этого, прошу тебя…

Серафина (яростным шепотом). Да кто, кто, кроме меня, знал мою любовь, мою розу?! А сейчас, когда жизнь кончена, роза увяла – пусть лгут, пришло их время. Это они хотят разбить мраморную урну, да только моими руками. Я знала настоящую красоту и счастье, вот они и хотят развеять все по ветру. Зачем им счастье, зачем красота? Им нужны факты! Амбарные мыши! Кто знает факты? Вот вы, святые отцы, носите черное. А ведь это потому, что истинные факты не ведомы никому.

Отец де Лео. О, Серафина, люди смотрят!

Серафина. Пусть смотрят, раз есть на что. Пусть хоть удовольствие получат. А я уж давно хотела высказать все, что накипело.

Отец де Лео. Я слишком стар. Мне шестьдесят семь лет. Сил у меня нет. Неужели я должен звать на помощь?

Серафина. Зовите, зовите на помощь, но я не отпущу вас, пока вы не скажете мне…

Отец де Лео. Ты недостойная женщина.

Серафина. Да, недостойная, я просто женщина.

Отец де Лео. Да ты и не женщина. Ты – животное!

Серафина. Да, да, животное. Животное! Скажите им всем, кричите, чтоб слышал весь квартал: вдова делла Роза – недостойная женщина, даже не женщина – животное. Нападает на священника. Сорвет с него черную рясу, если он не скажет, что городские шлюхи лгут ей!

Соседки, постепенно приближавшиеся, пока шел спор, помогают отцу де Лео освободиться от Серафины, готовой разорвать его на клочки.

Отец де Лео. Полиция! Полиция!

Женщины оттаскивают от священника Серафину и уводят его, утешая.

Серафина (протягивая руки как бы для наручников). Да, это я, это я! Арестуйте меня! Заприте меня! Или я разобью мраморную урну. (Откидывает голову и прижимает кулаки к глазам. Затем бросается на ступеньки и падает на них плашмя.)

Ассунта. Серафина! Дочка! Пойдем домой!

Серафина. Оставь меня, старуха. (Медленно опускается на ступеньки крыльца. Сидит, как усталый крестьянин, расставив колени и опустив голову на руки. Вокруг дома крадутся дети. Маленький мальчик стреляет в нее из трубочки горохом. Она вскакивает с криком. Дети, визжа, разбегаются. Она вновь присаживается на ступеньки, затем откидывается, глядя в небо и слегка раскачиваясь.) О, Мадонна, дай мне знак, Мадонна!

Как бы в насмешку появляется коммивояжер и направляется к крыльцу. Это толстяк в полосатом льняном костюме и соломенной шляпе с яркой лентой. Лицо его свекольного цвета. Под мышками – пятна пота. На нем лиловая сорочка и галстук, бледно-голубой с крупной желтой крапинкой, завязан бабочкой.

Звучит саркастическая музыка.

Коммивояжер. Добрый день, леди! (Серафина медленно поднимает голову. Коммивояжер разговаривает ласково, как бы читая молитву.) Я продаю одну новинку, которую лишь несколько счастливцев смогут купить по так называемой предварительной цене. Понимаете, что это значит? Цена ниже себестоимости, занижена специально, чтобы познакомить с нашим товаром население всего побережья. Леди, отдаю вам прямо в руки. Эта штучка совершит революцию. Американские домашние хозяйки будут счастливы. Обычно я отдаю товар продавцам, но что-то случилось с машиной, я остановился ее починить и увидел, что вы вышли подышать свежим воздухом. Думаю, дай загляну.

Слышен звук остановившегося на шоссе грузовика и крики Альваро.

Альваро. Эй ты, сука!

Коммивояжер (вынимая новинку). Послушайте, леди, у этого предмета весьма обманчивый вид: он компактный, занимает немного места.

С насыпи спускается Альваро. На вид ему лет двадцать пять, он красивый, смуглый, невысокого роста, с массивным торсом и иссиня-черными кудрями. В лице и манерах – что-то дурашливое. Привлекателен очаровательной неловкостью. В нем чувствуется некоторая импульсивность. Его как будто удивляют собственные слова и поступки, кажется, он их и не ожидал. Его голос раздается одновременно с ударами литавр, еле слышными поначалу и все более громкими по мере его приближения, пока наконец он не останавливается перед Серафиной.

Альваро. Ну, ты!

Коммивояжер (не глядя на него). Не нукай! Не лошадь! Итак, мадам, смотрите внимательно, я нажимаю кнопку…

Предмет взрывается в лицо Серафине. Она отталкивает его, сердито вскрикивая. К ступенькам приближается Альваро, он дрожит от гнева. Он даже заикается от едва сдерживаемой ярости, накопившейся у него в результате всех жизненных передряг и воплощенной сейчас в массивной фигуре коммивояжера.

Альваро. А ну, ты! Поди сюда! Ты что же это делаешь на повороте? Мне с автострады пришлось съехать!

Коммивояжер (Серафине). Простите, минуточку. (Угрожающе поворачивается к Альваро.) Ну что ты надрываешься, макаронник?!

Альваро. Я не макаронник, я…

Коммивояжер. Спагетти!

Альваро (чуть не рыдая от переполнивших его чувств). Я – не макаронник, я – не спагетти, я – человек! Я – шофер. Вожу бананы для Южной фруктовой компании. Чтобы на жизнь заработать, а не ковбоев да индейцев на шоссе с лихачами разыгрывать. Здесь от Пасс-Кристиан автострада в четыре ряда. Я сигналю «обгоняй», а ты в хвост пристраиваешься да еще чудишь. «Итальяшка, – вопишь, – сукин сын!», а на повороте делаешь обгон, да так, что мне только и остается съехать с шоссе. И меня же еще сукиным сыном обзываешь. Нет уж, я этого тебе не спущу, раз ты здесь остановился. А ну, вынимай сигару изо рта! Сейчас же вынимай!

Коммивояжер. И не подумаю.

Альваро. Так я сам выну и в глотку тебе загоню. И пускай потом увольняют за драку. У меня семья на руках, но я все равно полезу драться, и пускай увольняют. А ну, вынимай сигару! (По краям сцены собираются зрители. Серафина, не отрываясь, глядит на Альваро, глаза у нее, как у сомнамбулы. Неожиданно она издает тихий стон и едва удерживается на ногах.) Вынимай сигару! Вынимай, слышишь?! (Выхватывает ее изо рта коммивояжера, тот ударяет его что есть силы кулаком в пах. Согнувшись и кряхтя от боли, Альваро ковыляет к крыльцу.)

Коммивояжер (уходит и кричит). Я запомнил твой номер, макаронник! И хозяина твоего тоже знаю!

Альваро. Да задавитесь вы оба. (Внезапно поднимается по ступенькам крыльца, шатаясь.) Леди, леди, мне очень в дом нужно. (Входит и, прислонившись к стенке, разражается рыданиями.)

Зрители снаружи, смеясь, расходятся. Серафина медленно входит в дом. Дверь на свободной подвеске громко скрипит ржавыми пружинами и медленно ходит взад-вперед. После того как Серафина вошла и с изумлением разглядывает сотрясаемую рыданиями спину шофера, мы должны понять, как глубок ее неосознанный отклик на эту неожиданную встречу с горем, таким же острым, как ее собственное. Долгая пауза. Слышно лишь, как жалобно скрипит дверь, издавая звуки, похожие на кошачье мяуканье.

Серафина. Мужчина – в моем доме. (Хриплым шепотом.) Что вы здесь делаете? Вы почему сюда вошли?

Альваро. Оставьте меня! Пожалуйста, прошу.

Серафина. Нечего вам здесь делать…

Альваро. Мне надо поплакать после драки. Простите, я… (Рыдания сотрясают его. Он прислоняется к манекену.)

Серафина. Не трогайте мой манекен. Не можете стоять – садитесь. Что с вами?

Альваро. Я всегда плачу после драки. Но только чтоб никто не видел.

Долгая пауза.

Отношение Серафины к нему теплеет.

Серафина. Мужчины совсем такие же, как женщины. (Лицо ее вдруг морщится, и впервые Серафина начинает плакать, вначале беззвучно, затем громко. Вскоре она рыдает так же громко, как и Альваро, говорит между рыданиями.) Я всегда… плачу… когда кто-нибудь еще… плачет.

Альваро. Нет, нет, не надо! Вам-то зачем плакать? Я сейчас перестану. Сейчас… Это не по-мужски. Мне самому стыдно. Сейчас перестану, пожалуйста… (Все еще сгорбившись от боли, с рукой, прижатой к животу, Альваро отворачивается от стены, сморкается двумя пальцами.)

Серафина (поднимает лоскуток белой материи и подает ему). У вас куртка порвана.

Альваро (всхлипывая). Куртка не моя, казенная. Где она порвана?

Серафина (всхлипывая). На спине. Снимите. Я зашью. Я портниха.

Альваро (рыдая). У меня трое на руках. (Поднимает три пальца и яростно размахивает ими перед Серафиной.)

Серафина. Дайте мне… куртку.

Альваро. Он мой номер записал.

Серафина. Люди всегда номера записывают… машин, телефонов, чего угодно – и все это ровно ничего не значит.

Альваро. Трое, трое человек на руках. Без гражданства, без права на пособие, без ничего. (Серафина плачет.) Он хозяину нажалуется.

Серафина. Весь день я хотела плакать.

Альваро. А хозяин обещал уволить, если я буду лезть в драку.

Серафина. Хватит плакать, а то я сама никак не перестану.

Альваро. Ну, вот. Распустил нюни. Простите. Мне очень стыдно.

Серафина. Ничего, не стыдитесь. Да и чего стыдиться, когда весь мир с ума сошел. Мне вот не стыдно. А ведь я раза два дралась на улице, и дочка моя говорила, что я омерзительна. Придется шить на руках. Машинка сломалась. Откройте ставни. А то ничего не видно. (Направляется к рабочему столу.)

Альваро открывает ставни, свет падает на его прекрасный торс, влажная от пота рубашка прилипла к его оливковой коже. Звучит музыка. Серафина поражена, издает звуки удивления.

Альваро. Что?

Серафина (необычным голосом). Свет так упал, что я увидела вдруг человека, который здесь жил… Странно, вы – неаполитанец?

Альваро. Сицилиец.

Серафина (укалывается иголкой). Ой!

Альваро. Что такое?

Серафина. Укололась. Вам бы умыться.

Альваро. А где?

Серафина. Там. (Указывает слабым жестом.)

Альваро. С вашего позволения. (Проходит мимо нее. В этот момент она берет со стола сломанные очки и, взявши за единственную дужку, как в лорнет, рассматривает проходящего мимо нее Альваро, ошеломленно, не отрываясь.) Да, такой удар может иметь серьезные последствия. (Проходит в задние комнаты.)

Серафина (после паузы). Святая Мадонна! Тело Розарио, а лицо простофили. (Направляется к Мадонне.) О, Мадонна! Мадонна! Поговори со мной. Что? Умоляю, Мадонна! Не слышу! Это знак? Да? Какой знак? Он о чем говорит? О, скажи хоть что-нибудь, Мадонна! Все так странно. (Перестает безрезультатно умолять бесстрастную статую. Затем бросается к буфету, взбирается на стул и достает с верхней полки бутылку вина. Но не может спуститься со стула и стоит, прижимая пыльную бутылку к груди, сгорбившись, беспомощно хныча, как ребенок. Входит Альваро.) Не могу влезть.

Альваро. В смысле слезть?

Серафина. Ну да, слезть.

Альваро. Прошу, синьора. (Берет ее на руки и снимает со стула.)

Серафина. Спасибо.

Альваро. Мне стыдно, что все так случилось. Плакать – не по-мужски. Кто-нибудь видел меня?

Серафина. Никто, только я. А это не важно.

Альваро. Вы такая милая. Даже не драка меня доконала. Я уже с утра был на взводе. (Потрясает кулаками в воздухе.)

Серафина. И я. А что случилось?

Альваро. Моя фамилия Манджакавалло, что значит – «Съешь кобылу». Фамилия смешная, это точно. Может быть, две тысячи лет назад кто-нибудь из моих дедушек так проголодался, что съел кобылу. Я тут ни при чем. Так вот, сегодня прихожу я за получкой, а на конверте не Манджакавалло, а «съешь кобылу» – печатными буквами. Ха-ха-ха, как смешно. Открываю, а там уведомление. Знаете, что это такое? (Серафина сурово кивает.) Уведомление, что вся зарплата удержана. Деньги удержаны – раз, «съешь кобылу» – два, и этот лихач – три. Не много ли за день? Я в ярости взрываюсь, и вот – весь в слезах… стыдно, а что поделаешь. Даже шофер-итальяшка – тоже человек, а человеку… как не заплакать.

Серафина. Да, это хорошо, когда плачется. Я весь день не могла, а сейчас поплакала, и стало легче. Сейчас зашью куртку…

Альваро (облизывая губы). Что это у вас? Вино?

Серафина. Игристое. Из подвала делла Роза. Это семья мужа. Известная фамилия. Сама я крестьянка, а вышла за барона. Даже не верится! Я ведь тогда босиком бегала.

Альваро. Простите за нескромность, а где он сейчас? (Серафина важно указывает на мраморную урну.) Где, не понял?

Серафина. Это пепел его в мраморной урне.

Альваро. О, простите. (Крестится.) Мир его праху.

Серафина. Вы мне его напомнили, когда открывали ставни. Не лицом даже – фигурой. Пожалуйста, принесите мне льда из морозильника на кухне. У меня был такой тяжелый день.

Альваро. Ах, лед. Да, да… лед. Сейчас принесу.

Когда он направляется к выходу, Серафина вновь разглядывает его сквозь сломанные очки.

Серафина. Невероятно! Лицо простофили – а тело мужа.

Слышно, как на кухне Альваро разбивает лед. Серафина неумело пытается открыть штопором бутылку вина, но безуспешно. Альваро возвращается с ведерком льда, небрежно ставит его на стол, так что кусок летит на пол. Он лезет за ним и вытирает о рубаху.

Серафина. Было бы чище просто с пола.

Альваро. Простите. Сполоснуть?

Серафина. Не надо.

Альваро. Вообще-то я чистый…

Серафина. Ладно, ладно. Бутылку надо на лед, а главное – не разлить, когда открываешь.

Альваро. Разрешите мне. Ваши руки не для грубой работы.

Серафина отдает бутылку и снова разглядывает его через очки.

Серафина. Между прочим, эти белые лоскутки на полу не от снегопада. Я шила газовые платья для выпускного бала. Дочери и еще тринадцати девочкам. Не знаю, как жива осталась.

Альваро. Вот и взбодритесь от вина.

Снаружи раздаются шумные молодые голоса.

Серафина. Молодежь в этом городе словно с цепи сорвалась. В Сицилии если парень с девушкой танцует, значит, они жених и невеста, иначе нельзя, а так – только с приятелем или с подругой. А здесь – на пикник, на остров – только их и видели. Мальчишки, девчонки, учителя – все как безумные.

Альваро. Вот! (С треском вылетает пробка. Серафина вскрикивает от неожиданности, опирается на стол. Он смеется. Она вместе с ним безудержно, не в силах остановиться и перевести дух.) Мне нравится, когда женщина смеется от всего сердца.

Серафина. А если от всего сердца плачет?

Альваро. Мне нравится все, что женщина делает от всего сердца.

Обоим вдруг становится неловко, смех умолкает. Он подает ей бокал искристого вина со льдом. Она шепчет: «Безумие». Машинально подносит пораненный палец ко рту; отходит от стола, неуверенно держа стакан.

Альваро (нервно). Я вижу, у вас был тяжелый день. (Вдруг подскакивает к окну.) Эй, вы, ребята, а ну, слезай с грузовика! Не трогайте бананы! (При словах «грузовик» и «бананы» Серафина вздрагивает и проливает на себя немного вина.) Хулиганы! Извините.

Серафина. Вы бананы возите?

Альваро. Да, синьора.

Серафина. Это – десятитонка?

Альваро. Восьмитонка.

Серафина. Мой муж возил бананы в десятитонке.

Альваро. Ну, ведь он был барон.

Серафина. А вы только бананы возите?

Альваро. Только бананы. А что еще можно?

Серафина. Мой муж возил бананы, но под ними кое-что еще. Он ничего не боялся, смелый был, как цыган. «Как цыган»? Кто это сказал? Не хочется вспоминать. (Разговор их полон непонятных колебаний, незаконченных фраз и неопределенных жестов. Каждый из них перенес унижение и теперь находится в некоторой прострации. В их разговоре удивительная интимность и теплота, возникающая при первой встрече двух одиноких людей, обоим это необычно приятно, словно прохладный ветер подул вечером после палящего зноя. Серафина машинально берет со стола открытку с видом Сицилии.) Священник был против этого.

Альваро. Чего?

Серафина. Чтобы я хранила пепел. Это против закона Церкви. Но мне надо было хоть что-то оставить себе, а больше у меня не было ничего. (Кладет открытку.)

Альваро. А что здесь дурного? Ничего. Тело б уже разложилось, а пепел, он всегда такой же.

Серафина (с готовностью). Ну да, тела разлагаются, а пепел всегда такой же. Смотрите. Это наша свадьба. (Нежно снимает со стены фотографию.) Это я – невеста, а это (ударяя по фотографии пальцем и поворачивая к нему сияющее лицо) – мой муж! (Пауза. Он берет фотографию, подносит к глазам, затем отставляет, затем – снова к глазам. Все это с подчеркнутым проявлением благоговения.) А? А? Что скажете?

Альваро (медленно, с большим чувством). Красивый! Какой красивый!

Серафина (вешает фотографию на место). Как роза. У него на груди была такая татуировка: роза. (Вдруг неожиданно.) Вы верите в чудеса и совпадения?

Альваро. Если бы не совпадение, меня бы здесь не было. Вас бы не было. Мы бы не разговаривали сейчас.

Серафина. А ведь правда. Я вам сейчас расскажу кое-что о татуировке мужа, о розе. Она была у него на груди. Однажды ночью я просыпаюсь, как будто жжет вот здесь. Зажигаю свет. Смотрю и на груди вижу розу. На мне, на моей груди – его татуировку.

Альваро. Странно.

Серафина. И это была та самая ночь – приходится быть откровенной, иначе непонятно…

Альваро. Мы взрослые люди.

Серафина. В ту ночь я зачала сына, а в день гибели мужа потеряла его.

Альваро. Надо же. А вы не могли бы показать мне розу?

Серафина. Ее сейчас нет, это длилось мгновение. Но я ее видела, видела ясно. Вы верите мне?

Альваро. Конечно.

Серафина. Не знаю, почему я вам все рассказала. Но мне понравилось, как вы сказали – «тела разлагаются, а пепел всегда такой же». Чистый, незапятнанный. А ведь есть люди, которые хотят все испачкать. Сегодня двое таких вот были здесь в доме и сказали мне страшную ложь. Чудовищную. Поверь я, что это правда, – я бы урну разбила, а пепел вытряхнула. (Внезапно бросает стакан на пол.) Разбила! Разбила! Вот так!

Альваро. Баронесса…

Серафина метлой убирает осколки стекла.

Серафина. Взяла бы метлу, – и как мусор, через черный ход.

Альваро (потрясен ее страстностью, с некоторым почтением). Что же они вам сказали?

Серафина. Нет, нет, нет. Не надо говорить об этом. (Бросает метлу.) Я хочу забыть, забыть, все. Это – ложь, обман. Подлый обман, подлый, как сердца этих сук!

Альваро. Правильно. Я бы тоже забыл все, что причиняет горе.

Серафина. Память о любви не причиняет горя. Горе приходит, когда поверишь в ложь, что оскверняет ее. Я в ложь не верю. Пепел чист. И память о розе в моем сердце тоже чиста. Ваш бокал пуст.

Альваро. И ваш тоже. (Они наполняют стаканы: он ходит по комнате, оглядывается. Всякий раз, когда поднимает какой-нибудь предмет, чтобы осмотреть, она мягко берет его из рук и оглядывает сама с неожиданным для себя интересом.) А у вас тут уютное гнездышко.

Серафина. Ну что вы, все так скромно. А у вас хорошо дома?

Альваро. У меня трое на руках.

Серафина. Кто?

Альваро (считая по пальцам). Во-первых, сестра, старая дева, во-вторых, слабоумная бабушка и, в-третьих, выпивоха-папаша, с которым даже чертям неохота связываться, чтобы в ад отволочь. В карты играет с утра до вечера и с вечера до утра. И все под пиво.

Серафина. Любит пиво?

Альваро. Обожает. И еще – лотерею. А с весны сестра все болеет. С головой у нее что-то неладно. Пришлось слабоумной бабке передать хозяйство. Так эта милая старушка не платит по счетам бакалейщику – всё лотерейные билеты покупает, пока есть деньги. У нее, говорит, есть система. Результатов что-то не видно. А счет у бакалейщика все растет: выше, выше, выше – так высоко, что и не увидишь. И сегодня как раз в получку всё удержали – для бакалейщика. Такие дела. Вот так и живу. (Попугай кричит. Альваро подходит к клетке.) Здравствуй, попка дурак.

Серафина. Это – она.

Альваро. Откуда вы знаете? Разве видно – одни перья. (Протягивает палец в клетку, попугай клюет его.) Ой!

Серафина (переживая вместе с ним). Ой! (Альваро кладет палец в рот. Серафина делает то же самое. Он идет к телефону.) Я говорила, осторожнее. Куда это? Доктору?

Альваро. Нет. Хозяину в Билокси, объяснить, почему я опоздал.

Серафина. Звонок в Билокси – десять центов.

Альваро. Не беспокойтесь.

Серафина. Я и не беспокоюсь. Вам ведь платить.

Альваро. Вы правильно смотрите на жизнь… Алло. Дайте мне Южную Фруктовую Компанию. Билокси семь – восемь – семь.

Серафина. Так вы – холостяк. И трое на руках? (Оглядывает его.)

Альваро. Я вам все расскажу, все надежды и мечты.

Серафина. Мне?

Альваро. Я бы хотел встретить разумную немолодую женщину, пусть даже старше меня. Даже слегка полноватую, и как она там одевается, мне все равно! (Серафина неловко одергивает сползающую с плеча сорочку.) Главное в женщине, чтоб она все понимала и судила здраво. Хорошо бы у нее обстановка была в доме и какое-нибудь дельце. (Со значением оглядывается вокруг.)

Серафина. Ну, а если она такая, с обстановкой, да с дельцем, на кой ей сдался мужчина с тремя нахлебниками, с пивом, картами и лотереей?

Альваро. А любовь и нежность? Это немало в мире, где только холод и одиночество.

Серафина. Одиночество – пожалуй, а насчет холода, по крайней мере, не сегодня.

Альваро. Любовь и нежность – этого у меня хватит и на жаркие и на холодные дни в нашем одиноком мире. Это же я и ищу. А больше у меня ничего нет. Ничего нет у Манджакавалло. Ведь он внук деревенского дурачка.

Серафина (неловко). Любите вы… шутить.

Альваро. Это не шутки, чистая правда. Он погнался за моей бабкой по мокрому рисовому полю. Она споткнулась о камень. И вот вам результат… (Показывает на себя.)

Серафина. Вам бы побольше почтения.

Альваро. К чему? К булыжнику, о который бабуля споткнулась?

Серафина. К себе, по крайней мере. Вот вы работаете. Зарабатываете на жизнь.

Альваро. Если б мне не пришлось зарабатывать, я б себя больше уважал. Баронесса, я здоровый молодой мужик, а любви так и не знал. На картинки смотрю в журналах, на девушек в рекламе. Вы понимаете, о чем я?

Серафина (переводя разговор). Вызов – десять центов. Что, линия занята?

Альваро. Да не линия, хозяин.

Серафина. А счет на месте не стоит. И между прочим, я не миллионерша. Учтите.

Альваро. Прибедняетесь. (Поднимает копилку-свинку, трясет ее.) А свинка, видно, неплохо откормлена.

Серафина. Десятицентовые и четвертаки.

Альваро. Это лучше, чем пятицентовые. (Серафина сердито отнимает у него копилку.) Ха-ха-ха! Вы думаете, я грабитель?

Серафина. Я думаю, вы порядочный нахал. Звоните своему хозяину и оставьте телефон в покое.

Альваро. Что? Что? Мистер Сикарди? Как дела у Фруктовой компании в такую жару? Ха-ха-ха! Манджакавалло! Что? Пришла жалоба? Уже? Этот лихач был… Мистер Сикарди! (Трясет рычаг, затем медленно вешает трубку.) Человек с тремя нахлебниками – без работы.

Пауза.

Серафина. Узнайте лучше, сколько минут наговорили.

Альваро. Трое на руках – и без работы.

Серафина. Что-то не идет дело… Знаете, у меня есть предложение. Откройте нижний ящик вон того шкафчика и найдите там рубашку в тонкой оберточной бумаге. Можете ее поносить, пока я куртку вашу починю. Зайдите за ней в другой раз. (Он идет к шкафчику.) Я ее сшила, а заказчик так и не пришел. (Альваро вынимает пакет.) Там есть фамилия?

Альваро. Да, сейчас…

Серафина (с жаром, но не двигаясь с места). Не называйте! Выбросьте бумажку в окно!

Альваро. Зачем?

Серафина. Бросайте, бросайте!

Альваро мнет бумагу и выбрасывает ее. Слышен отдаленный крик детей. Он разворачивает пакет и вынимает розовую шелковую рубашку. Альваро в бурном восторге от этой рубашки.

Альваро. Розовая! Чистый шелк! Такая рубашка слишком хороша для Манджакавалло! Да и все здесь слишком хорошо!

Серафина. Что может быть слишком хорошим для хорошего человека? Носите ее ради бога. (Он надевает.) Как вам шелк, приятно?

Альваро. Будто девичья рука гладит.

Пауза.

Альваро улыбается, открывая ослепительно блестящие зубы.

Серафина (поднимая сломанные очки). Это вас утешит.

Альваро. Как это чудесно – дарить друг другу подарки. Ну, вот и вы улыбнулись! Скажите, я вам нравлюсь? Ну, хоть чуть-чуть?

Серафина (медленно и ласково). Знаете, что следовало бы сделать вашим родным, когда вы были грудным младенцем? Прижать вам уши лентой. Тогда бы сейчас они не торчали в стороны. (Дотрагивается до ушей. Это легкое прикосновение выдает волнение ее сердца.)

Оба некоторое время смеются, затем в смущении отворачиваются друг от друга. Где-то блеет козел и слышен звук падающей изгороди. Кто-то из детей вбегает во двор, громко крича.

Сальваторе. Миссис делла Роза! Черный козел у вас во дворе.

Серафина бросается к окну и, резко распахнув ставни, высовывается. На этот раз она чувствует почти облегчение. Весь эпизод с погоней за козлом – своего рода гротесковая кульминация. Снаружи слышно дикое блеяние козла и звон его бубенцов.

Серафина. Помидоры! Мои помидоры!

Стрега (входя во двор с порванной веревкой). Эй, Билли! Эй, эй, Билли!

Серафина (скрещивает пальцы). Опять Стрега! Она пускает козла в мой двор есть помидоры! (Пятится от окна.) И у нее дурной глаз, и у козла ее! Черт, а не козел! В ту ночь он тоже залез во двор. И я потеряла Розарио и моего мальчика! Мадонна! Мадонна!.. Убери козла с моего двора. (Отходит к статуе Мадонны, делая знак рогов пальцами.)

Козел продолжает носиться по двору.

Альваро. Спокойно, не волнуйтесь. Я сейчас поймаю козла и дам ему такого пинка, что он к вам во двор дорогу забудет!

Альваро выбегает через парадную дверь и присоединяется к погоне. Маленький мальчик ударяет друг о друга крышками от кастрюль, они звучат, как цимбалы. Все это, вместе с дикими криками детей и блеянием козла, звучит зловеще и завораживающе. Взволнованная Серафина ищет защиты между занавесками и статуей Мадонны. Она злобно передразнивает козлиное блеяние, ее лицо кривится от отвращения. Это ярость женщины, испытывающей чувственное желание и ненавидящей себя за это.

Наконец козел пойман.

Бруно. Поймали! Поймали!

Альваро. А ну, иди, дьявол! (Крепко держа козла за порванную веревку, появляется Альваро. За ним следует мальчик, весело хлопая крышками, а потом – Стрега с обрывком веревки. Седые волосы свисают ей на лицо, черные юбки, которые она поддерживает рукой, открывают голые ступни и волосатые ноги. Серафина выходит на крыльцо. И когда эти странная маленькая процессия проходит мимо нее, поднимает руку с защитительным знаком. Альваро передает козла Стреге и, тяжело дыша, идет к дому.) Ну, все, теперь надо идти. Вы были очень добры, миссис…

Серафина. Я вдова барона делла Роза. Простите, я не одета. (Он берет ее руку в свою, стоя на ступеньках крыльца. Серафина говорит очень застенчиво, еще не отдышавшись.) Я не всегда такая. Иногда я слежу за собой. А когда муж был жив, тогда к его приходу на мне всегда было чистое платье! И иногда – роза в волосах!

Альваро. Роза в волосах – как красиво!

Серафина. Но для вдовы розы кончились.

Слышны звуки музыки, играет мандолина.

Альваро. Нет, нет, вы ошибаетесь! Розы должны быть для всех! Роза – это сердце мира, она как сердце… для тела! Но знаете, что мне кажется?

Серафина. Что, Альваро?

Альваро. Вы поместили свое сердце в мраморную урну с пеплом. (Теперь вместе с музыкой слышно пение, продолжающееся до окончания сцены.) А если когда-нибудь во время бури или при проезде десятитонного грузовика мраморная урна разбилась бы? (Вдруг он указывает на небо.) Смотрите! Смотрите, баронесса!

Серафина (удивлена). Что? Я не вижу!

Альваро. Я показал на ваше сердце, оно вырвалось из урны с пеплом! (Делает воздушный жест в сторону темнеющего неба.)

Серафина. О! (Он свистит как птица и делает грациозные движения руками, как будто крыльями.) Я с вами серьезно, а вы все шутите… (Невольно улыбается ему.)

Альваро. Когда мне принести рубашку?

Серафина. А когда вы проедете мимо?

Альваро. Сегодня к ужину. Хорошо?

Серафина. Только посмотрите сначала на окна. Если ставни открыты и в окне свет, можете остановиться и зайти… за курткой, но если ставни закрыты, значит, моя Роза дома, и тогда не нужно вам заходить. Роза – моя дочь. Она уехала на пикник. Может, вернется рано, но ведь, знаете, как они всегда ждут луны – чтобы песни петь. Ну, конечно, ничего здесь нет такого, двое взрослых людей спокойно разговаривают, только ведь Розе пятнадцать – я должна быть очень осторожной. Родители должны всегда быть примером для детей.

Альваро. Я посмотрю в окно. Посмотрю! (Копирует птицу, улетающую с веселым свистом.)

Серафина. Buffone!

Альваро (кричит). Эй вы, маленькие негодяи, а ну, слезайте с машины! Кладите бананы на место!

Слышно, как его грузовик трогается и отъезжает. Серафина неподвижно стоит на крыльце, глядя в небо.

Серафина. Розарио! Прости меня, прости меня, что я могла принять ложь за правду!

Свет в доме гаснет. Во двор выбегает маленький мальчик, радостно размахивая связкой золотой грозди бананов.

Действие третье

Сцена I

Вечер того же дня. Вокруг дома играют и бегают соседские дети. Один из них, закрыв глаза и стоя лицом к пальме, громко считает до ста. На софе в гостиной сидит Серафина. Она старается держаться прямо и с отчужденным светским видом. На ней платье, не ношенное со дня смерти мужа, в волосах – роза. По ее движениям можно догадаться, что под платьем – корсет, безнадежно тесный и затрудняющий движения.

С шоссе доносится звук подъезжающего грузовика, Серафина принимает странную, скрюченную позу. Но грузовик проезжает мимо. Корсет жмет так невыносимо, что Серафина решает снять его и для этого заходит за софу. Не успевает она, кряхтя от натуги, стащить корсет, как на дороге раздается звук еще одной машины. На этот раз грузовик останавливается, слышен скрип тормозов. Серафина понимает, что это Альваро, и в безумной спешке пытается высвободиться от тисков корсета, застрявшего на бедрах. Она выползает из-за софы как раз в тот момент, когда Альваро появляется перед домом.

Альваро (весело). Лети, Ласточка! Я гляжу на окна! Синьора делла Роза! (В ответ на это приветствие Серафина лишь беспомощно стонет и, как стреноженная лошадь, ковыляет к портьере между комнатами. Она только успевает скрыться за ними, как Альваро входит в гостиную. В руках у него сверток и коробка с конфетами.) Что, никого нет?

Серафина (сначала почти неслышно). Да есть, есть. (Затем, освободившись наконец от корсета, громко и хрипло.) Да, да, есть! (Начинает переставлять бокалы на подносе, чтобы скрыть смущение.)

Альваро. Я слышу звон бокалов! Разрешите вам помочь?

С готовностью направляется в другую комнату, но вдруг останавливается как вкопанный.

Серафина. В чем дело?

Альваро. Не ожидал увидеть такую красотку! Так вы совсем молоденькая вдовушка!

Серафина. Вы тоже прибрались…

Альваро. Побывал в самом большом салоне! Все испробовал.

Серафина (слегка отстраняясь от него, тихо). Розовое масло… вы им голову смазали?

Альваро. Вам нравится запах? (В отдалении слышен взрыв детского смеха. В доме – пауза. Серафина медленно качает головой, ее больно пронзило неожиданное воспоминание.) Вам не нравится? Тогда я смою, пойду, и… (Направляется в сторону ванной.)

Серафина (жестом останавливает его). Не надо, не надо, оставьте. Мне нравится запах. (В сад вбегает мальчик, бросает невидимый камень, высовывает язык и вопит. «А-а-а!» Затем скрывается за домом.) Посидим в гостиной?

Альваро. Это, пожалуй, лучше, чем стоять в столовой. (Входит с важным видом.) Куда, на софу?

Серафина. Вы – на софу, а я сюда, на стул.

Альваро (разочарован). А почему не на софу?

Серафина. На софе далеко откидываться, а я люблю ощущать за собой прямую спинку.

Альваро. А по-моему, стул неудобный.

Серафина. Вполне удобный стул.

Альваро. Но когда на софе, разговаривать легче!

Серафина. Какая разница? Везде одинаково. (Пауза. Альваро нервно дергает плечом.) Что это у вас с плечом?

Альваро. А, это так, нервное. Привычка.

Серафина. А я подумала, может, костюм неудобный.

Альваро. Я его купил на свадьбу, четыре года назад.

Серафина. А свадьба сорвалась?

Альваро. Да, я ей, невесте то есть, стекляшку подарил вместо бриллианта. А она проверила у ювелира. Ну, меня оттуда и выставили.

Серафина. Боюсь, как бы мне не пришлось сделать то же самое.

Альваро. Что, стекляшку купить?

Серафина. Да нет, вас выставить.

Альваро. У нее глаза были неискренние. Вот у вас глаза искренние. Дайте руку, я по ладони погадаю. (Серафина отодвигает от него свой стул.) Вижу в вашей жизни двух мужчин. Один – очень красивый, а другой – не очень. Зато сердце у него большое.

Серафина (встает и поворачивается к нему спиной. Затем вдруг замечает коробку с конфетами). А что это за красная коробочка?

Альваро. Подарок для одной пугливой, но прелестной маленькой женщины!

Серафина. Шоколад? Спасибо. Но я и так уже толстая.

Альваро. Вовсе вы не толстая. Вы просто миленькая и пухленькая. (Протягивает руку, чтобы ущипнуть чуть повыше локтя.)

Серафина. Прошу вас. Не пугайте меня. А то опять разнервничаюсь и заплачу…

Альваро. Давайте поговорим о чем-нибудь постороннем. А у вас, кажется, дочь есть?

Серафина (придушенным голосом). Да. У меня есть дочь. Ее зовут Роза.

Альваро. Роза, Роза! Хорошенькая?

Серафина. У нее глаза, как у отца, и горячая, упрямая кровь! Сегодня у них выпуск в школе. Она была такая хорошенькая в белом газовом платье с большим букетом роз…

Альваро. Ну уж, не красивее своей мамочки с розой в волосах!

Серафина. Ей всего пятнадцать.

Альваро. Пятнадцать?

Серафина (нерешительно расправляя платье на коленях). Да, только пятнадцать…

Альваро. Но у нее уже есть мальчик?

Серафина. Повстречалась вот с морячком.

Альваро. Ах, вот оно как! Неудивительно, что вы так взволнованы.

Серафина. Я не хотела, чтобы она с ним уходила.

Альваро. Святая Мадонна!

Серафина. А сегодня утром она поранила себе руку, не сильно, правда, кухонным ножом, но кровь шла!

Альваро. Ай, ай, ай! Ну и девочка!

Серафина. Пришлось разрешить ей прийти сюда вместе с ним. Он сказал, что он католик. Я заставила его преклонить колени перед Мадонной и поклясться, что он будет блюсти невинность моей Розы! Но откуда мне знать, католик он или нет?

Альваро (берет ее за руку). Бедная вы, бедная! Придется посмотреть правде в лицо. Рано или поздно невинность ваша дочь потеряет. У него тоже татуировка?

Серафина (удивленно). У кого? Что?

Альваро. У морячка, приятеля дочки, у него тоже татуировка?

Серафина. А почему вы спрашиваете?

Альваро. У моряков так принято.

Серафина. А мне откуда знать, есть у него или нет?

Альваро. А у меня вот есть!

Серафина. У вас?

Альваро. Да, да, правда!

Серафина. Ну и что же там у вас?

Альваро. Ну что, как вы думаете?

Серафина. Не знаю, наверное, какая-нибудь голая русалка?

Альваро. Нет, не русалка.

Серафина. Ну, значит, сердце и надпись: «Не забуду мать родную!»

Альваро. Опять не угадали, баронесса. (Снимает галстук и медленно расстегивает рубашку, поглядывая на Серафину с ласковой улыбкой. Распахивает, повернувшись к ней, рубашку.)

Серафина (вскрикивает и поднимается). Нет, нет, нет! Только не роза! (Говорит это, как бы пытаясь уйти от себя и своих чувств.)

Альваро. Именно роза!

Серафина. Мне плохо… Воздуха…

Альваро. Что, что надо сделать?

Серафина. Дом покрыт жестью! Дышать нечем… Я выйду, глотну воздуха… Простите… (Выходит на крыльцо и припадает к одной из колонн портика. Рукой схватилась за горло, хрипло дышит.)

На крыльцо неторопливо выходит Альваро.

Альваро (мягко). Я не хотел вас пугать! Мне очень неловко.

Серафина (с преувеличенным спокойствием). Не надо об этом! У каждого может быть роза на груди. Это ни о чем не говорит. Вы ведь знаете, что такое жесть на крыше. Весь день нагревается, только ночью остывает…

Альваро. Нет, нет, ночью не остывает.

Серафина слабо, почти беззвучно смеется, прижимаясь лбом к колонне. Альваро осторожно прикасается пальцами к ее затылку.

Серафина. Прошу вас. Там ведьма в соседнем доме, она всегда подглядывает.

Альваро. Как давно я не касался мягкой женской кожи! (Она вскрикивает и поворачивается к двери.) Куда вы?

Серафина. В дом! (Входит в гостиную, все еще с преувеличенным спокойствием.)

Альваро (идет за ней). Ну, что такое?

Серафина. У меня такое чувство, будто я что-то забыла.

Альваро. Что?

Серафина. Не помню.

Альваро. Раз не помните, значит, ничего серьезного. Лучше откройте коробочку, съешьте шоколадку.

Серафина (рада отвлечению). Да, да, давайте откроем!

Альваро кладет ей в руку конфету. Она смотрит на него отсутствующим взглядом.

Альваро. Ешьте, ешьте. Не съедите, она растает в руке и перемажет все пальцы.

Серафина (едва слышно от спазм в горле). Не могу, не могу, сейчас подавлюсь! Съешьте вы лучше!

Альваро. Положите мне в рот! (Серафина кладет конфету ему в рот.) Смотрите, пальцы все равно измазались!

Серафина. Ой, я пойду вымою! (Неуверенно встает. Он хватает ее за руки и облизывает пальцы.) Нет, не надо! У меня дочери пятнадцать лет!

Альваро. Главное, чтобы сосуды не старели. А теперь садитесь. Пальцы стали белее снега?

Серафина. Вы не понимаете, что я испытываю…

Альваро. А я?

Серафина (недоверчиво). А что с вами? (В ответ он протягивает к ней ладони, как будто она камин в холодной комнате.) А это что значит?

Альваро. Ночь теплая, но у меня руки – как лед!

Серафина. Это кровообращение плохое.

Альваро. Да нет, слишком хорошее! (Слегка склоненный вперед, сгорбленный, как нищий, Альваро имеет вид робкого просителя.) Я через всю комнату ощущаю тепло женщины.

Серафина (отходит, недоверчиво). Подольститься хотите к глупой женщине. (Яростно.) На языке-то у вас мед, а в голове что? Убирайтесь, негодяй! (Величественно выходит из комнаты, задергивая за собой портьеры.)

Альваро в отчаянии хватается за голову руками, затем робко приближается к портьере.

Альваро. Баронесса! (Раздвигает портьеры и заглядывает в другую комнату.)

Серафина. Я вам сказала, доброй ночи. Здесь вам не бордель, а я не уличная.

Альваро. Поймите меня правильно!

Серафина. Я все прекрасно поняла. Вы думали, получите, что хотели, да еще задешево!

Альваро. Вы ошибаетесь! (Входит в комнату и бросается перед ней на колени, прижимаясь щекой к ее боку. Говорит нараспев.) Такая мягкая и теплая! Такая… такая… такая… такая мягкая, теплая.

Серафина. Прочь убирайтесь, гнусный вы тип, убирайтесь! Оставьте меня! (Вырывается и бежит в гостиную.)

Он за ней. Беготня преувеличенно оживленна и производит комическое впечатление. Торшер опрокинут. Серафина хватает коробку с конфетами, угрожающе замахивается ею показывая, что бросит, если Альваро приблизится. Он бросается на колени и, наклонившись вперед, колотит по полу кулаками и рыдает.

Альваро. И все у меня в жизни так вот получается!

Серафина. Да встаньте вы, встаньте, внук деревенского дурачка. Люди увидят, и ведьма тоже… (Он медленно поднимается.) А где рубашка, что я вам давала?

Он униженно плетется через комнату, затем вручает ей аккуратный пакет.

Альваро. Это моя сестра уложила. Она так радовалась, что я познакомился с красивой женщиной!

Серафина. Пускай не надеется, что я оплачу все счета и накуплю лотерейных билетов.

Альваро. Да она ни на что не надеется. Она ведь старая дева, моя сестра. Мечтает лишь о племянниках, племянницах…

Серафина. Скажите ей, что я не поставляю племянников и племянниц! (Альваро в замешательстве передергивает плечами и плетется туда, где он оставил свою шляпу. Сдувает с нее пыль и вытирает о рукав. Серафина наблюдает за его неловкими движениями, прижав кулак ко рту. Она несколько сконфужена при виде его унижения. Дальнейшее она произносит с важным видом вдовы, чье достоинство выдержало испытание.) А теперь, мистер Манджакавалло, скажите мне, пожалуйста, правду. Когда вы сделали себе татуировку?

Альваро (робко и печально, глядя на свою шляпу). Сегодня, после обеда…

Серафина. Так я и думала. Это потому, что я вам рассказала о татуировке мужа…

Альваро. Я хотел… стать вам ближе… хоть как-то вас согреть…

Серафина. Расскажите это кому-нибудь другому. (Он надевает шляпу с извиняющимся жестом.) Значит, вы себе сделали наколку, купили конфеты и прямиком сюда, меня дурачить!

Альваро. Да нет, конфеты я купил давно.

Серафина. Когда, интересно? Если, конечно, не секрет?

Альваро. В тот день, что меня выгнали, помните, за фальшивый бриллиант…

Серафина. И поделом. Нечего женщин дурачить. Ишь красавчик нашелся! Берите рубашку. Можете себе оставить.

Альваро. То есть?

Серафина. Берите. Она мне не нужна.

Альваро. А вы только что ее потребовали.

Серафина. Это ведь мужская рубашка?

Альваро. Но вы говорили, я хочу ее украсть.

Серафина. Вы меня обидели!

Альваро. Разве я виноват, что вы вдова?

Серафина. Вы ошиблись!

Альваро. Нет! Это вы ошиблись!

Серафина. Мы оба ошиблись!

Пауза.

Оба глубоко вздыхают.

Альваро. Нам бы стать друзьями, да мы, наверное, не в тот день начали. А может, я выйду, потом опять войду, и все по новой?

Серафина. Нет, бесполезно. День уже был испорчен. Все из-за двух баб. Эти две пришли и сказали, что муж мой меня обманул, наставил рога, как у козла!

Альваро. Как это – наставить рога вдове?

Серафина. Это все раньше, раньше! Они сказали – у него любовница была в казино. Какое там имя, на бумажке? Помните его?

Альваро. Вы же сказали выбросить…

Серафина. Помните его? Говорите!

Альваро. Я помню имя, потому что знаю человека. Эстелла Хогенгартен.

Серафина. Отвезите меня туда! Отвезите к ней! Сейчас, сейчас! (Ныряет в столовую, хватает нож из ящика и запихивает в сумочку. Затем бросается обратно, при этом лезвие ножа высовывается из сумочки.)

Альваро (замечая нож). Там надо за вход платить…

Серафина. Я заплачу! Везите меня туда, сейчас же!

Альваро. Самое главное в полночь начинается.

Серафина. Со мной все пораньше начнется.

Альваро. Главное шоу только в двенадцать.

Серафина. Я его сама начну. (Бросается к телефону.) Такси, такси, пожалуйста. Я хочу отправиться в казино. Да, подъезжайте к моему дому и отвезите в казино прямо сейчас… мой номер… какой у меня номер? О Господи, какой у меня номер дома? Шестьдесят четыре. Фронт-стрит, вот какой! Быстро!

Снаружи блеет козел.

Альваро. Баронесса, у вас нож из сумки торчит. (Хватает сумочку.) Зачем вам оружие?

Серафина. Отрезать язык у одной лживой бабы! Говорит, у нее на груди татуировка Розарио, а я осталась с рогами. Или я у нее сердце вырежу, или пусть она у меня!

Альваро. Ни у кого не надо сердце вырезать.

Доносится шум автомобиля. Серафина выскакивает на крыльцо.

Серафина (кричит). Эй, такси, такси, такси! (Автомобиль проезжает мимо. Со стоном она выбирается во двор. Альваро идет за ней с бокалом вина.) Что-то болит, где сердце…

Альваро (мягко отводя ее обратно к дому). Баронесса, выпейте вина на пороге вашего дома и поглядите на эту звезду. (Подводит ее к колонне портика и вкладывает в дрожащую руку сломанные очки. Она безропотно подчиняется.) Вы знаете, какая звезда? Венера. Единственная женщина на небе. Кто ее туда поместил? Мистер Сикарди, транспортный отдел Южной фруктовой? Нет, это Бог. (Входит в дом и вынимает нож из сумочки.) А ведь есть еще люди, которые ни во что не верят. (Поднимает трубку.) Эспланида семь – семь – ноль.

Серафина. Что вы делаете?

Альваро. Допейте вино, и я мигом все устрою. (По телефону.) Я хочу поговорить с Эстеллой Хогенгартен.

Серафина. Не говорите с ней, она все лжет.

Альваро. Только не Эстелла – она ведь честно в карты играет. Эстелла? Это Манджакавалло. У меня к тебе один вопрос. Сугубо личный. Это касается одного смазливого парня, шофера, он уже умер, но когда-то часто заглядывал к вам в казино. Его звали… (Оборачивается вопросительно к двери, где стоит Серафина.) Как его звали, баронесса?

Серафина (почти не дыша). Розарио делла Роза!

Альваро. Розарио делла Роза. (Пауза.) Правда? А, как жалко…

Серафина роняет бокал и бросается в гостиную с диким криком. Она выхватывает трубку у Альваро и кричит.

Серафина (гневно). Это жена его говорит! Что вы там знаете о моем муже, какие гадости?

Из трубки доносится резкий голос.

Голос (громко и ясно). Вы разве не помните? Я принесла вам розовый шелк на рубашку. «Мужскую рубашку?» – спросили вы, я ответила: «Да, для мужчины, он горяч и необуздан, как цыган». Но если вы думаете, это неправда, приходите сюда и сами увидите – татуировка… его роза – у меня на груди.

Серафина отстраняется от трубки, будто та охвачена пламенем. Затем с ужасающим криком швыряет телефон на пол. Спотыкаясь, как в тумане, направляется к изображению Мадонны. Альваро берет ее за руку и нежно усаживает на софу.

Альваро. Тихо, тихо, баронесса. Все пройдет, все пройдет через минуту. (Кладет подушку ей под спину, затем ставит телефон на место.)

Серафина (нетвердо поднимаясь). Комната… завертелась…

Альваро. Вам надо полежать немного. И еще знаете, что надо? Лед завернуть в полотенце – и на лоб. Полежите здесь, баронесса, я сейчас! (Идет на кухню.) Сейчас вернусь!

Во двор вбегает мальчик. Он становится лицом к пальме и громко считает.

Мальчик. Пять, десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять, тридцать…

Слышно, как в кухне Альваро колет лед.

Серафина. Где вы, где вы?

Альваро. В кухне! Все замерзло!

Серафина. Идите сюда!

Альваро. Сейчас, сейчас!

Серафина (повернувшись к святилищу с урной, сцепив руки). Не хочу, не хочу этого! (И все же медленно, неохотно, протянув перед собой дрожащую руку, она подходит к нише, где стоит урна.)

Мальчик. Семьдесят пять, восемьдесят, восемьдесят пять, девяносто, девяносто пять, сто! (Изо всех сил.) Пора, не пора, иду со двора!

При этом крике Серафина хватает мраморную урну и с силой швыряет ее в дальний угол. Затем закрывает лицо. Слышно, как матери зовут детей домой. Их голоса, нежные, как музыка, то возникают, то угасают. Бесконечно усталые от своих безудержных игр, дети бредут к дому.

Джузефина. Ви-ви! Ви-ви!

Пеппина. Сальваторе!

Виолетта. Бруно! Домой!

Дети разбегаются. Альваро входит со льдом.

Альваро. Никак не мог сколоть.

Серафина (отнимая руки от лица). Да не нужен мне лед… (Она оглядывается, как бы собираясь с силами. Голос ее охрип, тело дрожит от напряжения, сверкающие глаза прищурены, кулаки сжаты.) Сейчас вы увидите, сколько силы может найти в себе женщина. (Подходит к наружной двери, открывает ее и громко кричит.) Доброй ночи, мистер Манджакавалло!

Альваро. Вы… вы меня выпроваживаете?

Серафина. Да нет, идиот! (Громким шепотом.) Притворитесь, что уходите. Отгоните грузовик от дома, чтобы ведьма не видела. А потом возвращайтесь через черный ход. А теперь простимся, пусть соседи слышат! (Кричит.) До свидания!

Альваро. Ха-ха! Понятно! (Тоже кричит.) До свидания! (Бежит к насыпи.)

Серафина (еще громче). Доброй ночи!

Альваро. Доброй ночи, баронесса!

Серафина (сдавленным голосом). Привет всем передайте. Всем привет… До свидания!

Альваро. Чао! (Забирается на насыпь и исчезает.)

Серафина возвращается во двор. Слышно блеянье козла, Серафина исступленно бормочет.

Серафина. Животное я, просто животное… (Быстро направляется к задней двери в дом. Слышно, как отъезжает грузовик, луч фар пробегает по стене дома. Серафина входит в дом, движения стеснены от переполняющих ее чувств, она задыхается и вскрикивает. Бросившись к статуэтке Мадонны, она страстно обращается к ней, яростно жестикулируя и приблизив к ней лицо.) Слышишь, ты слышишь меня, синьора? Весь этот дом был под твоей защитой, а ты его сокрушила! Раздавила, словно яичную скорлупу, почему? Неужели ты ненавидишь Серафину? Серафину, которая так тебя почитала! Нет-нет-нет, ты молчишь. Я не верю тебе, Мадонна. Ты просто кукла из глины с облупившейся краской. Лампаду твою я задую, а тебя забуду, как сама ты забыла Серафину! (Задувает лампаду.)

Вот, все!

Но вдруг она пугается, храбрость и красноречие покидают ее. Испуганно вскрикнув, Серафина пятится от ниши, взгляд ее в испуге блуждает по комнате.

Блеет козел, ночной воздух полон зловещих звуков, птичьих криков, неожиданного шелеста крыльев в камышовых зарослях, отдаленных взрывов смеха в негритянском квартале. Серафина отступает к окну, шире открывает ставни, чтобы впустить лунный свет в комнату. Она стоит, тяжело дыша, у окна, прижав ко рту кулак. Хлопает дверь черного хода. Серафина испуганно переводит дыхание и, как бы ища защиты, отступает за манекен в подвенечном платье. Входит Альваро. Он в сильном волнении, голос его хрипловат и нежен.

Альваро. Где вы? Где вы, дорогая?

Серафина (слабо). Я здесь…

Альваро. Почему света нет?

Серафина. Луна и так яркая… (Альваро подходит к ней. Его белые зубы сверкают в улыбке. Серафина немного отступает. Неловким жестом указывает на софу, голос ее дрожит.) А сейчас мы можем спокойно… поговорить. (Переводит дух.)

Занавес.

Сцена II

Перед рассветом следующего дня. На насыпи появляются Роза и Джек.

Роза. Мне показалось, они так и не уйдут. (Спускается по ступенькам с насыпи, подходит к дому, затем оборачивается.) Зайдем? (Джек нерешительно повинуется. Оба очень грустные. Сцену нужно играть как можно ближе к публике. Роза сидит очень прямо. Джек стоит за ее спиной, положив руки ей на плечи. Она откидывает голову назад, чтобы коснуться Джека.) Сегодня был самый счастливый день в моей жизни. И самая грустная ночь…

Джек садится к ее ногам.

Джек. Я таким подлецом себя чувствую. Гнусным, мерзким подлецом!

Роза. Почему?

Джек. Я ведь твоей матери поклялся.

Роза. Ненавижу ее за это.

Джек. Роза, милая, она ведь хотела тебя защитить.

Из дома доносится возглас: «Розарио!»

Роза. Она хотела лишить меня того, что ей снится самой.

Джек. Но пойми, радость моя, она ведь хотела тебя защитить.

Роза. Слышишь?

Джек (с трогательной простотой). Она знает, что ее Роза – действительно Роза. И хочет, чтобы ее цветку достался кто-то получше, чем я.

Роза. Лучше, чем ты! (Альтернатива кажется ей абсурдной.)

Джек. Ты смотришь на меня сквозь розовые очки.

Роза. Я с любовью смотрю!

Джек. А твоя мама – со здравым смыслом! Я пойду! (Она не выпускает его; кричит петух.) Милая, поздно, уже кричат петухи!

Роза. Они дураки, дураки! Еще рано!

Джек. Милая, там, на острове, я почти позабыл свою клятву. Почти, но не совсем. Ты понимаешь?

Роза. Забудь совсем!

Джек. Я поклялся, на коленях, перед Мадонной. Мне надо идти, радость моя.

Роза (крепко обняв его). Тогда разожми мои руки!

Джек. Роза, Роза! Ты хочешь, чтобы я совсем голову потерял?

Роза. Забудь все, забудь.

Джек. Ты ведь совсем еще юная! Пятнадцать лет – это так мало!

Роза. Милый мой, любимый!

Джек. Сохрани хотя бы немного твоей страсти на потом, когда будешь старше.

Роза. Любимый!

Джек. Ну, оставь хотя бы немного на потом.

Роза. А я уже взрослая. Могу выйти замуж и родить ребенка.

Джек (вскакивает). О Господи! (Ходит вокруг нее кругами, ударяя кулаком одной руки по ладони другой, сжимая зубы и играя желваками. Внезапно говорит.) Надо идти!

Роза. Ты хочешь, чтоб я закричала! (Он стонет и отворачивается, затем снова начинает ходить в отчаянии по кругу. Роза закрывает ему выход своим телом.) Я знаю, знаю! Я тебе не нужна! (Джек стонет сквозь сжатые зубы.) Нет, нет, совсем не нужна.

Джек. Послушай. Там, на острове… ты была у последней черты! Осталось совсем немного! И все же ничего не случилось, и ты просто можешь… забыть все.

Роза. Только это я и буду помнить всю мою жизнь. Когда тебе надо в Нью-Орлеан?

Джек. Завтра.

Роза. А когда отходит корабль?

Джек. Завтра.

Роза. Куда?

Джек. В Гватемалу.

Роза. А плаванье длинное?

Джек. После Гватемалы – Буэнос-Айрес. После Буэнос-Айреса – Рио. Потом через Магелланов пролив и вверх по западному берегу Южной Америки с заходом в три порта, пока не прибудем в Сан-Франциско.

Роза. Мне кажется, я тебя не увижу больше.

Джек. Корабль не потонет!

Роза (слабо и потерянно). Нет, такое могло случиться только раз, а если не случилось, значит, и потом не будет ничего. (Кричит петух. Они тихо и печально смотрят друг на друга.) Не надо быть очень большим, чтобы понять, как это все происходит. Раз, только раз, и потом – память на всю жизнь. В другой раз? – да, конечно. Но память на всю жизнь – только раз. (С легким вздохом поднимает его белую матросскую бескозырку и грустно вручает в руки.) Жаль только, что для тебя все это так мало значит…

Джек (берет бескозырку и швыряет оземь). Смотри! Посмотри мне на руки! Видишь ссадины? Знаешь, откуда они? Это оттого, что я так колотил по сиденью нашей лодки!

Роза. И все потому, что ничего не случилось. (Джек яростно мотает головой в подчеркнуто утвердительном ответе на вопрос. Роза поднимает его бескозырку и снова вручает Джеку.) Из-за обещания маме? Никогда не прощу ей… (Пауза.) В котором часу тебе надо явиться на борт?

Джек. А что?

Роза. Ну, просто скажи.

Джек. В пять! А что?

Роза. А до пяти?

Джек. Ну, конечно, я мог бы тебе наврать, что пойду… нарвать маргариток в городском саду. Это ты хочешь услышать?

Роза. Нет, скажи правду.

Джек. Ладно, правду, так правду. Я сниму себе номер в каком-нибудь клоповнике на задворках. Потом мертвецки напьюсь. А потом приведу туда… (Не заканчивает фразы, но она все понимает. Поправляет ему бескозырку на русой голове.)

Роза. Сделай мне одолжение. (Рука ее сползает по его щеке к губам.) Прежде, чем напьешься, и прежде, чем… чем…

Джек. Что?

Роза. Загляни в зал ожидания на конечной остановке автобуса, ладно? Ровно в двенадцать!

Джек. Зачем?

Роза. Там ты увидишь меня, я буду ждать…

Джек. Зачем, зачем это надо?

Роза. Я никогда не бывала в отелях, но знаю, там есть номера, на дверях, иногда они бывают счастливые. Правда? Иногда? Счастливые?

Джек. Хочешь, чтобы я в тюрьму загремел лет на десять!

Роза. Хочу, чтобы ты мое сердце взял с собой – навсегда! Навсегда! (Медленно и с едва слышным вздохом прижимается к нему лицом.) Ищи меня там! Я буду ждать!

Джек (у него перехватило дыхание). В жизни я ничего такого не испытывал, никогда, только сейчас, когда обнимаю тебя. (Вырывается и бежит по направлению к шоссе. От подножья лестницы, ведущей на насыпь, он бросает на Розу взгляд, подобный взгляду сквозь прутья клетки.)

Она схватила руками обе колонны портика, свесившись вперед.

Роза. Ищи меня! Я буду ждать!

Джек убегает. Роза входит в дом. Она медленно стаскивает с себя платье и валится на кушетку, разбрасывая туфли в разные стороны. Затем начинает плакать, как плачут только раз в жизни.

Сцена погружается во тьму.

Сцена III

Три часа спустя. Еле виден дом на фоне неба, похожего на синее платье Мадонны, усыпанное звездами. Светлеет. Теплая южная ночь. Слабый свет освещает спящую Розу. Покрывало отброшено, и тело девушки в легкой комбинации белеет на диванчике. Где-то кричит петух. Ветерок колышет занавески и падающие в окно виноградные листья. Небо светлеет настолько, что в доме можно различить предметы обстановки.

В соседней комнате слышен хриплый кашель и ворчание много выпившего перед сном мужчины. Свет слабо проникает сквозь портьеры, наглухо закрывающие передние комнаты. Слышны шаги. Спотыкаясь, в столовую входит Альваро с бутылкой «Спуманти». У него дыхание старого пса. Сцену следует играть с легкостью пантомимы, почти фантазии, напоминающей ранние комедии Чарли Чаплина. Грудь Альваро обнажена. Входя, он сталкивается с манекеном, похлопывает его по груди и, как бы стесняясь или прося прощение, говорит:

Альваро. Простите, синьор, я внук деревенского дурачка Рибера. (Пятится к столу и, споткнувшись, отлетает к портьерам. Раздвигает и заглядывает в комнату. Видит спящую девушку. Удивленно помаргивает и размахивает руками, как бы желая отогнать видение.)

Во дворе дома козел протяжно блеет «беее-е». Как бы отвечая ему, Альваро шепчет басом: «Que bella – Какая красивая». Ноги у него ватные, и он шаркает по комнате, желая разглядеть видение. Отпивает «Спуманти», затем опускается на колени, опрокидывая бутылку. Она катится по полу. Подползая к дивану, облокачивается на него, напоминая ребенка, заглядывающего в витрину кондитерской. Несколько раз повторяет: «Какая красивая – Que bella», звук его голоса вызывает ответное блеяние козла. Медленно, с громадным усилием, Альваро поднимается на ноги и склоняется над спящей, приговаривая: «Какая красивая» тоном радостного удивления. Роза просыпается. Громко вскрикивает и выпрыгивает из постели, отшвыривая его. Альваро падает. Серафина вопит вслед за Розой и врывается в комнату – в неопрятном виде со сна. Видя Альваро, распластанного на полу у дивана, мгновенно превращается в фурию, взрываясь от ярости. Налетает на него, царапая его тело и остолбенелую физиономию. Альваро пытается отвести удары и уползти в соседнюю комнату. Но Серафина хватает щетку и с остервенением молотит Альваро, приговаривая: «Ах, развратник». Он стонет, хватает манекен и загораживается им от женщин с мольбой в глазах и голосе.

Альваро. Баронесса! Синьорина! Я не соображал, что делаю. Я спал, спал. Потом поднялся полусонный и пошел по дому. Я все спутал. Думал, что вы – это ваша мама. Как пьяный. Простите.

Роза (выхватывая щетку). Довольно, мама.

Серафина (бросаясь к телефону). Полиция!

Роза (выхватывая трубку). Нет, нет. Нет. Ты хочешь, чтобы все узнали?

Серафина (слабо). Узнали? Что, дорогая?

Роза. Отдай ему одежду, и пусть убирается. (Закрывается простыней.)

Альваро. Синьорина, клянусь вам – я был в полусне.

Серафина. Не разговаривайте с моей дочерью. (К Розе.) Кто этот человек? Как он попал сюда?

Роза (сухо). Мама, не надо. Дай ему одежду, и пусть он уходит.

Альваро. Простите, ради бога простите. Я ничего не помню. Я был во сне.

Серафина (толкая его щеткой в другую часть дома). Одевайся, внук идиота и нахал! (Альваро продолжает бормотать в соседней комнате извинения.) Молчи, молчи, или я прибью тебя.

Через несколько мгновений вылетает Альваро. Рубашка его не застегнута и вылезает из брюк.

Альваро. Но я люблю вас, люблю, баронесса. (Слышен смех Стреги. Он в отчаянии заправляет рубашку.) Люблю.

Слышен насмешливый голос Стреги: «Опять взялась за это. Шофер грузовика провел у нее ночь».

Роза лихорадочно одевается. Вытаскивает из комода белое платье новобрачной и исчезает за занавесками, чтобы переодеться. Серафина входит в комнату, набросив на ночную комбинацию кимоно, усеянное маками, голос ее дрожит от страха, вина и стыда.

Роза (за занавесками). Ушел этот человек?

Серафина. Этот человек?

Роза. Да, этот человек.

Серафина (в отчаянии придумывая). Как он попал сюда? Может быть, дверь была не заперта?

Роза. Может быть.

Серафина. Может быть, он влез в окно?

Роза. Или проник через дымоход. Все может быть. (Появляется.)

Серафина. Зачем ты надела подвенечное платье?

Роза. Захотела. Есть причины. (Причесывается в гневе.)

Серафина. Я хочу, чтобы ты поняла. Это был мужчина, который… который… был… мужчина.

Роза. Ничего не можешь придумать?

Серафина. Он – шофер грузовика, дорогая. Подрался, за ним гнался полицейский и…

Роза. Пригнал в твою спальню?

Серафина. Я пожалела его и оказала ему первую помощь… Разрешила спать на полу, и… Он обещал, Роза, уважать твою невинность. Стоял на коленях перед Мадонной. Дорогая, дорогая моя. (Прекратив притворяться.) Он из Сицилии, в его волосах было розовое масло и на груди – татуированная роза, как у твоего отца. В темноте я не видела его лица. Мне казалось, что это твой отец. Я закрыла глаза. И мечтала, мечтала. Мне показалось, что это твой отец.

Роза. Прекрати! Прекрати! Самое отвратительное – быть лицемерной лгуньей.

Серафина (съежившись под взглядом дочери). Не смотри на меня глазами твоего отца.

Роза. Да, я смотрю на тебя глазами отца и вижу насквозь, как он видел. (Подбегает к столу и хватает копилку-поросенка.) Свинья! Как эта свинья! (Серафина отчаянно вскрикивает, так кричат при родах.) Я возьму пять долларов. Отсюда. (Разбивает копилку об пол, вытаскивает несколько монет.)

Серафина опускает голову. Где-то проходит поезд. Роза уже оделась, колеблется, ей неловко от жесткости, проявленной к матери. Серафина не может смотреть ей в глаза.

Серафина. Ты очень красивая, моя девочка. Иди… к нему.

Роза (готова извиниться). Мама! Он только сказал: «Какая красавица». Больше ничего.

Серафина медленно оборачивается, смущенно встречая взгляд Розы, так ведет себя крестьянка в присутствии принцессы. Роза задерживается на мгновение и выбегает из дома.

Серафина. Роза, Роза – часы! (Выбегает с коробочкой на крыльцо и зовет дочь.) Роза! Часы! (Дыхание отказывает ей. Подарок она не успела передать. Механически подносит часы к уху. Потряхивает ими и внезапно смеется.)

Появляется Ассунта и без приглашения входит в дом.

Ассунта. Урна разбита. Пепел рассыпан по полу.

Ассунта наклоняется, собирая обломки урны.

Серафина зажигает свечку перед Мадонной.

Ассунта. Пепла нет.

Серафина. Куда исчез пепел?

Ассунта. Ветер унес его. (Передает ей обломки урны.)

Серафина нежно перебирает их и ставит у ног Мадонны.

Серафина. Человек уходит и оставляет после себя лишь горсть пепла. Ни одна женщина не может его удержать. Ветер должен его унести.

Доносится голос Альваро.

Соседки, слыша голос Альваро, смеются.

Пеппина. Серафина делла Роза!

Джузефина. Баронесса!

Пеппина. На шоссе мужчина без рубашки, на груди у него татуировка – роза. Может быть, она заперла рубашку, чтобы он не мог пойти в школу?

Соседки глупо хохочут. Ассунта прикрывает ставни в гостиной. Серафина достает пакет с мужской рубашкой.

Серафина. Минуту! (Выскакивает на крыльцо, размахивая рубашкой над головой.)

Соседки выхватывают рубашку и перебрасывают ее друг другу. Затем толпой они покидают двор, напоминая стаю крикливых птиц. Нежно звучит музыка, ее звуки слышны до падения занавеса. Ассунта выходит на крыльцо, предлагая Серафине стакан вина.

Ассунта. Stai traquilla. Успокойся.

Серафина. Я скажу тебе такое, что ты не поверишь.

Ассунта (с ласковым юмором). Меня удивить невозможно.

Серафина. Я почувствовала вновь на груди жар розы. Я знаю, что это значит… Я зачала. (Прикасается губами к стакану вина.) В моем теле вновь – две жизни. Вновь! Две жизни! Две!

Голос Альваро доносится все ближе, и Серафина медленно идет к нему.

Ассунта. Куда ты, Серафина?

Серафина (Альваро). Иду, иду, любимый!

Она все быстрее идет по шоссе, по направлению к Альваро, и занавес медленно падает под звуки мелодии, переходящей в нежнейшее глиссандо по мере ее приближения к нему.

Сноски

1

Особая, «нью-орлеанская», манера исполнения на рояле музыки в стиле «блюз».

2

Не за что (исп.).

3

Мексиканские лепешки из кукурузы, с мясом и перцем.

4

Радость жизни (фр.).

5

Я – дама с камелиями! А вы… Арман! (фр.)

6

Не хотите ли переспать со мной? Не понимаете? Какая досада! (фр.)

7

Известный американский политический деятель фашистского толка, убитый в 1934 году, когда он был губернатором штата Луизиана.

8

«Кукурузная лепешка, кукурузная лепешка, кукурузная лепешка без соли» (исп.).

9

Цветы. Цветочки. Цветы для умерших. Цветочки. Цветочки… (исп.)

10

Венки для умерших… (исп.)

11

Вот не везет! (исп.)

12

Презрительное прозвище мексиканцев в США.

13

Матерь Божья! Скверное дело, очень скверное! (исп.)

Content

Теннесси Уильямс
Трамвай «Желание» (сборник)

Трамвай «Желание»

Действующие лица

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Татуированная роза Драма в трех действиях

Действующие лица (в порядке появления)

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Сноски