Франц Верфель

Песнь Бернадетте. Черная месса

© А. Я. Кантор, перевод, 2005, 2023

© Е. Е. Михелевич (наследники), перевод, 1997

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Мадонна с воронами

Ноябрь. Вознес калека-бук

Нагую скрюченную ногу.

Столб в скуке пялится вокруг.

Куст, побираясь, никнет к стогу,

И ветер на взбешенный луг

Бродягу-чучело кидает.

Плетется мать через дорогу.

Младенец мерзнет, голодает.

На камне отдыхает мать.

Ноябрь сереет тусклооко.

Ребенок хнычет, хочет спать.

Как никогда ей одиноко.

Уж лучше б снег сокрыл глубоко

Весь мир от края и до края.

Вдруг слышит крыльев ржавый рокот —

Летят вороны черной стаей.

В лицо Марии дробью бьет

Вороний грай. Птиц этих прорва

Ни крошки в клювах не несет,

И колосок в полях не сорван.

Мир сроду не был так обобран.

Вороны безнадежно бродят

По листьям, – ветром лес оборван, —

Марии пищи не находят.

Ноябрь не был ледяным,

А ночь – любовью так бедна,

Как темень, что крадется к ним.

Мрак из канав и ям, со дна

Ползет, а воронье все реет.

Марии страшно, но она

Дитя своим дыханьем греет.

1935

Песнь Бернадетте

Памяти моей падчерицы Манон

Предисловие автора

В конце июня 1940 года, после падения Франции, мы, спасаясь бегством, покинули наше тогдашнее местопребывание на юге страны и добрались до Лурда. Мы, то есть моя жена и я, еще надеялись, что успеем в последний момент перебраться через испанскую границу в Португалию. Но, поскольку все до единого консулы отказали нам в выдаче необходимых для этого виз, нам ничего не оставалось, как в ту же ночь, когда немецкие войска заняли пограничный город Андэ, с величайшими трудностями бежать вглубь Франции. Департаменты Пиренеев превратились в сплошной охваченный хаосом военный лагерь. Миллионы участников нового диковинного переселения народов блуждали по дорогам и до отказа заполняли города и деревни: французы, бельгийцы, голландцы, поляки, чехи, австрийцы, немцы, изгнанные из Германии, среди прочих – солдаты разбитых армий. Лишь с величайшим трудом можно было раздобыть скудную пищу и кое-как утолить голод. Кому удавалось заполучить хотя бы стул с мягкой обивкой, чтобы провести на нем ночь, становился объектом зависти. Бесконечными рядами стояли на дорогах автомобили беженцев, набитые домашней утварью, матрацами, кроватями, так как бензина не было вовсе. В По мы услышали от одной местной семьи, что единственное место, где при большом везении еще можно, вероятно, найти убежище, – это Лурд. Поскольку мы находились всего в тридцати километрах от этого знаменитого города, нам посоветовали рискнуть постучаться в его ворота. Мы последовали совету и наконец обрели кров.

Таким образом Провидение привело меня в Лурд, о чудесной истории которого я имел до той поры лишь самое поверхностное представление. Несколько недель мы скрывались в этом городе в Верхних Пиренеях.

Это было страшное время. Но и очень важное для меня, так как я впервые узнал необыкновенную историю девочки Бернадетты Субиру и познакомился с фактами чудесных лурдских исцелений. Однажды, находясь в крайней опасности, я дал обет. Если мне удастся выбраться из этой отчаянной ситуации и достигнуть спасительных берегов Америки – так поклялся я сам себе, – первая работа, за которую я возьмусь, будет песнь Бернадетте, которую я восславлю, насколько это будет в моих силах.

Эта книга есть исполнение моего обета. Эпическая песнь в нашу эпоху неизбежно должна была воплотиться в форме романа. «Песнь Бернадетте» – роман, но не вымысел. Ввиду характера описанных событий недоверчивый читатель с большим правом, чем при чтении других исторических сочинений, задаст вопрос: «Что здесь правда? Что придумано?»

Я отвечаю: все знаменательные события, которые описаны в этой книге, произошли в действительности. Поскольку нас отделяет от их начала не более восьмидесяти лет, они не теряются во мгле истории и их правдивость подтверждена достоверными свидетельствами как друзей и врагов, так и множества беспристрастных наблюдателей. Мой рассказ ничего к этой правде не прибавляет и ничего в ней не изменяет.

Правом на поэтическую вольность я пользовался только там, где художественное творение требовало некоторого хронологического сжатия и где необходимо было высечь из материала живую искру.

Я осмелился пропеть хвалебную песнь Бернадетте, хотя я не католик; более того, я еврей. Отвагу для этого мне дал гораздо более ранний и куда более неосознанный обет. Уже в ту пору, когда я сочинял свои первые стихи, я поклялся себе всегда и везде прославлять своими творениями божественную тайну и человеческую святость – вопреки нашему времени, которое с насмешкой, злобой и равнодушием отворачивается от этих величайших ценностей нашей жизни.

Лос-Анджелес, май 1941

Франц Верфель

Часть первая

Вторичное пробуждение 11 февраля 1858 года

Глава первая

В Кашо[1]

Франсуа Субиру поднимается в темноте. Ровно шесть. Серебряных часов, свадебного подарка умной свояченицы Бернарды Кастеро, у него давно нет. Залоговая квитанция городского ломбарда на эти часы и на некоторые другие убогие ценности истекла уже прошлой осенью. Но Субиру знает, что сейчас ровно шесть, хотя колокола городской церкви Святого Петра еще не звонили к утренней мессе. У бедняков часы в голове. Они знают время, даже не глядя на циферблат и не слыша боя часов. Бедняки вечно боятся опоздать.

Субиру нащупывает деревянные башмаки, но не надевает их, а берет в руки, чтобы не производить шума. Он стоит босой на ледяном каменном полу и слушает дыхание своей спящей семьи, эту удивительную музыку, от которой у него сжимается сердце. Шесть человек спят в этом помещении. Он и его Луиза еще сохранили свою прекрасную свадебную кровать, свидетельницу их радостного начала. Старшие девочки, Бернадетта и Мария, делят на двоих неудобное жесткое ложе. А младших, Жана Мари и Жюстена, мать укладывает на соломенном тюфяке, который на день убирают.

Франсуа Субиру, все еще не трогаясь с места, бросает взгляд на камин. Это, собственно, даже не камин, просто примитивный очаг, который владелец этой «роскошной квартиры» Андре Сажу сам соорудил для своих жильцов. В очаге под золой еще тлеют и потрескивают несколько веток, слишком сырых и потому не сгоревших дотла. Время от времени вспыхивает слабый огонек. Но у Франсуа недостает энергии подойти и раздуть пламя. Он переводит взгляд на окна, за которыми начинает сереть. Его глубокое недовольство жизнью переходит в гневную горечь. С губ готово слететь проклятие. Субиру – странный человек. Больше, чем убогость комнаты, его раздражают два зарешеченных окна, одно побольше, другое поменьше, два мерзостно косящих глаза, глядящих на узкий, грязный двор кашо, где благоухают отбросы со всей округи. В конце концов, он ведь не какой-нибудь бродяга или старьевщик, он честный мельник, бывший владелец мельницы, в сущности, не хуже, чем господин де Лафит со своей лесопилкой.

Его мельница в Боли под Шато-Фор была просто замечательная. Мельница Эскобе в Арсизак-лез-Англь тоже была недурна. Даже старая мельница в Бандо, хоть она и не стяжала такую славу, как две первые, свое дело делала. Разве он, честный мельник Субиру, виноват в том, что ручей Лапака, на котором стояла мельница, с годами обмелел, что цены на зерно поднялись, а безработица все растет? В этом виноват Господь Бог, император, префект, черт знает кто, только не он, честный Франсуа Субиру, хоть он и позволяет себе иногда пропустить стаканчик или перекинуться в трактире в картишки. Но виноват Субиру в этом или не виноват, – что толку, жить приходится в кашо. Кашо на улице Пти-Фоссе – не жилой дом, это бывшее место заключения, городская тюрьма. Стены здесь сочатся сыростью. Щели затянуты плесенью. Все дерево коробится. Хлеб мгновенно покрывается белым налетом. Летом здесь жара, а зимой мороз. Поэтому несколько лет назад мэр Лакаде распорядился кашо закрыть, а преступников и бродяг перевести в караульное помещение внутри городских ворот Бау, исключительно для того, чтобы создать им более сносные условия. Предполагается, что для семьи Субиру условия в кашо достаточно хороши. Как бы не так, думает бывший мельник. Бернадетта опять хрипела и хлюпала носом. И тут Субиру вдруг становится так себя жалко, что он принимает решение опять забраться в постель и еще поспать.

Но до такой трусливой сдачи позиций дело не доходит, так как просыпается и встает матушка Субиру. Это женщина лет тридцати пяти – тридцати шести, выглядящая на все пятьдесят. Она тотчас наклоняется над огнем, раздувает искры, ворошит дымящуюся солому, подкладывает щепки и несколько сухих веток и наконец вешает над вновь занявшимся пламенем медный чайник с водой. Субиру величественно и мрачно наблюдает за безмолвными хлопотами жены. Он тоже не произносит ни слова. День начинается, обычный день со своими тяготами и разочарованиями. Такой же, как был вчера, такой же, как будет завтра. Наконец-то зазвонили колокола городской церкви. От этого дня уже никуда не деться.

У Франсуа Субиру одно-единственное желание: влить в свой пустой желудок обжигающий глоток водки. Но бутылку забористой настойки «Чертова травка» матушка Субиру держит под замком. Высказать вслух свое желание он не решается, так как «Чертова травка» – вечный предмет споров между супругами. Франсуа еще немного медлит и наконец влезает в башмаки.

– Я уже выхожу, Луиза, – тихонько бормочет он.

– У тебя есть на примете что-нибудь определенное? – спрашивает жена.

– Да, конечно, кое-что есть, – глухо отвечает он.

Этот диалог повторяется ежедневно. Достоинство не позволяет Субиру признаться самому себе и открыть жене всю безрадостную правду их положения. Женщина с надеждой делает шаг от очага.

– Наверное, у Лафита? На лесопилке?

– Как бы не так, у Лафита! – насмехается он. – Кто говорит о Лафите? Но знаешь, я поговорю с Мезонгросом и с Казенавом, почтмейстером…

– Мезонгрос, Казенав… – Женщина разочарованно повторяет эти имена и возвращается к своим делам.

Франсуа нахлобучивает на голову берет. Его движения медленны и неуверенны. Внезапно жена вновь поворачивается к нему.

– Я вот о чем подумала, Субиру. Нам надо отослать из дому Бернадетту, – шепчет она.

– Что значит «отослать из дому»?

Субиру только что отодвинул тяжелый дверной засов. Ведь это же дверь тюрьмы. Каждый раз, когда он отодвигает этот засов, ему вспоминается самое скверное время в его жизни: когда он целый месяц сидел без вины в следственной тюрьме. Его рука бессильно падает. Он слышит шепот жены:

– Я думаю, ее можно отправить к тете Бернарде. Или, еще лучше, в деревню, в Бартрес. Я уверена, Лагесы снова захотят ее взять. Там у нее будет свежий воздух, козье молоко, хлеб с медом, к тому же она так любит деревню, а немножко работы ей не повредит…

Франсуа Субиру чувствует, как его вновь охватывает горечь. Он понимает резоны Луизы, но душа его протестует. У Франсуа слабость к громким словам и гордым жестам. Вероятно, среди предков Субиру были испанцы.

– Значит, я и вправду нищий! – в отчаянии восклицает он. – Мои дети голодают. Я вынужден отсылать их к чужим людям…

– Опомнись, Субиру, – прерывает его жена, так как он говорит слишком громко. Она смотрит на него, стоящего с опущенной головой, такого отчаявшегося, но полного достоинства и такого слабовольного. Затем поворачивается к шкафу, достает бутылку и наливает ему рюмку.

– Неплохая мысль, – говорит он смущенно, глотая обжигающее зелье. Душа его жаждет повторения. Но он пересиливает себя и уходит. На кровати, где спят сестры, лежит Бернадетта, старшая, с широко открытыми спокойными темными глазами.

Глава вторая

Массабьель, дурное место

Улица Пти-Фоссе – одна из тех узких улочек, что со всех сторон обегают Лурд, старинную, расположенную на горе крепость. Улица поднимается извивами, пока не выводит на главную городскую площадь Маркадаль. Рассвело. Однако уже в нескольких шагах совсем ничего не видно. Небо низко нависает над головой. Густая пелена дождя и крупного снега – снежинки больно ударяют Субиру в лицо. Мир вокруг пуст и равнодушен. Лишь звуки горнов драгунского эскадрона из крепости и из Немурской казармы звонкими сигналами побудки прерывают безмолвие. Хотя здесь, внизу, в долине Гав-де-По, снег уже тает, ледяная стужа пробирает до костей. Это дыхание Пиренеев, притаившихся за облаками, пронизывающее послание тесно сгрудившихся ледяных вершин, от Пик-дю-Миди до зловещего демона Виньмаля, там, между Францией и Испанией.

Руки у Субиру покраснели и окоченели, небритые щеки мокры от дождя и снега, глаза болят. Однако он долго мнется в нерешительности перед булочной Мезонгроса, прежде чем войти внутрь. Он знает заранее: все напрасно. Правда, в прошлый карнавал Мезонгрос нанимал его время от времени и использовал как разносчика. На Масленицу различные братства и корпорации устраивают свои праздники. К примеру, большой бал портновского цеха, почитающего святую Лючию. Бал обычно проходит в гостинице почтовой станции, и фирма Мезонгроса поставляет туда весь свой товар, начиная от хлеба и кончая кремовыми тортами и пышками. Именно тогда Субиру заработал солидную сумму в сто су, да еще принес детям полный кулек всяческих гостинцев.

Он собирается с духом. Входит в лавку. Добрый материнский запах свежего хлеба обволакивает его, одурманивает все его чувства. Толстый булочник, прикрыв живот белым фартуком, стоит посреди лавки и громко командует двумя подмастерьями, которые, обливаясь потом, таскают из печи черные противни с пышными булочками.

– Может, я вам сегодня в чем пособлю, месье Мезонгрос? – спрашивает Субиру, стараясь говорить как можно непринужденнее. При этом его рука привычно залезает в открытый мешок, и опытные пальцы, пальцы мельника, с наслаждением перетирают и пробуют на ощупь муку. Толстяк не удостаивает его даже взглядом. Голос у Мезонгроса сиплый, как у всех зобастых.

– Что у нас сегодня за день, старина? – брезгливо сипит булочник.

– С вашего дозволения, четверг, месье…

– Сколько же дней осталось до «Пепельной» среды? – продолжает допытываться Мезонгрос тоном учителя, ставящего ученику ловушку.

– Еще шесть дней, месье, – нерешительно отвечает мельник.

– Именно так! – торжествует Мезонгрос, словно он выиграл пари. – Шесть дней, и конец этому дурацкому карнавалу. А корпорации так и так заказывают теперь не у меня, а у Руи. Старое доброе время накрылось окончательно. Нынче им подавай не булочника, а кондитера. И коли так обстоят дела во время карнавала, можно себе представить, что принесет нам Великий пост. Нынче же вышвырну за дверь одного из этих бездельников…

Франсуа Субиру мучительно размышляет. Не попросить ли ему сейчас у булочника хлеба? Но он не в силах выговорить просьбу. Не хватает храбрости. «Даже в попрошайки и то не гожусь»… – проносится у него в голове. Словно недовольный покупатель, он поправляет берет и молча покидает лавку.

Чтобы попасть на почтовую станцию, ему нужно пересечь площадь. Казенав собственной персоной уже стоит посреди двора в окружении своих карет и упряжек. Бывший сержант тыловой части в По, он привык вставать спозаранку. Служил он, правда, давным-давно, еще при жирном Луи-Филиппе. Но Казенав очень любит, когда к нему обращаются по-военному, да еще задним числом повышают его в чине. Во всякое время дня он носит высокие сапоги, начищенные до блеска, и кавалерийский хлыст, которым лихо хлещет по своим голенищам. На багровом лице с сизым отливом выделяются закрученные, густо нафабренные императорские усы. По одному этому можно догадаться, что Казенав – убежденный бонапартист, под каковым понятием он разумеет некий партийный символ веры, в котором слова «Франция» и «слава» постоянно сочетаются со словом «прогресс». С тех пор как построили железнодорожную ветку от Тулузы через Тарб и По на Биарриц – причина в том, что император и особенно императрица Евгения регулярно посещают Биарриц, – дела у содержателя почтовой станции в Лурде пошли еще лучше прежнего. Любой путешественник или пациент, желающий посетить один из пиренейских курортов, непременно вынужден останавливаться у Казенава. В его руках сосредоточены все возможности, за большую или меньшую плату, с удобствами или без оных, доставить всех жаждущих отдыха в Аржелес, Котре, Гаварни, Люшон. Сейчас, конечно, до начала сезона еще далеко. Какими приманками его удлинить и как увеличить число приезжих – эти вопросы являются предметом постоянной дискуссии между Казенавом и честолюбивым лурдским мэром Адольфом Лакаде.

Субиру в свои юные годы две недели прослужил в армии, большего от него не требовалось. Сейчас он изображает, насколько это возможно, солдатскую выправку и строевым шагом подходит к Казенаву.

– Доброе утро, господин почтмейстер! Не найдется ли у вас для меня работенки?

Казенав важно надувает щеки и презрительно фыркает:

– А, это опять ты, Субиру? Когда уж, наконец, твои дела наладятся, черт побери? Каждый должен делать свою работу. Никому ничего на блюдечке не подносят…

– Господь немилостив ко мне, месье… Вот уж сколько лет, как счастье меня покинуло…

– Наше счастье, может, и зависит от Господа Бога, мой друг, но в нашем несчастье, это уж точно, всегда виноваты мы сами…

Свист хлыста громко подтверждает эту истину. Субиру опускает глаза.

– Мои дети уж точно в этом несчастье не виноваты.

Казенав отдает громкий приказ конюху Дутрелу. Субиру вытягивается перед ним, делая последнюю попытку.

– Может, все-таки что-нибудь найдется… господин капитан…

Казенав становится благосклоннее.

– Я всегда охотно помогу старому вояке… Но сегодня правда ничего нет…

Тело мельника на глазах тяжелеет. Он медленно поворачивается к воротам. Но тут Казенав его останавливает:

– Погоди, любезный! В конце концов, двадцать су ты можешь заработать. Работа, конечно, не слишком чистая. Старшая милосердная сестра из больницы требует, чтобы вывезли за город и сожгли больничный мусор. Использованные бинты, послеоперационную корпию, белье с заразных больных и тому подобное. Если желаешь, запряги гнедого в маленькую тележку… Двадцать су!

– А вы не могли бы заплатить тридцать, господин капитан?

Казенав не удостаивает его ответом.

Субиру действует согласно указаниям. Запрягает дряхлого гнедого, худшего коня в конюшне, в небольшую тележку. И вот уже тележка трясется по камням и ухабам на пути в больницу, в которой трудятся сестры из монастыря Святой Жильдарды Неверской, в то время как другие монахини той же обители преподают в здешней школе для девочек. Больничный привратник уже выставил три ящика с отбросами. Они не тяжелы, но от них, как от чумы, разит нищетой всякой плоти. Мужчины грузят ящики на тележку.

– Будь поосторожнее, Субиру! – предостерегает привратник, крупный авторитет в области медицины. – В этом дерьме бездна всякой заразы. Отвези его подальше, к пещере Массабьель, сожги, а золу выбрось в реку!

Дождь и снегопад прекратились. Тележка громыхает по скверной мостовой. Больница Неверских сестер находится у северного въезда в город, там, где пересекаются дороги из По и Тарба. Субиру приходится притормаживать на спуске по крутой улице Басс, чтобы выехать из Лурда через западные ворота Бау. Только переехав Старый мост, еще римской постройки, он может немного разжать онемевшую руку с вожжами. Он дает гнедому самостоятельно брести по дороге. Гав делает здесь крутой поворот. Древний горный поток возмущенно шумит на тысячу голосов, словно этот почти прямоугольный поворот причиняет ему невероятную муку. На пути разгневанной реки повсюду встают гигантские гранитные глыбы. Субиру не прислушивается к шуму Гава. «Почтмейстер не сказал мне „нет“, – размышляет бывший мельник, – он наверняка заплатит мне тридцать. На восемь су куплю четыре хлеба, но не у Мезонгроса, клянусь честью, не у Мезонгроса. Полфунта овечьего сыра, это сытно; вместе с хлебом это будет четырнадцать су. Прибавим два литра вина, уже двадцать четыре су. Еще бы куска два сахара, подсластить вино детям, сахар укрепляет силы… А всего лучше отдам тридцать су Луизе. Тогда мне не надо будет все это распределять. Пусть сама решает. Себе не возьму ни единого су. Клянусь всеми святыми…»

Несмотря на перспективу получить тридцать су – можно сказать, подарок Небес, – на душе у Субиру становится все мрачнее. Голод подступает к нему в виде тошноты, еще усиливающейся от мерзкого запаха поклажи. Дорога огибает владения господина де Лафита, известного лурдского богача, который, прежде чем счастье вознесло его на недосягаемую высоту, начинал, как и Субиру, простым мельником. Его обширное имение расположено на так называемом острове Шале, образуемом изгибом Гава и ручьем Сави, который впадает в реку за скалой Массабьель. Владения Лафита включают в себя господский дом в стиле короля Генриха IV, со множеством башенок и эркеров, парк, просторные лужайки и весьма внушительную лесопилку. В Лурде ее с почтением называют «фабрикой». Лесопилка построена с размахом, великолепная плотина собирает всю силу ленивого мельничного ручья и дает неожиданно много энергии. На этом ручье стоит и маленькая старая мельница. Сидя на козлах, Субиру уже отчетливо ее видит. Мельница принадлежит Антуану Николо и его матери. Субиру отчаянно завидует Николо, в сто раз больше, чем богачу Лафиту с его замком, фабрикой и роскошными каретами. Слишком большое богатство зависти не вызывает. Но с Николо он бы мог потягаться. Разве он хуже этого Николо? Он определенно лучше: старше, опытнее, это уж точно. Но непостижимые Небеса распорядились по-своему: тот, кто лучше, сидит на мели, а кто хуже, спокойно посиживает на пороге мельницы Сави и следит за равномерным вращением мельничного колеса. Субиру с такой силой хлестнул гнедого по костлявому крупу, что тот невольно подпрыгнул и перешел на рысь. Дорога теряется в бурых вересковых зарослях. Серебристые тополя господина де Лафита остались позади. Остров Шале становится все пустыннее. На этой его стороне растут только дикий самшит и несколько кустов орешника. Полосы ольшаника, окаймляющие Гав справа, а ручей Сави – слева, бегут друг другу навстречу.

На левом берегу как реки, так и ручья вздымается скалистый склон. Это не слишком высокая гора с приземистым каменным гребнем, в просторечье ее называют Трущобной или Трухлявой. Дело в том, что в ее скалистой толще природа выдолбила несколько пещер, или, выражаясь поблагороднее, гротов. Самый большой из них, грот Массабьель, находится сейчас прямо перед глазами Субиру. Это углубление в известковом обрыве, шириной примерно в двадцать шагов и глубиной в двенадцать, формой оно напоминает жерло хлебопекарной печи. Пустая сырая дыра, засыпанная галькой и речным мусором – весной ее регулярно заливают воды Гава, – зрелище безотрадное. Среди галечника кое-где пробиваются чахлые побеги папоротника и мать-и-мачехи. На половине высоты грота, на скалистой стене чудом прицепился и растет единственный тощий куст дикой розы, как бы обрамляющий отверстие в форме вытянутого овала или остроконечной готической арки, словно это вход в соседнюю каменную пещеру. Можно вообразить, что этот узкий овальный вход, или это готическое окно, высекла в незапамятные времена рука древнего строителя. Пещера Массабьель пользуется дурной славой у жителей Лурда и у крестьян окрестных деревень долины Батсюгер. Это определенно дурное место: старухи рассказывают немало ужасающих историй, якобы произошедших в этой пещере, и уверяют, что там «нечисто». Когда рыбаков, пастухов или тех, кто собирает хворост в общинном лесу Сайе, находящемся поблизости, застигает гроза и им приходится искать здесь убежища, они всякий раз осеняют себя крестом.

Франсуа Субиру – не старая баба, он мужчина, закаленный жизнью, и его не слишком пугают страшные истории о духах и привидениях. Он останавливает повозку на узком перешейке между Гавом и ручьем Сави. Слезает с козел и размышляет, как бы ему побыстрее управиться со своей работой. Может, имеет смысл перетащить повозку через мелкий ручей и сжечь больничные отбросы внутри грота, где огонь разгорится легче, чем на воздухе. Субиру медлит. Перетаскивая ветхую повозку по острым камням на дне ручья, ее легко повредить, а то и сломать.

Франсуа никогда ничего не решает быстро. Он стоит и чешет в затылке, покуда до его слуха не доносится глухое хрюканье и заглушающие его грубые возгласы. Это свинопас Лерис со своим стадом. Свинопас выбегает на противоположный берег ручья, а его черные свиньи блаженно возятся в небольшом болотце между общинным лесом и гротом Массабьель. Лерис – тоже человек, немилосердно побитый жизнью. Субиру в какой-то мере презирает его и смотрит на него свысока. Во-первых, Лерис – кретин; во-вторых, у него так называемая волчья пасть и он лает и воет, когда пытается говорить; в-третьих, он пасет свиней, что прошедший обучение мельник считает едва ли не самым презренным делом на свете. Лерис – низкорослый приземистый детина с непомерно большой рыжей головой и раздутым зобом. С головы до ног он закутан в овечьи шкуры – это делает его похожим на туго перевязанный пакет. (Директор школы Кларан считает, что древний житель Пиренеев внешне был в точности подобен Лерису.) Лерис подает взволнованные знаки Субиру. Свинопас всегда взволнован, как все горемыки, которые из-за расстройства речи лишь с трудом добиваются понимания. Мельник жестом подзывает его к себе. Лерис быстрыми шагами переходит ручей, как бы не замечая под ногами воды. Мохнатая собака бежит за ним, не менее взволнованная, чем ее хозяин.

– Эй, Лерис! – окликает его Субиру. – Можешь мне помочь?

Лерис – добродушное существо, предел его честолюбия – всюду, где только возможно, доказывать свою полезность. Мощными руками он снимает с тележки один ящик за другим и, по приказу Субиру, несет их на самый узкий конец перешейка, где вываливает содержимое на землю. Образуется зловонная пирамида из окровавленной ваты, гнойных бинтов и грязных тряпок. Мельник, привыкший к чистой работе и подверженный тошноте, зажигает трубку, чтобы запахом табака заглушить зловоние. Ему кажется, что он различает среди отбросов невероятные вещи, например отрезанный человеческий палец. Он быстро сует Лерису коробок с серными спичками, чтобы тот поскорее поджег кучу. Тем временем страшно похолодало. Не чувствуется ни малейшего дуновения ветра. Зловонный мусор воспламеняется мгновенно. Пастух и собака радостно пляшут вокруг диковинного жертвенного костра, дым от которого, благосклонно принимаемый Небом, поднимается вертикально вверх.

Субиру между тем присел на камень и молча наблюдает за происходящим. Вскоре добродушный свинопас подсаживается к нему. Лерис достает из своей сумки ржаной хлеб и кусок сала. Отрезает от того и другого равные порции. Издавая нечленораздельные звуки, сует Субиру его долю. Голодный мельник жадно вонзает зубы в пряную еду, первую за сегодняшний день. Но он быстро приходит в чувство и начинает жевать медленно и задумчиво, как и полагается почтенному мельнику, сознающему свое неизмеримое превосходство над деревенским кретином и свинопасом. Не отводя глаз от огня, молниеносно пожирающего свою пищу, мельник бормочет:

– Была бы здесь еще и лопата…

Услышав эти слова, услужливый Лерис срывается с места, мчится через ручей и приносит из грота две лопаты. Их, видно, оставили там рабочие, строившие дамбу для защиты от весенних разливов Гава. Тем временем огонь превратил мерзостные остатки страданий плоти в кучку золы. Мужчинам не составляет особого труда поднять на лопаты золу и обугленные останки невесть чего и сбросить все в Гав, который с присущим ему холерическим темпераментом повлечет этот дар в реку Адур и дальше, в океан.

Еще нет и одиннадцати, когда Франсуа Субиру, уже не с таким пустым желудком и не с такой безнадежностью в душе, предстает перед Казенавом.

После длительной торговли и многократного обращения «господин капитан» он наконец держит в руке двадцать пять су. На углу улицы Пти-Фоссе он еще полон решимости отдать весь заработок Луизе. Но уже перед кабачком папаши Бабу его начинает одолевать искуситель, которому, учитывая все тяготы сегодняшнего утра, он способен оказать лишь слабое сопротивление. Двадцать су, кругленькая серебряная монетка, – вот уговорная плата за его работу. Пять медных монеток покрупнее составляют выторгованную надбавку. Где сказано, что честный отец семейства, который, как никто, настрадался в эту холодину, трудясь для своей семьи, не может истратить пять су, эти «бешеные деньги», на себя самого? За стаканчик своего крепчайшего самогона «Чертова травка» папаша Бабу больше двух су и не возьмет. Мельник находит, что это сходная цена. У папаши Бабу он задерживается не дольше, чем требуется, чтобы осушить один-единственный стаканчик.

В кашо ему в нос ударяют приятные испарения, вырывающиеся из кастрюли. Хвала Богу, это не «миллок», их обычная похлебка, и не кукурузная каша! Мамаша Субиру готовит луковый суп. «Этих женщин не так-то легко одолеть, – думает он. – Всегда они как-то выкручиваются. Кто знает, возможно, им помогают четки, которые они постоянно таскают в кармане передника». Субиру сначала долго слоняется по комнате и занимается разными пустяками, прежде чем вытаскивает и отдает жене серебряную монету, небрежно, будто это всего лишь жалкий аванс, за которым завтра должны последовать луидоры.

– Ты молодчина, Субиру, – говорит она с признательностью, за которой скрывается сострадание, и Субиру тоже убежден, что он именно таков, что сегодня он и впрямь молодец. Затем жена ставит перед ним тарелку лукового супа. Он, как всегда, хлебает его серьезно и задумчиво.

– Где дети? – спрашивает он, закончив еду.

– Девочки скоро придут из школы, а Жюстен и Жан Мари играют на улице…

– Малышам не следует играть на улице, – неодобрительно замечает бывший мельник с чувством сословной гордости. Поскольку Луиза не склонна сейчас затевать спор, Субиру поднимается из-за стола и громко зевает. – Я здорово промерз сегодня, пожалуй, мне лучше прилечь, – говорит он, сладко потягиваясь. – Как-никак заслужил…

Луиза Субиру откидывает одеяло. Франсуа сбрасывает башмаки, ныряет в постель и натягивает одеяло до подбородка. Даже если ты беден как церковная крыса и судьба к тебе чертовски несправедлива, жизнь дарует порой свои маленькие радости, особенно после исполненного долга. Субиру ощущает приятное тепло, сытость и все большее довольство собой, отчего очень скоро погружается в сон.

Глава третья

Бернадетта ничего не знает о святой троице

За учительским столом сидит сестра Мария Тереза Возу, одна из тех монахинь Неверской обители, которые трудятся в больнице и в примыкающей к ней лурдской школе для девочек. Сестра Мария Тереза достаточно молода, и ее вполне можно было бы назвать красивой, если бы только не слишком тонкие губы и не слишком глубоко посаженные блекло-голубые глаза. Бледность ее лица под белоснежными крыльями чепца переходит чуть ли не в болезненную желтизну. Руки с длинными пальцами выдают благородное происхождение. Но если вглядеться пристальнее, можно заметить, как покраснели и набухли эти благородные руки. Судя по беспощадным признакам строгости жизни и умерщвления плоти, сестра Возу несомненно являет собой образ средневековой святой. Преподаватель катехизиса аббат Помьян, тонкий насмешник, говорит о ней так: «Добрая сестра Мария Тереза скорее Христова воительница, нежели Христова невеста». Он знает классную наставницу Возу довольно хорошо, так как она придана ему в помощь и осуществляет под его руководством религиозное обучение девочек. (Забота о людских душах постоянно вынуждает аббата Помьяна посещать окрестные деревни и ярмарки, так что нередко его не бывает в Лурде целыми днями. Он сам называет себя по этой причине «коммивояжером Господа». Его начальник, декан Перамаль, терпеть не может подобных острот.) Итак, под надзором Помьяна Мария Тереза Возу готовит девочек к первому причастию, что должно состояться весной.

Перед учительницей стоит девочка. Она довольно мала для своих лет. Ее круглое лицо кажется совершенно детским, тогда как худенькое тело уже обнаруживает все признаки раннего созревания, свойственного южанкам. На девочке простое затрапезное платьишко, какое носят маленькие крестьянки. На ногах деревянные башмаки. Впрочем, все дети, и не только дети, обуты здесь в такие башмаки, за исключением немногих, принадлежащих к так называемым высшим слоям общества. Карие глаза девочки спокойно встречают взгляд наставницы. Ее собственный взгляд свободен, отрешен, почти апатичен. Что-то в этом взгляде выводит сестру Марию Терезу из равновесия.

– Ты действительно ничего не знаешь о Святой Троице, дитя мое?

Девочка, все еще не отводя глаз от учительницы, отвечает ей звонким голоском, естественно и непринужденно:

– Нет, мадемуазель, я ничего об этом не знаю…

– И ты никогда ничего об этом не слышала?

Девочка долго думает, прежде чем ответить:

– Возможно, я что-то слышала…

Монахиня резко захлопывает книгу. Ее лицо выражает неподдельное страдание.

– Не знаю, дитя мое, счесть ли тебя дерзкой, равнодушной или просто глупой…

Не опуская головы, Бернадетта поясняет таким тоном, словно речь идет вовсе не о ней:

– Я глупа, мадемуазель… В Бартресе говорили, что моя голова не для ученья…

– Значит, все именно так, как я и опасалась, – вздыхает учительница. – Ты дерзка, Бернадетта Субиру…

Возу нервно прохаживается перед рядами парт. Памятуя о своем долге духовного лица, она обязана подавить в себе гнев и недовольство. В это время восемьдесят или девяносто учениц начинают беспокойно ерзать на скамьях и все громче переговариваться.

– Тише! – командует учительница. – О Господи, кто меня здесь окружает! Вы язычники, вы хуже и невежественнее язычников…

Одна из девочек поднимает руку.

– Ты ведь тоже, кажется, Субиру? – спрашивает монахиня, которая всего три недели назад получила этот класс и еще не все лица связываются у нее с именами.

– Конечно, мадемуазель. Я Мария Субиру. Я только хотела сказать, что Бернадетта… что моя сестра все время болеет…

– Тебя об этом никто не спрашивает, Мария Субиру, – резко выговаривает ей учительница, которой это сестринское заступничество кажется чуть ли не бунтом. Нет, одной христианской кротостью эту орду девчонок из простонародья не обуздаешь. Но Возу умеет поддерживать свой авторитет.

– Так твоя сестра больна? – спрашивает она. – И что у нее за болезнь?

– Болезнь называется «атма» или как-то иначе…

– Ты, верно, хочешь сказать «астма»…

– Точно, мадемуазель, астма! Доктор Дозу так ее и назвал. Бернадетте трудно дышать, а часто…

Мария пытается изобразить, как Бернадетта задыхается. Это вызывает веселый смех всего класса. Учительница жестом прерывает чрезмерное веселье.

– Астма еще никому не была помехой в учебе и благочестии. – Сестра Мария Тереза хмурит брови и строго оглядывает класс. – Кто из вас может ответить на мой вопрос?

Девочка с первой парты быстро встает. У нее буйно вьющиеся черные локоны, горящие честолюбием глаза и поджатые губы.

– Ну, Жанна Абади! – поощрительно кивает учительница. Это имя она произносит чаще всех других. Жанна Абади не упускает случая блеснуть.

– Святая Троица – это просто Господь Бог…

Суровое лицо учительницы изображает улыбку.

– Нет, моя дорогая, все не так просто… Но ты имеешь хоть некоторое понятие…

В этот момент все ученицы встают, почтительно приветствуя вошедшего в класс аббата Помьяна. Молодой священник, один из трех помощников декана Перамаля, полностью оправдывает свое имя: «Помьян» – по-местному «яблочко». Щеки у кюре тугие и румяные, глаза веселые и плутовские.

– Небольшое судебное разбирательство, сестра? – спрашивает аббат, глядя на бедную грешницу, все еще стоящую перед классом.

– К сожалению, должна вам пожаловаться на Бернадетту Субиру, – проясняет ситуацию учительница. – Она не только ничего не знает, но и дерзит.

Бернадетта делает непроизвольное движение головой, как бы желая что-то уточнить. Волосатая рука аббата Помьяна берет ее за подбородок и поворачивает лицо к свету.

– Сколько тебе лет, Бернадетта?

– Сравнялось четырнадцать, – звучит звонкий голос Бернадетты.

– Она самая старшая в классе и самая невежественная, – шепчет сестра Возу капеллану. Он не обращает на это внимания и вновь поворачивается к Бернадетте.

– Ты можешь мне сказать, малышка, в каком году и в какой день ты родилась?

– О да, это я могу сказать, господин аббат. Я родилась седьмого января тысяча восемьсот сорок четвертого года…

– Вот видишь, Бернадетта. Ты вовсе не так глупа и можешь отвечать вполне разумно. Знаешь ли ты, на какую октаву[2] приходится твой день рождения, или, чтобы было понятнее, какой праздник мы празднуем накануне дня твоего рождения? Помнишь? Ведь это было не так давно…

Бернадетта смотрит на капеллана все тем же взглядом, в котором странно сочетаются твердость и апатия и который так разгневал перед тем сестру Марию Терезу.

– Нет, этого я не помню, – отвечает она, не опуская глаз.

– Ничего страшного, – улыбается капеллан. – Тогда я сам скажу это тебе и всем остальным. Шестого января мы празднуем Богоявление. В этот день три царя из восточных стран, они же три волхва, пришли в вифлеемский хлев, где родился младенец Христос, и принесли ему чудесные дары: золото, пурпур и благовония. Ты видела в церкви ясли, Бернадетта? Там есть и три царя.

Лицо Бернадетты Субиру оживляется. Щеки покрываются легким румянцем.

– Да, ясли я видела, – восторженно кивает она. – И все эти красивые фигурки, совсем как живые: Святое семейство, и вола, и осла, и трех царей с маленькими коронами и золотыми жезлами, конечно, я их всех видела… – Большие глаза девочки становятся золотистыми, их преображает мощь образов, которые она в себе вызывает.

– Таким образом, мы кое-что знаем о трех царях, или, иначе, о трех святых волхвах… Запомни это, Бернадетта, и будь внимательнее, ты ведь уже не маленькая. – Аббат Помьян хитро подмигивает учительнице, он преподал ей урок истинной педагогики. Затем обращается к классу: – Седьмое января, дети, важная дата в истории Франции. В этот день родился некто спасший отечество от величайшего позора. Это случилось четыреста сорок шесть лет тому назад. Подумайте, прежде чем ответить, кто это.

В ту же секунду звучит чей-то торжествующий голос:

– Император Наполеон Бонапарт!

Сестра Мария Тереза прижимает руки к животу, как будто ее пронзает внезапная колика. Несколько девочек не упускают случая разразиться диким хохотом. Аббат сохраняет шутливую серьезность.

– Нет, мои дорогие, император Наполеон Бонапарт родился позже, много позже…

Помьян идет к доске и пишет большими красивыми буквами, как в букваре, поскольку многие девочки еще не вполне овладели азами чтения и письма:

«Жанна д’Арк, Орлеанская дева, родилась 7 января 1412 года в деревне Домреми».

Когда хор школьниц начинает глухо и разноголосо расшифровывать эту надпись, наконец-то звенит звонок. Одиннадцать часов. Бернадетта Субиру все еще стоит перед рядами парт, одна в пустом пространстве, где нужно отвечать. Мария Тереза Возу выходит из-за стола и становится прямо перед ней. Ее гордое лицо в бледном свете февральского дня выражает истинное страдание.

– Из-за тебя, милая Субиру, мы сегодня ни на шаг не продвинулись в катехизисе, – говорит она тихо, так тихо, что ее может слышать только Бернадетта. – Подумай сама, действительно ли ты этого стоишь…

Глава четвертая

Кафе «Прогресс»

На площади Маркадаль, где в основном и разыгрывается общественная жизнь Лурда, между двумя большими ресторанами приютилось кафе «Французское». Оно находится неподалеку от остановки почтовых карет, от того места, где большой мир вторгается в малый мир пиренейского городка. Только в прошлом году владелец кафе месье Дюран, не посчитавшись ни с какими расходами, решительно обновил свое заведение. Красный плюш, мраморные столики, зеркала, огромная кафельная печь, увенчанная зубцами наподобие римской сторожевой башни. Благодаря этой крепости-печи кафе «Французское» стало самым теплым помещением в городе Лурде. Господин Дюран, однако, не ограничился заботой о тепле, он позаботился и о свете. Он завел у себя современное освещение, последний крик моды. Большие керосиновые лампы под зелеными абажурами, укрепленные на металлических штангах в виде коромысел, свисают с потолка, изливая свой уютный свет на мраморные столики. Владелец кафе убежден, что даже в жадном до новинок Париже, где гоняются за всякими усовершенствованиями, немногие заведения могут похвастаться столь великолепным освещением. В отличие от большинства своих земляков Дюран не склонен к излишней экономии. Если необходимо, он зажигает свет и днем, как, например, сегодня, когда за окнами все застилает сплошная зимняя хмарь. Он заходит и дальше в своей щедрости. Не ограничиваясь светом физическим, стремится распространять свет духовный. Для этой цели на гардеробных крючках висит в специальных рамах множество больших парижских газет, подписная цена которых не отпугнула прогрессивного хозяина кафе. Здесь имеется «Сьекль», «Эр имперьяль», «Журналь де деба», «Ревю де дё Монд», «Пти репюблик». Да, даже «Пти репюблик», этот радикальный листок, направленный против императора и правительства, это в высшей степени вольнодумное издание, за которым, как всем известно, стоит сам сатана от социализма Луи Блан. То, что здесь всегда можно найти и «Лаведан», еженедельную лурдскую газету, разумеется само собой. Редакция заключила с господином Дюраном взаимовыгодное соглашение, согласно которому каждый четверг на столиках кафе должно лежать не менее четырех свежих номеров «Лаведана». Ввиду этих неустанных забот Дюрана о духовных потребностях своих гостей вряд ли кого удивит, что его престижное заведение часто называют кафе «Прогресс».

Приток посетителей достигает своего максимума дважды в день. В одиннадцать часов, в час аперитива, и в четыре часа пополудни, когда закрываются канцелярии суда. Чиновники этого ведомства – завсегдатаи кафе. Французское государство, размещая свои инстанции, действует весьма своеобразно. Так, префектура департамента находится в Тарбе. Казалось бы, в соответствии с этим супрефектура должна находиться во втором по значению городе департамента, то есть в Лурде. Но нет, для ее размещения выбран крошечный городишко Аржелес, где супрефектура, а также приданное ей жандармское управление как бы отъединены от бюрократического круговорота. Причина разъединения столь важных инстанций непостижима. С другой стороны, Лурд оказывается несправедливо обойденным. Посему Лурд делают местопребыванием высшей судебной инстанции департамента, каковая, по логике вещей, должна была бы находиться в Тарбе. Таким образом, господин Дюран имеет честь принимать у себя господина Пуга, председателя высшего земельного суда, а также имперского прокурора Дютура и некоторое число прочих господ: адвокатов, административных чиновников, секретарей суда.

Покуда в зале еще не появился ни один из этих господ. За круглым столиком в углу одиноко сидит месье Гиацинт де Лафит. Это вовсе не упоминавшийся нами известный богач де Лафит, но всего лишь неимущий кузен этого великого человека. Господину Гиацинту из милости отведена комнатка в одной из башен замка, проживать в которой он может в любое время. Семья богача де Лафита часто путешествует. Тем охотнее последнее время использует свое право на убежище господин Гиацинт. Лурд – прекрасное место для человека, страдающего безденежьем, а Париж, который не может отличить подлинного от поддельного, пусть катится к черту! Кто в состоянии работать в Париже? Одни журналисты, проститутки и все те, кто готов прозакладывать собственную душу.

С первого взгляда заметно, что Гиацинт де Лафит – человек незаурядный. Даже одевается он по-особому: он подчеркнуто старомоден. Пышно завязанный галстук вызывает в памяти Альфреда де Мюссе. Зачесанные назад волосы, открывающие высокий лоб, напоминают о Викторе Гюго. Хотя Лафиту еще далеко до сорока, в его шевелюре уже поблескивает благородная седина. Когда-то он был почти дружен с Виктором Гюго: этот гигант однажды, много лет назад, удостоил де Лафита благосклонным замечанием. Дело в том, что де Лафит был на его стороне в битве за драму «Эрнани» в «Комеди Франсез»[3]. Он принадлежал к тем избранным, что носили красные жилеты. Помимо Гюго, давно уже находившегося в изгнании, он был знаком в те годы со стариком Ламартином, молодым Теофилем Готье и многими другими, и он знать ничего не хочет о сегодняшнем пустом и надменном обществе.

Лурд кажется ему подходящим местом, чтобы прильнуть к груди матери-природы и вдалеке от уничижительных оценок парижских салонов и кафе посвятить себя созданию значительного, широкомасштабного творения. Гиацинт де Лафит вынашивает отчаянно смелый план: навсегда и бесповоротно примирить классицизм и романтическую школу, к которой он относит и себя. Беспредельная фантазия и строгая форма – вот его идеал. Он работает над трагедией «Основание Тарба». Сюжет ему подсказал его друг, директор лицея Кларан, усердный собиратель и исследователь местных легенд, ведущий в городской газете колонку «Лорсданские древности». Героиней вышеназванного произведения должна быть эфиопская царица по имени Тарбис, которая воспылала любовью к одному из библейских героев, но была им отвергнута и бежала в далекий пиренейский край, чтобы развеять свою тоску. Она явилась сюда, порвав с мрачными божествами Востока, и впервые соприкоснулась с ясными, человечными богами Запада, коим удалось волшебным образом освободить ее душу от мук. Она становится их жрицей и строит Тарб.

Как явствует из рассказанного, сюжет неплохой, к тому же изобилующий символическими намеками. Лафит пишет чистым александрийским стихом, что является дерзким вызовом шекспировскому стилю Виктора Гюго. Как последователь Расина поэт полон также непреклонной решимости придерживаться единства времени и места. Достойно сожаления лишь то, что в результате более чем двухлетней работы он все еще не продвинулся далее сорокового двустишия. Зато в сегодняшнем номере «Лаведана» напечатана его статья, где он излагает свои творческие принципы касательно литературного стиля. Редакция «Лаведана» долго противилась этой публикации, выдвигая в качестве аргумента: «Такие высокие материи не для наших невежд».

«Лаведан» лежит на столе перед Лафитом. Сегодня этот прогрессивный еженедельник доставили вовремя, что случается не так уж часто. Обычно он выходит на два-три дня позже обозначенного срока. Аббат Помьян привык говорить по этому поводу: «Что за странный прогресс, который всегда опаздывает!»

Другу-противнику Виктора Гюго не терпится, он жаждет, чтобы его статью поскорее прочли. Особенно ему важно, чтобы в нее углубился филолог и гуманист Кларан. В статье содержатся три положения о Расине, которые следовало бы хорошенько посмаковать. Но появившийся Кларан так захвачен собственной idée fixe[4], что не уделяет новому номеру «Лаведана» и его автору Лафиту никакого внимания. Ученый притащил с собой большой, величиной с тарелку, плоский камень и осторожно извлекает его из куска ткани, в которую тот был завернут. Он кладет его на стол перед де Лафитом и настойчиво сует ему в руки лупу.

– Посмотрите, мой друг, какую чудесную я сделал находку. Угадайте где! Ни за что не угадаете. На Трущобной горе, в одном из гротов: этот камень лежал посреди осыпи и как будто меня позвал. Рассмотрите его хорошенько! Через лупу! Вы узнаёте герб города Лурда, не правда ли? Но по стилю он существенно отличается от сегодняшнего. Могу дать голову на отсечение, что это начало шестнадцатого века. Над городскими башнями парит орел, несущий в клюве рыбу. Но сами башни иные, чем на теперешнем гербе, они носят явные признаки мавританской архитектуры. Мирьямбель – мне незачем вам напоминать, что таково средневековое имя нашего города. Мирьям – арабская форма имени Мария. Форель, которую орел несет в клюве, – не что иное, как ИХТИС[5], знак Христа, внесенный в герб города, недавно завоеванного во славу Марии. Вы видите, как во всем крае царит «марианский» принцип, то есть первенствует неразрывный культ Марии и ее сына…

С досадой Лафит прерывает его из одного лишь чувства противоречия:

– Я совершенно с вами не согласен, мой друг. По моему убеждению, происхождение всех этих геральдических животных относится к временам дохристианским.

– Но вы же не станете отрицать, мой друг, – возражает ему старый Кларан, – что даже в названии реки Гава присутствует «Аве»?

Поэт это отрицает. Как все поэтические души, он неожиданно вступает на путь импровизации и говорит вещи, изумляющие его самого, чтобы только достичь цели, которая его занимает:

– Как филолог, мой друг, вы знаете лучше меня, что в некоторых языках буква «гамма» переходит в «йоту», и наоборот. Почему Гав не может быть связан с библейским «Ягве», имя которого моя царица Тарбис после несчастной страсти к еврею могла занести в этот дикий край? Если вы прочтете мою пьесу или хотя бы мою сегодняшнюю статью…

Он не продолжает. Беседа о высоких материях поневоле прерывается. Бьет одиннадцать. Наступил час аперитива. Сразу же один за другим появляются все, кто только может причислить себя к образованному и привилегированному обществу Лурда. Конечно, со всеми этими адвокатами, офицерами, чиновниками, врачами разговоры, подобные только что состоявшемуся, невозможны. Их помыслы далеки от столь высокоученых и лишенных практической пользы тем. Первым в кафе входит городской врач Дозу, человек, весьма обремененный своими многочисленными обязанностями. Он всегда на бегу, всегда на пути от одного срочно в нем нуждающегося больного к другому. Но и он не склонен лишать себя удовольствия распить в этот час в кругу уважаемых господ рюмочку портвейна или мальвазии. В Лурде практикуют и другие врачи: доктор Перю, доктор Верже, доктор Лакрамп, доктор Баланси. Но доктор Дозу твердо убежден, что весь груз здешней медицинской науки покоится лишь на его сутулых плечах. В его душе еще не угасла страстная пытливость исследователя. Поэтому, наряду со своей напряженной лечебной нагрузкой, он занят тем, что ведет постоянную переписку с видными медиками, дабы не закоснеть в провинции и не отстать от передовых рубежей науки. Как, должно быть, пугается великий Шарко или знаменитый Вуазен, главный врач парижской «Сальпетриер»[6], обнаруживая в своей почте пространное послание любознательного лурдского врача с перечнем вопросов, отвечать на которые потребуется не меньше часа.

– Я всего на три минутки, господа! – восклицает Дозу.

Это его обычное приветствие. Он присаживается на краешек кресла, не сняв ни плаща, ни шляпы, что, учитывая раскаленную печь Дюрана и правила профилактики, является грубой ошибкой. Тут он замечает «Лаведан», хватает его и, сдвинув очки на лоб, начинает спешно пробегать глазами. Как ни пристально наблюдает за ним Гиацинт де Лафит, мина доктора не сулит ему никакой надежды: тот, видимо, не заметил его статьи. Между тем к столу подходит Жан Батист Эстрад, налоговый инспектор города Лурда. Этот человек с темной острой бородкой и меланхолическим взглядом обладает, по мнению писателя, рядом достоинств. Он мало говорит, но умеет хорошо слушать. Познания и духовные истины, как кажется, не вполне ему чужды. Врач равнодушно сует ему в руки газету. Теперь ее рассеянно листает Эстрад. Но как раз тогда, когда он добирается до страницы, где красуется статья Лафита, он вынужден отложить «Лаведан», так как все присутствующие встают. Не каждый день дюрановское застолье удостаивает своим посещением господин мэр собственной персоной.

Внушительная фигура месье Лакаде показывается в дверях и медленно, раскланиваясь во все стороны, продвигается вперед. По облику мэра видно, что на протяжении большей части своей жизни он недаром звался не иначе, как «красавчик Лакаде». Теперь, глядя на его объемистый живот, отвислые щеки и мешки под глазами, вряд ли кто-нибудь станет говорить о его красоте, скорее уж о достоинстве и осанке, о гибкой, тренированной грации, нередко свойственной таким одаренным в области политики толстякам. Хотя господин Лакаде – выходец из бедной крестьянской семьи провинции Бигорр, он блестяще вжился в свою общественную роль. Когда его впервые избрали мэром Лурда, а это случилось примерно в 1848 году, злые языки утверждали, что он завзятый якобинец. Сегодня он верный, испытанный сторонник императорского режима. Но кто не меняет своих взглядов с течением времени? Лакаде постоянно облачен в торжественный черный сюртук, словно в любой момент готов приступить к исполнению общественных обязанностей. Свои слова он сопровождает широкими, почти величественными жестами. Голос его полон снисходительности. Он всегда говорит так, будто обращается к многочисленной аудитории. Два вошедших с ним господина, представляющих в Лурде власть государства, осенены аурой его покровительства. Один из этих господ – прокурор Виталь Дютур, который еще довольно молод, хотя уже обладает сверкающей лысиной; прокурор честолюбив, но на лице его постоянно написана смертельная скука. Другой представитель власти – комиссар полиции Жакоме – не так давно перешагнул сорокалетний рубеж, у него тяжелая рука и тот недоброжелательный взгляд, что отличает людей, постоянно имеющих дело с преступным миром.

Мэр пожимает руки налево и направо с присущей ему жизнерадостной и игривой любезностью. Владелец кафе Дюран опрометью мчится ему навстречу, принимает заказ и сразу же собственноручно приносит поднос, уставленный напитками.

– Ах, господа! – горестно восклицает владелец кафе. – Какая жалость, что парижские газеты сегодня не пришли! Что за наказание наша почта!

– Ох уж эти парижские газеты! – насмешливо восклицает кто-то из посетителей. – В феврале политика столь же туманна, как и погода…

Коротышка Дюран тем не менее спешит заверить:

– Но господа могут, если пожелают, просмотреть вчерашний номер «Меморьяль де Пирене» или тарбский «Интере´ пюблик»… кстати, вышел и «Лаведан», точно в срок, он лежит на столах… – Дюран чуть понижает голос, наклоняясь к уху Лакаде. – Сегодня там интересная статеечка, господин мэр, отличная, тонкая работа…

Лафит напрягает слух. Владелец кафе с наслаждением округляет губы:

– Эта статеечка не порадует здешних господ, облаченных в сутаны… Еще стаканчик мальвазии, господин мэр?

Лакаде поднимает провидческий взгляд и повышает голос:

– Могу вскоре обещать вам и всем нам хорошую почту, мой дорогой Дюран. Нашему бедному Лурду, господа, предстоят большие перемены. Мне постоянно сообщают, что в высокой инстанции рассматривается решение о проведении к нам железнодорожной ветки… Надеюсь, что все присутствующие, подобно мне, патриоты нашего города. Не так ли, господин прокурор?

Ответ Виталя Дютура звучит вежливо, но сухо:

– Мы, судейские, подобны бродягам. Сегодня мы здесь, а завтра нас переводят куда-нибудь еще. Наш местный патриотизм не может быть поэтому столь горяч…

– Все равно, железная дорога будет! – пророчествует Лакаде.

Глаза Дюрана загораются. Ему приходит на ум одна из тех замечательных фраз, что он постоянно вычитывает в газетах. Поскольку он тратит на газеты так много денег, он считает себя обязанным читать их все от корки до корки. Тяжкий труд, особенно для непривычных глаз, но полезный для усвоения слов и оборотов, свойственных образованной публике.

– Средства сообщения и образование – вот два столпа, на которых зиждется развитие человечества! – провозглашает Дюран.

– Браво, Дюран! – одобрительно кивает Лакаде.

Особенно это верно относительно средств сообщения. Гляди-ка, этот трактирщик подсказал безупречную фразу, которая пригодится ему для праздничной речи. Он непременно должен ее запомнить. Похвала мэра между тем окрыляет Дюрана. Он неловко поднимает и вытягивает вперед правую руку, как это делают дилетанты, играющие в трагедии.

– Когда расстояния между людьми уменьшатся, а их запас слов увеличится, тогда предрассудки, фанатизм, нетерпимость, война и тирания исчезнут сами собой, и уже следующее поколение, или хотя бы следующее столетие, увидит возвращение золотого века…

– Откуда вы взяли все это, мой друг? – удивленно и недоверчиво спрашивает Лакаде.

– Таково мое скромное суждение, господин мэр…

– Я не ценю ни средства сообщения, ни школьное образование так высоко, как наш друг Дюран, – вдруг вмешивается в разговор де Лафит, с трудом скрывая раздражение.

– Ну и ну! – смеется прокурор Дютур. – Неужели наш мэтр из Парижа реакционер?

– Я не реакционер и не революционер. Я независимый мыслитель. Как таковой, я не считаю просвещение широких масс смыслом развития человечества.

– Осторожнее, мой друг, осторожнее! – пытается успокоить его гуманист Кларан.

– А в чем тогда состоит этот смысл? – задумчиво, как бы обращаясь к самому себе, спрашивает Эстрад. Тут слово вновь берет Гиацинт де Лафит, и в сказанном им ощущается явная, хотя и непонятная горечь.

– Если развитие человечества вообще имеет хоть какой-то смысл, то лишь один: произвести на свет гения, выдающуюся личность. Таково мое глубокое убеждение. Массы вполне могут жить, страдать и умирать лишь для того, чтобы время от времени на земле появлялся Гомер, Рафаэль, Вольтер, Россини, Шатобриан и даже, если хотите, Виктор Гюго…

– Печально, – откликается Эстрад, – печально для всех нас, земных червей, что мы всего лишь страдальческие окольные пути, приводящие к столь блестящим результатам.

– Это философия поэта, – небрежно и снисходительно поясняет Лакаде. – Но раз уж в нашем городе завелся поэт, он должен что-то сделать для Лурда. Ах, господин де Лафит, опишите в парижской прессе все наши здешние красоты природы, все наши прекрасные виды: Пибест, Пик-де-Жер и всю грандиозную панораму Пиренеев! Напишите о городских учреждениях, о простой и уютной жизни, которой живут наши пылкие и непритязательные земляки! Изобразите во всей красе это роскошное кафе! Пишите все, что хотите, но призовите Париж и весь мир к ответу: почему, господа, коли уж вы ездите на воды в Котре и Гаварни, вы обходите своим вниманием Лурд? Почему вы столь высокомерно от него отворачиваетесь? Мы тоже готовы достойно вас встретить, предоставить вам удобный кров и первоклассную кухню… Я давно уже спрашиваю себя, господа, почему таким захолустным местечкам, как Котре и Гаварни, так повезло? Минеральные воды? Горячие источники? Но если в нескольких милях от нас, в Гаварни и Котре, есть целебные источники, почему бы им не быть в Лурде? Задача решается просто. Нам требуется всего лишь открыть у себя такие источники. Выбить их из наших скал! Таково мое убеждение. Я уже отправил несколько рекомендаций барону Масси, префекту. Улучшить дороги, улучшить почту, увеличить ассигнования. Мы направим поток денег и цивилизации в Лурд…

Мэр произнес за аперитивом блестящую речь, это ясно и ему самому. Ее патетический жар укрепляет его в убеждении, что как отец города он не знает себе равных. Как осиротеет Лурд после его кончины! Он с наслаждением втягивает губами последние капли мальвазии. После чего все присутствующие встают. Жены ждут их дома к обеду.

Закутанный в свою пелерину, Гиацинт де Лафит одиноко бредет по улице Басс. Он не пышет патетическим жаром. Снаружи и внутри он ощущает лишь пронизывающий февральский холод. Внезапно он останавливается и смотрит на грязные, замызганные дома, безотрадно предстающие его безотрадному взору. «Какого черта я здесь торчу? – думает он в отчаянии. – Мое место на Итальянском бульваре, на улице Сент-Оноре. Почему я застрял в этом мерзком захолустье?» Двинувшись дальше, он сам же отвечает на свой вопрос: «Я торчу в этом паршивом городишке, потому что сам я всего лишь паршивый пес, которому из жалости бросают кость, бедный родственник, коему следует испытывать вечную благодарность за милости надутого провинциального семейства. Я имею здесь теплую комнату, хорошее питание, и мне не требуется тратить более пяти су в день. Мое общество здесь – ограниченные людишки из кафе „Французское“, для которых я закрытая книга. Я не принадлежу ни Богу, ни людям. Воистину высокий дух в этом мире – просто приживал и бедный родственник».

Глава пятая

Кончился хворост

Еще прежде, чем Бернадетта и Мария вернулись из школы, в предвкушении обеда в кашо заявляются оба малыша. При этом старший из братьев, Жан Мари, корчит отчаянно хитрую гримасу, как будто он только что победоносно выпутался из рискованной авантюры. Так оно и есть. После одиннадцатичасовой мессы, которую служит сам декан Перамаль, церковь обычно безлюдна. В это время семилетний Жан Мари прокрался в маленькую боковую нишу, где стоит статуя Мадонны, особенно почитаемая женщинами Лурда. Там на железной решетке всегда горит множество свечей, зажженных в честь Богоматери. Жан Мари слепил из оплывших огарков несколько восковых комочков и доверчиво выкладывает их перед матерью.

– Мамочка, сделай из них свечки… Или, может быть, из них можно сварить суп… я их жевал…

– Praoubo de jou! – восклицает Луиза Субиру. – Несчастная я женщина!

(Заметим, что в Лурде люди редко говорят между собой по-французски, обычно они употребляют местный диалект, имеющий некоторое сходство с языком басков.)

– Несчастная я женщина! Мой сын обокрал Пресвятую Деву…

Она вырывает из рук малыша восковые комочки. Сегодня же она пойдет к свечному мастеру Газалю и попросит сделать из них толстую свечу для Мадонны. Мадам Субиру в таком ужасе от святотатства, которое совершил ее сын, что даже не замечает шестилетнего Жюстена, чьи маленькие ручки также протягивают ей подарок. Это узкая, связанная из шерсти полоска вроде шарфика.

– Мамочка, посмотри, что я тебе принес…

– О боже, несчастные дети, вы, верно, просили милостыню…

– Мы не просили милостыню, мамочка, – возмущенно протестует старший. – Жюстен получил это от барышни.

– Силы Небесные, от какой еще барышни?

– От барышни, которая ходит с корзинкой, а в ней полно таких вещей. Мы ничего не говорили. Мы только стояли.

– Это, наверное, мадемуазель Жакоме, дочь комиссара полиции…

– И она сказала, – лепечет Жюстен, – «Ты должен взять этот шарфик, потому что ты самый бедный ребенок, которого я знаю…»

– Смотрите в оба, – сердится мать, – чтобы ее отец, месье Жакоме, не сцапал вас во время ваших прогулок. Он живо упрячет вас в каталажку.

– Мамочка, я правда самый бедный ребенок, которого она знает? – спрашивает Жюстен с живым любопытством непосвященного.

– Ох вы дурачки, – шепчет мать и тащит мальчишек к корыту, где моет им руки, предварительно оттерев их речным песком. При этом она читает им целую проповедь. – Бедный малютка Бугугорт куда несчастнее вас. Он парализован от рождения и не может двигаться. А вы весь день бегаете по улице и можете говорить и делать все, что вам заблагорассудится. Кроме того, вы вовсе не бедные дети. Вы сыновья бывшего владельца мельницы и не должны вести себя как пришлый сброд. И мать у вас из очень хорошей семьи: Кастеро всегда были почтенные люди, взгляните хотя бы на вашу тетю Бернарду, а дядя моего отца был священником в Три, а другой дядя служил в войсках в Тулузе. Вы их всех позорите. Ваш отец подыскивает новую мельницу, и тогда все у нас опять будет по-прежнему. Хорошо, что отец спит и не знает, что вы обокрали Пресвятую Деву и приставали к добрым людям…

После этой головомойки Луиза Субиру бросает долгий взгляд на супруга, который, раскинувшись на спине и звонко похрапывая, спит сном праведника, хотя праведники большей частью не имеют привычки спать посреди дня между завтраком и обедом. Как все люди, вынужденные делить помещение для спанья с другими, отец семейства путем долгой тренировки выработал в себе умение моментально и крепко засыпать при любых обстоятельствах. Ни громкие голоса, ни шум ему не помеха. Тем не менее Луиза невольно понижает голос:

– Он надрывается ради вас, наш добрый папочка, и ежедневно приносит в дом деньги. Вы не такие уж бедные дети, ведь у вас есть родители. А завтра день стирки у мадам Милле. Я наверняка получу там для вас кусок пирога…

– А пирог будет с фруктами? – допытывается недоверчивый Жюстен тоном знатока.

Мать не успевает ответить, так как в кашо входят обе дочери, Бернадетта и Мария, а с ними еще и третья девочка, Жанна Абади, та, что считается первой ученицей на уроках катехизиса. Эта тринадцатилетняя особа с бойкими черными глазами и поджатыми губами всячески демонстрирует свое светское воспитание. Она делает вежливый книксен.

– Я совсем не голодна, мадам, я только посижу и посмотрю…

Субиру тем временем поставила на стол кастрюлю с луковым супом. На его поверхности плавают поджаренные ломтики хлеба. Она вздыхает:

– Бери тарелку, Жанна! Одним человеком больше, одним меньше – какая разница. На всех хватит.

Мария торопится объяснить причину прихода Жанны Абади:

– Жанна пришла к нам, мама, чтобы мы после обеда вместе позанимались. Возу сегодня обозлилась на Бернадетту. Целый урок продержала ее перед классом…

Бернадетта смотрит на мать отсутствующим взглядом.

– Я действительно ничего не знала о Святой Троице, – честно признается она.

– Ты так же мало знаешь и обо всем остальном, – беспощадно констатирует первая ученица. Ибо человек, приоткрывающий собственные слабости, всегда остается внакладе. – Ты даже запутаешься и не прочтешь до конца «Ave Maria»…[7]

– Может, мне прочесть? – с готовностью предлагает Жюстен.

Мария приходит сестре на помощь:

– Бернадетта столько лет жила в Бартресе… В деревне ведь не учатся, как в городе…

Мать ставит перед Бернадеттой стакан красного вина. Это привилегия больной, принимаемая без возражений. В стакан Луиза украдкой бросила три кусочка сахара.

– Бернадетта, – спрашивает она, – ты не хотела бы опять некоторое время пожить в Бартресе у мадам Лагес?.. С отцом я об этом уже говорила…

Глаза Бернадетты вспыхивают, как всегда, когда в ней зарождаются яркие образы.

– О да, я бы очень хотела поехать в Бартрес…

Мария качает головой, она злится на сестру.

– Не пойму я тебя, Бернадетта. В деревне ведь такая тоска. Что за охота вечно глядеть на овец, щиплющих траву…

– Я их люблю, – кратко отвечает Бернадетта.

– Да, если она их любит? – поддерживает Бернадетту мать.

– Лентяйка! – в сердцах бранится Мария. – Тебе бы лишь забиться в угол и уставиться неизвестно куда. Беда, да и только…

– Оставь ее, детка, – говорит Луиза. – Она не такая сильная, как ты.

Но это утверждение вызывает обиженный протест Бернадетты:

– Это неправда, мамочка, у меня столько же сил, сколько у Марии. Спроси Лагесов! Если надо, я могу даже работать в поле…

В разговор неожиданно вмешивается Жанна Абади. Она кладет ложку и говорит твердым наставительным тоном:

– Но это невозможно, мадам! Бернадетта – самая старшая в классе. Ей необходимо принять Святое причастие и вкусить от Тела Господня. Иначе она останется язычницей и грешницей и не попадет не только в Царствие Небесное, но, быть может, даже в чистилище…

– Помилуй Боже! – испуганно восклицает мать и всплескивает руками.

В этот миг просыпается Франсуа Субиру. С кряхтеньем и оханьем он садится на край кровати и, сонно мигая, оглядывает комнату.

– Да здесь целое народное собрание, – бормочет он и начинает бешено размахивать руками. – Проклятая холодина! – Субиру вялой походкой тащится к очагу и подбрасывает в поникший огонь несколько сучьев. От кучи хвороста и веток почти ничего не осталось. Отец семейства мрачнеет и повышает голос, в котором звучат укор и негодование. – Что это значит? Кончился хворост? И все спокойно на это смотрят! Что же, прикажете мне идти за сушняком? Никто ни от чего не хочет меня освободить?..

– Ура, мы идем за хворостом! Ура! – Радостные детские голоса сливаются в единый хор. Особенно ликуют Жан Мари и Жюстен.

– Вы оба останетесь дома! – выносит свой вердикт Луиза. – Ваших прогулок мне на сегодня достаточно. За дровами могут пойти Мария и Жанна…

– А я? – обиженно спрашивает Бернадетта. Она краснеет, на ее обычно таком спокойном лице впервые заметен налет печали. Мать пытается воззвать к ее разуму:

– Рассуди сама, детка! Ты ведь старшая. Мария и Жанна – здоровые, закаленные девочки. А ты непременно подхватишь простуду – насморк и кашель. Простуда сразу же обострит твою астму. Вспомни, сколько тебе придется страдать…

– Но, мама, я не менее закалена, чем Жанна и Мария. В Бартресе мне приходилось целый день быть на воздухе: и в снег, и в дождь, и в грозу. И там я была здоровее всего… – Она обращается за поддержкой к отцу, пытаясь привлечь его заманчивой перспективой. – Ведь трое смогут принести гораздо больше, чем двое, разве не так?

– Мать решит, идти тебе или остаться, – строго говорит Субиру, придерживающийся в вопросах воспитания удобной тактики: вмешиваться только в редчайших случаях и не брать на себя никаких решений.

В это время раздается стук в дверь. Это мадам Бугугорт, соседка, еще молодая, но необычайно изможденная.

Проскользнув в комнату, она никак не может отдышаться. Она совершенно без сил.

– Милая Субиру, добрая моя соседка! – восклицает она в полном отчаянии.

Луиза, собравшаяся было мыть посуду, бросает все и взволнованно спрашивает:

– Боже, что у вас там опять стряслось, Круазин?

– Горе мне, малыш, мой бедный малыш… Опять судороги, как три недели назад… Он закатывает глазки, стискивает кулачки, я не знаю, что делать! Христа ради, пойдемте со мной, помогите…

– Это пройдет, милая Бугугорт, ведь так было уже не раз, вам надо успокоиться. Я сейчас же пойду с вами. Взгляните, я сама не знаю, на каком я свете, у меня голова идет кругом от моей собственной публики…

Мальчики, попавшие под домашний арест, подняли воинственный рев. Луизе Субиру приходится проявить строгость, чтобы заставить их замолчать. При этом на глазах у нее слезы от сочувствия к Круазин Бугугорт.

– Я сейчас пойду с вами, соседка… А вы, девочки, немедленно отправляйтесь за хворостом.

– Мне тоже можно пойти, мамочка, ты разрешаешь? – ликует Бернадетта.

Луиза Субиру в растерянности хватается за голову:

– Несчастная я женщина! Как мне справиться со всеми вашими глупостями? Бернадетта, тебе лучше бы посидеть дома… – Она идет к шкафу, достает несколько теплых вещей. – Вот, надень шерстяные чулки! Возьми теплый платок и закутай горло! И капюле, обязательно надень капюле, никаких возражений!

Капюле – это женская накидка с капюшоном, которая надевается на голову и плечи и закутывает женщину до самых колен. Простые женщины в Лурде охотно носят такие накидки. Еще чаще их увидишь на молодых крестьянках из Бартреса, из Оме, из долины Батсюгер, повсюду в обширной провинции Бигорр. Капюле бывают ярко-красные и белые. У Бернадетты капюле белый. Под остроконечным капюшоном ее личико исчезает в голубоватой тени.

Глава шестая

Яростный и горестный рев Гава

Пока девочки добирались до цели, у них было несколько встреч. У Старого моста, между первой наземной опорой и рыбацкой будкой, есть пологий, вымощенный камнями откос. Здесь женщины обычно стирают белье. Если погода солнечная, жительницы Лурда длинными рядами располагаются у берега и полощут белье в водах Гава, которые славятся тем, что прекрасно все очищают и отбеливают. Тогда к шуму вечно жалующейся на что-то реки примешивается многоголосый гомон женщин и равномерные удары их вальков. Но сегодня на берегу никого нет, кроме одной-единственной женщины, которую не напугала дурная погода. Это Пигюно, что по-местному означает Голубка. Почему ей дали такое прозвище, не знает никто. Если хотели намекнуть на известное сходство старой женщины с означенной птицей, то это был чистой воды эвфемизм, такой же, к какому прибегали древние, называя особенно коварное море «Благосклонным Понтом», так как не желали его прогневить более верным обозначением его сущности. Нет, то была вовсе не голубка, скорее побитая всеми ветрами и непогодами старая ворона, тощая скрюченная старушонка с изборожденным морщинами лицом, средоточие любопытства и проницательности. Главным ее свойством было всё обо всех знать. Собственно, звали ее Мария Самаран, и она состояла в дальнем родстве с семьей Субиру. Но Субиру смотрели на нее свысока. Ибо никто не стоит на общественной лестнице так низко, чтобы нельзя было найти кого-то, кто пал еще ниже.

– Эй, девочки Субиру! – пронзительно окликает Пигюно идущих по мосту. – Куда это вы, куда вы, девочки Субиру?

– Нас родители послали, тетушка Пигюно! – кричит Мария, приставив ладони рупором ко рту, так как разобрать слова в шуме реки довольно трудно. Пигюно возмущенно всплескивает покрасневшими от ледяной воды руками.

– Что за бесчеловечные родители, клянусь Пресвятой Девой! В такую стужу хороший хозяин собаку из дома не выгонит!

На это после короткого размышления отвечает Бернадетта.

– Но, тетушка Пигюно! – кричит она. – Почему бы нам не пойти за хворостом, раз вы сами не побоялись идти стирать в такой холод?

Это одно из тех замечаний Бернадетты, какое сестра Возу, без сомнения, отнесла бы к числу дерзких. Пигюно, которая за словом в карман не лезет, тут же подходит поближе к девочкам.

– Догадываюсь, что у вас нечем топить. Ваш отец никак не научится по одежке протягивать ножки. А мать? Нет, не скажу о ней ничего худого, ведь вы дети и, следовательно, ни в чем не виноваты. Но вашим родителям можете передать, что Пигюно дала вам хороший совет… – И, понизив голос, она сообщает: – Управляющий месье де Лафита велел срубить несколько тополей на острове Шале, у самой ограды парка. Там дров столько, что их хватит на дюжину семей…

– Сердечно благодарим вас, мадам, за вашу доброту, – говорит Жанна Абади и делает книксен.

И три девочки идут дальше, повторяя путь, который утром проделал Франсуа Субиру со своей зловонной тележкой. Они спускаются по тропинке, ведущей к мельнице Сави на левом берегу ручья. Там по мельничным мосткам они смогут перейти ручей и попасть на остров Шале. Бернадетта думает медленно. Когда она представляет себе, как они перелезут через ограду, чтобы красть дрова, она ощущает беспокойство. Одновременно ей не хочется оказаться «трусихой» и «мокрой курицей» в глазах более закаленных и практичных спутниц, и она не высказывает своих опасений вслух. Девочки уже прошли более половины пути, прежде чем Бернадетта решается на первое возражение:

– Тополиные ветки зеленые и плохо горят. А после дождей они совсем отсырели и будут только чадить…

– Ветки есть ветки и всегда горят, – рассудительно говорит Абади. – Мы не можем перебирать, как покупатели в лавке.

– Но у нас даже нет ножа, чтобы их отрезать, – делает новую попытку Бернадетта.

– Я взяла папин складной нож, – с торжеством объявляет Мария, вытаскивая грубое изделие из кармана передника.

Разговор прерван появлением Лериса и его хрюкающего стада. Добрый свинопас ухмыляется во весь рот и сдергивает шапку перед Бернадеттой. Девочка улыбается ему в ответ.

– Лерис влюблен в Бернадетту, – язвит Мария, которая иногда не прочь подольститься к высокомерной Жанне, отпустив шпильку по адресу Бернадетты. – Ведь они как-никак коллеги…

– Я не пасла свиней, – объясняет Бернадетта без всякой обиды, – я пасла только коз и овец… Ах, если бы вы знали, какая прелесть маленькие ягнята, особенно новорожденные; возьмешь на колени такой славный комочек…

Мария вновь досадует на сестру: как горожанка, она ощущает себя много выше деревенских жителей с их скотиной и вечным ковыряньем в земле.

– Иди ты, дуреха, со своим славным комочком знаешь куда… Как завидит что-нибудь маленькое и пушистенькое, так сразу тает от умиления…

– Я люблю свинину больше, чем баранину, – заявляет Жанна тоном знатока-гастронома, хотя в ее семье достаточно редко употребляют и то и другое.

Шлюз лесопилки закрыт, чтобы водоем мог наполниться водой. Когда шлюз закрывают, уровень воды в ручье настолько понижается, что колеса мельницы Сави перестают вращаться. Молодой мельник Антуан Николо использует этот вынужденный простой, чтобы подлатать прохудившиеся кое-где лопасти. Матушка Николо стоит на пороге дома, ибо, хотя стужа стала еще злее, все же погода немного прояснилась. Порывы ветра не смогли прорвать облачную пелену, но влажный свет зимнего солнца уже проникает сквозь нее и заливает остров Шале, так что все очертания вокруг становятся дрожащими и нечеткими.

– Это же дети Субиру, – говорит мельничиха, обращаясь к сыну. – А третью девочку я не знаю.

– Сдается мне, ее зовут Абади, и она большая задавака, – откликается Антуан, откладывая инструменты в сторону и выпрямляясь. Антуан – рослый красивый парень с добрыми глазами и лихо закрученными усами, которыми он немало гордится. Девочки издали здороваются с матушкой Николо.

– Как поживают ваши родители? – кричит им в ответ мельничиха. – Передайте им сердечный привет с мельницы Сави!

Хотя Франсуа Субиру давно уже не владелец мельницы, а всего лишь безработный поденщик, матушка Николо относится к нему со сдержанным теплом, как к бывшему собрату по ремеслу.

– А со мной кто-нибудь поздоровается? – обиженно басит Антуан.

Бернадетта подходит к нему и протягивает руку:

– Извините нас, месье Николо!

– И куда же направляются милые дамы?

– Мы просто гуляем, – осторожно отвечает Мария, – может быть, соберем по пути немного хвороста…

– А нам можно воспользоваться мельничными мостками? – спрашивает Жанна Абади с привычной вежливостью. Антуан делает галантный жест:

– Для дам все мосты открыты!

Мостки сбиты из трех узких досок, между которыми тоже зияют щели. Мария и Жанна, балансируя, переходят на другую сторону, а Бернадетта останавливается посередине и низко наклоняется, чтобы посмотреть на бурлящие под досками воды ручья. Бернадетта больше всего любит смотреть на воду. Она уже не слышит голосов мельника и его матери.

– Как быстро люди скатываются вниз, если не прилагают стараний, – говорит между тем мельничиха. – Вот уж и Субиру посылают своих детей воровать в парке дрова…

– Почему бы и нет, – великодушно говорит Антуан. – Впрочем, возможно, девочки и не собираются красть дрова у Лафита, а всего лишь пособирают хворост в роще Сайе.

Матушка Николо в сомнении морщит лоб:

– Кому дело до хвороста? Но ведь папаша Субиру уже имел неприятности из-за срубленного дерева…

Антуан берет молоток и начинает прибивать новую доску к замшелой лопасти мельничного колеса. Удары молотка долго еще сопровождают девочек на их пути. Вот они уже подходят к воротам парка, через которые можно пройти прямо к господскому дому. Широкая аллея, обсаженная платанами, позволяет разглядеть его фасад. По аллее прогуливается одинокий господин в долгополом пальто, он широкими шагами доходит до конца аллеи и тут же поворачивает назад. Он кажется очень расстроенным и сердитым и не отвечает на приветствие девочек, но, размахивая руками в такт ходьбе, говорит сам с собой. Время от времени он останавливается и что-то записывает в свою записную книжечку.

– Это месье де Лафит, кузен из Парижа, – почтительно шепчет всезнающая Жанна Абади.

– Боже милостивый! – пугается Мария. – Тогда уж лучше не следовать совету тетушки Пигюно…

– Конечно, теперь это невозможно, – восклицает Бернадетта с невероятным облегчением.

– Какие вы, Субиру, трусихи! – презрительно заявляет Жанна Абади, но быстро, как и остальные, убегает, чтобы скрыться из глаз господина, который, по их предположениям, занят подсчетом деревьев в парке. Такова четвертая встреча на пути девочек.

Они шагают теперь напрямик, без дороги, по сырой, поросшей кустарником пустоши. Бернадетта начинает отламывать от кустов тонкие прутики. Ее практичные спутницы заливаются смехом:

– Такими дровишками даже пальцы не обожжешь!

– Тогда лучше пойдем дальше! – предлагает Бернадетта. – Там внизу мы что-нибудь непременно найдем…

Великий знаток географии Жанна Абади простирает руку на запад:

– Если мы будем идти все дальше и дальше, то дойдем до Бетарана, но так ничего и не найдем…

Она ошибается, потому что путь девочкам вскоре преграждает естественное препятствие: место, где мельничный ручей сливается с водами Гава. Они оказываются на узкой песчаной косе, усыпанной галькой, отсюда можно увидеть черное кострище, где утром их отец за двадцать пять су совершил аутодафе, предав огню бренные останки людских страданий. Слева от них вздымается низкий лесистый гребень Трущобной горы, и медленно плывущие облака то высвечивают, то затеняют вход в пещеру Массабьель.

– Ура! – кричит Жанна Абади. – Взгляните только на эти кости! – И она указывает пальцем на кучку добела отмытых рекой бараньих или коровьих костей, прибитых волнами прямо к подножию скалы, в которой находится грот. Белые кости отчетливо выделяются на серой гальке.

– Если отнести их старьевщику Грамону, – мгновенно соображает Мария, – можно получить уж не меньше трех су! А за это Мезонгрос даст большую булку или даже леденец…

– Чур делим пополам, иначе я не согласна! – горячится Жанна. – Я первая заметила. Собственно говоря, они мои…

Одним махом Жанна перебрасывает свои деревянные башмаки на другой берег ручья, его ширина здесь не более семи шагов. И вот она уже решительно шагает по воде, которая в самом глубоком месте едва доходит ей до колен. Это сейчас, а утром, когда Лерис переходил ручей в этом же месте, вода доходила ему до самых бедер, а он этого как будто даже не замечал.

– Ой-ой-ой! – визжит Жанна. – Вода просто ледяная. Как ножом режет…

Мария боится упустить выгодное дело. Она поспешно берет в руки башмаки, высоко задирает подол и вслед за Жанной входит в ледяной ручей. При этом она непрерывно испускает пронзительные крики. Бернадетту охватывает странное, незнакомое доселе чувство – отвращение. Ей неприятен вид обнаженных, сверкающих ляжек сестры, с которой она по ночам делит постель. Это зрелище кажется ей сейчас таким безобразным, что она отворачивается. Девочки, которые тем временем дошли до противоположного берега, садятся на песок и, громко стуча зубами, начинают бешено растирать ноги.

– А мне что делать? – кричит им Бернадетта.

– Если хочешь, тоже переходи сюда. – Жанна дрожит от холода и с трудом выговаривает слова.

– Ни в коем случае! – вмешивается встревоженная сестра. – Она сейчас же подхватит насморк, разгуляется ее астма, и всю ночь нельзя будет сомкнуть глаз…

– Да, я обязательно подхвачу насморк и кашель, мама будет ужасно сердиться и побьет меня…

Мария вскакивает в припадке великодушия:

– Подожди! Я сейчас перейду к тебе и перенесу тебя на закорках…

– Нет, Мария, для этого ты слишком мала и слаба… Мы обе только шлепнемся в воду… Может быть, вы отыщете несколько больших камней, и я буду перепрыгивать с одного на другой…

– Несколько больших камней! – передразнивает ее Жанна. – Отыщи сначала нескольких сильных мужчин…

– Но ты, Жанна, могла бы меня перенести, ты из нас самая сильная и высокая…

Жанна Абади, первая ученица и образец вежливости, задыхается от гнева и орет как вульгарная торговка:

– Нет уж, милочка, спасибо за любезное предложение! Снова лезть в этот ледяной компот? Ни за какие коврижки! Не надо мне и трех кило леденцов! Если уж ты такая неженка и так боишься своей мамочки, сиди, где сидишь, несчастная курица, и пусть тебя черт заберет!

Бернадетта обладает детской способностью тотчас представлять себе все сказанное в образах. Для нее не существует пустых, незначащих фраз. Самая избитая фраза обретает буквальный смысл и вмиг оживает. Черт уже незримо стоит у нее за спиной, чтобы забрать ее, потому что Жанна Абади этого хочет.

– Вот чего ты мне желаешь? – кричит она через ручей. – Если ты мне этого желаешь, то ты мне не подруга, и я не хочу тебя больше знать!

Она возмущенно поворачивается спиной к гроту и слышит голос Марии:

– Эй, там наверху много хвороста… Жди нас, Бернадетта, ты нам не нужна…

Бернадетта медленно успокаивается. Она еще видит фигурки девочек, снующих туда и сюда между скалой и лесом, они постоянно наклоняются, собирая хворост. Однако Бернадетта ощущает себя сейчас в полном одиночестве. Каждый раз, когда ей удается остаться в одиночестве, ее охватывает блаженное чувство отрешенности и отдохновения, как бы возвращения к спокойному, свободному и естественному существованию, которое делается для нее невозможным, едва она оказывается среди людей. И сейчас вокруг нее царит полный и совершенный покой, не нарушаемый ни малейшим дуновением ветерка. Пронизанная светом облачная пелена неподвижна. Бернадетта оглядывается вокруг. Маленькие сверкающие волны ручья Сави сливаются с бурными, пенистыми водоворотами Гава. Грот Массабьель до краев залит спокойным розовым светом солнца, которое спрятано за облаками. Почти все тени исчезли. Единственное темное пятно образует овальная ниша, находящаяся с правой стороны грота и ведущая вглубь скалы. Под нишей протянулась ветвь от растущего на скалистой стене куста дикой розы. Бернадетта прислушивается. Ни звука, кроме удаляющихся голосов девочек и привычного строптивого рокота Гава, такого знакомого, как шум в собственных ушах, когда она просыпается ночью от страшного сна.

«Ты нам не нужна…» Сейчас она думает об этой фразе без всякой горечи. Одновременно в ней пробуждается чувство долга. «Я ведь самая старшая, – думает она, – не пристало мне отлынивать от работы. Нельзя подавать плохой пример. Хоть у меня и астма, я не мокрая курица, и немного холодной воды не обязательно сразу же вызовет насморк. Как глупо, что мама заставила меня надеть теплые чулки…» Бернадетта садится на тот же камень, на котором за несколько часов до этого свинопас и ее отец делили хлеб и сало. Девочка скидывает башмаки и начинает стягивать с правой ноги белый шерстяной чулок. Она еще не дошла до лодыжки, когда внезапно почувствовала, что произошла какая-то перемена. Бернадетта смотрит вокруг зоркими детскими глазами. Нет, пожалуй, все как было. Никто не появился. Только облака вновь стали непроницаемыми, и свет сделался каким-то свинцовым. Проходит некоторое время, прежде чем медлительная Бернадетта осознает, что перемена произошла не перед ее глазами, а в ее ушах. Изменился привычный шум Гава.

Будто Гав уже не река, а большая проезжая дорога, вроде дороги из Тарба в Лурд в рыночный день, да еще в самое оживленное время года, на Пасху. Сотни груженых повозок, крестьянских телег, почтовых карет, разнообразных экипажей с грохотом катят по этой изъезженной дороге. В придачу ко всему по ней явно марширует эскадрон лурдских драгун. К стуку копыт, шуму вращающихся колес, щелканью бичей и ржанию лошадей примешивается протяжное страдальческое «иа-иа» вьючных ослов. И все это – дикое паническое бегство, безумная, окутанная облаком пыли скачка – с невероятной быстротой приближается к Бернадетте, хоть и движется против течения. Еще миг, и это ее настигнет – и промчится над ней. Ей кажется, что в сокрушительном гуле враждебных, спорящих голосов, из которого вырываются отчаянные, горестные вопли женщин, она различает отдельные выкрики, отдельные возгласы и фразы вроде: «Отвали!», «Прочь с дороги!», «Спасайся!», «Пусть черт тебя заберет!»

Да, снова и снова звучит проклятие Жанны! Весь этот грохот непрерывно надвигается и в то же время непрерывно стоит на месте. Бернадетта стискивает зубы. «Это все уже однажды со мной было, я все это слышала, но где, но когда?» Она не может вспомнить. И затем все проходит, как будто ничего не было: ни криков, ни стенаний, ни яростного и горестного рева Гава. Гав вновь шумит и рокочет на свой привычный манер.

Бернадетта встряхивается, чтобы поскорее все позабыть. Правый чулок она уже держит в руке. Затем она еще раз внимательно оглядывается вокруг, на сей раз с непонятной робостью. Ее взгляд останавливается на гроте. Ветка дикой розы под нишей дрожит и гнется, словно от бури, и это при полном безветрии.

Глава седьмая

Дама

Бернадетта переводит взгляд на ближайший тополь, чтобы узнать, есть ли там, в вышине, ветер, который мог бы добраться до куста в гроте Массабьель. Но трепетная листва тополя замерла, пышная крона недвижна. Бернадетта вновь поворачивается лицом к гроту, который от нее не более чем в десяти шагах. Куст дикой розы на стене грота уже не колеблется. Наверное, ей просто привиделось.

Нет, не привиделось. Бернадетта трет глаза, закрывает их, открывает, и так до десяти раз, но ничего не помогает. Дневной свет вокруг по-прежнему свинцово-серый. Только в овальной нише внутри грота дрожит насыщенный густой блеск цвета старого золота, словно там сохраняются еще последние лучи золотого заката. И в этом волнующемся золотом сиянии кто-то стоит, будто только что вышел из глубин мироздания на свет дня после долгого, хотя и нетрудного, не требовавшего особых усилий пути. И этот кто-то не расплывчатый призрак, не прозрачный фантом, не изменчивое видение, но очень юная и благородная с виду дама, весьма изящная, явно из плоти и крови, скорее миниатюрная, чем высокая, ибо она спокойно стоит, не касаясь каменных стен и вполне помещаясь в узком овале ниши. Одета юная дама не вполне обычно, но при этом ее туалет не совсем чужд современной моде. Хотя на ней явно нет ни тесного корсета, ни парижского кринолина, свободный покрой ее белоснежного платья красиво подчеркивает тонкую нежную талию. Бернадетта недавно присутствовала в церкви на бракосочетании младшей дочери де Лафита. Так вот, наряд дамы, скорее всего, можно сравнить с нарядом знатной невесты. И на той и на другой поверх платья наброшена легкая фата из дорогой ткани, покрывающая голову и доходящая до лодыжек. Но волосы похожей на невесту дамы не подверглись никакой завивке и не уложены в высокую прическу с черепаховым гребнем, как принято в высшем свете, нет, даже несколько дерзких золотистых локонов самым очаровательным образом выбились из-под накидки. Широкий голубой пояс свободно завязан под самой грудью, и концы его свисают почти до колен. Но какая несравненная, пронзительно приятная голубизна! А что касается белоснежного платья, то, наверное, даже мадемуазель Пере, портниха, обшивавшая самых богатых дам Лурда, не смогла бы определить, из какой ткани оно изготовлено. Иногда эта ткань блестит наподобие атласа, иногда кажется матовой, словно неизвестный тончайший белый бархат, а иногда это какой-то невесомый батист, отвечающий на каждое колебание тела причудливой игрой складок.

Но самое необычное Бернадетта замечает лишь в последнюю очередь. На молодой даме нет обуви, ее ноги босы. Узкие изящные ступни белы, как слоновая кость или даже как алебастр. К их белизне не примешивается ни малейшего оттенка красного или розового. Это какие-то первозданные ножки, словно никогда не ходившие по земле. Они странным образом контрастируют с живой телесностью очаровательной девушки. Но, пожалуй, еще удивительнее золотые розы на обеих стопах, неведомо как прикрепленные у основания больших пальцев. Трудно сказать, какого рода эти розы: то ли это искусно выполненная бижутерия, то ли они просто нарисованы яркой золотой краской.

Сначала Бернадетта испытывает короткий, сотрясающий ее ужас, затем менее панический, но более продолжительный страх. Однако не тот, который ей знаком, не тот, который заставляет человека вскочить и спасаться бегством. Она ощущает лишь, как что-то мягко сдавливает ей лоб и грудь, но при этом она страстно желает, чтобы это никогда не кончилось. Затем страх превращается в нечто такое, что девочка Бернадетта не смогла бы определить. Скорее всего, это можно было бы назвать утешением или усладой. До той поры Бернадетта даже не подозревала, что нуждается в утешении. Она ведь не сознает, как ужасна ее жизнь в полутемной норе кашо, которую она делит с пятью другими членами своего семейства, не сознает, что ей приходится постоянно голодать, не думает о том, что ночи напролет ей приходится бороться с мучительными приступами астмы, во время которых ей так трудно, почти невозможно дышать. Так было, сколько она себя помнит, и, вероятно, будет всегда. Тут уж ничего не поделаешь. Но теперь ее все больше и больше окутывает это утешение, которое она не может назвать, заливает горячая волна жалости и сочувствия. Жалеет ли она саму себя? Да. Но внутреннее существо девочки сейчас так распахнуто и так объемлет весь мир, что сладость сострадания буквально пронизывает все ее содрогающееся тельце до кончиков маленьких юных грудок.

В то время как волны любовного утешения наполняют ее сердце покоем, свободный и твердый взгляд Бернадетты неотрывно прикован к лицу молодой дамы. Дама неподвижно стоит в нише, но чем больше впивается в нее взгляд Бернадетты, тем она оказывается ближе. Девочка могла бы сейчас сосчитать все взмахи ее ресниц, которыми она время от времени прикрывает бездонную лазурь своих глаз. Цвет лица, при всей его безупречности, столь живой и естественный, что даже легкий румянец на щеках воспринимается как свидетельство свежести морозного зимнего дня. Губы дамы не чопорно сжаты, а слегка приоткрыты, как бы невзначай, и между ними мерцают чудесные белые зубки. Но Бернадетта не замечает частностей, она глядит и не может наглядеться на весь этот прекрасный образ.

Ей даже не приходит в голову мысль, что перед ней небесное создание. Ведь Бернадетта не стоит на коленях в сумраке церкви. Она сидит на камне поблизости от того места, где ручей Сави сливается с Гавом, вокруг ясный студеный мир февральского дня, а в опущенной руке она держит белый шерстяной чулок. Бернадетте ясна лишь несказанная красота представшего перед ней женского существа, которая ее опьяняет и которую она впивает в себя ненасытным взглядом. Красота дамы и есть та главная сила, которая покорила девочку Бернадетту Субиру.

В своем восторженном оцепенении Бернадетта внезапно осознает, что ее поведение неприлично. Она сидит, а дама стоит. Кроме того, ей стыдно, что одна нога у нее голая, а другая в чулке. Как ей поступить? Она виновато встает. Дама удовлетворенно улыбается. Эта улыбка еще усиливает ее очарование. Бернадетта неловко кланяется, как это принято у лурдских школьниц, когда они встречают на улице одну из сестер-наставниц, или аббата Помьяна, или даже самого декана Перамаля. Дама торопится ответить на ее приветствие, не снисходительно, как вышеназванные авторитеты, но по-дружески и совершенно непринужденно. Она несколько раз кивает Бернадетте, и улыбка ее становится еще теплее. Обмен приветствиями создает совершенно новое положение. Между Бернадеттой и дамой, между Осчастливленной и Дарующей Счастье, устанавливается связь. Возникает мощный поток, соединяющий Бернадетту и даму, он стремится в обе стороны и несет в себе волны радостной симпатии, взаимной близости и даже какого-то нежного сообщничества. «Иисус Мария, – думает Бернадетта, – она стоит, и я стою». Чтобы обозначить почтительное различие между собой и дамой, Бернадетта становится на колени прямо на береговую гальку, лицом к нише.

Словно желая показать, что она поняла намерение девочки, дама делает своими алебастровыми ножками с золотыми розами маленький шажок из ниши к краю скалы. Идти дальше она не может или не хочет. Затем она немного раскидывает руки, как бы желая что-то обнять или приподнять. Руки у нее такие же тонкие и белые, как и ноги. На ее ладонях тоже не заметно ни малейшего оттенка красного или розового.

Некоторое время ничего не происходит. Видимо, дама вынуждена, – а вернее сказать, желает – предоставить всю инициативу Бернадетте. А девочке довольно долго ничего не приходит на ум, она лишь стоит на коленях и смотрит, смотрит и стоит на коленях. Из-за этого обеих охватывает легкое смущение, и это немного огорчает девочку, которая хоть и чувствует, сколь она недостойна дамы, все-таки жаждет ей услужить и всеми силами облегчить встречу.

Одновременно в очарованном мозгу Бернадетты просыпается настороженность, первые сомнения, первое осознание странности происходящего. Откуда пришла дама? Из толщи земли? Но разве что-нибудь благое может появиться из-под земли? Благое, Небесное обычно нисходит с высоты. Оно может опуститься на облаке или сойти вниз по солнечному лучу, как на картинках в церкви. Но кто бы ни была эта юная дама, откуда бы она ни пришла своими босыми ногами, естественным или неестественным путем, одно остается непонятным: почему она выбрала для своего появления именно Массабьель, грязную, замусоренную дыру, постоянно заливаемую полыми водами, которые сносят туда камни, кости и всякий хлам, плывущий по реке. Массабьель, где находят приют свиньи и змеи, короче, место, которого все стараются избегать.

Недоверие Бернадетты, однако, не слишком серьезно. Все ее существо ликует, очарованное необыкновенной красотой дамы. Ведь всякая красота таит в себе нечто сверхъестественное. От каждого лица, которое мы называет красивым, исходит некое сияние, хоть и обусловленное физическими формами, но по сути своей духовное. Красота дамы кажется еще менее связанной с физической природой, чем любая другая красота. Она и есть само духовное сияние, имя которому «красота». Потрясенная этим сиянием, а отчасти и затем, чтобы удостовериться в происхождении дамы, Бернадетта решает перекреститься.

Крестное знамение – испытанное средство против множества страхов и душевных смут, с малых лет преследующих Бернадетту. Ее мучают не только ночные кошмары. Даже средь бела дня ее глаза обладают даром видеть в обыкновенных вещах нечто особенное, некие образы, заключенные в них, как в раму. На стенах кашо множество сырых подтеков и пятен. Если пристально смотреть на них из угла комнаты или утром из кровати, когда никак не удается заснуть, то эти пятна принимают самые различные очертания и формы. Все они в основном порождения царства демонов, череда нелепейших уродств и немыслимых сочетаний. Не последнюю роль среди них играет Орфид, огромный бородатый козел матушки Лагес из Бартреса. Когда-то этот злобный зверь, свирепо выставив рога, гнался по лугу за маленькой испуганной пастушкой. (О, почему именно она, которая так любит все красивое, приветливое, доброе, столь часто оказывается во власти этих злобных фантомов?)

Бернадетта, не отрывая глаз от бескровных ступней дамы, хочет поднять руку и осенить себя крестным знамением. Но ей это не удается. Рука не поднимается, словно чужая. Бернадетта даже не в силах пошевелить пальцами. Такое состояние, когда руки и ноги будто отнялись, тоже ей знакомо по страшным снам. Ей часто снится, что ее преследуют адские силы, гонятся за ней, а мышцы и голос ей отказывают, и она не может позвать на помощь Спасителя. Но на сей раз ее бессилие имеет, как видно, особую причину. Возможно, дама угадала ее сомнения и хочет ее за это наказать. Но возможно, что сама Бернадетта, желая перекреститься, нарушила каким-то образом правила хорошего тона и совершила непростительный faux pas[8]. Ибо что касается крестного знамения, то несомненно первенство тут должно принадлежать даме.

И в самом деле, дама в нише медленно, очень медленно, как бы обучая, поднимает правую руку с тонкими пальцами и так широко, так радостно осеняет себя крестным знамением, что Бернадетта приходит в восторг, ибо ничего подобного еще в жизни не видала. Сияющий крест словно не исчезает, а продолжает парить в воздухе. При этом лицо дамы делается необыкновенно серьезным, и от этой серьезности исходит новая волна очарования, которому невозможно противостоять. До сих пор Бернадетта, как и большинство людей, крестилась довольно небрежно и неточно, едва касаясь в спешке лба и груди. Теперь же она чувствует, как ее рукой завладевает какая-то мягкая сила. Как водят руку ребенка, уча его письму, так мягкая сила приподнимает застывшую руку девочки и касается ею середины лба. В результате у Бернадетты получается такой же широкий и невыразимо прекрасный крест, как только что у дамы. И дама вновь кивает и улыбается, будто им удалось достичь чего-то важного и ценного.

После этого возникает новая пауза, заполненная восторженным созерцанием и любовью. Бернадетте хотелось бы что-то сказать, как-то выразить свои чувства, если не словами, то хотя бы запинающимися, смущенными, нежными звуками. Но разве можно осмелиться заговорить прежде, чем заговорит дама? Девочка сует руку в свою матерчатую сумку и вынимает оттуда четки. Это и есть самое лучшее, что она может сделать…

Все без исключения женщины Лурда постоянно носят с собой четки, важный и необходимый инструмент их благочестия. Руки бедных, тяжко работающих женщин просто не могут пребывать в покое. Молитва с пустыми руками для них как бы и не молитва. Молитва с усердным перебиранием четок – совсем другое дело, своего рода небесное рукоделие: невидимое шитье, вязание или вышивание; из пятидесяти «Ave Maria» возникает прилежно нанизанная жемчужная нить. Кому в течение года или дня удается прочесть положенное число определенных молитв, следующих в строгом порядке, или, как говорят, «розариев», тот соткет себе добротное покрывало, которым великое милосердие когда-нибудь частично прикроет его вину. Пусть губы механически бормочут слова, которыми ангел приветствует Деву, душа в это время все равно блаженствует на лугу святости. И пусть мысли при этом частенько отвлекаются от произносимых слов и вздох, вырывающийся из груди, относится исключительно к неразумной цене на яйца, пусть даже голова поникнет на минуту-другую во время произнесения очередного «Ave» – не беда, ибо в этот миг человек защищен надежнее, чем когда-либо. Матушка Субиру относится к четкам и к чтению молитв точно так же, как все женщины Лурда. А Бернадетта, еще такая юная Бернадетта, которую никто бы не назвал святошей, которую учительница Мария Тереза Возу считает дремучей язычницей и которая в самом деле имеет лишь смутное понятие о таинствах веры, Бернадетта с гордостью носит с собой четки как знак того, что уже принята в клан взрослых женщин.

Теперь она с готовностью предъявляет даме свои небогатые четки, суровую нить с нанизанными на нее простыми черными шариками. Дама как будто давно этого ожидала. Она вновь улыбается и кивает и, кажется, очень довольна похвальной сообразительностью девочки. В ее чуть приподнятой правой руке тоже появляются четки, но не грошовое рыночное изделие, которым пользуется дочка поденщика, а свисающая чуть ли не до земли нить крупных переливающихся жемчужин, какую не увидишь ни у одной из королев. На конце нити в волнах струящегося света блестит золотое распятие.

Бернадетта рада услышать наконец свой голос, хотя он кажется ей сейчас совсем незнакомым. «Богородице, Дево, радуйся…» – начинает она первый десяток молитв. При этом она зорко следит за дамой: молится ли та вместе с ней. Но губы дамы остаются неподвижными. Видимо, не ее дело произносить слова Ангельского Приветствия. Но она с ласковым вниманием контролирует бормотание девочки. Каждый раз, когда молитва прочитана, дама пропускает между пальцами очередную жемчужину и дает ей соскользнуть вниз. При этом она непременно ждет, чтобы сначала девочка передвинула свой черный шарик. Когда же после первых десяти «Богородиц» звучит наконец восклицание: «Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу!» – из груди дамы как будто вырывается вздох и ее губы беззвучно произносят эти слова вместе с Бернадеттой. Никогда еще Бернадетта не читала «розарий» так медленно. Ведь это верное средство подольше удержать даму. А важнее этого сейчас ничего нет. Бернадетта так боится, что та, которую она уже возлюбила превыше всего, от лица которой она не в силах отвести глаз, устанет, что ей надоест из-за девочки Субиру торчать в неуютной и грязной каменной дыре на самом краю обрыва, откуда так легко свалиться. Конечно, истинная мука стоять таким образом, когда в тебя непрерывно впиваются глазами, да еще в такую погоду. «О Господи, скоро она уйдет и оставит меня одну…» Но после тридцати прочитанных молитв эти мысли куда-то уходят и сомнения рассеиваются. Глаза Бернадетты не устают все пристальнее глядеть на даму. Остальные чувства замирают. Она не ощущает острых камней под коленями. Не ощущает ледяной стужи вокруг себя. Она погружается в теплое блаженное забытье.

«Как мне сейчас хорошо, о, как мне хорошо…»

Глава восьмая

Чуждость мира

Лишь через добрых двадцать минут Мария и Жанна возвращаются на берег ручья. В низине между гротом Массабьель и общинным лесом они насобирали огромное количество хвороста. Девочки еле его тащат. Они вспотели и задыхаются, они и не смотрят на Бернадетту. Первой пугается Мария. Она вдруг замечает, что сестра стоит на том берегу ручья коленями прямо на камнях в какой-то странной оцепенелой позе. Большим и указательным пальцем правой руки она держит четки. Белый чулок валяется возле нее на земле. Лицо ее смертельно бледно. Даже губы, обычно такие свежие, сделались бесцветными. Неподвижные глаза прикованы к гроту, но это глаза слепой, на них не видно зрачков. На окаменевшем личике, которое как бы и не дышит, застыла блаженная улыбка отрешенности и превосходства, подобная той, какую Мария недавно видела на лице лежащей в гробу соседки.

– Бернадетта, эй, Бернадетта! – кричит сестра.

Никакого ответа. Коленопреклоненная Бернадетта не слышит. Теперь ее окликает Жанна:

– Эй, ты, прекрати свои глупые шутки!

Никакого ответа. Коленопреклоненная не слышит. Марию охватывает ужас. Губы у нее кривятся, голос дрожит:

– Ой, наверное, она умерла… Астма ее убила. О Пресвятая Дева!

– Чепуха! – возражает более опытная Жанна. – Если бы она умерла, то лежала бы, а не стояла на коленях. Ты когда-нибудь видела мертвеца, который стоял бы на коленях?

Младшая сестра продолжает всхлипывать:

– Иисус Мария, а если она все-таки умерла…

– Мы ее сейчас разбудим. Она наверняка просто нас дурачит. Идем…

Жанна подбирает с земли несколько камешков и начинает кидать их в Бернадетту. Наконец один из них попадает ей в грудь. Девочка приподнимает голову, недоуменно оглядывается. Ее щеки медленно розовеют. Она глубоко вздыхает и спрашивает:

– Что происходит?

Между ударом камешка в грудь и этим вопросом прошло всего несколько секунд, но эти секунды вместили в себя долгий, долгий путь, который даже невозможно обозначить категориями времени. Когда камешек попал Бернадетте в грудь, дамы уже не было. Каким образом она исчезла, девочка не смогла бы объяснить. Она не растворилась в воздухе. Не растаяла в колеблющемся луче света. Да и как это могло бы быть, ведь дама, несомненно, была живым существом из плоти и крови, и одежда на ней была из самой дорогой ткани? В то же время девочка не сумела уловить момент, когда дама просто ушла или отступила и скрылась в темной нише. Скорее всего, это следовало объяснить так: Несравненная по доброте своего сердца не захотела огорчать девочку и, прежде чем уйти, погрузила ее в легкое беспамятство. Кроме того, прекрасное самочувствие было для Бернадетты столь новым и столь блаженным ощущением, что она даже не заметила, как дама с ней распрощалась.

Но за прекрасное самочувствие ей приходится расплачиваться теперь, когда сознание к ней вернулось. Прежде всего, ее неприятно удивляет, даже внушает отвращение то, что она видит вокруг и что лишь постепенно доходит до ее сознания. Она не могла бы выразить это словами. Чуждость окружающего мира вызывает у нее едва ли не тошноту. Этот камень, он и вправду камень? И что такое вообще камень? А нога, неужели это ее нога, ее собственная стопа, далекая и бесчувственная, как бревно? Бернадетте приходится с трудом пробиваться к осознанию полной естественности окружающего, прежде чем она в состоянии задать вопрос:

– Что происходит?

– Что происходит? Это мы у тебя должны спросить, – взрывается Жанна. – Ты что, совсем рехнулась? Молиться перед гротом Массабьель, где жрут и пачкают свиньи? В церкви ты менее усердна…

Бернадетта уже полностью пришла в себя, теперь она снова школьница, которой необходимо осадить подружку.

– Это не твое дело, это касается только меня…

– Господи, Бернадетта, как ты меня напугала! – жалобно причитает Мария. – Я уж думала, ты померла от астмы…

Бернадетту пронзает жалость к сестре.

– Иду к тебе! – кричит она и быстро стягивает чулок с левой ноги. Когда она встает, ей кажется, что после встречи с дамой она изменилась: стала чуть ли не на полголовы выше, сильнее, энергичнее и даже красивее. Удивление и отвращение перед чуждым миром уступают место живому интересу выздоравливающей, которая чувствует себя как бы заново рожденной на свет. Бернадетта обматывает чулки вокруг шеи, берет в руки башмаки и легкой уверенной походкой входит в ручей. Посередине, там, где вода ей по колено, она останавливается и удивленно восклицает:

– Какие же вы обе обманщицы! Водичка просто тепленькая, как в лохани…

Мария сердито качает головой:

– Жанна права, у тебя не все дома. У меня до сих пор еще ноги сводит от этой тепленькой водички… Лучше вылезай и помоги нам!

Бернадетта присоединяется к девочкам, не заботясь о том, что ноги у нее мокрые. Они делят кости на три равные доли. Затем длинными гибкими прутьями увязывают собранные дрова и хворост в три большие вязанки. Это нелегкая работа. Бернадетта на сей раз оказывается самой быстрой и ловкой. Подготавливая свою вязанку, она вдруг спрашивает девочек:

– Вы ничего не видели?

На местном диалекте ее вопрос звучит так:

– Aouet bis а rè?

Мария искоса смотрит на сестру. Ей тоже кажется, что Бернадетта в чем-то изменилась: она такая уверенная, целеустремленная и выглядит старше, чем полчаса назад. В ее круглом детском лице появилось даже что-то властное.

– Ты сама что-нибудь здесь видела? – спрашивает младшая сестра.

Жадные глаза Абади загораются любопытством.

– Был кто-нибудь в гроте?

– Labets, а rè, – обрывает разговор Бернадетта. Это означает: «Нет, никого не было».

Бернадетта усаживается на землю и быстро натягивает чулки. Затем одним рывком вскидывает себе на голову самую большую вязанку: именно так здешние женщины привыкли носить поклажу. Две другие девочки поднимают свои вязанки с величайшим трудом.

– Обратно пойдем через гору, это самый короткий путь! – решительно говорит Бернадетта.

Жанна Абади соглашается:

– Ни за что на свете не полезу больше в ледяную воду!

– Там очень крутой подъем и спуск, – опасливо замечает Мария.

Но Бернадетта не обращает внимания на ее слова. Большими шагами она уже спешит вверх по каменистой осыпи, не оглядываясь ни на грот, ни на нишу. В нескольких метрах от грота Массабьель начинается еле заметная тропа, карабкающаяся вверх на самый гребень Трущобной горы и спускающаяся неподалеку от Старого моста. Бернадетта идет впереди. За ней на некотором расстоянии следует Жанна. Мария тащится последней. Девочки не разговаривают, так как груз у каждой тяжел, а тропинка не только круто забирает вверх, но порой приближается к самому краю обрыва. Особенно опасен обрывистый участок пути перед вершиной. Здесь надо преодолеть вертикальную расщелину, а под ногами голая скала, вымытая дождями. Деревянные башмаки отчаянно скользят, они не самая удобная обувь для хождения по горам.

– О господи, дальше я не пойду! – задыхаясь говорит Мария перед последним подъемом.

Бернадетта, которая уже взобралась на гору, сбрасывает свою вязанку и спускается на помощь сестре. Не говоря ни слова, она перекладывает на себя ее ношу и упругим шагом вновь взбегает на вершину.

– Эй, что это значит? – удивленно восклицает Мария. – Я же сильнее тебя…

Жанна Абади хохочет, сгибаясь под своей вязанкой:

– Она вдруг превратилась в дюжего капрала из Немурской казармы, а до этого боялась замочить ножки в холодной водичке…

– Куда ты так мчишься, ослица? – сердито осаживает Мария сестру. – Потом будешь задыхаться всю ночь…

Бернадетта не отвечает. Она и думать забыла о своей «атме». Она борется с собой. Ее душа жаждет говорить о даме. Она подобна влюбленной, которая изнывает, потому что обстоятельства вынуждают ее молчать о своей любви. В глубине сердца она знает, что, если только поддастся искушению и откроет рот, это будет иметь непредсказуемые последствия. «Я ничего не скажу, я ничего не скажу», – шепотом убеждает она саму себя.

– Что ты там бормочешь себе под нос? – спрашивает Абади.

Бернадетта внезапно останавливается и, не дыша, замирает.

– Я хочу вам что-то рассказать, – произносит она затем. – Но вы должны поклясться, что не выдадите меня… Мама уж точно не должна об этом знать, она меня просто побьет… Мария, поклянись, что не скажешь дома ни словечка!

– Клянусь! Ты ведь знаешь, я умею держать язык за зубами.

– А Жанна сегодня пожелала, чтобы меня забрал черт. Жанна, ты правда этого хочешь?

– Дуреха, это же просто так говорится, никто всерьез об этом не думает. Ну давай, выкладывай!

– Нет, сперва поклянись, что ничего не скажешь ни у нас дома, ни у себя дома, ни в школе…

– Даю честное слово. Но клясться, нет, клясться я не буду. Клясться ни с того ни с сего – это грех. Ты хочешь ввести меня во грех именно сейчас, за несколько месяцев до первого причастия? Ладно! Рассказывай, что было в гроте?

– Я видела даму во всем белом, с голубым поясом, и на каждой ноге золотая роза…

Она восторженно вслушивается в собственные слова, которые, при всей их бедности, должны вместить непостижимое. А сердце у нее колотится и прямо выпрыгивает из груди. Мария приходит от ее слов в ярость. Она швыряет свою вязанку на землю:

– Эй, ты, я тебя хорошо знаю! Ты хочешь нас напугать, сейчас, когда уже темнеет, а мы все еще в лесу. Но меня ты своей дурацкой дамой в белом не напугаешь…

Выдернув из вязанки ореховый прут, она несколько раз ударяет Бернадетту по рукам. Но та как будто ничего не чувствует.

– Почему ты ее бьешь? – задумчиво говорит Жанна Абади. – Может, там и в самом деле была дама…

– Да, была, и я хотела перекреститься, но не смогла, а потом у меня получился такой же крест, как у дамы…

Бернадетта вдруг обрывает себя и быстро уходит вперед. Ни на один из настырных вопросов Жанны Абади она больше не отвечает. Спустившись по восточному склону Трущобной горы к тому месту, откуда видна большая лесопилка Лафита, Бернадетта бросается на траву.

– Я так ужасно устала… – говорит она подошедшим Марии и Жанне. – Отдохнем!

Она прижимается лицом к холодной сырой земле. Пусть наконец она подхватит эту проклятую простуду, пусть будет насморк, кашель, боль в горле, удушье! Ей все равно. Она почти желает заболеть. Обе девочки садятся рядом с ней на землю и удивленно смотрят на ее пылающее возбужденное лицо. После небольшой паузы она выкрикивает:

– Держите меня крепче! Мне так хочется назад, в Массабьель…

– Ты, верно, думаешь, что твоя дама ждет тебя там не дождется, – подмигивает Жанна.

– Я это знаю, – отвечает Бернадетта.

Глава девятая

Мадам Субиру выходит из себя

Этот день, одиннадцатое февраля, выдался нелегким для Луизы Субиру. Более часа ей пришлось пробыть у соседки, Круазин Бугугорт. Снова все то же. Непонятно, как только Небеса не сжалятся над несчастным ребенком! Что ни делай, не жилец он на этом свете. Конечно, этот двухлетний крошка – единственный сын Круазин Бугугорт, и она, как все несчастные матери, панически боится его смерти, вместо того чтобы спокойно принять ее, покорившись Господней воле. Ведь маленький Бугугорт никогда не встанет на ножки. Ножки у него не толще большого пальца мужчины и к тому же кривые. Каждые три-четыре недели у него бывают такие ужасные судороги, как сегодня. Причина в головном мозге, от него и судороги. Несчастный малютка задирает коленки чуть не до подбородка, глаза у него закатываются, и он теряет сознание.

Луиза Субиру, как все сестры Кастеро (более всех старшая, премудрая Бернарда), имеет репутацию опытной целительницы. Не только мадам Бугугорт, но и другие женщины с улицы Пти-Фоссе в случае нужды призывают ее на помощь. Неопытная и болезненная Круазин вообще не может без нее обойтись. Когда на малыша нападают судороги, она сразу теряет голову. Матушка Субиру и на этот раз с величайшим усердием применила свои испытанные приемы. Как она ни бедна, она не пожалела бальзама собственного изготовления и натерла им все тельце ребенка. Затем укутала его в теплые одеяльца и с величайшим трудом влила ему в рот несколько капель особого отвара из лечебных трав. После чего, взяв ребенка на руки, еще полчаса кружилась с ним по комнате, встряхивая его изо всех сил, чтобы восстановить кровообращение. Вследствие этого лечения бедняжку Жюста вырвало, и он обмарал ей все платье. Но судороги тут же прекратились.

Луиза Субиру, вспотевшая и задыхающаяся, спешит обратно в кашо. К своей величайшей досаде, она обнаруживает, что все ее птички разлетелись. Жан Мари и Жюстен, эти уличные мальчишки, невзирая на строгий приказ сидеть дома, давно уже куда-то удрали. Еще больше огорчает ее, что и Франсуа не дождался ее возвращения. Почти наверняка решил «на минутку» заглянуть к папаше Бабу, несмотря на торжественную клятву этого не делать, данную ей на Рождество. Луиза устало опускается на стул и бессознательно заводит свою обычную песню, которую повторяет по многу раз на дню:

– Praoubo de jou… Бедная я женщина…

Но вот она вскакивает и накидывает на голову платок. Она вспоминает, что мадам Милле нередко отменяет или переносит день стирки. Стирка у мадам Милле – священная процедура, которая осуществляется под личным наблюдением строгой и благочестивой вдовы. Но бывает, что в конце недели мадам едет в Аржелес, чтобы нанести визит тамошним родственникам. Несколько месяцев назад умерла ее горячо любимая приемная дочь Элиза Латапи, принадлежавшая к одной из ветвей этого многочисленного семейства. Если мадам Милле едет в Аржелес, то стирка отменяется. Луиза Субиру теряет на этом тридцать су, горячий обед, вечерний чай и гостинцы, которые хозяйка или ее кухарка обычно суют ей для детей. Луиза Субиру предчувствует, что сегодня – день неудач, все идет вкривь и вкось, и, скорее всего, ей сообщат, что в пятницу стирки не будет.

Она с силой захлопывает за собой дверь кашо. Дядюшка Сажу, каменотес и домовладелец, сидит на верхней ступеньке и с наслаждением курит свой вонючий табак. Мадам Сажу не терпит, когда он дымит «в салоне». В отличие от Субиру, которым лишь из милости разрешено поселиться в бывшей тюрьме, супруги Сажу называют три небольшие комнаты своей собственностью, из них одну, обставленную полученной в наследство мебелью, особенно берегут и почитают, это и есть «салон», то есть святая святых буржуазности.

– Дорогой Андре, – говорит Луиза замученным голосом, – я всего на три минутки забегу к мадам Милле… И очень скоро вернусь…

Андре Сажу вяло загибает левый указательный палец в знак того, что он понял. Ремесло каменотеса вообще не располагает к разговорчивости, ведь гранит и мрамор, идущие главным образом на надгробные памятники, сами по себе символы молчания. В отношении Субиру молчание дядюшки Сажу особенно нарочито, ибо хотя он им и родня – в Лурде все более или менее друг другу родственники, – но их невезучесть требует бдительности, как заразная болезнь. Выполнять христианский долг следует, но держаться от них надо подальше, чтобы не завязнуть в их бесконечных бедах.

Дом мадам Милле расположен на углу улицы Бартерес. Это одно из самых солидных и внушительных зданий в Лурде. Когда епископ Тарбский монсеньор Бертран Север Лоранс посещает Лурд, он обычно останавливается не в доме декана Перамаля и не в обители Неверских сестер, а в доме богачки вдовы Милле, где его всегда ждут личные апартаменты. Госпожа Милле вполне заслужила эту честь, ибо она не только благочестивая, но и воинствующая католичка. Правда, монсеньор, человек остроумный и практичный, находит покои госпожи Милле с их обилием гардин, занавесок, чехлов и кружевных салфеток несколько затхлыми. Кровати там подобны торжественным катафалкам. Они просто вопиют, чтобы лежащий на них поскорее испустил дух. Даже толстая свеча на ночном столике – типичная церковная свеча. Кроме того, добрая Милле, по мнению епископа, проявляет слишком уж настойчивое, хотя и поверхностное любопытство к потусторонним предметам. После смерти племянницы Элизы Латапи, которую она удочерила, ее тяготение к миру духов перешло все допустимые границы. С другой стороны – и это является для монсеньора решающим, – множество полезных организаций существуют исключительно на пожертвования этой очень богатой женщины. Взять хотя бы «Союз детей Марии», который не только устраивает пышные ежегодные празднества, но и широко занимается благотворительностью. И это лишь один из семи таких союзов.

Луиза Субиру робко стучит в дверь дома старомодным дверным молотком. Дверь собственноручно открывает почтенный Филипп, слуга госпожи Милле. Уже один вид этого мрачного Филиппа, обстановка огромной темной прихожей, запах нафталина и смерти, веющий вокруг, – все это каждый раз наполняет сердце Луизы почтением и страхом. Как и во всех комнатах мадам Милле, здесь также царит horror nudi – «страх наготы». Поэтому все стены завешены темными картинами и все предметы накрыты бесчисленными пожелтевшими кружевными салфетками, которые хорошо знакомы Луизе, потому что она их постоянно отстирывает. Несмотря на это, они становятся все желтее.

– Моя добрая Субиру, – начинает Филипп тоном высокопоставленного, но снисходящего к собеседнице прелата, – очень разумно, что вы пришли, вы избавили меня от необходимости идти к вам. Мы переносим стирку на следующую неделю. Завтра мы проведем день у родственников в Аржелесе. Со времени кончины нашей благочестивой мадемуазель Элизы мы постоянно ездим туда, чтобы присутствовать на панихиде. Когда потребуется, мы вас известим…

При упоминании умершей госпожа Субиру придает своему лицу, как предписывают приличия, вытянутое и кислое выражение соболезнования. Но страх колотится у нее в ушах. То, чего она так боялась, случилось. Денег на субботу и воскресенье у нее нет. Она просто не знает, как ей теперь быть. На обратном пути она забегает в продуктовую лавку Лаказа и пытается выпросить в долг хотя бы шматок сала, кусок мыла и пригоршню риса. (Двенадцать су, которые у нее еще остались, она выложить не решается, так как их тотчас же заберут в уплату старых долгов.) Лаказ категорически отказывает. Слишком уж много за ней записано в его тетрадке. У кашо ее встречает скрипучий голос Андре Сажу.

– Дорогая кузина, – брюзжит он, – долг матери обязывает вас следить, чтобы ваши отпрыски не причиняли беспокойства соседям. Взгляните на своих сыночков! Мало того что во дворе они лезут во все дыры, как отпетые взломщики. А теперь их еще угораздило свалиться в кучу навоза. В следующий раз это добром не кончится…

– Я только хотел поймать кошку, мамочка, – плаксиво тянет младший, Жюстен.

– А я только помогал Жюстену выбраться из навозной кучи, – защищается Жан Мари, не прибегая к слезам.

Матушка Субиру молча загоняет вывалявшихся в навозе грешников в комнату. Она так подавлена и огорчена, что у нее даже нет сил задать им сейчас трепку. Ее гложет одна мысль: во что их переодеть, у них ведь больше ничего нет. Она срывает с них почти всю одежду. К счастью, в котле еще осталась теплая вода. Она выливает ее в лохань и начинает так неистово стирать и полоскать одежки мальчиков, как будто хочет вытрясти свою бедную душу. Полуголые Жан Мари и Жюстен пользуются случаем и скачут по всей комнате, несмотря на холод.

Такую вот картину застает вернувшийся домой Франсуа Субиру. Овеянный парами алкоголя, он величественно застывает в дверях. Сыновей он даже не удостаивает взглядом.

– Я не потерплю, чтобы ты так надрывалась! – восклицает он нетвердым голосом. – Ты ведь урожденная Кастеро, а я как-никак – Субиру! Кто такие в сравнении с нами Николо? Ты не должна терять веру в меня…

Не прекращая стирки, Луиза бросает испытующий взгляд на мужа. Он подходит ближе и становится за ее спиной.

– Я был у Мезонгроса, я был у Казенава, я был у Кабизо…

– И у папаши Бабу ты тоже был, – твердо говорит Луиза.

– Я болен, – стонет Субиру, – я очень болен… Да пошлет мне Господь скорую кончину! Ах вы, бедняги…

Луиза вешает мокрую одежду, от которой все еще пронзительно несет навозом, на веревку, протянутую между очагом и окном. Слова Субиру «я очень болен» не оставляют ее совсем равнодушной. В самом деле, муж выглядит на удивление плохо. Кто признает в нем молодцеватого парня, мельничного подмастерья Субиру далеких тридцатых годов? Уже несколько дней у него в желудке не было приличной еды. Как он чувствует себя виноватым перед ней за ее жребий, так и она ощущает свою вину перед ним. Если даже он и пропустил стаканчик-другой у папаши Бабу, на дармовщину или в долг, кто может его упрекнуть при таком питании? Бедняга просто не в состоянии больше все это выносить. Луиза, закаленная жизнью Луиза – преданная жена, она готова защищать мужа против всех на свете и даже против самой себя. Только бы он и вправду не заболел! Этого им еще не хватало!

– Лучше всего тебе снова лечь в постель, Субиру, – говорит она.

– Да, ты права, это будет лучше всего, – отвечает Субиру так обрадованно, словно ее предложение решает все его жизненные проблемы. И вот он уже снова забирается в постель: отпущение грехов, данное женой, облегчило его душу и освободило от раскаяния. Луиза тем временем вынимает из пакетика сушеный липовый цвет и ставит кипятить воду. Через некоторое время она подносит к губам своего больного испытанное снадобье: она по опыту знает, что горький липовый отвар – лучшее средство против той хвори, которой сейчас мучается Субиру. Он сопротивляется, ему тошно, и он не желает выздоравливать, но она с беспощадной строгостью заставляет его выпить горячий отвар. Субиру лежит с видом страдальца. Слабого мужчину нужно постоянно подбадривать, это Луиза тоже давно усвоила.

– У Милле в пятницу не будет стирки, – сообщает она. – Но завтра я как-то выкручусь, а там что-нибудь обязательно подвернется. Может, будет работа у жены мирового судьи Рива.

– Завтра… – сиплым голосом откликается Субиру, и в его сипении звучит горькая насмешка, – завтра даже Казенав не пошлет меня вывозить вонючий мусор… Рад служить, господин капитан! – передразнивает он сам себя.

Она поправляет ему одеяло. Сидит рядом, пока он не засыпает. Засыпать он большой мастер, так что ждать ей приходится недолго. Но женщина еще медлит, сложив руки на коленях. Она вспоминает, что таким же он был, когда неожиданно досрочно вернулся из тюрьмы, не отсидев предварительного заключения. Тогда он сумел блестяще опровергнуть подлый оговор. Не он украл дубовую балку с лесопилки Лафита. Черт побери, на что ему сдалась эта огромная балка? Но, несмотря на то что он доказал свою невиновность комиссару полиции Жакоме, судье Риву, имперскому прокурору Дютуру, он вернулся совершенно сломленным, обвисшим, как мокрый чулок на веревке, и целыми днями беспробудно спал. Удивительно, как раскисают мужчины, когда им не везет, куда деваются их ум и упорство? Зато когда у них все хорошо, когда в кармане позвякивают монетки в двадцать су, как они тогда хвастают, как привирают, как строят из себя невесть кого! Как охотно всех угощают! Но если хлеб и почет исчезают, то и сами охотно напиваются за чужой счет, затем валятся в постель и спят. А бедная жена еще должна беспокоиться, не заболел ли он.

– Потише вы, грязнули! – шипит Луиза на мальчишек. – Не смейте мешать отцу, он болен и лег поспать!

Она бросает в огонь последний чурбачок, чтобы спящий не замерз. Затем хватает ведра и отправляется за водой. До ближайшего колодца надо пройти вверх по улице пять домов, колодец находится во дворе питейного заведения папаши Бабу. Если мужчины собираются внутри кабачка, то женщины сходятся у колодца. (Это не значит, что у них не припасено дома в шкафу бутылочки знаменитой «Чертовой травки», не говоря уже о вине, которое даже перед Господом не считается выпивкой.) Мадам Субиру узнает у колодца несколько свежих новостей, из тех, что не найдешь в «Лаведане». Оказывается, мадам Лакаде вместе с дочерью уже больше месяца пребывают в По. Когда молодая девушка отсутствует столь длительное время, это всегда предполагает весьма деликатную причину. Портниха Антуанетта Пере вытягивает из богачки Милле одну стофранковую купюру за другой. Вот уж истинная дочь судебного исполнителя! Толстуха-вдова заказала ей целых три черных шелковых платья. И последнее, самое интересное! Месье де Лафит, загадочный кузен из Парижа, – говорят, он масон, если не сам дьявол, – недавно тащился по всей улице Басс за Катрин Манго, которой нет и четырнадцати, и имел наглость не только заговорить с ней, но даже ее погладить. «Катрин, для меня ты сладчайшая нимфа в этом поганом захолустье!» – вот что он ей сказал. Какова свинья! Впрочем, все мужчины одинаковы: жестоки и эгоистичны. Даже досточтимый декан Перамаль выставил вчера из дому свою кухарку Мадлен: столько лет ему служила, и пожалуйте – пинком в зад! Проповедует, что надо смирять страсти, а сам вспыхивает как порох! Нагруженная этими новостями и двумя полными ведрами, Субиру тащится домой. Она оставляет ведра у двери. Пусть девочки позже внесут их в комнату. Бьет три часа. Куда же подевались Бернадетта и Мария, они давно должны быть дома с хворостом! Луиза одновременно сердится и тревожится. Она вспоминает о Катрин Манго и парижском кузене. Погибель подстерегает повсюду. Ее девочки тоже красивы и глупы. Но эта мысль вытесняется еще более насущной и неприятной: из чего приготовить ужин?

Девочки так сильно задержались из-за того, что сдавали кости. Лавка Грамона расположена на другом конце Лурда. С тяжелыми вязанками хвороста на голове они тащились туда бесконечно долго. Старьевщик выплатил каждой по два су. Бернадетта и Мария, в отличие от Жанны, решают купить на них не леденцы, а хлеб. Этот хлеб и большое количество хвороста непременно смягчат сердце матушки Субиру, когда они наконец доберутся до дома и сбросят у двери тяжелые вязанки.

– Где вы так долго пропадали? – кричит мать, как только сестры входят в комнату. – Сваливаете все на меня одну, взрослые лентяйки! Пора наконец усвоить: кто беден, тому гулять некогда. Скорее несите ведра!

Бернадетта и Мария послушно вносят тяжелые ведра с водой. Послушно чистят репу и картофель, за которые матушка Субиру заплатила часть из тех двадцати су, что дал ей сегодня муж. Отец лежит в кровати и укоризненно храпит. «Он болен», – говорит Луиза девочкам. Это не обсуждается, все молчат. Время от времени Бернадетта бросает пытливый взгляд на сестру. Мария в ответ опускает глаза и судорожно сжимает губы. Ее гримаса показывает, как тяжко ей бороться с собой. Луиза Субиру стремится использовать последние остатки дневного света, проникающие в кашо со двора.

– Подойдите к окну! – командует она. – Я хочу расчесать вам волосы. Мария, ты первая!

Эта процедура повторяется каждый вечер. Луиза Субиру, насколько это возможно в мрачном тюремном помещении, ревностно борется за чистоту. Она ведь урожденная Кастеро. Жюстена и Жана Мари она ежедневно перед сном оттирает жесткой щеткой. А волосы дочерей тщательно расчесывает густым гребнем. На улице Пти-Фоссе нередки вши, они переходят из дома в дом. Чистота – последнее достояние человека, когда все утрачено. Это помогает сохранить остатки самоуважения. Мариину шевелюру расчесать особенно трудно. Волосы у нее густые, жесткие, не поддающиеся гребню – настоящий колтун. Бернадетта, напротив, унаследовала мягкие темные волосы отца. Луиза нещадно дерет спутанные космы Марии, а Бернадетту посылает за мальчиками, которые давно улизнули в коридор. Мария стоит на коленях, спиной к матери. От энергичных движений гребня ее густые волосы потрескивают.

– Гым… гым… – Мария испускает странные горловые звуки.

– Не так жалобно, если можно, – насмешливо бросает мать.

Через минуту звуки повторяются: «Гым… гым… гым…»

– У тебя что, горло болит? – спрашивает Луиза.

– Нет, мама, горло у меня не болит…

Когда все те же непонятные, зловещие звуки раздаются в третий раз, Луиза настораживается, в ней просыпается подозрение.

– Что ты все жужжишь, как муха на стекле? Что ходишь вокруг да около?

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, мама… Это касается Бернадетты…

– Что опять натворила Бернадетта? – встревоженно спрашивает мать.

– Ах, мама, она видела в гроте Массабьель молодую даму, всю в белом, с поясом небесно-голубого цвета… И дама была босая, а на каждой стопе у нее по золотой розе…

– Praoubo de jou! – привычно восклицает Луиза. – Что ты мелешь, несчастная?

– Бернадетта сначала хотела перекреститься, но не смогла, а потом, когда дама ей позволила, смогла…

Мария вздыхает, как будто она не только не нарушила данного слова, но, напротив, выполнила тяжкую обязанность. В комнату возвращается Бернадетта. Мать накидывается на нее:

– Что ты там видела, ненормальная?

– Ты разболтала… Зачем ты разболтала? – спрашивает Бернадетта и долго, пристально глядит на сестру. В голосе ее, однако, не слышно упрека, скорее в нем звучит облегчение. Она делает два шажка к матери и растопыривает пальцы, как будто греет руки над огнем. Сердце у нее тает от радости, что теперь она может говорить о своей тайне.

– Да, мамочка, я видела красивую-раскрасивую даму в гроте Массабьель…

Эти восторженные слова – последняя капля, переполняющая чашу терпения до предела измученной женщины. После целого дня безнадежных усилий и разочарований она еще должна выслушивать этот бред от ни на что не годных бездельниц, которые столько времени проваландались невесть где. Больше всего ее возмущает яркий румянец на щеках Бернадетты. Это взволнованное лицо любящей, которая готова принести любые жертвы на алтарь своей любви, готова проявить строптивость и упрямство. Голос Луизы звучит так пронзительно, что к нему невольно прислушиваются в соседней квартире супруги Сажу.

– Что ты видела? Ничего ты не видела! Ты видела не красивую-раскрасивую даму, а обыкновенный белый камень… Вы видите красивых-раскрасивых дам, а я тут за вас надрываюсь, и никто не думает мне помочь. О Пресвятая Дева, какие же у меня негодные дети! Воруют свечи в церкви, сваливаются в дерьмо, ничего, ну ровно ничего не знают из катехизиса, а теперь еще видят красивых-раскрасивых дам… Ну, я вам покажу!

Она хватает гибкую палку, которой обычно выбивает подушки. Первый удар обрушивается на плечи Бернадетты. Мария пытается убежать и спрятаться. Это еще сильнее разъяряет мать. Луиза преследует младшую, пока не удается огреть и ее. Мальчики также получают свою порцию, нельзя сказать, что совсем незаслуженно.

– Вот видишь! Теперь мама бьет меня по твоей милости! – вопит Мария.

Луиза бросает палку. Она забылась и потеряла над собой контроль. Устроила адский шум. Не подумала о том, что рядом спит больной муж. Но Франсуа проснулся еще до этого и давно уже встал с постели.

– Я все слышал, – говорит он.

Субиру – стройный высокий брюнет. Неудачи и душевная слабость лишили его всего, но только не благородства внешнего облика, не присущего ему скромного достоинства. Свой авторитет в глазах детей он сохраняет главным образом потому, что все карательные меры, все наказания и искупление грехов являются прерогативой более энергичной Луизы. Она использует мужа как последнюю высокую инстанцию, чьи решения сама тайно подсказывает и сама же осуществляет. Но на этот раз Субиру тяжелым шагом подходит к дочери и крепко хватает ее за воротник. Короткий сон помог ему погрузиться на самое дно мучительной унылой трезвости.

– Я все слышал, – повторяет он. – Ты опять принимаешься за давние глупости. Тебе уже четырнадцать лет, пойми! В таком возрасте другие не только зарабатывают себе на жизнь, но и помогают родителям. Ты видишь, каково наше положение. Я не могу вас прокормить баснями. А ты опять за свое, потчуешь нас всякими выдумками. Мне это знакомо. Это желание поважничать, и ничего больше! Сочиняешь истории, хвастаешься своими невероятными приключениями, рассказываешь о босых дамах с золотыми розами на ногах. Доченька, куда это тебя заведет? Мы с твоей матерью приличные люди, прежде владели мельницей, но, Господу ведомо, мы всегда были скромны, всегда! Господу ведомо, что я берусь ради вас за самую тяжелую грязную работу. А кто видит в пещере прекрасных дам и рассказывает небылицы, тот не может принадлежать к приличным людям, его место среди ярмарочных паяцев, канатоходцев, испанских цыган и прочего сброда. Вот так, дочурка, и, если ты такая же, как они, убирайся отсюда к своим фокусникам и цыганам!

Субиру говорит внешне спокойно, его голос глубок и звучен. Это самая пространная воспитательная речь, которую Бернадетта когда-либо слышала от своего отца. Она смотрит на него с недоумением. Чего он от нее хочет? Ее взгляд тверд и одновременно апатичен. Она прижимает руки к груди.

– Но, папа, – говорит она, – я ведь ее действительно видела, эту даму…

Глава десятая

Бернадетте не дозволено видеть даму во сне

За этой бурной домашней сценой вскоре последовали кой-какие скромные события, благодаря которым в судьбе семейства Субиру как будто бы наметился просвет. Дело в том, что тетушка Сажу была добродушным существом. Пронзительный голос Луизы Субиру незадолго перед тем сильно ее испугал. Обычно они все такие тихие, эти Субиру, конечно, не считая мальчишек. Если уж урожденная Луиза Кастеро, которая так гордится своим происхождением, позволяет себе до такой степени распускаться, значит дело плохо. У мадам Сажу есть шкаф, в котором много чего припасено. Она открывает его со вздохом, не в силах противостоять собственной доброте. Но Господь велел быть милосердным! Она отрезает горбушку от огромного каравая хлеба и добавляет добрый кусок сала. Поскольку наслаждение можно испытывать не только от совершения добрых дел, но и от преодоления скупости, матушка Сажу кладет на тарелку еще шесть кружков сочной деревенской колбасы, по одному на каждого члена семейства. Прихватив эти щедрые дары, она стучится в тяжелую дверь кашо.

Матушка Субиру, стоящая у очага, роняет от изумления поварешку, и та падает в кипящую кастрюлю жидкой похлебки.

– О, дорогая кузина, – восклицает она, – вас поистине послала Пресвятая Дева, к которой я сегодня так усердно взывала…

Поскольку хворост сгорает слишком быстро, мадам Сажу, растроганная собственной добротой, вызывает на лестницу мужа и велит ему принести охапку сухих поленьев. Прежде чем послушный муж, столь неразговорчивый, что не дает себе труда противоречить своей старухе, короче, прежде чем дядюшка Сажу успевает выполнить этот приказ, на семейство Субиру сваливается новый сюрприз. Круазин Бугугорт посетила ее тетка, старая крестьянка из деревни Виже. Она ежегодно навещает в эту пору племянницу и привозит какой-нибудь подарок на Масленицу. На сей раз два десятка яиц. Едва за гостьей закрылась дверь, как мадам Бугугорт с корзиной яиц уже мчится прямо к Субиру. Она, как всегда, задыхается от спешки и не может перевести дух.

– Милая соседка, – говорит она, – вы доставите мне огромную радость, если примете эти яйца. Сегодня вы спасли моего сыночка от смерти…

Луизе Субиру не пристало долго ломаться. Ведь она и сама убеждена, что, если бы не ее растирания и встряхивания, малыш Бугугорт непременно отдал бы Богу душу. Она вытирает руки и со словами благодарности берет корзинку, уже обдумывая про себя, какой она соорудит роскошный омлет из десяти яиц, да еще с кусочками сала. При этой мысли у нее пробуждается такой дикий аппетит, что на глазах выступают слезы. Наконец-то их желудки получат настоящую пищу. Кто знает, может быть, ее дети сочиняют нелепые сказки про прекрасных дам лишь потому, что уже столько дней ходят голодными. Но закон совпадений говорит, что радость, как и беды, не приходит в одиночку, и после двух единовременных даров судьба посылает семейству Субиру гораздо более долговременную милость. На этот раз она является к ним в облике Луи Бурьета.

Бурьет – тоже поденщик, подобно Франсуа Субиру. Он был прежде каменотесом, как дядюшка Сажу, но не сумел достичь такого успеха и такого благополучия. Свою неудачу он связывает с тем, что однажды осколок камня повредил ему роговицу правого глаза, так что он им теперь ничего не видит. Бурьет – полный самоуважения инвалид. «Я слепой, – повторяет он по двадцать раз на дню, – а что можно требовать от слепого?» Бурьет тоже получает время от времени работу у Казенава, тот использует его в качестве посыльного или разносчика писем. Казенав-то и прислал Бурьета к Субиру. А случилось вот что. От удара копытом сильно пострадал кучер Каскард, тот, что ездит с почтовой каретой в Тарб. Его должен заменить конюх Дутрелу. А на место этого конюха и запасного кучера почтмейстер решает нанять Субиру. Он имел случай убедиться, что бывший мельник хорошо управляется с лошадьми. За эту работу почтмейстер предлагает ему постоянное жалованье – два франка в день – и бесплатный обед. И если Субиру согласен, пусть заступит уже завтра в пять утра. Луиза молитвенно складывает руки. Франсуа, исполненный сдержанного достоинства, стоит как бы в раздумье, словно взвешивая все за и против этого неожиданного предложения.

– Между мною и Казенавом было договорено, – заявляет он наконец с чувством собственной гордости, – что он возьмет меня, как только у него освободится место. В конце концов, мы оба – старые вояки. Конечно, как хозяин мельницы я привык к совсем другой работе. Но если у тебя столько детей, то в наши дни выбирать не приходится. Завтра утром я буду на месте…

И он стирает пот со лба, который все же выступил, несмотря на его завидное самообладание. После чего подмигивает присутствующим. Его черты выражают хитрую удовлетворенность. В нем просыпается уроженец Южной Франции, типичный южанин с его благородными широкими жестами и хвастовством.

– Всех родственников и друзей, посетивших нас и засыпавших нас подарками, покорнейше просим оказать нам честь разделить с нами наш скромный ужин. Насколько я знаю свою женушку, будет грандиозный сочный омлет…

Все дружно протестуют. Луиза охотнее всего присоединилась бы к этим протестам. Ее легкомысленный супруг готов за один вечер потратить все яйца, которые семья могла бы растянуть на три дня. Но Луиза Субиру, как всегда, снисходительна к слабостям супруга. Как часто она идет у него на поводу, несмотря на предостережения собственного рассудка. Если бы не его широкие жесты и нерасчетливость, им не пришлось бы потерять ни мельницу в Боли, ни мельницу в Эскобе, ни последнюю – в Бандо. Сколько раз, чтобы продемонстрировать широту своей натуры, он выставлял вино и закуску самым скаредным клиентам. В результате все эти мужики и пекари, которые тридцать раз покрутят, прежде чем истратят монетку в одно су, почувствовали недоверие к расточительному мельнику. С легкомысленными транжирами дела не делают, их сторонятся. К сожалению, Луиза не только снисходительна к слабостям своего супруга, но и сама склонна ко многим из этих слабостей. Когда при малейшем намеке на удачу он мгновенно стряхивает с себя все несчастья и беды, как собака – капли дождя, когда он стоит, вот как сейчас, с видом победителя и, словно большой барин, приглашает всех к столу, что скрывать, ей нравится, несмотря ни на что, этот лихой парень, бывший мельничный подмастерье Франсуа, и она звонко хохочет даже после такого дня. (От кого, интересно, унаследовала Бернадетта пристрастие к рассказыванию сказок?) Отбросив всякие колебания, Луиза повторяет приглашение мужа в любезных и тактичных словах, ибо она, как известно, хорошо воспитана:

– Надеюсь, вы не обидите меня и не откажетесь от моего омлета. По крайней мере надо его попробовать. Нам, беднякам, тоже ведь иногда хочется хоть небольшого праздника…

Слово «попробовать» решает дело. Кто пробует, тот не стремится насытиться за чужой счет. Андре Сажу предлагает жене присоединить их ужин к ужину Субиру. Каменотес, чьи взрослые дети давно разлетелись из родительского гнезда, рад провести вечерок в компании, даже если это всего лишь обитатели кашо. Он приносит и ставит на стол большой кувшин вина. Между тем Луизин омлет начинает благоухать. Переворачивая его на сковороде, Луиза произносит про себя благодарственную молитву Пресвятой Деве, так как голод в ближайшие недели им уже не грозит. Бурьет, счастливый вестник, хочет уйти, но Субиру удерживает его обеими руками. Взрослые – в тесноте, да не в обиде – рассаживаются вокруг стола. Изголодавшиеся дети теснятся на узкой скамейке в нише между окном и камином: Бернадетта рядом с Жюстеном, Мария рядом с Жаном Мари. Мать не может отказать себе в желании сначала дать еду детям: каждому его долю омлета, миску супа и кусок хлеба с колбасой. Тетушка Сажу раздает им стаканчики с темно-красным вином. Сегодня у них и вправду настоящая Масленица.

Сидящие за столом не слишком разговорчивы. Провинция Бигорр и пиренейские долины – бедные края. Здесь едят молча, сосредоточенно наслаждаясь самим процессом еды. Крестьяне из горных деревушек и городские бедняки боятся ослабить удовольствие и снизить питательную ценность ниспосланных им Божьих даров, если зададут слишком большую дополнительную работу языку. Поэтому беседа ограничивается обильными похвалами вкушаемой пище.

После еды они еще часок проводят вместе. Мужчины с наслаждением курят самокрутки из листового табака, удушливый дым которых, смешиваясь с дымом от очага, заполняет всю комнату. Но к этому здесь привыкли. Только Бернадетте приходится раза два выбегать наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Разговор о политике не поднимается выше мелких, хотя и ожесточенных нападок на власти предержащие, вернее, на двух представителей этих властей в Лурде: мэра Лакаде и комиссара полиции Жакоме. Последний недавно известил жителей через полицейского Калле, что отныне дрова из общинного леса можно брать, лишь получив письменное разрешение мэрии. Самовольный сбор дров будет рассматриваться как воровство и караться согласно параграфу такому-то уголовного кодекса. Так из года в год петля на шее бедного человека затягивается все туже. Куда ушли прежние хорошие времена, когда все было свободно, доступно, дешево, а ручей Лапака еще не обмелел и исправно крутил мельничное колесо?

Луиза Субиру думает о том, что мужу завтра вставать в половине пятого. Она хочет, чтобы гости поскорее разошлись. В Пиренеях женщины после вечерней трапезы обычно еще молятся по четкам, чтобы достойным и благочестивым образом отметить завершение дня. Одна из женщин громко произносит слова молитвы, а другие вторят ей невнятным бормотаньем. Луиза сама не знает, почему сегодня она поручает громкое чтение молитв Бернадетте. Бернадетта стоит на некотором расстоянии от других, у самой двери. Она послушно вынимает четки, те самые, что держала сегодня в протянутой руке и показывала прекрасной-распрекрасной даме. Бернадетта начинает монотонно читать первое «Ave». Ее слова сопровождает глухое бормотание женщин. Огонь в очаге вспыхивает ярче. Кроме очага, комнату освещает лишь сосновая лучина, которую принесла тетушка Сажу. Молитва следует за молитвой. После того как чтение молитв закончено, Луиза Субиру еще шепчет, как бы в заключение: «О Непорочная Мария, моли за нас Господа, ибо на Тебя уповаем».

При словах «Непорочная Мария» Бернадетту начинает пошатывать, и она вынуждена опереться на дверь, чтобы не упасть. Лицо ее вдруг делается таким же смертельно бледным, каким его видели сегодня Жанна Абади и Мария на берегу ручья.

– Бернадетта сейчас упадет в обморок, – испуганно восклицает Круазин Бугугорт.

Взгляды всех присутствующих обращаются к девочке.

– Тебе плохо, Бернадетта? – спрашивает тетушка Сажу. – Быстренько выпей еще вина…

Бернадетта отрицательно качает головой. Запинаясь, она бормочет:

– Нет, вовсе нет… Мне не плохо… это ничего…

И тут получается, что испуганная мать как бы против воли выбалтывает то, за что некоторое время назад побила дочерей.

– Ох уж эта Бернадетта… – вздыхает она. – И все потому, что сегодня она видела какую-то распрекрасную даму, всю в белом, и где бы вы думали – в гроте Массабьель…

– Замолчи! – раздраженно прерывает ее Франсуа Субиру. – Это же чистый бред… Просто у Бернадетты неважно с сердцем, мы ведь ее показывали доктору Дозу, к тому же она плохо переносит дым, а здесь полно дыма днем и ночью. Нам нужна новая вытяжная труба для камина, дорогой Андре…

Час спустя супруги Сажу, она – повязав голову платком, он – нахлобучив колпак с кисточкой, лежат, готовые ко сну, на своей широкой супружеской кровати.

– Что там рассказывала Субиру о Бернадетте и молодой даме? – сонно спрашивает муж.

– Бернадетта видела какую-то распрекрасную молодую даму, всю в белом, в гроте Массабьель, – отвечает жена, которая все точно запомнила.

– Кто бы это мог быть? – размышляет Сажу. – Какие у нас вообще есть распрекрасные дамы? Дочери Лафита сейчас не в Лурде… Разве кто-нибудь из Сенаков или Лакрампов… Вероятнее всего, это шутка, кто-то надел карнавальное платье…

На этот раз хранит молчание мадам Сажу. Она не отвечает, возможно, она уже спит. Дядюшка Сажу зевает и заканчивает свои размышления следующим мрачным пророчеством:

– Помяни мое слово, Бернадетта долго не протянет. Я уже вижу, как ее выносят из кашо в гробу…

Госпожа Сажу, однако, решает завтра же обсудить со своими приятельницами, какую это даму могла видеть Бернадетта в гроте Массабьель. Такие же мысли бродят в голове Круазин Бугугорт, в то время как она испуганно склоняется над спящим сынишкой.

Итак, круг этого дня – одиннадцатого февраля – замкнулся. В дымной атмосфере кашо слышится дружное посапывание всех Субиру под энергичным предводительством отца семейства. Огонь в очаге получил сегодня обильную пищу, отбрасываемые им блики и тени без устали пляшут на стенах. Бернадетта не спит и пристально смотрит на эти пустые стены. Но сегодня она не видит, как обычно, в этих бликах ни лиц, ни фигур. Как будто встреча с дамой парализовала ее пугливое воображение. Она все больше сжимается в комочек на узком пространстве кровати, чтобы только не прикоснуться к телу сестры. То отвращение к телесному, что впервые возникло в ней перед встречей с обожаемой дамой и не вполне прошло после того, как дама исчезла, заставляет ее каждый раз содрогаться, когда ее рука или нога случайно касается Марии, которая жарко дышит во сне, горячая, как молодой зверек. Еще удивительнее, что собственное худое тело также внушает ей ужас. Она существует как бы отдельно от своего тела. Оно словно бы лежит рядом с ней, как нечто чужое, принадлежащее ей не больше, чем тело Марии.

Что же с ней произошло? Она не знает. Но то, что с ней случилось нечто очень важное, чреватое серьезными последствиями, она знает. И это давит на нее сверху и со всех сторон, как неотвратимое чувство долга, от которого нельзя уклониться, который превышает ее слабые силы, долга, которого она не искала, но от выполнения которого ей не уйти. Чтобы не ощущать этого мучительного давления, Бернадетта напрягает всю силу своего воображения, устремляя его на даму. Она плотно сжимает веки, стараясь оживить внутри себя ее безмерное очарование и восстановить ее облик во всех мельчайших подробностях. Вновь увидеть белизну платья, пронзительную голубизну пояса, матовое свечение шеи, своевольные локоны, выбивающиеся из-под драгоценной фаты. Ясную дружескую улыбку, исполненную столь беспредельного понимания. Бескровный восковой блеск белых ножек с золотыми розами…

Но всякий раз, когда Бернадетте кажется, что образ дамы к ней приближается, что сейчас она сумеет его удержать, черный водоворот подхватывает ее и низвергает в пустоту. Но, может, ей будет дозволено увидеть даму во сне. Она прилагает невероятные усилия, пытаясь заснуть. Старается думать совсем о других вещах. Вспоминает деревню Бартрес. Вызывает в памяти все предметы крестьянского быта в доме, где она так долго жила: деревянную кровать, на которой рождались все Лагесы, детскую колыбельку, прялку. Мысленно пересчитывает оловянную посуду на полке, называет животных, прикорнувших у очага, теми кличками, которые сама им дала. Окликает собаку, которую она так любила и которая давно уже сдохла. Бернадетта вспоминает ивы на берегу ручья и дальние холмы Оренкля под снегом, под дождем, в солнечном свете. Она собирает все воспоминания, живущие в ее маленькой головке. Иногда ее одолевает сон, но не более чем на несколько минут. Затем она пробуждается и осознает, что ей ничего не снилось. Дама не приходит в ее сны. Она словно хочет доказать (чтобы ее ни с кем и ни с чем не спутали), что ее природа совершенно иная, чем природа снов. Время уже близится к одиннадцати, когда Мария вдруг просыпается оттого, что ее рука касается мокрого места на подушке. Она поворачивается к сестре и сразу понимает причину.

– Мамочка… мамочка… – шепчет она боязливо и призывно, стараясь привлечь внимание спящей.

У Луизы Субиру чуткий сон матери. Она поднимает голову:

– Что такое?.. Кто меня зовет?..

– Мамочка, Бернадетта плачет…

– Что ты говоришь?.. Бернадетта плачет?..

Громкий шепот Марии растягивает слова:

– Ах, мамочка, она та-ак плачет… Вся подушка мокрая…

Луиза осторожно выскальзывает из-под одеяла и встает на пол. Она спешит к кровати девочек и ощупывает лицо Бернадетты.

– Маленькая моя, тебе трудно дышать?..

Бернадетта прижимает кулаки к глазам и трясет головой. Мать пытается ее успокоить:

– Ничего, маленькая, иди ко мне, мы немного поболтаем…

Она подбрасывает в гаснущий очаг хворост и две толстые ветки. Придвигает стул поближе к огню. Бернадетта стоит перед ней на коленях, уткнувши лицо в материнский подол. Она явно ищет помощи. Луиза долго, без слов, гладит ее волосы. Затем наклоняется к лицу дочери.

– Тебе страшно, малышка?

Бернадетта несколько раз энергично кивает.

– Ты боишься той дамы из грота Массабьель?

Бернадетта так же энергично качает головой.

– Теперь ты видишь, что все это пустые грезы…

Бернадетта поднимает залитое слезами лицо, испуганно смотрит на мать и еще сильнее качает головой.

Сердце Луизы Субиру сжимается от тревоги за дочь.

– Бедная моя дочурка, мне все это знакомо, я тоже была девочкой… Девочки в твоем возрасте часто видят вещи, которых нет… Забудь об этом, и все пройдет! Жизнь слишком тяжела, малышка, чтобы придавать значение таким историям. Ты уже большая, скоро станешь женщиной, через год или два, быть может, найдешь себе мужа и у тебя самой будут дети, как у меня… Все в жизни так быстро проходит, ты и представить себе не можешь, как быстро все проходит!

Бернадетта еще глубже зарывается лицом в подол матери и не отвечает. Луиза Субиру, несмотря на свои разумные успокоительные слова, твердо решает завтра на исповеди рассказать историю о даме в гроте Массабьель аббату Помьяну, аббату Пену или отцу Санпе и выслушать их суждение.

Часть вторая

Будьте так добры

Глава одиннадцатая

Камень летит вниз

В школе, состоящей под покровительством монахинь из Невера, имеется компания из семи-восьми девочек, группирующаяся вокруг умной и энергичной Жанны Абади и почти всецело находящаяся под ее влиянием. К этой компании принадлежат рыжеволосая Аннет, дочь секретаря мэрии Куррежа, затем Катрин Манго, та самая, которую Гиацинт де Лафит назвал «нимфой этого поганого захолустья», и, наконец, Мадлен Илло, бледненькая, веснушчатая, длинноногая и длиннорукая девчушка, обладающая тоненьким, но очень красивым голосом, вследствие чего ее привлекают для исполнения сольных партий на всевозможных светских и церковных торжествах. Сегодня Абади явилась в класс самой первой. Когда вокруг нее постепенно собралась ее свита, она подмигивает девчонкам с хитрым заговорщицким видом:

– Если бы вы только знали, мои милые, что было вчера, вы бы посходили с ума… Но я не должна вам рассказывать…

– Зачем ты тогда разжигаешь наше любопытство? – спрашивает рассудительная Катрин. – Может быть, с тобой кто-то заговорил на улице?

– Речь вовсе не обо мне, а о Бернадетте Субиру…

– Что могло приключиться с Бернадеттой, с этой недотепой? – пожимает плечами Катрин.

Жанна Абади подвергает подруг утонченной пытке:

– Я дала Бернадетте слово ничего не говорить. Правда, я не поклялась. Настолько-то у меня ума хватило…

– Раз ты не поклялась… – приходит ей на помощь Аннет Курреж.

– Да, раз ты все же не поклялась… – подхватывает хор девочек, усиливая выразительность мелодии.

– Да, раз ты не поклялась, – выносит вердикт Мадлен Илло, – то не будет никакого греха…

Абади понижает голос до пронзительного шепота:

– Ладно, тогда подойдите поближе, чтобы никто не услышал… Бернадетта видела вчера в гроте Массабьель красивую молодую даму, всю в белом, с голубым поясом. И дама была босая, а на ногах у нее были золотые розы… Мы собирали хворост, Мария Субиру и я, а когда вернулись, Бернадетта стояла возле ручья на коленях, не слышала, как мы ее звали, и выглядела очень странно…

– А вы сами дамы не видели? – спрашивают, перебивая друг друга, девочки.

– Мы с Марией даже не знали, что она там, когда собирали хворост…

– Золотые розы на ногах… подумать только!.. А кто она может быть, эта молодая дама?

– Пресвятая Дева, если бы я знала! Я полночи ломала над этим голову…

– Может, Бернадетта тебя разыграла, – задумчиво предполагает Катрин Манго. Но рыжеволосая дочка секретаря мэрии презрительно отмахивается:

– Что ты, для этого Бернадетта слишком глупа.

– Нет, Бернадетта не лгала, – размышляет Жанна Абади, – и мы должны поточнее узнать, что все это значит.

Жадные до сенсаций девочки горячо приветствуют предложение Жанны. Решено: они все вместе отправятся в Массабьель, чтобы поискать там загадочную босую даму.

– Но будет ли она еще там, когда мы придем? – спрашивает Туанет Газала, дочь свечного мастера.

– Если Бернадетта что-то видела, то и мы увидим, – рассуждает Катрин Манго. – Глаза у нас не хуже, чем у нее…

Жанна Абади молча о чем-то размышляет и затем выносит решение.

– Она должна пойти с нами, – заявляет Абади, – без нее дама может не появиться.

Когда Бернадетта и Мария, на этот раз необычно поздно, входят в класс, девочки из компании Жанны окружают их и засыпают вопросами:

– Так что там было с этой дамой?.. Расскажи, опиши ее поподробней… Где она стояла?.. Как ты ее заметила?.. Она тебя позвала?.. Она двигалась?..

Бернадетта заглядывает в глаза Жанны Абади:

– Жанна, зачем ты все рассказала?

Но в ее голосе, как и вчера, звучит скорее облегчение, чем упрек. Теперь уже довольно много людей знают о даме, которая, собственно, принадлежит ей одной: Мария, Жанна, родители, дядюшка и тетушка Сажу, мадам Бугугорт, дядюшка Бурьет, а сейчас еще и эта свора девчонок, которые болтают о даме с таким любопытством, как будто во всем этом нет ничего особенного и дама – самая обыкновенная дама в мире. Бернадетту с самого начала одолевают противоречивые чувства. С одной стороны, ей хотелось бы, чтобы дама была только ее, теперь и всегда, до последнего ее вздоха, и чтобы ей, Бернадетте, ни с кем не нужно было делиться этой прекрасной ошеломительной тайной. С другой стороны, ей хотелось бы громко кричать о своей тайне всем, кого она знает, чтобы все люди смогли узреть этот пленительный лик и испытать при этом такое же наслаждение, как и она сама. И это ее второе желание было, возможно, даже сильнее первого.

– Я все рассказала, – оправдывается Жанна Абади, – потому что я вчера не поклялась и потому что все это очень важно. Мы все хотим пойти завтра к гроту Массабьель и посмотреть на даму…

– Как ты думаешь, мы ее увидим? – спрашивает Мадлен Илло.

– Возможно, увидите, – говорит Бернадетта. – Но точно я не знаю.

Абади пристально смотрит на Бернадетту:

– Ты ведь пойдешь с нами к Массабьелю?

Бернадетта опускает голову и молчит.

– Дама что-нибудь тебе говорила? – допытывается Катрин Манго.

Бернадетта отвечает, не поднимая глаз:

– Нет, ни слова не говорила… Но она была такая красивая, что красивее не бывает…

– Если она такая красивая, – с сомнением произносит Мадлен Илло, веснушчатая солистка, – то, возможно, она послана к нам не силами Добра…

– Вот об этом я и думала всю ночь, – заявляет осмотрительная Жанна. – Вполне вероятно, что дама представляет силы Зла. Я подумала, что в воскресенье после службы надо взять из церкви бутылочку со святой водой. И если дама на месте, Бернадетта должна опрыскать ее святой водой и сказать: «Если вас послал Бог, мадам, подойдите ближе. А если вы посланы сатаной, мадам, убирайтесь прочь!..» Так всегда говорят… Думаю, это разумное предложение, так мы узнаем правду.

– Ой, прямо мороз по коже дерет, – говорит Аннет Курреж. – А может, дама не послана ни Богом, ни сатаной, а просто настоящая дама…

– О да, она совершенно настоящая! – страстно заверяет Бернадетта.

– Ну вот, весь утиный садок в сборе, – раздается голос незаметно вошедшей учительницы. – И все внимают мудрым высказываниям нашей высокоученой Бернадетты…

Воскресенье. Глухие колокола маленького городка уже разнесли над крышами и холмами весть о пресуществлении хлеба и вина в тело и кровь Спасителя. Литургия близится к концу. Бернадетта и Мария Субиру вместе со всем классом под предводительством Возу присутствуют в церкви. Франсуа Субиру до полудня трудится в конюшнях Казенава. Жан Мари и Жюстен вымолили разрешение побегать по улицам, а Луиза Субиру сидит одна в кашо и наконец-то отдыхает – просто сидит и вяжет чулок. Она отстояла мессу в семь утра. Не любит она присутствовать на литургии, куда приходит «чистая публика» – люди хорошо одетые и хорошо отдохнувшие. Самой ей нечего надеть в церковь, поэтому она принадлежит к самым низам общества и вынуждена ходить в полутемную утреннюю церковь, где служит тихую мессу один из капелланов: Помьян, Пен или Санпе. Отказ от литургии – акт самоотречения со стороны Луизы Субиру, так как торжественная литургия не просто богослужение, но и праздничное действо, необходимая разрядка после изматывающего однообразия будней. Мощные звуки органа согревают душу лучше любого камина. Люди встречаются, здороваются, приветствуют друг друга кивками и улыбками. Декан Перамаль – превосходный пастырь, и, когда после чтения Евангелия он обращается к прихожанам с проповедью, его звучный бас проникает в самое сердце. Но главная причина, почему Луиза Субиру отказывается от торжественной литургии, состоит в том, что ей не хочется встречаться в церкви со своими состоятельными сестрами. Бернарда Кастеро, вдовствующая Тарбе, считающаяся семейным оракулом, и Люсиль, несчастная старая дева, – обе имеют возможность прилично одеться в церковь. Луиза слишком горда, чтобы выступать на их фоне в роли заблудшей овцы и позора собственного семейства, быть «урожденной Кастеро», которая, к своему стыду, вытянула столь несчастливый жребий. Она питает к Бернарде, своей старшей сестре, почтительное уважение, но в то же время мадам Тарбе постоянно ее раздражает.

Однако сегодня, в это благословенное утро, Луиза ощущает истинное наслаждение от полного одиночества и покоя, оттого, что не докучают сыновья и не дергают дочери, что не надо беспокоиться о муже, который не сидит сейчас ни у папаши Бабу, ни в другом подобном заведении, но занят честным трудом «служащего почтового ведомства», как он сам себя называет. Казенав выдал им десять франков в качестве аванса. Самые срочные долги уплачены. После долгих недель воздержания в доме наконец появился добрый кусок говядины. «Мясо в горшочке» с хорошими овощами и маленькими луковками уже начинает распространять по комнате свой упоительный, щекочущий ноздри аромат.

Душа Луизы Субиру со вчерашнего дня также пребывает в блаженном покое. Вчера на исповеди она обратилась за советом к отцу Санпе. Честно говоря, она была сильно встревожена этой историей с Бернадеттой и таинственной дамой. Как следует относиться к таким странным вещам? Но отец Санпе, человек большого ума, даже не зная Бернадетты, сказал ей с добродушной улыбкой: «Дочь моя, это лишь безобидные детские выдумки, и взрослый человек не должен принимать их всерьез». Тем не менее она вновь пугается, когда через полчаса в кашо вваливаются ее дочери с целой ватагой девчонок и просят, чтобы она разрешила Бернадетте отвести их всех к Массабьелю поглядеть на распрекрасную даму.

– Вы что, совсем рехнулись? – злобно взрывается Луиза. – Бернадетта никуда не пойдет…

– Но, мадам, – приседает в вежливом книксене Жанна Абади, воплощенная рассудительность, – мы только хотим выяснить, существует ли эта пресловутая дама на самом деле…

При этих словах Луизу Субиру осеняет мысль, кажущаяся ей удачной. Все это дело, по мнению священника, детская выдумка, которую взрослый человек не должен принимать всерьез. В гроте эти желторотые девчонки, естественно, ничего не увидят и хорошенько высмеют Бернадетту. Бернадетте станет стыдно, и она поневоле излечится от своих фантазий. Но мать не желает отменять запрет слишком быстро и дает девочкам возможность еще некоторое время поклянчить. После чего применяет испытанный метод воспитания, обращаясь к незыблемому авторитету отца:

– Ладно, если у вас нет на воскресенье лучшего развлечения, то, по мне, можете тащиться к Массабьелю, если разрешит отец. Бернадетта должна спросить у него. Я только мать. Решающее слово за ним…

Чтобы не терять времени, вся компания бегом бросается на почтовую станцию. По-воскресному чинно прогуливающиеся супружеские пары удивленно глядят вслед бегущим девчонкам, явно задумавшим какую-то развеселую шалость. На большом дворе почтовой станции несколько мужчин стоят возле кобылы, печально понурившей голову. Это Казенав – как всегда, в кавалерийских сапогах и военной фуражке, – бывший конюх Дутрелу, ныне возведенный в ранг кучера почтовой кареты, затем кузнец и, наконец, Субиру, только что приведший лошадь из конюшни. Кузнец, он же конский лекарь, внимательно осматривает спину клячи, находит потертость от хомута и уже готов извлечь из своей сумки склянку с мазью, когда во двор вбегают запыхавшиеся девчонки. Вместе с сестрами Субиру их девять. Вперед выходит Жанна Абади и в ясных, толковых словах излагает их общую просьбу к Субиру, тем самым ставя в известность об этом странном, требующем расследования происшествии ничего не знавших о нем Казенава, Дутрелу и кузнеца. Субиру охотно зажал бы Жанне рот. Он ощущает неловкость и гнев, не знает, куда деваться от стыда. Он чувствует себя опозоренным в глазах Казенава и других мужчин этой нелепой историей с Бернадеттиной дамой. Теперь, когда он получил должность и твердый заработок, когда взошел, так сказать, на первую ступень буржуазного благополучия, именно теперь является его собственная дочь и своими двусмысленными, вздорными, раздражающими глупостями губит его только что приобретенную репутацию почтенного обывателя. Субиру хмурит лоб и, не обращая внимания на присутствующих девочек, сердито кричит на дочерей:

– Нечего вам там делать! Немедленно возвращайтесь домой! И чтобы я об этом больше не слышал!

– Ну-ну, старина, зачем так сурово! – смеется Казенав. – Почему ты хочешь испортить воскресное удовольствие этим милым крошкам? Что здесь плохого? Дети есть дети: пусть ищут свою даму, где хотят…

Жанна и ее подруги хором возобновляют просьбу. Молчит одна Бернадетта.

– Что твоя дама держала в руках? – спрашивает Казенав Бернадетту. – Если я не ослышался, четки?

– Да, сударь, очень длинные четки из больших белых жемчужин…

– Вот видишь, Субиру, – продолжает развлекаться почтмейстер. – Если дама носит при себе четки, как все порядочные лурдские дамы, ты можешь спокойно отпустить к ней свою дочурку…

Вмешательство хозяина заставляет Субиру сдаться. Тут уж ничего не поделаешь.

– Но чтобы через полчаса вернулись назад! – приказывает он.

– Это невозможно, месье Субиру, – резонно замечает Жанна Абади. – Слишком длинная дорога…

Добитый и вынужденный отступить отец семейства хмуро ворчит:

– С обедом никого ждать не будут…

Девочки срываются с места и пропадают из глаз, как стая куропаток. Кузнец смазывает больное место на спине кобылы целебной черной мазью. Через несколько минут Субиру уводит заболевшую лошадь обратно в конюшню. Подстилая ей свежей соломы, он, к своему удивлению, замечает, что на глазах у него слезы. Он сам не знает, что вызвало эти слезы: то ли его поражение как отца, то ли глухое предчувствие надвигающейся беды.

На Старом мосту между девочками завязывается спор. Жанна Абади предлагает более короткий путь через остров Шале, чтобы затем перейти на другой берег ручья по мосткам у мельницы Николо.

– Но уже два дня непрерывно идет то снег, то дождь, – замечает Бернадетта. – Шлюз, наверно, открыт, а мостки залиты водой. Лучше уже через гору…

– Ого, – насмехается Абади. – Яйцо учит курицу… Я думаю, на меня ты можешь положиться…

Но Бернадетта стоит на своем. В результате образуются две партии. Большинство, естественно, поддерживает Жанну Абади, свою командиршу. На стороне Бернадетты остаются только Мария, Мадлен Илло и Туанет Газала. За мостом пути девочек расходятся.

– Посмотрим, кто придет раньше! – кричит честолюбивая, самоуверенная Жанна враждебной четверке, удаляющейся в сторону горы.

Бернадетта идет впереди, она просто летит, не чуя под собой ног, так что ее спутницы едва могут за ней угнаться. Как будто какой-то вихрь подхватил ее и несет к Массабьелю. Обычно быстрая ходьба сразу же вызывает у нее одышку. Но сегодня она и думать забыла о своей астме. Мария пытается ее удержать. Но Бернадетта ничего не слышит. Она нисколько не сомневается, что дама ее ждет, что она все так же стоит босиком на скале у самого края ниши. Быть может, она уже теряет терпение из-за того, что Бернадетта так долго не приходит. Быть может, она страдает от холода и сырости. Клубы густого тумана заполняют долины. Бернадетта беспокоится о физическом и душевном самочувствии дамы. В то же время ей все равно, допустит ли Бесконечно Любимая, чтобы ее увидели другие девочки, или не допустит. У Бернадетты нет ни малейшего желания убеждать кого-либо в реальном существовании своей дамы. Для нее не существует большей реальности. Девочки пыхтят и перекликаются за ее спиной. Она же ощущает себя бесконечно одинокой, как человек, переполненный всепоглощающей любовью. Вот она уже спешит по обрывистой тропке Трущобной горы. Вот самое опасное место, когда тропа проходит у верхнего края грота. Полуприкрыв глаза, девочка прыгает с камня на камень и чуть ли не парит в воздухе. Последний отчаянный прыжок – и она внизу. На каменной осыпи у подножия грота она на минуту застывает, делает глубокий вздох, прижимает руку к сердцу и собирается с силами. Затем поднимает глаза к нише…

Три девочки, с трудом одолевающие последний крутой спуск, слышат ее крик:

– Она здесь!.. Она взаправду здесь!..

Они находят Бернадетту с закинутой назад головой и широко раскрытыми глазами, неотступно глядящими в пустой овал ниши, в то время как губы ее непрерывно шепчут:

– Она здесь… Она здесь… Она здесь…

Девочки подходят к ней вплотную, у них перехватывает дыхание, они тоже шепчут:

– Где она?.. Где ты ее видишь?..

– Там, наверху… Она пришла… Разве вы не видите, что она с нами здоровается?

Бернадетта, как и подобает школьнице, несколько раз усердно и робко кланяется в сторону ниши.

– Я вижу там только черную дыру, – говорит Туанет Газала. – За дырой сплошной камень. Оттуда никто не может выйти…

– А я вообще ничего не вижу, – говорит Мария, напрягая глаза и часто моргая.

– Она вас видит, она вас видит, – шепчет Бернадетта. – Она кивнула, она вас приветствует. Вы должны ей ответить…

– Может, подойдем поближе? – шепотом спрашивает Мария.

Бернадетта в ужасе всплескивает руками:

– Нет, нет, ни в коем случае! Бога ради, не подходите ни на шаг!

Осчастливленная чувствует, что она и так чрезмерно приблизилась к Дарующей Счастье, ибо сегодня все выглядит совершенно иначе, чем в первый раз. Тогда между ней и дамой было солидное расстояние, их разделяла вся ширина ручья. Но временами это расстояние сокращалось, дама как бы приближалась и преподносила, дарила Избраннице свой прекрасный лик. Сегодня дама так близко, что до нее почти можно дотронуться. Бернадетте достаточно было бы взобраться на один из больших камней у стены грота и протянуть руку, и она бы коснулась босых ног дамы и золотых роз. Но она не двигается с места, она боится, что ее неловкое, назойливое присутствие может быть даме в тягость. К величайшему удовольствию девочки, дама не поменяла своего наряда, хотя у такой знатной особы, несомненно, должен быть неистощимый гардероб. Нездешний белоснежный бархат мягкими складками облегает стройный стан дамы. Прозрачная фата ниспадает с ее плеч. Радостно видеть, как легкий ветерок колышет эту фату. Дама выглядит как вечная невеста, все еще стоящая перед алтарем, так как она не снимает фаты. Но как странно, что представшая в полном блеске дама не выказывает ни малейшего неудовольствия оттого, что Бернадетта пришла к ней не одна, а в сопровождении глупо шушукающихся девчонок. Складывается впечатление, что дама находит даже похвальным, что Бернадетта не держала рот на замке. Во всяком случае, общество, в котором она оказалась, нисколько ее не смущает, и она время от времени бросает Марии, Мадлен и Туанет ласковые, ободряющие взгляды. Бернадетта слышит позади себя шепот Мадлен:

– Теперь возьми бутылочку со святой водой, окропи ее и скажи всё, как условились…

И в руке у Бернадетты появляется бутылочка со святой водой, которую Мадлен Илло наполнила из церковной чаши. Скорее из-за неспособности противостоять девочкам, чем по собственному желанию, она делает все, что сказано. Взмахивает откупоренной бутылочкой, так что брызги летят куда-то вверх, в направлении ниши, и робко, без всякого выражения бубнит:

– Если вас послал Бог, мадам, то, пожалуйста, подойдите ближе…

Но, сказав это, Бернадетта испуганно замолкает. Она ни за что на свете не смогла бы заставить себя произнести вторую половину фразы с упоминанием сатаны и с ужасной концовкой: «Убирайтесь прочь!» Но дама, как видно, совсем на нее не рассердилась. Кажется, формула заклятия ее даже позабавила, так как ее улыбка почти переходит в искренний задушевный смех. И – о чудо! – она повинуется заклятию. Во всяком случае, дама выходит из овала ниши, делая своими первозданными ножками шаг вперед. Кто-нибудь более тяжелый обязательно потерял бы при этом равновесие. Но дама стоит, широко раскинув руки, как для объятия. Бернадетта чувствует, что опять погружается в это сладостное блаженное состояние, что ей хорошо, безгранично хорошо, ее охватывает непобедимая сонливость, пробуждение от которой будет пробуждением в неприятном, чуждом ей мире. Она заранее страшится этого пробуждения и безвольно падает на колени.

В этот миг на опасной тропе у верхнего края грота появляется наконец Жанна Абади со своими пятью спутницами. Цепляясь за куст, Жанна нагибается и смотрит вниз, пытаясь разглядеть, что делают девочки из другой группы. На этот раз Жанна проиграла. Как и предсказывала Бернадетта, мельничные мостки были залиты водой, и пройти по ним было невозможно. Девочкам пришлось вернуться и пойти по следам своих более удачливых соперниц. Жанна в ярости оттого, что Бернадетта оказалась права. Хоть Жанна и слывет подругой сестер Субиру, она согласна дружить с ними лишь при условии, что может смотреть на них сверху вниз, как умная на дурочек, как ловкая и сметливая на беспомощных и невезучих простушек; короче, Жанна согласна дружить с ними только из жалости. С четверга эти отношения совершенно переменились. Бернадетта ускользнула, вышла из-под ее власти. Честолюбивая воля Жанны ей больше не указ. А теперь еще снизу доносится сладкий голосок Мадлен Илло, распевающий одно «Ave» за другим, не иначе, как по велению Бернадетты. Жанной овладевает такая жажда мести, такое отчаяние, каких она прежде не знала. Она полностью теряет контроль над собой, не сознает, что делает.

– Ну вы у меня сейчас испугаетесь! – визжит она и, схватив круглый камень, величиной и формой напоминающий человеческий череп, швыряет его вниз. Камень обрушивается на осыпь в опасной близости от стоящей на коленях Бернадетты, лишь чудом не задев ее головы. Девочки внизу испуганно вскрикивают. Только Бернадетта по-прежнему стоит неподвижно, будто и не заметив упавшего камня.

– Тебя не задело, ты цела? – вопит Мария и изо всех сил трясет Бернадетту, но ответа не получает. Только сейчас, когда девочки вскочили на ноги и посмотрели на коленопреклоненную спереди, они заметили, что лицо Бернадетты странным образом изменилось, что это уже не лицо Бернадетты Субиру. Оно сохранило прежнюю округлую форму, гладкий лоб, мягкий, полуоткрытый рот, однако кто-то чужой, не сестра Марии Субиру, глядит из этих ненасытных глаз, неотрывно глядит на нишу. Чтобы ни на кратчайший миг не потерять того, что видят, эти глаза утратили способность мигать. Зрачки сильно расширились и стали еще темнее прежнего, а белизна глазного яблока, напротив, кажется ослепительной. Кожа на лице сильно натянута, так что резко выступают скулы и височные кости. Это уже не лицо ребенка и даже не лицо молодой женщины, скорее это лик блаженной страдалицы, на котором в ее смертный час запечатлелись все скорби мира. При этом выражение лица вовсе не страдальческое, а скорее вдохновенное и отмеченное печатью избранности. Но особенно пугает Марию, что лицо сестры вновь стало мертвенно-бледным, без кровинки, зато обрело новую пугающую красоту.

– Камень убил мою сестру! – пронзительно кричит Мария Жанне Абади, которая наконец спустилась к гроту вместе со своими спутницами. Девочки, горестно причитая, окружают Бернадетту, но держатся поодаль от бесчувственной, никто не осмеливается подойти вплотную и коснуться ее.

– Ничего страшного, – выдавливает из себя побледневшая Жанна. – Во всем виновата дама. Принесите водички, она сразу придет в себя…

Но, несмотря на то что Бернадетту энергично обрызгивают водой из ручья Сави, странное состояние отрешенности у нее не проходит. Девочки совсем потеряли голову. Они мечутся и кричат, как безумные. «Мама, мамочка!» – рыдает Мария и бросается бежать, чтобы поскорее известить мать. Жанна Абади и Катрин Манго мчатся за помощью на мельницу Николо. Другие пытаются разговорить Бернадетту, не рискуя, однако, подходить слишком близко. Ее вид, ее состояние внушают им страх. Мимо проходят две тяжело нагруженные крестьянки из Аспен-лез-Англь, останавливаются возле девочек и, качая головой, смотрят на Бернадетту; из отрывистых реплик и восклицаний они узнают историю про Бернадетту и даму. Господи, откуда же могла взяться эта дама? Они недоуменно переглядываются, их большие глаза серьезны и печальны.

Наконец, наконец-то приходят матушка Николо и мельник Антуан. Старая Николо, прослышав про обморочное состояние девочки, принесла с собой нарезанный лук и сует его Бернадетте под нос. Бернадетта чуть отворачивает голову, не изменив направления взгляда. Антуан в свою очередь наклоняется над коленопреклоненной, ему кажется, что она погружена в молитву.

– Вставай, Бернадетта! – ласково уговаривает он девочку. – Хватит, пора домой!

Не получив ответа, он пытается прикрыть своей большой ладонью глаза девочки. Но его грубая рабочая ладонь скорее закроет свет лампы, чем помешает глядеть этим чистым ясным глазам. Тогда Антуан решительно подхватывает Бернадетту на руки и несет к своему дому. На протяжении всего пути на ее лице сохраняется застывшая улыбка, которая сквозь добродушное лицо мельника все еще обращена к даме. Антуан с Бернадеттой на руках, следующие за ним взволнованные девочки, крестьянки со своей ношей и семенящая позади всех старая мельничиха – эта странная процессия привлекает внимание многих людей, совершающих поблизости воскресную прогулку. И прежде, чем эта процессия успевает достичь мельницы, к ней присоединяется порядочная толпа. Люди задают вопросы, выслушивают ответы, удивляются, спорят. Некоторые смеются. Быстро возникает приговор: малышка Субиру лишилась рассудка. Антуан вносит Бернадетту в комнату и сажает в большое кресло, придвинутое к самому огню. Комната наполняется чужими людьми. Матушка Николо приносит деревянную чашку с молоком, чтобы подкрепить Бернадетту – предполагается, что девочка упала в обморок от упадка сил. Но на самом деле состояние Бернадетты не имеет ничего общего с обмороком. Ее сознание не угасло, оно лишь с такой нечеловеческой силой сосредоточилось на красоте дамы, что все остальное отступило и воспринимается ею как отдаленный и совершенно безразличный ей шум.

Она приходит в себя не постепенно, а сразу, в один миг. Как будто возвышенный женский лик, на котором отпечатались все скорби мира, пожирается внезапным невидимым огнем и вместо него появляется всем знакомое детское лицо Бернадетты, наивное, немного туповатое, с апатичным взглядом.

– Большое спасибо, мадам, – спокойно говорит она матушке Николо, отклоняя чашку с молоком. – Мне ничего не нужно…

Теперь ее засыпают вопросами:

– Что с тобой было?.. Что произошло?.. Что ты видела?..

– Да ничего, – довольно равнодушно отвечает она. – Только дама сегодня долго была здесь…

Это «да ничего» в сочетании с «только» отражает развитие отношений между Бернадеттой и дамой. Отношения стали достаточно близкими и уже не новыми. Первый порыв восторга, охвативший все существо девочки, сменили прочные узы преданности и любви, постоянная готовность к самопожертвованию. Отныне дама для Бернадетты не просто чудо, возникшее на миг, чтобы тут же исчезнуть, но нечто вполне реальное и принадлежащее только ей. Бернадетта смотрит на людей, слышит их разговоры, их вопросы, но сама почти не открывает рта. Антуан, который не отводит глаз от ее лица, приходит на помощь:

– Разве вы не видите, как она устала? Оставьте ее наконец в покое!

Но Бернадетта вовсе не устала. Причина ее молчания – нарастающее чувство вины. Она ощущает свою вину перед родителями. Разве она их не предает, если любит даму больше, чем отца и мать? И что скажет мама о ее поведении?

Матушка Субиру и Мария бегут что есть духу всю дорогу от кашо до грота Массабьель. Но уже у лесопилки им встречается тетушка Пигюно. Она, как всегда, все знает. Бернадетта на мельнице Сави, она здорова и невредима. Подумать только, что за девчонка! После того как она в грязной дыре молилась какой-то прекрасной невидимой даме, она позволяет Антуану – а он, право, тоже красивый парень – унести себя на руках, даже не пикнув.

– Успокойся, дорогая кузина, – заканчивает Пигюно свое радостное сообщение. – Ты за нее не в ответе…

Луиза вконец растеряна. Из путаных речей Марии она поняла, что Бернадетта то ли умерла, то ли находится при смерти. А теперь она слышит о неподобающем поведении своей старшей дочери. В довершение всего она оставила на огне «мясо в горшочке», а ведь это их первый настоящий обед за долгое-долгое время. Ее бедный муж, вернувшись после тяжелой работы, должен будет не только пережить испуг за дочь, но и удовольствоваться куском хлеба.

– Ну погоди, я тебе покажу! – стонет она и ускоряет шаг.

Когда она видит множество людей возле мельницы, ее щеки покрываются краской стыда. А когда, войдя в комнату, видит Бернадетту, восседающую в кресле, как на троне, и все суетятся вокруг нее, как вокруг принцессы, и добиваются ее благосклонности, – Луиза уже не может сдержаться и, задыхаясь от негодования, кричит:

– Ты способна весь город поставить на ноги, идиотка!

– Я никого не просила идти за нами, – оправдывается Бернадетта, и слова ее ни в чем не грешат против истины, но это как раз один из тех ее ответов, которые способны лишить самообладания как учительницу, так и мать.

– Ты делаешь нас посмешищем всего города! – истерически кричит Луиза и собирается дать дочери крепкую оплеуху, но матушка Николо перехватывает ее руку.

– За что, Христа ради, вы хотите побить ребенка? – восклицает она. – Взгляните на нее, это же истинный ангел Божий…

– Да уж, ангел, тот еще ангел, – шипит Субиру, не помня себя от злости.

– Вы бы видели ее чуть раньше, – вмешивается Антуан. – Она была такой, такой… – И поскольку его неповоротливый ум не находит подходящего сравнения для красоты отрешенности Бернадетты, он выпаливает нечто непонятное, отчего все внезапно замолкают: – Она была совсем как мертвая…

Эти слова пронзают в самое сердце Луизу Субиру, душу которой постоянно раздирают противоположные чувства. Ведь она прибежала сюда не для того, чтобы наказывать свою дочь, а от страха за ее жизнь. Этот страх одолевает ее вновь. Она мешком оседает на скамью и плачет:

– Боже милостивый, оставь мне мое дитя…

Бернадетта встает, спокойно подходит к матери и касается ее плеча.

– Идем, мама… Может, мы еще успеем домой до возвращения отца…

Но теперь Луизе Субиру даже ее супруг и ее замечательный обед безразличны.

– Не тронусь с места, – говорит она плаксиво-упрямым тоном, – пока Бернадетта не пообещает мне при всех никогда больше не ходить к Массабьелю… Слышишь, никогда!

– Обещай матери, – уговаривает ее матушка Николо. – Такие волнения очень вредны, ты из-за них обязательно заболеешь…

Бернадетта судорожно сплетает все еще ледяные пальцы.

– Обещаю тебе, мама, – говорит она. – Никогда больше не ходить к Массабьелю… – Но отчаянная хитрость любящей подсказывает ей оговорить свое обещание одним условием: – Если только ты мне сама не разрешишь…

Вскоре Антуан и его мать остаются одни. Антуан раскуривает свою воскресную сигару.

– Что ты думаешь об этом, мама? – спрашивает он.

– Состояние малышки мне очень не нравится, – вздыхает матушка Николо. – Такие вещи не предвещают ничего доброго… Подумать только, родители такие простые и здоровые люди…

Антуан встает и нервно ходит по комнате, без всякой надобности подбрасывает в огонь новое полено.

– Матушка, я никогда в жизни не видал ничего красивее, – тихо говорит он, – чем лицо этой стоящей на коленях девчушки. Никогда не видел и, верно, уже не увижу… – Он почти пугается, вспомнив, что нес Бернадетту на руках. – К такому созданию и прикоснуться страшно.

Глава двенадцатая

Первые слова

Итак, решено: история с Бернадеттиной дамой окончена, и ничего подобного больше не повторится. В кашо с видимым усилием заставляют себя об этом не говорить. Хотя в городе из уст в уста передаются расцвеченные подробностями рассказы девочек, папаша Субиру упорно делает вид, что принадлежит к тем, кто даже слыхом не слыхал об этом волнующем событии. Хотя речь идет о его родной дочери. И пусть заботы о пропитании семьи заметно уменьшились, настроение у Франсуа Субиру скверное. Он приходит и уходит, ни с кем не здороваясь и не прощаясь. За ужином сидит, мрачно опершись локтями о стол, и молчит. И даже когда погружается в сон, что, как известно, нередко случается с ним и днем, сам храп его звучит обиженно и сердито. Все эти огорчительные особенности его поведения направлены на то, чтобы подавить в Бернадетте всякое желание приняться за прежние глупости. Субиру производит впечатление благонамеренного отца семейства, который гневается на судьбу, подкинувшую необычайное кукушечье яйцо в его обычное гнездо.

Матушка Субиру, в отличие от мужа, проявляет к Бернадетте необыкновенное внимание и нежность, вопреки своей вспыльчивой и резкой натуре. Она постоянно делает ей маленькие подарки. Всячески старается ее утешить, ни словом не касаясь ее открытой раны. Она чувствует, какую жертву Бернадетта приносит семье, и даже освобождает ее на эту неделю от посещения школы. Нежностью и лаской она надеется успокоить растревоженную душу своего ребенка и добиться, чтобы Бернадетта постепенно забыла даму.

Сама Бернадетта, похоже, не замечает ни особенной нежности матери, ни обиженной замкнутости отца и уж точно не замечает, с каким настороженным любопытством глядят на нее младшие братишки. Она со всеми ровна и приветлива и старается взваливать на себя больше домашней работы, чем обычно. При этом упорно избегает всякого общения с соседями. Говорит она чрезвычайно мало. Когда Мария однажды неосторожно намекает на даму, Бернадетта не только отмалчивается, но даже выходит из комнаты. При этом сердце Бернадетты днем и ночью обливается кровью, и происходит это не из-за того, что она лишена возможности видеть пленительную даму, но оттого, что она постоянно представляет себе, как дама, босая и легко одетая, стоит и понапрасну ждет ее целыми часами на пронизывающем февральском ветру. В сущности, Бернадетта переживает все муки страстно любящей души, муки влюбленной, которой не зависящие от нее обстоятельства не позволяют прийти на долгожданное свидание. Ей остается лишь надеяться, что существо столь благородное и прозорливое, как дама, поймет ее подневольное положение. Более того, ее истерзанная душа в отчаянии цепляется за убийственную для нее надежду, что дама не будет слишком долго хранить ей верность, что она устанет впустую расточать свою милость и окончательно позабудет маленькую Бернадетту Субиру.

Но о том, чтобы эта печальная цель не была достигнута, позаботились мадам Милле и мадемуазель Антуанетта Пере. Мадам Милле, вернувшаяся из Аржелеса в воскресенье вечером, сразу же по прибытии узнает от Филиппа и кухарки новость о необыкновенном происшествии в гроте. Маленькой Субиру, дочери ее приходящей прачки, явилась там молодая девушка, к тому же босая. Созерцание этой девушки погрузило маленькую ясновидицу в состояние такой отрешенности, какую часто изображают на религиозных картинах. Прошел чуть ли не час, прежде чем Бернадетту удалось пробудить от ее экстаза и вернуть к жизни.

Удивительная новость, можно сказать, льет воду на метафизическую мельницу госпожи Милле, вообще-то строгой католички, но тем не менее проявляющей непозволительный интерес к миру духов, что постоянно возбуждает неудовольствие высшего и низшего духовенства. Время от времени вдове Милле является ее покойная племянница Элиза Латапи, бедное кроткое дитя, жившее в ее доме на правах дочери и покинувшее сей мир в цветущем возрасте двадцати восьми лет. О, как осиротел после ее кончины просторный дом, который построил около сорока лет назад блаженной памяти господин Милле, питая надежды на многочисленное потомство, коим – увы! – не суждено было сбыться. Мадам Милле сотворила из памяти Элизы настоящий культ. Комната покойной содержится в таком образцовом порядке, что бывшая хозяйка может явиться и занять ее в любой момент. Каждая вещь, каждая мелочь на своем месте: книги, куклы, которыми Элиза играла в детстве, корзиночка с рукоделием, пяльцы для вышивания, две коробки с окаменевшими конфетами и, прежде всего, Элизин шкаф, набитый бельем, платьями и обувью. В эту ночь, страдая от бессонницы, мадам Милле, закутав тучное тело в теплую шубу, проводит целый час в нетопленой комнате Элизы. Она надеется на какое-нибудь благое послание, которое, во-первых, известит ее о благополучном пребывании ее приемной дочери на том свете и, во-вторых, предречет непременное, хотя и не слишком скорое, воссоединение. Вдове в самом деле удается представить себе Элизу Латапи так ясно, как никогда прежде, причем в том самом платье, какое она надевала в торжественных случаях, как председательница Союза так называемых «детей Марии». Это платье из белого атласа с витым голубым поясом. Его изготовила портниха Антуанетта Пере по последней парижской выкройке, взяв с сестры по «Союзу детей Марии» всего сорок франков, то есть почти столько, сколько истратила сама. К утру госпоже Милле становится ясно, что юная дама, представшая взору маленькой ясновидицы Субиру, – не кто иная, как ее любимая племянница и приемная дочь, облаченная в праздничное платье председательницы «детей Марии».

Поразительно, что та же мысль в течение понедельника приходит и в голову Антуанетты Пере. Пере – еще довольно молодая особа, весьма некрасивая и к тому же кособокая. На ее продолговатом лице выделяются живые, непрестанно бегающие глаза. Дочь судебного исполнителя, она хорошо знает людей и неприглядную изнанку их жизни. Благодаря своей живости и сообразительности она тотчас делает выводы из той мысли, которая осенила и мадам Милле. На что указывают босые ноги привидевшейся юной дамы? Ясно как день: они указывают на то, что чистая душа Элизы, «дочери Марии», проходит в настоящее время, как все души после смерти, стадию покаяния. Кающиеся всегда ходят босыми. В чистилище, вероятно, вообще нет никакой обуви. Племянница богатой Милле, эта бедная душа, возможно, нуждается в усердных молитвах всех родных и близких, чтобы сократить свое пребывание в скорбной обители. Именно по этой причине она и явилась Бернадетте, и как раз в том месте, которое вполне может быть входом в чистилище. Кто знает, может, Элиза хочет еще и передать доброй тете и находящейся неизмеримо ниже скромной подруге тети какие-нибудь чисто личные пожелания или известия. Мадам Милле и мадемуазель Пере тотчас же уединяются в комнате покойной, чтобы со всех сторон обсудить эту теорию, а также вытекающие из нее практические шаги. Слуга Филипп, привыкший за десятилетие к величавой недоступности госпожи, в высшей степени удивлен этим тайным совещанием.

В среду около четырех часов пополудни – к счастью, дома только Луиза и Бернадетта – в кашо появляются высокие гости. Первым входит Филипп, который ставит на стол весьма аппетитного вида корзинку с двумя жареными курицами и двумя бутылками сладкого вина. Он почтительно кланяется Луизе, чего раньше не бывало, и возвещает о приходе мадам, которая следует за ним по пятам. Луиза испуганно смотрит на подарок и на слугу. Через две минуты в помещение, которое было бы для нее слишком тесным даже в качестве тюрьмы, выпятив пышную грудь и шурша юбками, вплывает сама богачка Милле, за ней проскальзывает кособокая Пере. Милле явно поражена открывшимся ей зрелищем столь отчаянной бедности.

– Моя дорогая, – начинает она, – я давно хотела к вам заглянуть. Не стоит, право, благодарить за эти мелочи. Кроме того, я намерена просить вас приходить к нам каждую среду и субботу, у меня найдется для вас работа, независимо от стирки. Мой дом, к сожалению, так велик…

Субиру понятия не имеет, как ей реагировать на такую расточительную господскую милость. Мадам Милле не слишком мелочна, но счет деньгам знает, а что касается работы, то какая особая работа может найтись в доме, где все надежно защищено чехлами и покрывалами от любой пылинки? Помогать по дому два раза в неделю… что потянет, пожалуй, на четыре франка, а в месяц на шестнадцать… – это же целое состояние! И такое предложение делается сразу, с порога. Что за этим скрывается? Луиза раболепно-недоверчиво вытирает тряпкой два стула и молча подвигает их ближе к гостям. Бернадетта стоит у маленького окна. Ее лицо в тени, но темные волосы отливают червонным золотом, так как зимнее солнце перед закатом вышло из-за облаков и заливает светом двор кашо.

– У вас очень милая девочка, моя дорогая, – вздыхает Милле, – совсем особенный ребенок, сразу заметно… Вы должны быть так счастливы…

– Поздоровайся с господами, Бернадетта! – кивает Субиру дочери.

Бернадетта молча подает обеим руку и вновь отходит на свой наблюдательный пункт возле окна. Мадам Милле вынимает кружевной платочек и вытирает глаза.

– У меня тоже было дитя, неродное, но дороже, чем родное, вы ведь знаете… Моя Элиза, мужественная страдалица, умерла праведной смертью, декан Перамаль собственноручно написал об этом письмо его преосвященству епископу Тарбскому, где описал ее кончину, с которой нужно брать пример…

– Как раз поэтому мы и пришли сюда, мадам Субиру, – прерывает плачущую вдову более деловая Пере.

– Да, говорите вы, милая Пере! – милостиво кивает страдающая от одышки Милле. – Говорите вы! Мне трудно…

Дочь судебного исполнителя со свойственной ей четкостью излагает свою версию истории Бернадеттиной дамы. Она не допускает ни малейших сомнений. Босые ноги и белое платье с голубым поясом, то самое, что она сшила собственными руками, доказывают, что дама не может быть никем иным, кроме как недавно скончавшейся Элизой Латапи, проходящей мучительное испытание в чистилище. Элиза избрала девочку Бернадетту Субиру в качестве своей посланницы, так сказать, связующего звена между тем и этим светом, чтобы передать любящей тете и приемной матери важные сообщения и свои пожелания. Таков очевидный смысл Бернадеттиных видений. Мадам Субиру должна поэтому разрешить дочери выполнить ее миссию до конца и поточнее установить, что именно требуется Элизе, чтобы ее бедная душа обрела наконец покой.

Луиза сидит как пригвожденная и не смеет поднять головы.

– Но ведь это все… может свести с ума, – удрученно лепечет она.

– От этого действительно можно сойти с ума! – громко всхлипывая, заявляет мадам Милле.

Тут следует сказать, что еще до прихода важных гостей происходили удивительные вещи между матерью и дочерью, которые не обменялись при этом ни единым словом. Мать, у которой горло перехватывало от молчаливой подавленности дочери, была близка к тому, чтобы самой предложить ей тайком от всех отправиться в воскресенье к гроту. Бернадетта тоже была близка к тому, чтобы броситься к ногам матери и взмолиться: «Пусти меня, пусти меня, о, пусти меня!» Но теперь в сердце матери вновь просыпаются страх и отчаяние.

– Это, естественно, должно произойти как можно скорее, – требовательно говорит портниха.

Луиза думает о шестнадцати франках в месяц. С другой стороны, она думает о смертельной опасности, в которой, как она полагает, окажется ее дочь, если вновь впадет в это ужасное состояние отрешенности.

– До следующего воскресенья это невозможно…

– Будем считать это вашим согласием, – мгновенно ловит ее на слове Милле.

– Нет, нет, мой муж никогда этого не допустит…

– Это история не для мужчин. Мужчины ничего не понимают в таких вещах, – говорит вдова, опираясь на свой богатый опыт.

– Зачем нужно все сразу же выкладывать мужу? – смеется Пере.

– Мадам, я действительно не могу этого допустить, поймите, я же мать… Вы хотите, чтобы Бернадетта заболела или стала всеобщим посмешищем?.. Я не могу этого разрешить, я мать…

Толстуха Милле величественно поднимается:

– Я тоже мать, моя дражайшая, даже больше чем мать. У меня тоже есть дитя моего сердца, и мое дитя страдает. Как подумаю, сколько усилий потребовалось моему ребенку, чтобы отыскать этот далекий путь сюда, у меня все внутри леденеет… Я вас ни к чему не принуждаю, мадам Субиру. Но если вы сейчас выставите меня за дверь, вся ответственность за последствия ляжет на вас…

– Моя голова… О, моя голова лопнет от всего этого! – стонет Субиру.

– А что скажет наша милая Бернадетта? – искушает девочку портниха.

Бернадетта все еще стоит у окна, на фоне закатного света, от которого ярко вспыхивают ее волосы. Она до крайности напряжена, будто стоит на цыпочках. Она похожа на прыгуна в тот миг, когда он отталкивается от земли. Что ей за дело до толстухи Милле, до безобразной назойливой портнихи? Что за глупая болтовня о бедной душе, которая томится в чистилище? Она знает одно: ее обожаемая дама желает ее видеть. Ее прекрасная дама вполне способна применить хитрость, чтобы сделать возможной их новую встречу. Иначе зачем бы она прислала сюда этих женщин? Звонким и уверенным в успехе голосом Бернадетта отвечает:

– Решать должна мама…

Встреча в этот четверг проходит иначе, чем два предыдущих раза. Во-первых, Бернадетта не свободна, как прежде, мадам Милле дала ей нелегкое задание. У Бернадетты сегодня нет возможности всецело отдаться созерцанию несказанной красоты дамы. Даже в самом начале этой великой любви мир со своими помехами пытается вторгнуться и стать между любящими, которым хотелось бы исключить из своих отношений все постороннее. Бернадетта вновь застает даму уже в гроте, хотя, когда они выходили из города, пробило всего шесть утра. (Это было непременным условием госпожи Субиру: отправиться в путь на рассвете, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания.) Как мило и любезно со стороны Дарующей Счастье, что она каждый раз приходит первой и ждет ту, которую осчастливит, тогда как на всех других встречах мира бывает как раз наоборот. Бернадетта тотчас становится на колени, на этот раз не на гальку, а на плоский белый камень, но не столько для того, чтобы поклоняться и возносить молитвы, сколько для того, чтобы исповедаться. Слова бурно исторгаются из ее сердца, хотя уста остаются немы.

«Извините, пожалуйста, что я так долго не приходила. Но я обещала маме на мельнице Сави никогда больше не ходить к гроту. Для меня так ужасно, мадам, что вы ждали в такую плохую погоду…»

Дама делает успокаивающе-отстраняющий жест, словно хочет сказать:

«Ничего страшного, дитя мое, я привыкла ждать своих людей в любую погоду».

«Я и сегодня пришла не одна, мадам, извините меня за это, – изливается беззвучный поток слов из Бернадетты. – Дело в том, что мама разрешила мне прийти к вам только ради мадам Милле. Мама рассчитывает, что Милле будет платить ей за работу четыре франка в неделю. И так как папа с прошлой пятницы тоже работает на почтовой станции, мы сможем теперь жить гораздо лучше. Я бежала, чтобы быстрее все вам сказать. Милле старая и толстая, о, мадам, вы, конечно же, сами знаете. Она не могла за мной поспеть. К сожалению, они уже подходят, я их слышу. Они выдумали какую-то чепуху, пожалуйста, простите! Я знаю наверное, что вы не Элиза Латапи и что вы не из чистилища…»

Дама кивает и ободряюще улыбается, как бы говоря:

«Не беспокойся, мы справимся и с мадам, и с мадемуазель. Главное, им удалось получить у мамы разрешение».

Сзади доносится голос Пере:

– Осторожно, моя дорогая! Держитесь крепче за мою руку! Еще шаг, еще один, ступайте сюда и затем сюда! Вот так! Мы пришли…

Бернадетта слышит за спиной свистящее дыхание толстухи Милле.

– Там наверху стоит дама, – быстро шепчет она вдове, не отрывая глаз от ниши. – Сейчас она вас приветствует…

– Ах, моя бедная, моя милая Элиза! – задыхаясь, лепечет Милле. – Я тебя не вижу! Почему я тебя не вижу? Как у тебя там, на том свете?

Негнущимися пальцами она зажигает освященную в церкви свечку, которую принесла с собой, и это первая свеча, зажженная перед гротом Массабьель. Как ей ни трудно, мадам Милле с помощью портнихи опускается на колени, простирает молитвенно сложенные руки и молит дрожащим голосом:

– Поговори со мной, Элиза, поговори! Одно слово, одно только слово…

Антуанетта Пере настораживается. Ей рассказывали, что в присутствии дамы лицо маленькой Субиру неузнаваемо меняется, начинает поражать неземной красотой. Ничего подобного не происходит. Лицо Бернадетты – земное, обычное, как всегда. Портниха стучит по спине коленопреклоненной девочки острыми костяшками пальцев.

– Только не лги, слышишь! Говори чистую правду! Иначе тебя постигнет кара!

Бернадетта, не оборачиваясь:

– Я не сказала ни слова неправды…

– Молчи, – шепчет Пере, – читай молитвы по четкам.

Бернадетта послушно вытаскивает четки и начинает в смятении бубнить молитвы. Уже после первых «Богородице, Дево…» дочь судебного исполнителя достает из кармана маленькую чернильницу, перо и листок канцелярской бумаги. Завидная предусмотрительность! Она хотела бы иметь документ, где все будет обозначено, черным по белому.

– Так, а теперь иди к даме, – шепотом командует она, – и попроси ее написать ясно и понятно все ее желания и жалобы, и пусть точно сообщит, сколько раз надо отстоять мессу. Добрая тетя Милле сделает все, что в ее силах…

Бернадетта послушно берет перо, бумагу, чернила и подходит к самой скале, на которой стоит дама. Она взбирается на стоящий внизу большой камень и протягивает письменные принадлежности к нише. В этой позе она застывает. Поза ее так естественна, так выразительна, что обе женщины пугаются, чувствуя, что удостоились созерцать нечто, никем еще не виданное. Милле буквально помешана на чудесах и потусторонних явлениях. Но теперь, когда чудо совершается у нее на глазах, ее сердце готово остановиться, а на спине выступает холодный пот. Вместе с Пере она поспешно выходит из грота и на довольно далеком расстоянии от предполагаемого чуда, на берегу ручья, бухается на колени. Сквозь слезы она бормочет в пустоту:

– Напиши мне все, Элиза… Я не поскуплюсь…

Через некоторое время Бернадетта выходит из грота с просветленным лицом и без лишних слов отдает Пере чернила, перо и бумагу.

– Но тут ничего не написано, – говорит портниха тоном полицейского комиссара, обнаружившего, что его провели.

– А что сказала дама? – огорченно и в то же время с некоторым облегчением спрашивает Милле.

– Она покачала головой и засмеялась, – отвечает Бернадетта.

– Дама смеялась?

– Да, немножко смеялась…

– Очень интересно, – язвительно говорит Пере. – Значит, твоя дама смеялась. Не думаю, что души, томящиеся в чистилище, могут смеяться… А теперь иди к ней и спроси ее имя!

Бернадетта послушно, как всегда, возвращается в грот. Она крайне смущена, что приходится приставать к даме со всякими глупостями. Но терпение дамы кажется поистине безграничным, так как она все еще стоит, залитая собственным светом, несмотря на хмурую февральскую погоду. Только золотые розы на ее ногах порой совершенно тускнеют. Бернадетта смело подходит к скале:

– Извините, пожалуйста, мадам… Но обе женщины хотели бы знать ваше имя…

Лицо дамы принимает задумчиво-рассеянное выражение, какое бывает у высокой персоны, по отношению к которой допустили явную бестактность. Бернадетта становится на колени и вновь вынимает четки. После чтения молитв на прекрасное лицо дамы возвращается прежняя улыбка. И впервые до слуха Бернадетты доносится ее голос. Это глубокий грудной голос, и, учитывая юный возраст дамы, он звучит, пожалуй, чересчур по-матерински.

– Будьте так добры, – говорит дама своим грудным голосом, – приходите сюда следующие пятнадцать дней кряду.

Она произносит это не на литературном французском языке, а на диалекте провинции Беарн и Бигорр, столь привычном для Бернадетты и ее окружения. Если переводить точно, то она говорит не «будьте так добры» (от слова «boutentat» – «доброта»), но употребляет сходное по смыслу выражение «окажите мне милость» (от «grazia» – «милость»). После чего следует продолжительное молчание, затем дама гораздо тише, чем раньше, произносит еще одну фразу:

– Я не могу обещать, что сделаю вас счастливой на этом свете, только на том.

Когда Бернадетта после этих заключительных слов вновь выходит из грота, она видит, что вокруг стоящей на коленях Милле с ее свечкой собралась кучка людей. Здесь мать и сын Николо, Мария, Жанна Абади, Мадлен Илло, а также несколько крестьян и крестьянок из долины Батсюгер, где слух о явлениях дамы в гроте Массабьель широко распространился, вызвав немалое возбуждение. К этим людям присоединяются все новые, так как сегодня четверг и народ отовсюду идет со своим товаром в Лурд.

– Она назвала свое имя? – кричит Пере навстречу Бернадетте.

– Нет, не назвала…

– А ты ее действительно спрашивала?

– Я спрашивала, как вы просили, мадемуазель…

– Ты не сочиняешь, Бернадетта? Я за тобой следила. Ты даже не раскрывала рта…

Бернадетта с удивлением смотрит на портниху.

– Когда я говорю с дамой, – объясняет она, – я говорю вот здесь…

При слове «здесь» она тычет пальцем себе в грудь, в то место, где у нее сердце.

– Вот как, – усмехается инквизиторша. – И дама тоже говорит с тобой здесь?

– Нет, сегодня дама говорила со мной по-настоящему.

– У дамы есть голос?

– О да, у нее точно такой же голос, какова она сама…

И Бернадетта повторяет все, что ей сказала дама. Антуанетта Пере полна уверенности, что наконец ее поймала.

– Ты хочешь уверить разумных людей, – взрывается она, – что дама, душа из потустороннего мира или, возможно, даже ангел, обращалась к тебе, глупой девчонке, на «вы» и говорила: «Будьте так добры»!

Лицо Бернадетты сияет от удивления и восторга.

– Да, это и впрямь странно… Дама говорила мне «вы».

Этот допрос, которому Пере подвергла Бернадетту, имеет неожиданные последствия. Сначала у портнихи не было особых сомнений в искренности девочки. Вера в потусторонний мир, любопытство, угодничество, жажда приобщиться к необычайному – все это вместе побудило портниху уговорить свою покровительницу Милле отважиться на странное приключение. Только здесь, в гроте, свободное поведение маленькой Субиру вызывает в ней подозрение. Естественные и простые ответы девочки в такой непростой ситуации покоряют сердца присутствующих и настраивают их против злобной Пере. Бернадетта говорит о своем видении с такой ясностью и точностью, с какими не каждый способен говорить о самых реальных вещах. Тот, кто ее слушает, поневоле начинает верить в нечто сверхъестественное.

– На тебе благословение Господне, – говорит одна из крестьянок. – Небу ведомо, кто к тебе приходит.

Мадам Милле уже почти не надеется, что дама окажется ее собственной племянницей. Слова, которые передала Бернадетта, никак этого не подтверждают. Но вдова не разочарована, она обнимает девочку.

– Какое же ты замечательное дитя, маленькая ясновидица. Благодарю тебя от всей души. Я старая больная женщина. Но все следующие пятнадцать дней я буду ежедневно ходить с тобой к гроту… Я думаю, вы тоже не пропустите ни единого дня, моя добрая Пере…

– Ни за что не пропущу, мадам, – подтверждает портниха, которая столь же быстро, сколь и вынужденно меняет тактику. – Мы еще многое узнаем от Бернадетты…

Безмерно утомленная вдова едва слышно шепчет:

– У меня на душе так возвышенно и спокойно. В следующий раз обязательно возьму с собой Филиппа. Это пойдет ему на пользу.

Тут уж и Жанне Абади не остается ничего другого, как признать превосходство и главенство Бернадетты, хотя она, Жанна, первая ученица в классе, а Бернадетта – самая последняя.

– Я тоже, естественно, буду приходить каждый день, – говорит она, – в конце концов, я первая узнала о даме…

– Почему это ты первая? – возмущается Мария. – Самая первая я, ведь я ее сестра…

Антуан Николо гладит свои усы, как делает всегда, когда испытывает смущение.

– А что, если нам, матушка, – говорит он как бы между прочим, – пригласить мадемуазель Бернадетту пожить у нас следующие пятнадцать дней. Верхняя светелка у нас, конечно, не очень теплая, но ей было бы намного ближе ходить к Массабьелю…

– Я была бы очень рада Бернадетте, – осторожно говорит матушка Николо, – но я не хочу вмешиваться. Пусть ее родители сами решат, как все теперь будет…

– На право пригласить к себе Бернадетту претендую я! – величественно заявляет мадам Милле.

Бернадетта не понимает, что с ней происходит. Все эти люди вдруг заговорили так неестественно, так высокопарно, как будто не своим языком. Чего они, собственно, хотят? Она не может понять, что благосклонность, которую оказывает ей дама, в один миг переменила ее положение среди людей.

– Нам пора домой, – говорит она.

Старый мост заполнен едущими и идущими на рынок торговцами, кое-кто из них присоединяется к странной процессии, которая, во главе с Бернадеттой и мадам Милле, все еще держащей в руке горящую свечку, движется к кашо. Из уст в уста распространяется новость:

– Девочка опять ходила к гроту… Сегодня это уже в третий раз… Надо же, именно малышка Субиру… Говорят, она немного не в себе… Родители сидят на мели… Не позволяйте бедной дурочке морочить вам голову… Бог ты мой, и богачка Милле тоже с ними… Да, если у тебя денег куры не клюют, то нет других забот…

Чем дальше они идут по городу, тем обильнее и язвительнее становятся насмешки. Тем не менее, когда они сворачивают на улицу Пти-Фоссе, процессия насчитывает человек на сто больше. Полицейский Калле, который в этот момент выходит из заведения папаши Бабу, с удивлением взирает на эту «демонстрацию» и размышляет, не является ли его прямым долгом «навести порядок». Но ведь режим императора Наполеона III, который сам пришел к власти на волне путча, питает поистине безграничное почтение к народным сборищам. Поэтому Калле не вмешивается, а мчится во весь опор сначала к мэру Лакаде, а затем к полицейскому комиссару Жакоме, чтобы доложить обстановку. Ведь эти двое возглавляют светскую власть, а он, бывший полевой сторож, олицетворяет ее карательные функции. Из кашо навстречу процессии выскакивает Луиза Субиру, насмерть перепуганная и растрепанная.

– Боже мой, что опять стряслось?

Мария жестами успокаивает мать.

– Бернадетта сегодня совершенно здорова, мамочка. Дама говорила ей «вы» и еще сказала: «Будьте так добры, приходите сюда пятнадцать дней кряду»…

– Все это меня доконает, – жалобно стонет Луиза. – Я потеряю ребенка…

Люди протискиваются к входной двери. Мадам Милле, мадемуазель Пере, мать и сын Николо и все девочки заходят в темную прихожую.

– Дорогая мадам Субиру, – обращается к Луизе богачка Милле, но не свысока, как прежде, а как равная к равной. – Я благодарю Небо, что оно послало нам Бернадетту. Я намерена пятнадцать дней кряду совершать вместе с ней паломничество к Массабьелю. Для моих отекших ног это будет суровое испытание и искупление грехов. А вас, моя дорогая, я очень прошу позволить девочке пожить это время у меня. Надеюсь, вы не будете против…

Нет, Луиза Субиру не будет против. Ее слабая болезненная Бернадетта будет спать в мягкой постельке и есть не менее пяти раз в день, и уж по меньшей мере два раза – жареное куриное крылышко. Луиза чешет в затылке рукояткой поварешки и не знает, что ответить.

– Дайте мне опомниться, мадам Милле, это такая неожиданность…

А госпожу Милле уже захлестнули эмоции.

– Бернадетта будет жить в прекрасной комнате моей покойной Элизы. Вы же знаете, эта комната у нас в доме святая святых. Хоть я и не уверена, что дама из Массабьеля – моя бедная Элиза, но в ее постели должна спать Бернадетта, и никто другой…

Тут уже не в силах сдержаться портниха Пере, ей не терпится блеснуть перед своей покровительницей собственным великодушием.

– Ах, милая Бернадетта, – восклицает она, – какое на тебе смешное, нелепое платьице! От меня ты получишь роскошное белое платье, чтобы даме приятно было на тебя посмотреть…

– У Бернадетты и впрямь больше везенья, чем ума, – шепчет Жанна Абади Мадлен Илло, тыча локтем ей под ребра.

– Дорогие дамы, – растерянно молит Луиза, – позвольте мне только сначала посоветоваться с господином Субиру и моей сестрой Бернардой. Я не могу взять на себя ответственность за эти пятнадцать дней. Взгляните только, какая толпа! Пресвятая Дева, чем все это кончится?

– Посоветуйтесь со своей родней, – величественно разрешает вдова Милле. – Но Бернадетта может сразу же пойти с нами… Мы переделаем на нее платье «детей Марии», которое носила Элиза, не так ли, милая Пере? Элиза была не намного выше ростом…

Бернадетта, как всегда, безучастно стоит в стороне. Под этим обрушившимся на нее потоком милостей она думает о словах дамы: «Я не могу вам обещать, что сделаю вас счастливой на этом свете». Она не может обещать, но, кажется, она это уже делает – нынче!

В четыре часа пополудни в кашо является премудрая Бернарда, признанный семейный оракул и крестная Бернадетты. Ее почтительно встречают супруги Субиру. Она приходит в сопровождении своей младшей сестры, старой девы Люсиль, которая из-за своей пассивности и безволия кажется при ней всего лишь служанкой. Как семейный оракул Бернарда привыкла не торопясь рассматривать каждый предложенный ей случай: обдумывать его несколько часов, разбирать на части и вновь складывать в единое целое, принимать во внимание ту или другую сторону, прежде чем она вынесет свой мудрый приговор, ни малейшего сомнения в котором она, естественно, не допускает. У Бернарды Кастеро на крепких крестьянских плечах сидит неглупая голова, в отличие от ее младших сестриц, которых она считает бестолковыми и недалекими. Лишь благодаря своим отлично работающим мозгам она не только не пустила на ветер состояние покойного мужа, но, напротив, значительно его приумножила выгодными перепродажами. Она стоит на собственных ногах, и стоит твердо. Несколько лет назад она без колебаний отклонила предложение руки и сердца. Слишком хорошо она знает неверный характер мужчин, их легкомыслие и непрактичность.

Бернарда неодобрительно осматривается в кашо. Луиза, в юности самая хорошенькая из сестер Кастеро, заслуживает, по ее мнению, лучшей участи. А все оттого, что девушки самонадеянно стремятся выйти замуж по любви, забывая о том, что замужество – дело серьезное и ответственное. Если мужчины в большинстве своем бездельники и тунеядцы, то уж красивые мужчины – все без исключения негодяи. Беглый взгляд на супружескую кровать убеждает Бернарду, что, судя по тому, как она небрежно и наспех застелена, Луиза выгнала своего красавчика из теплой постели лишь за несколько минут до их прихода.

– Где Бернадетта? – спрашивает крестная.

– Ее пригласила к себе пожить мадам Милле, – боязливо отвечает Луиза. – Она пробудет там пятнадцать дней.

– Ошибка! – изрекает разгневанная Бернарда.

– Почему ошибка, сестра?

– Потому что ты не видишь дальше своего носа…

Франсуа Субиру начинает раздраженно сновать по комнате. Желая показать свою супружескую самостоятельность в присутствии Бернарды, он всегда принимает ее сторону против жены.

– Именно так, ошибка! Я сразу сказал ей, что это ошибка. Но она, видите ли, действует по собственному разумению. Со мной не советуется. Отдать ребенка из дому – непростительная ошибка! Что скажут люди?

– Могу тебе заранее сообщить, зятек, что скажут люди, – язвительно усмехается Бернарда. – Они скажут, что Субиру ловко обделывают свои делишки, используя Бернадетту и ее даму.

– Да, именно это они и скажут, именно это! Я уже слышу их голоса, – ярится Субиру.

– Они скажут больше! Скажут, что Бернадетта все это выдумала, лишь бы втереться в дом к Милле и стать ее наследницей.

– Конечно, они и это скажут! – Субиру бросает свирепый взгляд на жену. – Какой позор! В каком мы окажемся дерьме!

Бернарда безжалостно окатывает сердитого зятя холодным душем:

– Вы и сейчас там – невелика честь жить в этом кашо.

– Но я всю свою жизнь был честен, – бьет себя в грудь Субиру, – и всегда больше давал, чем получал. С этим ты не можешь не согласиться, свояченица. Но теперь я сыт этой историей по горло. Не желаю больше об этом слышать! Кончено! Бернадетта отправится в Бартрес…

– Типичный безголовый мужчина, – кивает Бернарда. – Знакомая картина. У меня не так много времени, зятек, выслушай меня! Сядь наконец и успокойся! И вы все садитесь и дайте мне сказать! Сами просили меня прийти. Я не желаю, чтобы меня перебивали…

Все послушно садятся. Одна Бернарда остается неуклюже стоять посреди комнаты. Она даже не сняла головного платка и черного плаща.

– Бернадетта, – начинает она свое резюме, – милое дитя и совсем не плутовка; мозгов у нее не слишком много, что вовсе не удивительно. Я часто на нее смотрела и думала, что же в ней такое таится. Но могу голову дать на отсечение, что про даму она не лжет, хотя бы потому, что у нее ума бы не хватило на такую сумасшедшую и дерзкую выдумку. Она видит даму. Другие люди дамы не видят. Когда мы были детьми, бабушка нам рассказывала, что знала девочку, которой однажды в темных сенях явился Спаситель, явился во плоти, так что его можно было потрогать рукой. В прежние времена такие случаи бывали часто. Значит, вполне может быть, что дама нисходит с Небес. Но дама может приходить и из ада, хотя на это ничто не указывает, кроме скверного места ее появления. История действительно жуткая. Чем все это кончится, я не знаю, хотя думала об этом целых пять часов. Ради вас я надеюсь, что все постепенно затихнет и забудется. Но Бернадетте придется пятнадцать дней кряду ходить к гроту. Она должна это делать. Дама этого пожелала, а дама ведь могла явиться и с Небес. Никто не смеет мешать малышке исполнить желание дамы. Вот моя точка зрения. А совет мой при этом таков: мать должна быть на стороне дочери. Мать не должна, как страус, прятать голову в песок и делать вид, что дочь занимается безобидными шалостями, а ее это не касается. Ты очень глупо вела себя до сих пор, сестра. Теперь ты каждый день должна ходить вместе с Бернадеттой в Массабьель и стоять с ней рядом. Все это достаточно серьезно. Подумай только, как много это значит для Бернадетты. Если ты будешь ее поддерживать, то и люди перестанут над ней смеяться. И не только ты, все женщины нашей семьи обязаны стоять за Бернадетту. И я, и Люсиль – мы обе после утренней мессы будем ежедневно ходить с ней к гроту. Таково мое твердое решение. А вы поступайте, как хотите…

Итак, «оракул» сказал свое мудрое слово. Супруги Субиру растерянно молчат. Луиза винит себя в том, что лишь сестра напомнила ей о ее материнском долге. Франсуа не вполне убежден логикой свояченицы, но не находит сил противостоять судьбе. Для себя лично недовольный отец избирает такую линию поведения: держаться от этих вещей подальше, сколько будет возможно.

Глава тринадцатая

Посланцы науки

– В конце концов, мы живем во второй половине девятнадцатого века, – вздыхает владелец кафе Дюран, подавая директору лицея Кларану его черный кофе, Эстраду, главе налоговой инспекции, – чашку шоколада, литератору де Лафиту – рюмку горькой настойки, а простуженному прокурору – дымящийся глинтвейн. Кафе «Французское» понемногу начинает наполняться. – Господа, читали сегодняшний номер тарбского «Интерé пюблик»? – возбужденно вопрошает Дюран. – Там напечатана заметочка, озаглавленная буквально так: «Пресвятая Дева является школьнице из Лурда». И такое осмеливается печатать газетчик во второй половине девятнадцатого века…

– Не переоценивайте наш век и его зрелость, Дюран, – улыбается старый Кларан. – Нашему земному шарику очень много миллионов лет. Мы же считаем несчастные девятнадцать столетий за огромный пройденный путь. Я всегда говорю своим мальчикам на уроках истории: «Не следует важничать. Человечество пока еще в детских башмачках».

Хозяин кафе, заслуженно именуемого также кафе «Прогресс», – не тот человек, который даст себя поколебать подобными глубокомысленными сентенциями. В его памяти вертятся передовицы множества газет, за чьи прогрессивные взгляды он выкладывает ежемесячно немало денег.

– Разве мы напрасно страдали? – декламирует он, воздев правую руку, как трагик, играющий на любительской сцене. – Для того ли были порваны оковы державшей нас в плену догмы, чтобы реакция снова пичкала нас отвратительными россказнями о религии?

Гиацинт де Лафит задумчиво смотрит на свою рюмку.

– Я лично нахожу, что это очень красивая сказка, – замечает он. – Вы правы, друг Кларан. Мы живем еще в самых ранних предрассветных сумерках древности. Почему, черт возьми, глазам бедного ребенка, дочери пастуха или ремесленника, не может явиться в заброшенном гроте какое-нибудь небесное божество – к примеру, Диана, или Пресвятая Дева, или хотя бы нимфа ближайшего источника? Это в духе Гомера, мой друг. За такую сказку я отдам семь сотен сцен из современных романов, в которых рыжекудрые жены банкиров изменяют своим мужьям с камердинерами или же бальзаковские и стендалевские выходцы из низов пытаются изменить социальный строй, обрюхатив какую-нибудь наивную аристократку…

Эстрад, глава налоговой инспекции, удивленно смотрит на поэта:

– Я правильно вас понял, Лафит? Вы верующий?

– Верующий? Я единственный истинно неверующий среди всех, кого я знаю, почтеннейший! Я не обожествляю ни четки, ни математические или химические формулы. Для меня религия всего лишь народный прообраз поэзии. Не смотрите на меня так неодобрительно, добрый Кларан, это вполне обоснованное определение. Искусство – это религия, вышедшая из-под влияния Церкви. Поэтому религия девятнадцатого века – это искусство.

Налоговый инспектор испуганно отодвигает от себя чашечку с шоколадом:

– То, что вы говорите, возможно, годится для Парижа, но не для нас, простых сельских жителей. Как добрый католик, а я таков, я открыто заявляю, что нахожу всю эту историю с видениями в гроте Массабьель досадной и достойной сожаления…

– В этом я ничуть не сомневаюсь, – спешит ответить Лафит. – Ведь все, что сегодня называют религией, – не более чем механическое повторение, пустая условность и политический ход. Если некое человеческое создание, выделяющееся среди себе подобных, действительно верит в своих богов и видит невидимых во плоти, как это часто бывало в прежние, истинно религиозные времена, то такой человек вызывает неудовольствие всех, кто лишь соблюдает обычай и бездумно повторяет молитвы. Ибо ничто так не противопоказано эпохе, которая сама есть бледная копия, но никак не оригинал.

– Господа, господа, – умоляюще взывает Дюран, который переводит взгляд с одного на другого, не в силах понять, о чем они спорят. – Господа, о чем тут рассуждать? Ведь это же чистой воды надувательство. Вы же знаете, в нашей местности сейчас дает представления цирковая труппа из По. Могу себе представить, что какая-нибудь хорошенькая циркачка решила подшутить над недалеким ребенком…

– Это уже что-то похожее на гипотезу, – смеется литератор Лафит. – Интересно было бы услышать гипотезы других господ. Какова ваша гипотеза, господин главный сборщик налогов?

– Гипотезы – дело прокурора, – отвечает господин Эстрад с вежливым поклоном в сторону Виталя Дютура, сверкающего рано облысевшей макушкой.

– Это заблуждение, господа, – звучит гнусавый голос простуженного прокурора. – Государственная власть действует не на основании гипотез… Что касается первичного дознания, то это прерогатива полиции. – И прокурор протягивает руку полицейскому комиссару Жакоме, который только что подошел к его столику. – Есть новости, милейший Жакоме?

Полицейский комиссар отирает пот со лба, так как громадная печь Дюрана пышет жаром.

– Чистое безумие, – говорит комиссар, покачивая головой. – Я получил несколько донесений. Калле сообщает о демонстрации перед кашо. Моя дочь рассказывает, что завтра полгорода собирается отправиться вместе с малышкой Субиру к гроту Массабьель. А бригадир жандармов д’Англа сообщает о большом волнении в деревнях Оме, Вигес, Лезиньян и многих других.

– И все это в середине девятнадцатого века! – вновь горестно восклицает владелец кафе. – Лурд приобретет в глазах всей просвещенной Франции дурную репутацию. Что напишут о нас передовые газеты: «Сьекль», «Журналь де деба» и особенно «Пти репюблик»?

– Ничего не напишут, – успокаивает его Лафит. – Не переоценивайте нашу значимость. Писать о нас будет разве что «Лаведан», который сегодня опять не вышел.

– Демонстраций я, однако, терпеть не намерен, – размышляет вслух полицейский комиссар. – А что думает об этом господин прокурор?

Виталь Дютур с трудом подавляет приступ кашля.

– Для нас, судей, – объясняет он, – первостепенное значение всегда имеет ключевой вопрос: cui bono? – то есть: кому выгодно? В данном случае: кто извлечет пользу с политической точки зрения? Ибо следует себе уяснить, что любой взмах ресниц имеет в наше время отношение к политике. И если Пресвятая Дева является сегодня дочери поденщика, то она делает это с вполне определенной политической целью: стремится оказать поддержку Церкви и, как следствие этого, упрочить власть духовенства, а тем самым усилить влияние роялистской партии, которая и есть партия Церкви, хотя в настоящее время по соображениям тактики клерикалы внешне поддерживают либеральный режим. Таким образом, явления в гроте Массабьель служат делу реставрации Бурбонов, осуществить которую стремится французское духовенство. Как представитель императорского правительства я должен рассматривать эти явления и в особенности их возможные последствия как изменнические происки, которые в последнее время опасно усилились. Руководствуясь принципом «кому выгодно?», можно сделать логический вывод: за этой историей стоят какие-то священники, которые стремятся разжечь среди недовольного суеверного населения огонь фанатизма, чтобы добиться ослабления императорского режима. Вот каков, господа, мой основанный на размышлениях и отнюдь не гипотетический взгляд на вещи. Принесите мне, пожалуйста, еще один глинтвейн, любезный Дюран. Проклятый здешний климат вреден мне во всех отношениях…

– Вы склонны стрелять из пушек по воробьям, господин прокурор, – улыбается директор лицея.

– Нет, все очень ясно и убедительно, – одобряет речь прокурора полицейский комиссар. Однако Эстрада эта точка зрения неприятно задевает.

– Фантазия ребенка – еще не религия, – возражает он. – Религия – не то же самое, что Церковь. Церковь – это не то же, что клерикалы. И клерикалы в большинстве своем – не роялисты. Я знаю священников, которые придерживаются даже республиканских взглядов.

Гиацинт де Лафит удовлетворенно потирает руки:

– Довольно, господа, не будем отвлекаться от сути дела. Итак, мы выслушали две криминалистические теории. Наш друг Дюран верит в красавицу-циркачку, которая ежедневно появляется перед девочкой в обличье Мадонны. Господин прокурор, в свою очередь, верит, что какой-то священник, предположим наш великан отец Перамаль, инсценирует эти явления в костюме Девы…

– Ваш юмор, месье, не кажется мне слишком забавным, – парирует Дютур с кислой миной. – Я не утверждал, что это явление – замаскированный священник, я лишь говорил, что священник стоит за ним.

– Итак, господа не сходятся во мнении, не так ли? – говорит только что вошедший доктор Дозу, услышавший лишь последние слова. С его редингота, который он в спешке не снимает, летят во все стороны дождевые брызги. Он присаживается к столику, как всегда, лишь на пять минут.

– Только пять минут, господа, у меня всего пять минут, вот несчастье… Если я не ошибаюсь, в этом просвещенном кругу говорят о том же, о чем говорят все на свете…

– Именно так, – кивает ему литератор. – И мы ждем не дождемся, когда наука объяснит эти чудеса.

– Я знаю, месье де Лафит, – отвечает доктор Дозу, – по отношению к науке вы убежденный атеист. Вы в нее не верите, недавно вы сами мне в этом признались между площадью Маркадаль и Старым мостом. Но в данном случае, возможно, наука будет как раз кстати: понятно, я имею в виду беспристрастную, критическую науку, которая готова признать любой феномен, даже самый невероятный, прежде чем сунуть его под микроскоп… Лично я еще не имел случая наблюдать подлинные галлюцинации. Я намерен послать об этом сообщение Вуазену в Сальпетриер.

– И вы действительно решитесь, милый доктор, стоять у грота вместе с толпой простонародья? – удивленно спрашивает Эстрад.

– Не делайте этого, – предостерегает его Дюран, принесший напитки. – Это недостойно городского врача.

– В конце концов, я не только лекарь, – возражает Дозу. Меланхолическая тень сомнения пробегает по его бледному, все еще моложавому лицу. – У меня есть кое-какие, хоть и скромные, авторские работы, и только этой осенью университет в Монпелье предложил мне должность профессора кафедры неврологии, а это не мелочь в медицинском мире, уверяю вас. Я отклонил предложение, потому что врос корнями в землю Лурда. Но я еще не настолько закоснел, чтобы не испытывать интереса к столь редкому патологическому случаю…

– Так, по-вашему, речь идет о душевной болезни? – напряженно спрашивает Дютур.

– У меня нет права ставить диагноз, – осторожно отвечает врач. – Хотя во всех заведениях для душевнобольных полно параноиков, которых одолевают видения, но, вспоминая эту малышку, которую я лечу от астмы, я не склонен так легко согласиться с подобным приговором…

– Значит, каталепсия, месмеризм, истерия? – упорно допытывается Дютур.

– Это лишь термины, обозначающие весьма несхожие явления, дорогой прокурор. Сначала следует внимательно понаблюдать за пациенткой во время приступа… Как я слышал, походы к Массабьелю будут продолжаться две недели…

Прокурор делает пометку в своей записной книжке.

– Я был бы вам очень признателен, уважаемый доктор, если бы мог познакомиться с вашим отчетом о проделанном исследовании.

– Почему бы и нет, – бросает доктор, уже поднявшись с места и торопясь покинуть зал, – я ведь заскакиваю сюда ежедневно и, конечно, не стану скрывать от вас мою точку зрения.

Гиацинт де Лафит долго молчит, уставившись в пространство, залитое светом новомодных керосиновых ламп.

– Я полагаю, – внезапно говорит он, – что господа проглядели в этой истории главное. Я полагаю, что истинной проблемой является не юная ясновидица, а следующая за ней толпа…

Уже к четырем часам пополудни портниха Пере приносит переделанное на Бернадетту платье Элизы Латапи – роскошное белое платье «детей Марии». И вот девочка Субиру впервые в жизни стоит перед большим зеркалом в дверце шкафа, которое отражает ее в полный рост. Пере опускается перед ней на колени, чтобы получше расправить складки.

– Я и не представляла себе, что ты можешь выглядеть такой хорошенькой, – говорит она, смиренно преодолевая себя.

Добрая Милле не скрывает восторга от этого превращения бедного нищего ребенка в настоящее «дитя Марии», превращения, заслуга которого принадлежит ей, и никому больше.

– Ну просто картинка! – восклицает она. – Наша маленькая ясновидица – настоящая картинка. Впору заказать литографию…

Бернадетта, лицо которой все больше заливается краской, смотрит на свое отражение как на мираж. Девочка так сильно взволнована потому, что до этого часа даже не представляла, как она выглядит во весь рост. В кашо есть только маленький четырехугольный осколок зеркального стекла, но никогда не было настоящего зеркала. Поэтому Бернадетта знает лицо, фигуру, одежду дамы куда точнее и подробнее, чем саму себя. Можно даже сказать, что Очаровательная в гроте для нее гораздо более реальна и гораздо меньше «видение», чем ее собственное отражение в зеркале. Проникнувшись сознанием неведомого прежде достоинства, она стоит и не может унять сердцебиение. Ее обуревает испуганный восторг и блаженное чувство праздника. Впервые она сможет отправиться завтра на встречу с обожаемым существом в достойном виде. Заметит ли дама праздничное платье, накидку из тюля, голубой поясок, поймет ли, что это подражание в ее честь, знак того, как безмерно преклоняется перед ней Бернадетта? Конечно, дама все заметит и поймет. Но понравится ли ей это? Будь ее воля, Бернадетта сейчас же побежала бы к Массабьелю, чтобы показаться даме. Она делает несколько маленьких шагов и поворачивается перед зеркалом, испытывая наслаждение удовлетворенного девичьего тщеславия. Никогда больше она не наденет старое уродливое платье и застиранный капюле. Прежняя одежда внушает ей сейчас отвращение. А что скажут завтра мама, Мария, Жанна Абади, матушка Николо, когда перед ними предстанет новая, преображенная Бернадетта?

Мадам Милле нашла в одной из своих бесчисленных, заботливо хранимых шкатулок искусственную белую розу и золотой булавкой приколола на грудь девочки. У Бернадетты вырывается сдавленный крик восторга, так прекрасно и необычно это выглядит. Она не в силах оторваться от зеркала. Лишь надвинувшиеся сумерки кладут конец радостям примерки. После этого Бернадетта сидит (также впервые в жизни) в настоящей столовой за накрытым белой скатертью столом, на который подают настоящий обед. Филипп в перчатках разливает по тарелкам превосходный суп, затем следует отварная форель, политая растопленным маслом, и, наконец, восхитительный десерт, нечто взбитое и сладкое – ничего вкуснее Бернадетта еще никогда не пробовала. Все это они запивают белым бургундским вином, приятно щекочущим язык. Госпожа Милле очень ценит хорошую кухню, как многие души, чьи более сокровенные желания радостей жизни удовлетворялись весьма неполно. Антуанетта Пере, которая благодаря своей способности без устали болтать также сумела оказаться за этим столом, зорко следит за поведением девочки. Она ожидала, что не получившая хорошего воспитания дочка поденщика будет сидеть развалясь и, уж конечно, не сумеет правильно пользоваться ножом и вилкой. Но, к удивлению Пере, Бернадетта ведет себя безупречно. Она без стеснения наблюдает за движениями хозяйки дома и, подражая ей, как отмечает изумленный Филипп, ест ловко и красиво, как придворная дама. В портнихе вновь пробуждается подозрение, что эта девчонка – отчаянная и бессовестная лгунья, что она задумала ловкую аферу, а ее вялость и апатичность – всего лишь маска, помогающая скрыть незаурядный преступный талант. Ведь самой Антуанетте Пере, как-никак дочери судебного исполнителя, понадобилось не менее двух лет, чтобы научиться непринужденно вести себя в богатых домах Лафита, Милле, Сенака и других представителей лурдского высшего общества, а эта противная девчонка все усвоила в одну минуту.

– Откуда у тебя такие хорошие манеры, Бернадетта? – коварно допытывается портниха, делая вид, что дрожит от испуга перед неминуемым разоблачением девочки, при этом левое плечо подскакивает у нее чуть ли не до уха.

– Господь дает возлюбленному Своему сон, – цитирует Писание хозяйка дома, – ему не надо рано вставать и поздно просиживать…

После этих слов портниха решает держать свое недоверие и свою враждебность при себе. Милле, эта праздная, по-детски восторженная старуха, просто без ума от продувной девчонки. Антуанетта Пере достаточно хорошо знает свою покровительницу и понимает, что сохранить ее расположение можно, лишь потакая всем ее глупостям и экзальтированным затеям. К счастью, мадам непостоянна и забывчива.

Наконец Бернадетте разрешают выйти из-за стола. Мадам Милле сама ведет ее в комнату своей обожаемой племянницы, щедрой рукой зажигает там множество свечей, все показывает и объясняет, как будто она в музее, кладет на стол коробку с конфетами и на прощание обнимает девочку со слезами на глазах. И вот Бернадетта одна, одна также впервые в жизни, если иметь в виду замкнутое пространство. Одиночество кажется ей самым счастливым плодом богатства. Она чувствует себя так, словно с ее плеч сняли очень тяжелую ношу, и сразу же бросается к зеркальному шкафу Элизы Латапи, чтобы досыта наглядеться на себя в нарядном «Мариином» платье. Это удовольствие длится долго, очень долго. Затем она берет белый холщовый мешочек, который всегда носит при себе и содержимое которого придирчиво проверяет каждый вечер. В нем хранится ее вязанье – неоконченный чулок, две книжечки – азбука и катехизис, несколько пестрых шелковых лоскутков, которые ей когда-то подарила Мадлен Илло, побуревший кусочек леденца, сухая хлебная корка, три стеклянных шарика и крошечная фигурка из гуттаперчи, изображающая маленького мельничного ослика, нагруженного мешками с мукой. Ведь все ее первые воспоминания связаны с жизнью на мельнице Боли. Это ее сокровища, которые она хранит пуще глаза. Все на месте, ничего не пропало. Она растерянно оглядывает комнату, которая гораздо просторнее, чем их кашо, где живут шесть человек. Какая утомительная комната! Здесь нет причудливых сырых пятен на стенах, только шелковые обои с бесконечными веночками и гирляндами. Эти веночки – сами готовые картинки, им не надобно ее воображение, чтобы превращаться в картинки. Даже на потолке изображены фигуры ангелочков. Здесь, что ни день, придется лежать в кровати до десяти утра, чтобы хорошенько рассмотреть стены и потолок. Пока Бернадетта гасит одну за другой толстенные свечи из запасов Милле и переносит последнюю свечу на ночной столик, она вдруг замечает за стеклянной дверцей шкафа целое собрание маленьких кукол, которых хранила там Элиза Латапи. У нее самой и у ее сестры Марии кукол не было, ни больших, ни маленьких, если не считать тряпичного паяца, которого отец, еще в бытность мельником, как-то привез с ярмарки в Сен-Пе. Но паяц был несимпатичный, у него была огромная пасть щелкунчика и слишком яркие заплаты. Он был чем-то похож на злобного козла Орфида и явно происходил из царства демонов, обитатели которого часто преследовали Бернадетту. А куколки Элизы Латапи были родом из веселого царства фей. Бернадетта смотрит на них не дыша и не может наглядеться. Особенно нравится ей маленькая тиролька в национальном костюме: в плоской зеленой шапочке и ярко-красном корсаже. Бернадетте приходится изо всех сил держать себя в руках и все время помнить о запрете матери трогать чужие вещи. Больше всего ей хотелось бы сунуть нарядную тирольскую крестьяночку в свой мешочек. Но ей вспоминается отец, которого по одному только подозрению в краже дубовой балки полицейский Калле увел в тюрьму.

С величайшей осторожностью Бернадетта снимает накидку, роскошное белое платье, откалывает искусственную розу, сбрасывает башмаки и стягивает белые шелковые чулки. Понемногу она вновь начинает ощущать себя прежней Бернадеттой. Но эта Бернадетта кажется ей теперь гораздо грубее, чем раньше, кажется похожей чуть ли не на темного лесного зверька, испуганно и неловко лежащего в огромной, невероятно мягкой и холодной постели. Ей теперь даже не хватает горячего тела спящей Марии, прикасаться к которому она избегала с прошлого четверга. Но ее усталость так велика, что она все же быстро засыпает в этой огромной жутковатой кровати с балдахином.

Когда в шесть утра в комнату входят хозяйка дома, Антуанетта Пере и Филипп, чтобы разбудить Бернадетту, девочка уже полностью одета. К их величайшему изумлению, на ней ее прежнее старенькое платье, капюле и деревянные башмаки.

– Что это значит? – вскрикивает Пере. – Почему ты не надела нарядное платье?

– Я его надевала, уверяю вас. Но потом снова сняла…

– И почему ты его сняла?

– Не знаю, мадемуазель…

– Что это за ответ: не знаю?

– Я должна была его снять…

– Тебе кто-нибудь велел? Может быть, дама?

– Нет, мне никто не велел. Дама же не здесь, она в гроте Массабьель…

– Тебя, однако, не поймешь…

– Я понимаю нашу маленькую ясновидицу, – просияв, восклицает вдова Милле. – Платье председательницы «Союза детей Марии» кажется тебе недостаточно скромным, чтобы предстать в нем перед дамой. Ведь так, дитя мое?

Бернадетта мучается, пытаясь дать убедительное объяснение:

– Не могу точно сказать, мадам. Я просто почувствовала…

– Черствость и упрямство, обычные черствость и упрямство, – бормочет портниха, вновь забывая о своих добрых намерениях.

Перед домом на улице Бартерес уже собралась толпа в несколько сотен человек. Среди них немало мужчин. Дядюшка Сажу, Бурьет, Антуан Николо, пришедший с мельницы Сави, чтобы отправиться в путь вместе со всеми, и много других. Мадам Милле пристально вглядывается в толпу, пытаясь обнаружить присутствие каких-либо духовных лиц из города или окрестностей: ведь удивительный случай, собравший этих людей, несомненно относится к сфере церковных интересов. Но ни одной сутаны в толпе не видно. Матушка Субиру робко подходит к дочери, как будто ее дитя уже ей не принадлежит. Лишь присутствие сестры, Бернарды Кастеро, внушает ей некоторую уверенность, способную противостоять даже блеску богачки Милле. Бернарда и Люсиль, как и многие другие женщины, держат в руках свечи. Бернадетте тоже суют в руки свечу.

– Вперед, не будем терять времени! – командует старшая Кастеро и вместе с сестрами следует по пятам за Бернадеттой. По пути присоединяются соседки с улицы Пти-Фоссе, невнятный возбужденный говор становится все громче. Бернадетта между тем не произносит ни слова, ни с кем не здоровается, ни на что не обращает внимания. Она все убыстряет шаг, как будто за ней никто не идет и вся эта толпа взрослых, солидных людей – лишь второстепенное, скорее докучливое явление. И вновь Антуанетту Пере возмущает независимое поведение девочки, которая считает возможным ни на кого не оглядываться, ни с кем не считаться. И Жанна Абади, которую вместе с другими школьницами изгнали из первых рядов, злобно шипит на ухо Катрин Манго: «Всегда и везде она хочет быть первой!»

Бернадетта в самом деле стремится первой прийти к гроту. Как ни безразличны ей идущие за ней люди, но если она появится в гуще толпы, это может расстроить даму. Врожденное чувство такта подсказывает ей, что общение с Очаровательной – дело весьма деликатное и может происходить лишь при соблюдении определенных правил, ощущаемых в глубине души, и, если вести себя не по правилам, это приведет к мучительным угрызениям совести. Подобно тому как Бернадетта постоянно дрожит за даму и беспокоится о ее самочувствии, не меньше страшится она и вызвать неудовольствие дамы. И вот девочка уже прыгает с камня на камень и, значительно опережая остальных, спускается по отвесной тропе к гроту. Милле останавливается, с трудом переводя дух. «Она летит, словно ласточка, – задыхаясь шепчет вдова, – словно листок, подхваченный ветром…»

Когда толпа с горящими свечами, распространяя на всю округу запах тающего воска, наконец спускается с горы и заполняет пространство перед гротом, Бернадетта давно уже стоит на коленях в состоянии отрешенности. Благосклонность к ней дамы проявилась сегодня сильнее, чем обычно. Это была не просто благосклонность, но искренняя сердечная радость, от которой как будто ярче засияло лицо дамы, ослепительней стали цвета ее одежды и даже чуть порозовели обычно белые руки и ноги. Дарующая Счастье сегодня впервые сама казалась Осчастливленной. Дающая казалась Берущей – возможно, потому, что благодаря исполнению ее желания начал осуществляться какой-то важный, далеко идущий план. Дама приблизилась к Бернадетте больше, чем когда-либо прежде, она ступила на самый край скалы и наклонилась так низко, что ее длинные нежные пальцы чуть ли не касались девочки. И сознание Бернадетты, которое, несмотря на безмерное наслаждение, обычно испуганно противилось состоянию полной отрешенности, на сей раз покорилось ему мгновенно.

– Она умирает, помогите, она умирает! – Это тихое восклицание срывается с уст Бернарды Кастеро, премудрой Бернарды, те же самые слова, что в прошлое воскресенье вырвались из глоток глупеньких школьниц. Луиза Субиру не кричит, она с ужасом смотрит на это распростертое существо, вышедшее некогда из ее чрева, на свою дочь, так похожую сейчас на умирающую, готовую принять блаженную кончину, преодолев все скорби мира, или даже на покойницу с заострившимся носом, на губах которой застыла непостижимая улыбка, улыбка освобождения от долгого и мучительного земного пути. Луиза Субиру беспрестанно качает головой, а губы ее беззвучно шепчут:

– Это не она… Это не Бернадетта… Я не узнаю свою дочь…

И вся толпа, стоящая сейчас на коленях вдоль берега ручья и вдоль берега Гава, испытывает глубокое потрясение. Каждое людское сборище составляет вместе некую общую личность, нервы которой в известном отношении тоньше и восприимчивее нервов отдельных людей. И эти общие нервы ощущают сейчас в пустой нише чье-то неопределенное, но весьма характерное присутствие. Как человеческая голова оставляет вмятину на подушке, некую полую форму, подобную гипсовому слепку, так и это характерное присутствие кого-то делается зримым в позе отрешенной девочки, которая уже не неподвижна, а, подобно зеркальному отражению, повторяет то, что видит: кивки, улыбки, приветственные жесты, то, как дама складывает руки и как она разводит их в стороны. Бернадетта становится как бы точным отпечатком Невидимой, которая благодаря этому оказывается для толпы на грани видимости. Среди собравшихся немало душ, склонных к вере, но есть и некоторое число скептиков, а также множество людей, пришедших сюда просто из любопытства. Но сейчас все они, затаив дыхание, переводят глаза от ниши к посреднице и обратно. Они уже не томятся от ожидания. Неожиданное свершается, оно здесь. Но вызывает оно не чувство небесного блаженства, а скорее некую вибрацию диафрагмы, смешанную с покорностью неведомой силе. Причем в груди насмешников эта вибрация ощутимее всего. В каждом человеческом существе живет врожденная тяга к сверхчувственному. Там, где эта тяга таится глубже всего, она проявляется как недомогание и душевный разлад. Внезапно одна из женщин затягивает «Ave Maria». Тотчас же к ней присоединяется мощный хор голосов, как бы стараясь сделать Невидимое Зримым.

Бернадетта будто ничего не слышит. Другой шум вторгается в ее уши. Снова бунтует Гав. Снова он охвачен безумной паникой, снова чудится ей дикая скачка лошадей и грохот мчащихся повозок, звучат пронзительные крики: «Спасайся… прочь с дороги!» Бернадетта испуганно тянет руки к даме. Лицо дамы впервые делается строгим и горделивым, словно ее собственный жизненный путь еще не закончен и ей все еще приходится бороться и побеждать. Она морщит лоб и внимательно смотрит на бушующую реку, как бы укрощая ее взглядом лучистых голубых глаз. Это ей мгновенно удается. Пронзительные голоса стихают. Гав, как усмиренный волк, привычно рокочет и пенится, припадая к ногам дамы.

Внезапно Бернадетта поднимается с колен и принимает свой обычный вид. Она замечает отчаявшееся лицо матери, подходит к ней и обнимает ее за шею. Многие из присутствующих плачут…

В воскресенье на аперитив в кафе «Французское» сходятся уже в десять утра. Кафе переполнено, как никогда. Заранее договорено, что доктор Дозу огласит сегодня результаты своего исследования. Прокурор Виталь Дютур и комиссар полиции Жакоме нетерпеливо поглядывают на часы. Оба господина к одиннадцати часам приглашены в мэрию на секретное совещание. В последние три дня события у грота Массабьель приняли такие масштабы, что властям более не пристало отмалчиваться и пассивно наблюдать. Например, сегодня в самую рань в городе собралась толпа, в которой было не менее двух тысяч человек, они приблизились к гроту и стали широким полукругом, уже по обоим берегам реки и ручья Сави. Большими группами со всех сторон туда же подходили деревенские жители. Настало время выработать тактику и принять действенные меры. С точки зрения официальной власти, эта проклятая история – случай весьма затруднительный и неясный. Закон предусматривает достаточное количество карательных мер за всякого рода нарушения общественного порядка. Но можно ли считать нарушением общественного порядка предполагаемое явление Пресвятой Девы, в которое не только верит значительная часть городского и сельского населения, но которое оно, собираясь в толпы, страстно приветствует? Дютур и Жакоме сильно нервничают, особенно прокурор, подхвативший инфлюэнцу, его сотрясает озноб, и ему впору бы лежать в теплой постели, а не сидеть за столиком кафе. Но оба надеются, что сообщение городского врача прояснит ситуацию и подскажет им план действий. А Дозу именно сегодня заставляет себя ждать. Тем временем прибывает другой посланец науки, историк Кларан; вчера после полудня он посетил грот Массабьель и исследовал его с геологической и археологической точки зрения. Кларан рассказывает, что известняковая скала в гроте особым образом запотевает, это сразу бросилось ему в глаза.

– Особенно с правой стороны, – уточняет он, – под нишей, под кустом дикой розы, там на камне будто выступают крупные капли пота.

Гиацинт де Лафит протестует против такой формулировки:

– Почему вы говорите «капли пота»? Почему не слезы? Вы тоже подверглись влиянию писак из реалистической школы…

– Если вам больше нравятся слезы, мой друг, пусть будут слезы… Saxa loquuntur. Камни говорят. Поистине так! Камни в наше время имеют основание не только говорить, но и плакать…

– Это все несущественно, господа, – прерывает их спор Виталь Дютур, который всегда мрачнеет, когда Лафит и Кларан демонстрируют друг перед другом свою образованность и тонкий вкус. – Больше вы ничего не обнаружили?

Исследуя грот, Кларан, по его мнению, сделал не такое уж пустяковое открытие. Он убежден, что в древние времена здесь отправляли языческий культ и совершали жертвоприношения. Белая каменная глыба под порталом ниши, вероятно, была жертвенником, на нее клали злаки и фрукты, приносимые в дар какому-то примитивному божеству. Кларан давно уже понял в результате своих исследований, что Трущобная гора – не простое место, здесь находилось древнее святилище. Эта теория легко объясняет нынешнюю дурную славу грота. Душа народа, принявшего христианство, хранит неясные воспоминания о прежних святых местах и испытывает перед ними страх. Ибо старые боги, вытесненные новыми, обычно переходят в разряд демонов. Поэтому Церковь издавна стремилась уничтожать все языческие святыни и ставить на их место свои храмы.

Гиацинт де Лафит ликует:

– Этой теорией, мой друг, вы подтверждаете то, что я всегда говорил, а именно что провинция Бигорр по сути своей земля дохристианская. Здесь дочери пастуха или поденщика вполне может явиться богиня Диана или же нимфа местного источника. Между крестьянской девочкой первого века до Рождества Христова и такой же девочкой в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году нет такой уж большой разницы ни в душевном, ни в умственном развитии.

– Эти интересные выводы, господа, ни на шаг не продвигают нас к нашей цели, – страдальчески морщится Виталь Дютур. – Вы не отдаете себе отчета, какие неприятные последствия может иметь это безумие…

– Если это будет продолжаться, – вторит ему полицейский комиссар, глядя на свои грозные, но в данном случае бесполезные кулаки, – если все это будет продолжаться, придется вызвать армию и применить против демонстрантов военную силу. Никакое государство не может терпеть ежедневных сборищ такого масштаба. Я уже жду нагоняя от префектуры, за этим дело не станет. Барон Масси шутить не любит…

– Прямо-таки вопиющий скандал, – жалуется хозяин кафе. – Вчера даже «Меморьяль де Пирене» поместил об этом статью в два столбца под заголовком «Лурдские явления». А в последнем «Лаведане», кстати, имеется престранная испуганная статейка. Ходит слух, что ее сочинил и поместил под чужим именем аббат Пен по приказу Перамаля, дабы предотвратить худшее.

Виталь Дютур оглядывает присутствующих и понижает простуженный голос до хриплого шепота:

– Эти явления направлены лично против особы императора…

– Как так против особы императора? – недоуменно спрашивает кто-то. – Ведь императрица Евгения сама чрезвычайно религиозна…

– Как прокурор, я, вероятно, лучше знаю наш народ, господа. Император правит, опираясь на стоящую выше закона тайную полицию. А мы, французы, все без исключения, в душе анархисты. И если уж мы хотим подорвать авторитет правящей персоны, то для нас хороши все средства. Социализм, республиканизм – все это скучно, господа, все это приелось. Почему бы нам не воспользоваться мистицизмом?.. Но вот и доктор. Где вы пропадаете, Дозу?

Сегодня врач снимает свой редингот и задумчиво вешает на крючок. После чего присаживается к столу, уже не на бегу и не на пять минут. Настроен он, как кажется, отнюдь не лучшим образом. Дютур тотчас берет его в оборот:

– Ну, доктор, вы провели свое исследование?

– Насколько это было возможно, – лаконично отвечает Дозу.

– И каков результат?

– Результат, увы, не слишком значительный.

– Можно ли это назвать душевным заболеванием в медицинском смысле?

– Я считаю, что эта девочка не более сумасшедшая, чем вы или я, месье.

– Значит, она обманщица?

– У меня нет ни малейших оснований для подобного вывода.

– Тогда я могу предположить, любезный доктор, что вы принадлежите к тем, кто верит в чудо?

– О Пресвятая Дева! – в ужасе восклицает Дюран, молитвенно складывая руки. А Дозу кланяется прокурору, как бы представляясь:

– Мое имя – Дозу, я сотрудник «Курьер медикаль» и состою в переписке с известными учеными и общественными деятелями. Имею честь принадлежать к последовательным естествоиспытателям…

Виталь Дютур начинает терять самообладание:

– Но поскольку вы не подтверждаете ни душевной болезни, ни обмана, то вы должны считать эти видения подлинными.

– Видения могут быть подлинными в субъективном смысле, не существуя как объективная реальность.

– Кто видит объективно несуществующее, тот и есть сумасшедший…

– Тогда к сумасшедшим можно отнести Шекспира к Микеланджело, – резонно замечает Лафит.

Дозу вытаскивает из кармана три мелко исписанных листочка.

– Я набросал небольшую памятную записку о том, чему был свидетелем сегодня утром. Возможно, я пошлю ее в Париж Вуазену. Будет лучше, господа, если вместо бесполезных дискуссий я зачитаю вам свои краткие заметки… – Врач снимает пенсне, подносит записи прямо к близоруким глазам и бесстрастным голосом начинает их расшифровывать, запинаясь и не глядя на своих слушателей. – «Двадцать первое февраля тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, семь часов десять минут утра. Вместе с большой толпой я подошел к гроту Массабьель. Мне сразу удалось протиснуться вперед и оказаться рядом с Бернадеттой Субиру, которая достигла грота раньше всех остальных. Позади девочки стояла на коленях вся ее родня с горящими свечами в руках. Сама Бернадетта тоже держала свечу. Она непрерывно кланялась, не сводя глаз с ниши в стене грота, причем делала это самым непринужденным и почтительным образом. Эти поклоны показались мне смешными и трогательными одновременно, ведь они предназначались пустой темной дыре. Бернадетта держала в руке четки, но казалось, что она не молится. Очень скоро на ее лице появились те изменения, о которых мне уже рассказывали. Они самым наглядным образом отражали то, что девочка видела внутри скалы…»

В этом месте Жакоме недоверчиво кашляет, но Дозу не дает себя сбить и продолжает монотонно читать свой текст:

– «…Казалось, можно почти увидеть то, что видела девочка. Обмен приветствиями, радостные улыбки, восторженное вслушивание, осмысленные кивки в знак согласия – все это проделывалось так естественно и правдиво, как было бы не под силу самому величайшему актеру. Постепенно щеки девочки сделались белее мрамора, а кожа так натянулась, что на висках проступили кости черепа. Такое же изменение тургора, то есть натяжение кожного покрова, я наблюдал у чахоточных больных в последней стадии болезни. Казалось, наступило то месмерическое состояние, которое с недавних пор называют „трансом“. Я наклонился над пациенткой, чтобы провести исследование. Пульс у нее был хорошего наполнения, лишь немного учащенный, я насчитал восемьдесят шесть ударов в минуту. Насколько я мог определить, у нее не было ни повышения, ни понижения кровяного давления, какое обычно наблюдается при сильных мозговых спазмах. Следовательно, бледность щек и натянутость кожи на лице не были следствием нарушения кровообращения. Мне доводилось не раз наблюдать в Монпелье каталептиков во время приступа, и всегда я констатировал общее расстройство нервной системы, резкое изменение пульса и кровяного давления. В случае Бернадетты Субиру едва ли можно говорить о заболевании, связанном с изменениями в нервной системе, то есть о каталепсии или истерии. Чтобы вполне в этом убедиться, я проверил также, насколько было возможно, глазные рефлексы. И тоже не заметил особых отклонений от нормы. Зрачки, правда, были немного расширены, радужная оболочка чуть стянута, а белки глаз казались блестящими и влажными. Но эти признаки можно наблюдать у любого человека, который пристально и с напряжением во что-то вглядывается. Для транса, в который впала Бернадетта, вообще было характерно не столько отключение сознания, сколько напряжение и огромная концентрация внимания. К примеру, девочка держала в руке горящую свечу. Погода была довольно ветреная. Иногда порыв ветра с Гава задувал пламя. Бернадетта каждый раз это замечала и, не поворачиваясь, протягивала свою свечку стоящим сзади, чтобы они вновь ее зажгли. Когда я осматривал пациентку, у меня создалось впечатление, что она знает, что именно с ней происходит…»

– У меня тоже такое впечатление, что она точно знает, что происходит, – язвительно замечает Дютур, но Дозу, оставив его реплику без внимания, продолжает чтение:

– «…Только когда я закончил свой осмотр, она поднялась с колен и на несколько шагов приблизилась к нише. Поскольку я стоял к ней ближе всех, я расслышал, как из ее груди дважды вырвалось протяжное „да“. Когда она снова повернулась к нам, ее лицо совершенно изменилось. Раньше оно выражало застывшую радость, теперь превратилось в трагическую маску страдания и печали. Крупные слезы текли по ее щекам… Несколько минут спустя видение, вероятно, исчезло. Бернадетта, вновь порозовевшая, жестом дала это понять. „Почему ты перед тем плакала?“ – спросил я ее. Она тотчас, ничуть не смутившись, ответила: „Потому что дама больше на меня не смотрела, она глядела поверх голов на остров Шале и на город. И на лице у дамы вдруг возникла такая скорбь, и она мне сказала: «Молитесь за грешников»“. Поскольку я хотел проверить ее умственные способности, я тут же задал вопрос: „А ты знаешь, кто такой грешник?“ – „Знаю, месье, – быстро ответила она. – Грешник тот, кто любит дурное“. Хороший ответ. Мне понравилось, что она сказала „любит дурное“ вместо привычного „поступает дурно“. Ее слова убедили меня, что нет никаких оснований говорить о слабоумии. Взволнованная толпа между тем с напряженным вниманием следила за происходящим, словно присутствуя на необычайном богослужении. Когда все кончилось, толпа разразилась стихийной бурей аплодисментов, и это произвело на меня гнетущее впечатление, словно опасное явление природы. Бернадетта, однако, не обращала ни малейшего внимания на похвалы и благословения, которые сыпались на нее со всех сторон. Казалось, девочка даже не подозревает, что она значит для всех этих людей. Она явно торопила свою свиту побыстрее уйти, чтобы ускользнуть от обременительных знаков расположения». Это все, я кончил, – сказал доктор Дозу, который с величайшим трудом и многими паузами дочитал наконец свою довольно неразборчивую, но чуть ли не стенографическую запись. Все растерянно молчали. Даже владелец кафе, человек хоть и просвещенный, но простодушный, на этот раз не знал, что сказать. После продолжительной паузы слово взял прокурор.

– Если я правильно понял науку, – суммировал он услышанное, – то она в равной степени исключает как обман, так и душевное заболевание или чудо. Но позвольте мне задать вопрос уважаемой науке: что же тогда остается?

– Да, что же тогда остается? – задумчиво повторил доктор Дозу.

Глава четырнадцатая

Секретное совещание, которое оказывается прерванным

Мэр Лакаде нервно расхаживает по своему кабинету на улице Бур. На нем привычный черный сюртук, ведь еще полчаса назад, украсив себя широкой трехцветной лентой, он проводил очередную праздничную церемонию. В петлице, как всегда, пылает розетка Почетного Легиона. Но физиономия мрачная, словно вокруг сгустились тучи. Гладко выбритые отвислые щеки, под которыми торчит остроконечная бородка с проседью, кажутся еще более сизыми, чем обычно. Причина его дурного настроения лежит тут же, на зеленом сукне стола, за которым сидит его помощник Курреж, отец рыжеволосой Аннет из свиты Жанны Абади. Причина эта – официальное письмо из Аржелеса, подписанное собственноручно господином Дюбоэ, супрефектом.

«Мэру Лурда вменяется в обязанность незамедлительно подать донесение о фактах нарушения общественного порядка в городе Лурде, а также о мерах, принятых для пресечения подобных нарушений и несанкционированных народных сборищ».

– Что же мне теперь, засадить в кутузку Пресвятую Деву? – бушует Лакаде. – Но это не в моей компетенции. Такие полномочия имеет лишь прокурор. Только он может потребовать ее привода силами жандармерии. Государство – это одно, а местное самоуправление – совсем другое. Я представляю общину. Неужели почтенному супрефекту это не ясно?

– Но нам все же придется что-нибудь предпринять, господин мэр, – говорит Курреж.

– Увы, кто это знает лучше меня? – Лакаде в ярости вытаскивает из ящика и бросает на стол целую кипу газетных вырезок. – Вся местная пресса оттачивает на нас зубы, а уж Париж – так просто хохочет…

Курреж, который время от времени поглядывает на дверь, осторожно откашливается.

– Думаю, господин мэр, господа уже ждут…

Лакаде выпрямляется, вытаскивает из кармана расческу и начинает поспешно приводить в порядок свою строптивую бородку.

– Ну что же, Курреж, попросите их войти. Хоть совещание и секретное, но на всякий случай побудьте в приемной, вдруг мне понадобится свидетель.

Мэр протягивает обе руки навстречу имперскому прокурору и комиссару полиции.

– Я нарушил ваш воскресный отдых, господа, – говорит он звучным голосом оратора. – Но как глава здешней общины я не могу больше обходиться без поддержки гражданских властей. Случай очень сложный. Я уже получил официальный запрос господина супрефекта. В нем, конечно, наши беспорядки сильно преувеличиваются. Этим, кстати, грешит вся либеральная пресса, для которой наш бедный Лурд стал лакомой поживой. Мы сделались средоточием огорчительного общественного интереса. Честно вам признаюсь, что для меня небольшой бунт лесорубов или рабочих сланцевых карьеров был бы легче, чем эта кошмарная история, к которой не знаешь, как подступиться. Уж позору-то точно было бы меньше. Я, который прилагает все силы, дабы приобщить наш бедный Лурд к цивилизации, предвижу сейчас полный крах своих планов. Разве после этой шумихи мы получим разрешение на постройку железнодорожной ветки к Лурду? Да мне сразу же дадут от ворот поворот. А новый водопровод? На этой идее можно просто поставить крест. А гости из Парижа? А открытие целебных источников с помощью ученых? Все летит к черту! Какие парижане рискнут приехать в наше захолустье, где нет ни курзалов, ни лечебных заведений, зато есть грязные пещеры, где справляют свой шабаш средневековые призраки? Тут речь идет о куда более серьезных вещах, чем просто о болтовне маленькой лгуньи или идиотки…

– Предлагаю, – прерывает эти стенания прокурор, – для начала ознакомиться с возможностями, которые дает нам закон…

– Это уж ваша область, господа, – вздыхает мэр, откидываясь в кресле, прикрывая глаза и смиренно складывая руки на объемистом животе.

С любовью к эффектным выводам, которая не покидает хорошего юриста даже при остром гриппе, Виталь Дютур, приятно оживившись, приступает к делу:

– Итак, господа, состав преступления следующий. Четырнадцатилетняя девочка низкого происхождения и отнюдь не выдающихся умственных способностей утверждает, что периодически видит некое сверхъестественное существо. Пока в этих голых фактах, согласно нашему кодексу, еще нет ни проступка, ни преступления, которое могло бы быть основанием для вмешательства закона. Даже если девочка станет уверять, что к ней является не кто иной, как Пресвятая Дева, или Богоматерь, то и тогда лишь с величайшим трудом ее можно обвинить в нарушении религиозных правил. Но девочка Субиру, насколько мне известно, говорит только о «даме», о «молодой даме», о «необыкновенно красивой даме». Как ни досадны могут быть эти наивные, я бы сказал, наивно-бесстыдные выражения для истинно верующей души, но назвать их святотатством в чисто юридическом смысле нельзя, так как молодая красивая дама есть всего лишь молодая красивая дама. Следовательно, голые факты, с которыми мы имеем дело, не годятся для возбуждения судебного преследования…

– Если господин имперский прокурор позволит мне сделать замечание, – с подобающей скромностью вмешивается Жакоме, – то голых фактов было бы достаточно для задержания девчонки, если бы можно было бы доказать обман или сумасшествие…

– Но, любезный Жакоме, – с досадой останавливает его прокурор, – это все уже обсуждалось. Вы же слышали пятнадцать минут назад мнение нашего городского эскулапа, который категорически отрицает и то и другое. Должен сказать, поведение этого представителя науки меня немного огорчило…

Мэр бросает на обоих собеседников утомленный взгляд:

– Господа считают голыми фактами только эти видения. Но видения как таковые не интересуют ни городские власти, ни государство. Конечно, было бы полезно некоторые видения запретить. Но даже самое суверенное правительство не располагает для этого необходимыми средствами. Я рассуждаю не как юрист, а как простой гражданин. Здравый рассудок подсказывает мне, что инкриминировать следует не сами видения, а вызванное ими непонятное народное движение…

– Если бы меня не перебивали, – досадливо говорит Дюран, – я бы сразу же перешел к пункту второму. К народному движению я отношусь, вероятно, куда серьезнее, чем господин мэр. Я вижу в нем вредоносную, подрывную тенденцию, направленную против государства. Что ж, рассмотрим факт наличия этих возмутительных сборищ с точки зрения закона! Что делают эти люди? Они встречают малышку Субиру у ее дома, совершают вместе с ней паломничество к Трущобной горе, стоят там на коленях, держа в руках зажженные свечи, молятся по четкам, не скупятся на аплодисменты и под конец мирно расходятся по домам… Как это можно запретить?

– Это нужно запретить! – ожесточенно восклицает Лакаде.

– Но каким образом, уважаемый? Вы можете мне назвать параграф, налагающий запрет на такие действия?

– Боюсь, что такого параграфа нет, – нерешительно говорит мэр.

Прокурор делает ироническую паузу и затем сухо поясняет:

– Таких параграфов два, господин мэр, и первый вы должны были бы знать лучше меня. Он содержится в «Королевском указе о практике городского управления» от восемнадцатого июля тысяча восемьсот тридцать седьмого года.

– Тотчас же велю Куррежу разыскать этот указ…

– Нет надобности, – скромно говорит Дютур, – я помню его наизусть. Он предоставляет мэрии право закрывать для общественного движения все дороги, тропинки, мосты, перекрывать доступ в любую местность, если только здоровью и жизни жителей на этих дорогах или в этой местности грозит опасность.

– Черт возьми, превосходно, господин прокурор! – кивает мэр. – Сразу видно блестящего юриста! Где была моя собственная голова! Приказа о закрытии дороги, который я вправе отдать, вполне достаточно. Рискованная лесная тропа через гору действительно опасна для жизни. Сегодня же прикажу Калле объявить о том, что эта дорога закрыта…

Прежде чем вставить слово, прокурор ведет долгую утомительную борьбу со своим насморком.

– Этого в настоящее время я вам решительно не рекомендую.

– Но я понял, что вы сами советуете мне использовать этот параграф, и тогда…

Виталь Дютур обращает внимание на портрет Наполеона III, где в бледном зимнем свете можно различить лишь бело-голубую орденскую ленту на груди императора.

– Его я сделал своей путеводной звездой во всех политических вопросах, – объявляет прокурор. – «Власти не должны предпринимать шаги, цель которых достаточно прозрачна». Если закрыть доступ к Массабьелю, все верующие в чудо станут говорить, что мы боимся Пресвятой Девы. И неверующие скажут то же самое. Те и другие будут над нами смеяться. Кроме того, когда вы закроете путь через гору, останутся еще три дороги, о которых никто не может сказать, что они опасны… Вторая возможность, о которой я говорил, кажется мне гораздо более серьезной. Вероятно, вы догадываетесь, что я имею в виду, любезный Жакоме?

– О господи, я всего лишь простой полицейский, господин прокурор…

Виталь Дютур снимает с пальца перстень с печаткой и стучит им по столу, требуя внимания.

– Господам, наверно, известно, – торжественно начинает он, – что правительство Франции заключило конкордат с папским престолом. Вчера я не поленился специально перечитать текст этого конкордата. Девятая статья в нем гласит, что церковная сторона обязуется не открывать новых мест для богослужений без предварительного согласия министерства по делам культов… Понимаете, господа, к чему я веду?

– И эту статью, по вашему мнению, можно применять? – осторожно спрашивает Лакаде, опасаясь снова попасть впросак.

– И да, и нет. Все зависит от позиции Церкви.

– За всей этой аферой наверняка прячутся сутаны, – уверенно заявляет Жакоме.

– Надеюсь, что так, друг мой, – снисходительно говорит прокурор. – Но Перамаль далеко не дурак.

Адольфа Лакаде внезапно одолевает смех.

– Подумайте, кого только не переполошила эта маленькая идиотка! Император и папа лично подписали конкордат…

В эту минуту дверь приоткрывается, и в щель просовывается голова Куррежа.

– Вы назначили еще одну встречу, господин мэр?

– О чем вы, Курреж? Вы же знаете мое расписание не хуже меня…

– С вами желают поговорить, и весьма настойчиво…

– К чему эти обиняки? У меня нет тайн…

– К вам посетитель, – выпаливает наконец помощник мэра. – Декан Перамаль собственной персоной.

Лакаде поднимается и спешит в приемную со всей скоростью, какую допускают его комплекция, достоинство и возраст. Из приемной доносится его голос, в котором звучат самые теплые ноты.

Декану Перамалю сорок семь лет, это человек огромного роста и необыкновенно могучего телосложения. У него страстное лицо, не по годам изборожденное морщинами. В шубе и меховой шапке он напоминает скорее отважного путешественника, исследователя дальних земель, чем лурдского викария. Между духовенством и светскими властями Южной Франции отношения почти всегда напряженные. Это результат испытанной тактики правительства, которое, не чувствуя себя в полной безопасности, не устает натравливать друг на друга враждебные силы, чтобы держать их всех в узде. Жители Южной Франции пропитаны духом строгого католицизма и мало затронуты новомодными нигилистическими веяниями. Вследствие этого на государственные должности здесь назначают преимущественно так называемых «вольтерьянцев». Лурдский декан – не тот человек, чтобы страшиться или хотя бы избегать «вольтерьянцев», ибо, в отличие от многих из них, занимающих важные посты, он читал Вольтера. Робость и страх вообще несвойственны этому отважному мужу. Время от времени он рискует даже показываться в кафе «Прогресс», в этой львиной пещере либерализма, когда, возвратившись из своих поездок по сельским церквам и промерзнув до костей, заходит туда пропустить стаканчик кальвадоса. Забавно видеть, с какой поспешностью львы либерализма устремляются к этому Даниилу, чтобы приветствовать его и удостоиться рукопожатия. Перамаль подчеркнуто терпим, как все глубоко пристрастные и нетерпимые люди. Это лишний раз доказывает, что только колеблющиеся, способные отступиться от своей веры, склонны всегда и везде выставлять наружу яростную нетерпимость. Такую закаленную личность, как Перамаль, воззрения противника с толку не собьют. Он знает, что истина есть истина, и эту истину он не только принял за долгие годы своей духовной карьеры, но и привык добросовестно защищать. Он не из тех, кто всем сомнениям этого века подставлял непробиваемый медный лоб. Но теперь его борения давно позади. Львы не вгонят его более в жар, зато его гнев может обрушиться на иных агнцев из его паствы, которые боятся малейшего холодного дуновения. Вообще-то, Перамаль при известных обстоятельствах становится настоящей бочкой с порохом. Так бывает, когда кто-либо, пусть даже его начальник, осмеливается влезать в его церковные и благотворительные дела. Особенно последние являются предметом нападок высшего света, олицетворением которого в Лурде является многочисленное семейство де Лафит. В этих кругах считают, что любовь декана к низшим классам не обязательно должна сопровождаться резкостью по отношению к верхам, тем более когда человек происходит из такой превосходной семьи ученых, как Перамаль. Декан не просит богачей о милостыне, он требует с них обязательную дань. Аббат Помьян, признанный сочинитель афоризмов, назвал его как-то «поджигателем на ниве милосердия».

– Вы простудитесь, ваше преподобие, – говорит Лакаде, уговаривая декана снять шубу. – Взгляните только на нашего бедного прокурора…

У декана звучный бас, металл которого приглушается легкой хрипотцой. Этот голос приводит в восторг всех женщин Лурда. Своими раскатами он заполняет кабинет мэра.

– То, что мне нужно сказать, я скажу быстро. Я знаю, господа пытаются разгрызть твердый орешек. И я пришел, чтобы вам помочь. Вы допустите огромную ошибку, если вообразите, что мои капелланы и я сам придаем хоть какое-нибудь религиозное значение так называемым явлениям в Массабьеле…

– Стало быть, вы отрицаете возможность сверхъестественного феномена, ваше преподобие? – перебивает его Виталь Дютур.

– Стоп, сударь. Я никоим образом не отрицаю возможность появления сверхъестественных феноменов. Я лишь сомневаюсь, что Господь Бог решил ниспослать чудеса именно на нас. Важнейшая предпосылка сверхъестественного явления есть готовность душ к его восприятию. До этой готовности нам так же далеко, как до Небес. Я вообще не хотел бы употреблять в данных обстоятельствах высокое слово «чудо». Случай в Массабьеле, если это не чистое надувательство, чего я не исключаю, можно отнести скорее к области спиритизма, оккультизма, духовидения и тому подобного бабского колдовства, от которого Церковь с возмущением отворачивается.

– Как интересно и как отрадно это слышать, – с одобрением кивает Лакаде. – Вы знаете девочку Субиру, господин кюре?

– Не знаю и не желаю знать.

– А не стоит ли вашему преподобию лично провести с ней беседу и хорошенько ее отчитать? – спрашивает прокурор.

– Это совершенно не входит в мои намерения, господа. Пощадите меня! Дело властей, и только властей, урезонить эту малолетнюю преступницу или психопатку.

– Но, господин декан, вы же хотели помочь властям, – напоминает Жакоме.

– Я уже сделал это, запретив всем священникам моего прихода ходить к гроту и уделять этой истории хоть малейшее внимание. В том же духе я отправил сообщение господину епископу. Далее, я настоятельно рекомендовал святым сестрам, преподающим в школе, и прежде всего классной наставнице девочки сестре Возу, употребить весь свой авторитет вплоть до самых строгих мер воздействия, чтобы положить конец этой безобразной истории. Это все, что я мог сделать.

– Ваша власть над здешними людьми безмерна, господин декан, – льстит ему Лакаде. – Вы апостол простых людей. Разве не пошло бы на пользу дела, если бы вы сами возвысили свой голос…

– Я не намерен лично раздувать значение этого фиглярства, – обрезает Перамаль и нахлобучивает на голову меховую шапку. – Засим желаю приятного воскресенья.

– Так можно ли нам применить статью девять из конкордата? – спрашивает прокурора мэр, проводив Перамаля до самой лестницы.

– В том-то и парадокс, – ворчит Дютур. – Выступив на нашей стороне, этот хитрец закрыл нам лазейку. Борьба с церковными властями была бы решительно выгоднее, чем это его согласие. Теперь мы одни за все в ответе.

– Черт побери, – стонет Лакаде. – Нынче там было две тысячи человек, завтра их будет три, послезавтра – пять тысяч, а у нас – один Калле да несколько жандармов.

– Не разрешите ли вашему покорному слуге внести одно предложение? – внезапно вмешивается Жакоме. – Я не слишком-то разбираюсь в высокой политике, но наш брат постоянно имеет дело с преступным элементом: с грабителями, ворами, бродягами, пьяницами и всякого рода негодяями. Поневоле выучишься давить на людей и внушать им страх. Черт меня побери, если я не сумею так запугать девчонку Субиру, что она прекратит свои игры еще сегодня. А если девчонка не осмелится больше ходить к гроту, то вся бесовская канитель закончится уже завтра. Прошу имперского прокурора и господина мэра доверить это дело мне…

– С этим можно согласиться, любезный Жакоме, – отвечает Дютур после некоторого раздумья. – Кроме того, процедура вполне законная, ибо вы представитель власти низшей инстанции. Только мне хотелось бы составить о девочке собственное мнение. Поэтому я тоже намерен ее допросить, еще прежде вас, но в непринужденной обстановке, у меня дома. Примите, пожалуйста, необходимые меры, чтобы ее доставить. Вы не возражаете, господин мэр?

Лакаде давно уже сидит как на иголках. Колокола звонят полдень, у него кисло во рту, Бернадетта лишила его привычного удовольствия выпить стаканчик мальвазии.

– Действуйте без промедления, господа! – призывает он, хватаясь за шляпу. – Ведь от вас зависит, получит ли Лурд железную дорогу…

Глава пятнадцатая

Объявление войны

Портниха Антуанетта Пере очень надеялась, что капризной вдове скоро надоест Бернадетта и она рано или поздно откажет ей от дома. Как многие выходцы из низов, она не может допустить, чтобы другой выходец из низов охотился в тех же угодьях, что и она, и, как нарочно, по ее собственной вине. Если бы она могла предвидеть, какие это возымеет последствия, она никогда в жизни не высказала бы свою догадку о бедной скорбящей душе, явившейся из чистилища. К несчастью, Милле просто втюрилась в «маленькую ясновидицу», как она ее называет, и когда произойдет перемена в ее настроении и девчонку выставят, не может предсказать никто, даже Пере, столь близко знающая свою покровительницу. Но к великому удивлению Пере, происходит обратное: не мадам Милле отказывает Бернадетте от дома, а Бернадетта отказывается от гостеприимства мадам Милле. И это случается, вернее, уже случилось, вчера, в субботу, перед самым обедом, на который Пере даже не пригласили. Бернадетта, которая перед этим коротко совещалась с тетей Бернардой, сделала глубокий книксен перед мадам Милле и сказала:

– Тысячу раз благодарю вас за вашу доброту, мадам, но я думаю, будет лучше, если я вернусь к родителям…

Милле испугалась, ее двойной подбородок задрожал.

– Господи Всемогущий, что все это значит, дитя мое? Разве тебе у меня не хорошо?

– Да, мне здесь нехорошо, – свободно и непринужденно призналась Бернадетта и тут же добавила: – Но только по моей вине.

– Разве тебе у меня не нравится? Разве здесь не красиво?

– Слишком даже красиво, мадам, – признается Бернадетта.

Присутствующая при этой сцене портниха изумленно хлопает глазами. Она ожидала гневного словоизвержения, которое так часто обрушивалось на нее самое. Но вновь происходит обратное: богатая вдова начинает хлюпать носом.

– Ты благословенное дитя, Бернадетта. Я уважаю твое решение. Увидимся завтра утром у грота…

– Да, мадам, увидимся завтра утром у грота.

Милле крепко держит руки девочки в своих руках, как будто не может с ней расстаться.

– Но, надеюсь, на обед ты еще останешься, дитя мое. Будет рагу из зайца…

– Рагу из зайца, – мечтательно повторяет Пере, большая любительница гастрономических радостей.

– Большое спасибо, но я лучше сразу пойду домой, мадам, – просит Бернадетта. – Можно мне попрощаться с месье Филиппом…

После ухода девочки Милле отсылает и портниху:

– Лучше бы вам оставить меня сейчас одну, любезная Пере. Мне сегодня не требуется общество за столом…

По дороге домой тетя Бернарда говорит Бернадетте:

– Я охотно пригласила бы тебя к себе, и не только потому, что ты моя крестница. Ты могла бы спать наверху, вместе с тетей Люсиль. Но думаю, ты правильно поступишь, если вернешься к родителям, так как языки у людей очень злые. На тебя сейчас все смотрят. Постарайся, чтобы это не вскружило тебе голову…

Это предостережение совершенно излишне. Непохоже, чтобы слава могла вскружить Бернадетте голову. Девочка ее просто не замечает. Гораздо больше ее тяготит, что отношения в кашо окончательно лишились былой естественности. Мать все еще держится скованно, молча возится по хозяйству, а когда встречается взглядом с дочерью, у нее сразу же текут слезы. У отца крайне удрученный вид, он молчит, как и мать, и его напускная болезнь сменилась вовсе не напускным смущением, от которого у Бернадетты сжимается сердце. Какой печальный симптом: Субиру стесняется перед дочерью своей излюбленной привычки – забраться днем в постель и сладко поспать. Ведь его дочь, возможно, ясновидящая, а возможно, и того почище, как болтают старые женщины. Господи, за что ему такое? У бывшего мельника это просто в голове не укладывается. Во всяком случае, ему легче забиться в уголок у папаши Бабу, чем постоянно иметь перед глазами такое необыкновенное существо, как Бернадетта.

Даже сестра Мария, самая близкая, держится до ужаса замкнуто и неестественно. В разговоре с Бернадеттой она все время перемежает привычный диалект французскими фразами, заученными в школе. И братья, Жан Мари и Жюстен, стараются по возможности улизнуть от Бернадетты. Любимая прежде сестричка внушает им робость и страх. К тому же в кашо теперь постоянно толкутся посетители. Не говоря уже о ближайших соседях, таких как супруги Сажу или Бугугорты, к ним заглянул и сам почтмейстер, господин Казенав, за ним последовали булочник Мезонгрос, Жозефин Уру, Жермен Раваль и даже такая состоятельная дама, как Луиза Бо, притащившая с собой свою камеристку Розали на том основании, что у той тоже бывают видения. Постучался к ним в дверь и почтенный сапожных дел мастер Барренг, чьи руки уже трясутся от старости. Он принес Бернадетте в подарок кожаный пояс, изготовленный этими трясущимися руками. Роскошная фарфоровая пряжка на поясе украшена ликом Мадонны.

– Вот тебе твоя дама, – говорит Барренг, отдавая ей пояс.

– Но это вовсе не моя дама, – говорит Бернадетта, к досаде мастера.

При таких обстоятельствах семья рада-радешенька, когда матушка Сажу предлагает освободить для Бернадетты крохотную каморку под крышей. И Бернадетта тоже рада, что сможет в уединении непрерывно думать о том, что из пятнадцати обещанных ей дней любви и счастья прошло только три. «Еще двенадцать, еще целых двенадцать раз!» – повторяет она про себя.

В это воскресенье Луиза Субиру превосходит самое себя. Она готовит к обеду бараний бок, который ей почти что даром навязал мясник Гозо. Луиза щедро сдобрила мясо кореньями и чесноком. И только семья садится за этот сказочный обед, как в дверь входит полицейский Калле, всегдашний вестник несчастья.

– Вашей малышке придется пойти со мной, – бормочет он, сдвигая трубку в угол рта.

– Я знал, – горестно стонет Франсуа Субиру, – я знал, что этим кончится… – Он видит перед собой того же посланца суда, который когда-то по подлому доносу посадил его в тюрьму.

– Не бойтесь, – смеется Калле, – на этот раз еще нет приказа об аресте. Господин имперский прокурор просто хочет посмотреть на вашу малышку…

– Но дайте ей по крайней мере закончить обед, месье Калле, – молит Луиза, для которой в данный момент важнее всего на свете, чтобы дочь не лишилась изысканного блюда.

– Дело терпит, – добродушно кивает блюститель порядка. – Ешьте спокойно и с удовольствием. Суд подождет.

Несмотря на свою добродушную снисходительность, Калле удивлен, что злоумышленница спокойно, почти лениво опустошает свою тарелку.

Виталь Дютур, которому все еще нездоровится, решил ограничиться на обед чашкой горячего бульона. Но как только ему докладывают о приходе Бернадетты, он тут же оставляет бульон и спешит в кабинет. Освещение в этой комнате скудное. Но в камине ярко пляшет огонь над четырьмя лиственничными поленьями – таких роскошных дров Бернадетта еще не видела. Государство снабжает своего слугу прекрасными дровами в качестве «прибавки к жалованью». С той поры как Дютур подхватил тяжелую простуду, он велел передвинуть свой стол поближе к камину. Сидя спиной к окну, он разглядывает злоумышленницу в лорнет и приказывает ей подойти к столу. Первое впечатление говорит: все в порядке. Обычный здешний бедняцкий ребенок, похожий на сотни других. Затем он замечает, как бедно она одета: ее детскую, не лишенную привлекательности фигурку прикрывает не платье, а какая-то нелепая роба. Это все тот же старенький капюле. Дютур, который живет в этой провинции недавно и не очень разбирается в одеждах, принимает его за некое восточное покрывало или накидку, какие, к примеру, носят женщины Мадраса. Но эта накидка так застирана, так вылиняла, что узор на подоле уже невозможно разглядеть. Круглощекое лицо девочки под накидкой оказывается в глубокой тени, что придает ее чертам особую миловидность. Длинный подол свисает чуть ли не до щиколоток, из-под него торчат ножки в маленьких деревянных башмачках. Вся эта девичья фигура похожа на незаконченное творение скульптора, которое он начал, а затем посреди работы отставил. Каждая складка одежды, каждая светотень говорят о начале, о незрелости, о том, что это творение пока не завершено и многое в нем передано только намеком. Правда, глаза, огромные черные глаза под накидкой, не производят впечатления незрелости. Прокурор никак не может отделаться от мысли, что видит глаза любящей женщины. Сколько раз он видел такие женские глаза в судебных залах, они всегда глядят зорко, они настороже, ибо защищают главное сокровище своего сердца.

– Ты знаешь, кто я, дитя мое? – начинает разговор Дютур, сверкая лысиной и нервно одергивая крахмальные манжеты.

– Да, конечно, знаю, – медленно, раздельно произносит Бернадетта. – Месье Калле сказал мне, что вы – господин имперский прокурор.

– А ты знаешь, кто такой имперский прокурор?

Бернадетта легонько касается стола и внимательно смотрит на Дютура:

– Нет, совсем точно я этого не знаю…

– Тогда я скажу тебе, дитя мое. Меня назначил сюда лично его величество император Франции, наш повелитель, и обязал меня следить за тем, чтобы всякое неправое дело было раскрыто и виновный понес наказание. А среди таких неправых дел можно назвать ложь, обман, от которого страдают другие люди… Теперь ты знаешь, кто я такой?

– Да, вы то же самое, что господин Жакоме.

– Нет, моя милая, я выше господина Жакоме, я его начальник. Он разыскивает преступников и обманщиков и передает их мне, чтобы я отдал их под суд, а затем отправил в тюрьму. Еще сегодня господин Жакоме вызовет тебя на допрос. Я же говорю с тобой не как начальник господина Жакоме, а потому, что мне тебя жаль, я хочу тебя предостеречь и помочь тебе. Если ты скажешь мне всю правду и будешь вести себя разумно, я, пожалуй, сумею избавить тебя от допроса у господина Жакоме. Посмотрим, что можно будет для тебя сделать.

Глаза девочки, защищающие великую любовь, внимательно вглядываются в лицо мужчины, они по-прежнему настороже. Прокурор немного понижает голос:

– Вокруг твоей персоны, малышка, в городе очень много шума. Разве это тебя не пугает? Ответь мне, Бернадетта, я задам тебе сейчас очень серьезный вопрос: ты собираешься завтра утром снова идти к Массабьелю?

Обычно спокойные глаза Бернадетты загораются, девочка не может этого скрыть.

– Конечно, – быстро отвечает она. – Я должна еще двенадцать раз ходить к гроту. Дама так пожелала, а я дала ей слово…

– Вот мы добрались и до дамы, – говорит Дютур разочарованным тоном, показывая девочке, что он ожидал от нее лучшего ответа. – Ты должна согласиться со мной, малышка, что ты еще очень глупа и необразованна. В школе ты самая плохая ученица. Суду все известно! Ты признаешь, что все твои одноклассницы, даже те, кто младше тебя, обогнали тебя и в чтении, и в письме, и в счете, и в изучении религии?

– Это правда, сударь, я глупа.

– Следовательно, ты согласна, что все твои соученицы умнее тебя. А теперь подумай, дитя мое, как обстоит дело со взрослыми? Особенно с теми, кто много лет учился, кто узнал все, что можно было узнать. Я говорю о таких людях, как аббат Помьян или я сам. И эти ученые люди, которые все знают, скажут тебе, что дама, которую ты якобы видишь, – всего лишь детская фантазия, нелепый сон…

Бернадетта потерянно глядит на часы, которые усердно тикают на каминной полке.

– В первый раз, когда я увидела даму, – говорит она, – я тоже сначала подумала, что это сон…

– Вот видишь, девочка, тогда ты была не так уж глупа… А теперь ты не веришь тому, что говорят тебе взрослые и ученые люди?

Бернадетта улыбается своей умудренной женской улыбкой:

– Сон можно принять за действительность один раз, но не шесть раз подряд.

Виталь Дютур поражен. Какой меткий, убийственный ответ. Действительно, галлюцинации отличаются от снов. Поскольку господин прокурор не имеет опыта ни в том, ни в другом, он вступает здесь в незнакомую область.

– Но сны иногда повторяются, – говорит он.

– Я видела это вовсе не во сне, – объясняет Бернадетта звонким уверенным голосом. – Еще сегодня я видела даму, как вижу всех остальных. И я говорила с ней, как говорю с другими людьми…

– Оставим это, – прерывает ее Дютур, чувствующий, что в области трансцендентного он значительно уступает своей собеседнице. – Расскажи мне лучше, как живет твоя семья. Я имею в виду, как у вас сейчас дома…

Бернадетта отвечает с откровенностью, свойственной простым людям, которым не знакомо буржуазное тщеславие. Она честно признается:

– Еще десять дней назад мы жили очень плохо, месье. Из еды у нас была только мучная похлебка. Но теперь мама три раза в неделю ходит работать к мадам Милле, и отец тоже работает на почтовой станции у месье Казенава…

Этим ответом прокурор как будто очень доволен.

– Ага, стало быть, знакомство с дамой имеет и свою практическую сторону… Что это за история с мадам Милле?

Бернадетта долго глядит на прокурора, прежде чем ответить:

– Не знаю, что вы имеете в виду, месье…

– Ты очень хорошо знаешь, малышка. Вспомни, суду известно всё, абсолютно всё! Ты утаила от меня, что живешь в доме мадам Милле…

– Но это неправда. Я уже там не живу. Я ночевала там всего две ночи, в прошлый четверг и в пятницу.

– Этого вполне достаточно. Тебя пригласили в один из самых богатых и роскошных домов Лурда. Без своей дамы ты бы никогда туда не попала.

Бернадетта резко встряхивает головой, так что ее капюшон съезжает, открывая темноволосую, причесанную на пробор головку.

– Мадам Милле сама меня пригласила. Она просила маму, чтобы я у нее пожила. Я сделала это не для себя, а чтобы доставить радость мадам Милле. Мне это особой радости не доставило…

– А белое шелковое платье? – спрашивает прокурор инквизиторским тоном.

– Я его не носила. Оно висит в шкафу мадемуазель Латапи.

Отодвинув кресло, прокурор встает:

– Остерегись, Бернадетта! Ты ведь знаешь: суду известно всё! Суд знает и о подарках, которые многие люди приносят тебе и твоим родителям. Если суд придет к выводу, что твоя дама – всего лишь ловкий и выгодный обман, ты погибла… Но я хочу протянуть тебе руку помощи, хочу тебя спасти. Хочу даже уберечь от допроса у господина Жакоме, ведь это первый шаг на пути в тюрьму. То, что я от тебя требую, выполнить легко. Ты не должна ни от чего отрекаться, не должна давать никаких объяснений. Пообещай мне только, что отныне ты будешь меня слушаться, ведь я и есть суд, который тебе грозит…

– Если я смогу, месье, я буду вас слушаться, – звучит невозмутимый ответ Бернадетты.

– Тогда дай мне руку и скажи, что не пойдешь больше к гроту.

Бернадетта отдергивает руку, как от огня:

– Этого я не могу вам обещать, сударь. Я должна выполнить желание дамы.

Прокурор сердито выпячивает нижнюю губу:

– Итак, ты отклоняешь руку, готовую тебе помочь. Подумай хорошенько! Предостерегаю тебя в последний раз!

Бернадетта опускает голову. Ее лицо розовеет.

– Я должна ходить к гроту еще двенадцать дней, – шепчет она.

Прокурор с удивлением констатирует, что ему трудно сохранять хладнокровие.

– Мы кончили! – говорит он, повысив голос. – Ты мне больше не нужна. Ты сама стремишься к своей погибели…

Оставшись один, прокурор чувствует смущение и стыд. Он так привык к своему превосходству, к легким победам в зале суда. Но там ему приходится иметь дело главным образом с людьми запуганными и сломленными, у которых все поджилки трясутся, которые молят о жалости и сострадании. «Я протягиваю вам руку помощи, чтобы спасти вас» – это его обычная фраза, которая почти никогда не подводит. Обвиняемые обычно проливают обильные лживые слезы. Удивительно, что девочка не пролила ни слезинки. Несмотря на испытанную сотни раз ядовитую смесь из угроз и предложений помощи, девочка осталась тверда. Хуже того, не он вселил в нее неуверенность, а она в него. Этот допрос оставил у него в душе неприятный осадок, имеющий отношение к его собственной жизни. На мгновение Дютуру становится ясно, что упрек в приспособленчестве, в притворстве, который он бросил этому изголодавшемуся созданию, в полной мере относится к нему самому. Разве его так называемая карьера – не ловкая спекуляция с целью извлечения выгоды, не беспринципная сделка с теми силами, которые в данный момент находятся у власти? Странно, этой девочке было что защищать, пусть даже призрак, плод ее больного воображения. «Именно этот призрак и сделал ее сильнее меня, – думает прокурор. – То, что защищаю я, мне совершенно безразлично. Сегодня это Наполеон, вчера был Луи Филипп, завтра у руля может оказаться Бурбон или какой-нибудь ловкий адвокатишка. Государство, ха-ха, государство…»

Дютур испуганно застывает у зеркала. Какая ничтожная физиономия ухмыляется ему оттуда, какое недовольное бесцветное лицо с пылающим распухшим носом! И господин прокурор не может удержаться и не показать своему отражению язык. После чего мало-помалу успокаивается: ничего, Жакоме добьется того, чего не смог он, Жакоме более крепкий парень, и кожа у него более толстая.

С этой уверенностью в душе он глотает лекарство и ложится в постель.

Между тем Бернадетта после этой первой успешной схватки прокрадывается в церковь. Там, забившись в темный уголок, она чувствует себя в большей безопасности, чем дома. Она очень боится Жакоме, бывшего беспощадного преследователя ее отца. Но комиссар Жакоме отлично знает, где находится девочка. Он лично следил за каждым ее шагом. Когда после вечерней службы Бернадетта старается незаметно выйти из церкви в толпе прихожан, Жакоме с приветливой улыбкой подходит к ней и по-отечески кладет руку ей на плечо.

– Вынужден просить тебя пойти со мной, малышка. Это не займет много времени.

Таким образом, это не арест, а всего лишь любезное приглашение. Однако эта пара сразу же привлекает внимание людей. Бернадетта кажется спокойной и невозмутимой. Она только просит тетю Люсиль, стоящую рядом, известить обо всем родителей. Но толпа, собравшаяся вокруг, явно настроена враждебно к комиссару. Слышатся насмешливые возгласы: «С детьми вы сильны воевать, но, когда они с голоду мрут, вам и дела нет». Чьи-то голоса шепчут: «Осторожнее, Бернадетта, держи язык за зубами! Кажется, они хотят упрятать тебя в кутузку…»

Кабинет, как и вся квартира полицейского комиссара Жакоме, расположен в первом этаже дома, принадлежащего семье Сенак, которые наряду с Лафитами, Милле, Лакрампами и Бо относятся к высшим кругам Лурда. В этом же доме на площади Маркадаль, на втором этаже, проживает налоговый инспектор Эстрад вместе со своей сестрой, старой девой. Эстрад заранее попросил у соседа Жакоме разрешения присутствовать при допросе Бернадетты. Памятная записка Дозу и восторженный рассказ сестры, принимавшей участие в последнем походе к гроту, пробудили в нем немалый интерес, хоть и с примесью неприятия. Будучи образованным экономистом и большим любителем хорошей литературы, Эстрад терпеть не может бредовых увлечений оккультизмом и прочими экстравагантными суевериями. Когда Жакоме в сопровождении своей жертвы входит в кабинет, Эстрад уже сидит там в большом черном клеенчатом кресле для посетителей. Кабинет Жакоме – небольшое помещение с одним окном, где, кроме упомянутого кресла, имеется письменный стол с креслом поменьше, для самого комиссара, два шкафа, в которых хранятся уголовные дела, корзина для бумаг и плевательница. Мест для сидения всего два. Бернадетте, следовательно, придется стоять.

После того как Жакоме очинил карандаш и положил перед собой лист простой писчей бумаги, он приступает к привычному ритуалу допроса:

– Итак, твое имя?

– Вы же знаете, как меня зовут.

Бернадетта тотчас пугается своего ответа. Ей уже ведомо действие таких прямых заявлений, хотя и содержащих чистую правду. Поэтому она быстро добавляет:

– Мое имя – Субиру Бернадетта.

Полицейский комиссар кладет карандаш и добродушным отеческим голосом пускается в разъяснения:

– Милая Бернадетта, ты, верно, не совсем поняла, что здесь происходит. Видишь ли, этим самым карандашом на этом листе бумаги я буду записывать твои показания. Они составят документ, который называется протокол. Этот протокол станет частью твоего досье, на обложке которого будет стоять твое имя: «Бернадетта Субиру». Когда на человека заводят досье в полиции, поверь мне, малышка, это не очень приятно. На приличных людей, в особенности на молодых девушек, досье не заводят. Теперь слушай дальше! Твои показания я еще сегодня вечером пошлю в Тарб его превосходительству господину префекту. Его зовут барон Масси, и он очень важный и строгий господин, с которым лучше вообще не иметь дела… Надеюсь, теперь ты поняла, что происходит? Тогда продолжим! Сколько тебе лет?

– Мне четырнадцать, сударь.

Жакоме прекращает писать и смотрит на девочку:

– Не может быть! Я думаю, ты себе прибавила…

– Нет, не прибавила, мне уже пошел пятнадцатый.

– И ты все еще не разделалась со школой, – вздыхает комиссар. – Да, родителям с тобой нелегко. Тебе бы лучше подумать о том, чтобы поскорее начать им помогать. Что ты делаешь дома?

– О, ничего особенного. Мою посуду, чищу картошку, часто приходится присматривать за братишками…

Жакоме отодвигает кресло от стола и садится так, чтобы смотреть Бернадетте прямо в лицо.

– А теперь, дитя мое, расскажи мне подробно о том, что с тобой было в гроте Массабьель…

Бернадетта стоит, скрестив руки на животе, как стоят простые женщины во всем мире, когда рассказывают у городских ворот какую-нибудь захватывающую новость. Чуть склонив голову набок, она неотрывно смотрит на белый лист бумаги, который комиссар по мере ее рассказа быстро заполняет буковками. Удивительно, каким гладким, почти механическим сделался ее рассказ от неоднократных повторений.

– История действительно невероятная, – одобрительно кивает Жакоме, когда Бернадетта умолкает. – А эту даму ты знаешь?

Бернадетта удивленно смотрит на комиссара:

– Да нет же, конечно, не знаю.

– Странная дама, не так ли? Такая элегантная и бродит в таких местах, где Лерис пасет свиней… Сколько ей примерно лет?

– Лет шестнадцать или семнадцать.

– И ты говоришь, что она очень красива?

При этом вопросе девочка горячо прижимает ладонь к сердцу.

– О да, на свете нет никого красивее!

– Скажи, Бернадетта, ты ведь помнишь мадемуазель Лафит, ту, что две недели назад венчалась в церкви. Дама красивее, чем мадемуазель Лафит?

– Нельзя даже сравнивать, месье! – смеется Бернадетта, которую развеселило такое нелепое сравнение.

– Но ведь твоя дама неподвижна, как церковная статуя.

– Это неправда, – обиженно возражает Бернадетта. – Дама живая, она двигается, подходит ближе, говорит со мной, приветствует всех пришедших и даже смеется. Да, она даже смеется…

Жакоме, не отрывая глаз от бумаги, рисует на своем протоколе звезду. Затем, немного помедлив, слегка меняет тональность:

– Некоторые люди говорят, что дама доверила тебе какие-то важные секреты? Это правда?

Бернадетта долго не отвечает. Затем говорит очень тихо:

– Да, она мне кое-что сказала, что предназначено только мне и что я никому не должна рассказывать…

– Не должна рассказывать даже мне или господину прокурору?

– Даже вам и господину прокурору.

– А если у тебя потребуют ответа сестра Возу и аббат Помьян?

– Я все равно не смогу им сказать…

– А если тебе прикажет сам папа римский?

– И тогда не смогу. Но папа римский мне этого не прикажет…

Полицейский комиссар подмигивает Эстраду, который молча сидит в стороне, держа на коленях цилиндр, а в руке трость.

– Ну и упрямое создание, что вы скажете?.. А теперь, малышка, еще один вопрос. Что говорят обо всем этом твои родители? Они в это верят?

Бернадетта мучительно долго обдумывает этот ответ, дольше, чем все предыдущие.

– Я думаю, мои родители в это не верят, – признается она, немного колеблясь.

– Вот видишь, – улыбается Жакоме, все еще не отказываясь от отеческого тона. – А я должен верить тому, во что не верят даже твои родители. Если твоя дама – настоящая, ее должны видеть и все остальные. Так любой может прийти и сказать что угодно: например, что он ежедневно, как стемнеет, видит в своей комнате таинственного трубочиста и тот шепотом дает ему всякие указания, о которых он никому не должен говорить. На глупых людей это произведет то же впечатление… Разве я не прав, Бернадетта? Скажи сама…

Хитроумие комиссара погружает Бернадетту в молчаливую апатию. Комиссар же решает перейти в наступление, пустив в ход испытанный набор уловок и трюков, на которые попадаются обычно мелкие жулики.

– Теперь будь повнимательнее, Бернадетта! – предупреждает ее Жакоме. – Сейчас я зачитаю тебе твои показания, чтобы ты подтвердила, что все записано верно. Затем сразу же отошлю протокол господину префекту. Ты готова?

Бернадетта подходит еще ближе к столу, чтобы не упустить ни словечка. Комиссар начинает читать свои записи сухим, официальным тоном. Дело доходит до описания внешности дамы.

– «Бернадетта Субиру показывает, что на даме была голубая накидка и белый пояс…»

– Белая накидка и голубой пояс, – немедленно уточняет Бернадетта.

– Невозможно! – восклицает Жакоме. – Ты сама себе противоречишь. Признайся, что ты говорила о белом поясе.

– Вы, должно быть, неправильно записали, месье, – спокойно заявляет девочка.

Но у комиссара слишком большой опыт в расставлении подобных силков, чтобы так быстро сдаться. Он мчится дальше по камням и ухабам, чтение протокола все ускоряется. Подозреваемая вынуждена слушать с величайшим напряжением.

– «Бернадетта Субиру утверждает, что упомянутой даме около двадцати лет…»

– Я этого не утверждала! Даме не больше семнадцати.

– Не больше семнадцати? Откуда ты это знаешь? Кто тебе сказал?

– Кто мог мне это сказать? Ведь даму вижу я одна.

Жакоме бросает быстрый взгляд на Бернадетту. Затем, прочитав длинный пассаж совершенно точно, делает третью попытку сбить ее с толку:

– «Бернадетта Субиру утверждает, что дама выглядит точно так же, как статуя Пресвятой Девы в городской церкви».

Бернадетту охватывает такой гнев, что она даже топает ногой.

– Такого вздора я не говорила, месье! Это ложь. Дама совсем не похожа на Пресвятую Деву из церкви.

Тут уж Жакоме сердито вскакивает, чтобы перейти к допросу второй степени.

– Довольно! – ревет он. – Я сыт по горло! Не воображай, что можешь меня дурачить. Здесь, в ящике моего стола, лежит полная правда. Горе тебе, если ты будешь лгать! Только чистосердечное признание может тебя спасти. Назови имена всех людей, находящихся с тобой в сговоре. Я знаю их всех наизусть…

Бернадетта отступает от стола. Ее лицо становится белей бумаги. Никогда еще никто так на нее не кричал. В ее голосе звучит крайнее удивление, но он остается спокойным:

– Я не понимаю того, что вы мне сейчас сказали, месье…

Жакоме слегка умеряет наигранный гнев:

– Если ты не понимаешь, я тебе объясню. Некие люди, имена которых мне точно известны, подговорили тебя распространять эту отвратительную историю. С превеликим трудом они вдолбили ее в твою бедную голову, и ты повторяешь, как попугай, заученную басню. Думаешь, я не слышал собственными ушами, что это все заучено?..

Но Бернадетта уже вновь овладела собой.

– Месье, спросите Жанну Абади, подучил ли меня кто-нибудь, – просит она. – Жанна была со мной в тот, первый раз…

– Мне, в конце концов, безразлично, признаешься ты или отправишься в тюрьму, – говорит Жакоме, хватает девочку за руку и тащит ее к окну. – Ответь, что ты там видишь!

– Перед вашим домом стоит очень много людей, месье, – отвечает Бернадетта.

– И все эти люди ничуть тебе не помогут, моя милая. Ведь перед моим домом стоят еще и три жандарма. Ты их видишь? Это бригадир д’Англа и рядовые Белаш и Пеи. Они ждут только моего приказа, чтобы отвести тебя в тюрьму. Не будь сама себе врагом, Бернадетта! Сам прокурор, господин Дютур, приказал тебе больше не ходить к Массабьелю. Скажи мне сейчас перед этим свидетелем, господином Эстрадом, что не ослушаешься.

– Но я должна сдержать свое обещание даме, – еле слышно шепчет Бернадетта.

Тут в первый и единственный раз за время допроса вмешивается Эстрад.

– Господин комиссар желает тебе добра, милое дитя, – увещевает он. – Послушайся и дай обещание ему.

Бернадетта быстро окидывает незнакомца взглядом. Она сразу видит, что он не имеет полномочий вмешиваться в ее тяжкую борьбу. Поэтому она даже не удостаивает его ответом. Эстрад ощущает внезапный стыд, как будто его справедливо поставили на место.

– Позвать жандармов? – спрашивает Жакоме.

Пальцы Бернадетты судорожно стискивают холщовый мешочек.

– Если жандармы уведут меня в тюрьму, я ничего не смогу сделать, – признает она.

– Это еще не все, – усиливает нажим комиссар. – Я прикажу засадить в тюрьму и твоих родителей. Мне нет дела, что твои младшие братья могут умереть с голоду. Твоего отца уже арестовывали по более мелкому подозрению, чем этот грандиозный обман…

Бернадетта так низко опускает голову, что ее лица совсем не видно. Несколько долгих минут длится молчание. Жакоме применил пытку третьей степени. Чтобы она подействовала, требуется некоторое время. Но вместо ответа девочки раздается тихий стук в дверь, один раз, другой.

– Войдите, – хрипит комиссар, с трудом переводя дыхание. В дверном проеме появляется долговязая фигура Франсуа Субиру. Он держится неуверенно, отчаянно пытаясь сохранить достоинство, и нервно мнет в руках шапку. В его глазах поочередно вспыхивают то страх, то возмущение. Скорее всего, он выпил для храбрости, но немного.

– Черт побери, что вам здесь нужно, Субиру? – кричит на него комиссар.

Тяжело дыша, Франсуа Субиру протягивает руки к Бернадетте:

– Мне нужна моя дочь, мое бедное дитя…

Внезапно Жакоме вновь становится обходительным.

– Послушайте, Субиру, – настойчиво убеждает он. – Это свинство у грота должно кончиться. Я этого больше не потерплю. Завтра же все должно быть тихо! Понятно?

– Видит Бог, господин комиссар, я ничего другого и не желаю. Эта история доконает меня и мою бедную Луизу.

Жакоме собирает со стола бумаги.

– Девочка – несовершеннолетняя, – с угрозой в голосе говорит он. – Вы как отец несете за нее полную ответственность. Вам следует запретить ей куда-либо ходить, кроме школы. Если по-другому не получится, посадите ее под замок. Иначе я посажу вас, всю вашу семейку, клянусь! Оснований более чем достаточно. С этой минуты вы все будете находиться под строжайшим наблюдением. А теперь с богом, убирайтесь оба! Желаю никогда вас здесь больше не видеть.

Все еще низко опустив голову, Бернадетта вместе с отцом выходит из дома Сенаков. Она закусывает губу, чтобы не разрыдаться на улице и дотерпеть до своей каморки. Площадь перед домом черна от людей. Девочка пробивается сквозь невнятный говор множества голосов. Доносятся отдельные выкрики:

– Не сдавайся, Бернадетта!.. Ты здорово держалась… Они не могут тебе ничего сделать…

Но Бернадетта слышит только страдальческий голос отца, повторяющий снова и снова:

– Видишь, доченька, что из-за тебя вышло, какой скандал…

До улицы Пти-Фоссе с ними добираются самые верные и преданные. Во главе их шагает Антуан Николо. Он размахивает дубинкой.

– Я бы тебя отбил, Бернадетта, клянусь честью…

Но Бернадетта едва ли замечает своего верного рыцаря, у нее перехватывает дыхание, начинается удушье…

– Ну, сосед, что вы об этом думаете? – спрашивает комиссар Жакоме налогового инспектора.

Эстрад усердно трет лоб, как бы прогоняя головную боль.

– Девочка определенно не лгала, – наконец отвечает он.

Жакоме разражается раскатистым хохотом:

– Вот и видно, до чего легковерна наша публика. Среди всех закоренелых преступников, прошедших через мои руки, я не встречал более прожженного, умного и упорного, чем эта малышка. Вы не заметили, как она обдумывала каждый ответ и просчитывала его последствия? Она не попалась ни в одну из расставленных ловушек. Следует признать, она так до конца и не сдалась. Если бы не появился ее папаша, не знаю, как бы я выпутался…

Эстрад пожимает плечами:

– А какой ей смысл продолжать этот опасный обман?

– Успех, мой дорогой, аплодисменты, возможность играть роль, не говоря уже о подарках. Человеческая душа для нас, полицейских, не такая уж загадка… Кстати, как вы думаете, святые столь же изворотливы на допросе, как эта маленькая мошенница, спекулирующая на вере в Небеса?

– Но, любезный сосед, кто говорит о святых и о Небесах? Побойтесь Бога! Ведь не эта же малышка. Убежден, она даже не задумывается о непонятной природе своего видения. Она воспринимает его как данность. Она очарована и потому так легко очаровывает других. Вот что я чувствовал на протяжении этого часа…

Комиссар Жакоме снисходительно улыбается:

– Дорогой мой сосед, ваше дело – налоги, а мое – полицейский надзор. Вы глубоко проникли в механизм финансового управления. Я же немного разбираюсь в душах маленьких людишек. Когда речь заходит об их психологии, можете смело положиться на старика Жакоме.

Глава шестнадцатая

Дама и жандармы

Сестра Мария Тереза Возу стоит перед классом. Ее благородное лицо, от природы красивое, осунулось еще более обычного. Ввалившиеся глаза, плотно сжатые тонкие губы. Даже девочки замечают, как плохо выглядит сегодня их учительница. Причина в том, что сестра Мария Тереза бодрствовала всю ночь до утра.

Декан Перамаль дал некое поручение капеллану Помьяну, а преподаватель катехизиса, которому вдруг срочно понадобилось отбыть в Сен-Пе, в свою очередь возложил его на классную наставницу Возу. Задание, от которого так ловко увернулся Помьян, при всем желании нельзя назвать легким. Сестра Возу всю ночь прокорпела над труднейшими книгами, которые – увы! – ей не помогли. Задание Перамаля состоит в том, чтобы Бернадетте перед всем классом было надлежащим образом указано, каким бесстыдным высокомерием – и это в лучшем случае! – со стороны незрелой, даже еще не допущенной к первому причастию девочки является ее утверждение, что она запросто общается и ведет разговоры с Пресвятой Девой. Перамаль особенно уповает на то, что на первый план будет выставлен весь комизм прискорбного помрачения юного ума. Ведь эта афера началась именно среди соучениц Бернадетты. Декан выразил надежду, что под их дружный смех все и закончится. Для таких возвышенных историй нет ничего губительнее смеха. Возложив поручение на доброго Помьяна, декан сделал правильный выбор, так как Помьян – неплохой юморист, хотя и в иной манере, чем сам Перамаль, чей юмор, пожалуй, более сочен и даже простонароден. Но вот сестра Мария Тереза не обладает ни малейшим чувством юмора, ведь она происходит из самых строгих и чопорных кругов Франции, где шуток не понимают. Ее отец – генерал, верный королевской династии, бывший преподаватель военной академии Сен-Сир, удостоенный императорской пенсии; мать ее – из семьи профессора государства и права, отъявленного консерватора, по сравнению с которым известный ретроград де Местр – просто бунтовщик и якобинец. Военная и профессорская добросовестность у нее в крови. Поэтому, готовясь сегодня ночью к выполнению ответственного задания, она погрузилась в неведомые ей глубины и прочла много возвышенных и мудреных страниц о таких понятиях, как милость, свобода, грех, заслуги и тому подобное. Особенно трудным для постижения оказалось понятие милости. Поэтому сестра Возу в этот час сильно взвинчена и крайне утомлена, и в душе у нее нет ни мира, ни согласия. В глубине своего растревоженного сердца она чувствует то, с чем никогда не согласится ее ум: она подвергает сомнению свою великую жертву – жизнь, принесенную в дар Господу. Честолюбие сильной натуры побуждает ее стремиться к достижению самой высшей из возможных целей на выбранном ею пути. Достаточно ли строгой жизни, молитв, труда, отрешения от мирской суеты, умерщвления плоти, чтобы достичь этой высшей цели?

Учительница бросает взгляд на левое место за шестой партой в среднем ряду. Бернадетта Субиру – здесь, после целой пропущенной недели. Пока другие девочки, как обычно, перешептываются друг с дружкой, она сидит молча, опустив глаза на крышку парты. Должно быть, она сильно напугана, после того как вчера, в воскресенье, власти вмешались и положили конец ее проделкам.

– Субиру Бернадетта, – вызывает учительница, – подойди сюда и стань перед классом!

Бернадетта, сопровождаемая громким перешептыванием девочек, медленно выходит вперед и становится перед первой партой, в пустоте, где ей предстоит подвергнуться испытанию. Сестра Мария Тереза, однако, на нее не смотрит, а обращается к остальным:

– Дорогие дети! Сегодня мы поговорим о том, что не входит в программу и не относится к катехизису. Аббат Помьян не будет вас опрашивать по этой теме, и вам ничего не надо заучивать. Но болтать при этом все равно не стоит, вам следует внимательно слушать и напрячь свои головки, ибо то, что я скажу, действительно очень важно. Вы знаете, девочки, – ведь я вам сотни раз это говорила, – что все люди – грешники, все без исключения, одни больше, другие меньше. Если вы, как предписывает нам святая религия, каждый вечер, прежде чем прочесть молитву и лечь спать, станете строго вопрошать свою совесть, как вы думаете, что обнаружится? Уж непременно в течение дня вы не раз лгали родителям и другим людям и совершали этот грех почти каждый час. Возможно, вы желали неправедно нажитого добра. Безусловно, были недостаточно внимательны во время святой мессы, рассеянны при чтении молитв, допускали леность, неискренность, дерзость, вас посещали дурные мысли и вы уступали какой-либо из мелких дурных привычек, которые всех вас одолевают. Например, Катрин Манго и сейчас грызет ногти. А теперь слушайте меня внимательно! Господь не сотворил всех людей одинаковыми. У одних на совести более тяжкие грехи и проступки, у других – более легкие. Вероятно, есть и в нашем городе люди, не совершавшие ошибок и менее грешные, чем остальные. Но я полагаю, что здесь, среди нас, таких нет. Ты меня поняла, Бернадетта Субиру?

– Да, я вас поняла, мадемуазель наставница, – отвечает Бернадетта.

– Может быть, ты думаешь, что среди нас есть кто-то, кто стоит гораздо большего, чем остальные?

– Нет, мадемуазель наставница, – механически отвечает Бернадетта.

– Благодарю тебя за твою скромность, Субиру, – кивает учительница, пожиная в награду смешки учениц. – Тихо! Пойдем дальше! За долгое время Господь по своей неизреченной доброте допускал немногие, совсем немногие исключения и посылал в мир особенные существа в образе человеческом. Это были люди, каких мы не знаем, люди, которые почти не совершают грехов и дурных поступков, которые не лгут и не желают неправедно нажитого добра, не бывают рассеянными во время молитвы, а также неискренними, ленивыми, дерзкими и не скребут себе голову ногтями, как это делает сейчас Аннетт Курреж. Эти редкие исключения, эти почти безгрешные существа знакомы вам по житиям святых. Кто назовет хоть одного из таких святых? Субиру!

Бернадетта молчит и смотрит в пол. Но уже привычно взметнулась вверх рука Жанны Абади. Учительница благосклонно обращается к ней:

– Ну, Абади, кого ты можешь назвать?

– Святого Иосифа, – выпаливает Жанна.

– Почему ты выбрала именно этого святого? – удивляется монахиня. – Ну хорошо, оставим это и пойдем дальше. Даже и в более поздние времена в мире появлялись такие удивительные люди, им приходилось тяжелее, чем тем, кого мы знаем из Священной истории… Я говорю о святых заступниках, которых мы призываем в наших молитвах. Об этих избранных я хочу вам сейчас немного рассказать. То были в большинстве своем люди, посвятившие себя служению Господу: отшельники, затворники, монахи и монахини различных орденов. Они удалялись в скит, в пустыню, в безлюдные скалистые горы вроде наших Пиренеев. Там они питались акридами, диким медом и выпивали за день не более глотка воды. Часто они подолгу постились и совсем ничего не ели. Ночи напролет они бодрствовали и читали все молитвы, какие только есть на свете. Многие из них сочиняли новые молитвы. Другие носили под грубой рясой тяжкие вериги с ржавыми остриями, которые впивались им в тело. Знаете, почему они все это делали? Они это делали, чтобы побороть в себе нечестивые помыслы и желания, хотя греховности в них было совсем чуть-чуть. Они делали это, чтобы прогнать дьявола, которого злило их благочестие и который постоянно их преследовал и искушал. Такой образ жизни святых людей называется аскезой. Запомните это слово! И после того как эти люди с величайшим трудом и муками достигали решающих побед в аскезе и преодолевали все уловки и козни дьявола, случалось, что иные из них обретали возможность видеть то, что не дано видеть нам, обычным людям. Они видели просветленные, озаренные сиянием фигуры: то были небесные ангелы, что окружают нас везде. У святых бывали и иные видения. Им являлся Спаситель в терновом венце, со стигмами и в сиянии лучей. Или Пречистая Дева, чье обнаженное сердце было пронзено мечами, руки молитвенно сложены, а скорбный, но просветленный взор устремлен к Небу… Субиру, ты все поняла?

Бернадетта вздрагивает. Она ничего не слышала, ничего не поняла, она тревожилась о прекрасной даме, которая понапрасну ждет ее в гроте. Девочка с тупым безразличием смотрит на учительницу и не произносит ни слова. Возу качает головой:

– Она даже не старается понять!

Девочки насмешливо ерзают на партах. Сестра Мария Тереза подступает к Бернадетте и кричит:

– Значит, ты равняешь себя с этими святыми людьми?

– Нет, мадемуазель наставница.

– Может, ты заслужила видения тем, что исправно сосала леденцы?

– Нет, мадемуазель наставница.

При этом ответе класс разражается хохотом. Девочки, бывшие с Бернадеттой у грота, просто визжат от смеха, даже Мария не может удержаться от кисловатой ухмылки. Возу пережидает эту бурю.

– Видишь, Субиру, твое поведение вызывает смех даже у твоих подруг. Вместо того чтобы заняться серьезной работой, ты выдумываешь чудовищную ложь, только чтобы как-нибудь выделиться. До сих пор я считала тебя глупой. Но это не глупость, это гораздо хуже. Многого я от тебя никогда не ждала. Но я и помыслить не могла, что ты посмеешь издеваться над самым святым и паясничать перед ограниченными и праздными людьми… Вот так, а теперь садись на место, и пусть тебе будет стыдно, что ты осквернила время святого поста бессовестным балаганом!

После обеда Бернадетта вновь пробирается к школе, стараясь остаться незамеченной. Ее плечи опустились под тяжестью навалившегося на нее горя. Она бредет одна. Никого не хочет видеть. Даже общество Марии для нее сегодня невыносимо. Но по дороге ей встречается Пере и некоторое время тащится рядом. Голова кособокой девицы трясется, она вся кипит от благородного гнева.

– А ты, оказывается, обманщица, Бернадетта! Ты подвела даму, подвела свою благодетельницу мадам Милле. Мы напрасно ждали тебя утром у Массабьеля: мадам Милле, я и множество других людей. «Я готова спорить на сто франков, – сказала мадам Милле, – что Бернадетта не нарушит слова, не обманет…»

– Но мне же запретили, – невольно вырывается из груди девочки.

Портниха, которая ради сенсации готова уцепиться за любой повод, продолжает ехидничать:

– Вот как, тебе запретили? Скажите пожалуйста! Кто может тебе запретить идти, куда ты захочешь? Не позволяй Жакоме себя дурачить. Просто он хотел тебя запугать. Сделать он тебе ничего не может. В чем, интересно, тебя обвиняют? И даже если тебя действительно посадят в тюрьму, что ж, тогда придется посидеть за решеткой, ибо долг превыше всего…

– Но они хотят посадить в тюрьму и моих родителей, тогда братишки умрут с голоду…

– Ну и что, ну и что? – горячится Пере. – Пусть сажают и родителей. Все равно ты не смеешь нарушить свое слово, долгом нельзя пренебрегать…

Не попрощавшись с Пере, Бернадетта пускается бежать, только чтобы отделаться от портнихи. Кроме того, она боится опоздать на занятия. Часы на больничной башне уже пробили два. Теперь девочку отделяет от школы только уличная эстакада. Едва Бернадетта хочет на нее ступить, как что-то ее останавливает, и она, тяжело дыша, не может сделать ни шагу. Что-то невидимое лежит на ее пути. Как будто ей не дает пройти огромная балка, через которую она никак не может переступить. Одновременно какая-то сильная рука словно хватает ее за плечи и заставляет повернуть обратно. Медленно бредет она назад той же дорогой, какой пришла. Но, не дойдя до площади Маркадаль, слышит за собой гулкий топот подбитых железом сапог. Ее преследуют. Это жандармы Пеи и Белаш, которым поручено за ней следить. Дюжие мужчины в новенькой форме, с саблями на боку и в шляпах с плюмажем нагоняют девочку и идут с ней рядом.

– Что с тобой, солнышко? – спрашивает ее чернобородый Белаш. – Тебе же было приказано идти в школу, и никуда больше…

– Я и хотела идти в школу, – правдиво рассказывает Бернадетта, – а на мосту что-то лежит, похоже огромная балка, прозрачная, как воздух, но пройти нельзя…

– Какая еще прозрачная балка? – ворчит сухопарый Пей, отец пяти дочерей. – Имей в виду, меня ты своими бреднями не проведешь…

– А теперь, солнышко, ты идешь домой, не так ли? – спрашивает более молодой и мягкий Белаш, известный в городе бабник и любитель слабого пола.

– Нет, не домой, – говорит Бернадетта, подумав. – Я иду к гроту…

– К гроту, мое сокровище? Тогда подожди минутку… Эй, Пеи, быстро приведи бригадира!

Через три минуты Пеи возвращается вместе с бравым бригадиром д’Англа, на бегу прицепляющим саблю и дожевывающим хлеб с колбасой; с набитым ртом бригадир повторяет как заведенный:

– Это еще что за новость? Прозрачная балка, прозрачная балка…

– Позвольте мне пойти к гроту, – просит девочка.

– Ты пойдешь туда, но на свой страх и риск, – решает бригадир, пощипывая свой светлый ус. – Кроме того, мы, все трое, пойдем с тобой.

Чтобы – не дай бог! – не остаться в стороне, чуть позже к вооруженной охране присоединяется Калле.

Итак, малышка Субиру в сопровождении четырех жандармов идет к гроту, эта необычная процессия будоражит и приводит в волнение весь город. Первой их увидела Пигюно. Со всех ног она мчится оповестить тетю Бернарду, а уж оттуда опрометью бежит в кашо. Повсюду распахиваются окна. Любопытные женщины выскакивают из ворот, наспех вытирая о передник мокрые руки. Уже на улице Басс за Бернадеттой и жандармами поспешают человек восемьдесят – девяносто. Девочка сегодня не летит, как ласточка, не порхает, как лист на ветру. Она ступает тяжело, ноги у нее словно налиты свинцом.

Добравшись до грота, она как подкошенная падает на колени и с мольбой простирает руки к нише. Но ниша темна, ниша пуста, пустее не бывает. Торчащая из куста ветка дикой розы угрюмо дрожит под порывами ветра с Гава. Река шумит сегодня безучастно. Начинается дождь, и грот становится прозаическим укрытием для пришедших сюда людей.

Из груди Бернадетты вырывается возглас ужаса:

– Я ее не вижу… Сегодня… Я не могу ее увидеть…

Бернадетта вытаскивает четки и судорожно протягивает их к нише. Но каменный овал по-прежнему безнадежно пуст, его заполняют безобразные бурые сумерки, тусклые останки минувшего дня, двадцать второго февраля. Только каменная глыба за порталом мерцает, словно белая кость. Отверстие в скале сейчас не более чем грязная дыра, и то, что из этой дыры могла являться дама, кажется сейчас действительно невероятной ложью или порождением больной фантазии. Бернадетту сотрясает бесконечное раскаяние, трагичнейшее отчаяние любящей, безвинно потерявшей свою любовь, потому что все земные силы помешали ей сдержать слово. Дама в ней горько разочаровалась. Дама возвратилась из грязного, неуютного грота туда, где обычно живет, в места, более ее достойные. Сердце Бернадетты беззвучно кричит в темную нишу:

«Разве вы не знали, что господин Жакоме пригрозил посадить в тюрьму меня, и отца, и маму, если я пойду к вам? И все же я к вам пришла. Разве вы не могли немножко меня подождать, прежде чем окончательно уйти?»

Но вдруг Бернадетте в голову приходит новая мысль, и она хватается за нее, как утопающий за соломинку.

– Конечно, я не могу видеть даму, – громко жалуется она. – Она прячется, потому что рядом со мной так много жандармов…

Это нелепое объяснение вызывает в толпе громкий смех. Раздаются реплики:

– Поймите же наконец, что у Бернадетты не все дома!.. Но вчера в полиции она отвечала очень хитро… Не обманывайтесь, она всего лишь несчастный ребенок…

Некий шутник берет в оборот чернобородого жандарма:

– Послушай, Белаш, ты слишком похож на черта. Потому дама и убежала.

Белаш поглаживает свою бандитскую бородку. Общаясь с острыми на язык каменщиками, дорожными рабочими, бродягами, трактирщиками и завсегдатаями трактиров, он приобрел завидную сноровку и за словом в карман не лезет.

– Конечно, я похож на черта, – парирует он. – Да я и есть черт. Но, к сожалению, я бедный черт, бедолага, я чертовски беден. Прекрасной Деве следовало бы помочь мне разжиться деньжатами, а не бежать от меня без оглядки…

Эта шутка в тот же день обходит весь город. Спустя час хозяин кафе Дюран встречает своих гостей вопросом:

– Вы уже знаете, что Пресвятая Дева не хочет иметь дела с жандармерией?

Среди гостей в кафе присутствуют Дютур и Жакоме. Хотя пренебрежение их запретом означает конфуз для властей, они все же не имеют оснований быть недовольными тем, как обернулось дело. Подействовало сильнейшее противоядие, столь уважаемое деканом Перамалем, – смех. Случилось самое лучшее: игру прекратила сама дама. Прокурор велит Жакоме продолжать наблюдение за семейством Субиру, однако не препятствовать девочке, если она захочет снова пойти к гроту. После ее сегодняшнего провала, считает Дютур, люди сами пресытятся этим спектаклем.

В это время Бернадетта, ее мать, тетки Бернарда и Люсиль и некоторые другие люди находятся на мельнице Сави. Девочка вдруг почувствовала, что она не в силах идти. Ее уложили на кровать матушки Николо. Она лежит там с землисто-серым лицом, с закрытыми глазами и тяжело дышит. Выражение ее лица – полная противоположность тому, какое у нее бывает, когда она охвачена экстазом. Кожа на лице не натянута, наоборот, сделалась дряблой, губы отекли, рот приоткрыт и жадно глотает воздух. Антуан положил ей на лоб мокрый платок. Мадемуазель Эстрад, присутствовавшая при сцене у грота, обращается к бледной, глубоко удрученной женщине, стоящей у кровати:

– Вы, верно, близко знаете этого ребенка?

– Как не знать, – стонет Луиза Субиру. – Я ведь ее несчастная мать. Это продолжается уже целых одиннадцать дней, мадемуазель. Одни над нами смеются, другие жалеют. Можно с ума сойти оттого, что в доме постоянно чужие люди. А полиция грозит нам тюрьмой. О Пресвятая Дева, за что мне такие страдания? Поглядите на девочку, мадемуазель! Ведь она тяжело больна… – И Луиза Субиру, потеряв власть над собой, с воплем припадает к кровати. – Скажи мне хоть что-нибудь, доченька, вымолви хоть словечко!

Поскольку отчаяние Бернадетты не проходит и она по-прежнему не говорит ни слова, Антуан бежит на почтовую станцию за Франсуа Субиру. Теперь и отец сидит у кровати дочери, слабый, растерянный человек, впервые ощутивший в полной мере тяжесть ее страданий. Грубыми руками он гладит ей колени, по его щекам непрерывно текут слезы.

– Ну что такого страшного случилось с дочуркой, – запинаясь бормочет он. – Ну не послушалась… Но дочурочку любят… Ее не дадут в обиду… Скажи, родименькая, что бы ты сейчас хотела…

Бернадетта не отвечает и не открывает глаз. Только когда Антуан Николо предлагает сходить за доктором Дозу, она чуть-чуть шевелится и еле слышно произносит:

– Если я ее больше не увижу, я умру…

Субиру берет Бернадетту на руки и нежно прижимает к груди:

– Ты увидишь ее, дочурочка, я обещаю. Никто не смеет тебе мешать. Даже если они посадят меня в тюрьму, а мне это не в новинку, все равно ты ее увидишь…

По дороге домой Франсуа уже и сам не понимает, как он мог в порыве сочувствия дать такое неосторожное обещание. Чтобы подавить мучительное недовольство собой, он, даже не заходя в кашо, прямиком отправляется к папаше Бабу.

Глава семнадцатая

Эстрад возвращается от Грота

После этого трагичного понедельника уже на следующее утро Бернадетту ожидает великая радость свидания с дамой. И какого свидания! Ей кажется, что разлука с Обожаемой длилась не один день, а бесконечно долгое время, которое можно обозначить только мерой бед и страданий. Дама тоже как будто радостно взволнована встречей со своей избранницей. Хотя на ней тот же наряд, что и в прошлые разы, ее красота и очарование кажутся просто немыслимыми. Ее щеки свежее и румянее, чем когда-либо, светло-каштановые локоны свободнее выбиваются из-под накидки, а золотые розы просто горят на мраморно-белых ногах. Сила и прелесть ее голубых глаз таковы, что Бернадетта сегодня почти сразу впадает в транс, который длится не меньше часа.

Сегодня к гроту пришло не более двухсот человек – так сказать, ближайшее окружение. Среди них, разумеется, портниха и мадам Милле, веру которой не поколебало ни вчерашнее отсутствие дамы, ни насмешки жандармов. Жандармерия также на посту, на сей раз в лице бригадира д’Англа, откомандированного начальством для наблюдения. Д’Англа горячо надеется, что сегодня сумеет отрапортовать комиссару Жакоме об окончательном провале нелепого театра перед гротом Массабьель. Но к его досаде, сегодняшнему спектаклю, как видно, провал не грозит. Как всегда, когда экстаз совершенно преображает черты Бернадетты, когда девочка начинает выполнять пред нишей свой наивный и немудреный ритуал, по телам коленопреклоненных женщин словно пробегает электрическая искра. Как ни подвержена колебаниям всякая свита, как ни готова разразиться насмешками при малейшей неудаче, но, когда в лице и жестах «маленькой ясновидицы» ощущается реальное присутствие дамы, ее чары действуют безотказно. Бригадир, один из друзей и постоянных посетителей Дюрана, чуть не лопается от злости, когда все это видит. «Итак, балаган начинается сначала, – думает он с досадой. – Дютур и Жакоме – слабаки, почему они не разрешили мне применить силу, как при разгоне политических демонстраций». Тут в д’Англа словно вселяется бес, и он совершает серьезную ошибку.

– Подумать только, – громко кричит он в толпу, – чтобы в девятнадцатом веке было столько идиотов!

По толпе проходит волна гнева. Чей-то голос громко запевает в ответ одну из популярнейших песен, сложенных в честь Девы Марии. Мощный хор подхватывает песню, и вот она уже звучит над скалами, над островом Шале, над Гавом:

Мы Господа жаждем! Дева благая,

Мария Пречистая, слух к нам склони!

Заступница наша, дыханием Рая,

Небесным дыханием нас осени!

Дева Мария, нежная Мать,

Мы не устанем к тебе взывать…

Бернадетта совершенно безучастна к этим событиям. Она совершает свои поклоны, встает на колени, поднимается с колен, улыбается, слушает с открытым ртом, пугается, успокаивается, пугается снова, и ей представляется, что это любовное свидание происходит вне времени. Ее преданная, истинно женская любовь изводит себя постоянными попытками понять предмет своей любви, глубже проникнуть в его столь чуждую ей сущность: не из любопытства, а лишь для того, чтобы успешнее ему служить. Бернадетта уже открыла для себя многие характерные особенности дамы. Она знает, что дама чрезвычайно скупа на слова и ничего не говорит без определенной цели. Она знает – и это ее боль! – что дама пришла не только для того, чтобы воспламенить ее душу, но ради выполнения хорошо обдуманного плана, который Бернадетте еще неизвестен и лично с ней не связан. Ей представляется далее, что даме не так уж легко совершать ежедневные путешествия в грот, это требует от нее большого самоотвержения и серьезных усилий. Бернадетта знает также в глубочайшем прозрении любви, что дама, несмотря на ее радостные приветствия, кивки и улыбки, что-то скрывает – возможно, легкое отвращение ко всему, что ей приходится здесь видеть. Бернадетта догадывается об этом на основании собственного опыта: каждый раз, когда ее любовное общение с дамой прерывается и она возвращается в свою жизнь, она вынуждена преодолевать подобное отвращение и мучительное ощущение чуждости окружающего ее мира. Вероятно, подозревает девочка, отвращение, которое дама испытывает лично к ней, в тысячу раз сильнее того неприятного, брезгливого чувства, какое она сама испытала однажды к сестре Марии. Этим можно объяснить некоторые особенности в поведении дамы. Она не любит, например, когда к ней подходят слишком близко. Только в наиболее ответственные моменты она подзывает Бернадетту к самой скале, сама становится на край уступа и наклоняется к девочке. Поэтому нельзя быть навязчивой, дама этого не терпит. Она не любит также, когда ее поступки начинают считать предсказуемыми и само собой разумеющимися. Она свободна. Она не знает за собой никаких обязательств. Она приходит и уходит, когда сочтет нужным. Поэтому Бернадетта не высказала ей ни малейшего упрека за ее вчерашнее отсутствие. Дама не такая, как все. Она точно знает, чего стоит. Поэтому наиболее правильная поза в ее присутствии – преклонить колени и, если можно, держать в руке горящую свечу. Если топтаться перед гротом или повернуться к ней спиной, ее лицо вдруг мрачнеет, становится страдальческим и нервным. Если же начать делать что-то трудное и неприятное – Бернадетта это уже знает, – например, ползти к гроту на коленях по мелким и острым прибрежным камням, – лицо дамы сияет от радости. Должно быть, это связано с тем словом, которое дама уже не раз произносила шепотом: «Искупление». Хотя сестра Мария Тереза упоминала это слово на уроке катехизиса, у Бернадетты нет ясного представления о том, что оно может значить. Лишь постоянное стремление угодить даме заставляет девочку смутно догадываться, что же это такое. Искупление – это все трудное, обременительное, болезненное, к чему прибегают, чтобы побороть собственную безмятежность и лень. Если от ползанья по камням на коленях остаются кровавые рубцы, значит искупление было особенно успешным. В этом случае дама часто делает странный жест: как будто она черпает в ладони воду (невидимую воду искупления), а потом поднимает и протягивает сложенные ладони, словно давая понять, что эту воду она черпала не для себя. Неустанное любовное старание девочки отгадать, чего хочет дама, помогло ей проникнуть еще глубже. Несомненно, слово «искупление» как-то связано с тем легким отвращением, которое временами появляется на прекрасном лице дамы. Несколько дней назад дама приказала ей: «Молись за грешников», – и почти неслышно, как бы для себя самой, добавила: «За больной мир». Казалось, произнося эти слова, она увидела перед собой вещи, настолько ее ужаснувшие, что это заставило ее внезапно побледнеть. Грех – это нечто злое, скверное, дурное. Это Бернадетта уже хорошо усвоила.

Благодаря стремлению проникнуть в мысли любимой дамы Бернадетта постигает – и это соответствует ее собственным ощущениям, – что злое и скверное – не что иное, как безобразное, что и вызывает видимое отвращение на лице Прекраснейшей. Благодаря искуплению это отвращение уменьшается, возможно, уменьшается и причина, его вызвавшая.

Сегодня дама, как видно, хочет, чтобы Бернадетта призвала собравшихся к искуплению. Впавшая в транс девочка со слезами на глазах поворачивается к толпе и три раза подряд шепчет единственное слово: «Искупление». Это первое из событий, которыми отмечен этот вторник. Второе событие – злодейское нападение на даму, вызвавшее у Бернадетты страх и возмущение. Какой-то незнакомец входит в грот и начинает длинной палкой простукивать его стены. При этом он тихонько насвистывает. Бернадетта уже настолько освоилась с состоянием экстаза, что способна зорко следить за всем, что происходит, хотя чаще всего она этого не показывает. Свистун, исследующий стены грота, приближается к нише. Его палка уже терзает куст дикой розы. У девочки обрывается сердце, когда наглец ударяет палкой по нежным ножкам дамы, которая сразу же отступает в глубь ниши.

– Уходите! – громким, срывающимся голосом кричит Бернадетта. – Вы причинили даме боль. Вы ее ранили…

Между тем Антуан и два других парня уже схватили злоумышленника за руки и вывели из грота.

– Если еще раз повторятся такие дела, – зычно оповещает присутствующих бригадир д’Англа, – я немедленно прикажу всем разойтись…

В ответ на угрозу толпа запевает новый гимн в честь Девы Марии:

О Мария, о Дева Благая,

Свою жизнь я тебе предлагаю.

Моя жизнь и мои стремленья —

Все отныне в твоем владенье.

Однако третье событие этого дня является для Бернадетты самым важным, причем оно страшит ее даже больше, чем новая встреча с Дютуром или Жакоме. Дело в том, что дама впервые дает ей практическое задание. Если прежде девочка страдала лишь от последствий выпавшего ей на долю счастья, то теперь она будет вынуждена совершить некое активное действие, отчего ее заранее бросает в дрожь. После того как дама оправилась от атаки незнакомца с длинной палкой, она кивком подзывает Бернадетту к себе. Она внятно говорит Бернадетте, и ее голос звучит очень серьезно:

– Пойдите, пожалуйста, к вашим священнослужителям и скажите им, что здесь надо построить часовню. – Затем, не так разборчиво и гораздо тише, добавляет: – Пусть сюда приходят процессиями.

Налоговый инспектор Эстрад, поддавшись уговорам сестры, решил сегодня принять участие в походе к гроту, хотя и не без тяжких душевных колебаний. Уже в прошлое воскресенье, когда он присутствовал на допросе у Жакоме, он был очарован – по его собственным словам – очарованностью Бернадетты. В этом незрелом создании, почти ребенке, он обнаружил такую убежденность и непоколебимую уверенность в себе, что его холодный ум попросту не мог этому противостоять. Налоговый инспектор страшился собственной чувствительности, и именно по этой причине сестре так трудно было уговорить его взглянуть собственными глазами на спектакль, разыгрываемый перед гротом. Подобно Дютуру и Жакоме, в глубине души он надеялся на окончательное поражение Бернадетты.

Эстрад, несомненно, относится к тем людям, которых называют «умеренными католиками». Он принадлежит к Католической церкви по убеждению и, как положено, выполняет все ее требования. Поскольку Церковь была духовной родиной его родителей, его дедов и прадедов, Эстрад, как скромный человек и чиновник среднего уровня, не строит из себя невесть что и не считает нужным быть исключением из общего правила. Для него, как и для многих, приверженность к Римской церкви есть своего рода патриотизм, то есть приятная своей определенностью привязанность в такой неопределенной жизненной сфере, как вечность. К этому следует добавить, что, будучи натурой уравновешенной и склонной к меланхолии, в политике Эстрад – заядлый консерватор, что также определяет его верность самой консервативной силе на земле – Церкви. При этом Эстрад человек мыслящий и начитанный. А посему его молчаливый ум доступен воздействию критической исторической школы, подобно умам всех мыслящих и начитанных людей этой эпохи. Но Эстрад достаточно силен – или достаточно слаб, – чтобы решительно отстраняться от неприятных крайностей как веры, так и сомнения и как добрый гражданин и католик оставаться в безопасном пространстве золотой середины.

Эстрад не может поверить в объективное существование Бернадеттиной дамы. Не может поверить и сейчас, после того как побывал у грота и стремительно бежал оттуда, даже не попрощавшись с сестрой. Он выбирает самую нехоженую дорогу вдоль мельничного ручья, чтобы не возвращаться в город вместе с толпой. Нельзя отрицать, что увиденное лишило его душевного равновесия. Он вспоминает свои юные годы, когда «божественное» – так он это тогда называл – порой пробуждало в его душе возвышенные, охватывающие весь мир чувства. Это «божественное» ушло из его жизни вместе с юностью, ибо оно вряд ли пристало зрелому мужчине. В юности, да, в юности «божественное» постоянно посещало его и постоянно уносилось прочь, то вдруг приближаясь, то удаляясь. Непонятная дрожь сотрясала тогда его душу, ощущение вечности выдавливало горячие слезы из глаз. Что это было такое? Эстрад хватается за лицо и с удивлением обнаруживает, что и сейчас его глаза полны горячих слез.

Куда подевалось его хваленое хладнокровие, как мог так подействовать на него вид этой несчастной девочки, скованной каталепсией? Он еще мысленно видит, как Бернадетта несколько раз подряд осеняет себя крестом, широким, медленным крестом через все лицо. Если существует Царствие Небесное, думает Эстрад, и в нем прогуливаются и приветствуют друг друга души праведников, то они непременно должны осенять себя при встрече таким же медленным, благородным крестом. Эстрад не может постичь ту диковинную силу, с которой это невежественное дитя Пиренеев каждым своим взглядом, каждым шагом, каждым жестом подтверждает реальность того, чего быть не может. Как, например, Бернадетта вопросительно подняла глаза, якобы не поняв даму, с каким напряжением вслушивалась, а потом, наконец поняв, в порыве детской радости наклонилась и поцеловала землю. Весь этот наивный церемониал был проникнут такой близостью божественного, таким ощущением его присутствия, что по сравнению с ним даже торжественная месса вдруг представилась ему пустой и бессодержательной демонстрацией пышности.

Эстрад так погружен в свои беспокойные мысли, что долго не замечает пешехода, идущего ему навстречу от лесопилки. Пешеход – не кто иной, как Гиацинт де Лафит, закутанный в свою широкую пелерину. Этот предмет одежды, столь модный в прежние времена, некоторые господа, среди них Лакаде, Дютур и даже Дозу, придирчиво критикуют и считают вызовом общественному мнению. Но дамам пелерина, напротив, очень нравится, и они томно вздыхают при виде закутанного в нее поэта. «Бедный Лафит, – говорят добросердечные дамы, – он, верно, был очень несчастен в любви». В печаль, проистекающую из чисто духовных источников, дамы не верят.

– Так рано и уже на ногах, друг мой? – приветствует Лафит налогового инспектора.

– Ваш вопрос я возвращаю вам, дорогой. Уж вы-то, как я полагал, наверняка должны быть в этот час еще в постели.

– На сей счет многие заблуждаются, а я никогда не ложусь ранее девяти часов.

– Как, вы ложитесь в девять вечера?

– Что вы – упаси боже! – не ранее девяти утра… Ночь – моя главная покровительница и подруга. Она удваивает мои духовные силы. Ночи я провожу за сочинительством и занятиями наукой. Сегодня, например, я написал несколько совсем недурных александрийских стихов. Но ничто не сравнится со временем между пятью и семью утра после проведенной таким образом бессонной ночи. Только в эти часы ясность восприятия достигает возможного человеческого предела…

– Не могу сказать, что сегодня в эти часы я чувствовал себя так же хорошо, как вы. Дело в том, что я иду от грота…

– Все теперь ходят к гроту, – улыбается Лафит. – Сначала Дозу, теперь вы, следующий будет Кларан, а закончат это паломничество Лакаде и Дюран…

– Я даже не подозревал, что увижу там нечто незабываемое…

– Да, я знаю. Девочка-пастушка из древних времен, которая anno 1858 видит нимфу здешнего источника, проскучавшую в заточении две тысячи лет.

– Возможно, любезный друг, вы не стали бы так шутить, если б сами были свидетелем необыкновенного экстатического состояния этой девочки. Вы поэт. Ваш долг увидеть все собственными глазами…

– Довольно, Эстрад! – серьезно и горько говорит Лафит, крепко ухватив своего спутника за рукав. – Если не ошибаюсь, кажется, в Евангелии от Иоанна есть такой стих: «Блаженны невидевшие и уверовавшие». Я применяю это к литературе. Те, кому непременно надо увидеть, чтобы изобразить, – жалкие дилетанты. Я с насмешкой отвергаю утверждение, что надо что-то испытать, чтобы понять…

– Но есть опыт, который не заменит никакая фантазия, – настаивает Эстрад.

Лафит останавливается и глубоко вдыхает чистый зимний воздух. Сегодня первое погожее утро после недель февральского ненастья. Сделав небольшую паузу, он говорит резко и категорично:

– Вы все никак не избавитесь от прежних религиозных иллюзий. Вот в чем дело! В наш век боги умирают. Надо много сил, чтобы пережить смерть богов и не впасть в грех идолопоклонства. История учит, что, когда боги умирают, наступают скверные времена. Взгляните на современную Церковь, хотя бы на католическую, не говоря уж о прочих. Что она собой представляет? Она отпускает нам христианство по сниженным ценам, идет большая распродажа Бога. Иначе и быть не может, ибо основа всего, мифология, уничтожена. Всемогущий, всезнающий, вездесущий Бог Отец, по воле которого непорочная девственница, свободная от первородного греха, родила сына, родила затем, чтобы Он спас несчастный мир, так неудачно сотворенный Отцом, – вы должны признать, что поверить в это так же трудно, как в Минерву, рожденную из головы Юпитера. Человек даже в своей мистике – раб привычки. Древним было так же тяжело расставаться со своей Минервой, как нам с Пресвятой Девой. Чтобы подпереть развалины веры, возводят шаткие леса деизма, но это не поможет, ибо все стоит на очень непрочном фундаменте. На этих лесах вы все и раскачиваетесь. Не считайте меня, пожалуйста, простаком эпохи Просвещения. Я точно знаю, что мистицизм есть одно из прекраснейших человеческих свойств и что он никогда не исчезнет полностью ни в каком столетии. Но если вы со своих лесов вдруг увидите что-то мистическое, у вас тут же закружится голова, ибо вы недостаточно сильны, чтобы смотреть в бездонную пустоту, не шатаясь и не теряя частицы своего разума…

– Это правда, Лафит, сегодня перед Массабьелем у меня закружилась голова. Я не знаю, почему это произошло. Не знаю даже, имеет ли то, что я там видел, какое-либо отношение к религии. Во всяком случае, Бернадетта вернула меня в мир чувств, которые я – слава господу! – еще не совсем утратил…

Они молча доходят до Старого моста. Волны Гава яростно бросаются на мостовые опоры. Не в силах замаскировать свои чувства и скрыть теплоту, Эстрад спрашивает:

– Скажите, Лафит, у вас есть надежда когда-нибудь вернуться домой?

– Куда? – вопрошает Лафит, взмахнув на прощанье шляпой. – Желаю вам доброго утра, милый Эстрад, а я отправлюсь спать. Ибо мой единственный дом – сон и безнадежная пустота…

Глава восемнадцатая

Декан Перамаль требует чудесного пробуждения розы

День почти весенний. Еще две-три недели, и можно будет надеяться, что с зимой покончено. Большой сад при доме лурдского декана достоин всяческого внимания, ибо он пробуждается к жизни. Трепетно ждет, раскинувшись между каменными стенами. Он подобен квартире, которую спешно готовят к приезду новых жильцов. Бурый газон местами вскопан, красноватая земля на грядках разрыхлена лопатой, кусты ракитника и сирени подстрижены. Прошлогодняя листва сметена в кучи, свежий речной песок привезен и скоро будет скрипеть на дорожках не хуже гравия. Шпалеры розовых кустов, конечно, еще прикрыты от февральской стужи. Розы – любовь и гордость Мари Доминика Перамаля. Сейчас он пристально разглядывает каждый из этих кустов, закутанных в солому или, если речь идет об особенно ценных и нежных сортах, завернутых в мешковину. Правая рука Перамаля тщательно ощупывает защитное покрытие, словно хочет ощутить спрятанную под ним дремлющую жизнь, удостовериться, что она уже готовится к пробуждению. При этом правая рука, видно, и вправду забыла, что делает левая. А левая в это время сжимает письмо. Очень важное письмо, так как написал его сам монсеньор Бертран Север Лоранс, епископ Тарбский.

Лишь закончив проверку намеченных для осмотра розовых кустов, Перамаль ломает епископскую печать. Письмо прибыло сегодня утренней почтой. Это ответ на его донесение и на просьбу об указаниях касательно последних событий в Лурде. Как Перамаль и ожидал, монсеньор остается на своей прежней позиции. Так называемые «видения в Массабьеле» пока еще не дают повода для заявлений, а тем более для действий церковных властей. Каноническое право требует вмешательства лишь в случаях «доказанной ереси, губительных суеверий и серьезной смуты среди верующих». Ни один из указанных случаев здесь не имеет места. Речь идет всего лишь об утверждении четырнадцатилетней девочки, что ей якобы является какая-то неизвестная, не называющая своего имени дама, и это заявление не поддается проверке. Поведение декана Лурда – с одобрением пишет его преосвященство – полностью отвечает интересам епархии. Итак, позиция остается прежней – никакой реакции и никакого участия со стороны духовенства. Господину декану следует постоянно напоминать всем священнослужителям, что им строго запрещено появляться в толпе у грота. На вопросы, которые могут быть заданы во время исповеди, предлагается давать примерно такой ответ: «Во все времена возможно появление на земле посланцев Неба и совершение чуда. Но нет никаких свидетельств, что подобное происходит в гроте Массабьель». Епископ Тарбский, однако, вовсе не относится к этой истории слишком легко. Он напоминает о неприятном прецеденте: несколько лет назад некая Роза Тамизье из Авиньона разыгрывала подобную же комедию, притворяясь, что ей является Пресвятая Дева. Глава той епархии, наделенный более энтузиазмом, чем разумом, попался на крючок мошенницы, претендовавшей на святость, и оказался в ужасном тупике. В результате мошенничество раскрылось, был нанесен огромный урон авторитету Церкви, в провинции произошло заметное усиление атеизма, а в политике триумфальную победу всюду одержали злейшие враги Церкви. Вот почему следует соблюдать величайшую осторожность и постоянно молиться о просветлении умов и об отвращении подобной напасти.

Перамаль складывает письмо. Хотя в нем и содержится похвала ему лично, оно привело декана в скверное настроение. Этим важным господам легко рассуждать об осторожности и о такте. Они, как генералы, сидят в штабах, куда пули не долетают. Грубая жизнь доходит до них только в виде писанины. А наш брат должен собственной задницей сидеть в дерьме.

У Перамаля, знатока человеческих душ, есть известное подозрение, что к этой отвратительной глупости, творящейся в гроте, причастны некоторые богатые дамы. Этот «поджигатель на ниве милосердия» хорошо знает своих благочестивых овечек, опору Церкви, вроде мадам Бо или мадам Милле. Эти праздные дамочки рассматривают церковь как свой салон или клуб, где в волнах фимиама и блеске свечей они могут удовлетворять свои властные притязания, страсть к сплетням и жажду сенсаций. Когда требуется исполнить завет Господа о любви к ближнему и хоть немного облегчить безысходную физическую и духовную нужду народа Пиренеев, эти дамы хором вопят, как много денег они уже пожертвовали на праздник в честь святой Анны или на украшение алтаря. Зато они всегда готовы раскошелиться там, где речь идет о сверхъестественном, и даже могут сотворить в свою честь небольшое чудо. Декану уже доложили о странных отношениях между Бернадеттой и мадам Милле. Епископ прав, напоминая о случае с обманщицей Розой Тамизье…

Перамаль вновь обращает взгляд к особенно нежному сорту роз – «Ла Франс»: он опасается, что они не выдержали суровую зиму, и уже хочет сделать ножом надрез на стебле, чтобы проверить, зелен ли он внутри, как вдруг до него доносится глухой шум шагов. Этот шум приближается к садовым воротам. Декан вдруг понимает: это Бернадетта Субиру! И оказывается, бесстрашный декан не в силах подавить в себе волнение по поводу прихода этого бедного комичного ребенка. Его пальцы, словно пойманные за дурным делом, поспешно лезут в карман за молитвенником. Священник не должен быть застигнут с праздными глазами и пустыми руками. Перамаль злится на себя из-за того, что так поспешно вытащил молитвенник. Однако, по виду погруженный в чтение, он начинает прогуливаться по аллее, обсаженной акациями и ведущей к воротам.

Догадка принадлежала тете Бернарде, именно она решила, что в словах дамы «пойдите к священнослужителям» речь, без сомнения, идет о декане Перамале. Дама явно не могла иметь в виду обходительных священников Помьяна, Пена и Санпе, ведь они всего лишь простые капелланы, помощники Перамаля. Из-за лаконичной манеры выражаться слова дамы, к несчастью, оказываются слишком неопределенными и общими. Она, например, ни разу не назвала ни одного имени, ни своего, ни чужого. Обращаясь к Бернадетте, ни разу не сказала ей «Бернадетта», но прибегала лишь к вежливому и некатегоричному: «Я вас прошу» или «Мне бы хотелось». Может быть, даме просто трудно удержать в голове непривычные для нее имена здешних людей. Но этому противоречит тот факт, что дама безупречно владеет диалектом провинции Бигорр и говорит на нем так свободно, как редко удается чужестранцу или аристократу. Возможно, ей запрещено называть имена, так как называемые могли бы слишком возгордиться таким отличием.

Во всяком случае, Бернадетте было бы куда легче, если бы тетя Бернарда посчитала, что слово «священнослужитель» можно отнести к трем капелланам, а не обязательно к декану Перамалю. В облике декана Перамаля для нее воплотились все страхи ее детства. Бернадетта видела декана лишь изредка на улице и на церковной кафедре. Но когда она вместе с другими школьницами слушала его проповеди и он возвышал свой хриплый громовой голос до крика, девочку сотрясала дрожь. Даже сама его величественная фигура, изборожденное морщинами лицо, стремительная размашистая походка – все это внушало девочке почтительный страх. Одним словом, бравый Перамаль был слишком велик для маленькой Бернадетты. Он был для нее «черным человеком», которым пугают детей. И перед ним она должна сейчас предстать посланницей дамы. Сердце готово выпрыгнуть у нее из груди. Охотнее всего она бы повернула назад. Но энергичная Бернарда Кастеро, взяв дело в свои руки, не отступится. А она ведь и вправду взяла дело с дамой в свои руки, поверив Бернадетте больше, чем родная мать. Безжалостным тычком в спину она подталкивает племянницу вперед, так что Бернадетта, споткнувшись на выщербленном каменном пороге, влетает в сад.

Там в конце аллеи во всей своей мощи стоит великан Перамаль, читает молитвенник. К Бернадетте святой отец обращен спиной. «Ох, хоть бы он никогда не оборачивался!» – молит про себя девочка, в горле у нее першит, во рту пересохло. Маленькими шажками она продвигается вперед, навстречу опасности. Ей представляется, что она идет не по садовой дорожке, а пересекает ледяное течение Гава. Она стремится не производить ни малейшего шума. Ох уж эти деревянные башмаки! Лучше бы ей идти босиком. На некотором расстоянии от Перамаля она останавливается, сердце ее бешено колотится.

Священник резко поворачивается. Его глаза мечут молнии. Этого Бернадетта и ожидала. Он выпрямляется и становится еще выше, как будто и так не был достаточно высок для маленькой Бернадетты.

– Что тебе здесь нужно? Кто ты такая? – напускается он на девочку.

– Я Бернадетта Субиру, – заикаясь от страха, лепечет она.

– Ах, какая честь! – насмехается Перамаль. – Новая знаменитость пожаловала ко мне в гости… Ты всегда приводишь с собой свиту?

Бернадетта молча глядит себе под ноги. Священник между тем повышает голос:

– Если кто-нибудь из пришедших осмелится войти в мой сад, я позову жандармов. Ротозеям здесь не место!

Не оборачиваясь и не приглашая свою знаменитую гостью следовать за собой, Перамаль гигантскими шагами идет в дом. Бледная и потерянная Бернадетта поспешает за ним. Приемная декана – просторная холодная комната, хотя в камине пылает жаркое пламя. Полнокровному декану холод, видимо, нипочем. Его лицо побагровело от гнева, полные губы приоткрылись. Он возвышается над девочкой, как будто хочет раздавить ее.

– Значит, ты и есть та самая бессовестная девчонка, – бурчит он, – та лгунья, которая распространяет все эти занятные истории? Ведь так? – Поскольку Бернадетта не отвечает, его голос опять начинает сотрясать стены. – Говори! Раскрой же наконец рот! Чего ты от меня хочешь?

– Дама мне сказала… – начинает девочка, давясь слезами.

Священник сразу же обрывает ее:

– Что это значит? Какая дама?

– Дама из грота Массабьель…

– Мне она неизвестна.

– Та красивая дама, что всегда ко мне приходит…

– Эта дама из Лурда? Ты ее знаешь?

– Нет, дама не из Лурда. Я ее совсем не знаю.

– Ты спрашивала, как ее зовут?

– О да, я спрашивала даму, как ее зовут. Но она не ответила…

– Может быть, дама глухонемая?

– Нет, не глухонемая. Она со мной говорит.

– И о чем она с тобой говорит?

Бернадетта пользуется удобным поворотом разговора и быстро выпаливает:

– Сегодня дама сказала: «Пойдите, пожалуйста, к вашим священнослужителям и скажите им, что здесь надо построить часовню…»

Бернадетта облегченно вздыхает. Слава Всевышнему, слова произнесены. Поручение выполнено.

Перамаль придвигает стул и удобно усаживается перед запуганной девочкой, испепеляя ее своим горящим взором.

– Священнослужители? Что это значит? Твоя дама, как видно, закоренелая язычница. Священнослужители могут быть и у каннибалов. У нас, у католиков, есть духовенство, и каждое духовное лицо имеет свой сан…

– Но дама сказала «священнослужители», – настаивает Бернадетта, у которой чуть полегчало на душе, после того как она передала декану послание дамы.

– Ты обратилась не по адресу, – вновь мечет громы и молнии Перамаль. – Кстати, у тебя есть деньги на строительство часовни?

– О нет, у меня нет денег.

– Тогда передай своей даме, пусть она сначала раздобудет деньги для часовни. Сделаешь?

– Конечно, месье кюре, я передам, – быстро и вполне серьезно заявляет Бернадетта.

Перамаль недоверчиво смотрит на нее, удивляясь наивности этого создания.

– Что за вздор! – кричит он и вскакивает со стула. – Передай своей даме следующее: лурдский декан не привык получать задания от незнакомых дам, которые к тому же не называют своего имени. Далее, лурдский декан находит не очень-то приличным, что босые дамы лазают по скалам и посылают с поручениями несовершеннолетних. И под конец, лурдский декан покорнейше просит даму раз и навсегда оставить его в покое. Это все. Ты поняла?

– О да, я все передам, – с готовностью кивает Бернадетта, для которой важна лишь сама дама, а не отношения дамы с миром. Девочка едва ли не в полуобморочном состоянии от волнения и страха и совершенно не сознает, какой оскорбительный отказ получает Очаровательная от декана Перамаля. А тот в заключение указывает пальцем на большую метлу, которую забыла в углу его экономка.

– Видишь эту метлу, малышка? – снова грохочет он, доводя грозу до апогея. – Этой метлой я тебя собственноручно вымету из храма, если ты еще раз осмелишься мне докучать!

Но такие громы Бернадетте уже не по силам. Разрыдавшись, она пускается бежать.

У декана Перамаля сегодня выдался плохой день. При ближайшем рассмотрении оказалось, что шесть самых старых розовых кустов погибли. Поистине невосполнимая потеря! Сколько лет заботы и ухода требует жалкий черенок, прежде чем из него разовьется гибкий и пышный куст, который с апреля по ноябрь будет непрерывно выбрасывать бутоны и покрываться изумительными благоуханными цветами. Но не только эти шесть розовых кустов, годных теперь разве что на растопку, огорчают декана. Не меньше угнетает его собственное поведение в присутствии Бернадетты Субиру. Хорошо, пусть она маленькая лгунья или, вернее сказать, пассивный инструмент в руках Милле и других честолюбивых дам. Это еще не причина, чтобы лурдский декан изображал из себя перед этим слабым запуганным ребенком заправского людоеда или черта из театра марионеток. Когда малышка с рыданиями бросилась бежать, он бы охотно вернул ее, погладил бы по голове, подарил бы картинку с изображением святого, ведь Бернадетта принадлежит к беднейшим из бедных. О господи, мягкость, конечно, не лучший способ обращения с этим народом. Он знает, он усвоил это до самых глубин своей скрытной души.

Но есть и другие мысли, которые не дают ему покоя. После визита этой уличной девчонки его уверенность в собственной правоте несколько поколебалась. Благодаря посредничеству Бернадетты даме удалось угнездиться в его мозгу. Он невольно думает о многочисленных явлениях Девы в прошлые времена. Чем, например, Англез из Сагазана, эта гасконская пастушка, которую Царица Небесная много раз удостаивала своими посещениями, – чем она так уж отличается от Бернадетты Субиру? А Катерина Лабурде из Сен-Северена? А Мелани, девчушка из Ла-Салет, хуторка, затерянного высоко в Альпах в провинции Дофине? Церковь признала достоверность явлений в Ла-Салет и оценила их целительное воздействие на веру. И самое поразительное, что эти явления случились не так уже давно. Всего двадцать один или двадцать два года назад. Таким образом, имеется не только прецедент Розы Тамизье, но и вызывающий куда большее беспокойство прецедент Мелани из Ла-Салет? Епископ требует соблюдать величайшую осторожность. Мари Доминик Перамаль решает дополнить завтрашнюю утреннюю мессу особой молитвой: «О раскрытии истины в гроте Массабьель», а в душе он злится на маленькую колдунью, которая действует такими бесхитростными методами и несколькими словами сумела заставить его, несгибаемого, отойти от первоначально твердых позиций.

Между тем Бернадетта чувствует себя намного хуже, чем декан Перамаль. Едва она, все еще всхлипывая, успела в сопровождении тети Бернарды и тети Люсиль отойти на сто шагов, как в ужасе поняла, что допустила чудовищную ошибку. Ведь она передала не все послание дамы, она позабыла о его второй части: «Пусть сюда приходят процессиями».

«Семейный оракул», Бернарда Кастеро, придерживается мнения, что передавать эту вторую часть не так уж обязательно, поскольку господин декан с насмешками и бранью отклонил необходимую предпосылку этих процессий, то есть строительство часовни. Но Бернадетта не так резонерски умна, как ее тетя. Столь скупая на слова дама знает, чего хочет. Она требует процессий. Поэтому желание дамы следует незамедлительно передать, чтобы можно было предстать перед ней завтра утром с чистым сердцем. Образ действий дамы трудно предугадать. Если она почувствует разочарование из-за оплошности Бернадетты, может произойти несчастье, дама исчезнет на несколько дней или, страшно даже подумать, навсегда.

Вновь пойти к декану, да еще через несколько часов после того, как ее выгнали, для Бернадетты не легче, чем пойти на казнь. Великан, без сомнения, впадет в ярость и, как обещал, изгонит ее из храма метлой. А может, еще и хорошенько отлупит ее той же метлой. Но что она может поделать, ей остается только сжать зубы и приготовиться к худшему. Бернадетта молит добродушную тетю Люсиль смело войти в сад и на некотором расстоянии переждать грозу. Поход на казнь решено совершить часа в четыре, ближе к вечеру, ибо к этому часу, как они рассчитывают, декан устанет и потеряет охоту впадать в ярость.

В выбранный ими час Перамаль снова стоит перед своими розовыми кустами и угрюмо разглядывает, какой урон им нанесла зима. На этот раз Бернадетта застает его врасплох; она появляется перед ним – сплошной комочек страха – и с видом жертвенного агнца пытливо глядит на него своими темными глазами. Тетя Люсиль, переступив через порог и сделав несколько шагов, дальше идти не решилась.

– Должен сказать, ты обладаешь недюжинной храбростью, малышка, – грохочет знакомый хриплый голос.

– Месье кюре, мне необходимо вас побеспокоить, – говорит Бернадетта, дрожа от страха. – Это моя вина. Я кое-что позабыла…

Декан в кожаных рукавицах, а в руках он держит большой садовый нож, отчего кажется девочке еще страшнее. Словно гонимая фуриями, она выпаливает вторую часть своего послания:

– Дама сказала: пусть сюда приходят процессиями.

– Процессиями? – Перамаль не может удержаться от громкого смеха. – Это лучшее из того, что ты мне сказала! Процессиями? Значит, даме нужны еще и процессии? Но ты же приводишь их ежедневно. Мы дадим тебе смоляной факел, и ты будешь собирать и водить свои процессии, когда и куда захочешь. Зачем тебе священнослужители, жалкая жрица? Как я слышал, ты сама себе епископ и папа, и ты устраиваешь перед Массабьелем такие дикие церемонии, что люди смеются и плачут! – Вопреки своим добрым намерениям Перамаль снова поддается гневу. Затем вновь переходит к насмешкам. – Дама, возможно, хочет увидеть свои процессии уже завтра?

Бернадетта кивает с величайшим простодушием:

– Думаю, да. – Сделав несколько книксенов, она начинает осторожно отходить к воротам. – Еще раз прошу прощения, – лепечет она. – Теперь я передала все…

– Эй, постой! – окликает ее декан. – Здесь я решаю, когда тебе уходить! Ты еще помнишь, что нужно передать от меня даме?

– Да, помню…

– Это не всё. Есть еще одно поручение, – глухо говорит Перамаль, глядя на закутанные соломой кусты роз. – Дама действительно ни разу не намекнула, кто она такая?

– Нет, ни разу не намекнула.

– Но если она та, за кого ее принимают люди, она должна разбираться в розах, не так ли?

Бернадетта тупо смотрит на Перамаля, не понимая, к чему он клонит. А Перамаль, то ли с мрачной серьезностью, то ли с мрачной насмешкой, вдруг задает вопрос о месте, где появляется дама:

– Мне рассказывали, что в гроте на скале растет куст дикой розы. Это правда?

– Да, правда, – заверяет Бернадетта, обрадованная, что опасность грозы, кажется, миновала, – Прямо под нишей, где всегда стоит дама, тянется длинный побег дикой розы…

– Все сходится, – кивает декан, явно обрадованный этим сообщением. – Навостри свои ушки, девочка, ты должна передать даме следующее: «Милая дама, лурдский декан настоятельно просит вас совершить небольшое чудо: сделать так, чтобы куст дикой розы расцвел сейчас, в конце зимы. Вам, должно быть, совсем нетрудно исполнить это скромное желание декана»… Ты поняла, девочка?

– О да, я все поняла.

– Тогда повтори то, что я сказал.

И Бернадетта с облегчением и без единого пропуска повторяет поручение Перамаля к даме.

Глава девятнадцатая

Вместо чуда – позор

Весь город говорит о просьбе декана к даме. Мари Доминик Перамаль оказался достойным своего высокого поста и показал пример, как следует вести себя в трудных ситуациях. Вольнодумцы и антиклерикалы видят в его просьбе лишь смачную шутку, они смеются и в то же время смущены, потому что теперь не так-то легко утверждать, что Церковь покровительствует видениям в Массабьеле, если даже не сама их сотворила. С другой стороны, известие об этом вызове приводит в волнение широкий круг верующих. В самом деле, если дама из Массабьеля – Пресвятая Дева, то она сама есть Небесная Роза и Царица Роз, недаром молитвы, которые читают по четкам, составляют «розарий». Упустит ли дама случай совершить это скромное «чудо розы», тем более что на пороге уже март и все почти в пределах возможного. Ведь требуется не так уж много, чтобы Небеса смогли оказать хоть небольшую поддержку своим приверженцам и укрепили их шаткое положение в безбожном мире. Да, лурдский декан – большой хитрец, это следует признать.

Хозяин кафе Дюран встречает своих гостей веселым подмигиванием.

– Держу пари, – говорит он, – скоро мы с вами станем очевидцами славненького чуда. Почему бы и нет, господа, погода прекрасная, солнышко пригревает, особенно в полдень, а через четыре дня – март. Все, что еще требуется, обеспечат некоторые дамы. Например, поставят под нишу таз с горячими углями или запрячут в куст пару грелок! Казенав делает все это в своей оранжерее и получает к Рождеству прекрасные фиалки и гладиолусы. Держу любое пари!

Этими словами добрый дух кафе «Прогресс» призывает к осторожности.

Но другим чудом является всеобщий вопль, всеобщее моление о чуде, которое звучит во всех областях Пиренеев, когда их с быстротой молнии облетает весть о разговоре декана с Бернадеттой. Об этом становится известно в самых отдаленных горных деревушках. Все эти крестьяне с натруженными руками, пастухи, батраки, дорожные рабочие, лесорубы, горняки словно вдруг пробудились от спячки и пришли к ужасному осознанию кратковременности человеческой жизни и своей отверженности на этой земле. На короткое время они перестали равнодушно принимать проклятие Господа, осудившего их на страдания и муки. Подобно потерпевшим кораблекрушение, они возжаждали узреть в бесконечном тумане земной жизни знамение Небес, которое сулит им спасение: случится чудо, дикая роза зацветет в конце февраля.

Меньше всего беспокоится о чуде сама Бернадетта. Уже на следующее утро, едва придя к гроту, девочка поспешно выпаливает даме все, что велел ей передать декан. На этот раз ей не дано погрузиться в состояние экстаза и только созерцать, только слушать. Мирская суета тревожно вторгается в ее общение с дамой. Она бубнит слова декана глухо, без остановок, потому что многие из них она едва осмеливается произнести, настолько грубыми, высокомерными и властными кажутся ей требования Перамаля. Разве можно таким образом обходиться с дамой? «Лурдский декан сказал, чтобы вы сами раздобыли деньги для вашей часовни». «Лурдский декан сказал, что он не принимает заданий от незнакомых дам». «Лурдский декан желает, чтобы вы впредь оставили его в покое». «Лурдский декан настоятельно просит вас сделать так, чтобы куст дикой розы под вашими ногами расцвел». Дама спокойно выслушивает все эти грубости. Ее лицо ни на миг не омрачается, не бледнеет, как бывало прежде, когда происходило или говорилось нечто неподобающее. Время от времени торопливое сообщение Бернадетты вызывает на ее лице беглую рассеянную улыбку. Только быстрый взгляд на куст розы доказывает, что она приняла к сведению требование Перамаля. Дама сегодня рассеянна. Она не наклоняется к своей избраннице. Ее кристально ясные глаза страдальчески устремлены вдаль. Кажется, словно перед дамой, о которой говорят, что она всего лишь видение, проносятся ее собственные видения, исполненные ужаса и муки, ибо ее уста непрерывно произносят одно только слово: «Искупление». Дама испытывает сейчас сильное отвращение, догадывается Бернадетта и пытается с помощью искупления, как она его понимает, облегчить Обожаемой пребывание в этом отвратительном мире. Бернадетта непрерывно целует землю, до крови стирает себе коленки, ползая по камням. Она не успокаивается, пока ее ладони не покрываются ранами. Она хочет собственным примером побудить толпу к такому же искуплению, в надежде, что это облегчит муки дамы. Но она достигает немногого, так как только единицы понимают ее намерения, да и вообще люди пришли сюда смотреть на чудо, а не причинять себе ради дамы всякие неудобства. Несмотря на хорошую погоду, дама явно мерзнет. Розы на ее ножках постепенно теряют блеск. Уже через двадцать минут она исчезает. Люди рассказывают, что сегодня лицо Бернадетты не претерпело никаких изменений.

Верующие заранее определили четверг двадцать пятого февраля как день совершения «чуда розы». Начиная с одиннадцатого февраля, когда дама впервые предстала перед Бернадеттой, это третий по счету четверг. Волнение жаждущих чуда, которые так смело предсказывают поведение дамы, вполне понятно. Не только крестьянки долины Батсюгер, но и мадам Милле, тетя Бернарда, Бугугорты, тетушка Николо, Сажу и многие другие убеждены, что нечто великое произойдет сегодня или никогда.

Между мэром и прокурором с одной стороны и комиссаром полиции с другой дело доходит до бурных объяснений. Каждый перекладывает на другого ответственность за неприятное положение, в котором оказались власти. Прежде всего пришла в неистовство вся парижская пресса. Политический инстинкт Дютура его не обманул. Крупные газеты используют эту огорчительную, но, в сущности, безобидную историю, чтобы лицемерно, из-за угла, атаковать абсолютистский режим императора, который сам обязан своим приходом к власти путчу. «Подобно сверкающей молнии, – пишет „Журналь де деба“, – эти печальные события в Лурде высветили всю материальную и духовную отсталость, в которой вынуждено прозябать население наших южных провинций. Что сделано больше чем за десятилетие для того, чтобы одаренный пиренейский народ смог приблизиться к современности? Ничего, меньше чем ничего! И так поступают намеренно, руководствуясь холодным расчетом. Народ, чье школьное образование отдано в руки монахов и монахинь, никогда не достигнет вершин свободомыслия, что означало бы конец любой тирании. Возбуждение религиозного фанатизма – вернейший способ отвратить человечество от его высочайших целей, то есть от организации разумной жизни на земле. Министру культуры и просвещения месье Руллану следовало бы принять эти строки близко к сердцу».

Месье Руллан принимает эти строки так близко к сердцу, что в ужасе молит премьера своего кабинета: «Помогите мне избавиться от этих сумасшедших видений!» При этом он, конечно, допускает серьезную ошибку, не подсказывая, как это сделать. Премьер-министр обращается в Министерство внутренних дел и к министру юстиции Деланглю. Министерство внутренних дел сочиняет язвительные запросы, которые ложатся на стол барона Масси, префекта в Тарбе. Министр Делангль, в свою очередь, отдает приказ главному имперскому прокурору в По немедленно разобраться и навести порядок. Рассерженный префект посылает все более строгие запросы супрефекту Дюбоэ в Аржелес и комиссару полиции в Лурд. Одновременно главный имперский прокурор Фальконе требует от имперского прокурора Дютура отчета о том, как идет расследование и кто привлечен к ответственности. Одним словом, служебные запросы и служебные ответы ползут вверх и вниз по бюрократической лестнице, подобной лестнице Иакова, соединяющей Землю и Небо, а до решений, не говоря уж о принятии мер, дело не доходит. И поскольку даже высшая инстанция, Министерство по делам культов, не осмеливается перейти к решительным действиям, низшие власти чувствуют себя все менее уверенно. Ведь против видений с того света, посещающих этот свет, трудно применить какой-то параграф. Желая сохранить лицо, власти сходятся на том, что будут продолжать осуществлять «строгий надзор» за семейством Субиру, за девочкой Бернадеттой и фиксировать все связанные с означенной девочкой чрезвычайные происшествия. Но так как в общественной, равно как и в государственной, жизни всегда страдает крайний, все беды обрушиваются на невинную голову мелкого полицейского чиновника Жакоме. Бедняга видит, что из-за упрямства дамы ему грозит увольнение со службы. Если все так и будет продолжаться, его отправят на нищенскую пенсию. Жакоме переживает тяжелые дни. Он крайне обозлен и одновременно напуган. Спасти его может только величайшая решительность, которой нет у его начальства. В этот четверг он намерен показать пример. Для этой цели он решает использовать не только все местные полицейские силы, то есть семерых жандармов и Калле, но запрашивает еще и подкрепление из Аржелеса. Тамошняя бригада посылает трех жандармов. Поэтому уже в шесть утра перед гротом Массабьель выстраивается внушительный отряд из одиннадцати вооруженных людей, готовых призвать к порядку даму, Бернадетту и всех ее почитателей.

Жакоме, однако, не предусмотрел, что в этот день, день предполагаемого чуда, здесь соберется примерно пять тысяч человек. Они идут к гроту по всем проселочным дорогам, пересекают гору, проходят общинный лес Сайе и остров Шале. Жакоме приказывает жандармам установить кордон и перекрыть доступ к гроту. Через кордон пропускают только Бернадетту и ее ближайшее окружение, а также доктора Дозу, брата и сестру Эстрад и некоторых других именитых людей Лурда. Мельнику Антуану Николо, постоянному посетителю Массабьеля, начавшему ходить сюда одним из первых, Жакоме грубо преграждает путь. В ответ на это Антуан становится на колени перед бригадиром д’Англа и упрямо запевает одну из песен в честь Марии. Большая часть толпы тут же следует его примеру. Комиссар полиции своими распоряжениями не только не ущемил интересы дамы, но даже оказал ей услугу. Портал грота сравним по размерам с театральной сценой. Сегодня толпа вынужденно не рвется вперед, а располагается перед сценой широким полукругом, причем передние ряды опускаются на колени, а задние стоят, так что всем всё видно гораздо лучше, чем обычно. Жакоме невольно установил перед ненавистной ему сценой строгий порядок.

Сегодня Бернадетта опять видит перед собой совершенно новую даму. (О, никогда ее трепетная любовь не познает Возлюбленную до конца!) Сегодня дама определенно явилась не для того, чтобы осчастливить свою избранницу. Поэтому Бернадетта опять не впадает в состояние экстаза, которое дает толпе возможность узреть Незримое. При этом дама никогда еще не была такой торжественной, как в этот четверг. Вернее сказать, она впервые кажется торжественной. Ее неотразимое очарование получает сегодня оттенок строгости и решительности. Даже ее улыбки и приветственные кивки, эти сердечные знаки, отмечающие каждую новую встречу, кажутся сегодня более скупыми, официальными и в то же время едва заметными, лишь намеками на улыбку или приветствие. Складки ее платья сегодня неподвижнее, чем всегда, края накидки не трепещут от ветра, а локоны, прежде всегда выбивавшиеся на лоб, тщательно спрятаны.

Бернадетта сразу чувствует, что сегодня ей придется делать нечто иное, чем обычно. Многие ночи подряд она уже прикидывала, как в случае нужды подобраться к нише. У скалы валяется много каменных глыб, по которым можно легко подняться, по крайней мере до побега дикой розы, растрепанной бородкой окаймляющего нишу снизу. Дама осеняет себя первым крестом, Бернадетта в точности его повторяет. Затем дама указательным пальцем манит к себе Бернадетту. И вот уже Бернадетта наяву карабкается по камням, без труда забирается все выше и наконец оказывается на уровне куста. Без ясно выраженного желания дамы она никогда не осмелилась бы так приблизиться. Ведь ее макушка всего в нескольких сантиметрах от бескровных ножек дамы, на которых пылают золотые розы. В приступе страстной преданности, выражающей и нетерпеливую готовность к искуплению, Бернадетта погружает лицо в колючий куст и пылко его целует. К счастью, щеки ее не очень исцарапались, на них выступают лишь две или три капельки крови. Гул тысячеголосой толпы за ее спиной становится громче. Уже стремительная грация, с какой девочка в линялом капюле вскарабкалась по камням и подобралась к нише, вызывает восхищение. Что же касается бесстрашного соприкосновения с кустом дикой розы, то здесь уже содержится указание на чудо, которое произойдет, как ожидают зрители, в течение ближайших минут. Волнение толпы опережает события. Особо впечатлительные уже видят, как куст, политый кровью маленькой ясновидицы, окрашивается в ярко-алый цвет от множества лопающихся на нем бутонов. Это величайший до сей поры миг в «диких церемониях» Бернадетты, как назвал их Перамаль.

Но дама, похоже, не обращает особого внимания на ее импровизацию. У нее другие планы. Четко и ясно произнося каждый слог – таким тоном отдают важные распоряжения детям, – дама говорит на чисто пиренейском диалекте, который звучит в ее устах необычно благородно:

– Annat héoué en a houn b’y-laoua!

Эти слова означают:

– Подойдите к источнику, напейтесь и омойте лицо и руки!

Бернадетта в один миг оказывается внизу, не отрывая глаз от дамы. «Источник? – думает она. – Где здесь источник?» Сначала она в растерянности замирает. Затем ей приходит на ум, что дама, возможно, не вполне освоила диалект и путает понятия «источник» и «ручей». Бернадетта быстро опускается на колени и начинает ползти – в этом ползанье она уже достигла немалого совершенства – по направлению к ручью Сави. Одолев некоторое расстояние, она вновь поворачивается к нише. Дама качает головой и проявляет явное недовольство. «Ага, – думает девочка, – она хочет, чтобы я пила воду не из Сави, а из Гава». Бернадетта быстро меняет направление и начинает ползти к реке, берег которой примерно в тридцати шагах. Но голос дамы зовет ее назад:

– Пожалуйста, не к Гаву!

В этих четырех словах, в их предостерегающей интонации звучит даже известное осуждение Гава, который не пригоден для целей дамы. Хотя строптивый горный поток, бурно проносящийся мимо, и заключает в себе, по мнению Кларана, вечное «Ave», воды его порой становятся, очевидно, местом сосредоточения враждебных сил. «Куда же теперь?» – недоумевает Бернадетта и, открыв рот, глядит в нишу. Дама еще раз повторяет ей фразу об источнике и, как бы для того, чтобы помочь, добавляет:

– Annat minguia aquero hierbo que troubéret aquiou!

Это означает:

– Идите в грот и ешьте растения, которые вы там найдете!

Бернадетта долго осматривается в гроте, прежде чем обнаруживает в углу, в самой глубине, местечко, где нет песка и гальки, зато есть немного травы и несколько жалких растений, в том числе скромный цветочек, называемый в народе камнеломка, за то упорство, с каким он пробивается сквозь камни к свету. Бернадетта быстро ползет туда. Она начинает со второй части приказа: сорвав несколько травинок и стебельков растений, она запихивает их в рот и с трудом проглатывает. При этом в ней оживает одно детское воспоминание. Однажды родители навестили ее в Бартресе. Она как раз вывела овечек на лужайку, и отец, тогда еще бравый самоуверенный мельник, прилег возле нее на траву. У некоторых овечек были на спине зеленоватые пятна. «Взгляни, Бернадетта, – в шутку сказал тогда Субиру с нарочито кислой миной, – взгляни на этих бедных тварей. Они так налопались этой отвратительной травы, что она уже лезет у них сквозь шкуру». Бернадетте, которая не понимает шуток и верит всему, что ей говорят, становится жалко своих овечек, и она заливается слезами. Сейчас ей вспоминаются эти зеленоватые овечьи спины и собственные слезы, потому что, по желанию дамы, ей самой приходится глотать эту отвратительную траву.

Но ей предстоит нечто еще худшее, так как она должна выполнить и первую, самую важную часть приказа: «Пойдите к источнику, напейтесь и омойте лицо и руки». Раз дама говорит об источнике, значит где-то должен быть источник, это Бернадетте ясно. Если источника не видно, значит он течет под землей. Девочка внимательно вглядывается в клочок земли, с которого она только что рвала и ела горькую траву. Затем она начинает обеими руками копать и выбрасывать землю, как крот. В глубине грота прислонены к стене лопаты и заступы дорожных рабочих. Но Бернадетте в голову не приходит взять одну из лопат и облегчить себе работу. С яростным усердием она продолжает руками раскапывать землю, все время страшась, что дама потеряет терпение, глядя, как медленно она продвигается к цели. Даже сейчас, выполняя непонятное ей задание, пытаясь найти источник, которого нет, она ни на секунду не задумывается о намерениях дамы. Насколько чутко она пытается проникнуть в отношения, связывающие ее одинокое «я» с одиноким «ты» дамы, настолько же мало ее волнуют сокровенные цели дамы. Девочка повинуется слепо и бездумно, поскольку любовь ее безгранична. И в этом она типичная женщина, которой, в сущности, безразличны планы любимого, лишь бы они давали ей возможность снова и снова доказывать свою преданность.

Когда размеры вырытой ямки чуть превосходят объем миски для молока, девочка натыкается на влажную почву. Следующие комья земли она вытаскивает гораздо легче. Она переводит дыхание и делает небольшой перерыв, так как работа ее утомила. На дне ямки образуется маленькая грязная лужица, воды в ней не наберется и на полрюмки. Но этой влаги хватит, чтобы смочить губы и увлажнить лоб и щеки. Без сомнения, дама, приказывая Бернадетте «напиться и омыть лицо и руки», как раз и имела в виду подобное, чисто символическое действие. Но даме, конечно, легче иметь дело с символами, чем девочке Бернадетте Субиру. В том возвышенном мире, откуда она пришла, к символам, очевидно, вполне привыкли. Но в мире Субиру всё понимают практически и буквально. Девочка сочла бы выполнение приказа чистейшим обманом, если бы не сумела взаправду напиться и омыть лицо и руки.

Поэтому она еще немного углубляет ямку, в результате чего лужица воды, вероятно просочившаяся в почву во время последнего наводнения, исчезает, смешавшись с грязью. Что остается Бернадетте – только взять в руки влажный комок грязи и размазать его по всему лицу, а другой комок запихнуть в рот и постараться проглотить. Последнее удается ей только после многих безуспешных попыток, отчего с чудовищно измазанного лица девочки не сходит гримаса отвращения и одновременно страшного напряжения воли. Но едва отвратительный комок после многих глотательных движений удается протолкнуть в пищевод, как против этой пищи мертвых начинает бунтовать пустой желудок. Приступ рвоты сотрясает Бернадетту. Ее рвет на глазах пяти тысяч зрителей, жаждавших увидеть чудо. Рвет долго, снова и снова, пока весь комок земли не извергается наружу.

Мать, тетя Бернарда и тетя Люсиль бросаются к Бернадетте. Кто-то приносит бутылку воды из мельничного ручья. Девочке оттирают лицо и руки, застирывают платье. Всем за нее стыдно. Только сама Бернадетта, смертельно измученная, положившая голову на колени матери, не ощущает стыда, у нее нет для этого сил. Она даже не замечает, что дама ее покинула.

Но что видят люди, которым неведом приказ дамы, которые понятия не имеют, что Бернадетте велено «напиться, омыть лицо и руки, есть траву»? Сначала они видят, как Бернадетта, не убоявшись шипов, окунает лицо в колючий куст. Этот аскетический жест очаровывает толпу. Все воспринимают его как преддверие чуда. Но затем происходит беспрецедентная перемена тональности. Бернадетта растерянно ползет на коленках прямо к толпе, хотя до сих пор она, подобно священнику во время богослужения, большей частью была обращена к людям спиной и только изредка оборачивалась, как тот же священник, чтобы возвестить слово Невидимой. А теперь она явно не знает, куда ползти. То направляется туда, то сюда, причем ее взгляды, обращенные к нише, полны сомнения и нерешительности. Ее лицо не преобразилось, это обычное лицо девочки Субиру. После чего она бродит по гроту, находит в углу траву, срывает ее и ест, начинает ногтями рыть землю, мажет себе лоб и щеки грязью и, в довершение всего, проглатывает комок земли, который затем с невероятной мукой извергает. К ней подбегают мать и тетки, чтобы мокрыми тряпками кое-как оттереть замарашку и привести в человеческий вид.

Вот и всё, что видят и понимают люди. Их глазам представляется не что иное, как картина отталкивающего душевного расстройства, подобную которой нечасто можно наблюдать и в сумасшедшем доме. И это чудо сегодняшнего четверга? Не только восторг или ярость огромной толпы, но и ее разочарование подобно буйству стихии. Если до того мгновения, как к измученной девочке подбежали мать и тетки, стояла мертвая тишина, то теперь толпа разражается долгим, мучительным, не приносящим облегчения смехом. Толпа смеется не столько над Бернадеттой, сколько над собой, над собственными легковерием и глупостью. Тысячи людей, поддавшись непонятному дурману, надеялись, что здесь, в Лурде, произойдет нечто, что придаст смысл их бессмысленному существованию, докажет их недоказуемую веру. Теперь их снова окружают будни, гнусная повседневность; «чудо розы» не прорвало пелену реальности. Бернадетта – всего лишь несчастная безумица, а дама – «блуждающий огонек», порождение ее больного мозга. Декан и комиссар полиции, напротив, трезвые и умные головы, на них можно положиться.

– Явно спятила! – говорят теперь наиболее рьяные защитники Бернадетты. – Кто бы мог подумать?

Жакоме дождался своего часа. Теперь или никогда он должен пресечь это безобразие в корне, затоптать его, как тлеющий костерок. Чего не смогли добиться министерства, префектура, супрефектура, имперская прокуратура и мэр, сумеет сделать он один, простой полицейский комиссар. Его будет хвалить начальство, его узнает вся просвещенная Франция, он снимет тяжкий груз с духовенства, а в газетах, которые выписывает месье Дюран, прочтет о себе: «Простой комиссар полиции отрубает голову гидре суеверия!» Жакоме в сопровождении своего вооруженного отряда находит некое возвышение, использует его как ораторскую трибуну, и вот уже его пронзительный, натренированный на допросах голос оглашает окрестность:

– Эх вы, люди! Не смогли раскумекать, что вас дурачат и водят за нос? Несколько мошенников, которых мы еще обнаружим, смеются над вами и производят смятение в умах. Наконец-то вы своими глазами увидели, что малышка Субиру – несчастная помешанная, которую в ближайшие дни поместят в закрытое заведение. А с Пресвятой Девой, земляки, все было надувательство и подлый обман. Что ей, делать больше нечего, Пресвятой Деве, как отрывать вас всех от работы в обычный четверг, да еще в конце февраля, когда дел полным-полно? Пресвятая Дева желает вам добра и не хочет, чтобы вы теряли время и терпели убытки. Она вполне довольна, когда вы исправно молитесь по четкам. Так же думает и духовенство. Пресвятая Дева не хочет, чтобы у полиции были лишние затруднения и расходы. Взгляните-ка на этих жандармов! Из-за ваших дурацких выдумок нам пришлось затребовать еще троих из Аржелеса. У жандармов и так служба тяжелая, день и ночь на посту, а вы еще добавляете им трудности. Те деньги, которые мы пустили на ветер из-за вас, можно было бы потратить с большим толком. Поэтому образумьтесь наконец, добрые люди! Подумайте: возможно ли чудо в будний день? Да разве такое бывает? Чуда и в воскресенье-то не дождешься! Господь Бог не терпит непорядка в природе, как его величество император не терпит непорядка в государстве. Надеюсь, вы меня поняли, и завтра в нашей местности опять воцарятся спокойствие и порядок…

После этой яркой, сдобренной народным юмором речи присмиревшая и растерянная толпа начинает расходиться. Большинство и так знало, что все это обман и безумие. Некоторые угрюмо молчат, так как им трудно примириться с разочарованием и позором. Между гротом и ручьем сидит на раскладном стульчике тучная мадам Милле – последнее время она всегда носит его с собой. Ее окружили мадам Бо, мадемуазель Эстрад, портниха Пере и еще одна дама, принадлежащая к высшему обществу Лурда. Последнюю зовут Эльфрида Лакрамп, она племянница доктора, пользующегося авторитетом в этом кругу. Милле не сдерживает слез.

– У меня на душе так тяжко, будто я потеряла любимое дитя… – всхлипывает она.

– Моей вины тут нет, дорогая мадам Милле… Я всегда советовала вам не доверять девчонке, – внушает ей кривобокая Пере. А мадам Лакрамп обращает свой блеклый взор к Небесам.

– Вы не должны были уговаривать меня пойти с вами, дорогая мадам Милле, – вздыхает она. – Вы же знаете, как хрупка моя вера. Из-за этой аферы она, к сожалению, пошатнулась.

Доктор Дозу и налоговый инспектор Эстрад вместе возвращаются в город. Они не разговаривают. Только у лесопилки Эстрад произносит:

– Удивительно, что даже люди нашего круга так поддаются массовому гипнозу…

Глава двадцатая

Зарница

Поведение Бернадетты после этого позора многим вновь представляется загадочным. Когда в прошлый понедельник дама не появилась, она готова была умереть от отчаяния, хотя ее неудача в тот день не отвратила от нее сердца приверженцев. Но сегодня, после такого провала, после того как ее вырвало в присутствии стольких свидетелей ее возвышения, она совершенно спокойна, невозмутима и даже – надо признать – полна какой-то радостной уверенности.

Люди не понимают Бернадетту, потому что все они, стоящие высоко или низко, одинаково привыкли измерять свою жизнь успехом. Девочка Субиру, благодаря невероятному соединению сказки с давно подавленными, оттесненными в глубину чаяниями простого люда, стала средоточием жизни города и округа, предметом разговоров и споров во всех, без исключения, домах. Она стала «звездой», как становится «звездой» всякий властитель, завоеватель, герой, первооткрыватель, художник, попавший под лучи прожекторов успеха. Успех автоматически делает человека актером, разыгрывающим собственную жизненную роль, что и соответствует профессиональному термину «звезда». Кто не потеряет своей неосознанной естественности, когда на него устремлены сотни тысяч глаз?

Так вот, Бернадетта естественности не теряет. Ее невинность во всем, что касается успеха, настолько непостижимо велика, что сохранение естественности даже не является особой заслугой. Если люди ее не понимают, то и Бернадетта не понимает людей. Зачем надо было всем этим тысячам подсматривать за ее встречами с дамой? Что это им дает? Если бы никто не приходил, было бы гораздо лучше! Тогда, может быть, декан, прокурор и комиссар полиции оставили бы ее в покое. Вся эта навязчивая свита приносит ей одну досаду и муку. Важна любовь! Важна Единственная, Бесконечно Любимая! И никто больше. В глубине души у Бернадетты нет ни малейшей потребности убеждать кого-то, что дама действительно существует, а не является плодом ее фантазии. Лишь по принуждению, а не по доброй воле ей приходится спорить на эту тему. Что же ей делать, если священник и чиновник устраивают ей перекрестный допрос? Люди все время говорят о Пресвятой Деве. Но кто бы ни была дама, для Бернадетты она просто дама, и в этом слове для нее в тысячу раз больше личного и значительного, чем в самом святом имени. Бернадетта хорошо понимает, что причиной всеобщего смятения явились далеко идущие тайные планы дамы, ее послания и приказы. Если бы Дарующая Счастье пеклась лишь о ней, Бернадетте, ей было бы куда легче. Но Бернадетта, испытавшая такую бездну блаженства в часы экстаза, достаточно скромна, чтобы не роптать на побочные цели дамы, хотя сегодня из-за источника действительно попала в дурацкое положение. Но делать нечего. Приказы дамы должны исполняться в точности, что бы люди ни говорили.

Кашо весь день полон посетителей. Не успеет тяжелая входная дверь захлопнуться за одним, ее тут же открывает следующий. Люди сидят на кроватях, на столе, даже на полу, который госпожа Субиру ежедневно моет. Но здесь не царит, как прежде, восторженное настроение, здесь уже не курят фимиам супругам Субиру вопросами: «Как вы должны быть счастливы, мадам, имея такого ребенка!» или «Кто мог предположить, что в кашо родится такой ангел?» Сегодня взгляды посетителей полны грустного укора, будто в кашо родился не ангел, а возмутительный урод и семья не может не чувствовать за собой вины. Плохой знак, что тетя Бернарда вместе с послушной тетей Люсиль распрощалась так рано. Тетушка Сажу грустно качает головой:

– Нет, этого не должно было случиться… Только не это!

Кума Пигюно, напротив, отводит Луизу Субиру в сторонку:

– Знаешь, моя милая, что сказала мадам Лакрамп? А у нее большой опыт, ведь ее собственная слабоумная дочь в сумасшедшем доме. Она сказала: «Это состояние продлится еще месяца два, затем появится дрожание глазного яблока, наступит прогрессирующий паралич, откажет речь. Да-да, моя милая, это огромное несчастье, но вы должны заранее похлопотать о месте в сумасшедшем доме в Тарбе. Нужно перенести это стойко, да-да, уж я-то знаю…»

– Praoubo de jou! – несколько раз восклицает Луиза голосом, полным рыданий. Между тем в кашо появляется портниха Пере и перед всей публикой берет в оборот Бернадетту.

– У бедной мадам Милле, – сообщает она, – такая чудовищная мигрень, какой не было уже полгода. Она велела позвать сразу двух врачей: доктора Перю и доктора Дозу… Дитя мое, как можно было так неприлично себя вести? Лопать траву, лопать грязь, да еще и допустить, чтобы тебя вырвало?

Бернадетта как ни в чем не бывало объясняет:

– Но дама потребовала, чтобы я пошла к источнику, напилась воды, омыла лицо и руки. А там не было источника. Тогда я стала копать и нашла немного воды. Но воду можно было проглотить только вместе с землей…

Портниха дергается, словно укушенная гадюкой:

– Так ты утверждаешь, что это Святая Дева превратила тебя в скотину! Нет, вы только послушайте! Эта ненормальная хочет нас уверить, что Богоматерь вела себя как дьяволица и велела ей жрать землю и траву! Это уже слишком! О таком святотатстве следовало бы сообщить господину кюре…

– Вы говорите неправду, мадемуазель, – совершенно спокойно объясняет Бернадетта и повторяет, наверное, в сотый раз: – Я не знаю, кто эта дама.

– Зато я знаю, что ты хитра не по годам, – парирует Пере, подмигнув присутствующим.

Пигюно бросает сокрушенный взгляд на Луизу:

– Хитра? Это бедная больная девчушка хитра?..

Бернадетта деловым тоном продолжает защищать даму:

– К тому же она не говорила мне, что я должна есть землю, она только сказала, что надо напиться из источника…

Дядюшка Сажу закуривает трубку, чего, из уважения к обитателям этого жилища, давно уже здесь не делал. Откашлявшись, он заключает хриплым голосом каменотеса:

– Но поскольку источника нет, значит дама солгала!

– В самом деле, солгала, – вторят ему другие голоса.

Глаза Бернадетты загораются гневом.

– Дама не лжет!

У сапожника Барренга, которого скандал у грота очень взволновал, трясутся не только руки, но и голова.

– В горах источники текут всегда сверху вниз, а не снизу вверх, – уверяет он. – Это вам скажет любой ребенок. Внизу только грунтовые воды…

Своими ответами Бернадетта все же достигает того, что ее нелепое поведение этим утром уже не кажется присутствующим таким абсурдным. Как всегда, побеждает непосредственность, с какой девочка изображает даму как человеческое существо, странные желания и приказы которого надо выполнять беспрекословно, даже если они неудобны и неприятны. Ее логика, опирающаяся на убедительную силу любви, в сотни раз превосходит критические способности этих простых людей. Они сами не замечают, как девочка вновь навязывает им предпосылку, что Прекраснейшая существует, что она в высшей степени разумна и не может иметь в голове ничего коварного или противного разуму. История с источником, которого не было, ни в малейшей степени не тревожит девочку. Лицо ее кажется сегодня необыкновенно свежим, свежее, чем четырнадцать дней назад. Щеки, оцарапанные поцелуем тернового куста, покрывает нежный розовый румянец. Заплаканная Луиза Субиру не сводит с дочери испуганных глаз. Нет, не может быть правдой то, что говорит Пигюно: что через месяц-другой Бернадетту разобьет паралич и она утратит речь. Подлая ведьма эта Пигюно, и поразительно, что в этот час величайшего разочарования мать начинает верить, что Бернадетте в самом деле является Пресвятая Дева в образе очаровательной и своенравной дамы.

Только один человек еще не произнес в это утро ни слова. Это Франсуа Субиру, отец семейства. Но тут происходит нечто, чего едва ли можно было ожидать от этого нерешительного, зависимого от чужих мнений человека. Он выставляет всех собравшихся за дверь. Делает он это, конечно, со всем присущим ему достоинством и тактом, раскланиваясь во все стороны и прижимая руку к сердцу.

– Я бедный человек, – говорит он, – и как будто мало мне было обрушившихся на меня несчастий. Бог послал мне под конец еще и это испытание. Я не могу проникнуть в душу своего ребенка. Я не знаю, действительно ли Бернадетта не в себе. Одно я знаю твердо: она нас не обманывает. Но что мне делать? Надо жить дальше. Однако в такой обстановке мы жить не можем. В этой комнате, дорогие соседи и родственники, очень мало воздуха, а нас здесь шестеро. Поэтому я прошу вас, не обижайтесь, но сейчас уходите и больше не приходите…

Эти слова порождены такой душевной болью, что непрошеные гости тут же спешат исчезнуть, не затаив зла, кроме Пере и Пигюно, которые тотчас отправляются разносить дурные новости. Последним из кашо выбирается одноглазый Луи Бурьет, тот, кто выполняет отдельные поручения хозяина почтовой станции Казенава. Субиру просит его сообщить хозяину, что он болен. Затем, впервые за долгое время, вновь привычно укладывается в постель, хотя в два окошка кашо еще заглядывает бледное солнце.

Мария, которой хочется утешить сестру, садится рядом с ней за стол и открывает катехизис. Девочки начинают вслух учить урок, как будто ничего не случилось. Жан Мари и Жюстен, которые благодаря даме переживают время упоительной, ничем не ограниченной свободы, отправляются в одну из своих исследовательских экспедиций…

Нередко великие мысли, чтобы родиться на свет, выбирают отнюдь не великие головы.

Бурьет, бывший каменотес, не совсем слеп на правый глаз. Если бы этот глаз ничего не видел, он не так бы ему досаждал, или, говоря словами Евангелия, не так бы его «соблазнял». Но правый глаз мучает Бурьета непрестанно, он чешется, горит, он почти всегда воспален. Кроме того, мутное темно-серое пятно, от которого правый глаз не может освободиться, нарушает ясность восприятия левым глазом. Бурьет сделал свой недуг центром собственной жизни. С одной стороны, этот недуг привлекает к нему сочувствие людей, с другой – позволяет постоянно жалеть себя и испытывать от этого приятное чувство успокоения. «Что можно требовать от слепого?» – любимая присказка этого инвалида. Бурьет действительно не слишком много от себя требует, в расцвете сил он отказался от тяжелой мужской работы, чтобы перебиваться случайными заработками посыльного. Это легче, а перед семьей и миром у него есть надежное оправдание – его увечье.

Хотя исцеление вроде бы не сулит Бурьету никакой практической выгоды, но по дороге от Субиру к Казенаву ему приходит в голову неожиданная мысль. Подобно всем больным, страдающим от постоянного недомогания, Бурьет считает, что если лекарство не вредит, то оно уже полезно. Он поворачивает обратно и возвращается на улицу Пти-Фоссе, где проживает он сам и его семья. У двери ему попадается на глаза его шестилетняя дочурка.

– Послушай-ка, детка, – спрашивает ее Бурьет, – ты знаешь грот Массабьель, где Бернадетте Субиру является ее дама?

– Конечно, знаю, папочка, – обиженно заверяет малышка тоном завсегдатая, которого ошибочно приняли за новичка. – Я была там уже целых три раза…

– Послушай, деточка, – говорит отец. – Беги к маме! Попроси у нее большой кусок мешковины. Потом сбегай в грот и набери мне сырой земли, той, что там накопана в правом углу, в глубине. Не ошибись: в правом углу, в глубине! Затем принеси мне ее на почтовую станцию! Поняла?

Через полчаса, завернув в платок немного земли – теперь уже довольно мокрой кашеобразной грязи, – Бурьет забирается в самую темную часть конюшни Казенава. Там он находит пустое стойло, садится на солому и прислоняется спиной к кирпичной стене. Затем плотно прижимает платок с сырой землей к правому глазу. Вода из узелка сочится у него по лицу. Считая, что лекарство подействует не скоро, Бурьет сидит в своем темном укрытии, пока часы на башне Святого Петра не бьют два. За часы, проведенные в конюшне, земля в платке все еще не высохла.

Когда Луи Бурьет выходит из ворот конюшни, он в испуге отшатывается, так много света льется ему в глаза. Он торопливо закрывает здоровый левый глаз. Неподвижное темно-серое пятно в правом глазу стало молочно-белым и начало рассасываться. Плотный туман превратился в тонкую, прозрачную гряду облаков, в которой мелькают огненные зарницы. Сквозь эти перистые облака Бурьет может отчетливо различать очертания людей и предметов. Он приходит в необыкновенное волнение, не столько от состояния своего глаза, сколько от своего открытия, и опрометью бежит через площадь Маркадаль к доктору Дозу.

В это время Дозу проводит свой ежедневный прием. Сегодня у него полно пациентов. Но Бурьета невозможно удержать. Он без стука врывается в святая святых врача, в его кабинет.

– Что вы себе позволяете, Бурьет? – напускается на него Дозу. – Будьте добры выйти за дверь и дождаться своей очереди!

– Но я не могу ждать! – выпаливает Бурьет в полной растерянности. – Мой правый глаз прозрел! Я прикладывал к нему сырую землю из грота и теперь вижу, доктор! Это чудо…

– Вам всем не терпится дождаться чуда, – ворчит Дозу. Затем плотно занавешивает окна, зажигает керосиновую лампу с сильным отражателем и принимается исследовать глаз Бурьета.

– Четыре больших рубца на роговице. Значительное отслоение сетчатки. Тем не менее вы им немножко видите, разве не так? Иногда лучше, иногда хуже…

– Да, иногда лучше, иногда хуже, – соглашается Бурьет, которого, как любого человека, страдающего глазами, легко поколебать в оценке его зрения.

– И сегодня вы видите им лучше, не так ли?

– Да, доктор, гораздо лучше, будто вспыхивает зарница и в ее свете я все вижу.

– Зарница, мой дорогой, – еще не настоящее зрение. Просто вы несколько часов нажимали на глазное яблоко и сильно раздражили нерв. – Дозу поворачивает лампу так, чтобы она ярко осветила таблицу на противоположной стене. Затем указывает на первую букву в верхнем ряду:

– Можете прочесть мне эту букву правым глазом, Бурьет?

– Нет, доктор, не могу.

– А левым глазом можете?

– Нет, доктор, не могу.

– Черт возьми! И левым не можете? А двумя глазами?

– И двумя глазами не могу, доктор, потому что я совсем не умею читать.

Дозу отдергивает занавески.

– Приходите завтра, Бурьет, когда вы будете спокойнее.

Выходя из комнаты, инвалид упрямо бормочет:

– И все-таки это чудо.

Но доктор Дозу не знает, относить ли данный случай к офтальмологии или к психиатрии.

Часть третья

Источник

Глава двадцать первая

День после позора

Луиза Субиру твердо решила отныне быть на стороне дочери. Она решила так не ради дамы. К даме она относится не слишком благосклонно. Дама сманила ее любимое дитя, похитила Бернадетту. Кто может отрицать, что с одиннадцатого февраля ее девочка уже не прежняя Бернадетта. Если сейчас в кашо живется несколько беззаботнее, чем раньше, то это ничтожная плата за все волнения, опасности, оскорбления, выпавшие им на долю. Но особенно сердится Луиза на даму за ту зловещую фразу, что она сказала Бернадетте во время третьего явления: «Не могу обещать вам, что сделаю вас счастливой на этом свете, только на том».

Нельзя сказать, что Луиза Субиру была плохой христианкой и недооценивала важность счастья на том свете, нельзя хотя бы потому, что пребывание там несомненно продолжительнее пребывания здесь. Но здоровый девиз Луизы: немножко счастья на этом свете и немножко на том, не слишком много и не слишком мало, серединка на половинку! Главное, не надо чересчур резких переходов между «здесь» и «там». Нет уж, увольте! Зачем малышке Бернадетте мучиться здесь от нужды и астмы, терпеть судебное преследование, насмешки и подозрения ради того, чтобы там, наверху, вести изысканную жизнь, к которой она не привыкла и к которой не стремится? Такое обращение с Бернадеттой матушка Субиру считает несправедливым. Они с мужем всю жизнь бьются за то, чтобы обрести право на обычную, заурядную жизнь. Не надо им есть фазанов и пить бургундское, только бы не голодать! Предел их мечтаний – вновь приобрести небольшую мельничку, вроде той, что была у них в Боли.

Но с тех пор как в кашо вошла слава, скромный диапазон чувств госпожи Субиру несколько расширился: к прежним добавилось новое – тщеславие! Луиза стала чем-то похожа на мать одаренного ребенка, какой-нибудь маленькой музыкантши, которая ежедневно дает концерты. Пока Бернадетта всецело отдается встречам с дамой, ничуть не тревожась об одобрении общества, Луиза недоверчиво наблюдает за публикой, ревниво отмечая рост или падение общественного интереса, бурные или жидкие аплодисменты. Провал в четверг был для нее настоящим ударом. Как все матери вундеркиндов, она особенно нетерпима к самым приближенным из их свиты. Они для нее как бы на ролях апостолов, и это обязывает их к неизменному безусловному восхищению. Сегодня она особенно зла на Круазин Бугугорт. Эта никчемная особа, которая даже не умеет обихаживать своего полуживого уродца и по любому поводу обращается к Луизе, не жалеющей для нее ни времени, ни сил, так вот, эта особа осмелилась состроить отвратительную гримасу, когда Бернадетте пришлось есть землю. Ничего, Луиза ей покажет! Пусть только позовет ее еще раз на помощь! А высокомерная толстуха Милле с ее вечной мигренью! А Бернарда Кастеро, родная сестра! Поведение Бернарды Кастеро мучит ее так сильно, что она вручает поварешку Марии, накидывает платок и мчится к сестре. С непривычной резкостью набрасывается она на «семейного оракула»:

– Ну что, ты тоже предала мою Бернадетту?

– Не ори, идиотка! – высокомерно обрезает ее Бернарда.

Луиза совсем выходит из себя:

– Я скажу тебе: ничто, ничто не заставит меня отступиться от моего ребенка! Вы все можете сидеть по домам, а я завтра пойду с ней к гроту!

Урожденная Кастеро, носящая фамилию покойного мужа, Тарбе, презрительно смеется:

– Как была дурой, так дурой и осталась! Ты родная мать, а я всего лишь крестная. Но кто был рядом с твоим ребенком, когда ты от страха пряталась под одеяло и боялась пикнуть?

Это чистая правда. Луиза быстро сникает перед всегдашним превосходством сестры. Массивная Бернарда с бельевым вальком в руках угрожающе надвигается на Луизу:

– Само собой разумеется, мы все пойдем к гроту, глупая курица! Еще девять раз! Так хочет дама. И надеюсь, весь этот птичник останется дома и лазанье по горам прекратится. Тебе, конечно, это придется не по вкусу…

В пятницу надежда Кастеро сбывается. Большинство зрителей остаются дома. Среди пришедших, число которых едва превышает сотню, много недоброжелателей, завистников, сомневающихся, которые пришли поглазеть на продолжение вчерашнего позора. Не обходится без Пере и Пигюно, маячит также группа школьниц под предводительством Жанны Абади. Из приверженцев Бернадетты присутствуют только мать и сын Николо. Бернадетта рада, что зрителей собралось мало. Так ей гораздо свободнее, взгляды сотен и тысяч не жгут спину.

Она становится на колени перед нишей и вынимает четки, хотя дамы не видно. Бернадетта сразу понимает, что сегодня дама не придет. Пропуск свидания для Бернадетты уже не такой удар, как в прошлый понедельник. Девочка сделала большие успехи в познании дамы. Бернадетта знает теперь, что дама не так своенравна, как она предположила вначале. У дамы, безусловно. есть и другие обязательства, договоренности и дела. Вероятно, она тоже соблюдает какой-то определенный порядок и подчиняется правилам, которые не хочет нарушать. Просто она не всегда может прийти на свидание. Иногда и ей мешают какие-то другие дела. Несмотря на сегодняшнее отсутствие Благодатной, Бернадетта уже не мучится подозрением, что дама вероломно ее покинула, даже не попрощавшись. Любовь девочки обрела бо`льшую уверенность. В глубине души она допускает, что дама, возможно, не пришла на свидание из-за обычной усталости. Вполне вероятно, что у дамы сегодня мигрень. Благородные дамы часто страдают от этой болезни с благозвучным названием, о сути которой Бернадетта ничего не знает. Зато она знает, какое терпение требуется от дамы каждый раз, когда та решает посетить Массабьель. Бернадетта тихо молится по четкам. Затем встает и с уверенной улыбкой обращается к присутствующим:

– Сегодня дама не пришла… – И после небольшой паузы пытается объяснить поточнее: – Наверное, вчера она очень утомилась…

Это одно из тех высказываний, с помощью которых Бернадетте замечательно удается очеловечить Невидимую и приблизить ее к людям. Кто слышит такие слова, слетающие с губ девочки, кто смотрит в ее темно-карие, спокойные детские глаза, тот не может ей противостоять и усомниться в ее искренности. Да, вчера она ела землю, давилась, сотрясалась от рвоты, но сегодня это уже не кажется таким унизительным. Видно, дама имела в виду что-то непонятное, но целесообразное, бог ее знает что, и, побудив посредницу к действию, несколько переоценила ее и свои возможности. Поживем – увидим! У некоторых женщин снова на глазах слезы. Фраза Бернадетты передается из уст в уста. И никого не волнует клочок мокрой земли в правом углу грота.

Зарница в глазу Бурьета уже не вспыхивает. Но светлые перистые облака вместо темно-серого тумана остались. Сквозь эти легкие облака он довольно ясно различает предметы. И не сомневается, что чудесное исцеление произошло благодаря сырой земле из Массабьеля. К доктору он, естественно, больше не идет. Тот опять лишит его уверенности и помешает продолжению чуда. Бурьет твердо намерен продолжать лечение. Он уже рассказал нескольким людям о внезапном улучшении зрения. Большинство подняло его на смех. Странным образом, больше всего ему поверили двое или трое из бывших коллег. Каменотесы и дорожные рабочие составляют особый цех, который славится своей солидарностью. Как правило, все это бедняки, люди с подорванным здоровьем. Но если один из них крупно выигрывает в лотерею – такой случай был недавно, – он угощает своих друзей, пока от выигрыша не остается ни монетки. Каменотесы и дорожные рабочие в провинции Бигорр не более благочестивы, чем все прочие. Но если с одним из них случится чудо, другие будут приветствовать его как успех всего цеха. Поэтому старые друзья, которым инвалид рассказал о своем необыкновенном исцелении, радостно переглянулись и оценили это по достоинству.

Около трех часов Луи Бурьет отправляется в Массабьель, чтобы принести новый узелок с землей. У грота он застает группу женщин, склонившихся над маленьким ручейком, вытекающим как раз из того места в гроте, где находится мокрая земля, и прокладывающим себе путь по песку к ручью Сави. Ручеек очень узок, не шире струйки воды, бегущей вдоль садовой дорожки после летнего ливня. Но течет он быстро и целеустремленно, видимо, питающий его ключ вполне надежен.

– Что это такое? – недоуменно спрашивает Бурьет.

– Мы здесь молились по четкам, – рассказывает одна из женщин, – и вдруг появилась вода. Мы сперва даже не заметили…

– Черт побери! – Бурьет даже присвистнул от удивления. – Похоже, это не грунтовые воды, а настоящий родничок…

Глаза старой крестьянки из Оме сияют.

– Сказала же Пресвятая Дева Бернадетте: «Идите к источнику, напейтесь и омойте лицо и руки…» Вот вам и источник!

– Клянусь Господом, это не грунтовые воды, – восклицает все более взволнованный Бурьет и со всех ног бежит на мельницу Сави поделиться новостью с Антуаном Николо. Любой опытный мельник хорошо разбирается в трех вещах: в зерне, во вьючных животных, то есть в лошадях и ослах, и, не в последнюю очередь, в воде. Если потребуется, хороший мельник может запрудить ручей, управлять лодкой и расчистить источник. Николо со знанием дела склоняется над струйкой воды и нащупывает пальцами то место, откуда она вытекает.

– Если уж Бернадетта что сказала, – заявляет он, – то все без обмана… Это родник, и течет он из скалы…

– Значит, Пресвятая все же сотворила чудо! – вырывается у одной из женщин.

– Направить источник в русло – непростое дело, – объясняет мельник, – и я этому делу не обучался. Родник состоит обычно из нескольких водяных жил, их надо соединить вместе. Эти струйки легко засыпать землей, и источник исчезнет без следа… Было бы хорошо, женщины, если бы вы пока держали язык за зубами…

Антуан Николо и Бурьет коротко совещаются. Затем вместе доходят до проезжей дороги в Тарб, которая за перевалом Трущобной горы поднимается круто вверх. Там на высоте сейчас трудятся каменотесы и дорожники, укрепляя полотно дороги щебенкой. Из благодарности Пресвятой Деве коллеги Бурьета готовы потрудиться над благоустройством источника. Окончив работу, они с кирками на плечах направляются к гроту. Большая часть пришедших принимается улучшать крутую и опасную тропу к гроту и огораживать ее деревянной балюстрадой.

Дневной свет еще не вполне угас, когда Антуан послал на мельницу за смоляными факелами. При их мерцающем свете он принимается за свою искусную рискованную работу. Все получается даже легче, чем он надеялся. Как только он, прослеживая водяную жилу, углубился в скалу всего на два фута, оттуда внезапно вырвалась сильная струя толщиной с детскую руку. Выкопанная яма вмиг до краев заполняется водой. Теперь каменщики начинают выкладывать камнями стенки круглого бассейна размером с церковную купель. Они выбирают на берегу самые гладкие, отшлифованные камешки, умело пригоняют их друг к другу и замазывают щели известковым раствором. Затем так же выкладывают дно, оставляя лишь дыру для входного желоба, а пока Антуан силится удержать струю рукой, как удерживают под уздцы непокорную лошадь. И вот уже готовый каменный бассейн заполняется чистой прозрачной водой. Все жадно пьют. Обычная свежая вода из горного источника, без малейшего привкуса. Чуть позже Бурьет и Николо вновь идут на мельницу – надо притащить деревянные желоба, которые обычно есть в запасе у каждого мельника. По ним воды нового источника устремляются наружу и весело журчат, словно радуясь своему выходу на свет. Только после окончания всей работы Антуан спешит в кашо, чтобы принести победную весть Бернадетте.

Вечером Лафит и Кларан отправляются на прогулку по острову Шале. Февраль уже близок к концу, в воздухе чувствуется весна. На небе сияет ослепительная полная луна. Выйдя за ворота парка, они замечают вдали мерцающий красный свет факелов возле Массабьеля.

– Увидите, – говорит Кларан, – не будет покоя, пока…

– Что «пока»? – спрашивает Лафит, но ответа не получает.

– Увидите, – повторяет Кларан, – покоя не будет никогда.

Кларан был вчера свидетелем позорного провала Бернадетты. Оба господина подходят к рабочим, которые только что закончили свое дело и любуются результатом.

– Эй, друзья, – удивленно спрашивает их учитель, – что вы здесь делаете?

– Вот вам и источник! – ликуя говорит Бурьет и показывает на него гордым жестом фокусника.

Антуан Николо погружает руку в бассейн почти по локоть.

– Бернадетта обещала источник. И источник появился. Да какой мощный! Не меньше сотни литров в минуту, клянусь…

Лафит трогает Кларана за плечо:

– Ну, друг мой, что вы скажете о моем предвидении? Я уже три недели назад говорил, что это будет не ореада и не дриада, а именно нимфа источника…

Кларан обращается к рабочим:

– Кто заказал вам эту работу и кто ее оплачивает?

– О, месье, – подмигивает один из каменотесов, – мы потрудились два лишних часика для дамы. Она наш хозяин. Когда-нибудь заплатит…

Среди общего смеха звучит голос мельника:

– Это, господа, и есть настоящее чудо. Им мы обязаны Бернадетте, над которой вчера все так насмехались.

– Спокойнее, Николо, – прерывает его Кларан. – О каком чуде вы говорите? Источник – не чудо. Он был здесь с незапамятных времен в недрах горы. Бернадетта его не сотворила, а только открыла…

Лафит величественным жестом указывает на небо:

– Взгляните на луну, господа! Разве луна, эта мертвая звезда, что вечно кружит над нами, не чудо? Вы не замечаете больших чудес, поэтому вам требуются малые…

Этот пантеистский жест вызывает явное недовольство присутствующих. Седой дорожный рабочий насмешливо качает головой:

– Что вы говорите, месье? Какое же луна чудо? И почему? Мы ее хорошо знаем. Она была всегда. Что было всегда, не может быть чудом.

Друзья поворачивают назад к острову Шале.

– Сегодняшние писатели, – замечает педагог, – к сожалению, разучились говорить с народом.

– Вы, возможно, правы, мой друг, – отвечает Лафит. – Я не могу объяснить свою точку зрения не только народу, но и вам. Бог знает, что с вами всеми произошло. Я скоро исчезну. Сбегу от этой дамы из грота и от всех моих дорогих родственников, которые уже известили меня о своем приезде…

Глава двадцать вторая

Обмен четками, или: «она меня любит»

Возникновение в Массабьеле источника – не только триумф Бернадетты, но и победа всего простого народа провинции Бигорр над светскими властями и Церковью. Теперь не только утром тысячи людей стекаются к Массабьелю, чтобы благодаря экстазу девочки Субиру потрясенно наслаждаться присутствием Божественного и видимостью Невидимого, но и по вечерам туда же направляются длинные вереницы людей с горящими факелами. Дама для большинства уже не просто дама, неведомая молодая женщина, являющаяся на встречи с Бернадеттой, о которой можно гадать, есть она или нет. Она теперь Дама, именно так ее воспринимают люди всех убеждений, точно так же, как грот Массабьель стал для всех просто Гротом. И желание Дамы, столь категорично отвергнутое священником, исполнилось в полной мере: люди процессиями идут к Гроту.

Хотя простое появление прежде скрытого родника, с точки зрения теологического начальства, не может быть признано чудом, все вокруг без конца говорят о Чуде. Даже такие просвещенные и трезвые головы, как Эстрад, Кларан и Дозу, находят обстоятельства, связанные с появлением источника, в высшей степени удивительными. Что касается широких масс, которые еще в четверг признали Бернадетту душевнобольной, а ее поведение отвратительным фарсом, то теперь они полны восхищения, усиленного чувством вины. Недоверчивые, сомневающиеся, враждебные наперебой стремятся продемонстрировать свою веру. Антуанетта Пере, например, каждое утро ровно в шесть часов появляется перед кашо и прямо на улице становится на колени, чтобы почтить бедное жилище чудотворицы. Таким образом она старается вернуть себе благосклонность мадам Милле, которая считает себя как бы матерью Чуда, так как уверовала в Бернадетту с самого начала. Пигюно, исполненная смирения, просит Луизу разрешить дочери благословить ее четки. Бернадетта с гневом отказывается. Жанна Абади, бросившая первый камень в избранницу Небес, и та пытается поцеловать ее руку, что ей не удается. А для народа, особенно для пиренейских крестьян, оживают далекие, забытые времена, оживает то, что не решился бы перенести в современность самый смелый фантаст и романтик. Как будто в Лурде и его окрестностях вдруг забурлил вулкан сверхъестественных явлений и в давно заброшенном месте извергся огненной лавой. А люди здесь такие же, как повсюду. Правда, бедные, возможно еще беднее, чем в других областях Франции. Они живут в ветхих лачугах. Нередко спят в хлеву вместе со скотиной. Монетка в двадцать су – для них большая редкость. Мысли мужчин крутятся вокруг этой монетки. Мысли женщин заняты ежедневной похлебкой, вожделенным куском масла или сала, лоскутом красной или белой фланели на новый капюле. Не богатство, а бедность – оплот материализма. Только нужда и лишения обрекают человека на преувеличение ценности материального, насущного, само собой разумеющегося.

Девочке Субиру с помощью неведомых сил удалось совершить еще большее чудо, чем открытие источника. Сама того не сознавая и не желая, Бернадетта передает беднякам нечто от своей сострадательной удовлетворенности, от сладостного спокойствия, переполняющего ее душу, когда она может видеться с дамой. Непостижимым образом ей удается также передать людям частицу неземного блаженства своей любви. Людская масса в целом и каждый человек в отдельности вдруг ощутили, что произошло некое смягчение нужды и гнета, понять которое они не в состоянии. Благодаря Бернадетте они почувствовали, что за стертыми словами, формулами и обрядами священников скрывается не только туманная возможность, как было прежде, но и поразительная, почти осязаемая реальность. Приближение того света к этому многое меняет. Нужда – уже не гранитная глыба, которую тащат на своем горбу от мгновения бессмысленного рождения до мгновения бессмысленной смерти. Гранит сделался пористым и непривычно легким. Даже тупой ум свинопаса Лериса причастен к этому ликующему осознанию праздничной двойственности жизни, которое переполняет буквально всех. Пастух давно уже не пасет свиней возле Массабьеля. Зато он целый день распевает своим звонким переливчатым голосом песни родных гор. Вся жизнь, ненависть, вражда, страх, недоверие, ревность – все в значительной мере теряет свою важность. Ведь каждое утро является Дама, чтобы доказать, что существует иная жизнь, кроме земной. Дело, следовательно, не в том, чтобы рыскать, как голодный пес, в поисках куска хлеба. К труду начинает примешиваться элемент игры. Женщины по-иному доят коз. По-иному стирают белье. И все сердца трепещут от ожидания: завтра! Что произойдет в Гроте завтра?

Лурд становится эпицентром землетрясения, которое охватывает всю Францию. Францию, которая прошла через три революции, сражавшиеся за свободу разума и против засилья креста, ибо крест несли перед собой высшие сословия, желавшие сохранить свои привилегии. Эта Франция сейчас ярится по поводу событий в Лурде, ибо считает их рецидивом опасной болезни, возвратом к преодоленным предрассудкам и ложным ценностям. Человек, как объяснял своим ученикам Кларан, живет еще в самом начале времен. Земля еще полностью не завоевана и не освоена. Промышленность со своими новыми машинами обеспечит счастье и процветание всему человечеству. Нет более важной задачи, чем окончательно освоить землю и создать на ней условия для всеобщего счастья и благоденствия. Кто мешает выполнению этой задачи своими сверхчувственными фантазиями, тот смертельный враг прогресса и всего человечества. Так думает господин Дюран, принимая во внимание высказывания парижской прессы; так же думает и парижская пресса, принимая во внимание мнение господина Дюрана. Пресса не поднимается даже до утверждения поэта Лафита, что луна есть чудо. Чудо для нее – это отсталость, это обскурантизм, который не желает видеть, что Вселенная организована достаточно элементарно. Небо – пустое неподвижное пространство, в котором носятся несколько триллионов разнообразных галактик. Небо так же естественно и материально, как и вся Вселенная, и там, где между изолированными огненными шарами зияет беспредельная пустота, нет и не может быть места для сверхъестественного. На второстепенном спутнике в одной из второстепенных галактик влачит свое существование особая порода обезьян, называемая «человек». Представление, что мужские и женские особи этой жалкой породы являются подобиями тех существ, что управляют Вселенной (управляют – тоже вполне антропоморфное понятие), столь же нелепо, как взгляды дикарей, которые не причастны еще к величайшей победе большей части людского племени – к отказу от своих фантомов. Только когда будет преодолена недобросовестная и злонамеренная глупость, лежащая в основе всякого иллюзионизма, когда человек отречется от первобытного заблуждения, что Земля вместе с ним самим есть центр Вселенной, и признает, что дух – всего лишь обусловленная необходимой потребностью целесообразная функция материи, когда человек перестанет считать свою жизнь чем-то необычайным и согласится, что она всего лишь физико-химический и биологический процесс – что, по существу, так и есть, – только тогда человек станет истинно человеком, а не жалким полуживотным, одержимым верой в демонов. Это очеловечивание приведет к всеобщей терпимости, к верховенству разума и к полному отмиранию всех темных и страшных инстинктов. Посему лурдская афера есть несомненное зло, которое нельзя недооценивать, ведь она, забрасывая дорогу допотопным мусором, пытается преградить человечеству ясный путь к освобождению от бедности, предрассудков и невежества здесь, на Земле. Так открыто газеты, конечно, писать не решаются – ни «Сьекль», ни «Пти репюблик», ведь церковные власти еще сильны, и нельзя рисковать быть обвиненным в богохульстве. А вот маленький «Лаведан» в последнем номере помещает насмешливую статью об источнике, инспирированную, как говорят, мэром Лакаде. В ней проводится мысль, что в Лурде и его окрестностях полным-полно минеральных и целебных источников и не требуется никакой прекрасной дамы, чтобы их найти и обратить на пользу людям.

Но, наряду с Францией этих воинственных передовиц, существует и другая Франция. Это даже не Франция верующих масс и клерикальной аристократии, это страна восторженных и склонных к потрясению душ, преимущественно страна женщин. Затаив дыхание, они жадно ждут ежедневных вестей из Лурда. История о девочке-пастушке и Даме, чисто французская история, радостно будоражит их сердца. Бернадетта находит в рядах этих людей защитников, которые тоже пишут в газетах. Борьба набирает силу. «Видения в Лурде» становятся аферой национального масштаба.

Афера национального масштаба! Именно так! Императорское правительство ожидало нападения с любой стороны, только не со стороны Небес. Пусть бы социалисты, якобинцы, масоны, роялисты, сторонники Орлеанской династии напали на него из засады, придравшись к какому-нибудь политическому процессу или факту коррупции, их легко было бы утихомирить обычными средствами. Но на совете министров узкого состава, где уже вторично на повестке дня стоит вопрос о пресловутых «лурдских видениях», господа министры отделываются все тою же шуткой, которую впервые две недели назад произнес мэр Лакаде: «Нельзя же от нас требовать, чтобы мы посадили в кутузку Пресвятую Деву».

Между тем императорская канцелярия затребовала срочный доклад от Министерства по делам культов. Господин Руллан подает подробный доклад и заключает его коварной просьбой о высочайшем волеизъявлении. Однако сверху спускается только указание в общей форме: как можно быстрей положить конец видениям в Массабьеле и всем вытекающим отсюда неприятным последствиям! Каким образом это сделать, императорская канцелярия знает так же мало, как и все прочие инстанции. Канцелярия даже несколько смягчает категоричность своего указания отчетливо выраженным пожеланием всячески избегать жестких мер и считаться с религиозными чувствами народа Пиренеев. Министр Руллан не может удержаться от ехидной улыбки, безошибочно узнав в пышном документе двусмысленную манеру своего господина и повелителя, маленького Наполеона. Теперь пресса может бесноваться, сколько пожелает. Он практически прикрыт. Таким образом, все государственные авторитеты, начиная от императора и кончая комиссаром полиции Жакоме, объединены одним чувством, мешающим им действовать решительно, и это чувство – растерянность.

Руллан спешит осчастливить префекта департамента Высокие Пиренеи барона Масси двусмысленным волеизъявлением императора. О бароне Масси свет не может сказать ничего иного, кроме того, что это человек в высшей степени корректный. Барон всегда носит корректный фрак и даже на службе появляется в лаковых ботинках и лайковых перчатках. Его высокий стоячий воротничок с острыми углами более чем корректен. Барон – потомок одного из наиболее корректных семейств Франции, и он самым корректным образом имеет все мыслимые ордена и награды своего ранга, включая ватиканский орден Святого Григория. И вообще он выглядит воплощенной формулировкой из заграничного паспорта: «Особых примет не имеется». Департамент, в котором служит барон Масси, почему-то считается в тайной науке французской администрации прекрасным трамплином для прыжка в префектуру департамента Сены – того самого, который включает в себя Париж. Из Тарба ведет прямой путь к высочайшим должностям Франции. Барон знает, что для него поставлено на карту. Если ему не удастся разрешить вопрос с лурдской аферой к удовольствию начальства и к удовлетворению других сторон, тогда прощай Париж и вся его дальнейшая карьера.

Едва пробежав глазами длинную депешу министра, барон вызывает экипаж. Путь от здания префектуры до епископского дворца недалек, но префект из принципа не желает представать перед своими подданными в роли пешехода. Собственно, отношения барона Масси с епископом Тарбским нельзя назвать натянутыми, но вполне можно назвать холодными. Его милость монсеньор Бертран Север Лоранс точно знает, сколько пробили часы, и не без удовольствия заставляет его превосходительство четверть часика подождать. Монсеньор, так докладывают барону, уединился в своей личной епископской молельне. Епископа Тарбского при всем желании нельзя назвать корректным господином, происходящим из корректной семьи. Совсем наоборот! Епископ – типичный плебей, пролетарий, выбившийся из низов, сын дорожного рабочего из Беарна. Его враги даже болтают, что к пятнадцати годам его милость едва умел читать и писать. Затем, правда, этот невежественный, но одаренный юноша с невероятным желанием пробиться, свойственным всем выходцам из низов, успешно прошел курс семинарии в Эре и с отличием по всем предметам окончил университет. Барон Масси скрежещет зубами от возмущения, что его заставляют ждать. «Старый подлый лис», – думает он о епископе и пугается, заметив, что слишком сильно сдавил коленями свой цилиндр. Когда затем перед ним предстает высокая мужиковатая фигура монсеньора, он тем не менее кланяется и даже пытается обозначить поцелуй в перстень, что епископ кротким жестом отклоняет.

– Ваше преосвященство, – обращается к нему барон, – я вынужден просить вас о помощи. События в Лурде перерастают в бунт. Вы один можете предотвратить включение с нашей стороны других регистров…

Углы губ епископа от природы опущены вниз, отчего его лицо редко теряет саркастически-гордое выражение.

– Что же, включите другие регистры, ваше превосходительство, – сочувственно вздыхает он. – Это было бы только желательно…

– Я защищаю честь и святость религии, монсеньор, которая находится под угрозой из-за этой недостойной комедии.

Епископ поднимает густые седые брови:

– Духовенство лурдского кантона получило от своего декана строгий запрет участвовать в этой недостойной комедии, как вы изволили выразиться…

– Этого недостаточно, монсеньор. Вы должны сами запретить эту комедию. Вы должны помешать тому, чтобы эти так называемые явления делали смешной в глазах верующих и неверующих саму веру.

Бертран Север откидывается назад в своем кресле, его грубая рабочая рука опирается на посох из слоновой кости.

– А если в этих явлениях все же скрывается сверхъестественная сущность? – медленно спрашивает он.

Корректному барону Масси вдруг становится тесен его крахмальный воротничок.

– Сверхъестественная сущность? Но кто может это определить?

– Единственная инстанция, наделенная таким правом, ваше превосходительство, – слегка улыбается епископ, – Святая церковь.

Префект решается немного ослабить узел на галстуке.

– Ваше преосвященство, у меня сложилось впечатление, что вы все же не верите в сверхъестественную сущность и осуждаете этот фарс наравне с нами.

– Быть может, быть может, любезный барон, – улыбается монсеньор, и его улыбка вновь становится непроницаемой. – Но согласитесь, епископ – последняя инстанция, которая встанет на пути возможного чуда. А чудо, то есть проявление сверхъестественного, не исключено никогда и нигде, даже в моей скромной епархии. И моя задача в этом случае – быть прежде всего осмотрительным и сдержанным. От вас же, ваше превосходительство, мы, напротив, ожидаем решительных действий, как всегда…

И в знак прощания священник низко склоняет седую голову перед светской властью.

Вернувшись несолоно хлебавши к себе в кабинет, барон Масси тут же диктует циркулярное письмо, направляемое одновременно супрефекту, комиссару полиции в Лурде, тамошнему прокурору и мэру. Барон требует продолжать усиленное наблюдение за семьей Субиру, в особенности обращая внимание на возможные факты денежных подарков. Проступком, влекущим за собой арест, может быть признана, кроме факта подарков, незаконная продажа святых предметов (а также благословение четок за деньги или иное вознаграждение). Буде такие факты станут известны, следует незамедлительно взять под арест всю семью. В конце письма барон отдает еще специальное распоряжение, чтобы жандармы, стоящие на посту у грота, появлялись там в полном вооружении и обязательно в перчатках. Эти перчатки (из желтой замши, согласно предписанию о жандармской форме) возникают в корректном мозгу барона лишь потому, что он хочет доказать невидимой Даме, что он сам, а в его лице государственная власть, отныне шутить не будет.

Наступил март. «Еще четыре раза, – думает Бернадетта, – и пятнадцать дней пройдут, наступит последний четверг, и больше она не придет. Неужели она больше не придет? Ведь она же не сказала, что после пятнадцати дней больше не придет». На этом настаивает тетя Бернарда, но ведь тетя Бернарда – сильная личность, а сильные личности обычно не ждут от жизни ничего хорошего. В отличие от супругов Субиру, тетя Бернарда всегда все видит в мрачном свете и питает какую-то особую любовь к неприятностям. Бернадетта разрывается между нескончаемым страхом и нескончаемой надеждой. Разве исключено, что Дама будет хранить ей верность всю жизнь? Разве Дама не может постепенно стареть вместе с ней, Бернадеттой, ежедневно появляясь в Массабьеле? Люди постепенно к этому привыкнут, перестанут приходить и глазеть на их встречи. Бернадетта весь день будет работать, как остальные. Месье Филипп уже очень стар. Может быть, мадам Милле возьмет ее к себе в служанки. Впрочем, она не боится никакой работы. Если Дама будет приходить к ней каждое утро, Бернадетта готова даже стирать отвратительное грязное белье, а это для нее самая неприятная из всех работ. Всеми силами она цепляется за радостное предположение, что ее общение с Любимой будет длиться столько же, сколько будет длиться ее жизнь. Другое предположение, что уже в следующий четверг все будет кончено, настолько неестественно и ужасно, что она не может его допустить. Разве в состоянии она будет жить дальше без ежедневного дара любви? Перед этими тревожными вопросами в сознании девочки бледнеет и отходит на задний план даже ее чудесное деяние – пробуждение источника. Бернадетта хотела бы остановить и удержать навечно каждый час из дарованных ей дней. Утром в Гроте ее сердце каждый раз беззвучно молит:

– Пожалуйста, мадам, побудьте сегодня подольше!

В ответ на эту мольбу Дама каждый раз приветливо улыбается и кивает. Но желания девочки она никогда в полной мере не выполняет, так как ее пребывание никогда не продолжается долее трех четвертей часа, самое большее час. Вероятно, Дама точно знает, чего можно требовать от физических сил девочки, а чего нельзя. Если для самой Дарующей Счастье, по мнению Бернадетты, вызывать экстаз утомительно и сопряжено с большой тратой сил, то насколько утомительней для Бернадетты переносить состояние экстаза.

Обязательный ритуал в Гроте несколько расширен. Теперь Дама ежедневно в начале явления требует от Бернадетты, чтобы та ела траву, пила воду из источника и мыла в нем лицо и руки. Странно, что люди, которые во время последнего видения постепенно приучились подражать жестам юной ясновидицы, повторять вырывающиеся у нее слова, пока еще не спешат воспользоваться новым, все более бурно струящимся источником. Хотя история исцеления Бурьета обошла весь Лурд, по-настоящему никто в нее не верит. Бурьет всегда говорил о себе как о слепом, хотя совсем слепым не был и по-своему хитро и жадно смотрел на мир. Бурьет – сомнительный тип, не очень подходящий объект чудесного исцеления. Поэтому появление источника воспринимают не иначе, как остроумный ответ Дамы на требование декана сотворить «чудо розы». Дама – не церковный служка, чтобы в точности исполнять приказ священника. Она следует собственным фантазиям. Выдумка холерического буяна ей не указ. Вот как, ты требуешь от меня, чтобы роза расцвела в феврале в качестве доказательства моей силы? Погоди, дружок! Розы не расцветут, на такие мелочи я не размениваюсь. Зато я сотворю нечто, о чем ни ты, ни другие вовсе не помышляют. Поймите же наконец, я вам не ровня! Поэтому источник воспринимается всеми как убедительная победа живой Дамы над косным и враждебным духовенством. Практической пользы в источнике никто, кроме Бурьета, не видит. А тот уже несколько дней не раскрывает рта и промывает свой глаз скрытно от всех, так как ему кажется, что если и другие будут пользоваться источником, то сила его, пожалуй, ослабнет.

Тысячи зрителей каждое утро видят одно и то же: как Бернадетта в начале своего отрешенного состояния по приказу Дамы моет в источнике лицо и руки и пьет из ладоней воду. Всем этим действиям приписывают исключительно ритуальное и мистическое значение. Так, считают люди, Бернадетта особым образом причащается Даме. Никому не приходит в голову, что Дама, открывая источник, могла преследовать определенную, в высшей степени соответствующую назначению источника цель. Никто не понимает, что Дама лишь затем ежедневно повторяет свой приказ Бернадетте, чтобы на примере девочки показать им, что надо делать, и направить их на верный путь. Только Бернадетта, Видящая и Любящая, уже достаточно познала Даму, чтобы понять, что Обожаемая не всегда может выражать свою волю прямо. Так же как она никогда не называет имена, она не может открыто сказать: «Сделай то или иное, чтобы произошло то или это!» Какая-то придворная королевская стыдливость заставляет ее избирать загадочные окольные пути. А для самой Бернадетты важен не окружающий мир, но единственно Дама, до других ей нет никакого дела. Поэтому девочка тоже не ломает себе голову над смыслом и целью источника. Она являет собой послушание в чистом виде, не задающее вопросов.

Однако и Бернадетте не чужды некоторые маленькие хитрости. Это невинные уловки любви, к которым она прибегает время от времени, чтобы испытать Даму. Молитвы, отсчитываемые по четкам, – самая приятная, самая обворожительная часть ее общения с Дамой. Это взаимное проникновение, ясная, спокойная поглощенность друг другом, когда Бернадетта бормочет свои «Богородицы» и по окончании очередной молитвы передвигает черные бусины дешевеньких четок, а Дама, не разжимая губ и не отводя глаз, зорко следит за ее движениями и в свою очередь пропускает между пальцами очередную сверкающую жемчужину. Это больше чем совместная молитва – это упоительная форма любовного соприкосновения вполне в духе этой любви. Будто каждый из партнеров держит в руке конец одного и того же невидимого жезла, и эта связующая материальная субстанция позволяет ощутить с обеих сторон жаркий ток крови и страстный духовный порыв друг к другу. Все, чего касается Бернадетта, направляемая Дамой, обретает новое, непредсказуемое значение, как будто прежде на земле ничего подобного не было, даже если речь идет всего лишь о стареньких четках Бернадетты.

Накануне вечером произошло следующее: в кашо явилась Пере вместе с одной из своих молодых помощниц. Девушку зовут Полин Сан, и она всего на два года старше Бернадетты. (Кривобокая Пере уже не подмигивает и не глядит заносчиво, а держится смущенно и раболепно.) Портниха всячески расхваливает Полин, рекомендуя ее как свою лучшую работницу и хорошую подругу. Не может ли Бернадетта выполнить заветное желание девушки? Полин Сан густо краснеет и объясняет Бернадетте, что ей хотелось бы обменяться с ней четками. Для нее нет большей награды, чем молиться по четкам, на которых покоился взгляд Дамы. Самое лучшее, чем она владеет, – это ее четки, унаследованные от матери, они сделаны из настоящих крупных темно-красных кораллов. Каким бы блестящим ни казался этот обмен, Бернадетта в первую минуту резко и решительно отказывается. Но позже она глубоко задумывается и решает иначе, объясняя, что завтра воспользуется четками Полин, но пусть та все время находится рядом. На следующее утро, после первых приветствий, после неизменного питья и умывания в источнике, Бернадетта становится на колени на большой плоский камень напротив ниши и медленно, колеблясь и в то же время стараясь не привлечь ничьего внимания, вынимает из сумки роскошные коралловые четки. Сердце у нее бешено стучит от волнения. Теперь она узнает, насколько дорожит ею Дама. Черные дешевенькие четки Бернадетты – единственный материальный предмет, связующий ее с Любимой. Поэтому даже когда Бернадетта ложится спать, она всегда кладет четки под подушку. Девочка сама страшится своей неслыханной дерзости, расставляя Даме эту ловушку: «Если она ничего не заметит, значит я ей безразлична; если заметит, значит она меня любит».

Затем она почти сразу же падает духом, ибо ее натуре свойственно вечно сомневаться в том, что ее любят. Она уже не осмеливается устроить такую серьезную проверку. Она хочет немножко подыграть счастью. Поэтому нарочно вертит в руках коралловые четки и всячески выставляет их напоказ, чтобы Дама не могла их не заметить. Дама медлит, эта игра привлекает ее внимание, она опускает свои четки, и чуть заметная тень огорчения, которую Бернадетта уже хорошо знает, ложится на ее лицо. Ее губы произносят:

– Но это не ваши четки…

Из дрожащего сердца Бернадетты вырывается стон:

– Нет, мадам, не мои. Мадемуазель Сан попросила меня обменять мои старые четки на ее, такие красивые. Я подумала, может быть, эти будут вам приятнее…

Дама делает обиженный шажок назад и спрашивает:

– Где же ваши?

Бернадетта мгновенно оборачивается к Полин, стоящей на коленях позади нее, и буквально вырывает у нее из рук свои старые четки. Она торжествующе поднимает их высоко над головой. Люди не понимают ее жеста, но восторженно его копируют. По рядам пробегает волнение: «Дама благословляет наши четки».

Но то, что для столь многих является священным ритуалом, для Бернадетты – священная действительность. Ее тело и душу сотрясает дрожь: «Она меня любит».

Глава двадцать третья

Луидор и пощечина

Прокурор Виталь Дютур усердно массирует свою пергаментную лысину. Предложение Жакоме ему решительно не по вкусу. Типичное порождение полицейского мозга. Странно, вообще-то, этот Жакоме казался ему немного простоватым, но добродушным и честным парнем. До сих пор он исполнял свою службу к полному удовлетворению вышестоящих инстанций, поскольку умел одновременно внушать людям как страх, так и любовь. Семейная жизнь Жакоме является образцовой. Его дочь, мадемуазель Жакоме, слывет добрым ангелом. День за днем она неустанно вяжет теплые фуфаечки и шарфики, а затем сама раздает их на улице беднякам. Жану Мари и Жюстену Субиру, как «самым бедным детям Лурда», не раз перепадало от щедрот этой сострадательной души. Правда, аббат Помьян утверждает, что барышня Жакоме употребляет для вязки настоящую «полицейскую шерсть», а такая шерсть, дескать, не столько греет, сколько царапает. Но ведь злоречие Помьяна известно всем. Ради острого словца он всегда готов поступиться своей пасторской кротостью. Мари Доминик Перамаль, сам далеко не кроткий агнец, не раз выговаривал Помьяну за его остроты. «Прошли те времена, любезный, – обычно говорит Перамаль, – когда наш брат священник мог себе позволить острословить и прихлебательствовать в модных салонах». Итак, Дютур считает Жакоме ограниченным, но порядочным. Однако последняя выдумка комиссара весьма далека от того, что можно назвать порядочным. Она подтверждает старое наблюдение Дютура, что образ мыслей полицейских недалеко ушел от образа мыслей преступников. Полицейские и преступники в известном смысле представители одной и той же профессии. А провокатор, или так называемая «подсадная утка», находится где-то посередине и тем самым уравнивает оба полюса этой профессии. И вот новая идея Жакоме как раз и заключается в том, чтобы использовать «подсадную утку».

Какую мысль настойчиво проводит префект из Тарба в последнем письме? Мысль о том, что было бы желательно выявить факты, что члены семейства Субиру пользуются легковерием своих сограждан и извлекают из «явлений» ощутимую денежную выгоду. Ибо ни о чем люди не судят так беспощадно, как о том, что не прочь были бы сделать сами, а именно: поживиться за счет наивности своих сограждан. Разве реклама во всем мире не основана именно на этом принципе? Если бы можно было уличить супругов Субиру в том, что «явления» в Гроте приносят им реальный доход, тогда Лурд и Франция одним ударом освободились бы от этого бедствия. Чтобы понять это, Дютуру не требовалось подсказки барона Масси. Но ему не так-то легко решиться на грубое средство, предложенное Жакоме. Конечно, на следующий четверг пророчат великие события, окончательную победу Бернадетты и Дамы над государством. Так что удар должен быть нанесен непременно до этого четверга, и для этой цели у них осталось, к сожалению, всего два дня.

Виталь Дютур хочет использовать еще один, последний шанс, прежде чем предоставить полную свободу действий комиссару полиции. Как ему доносят, последний раз Бернадетта благословила четки всех присутствующих. Правда, она сразу же, со свойственной ей уклончивостью, придумала отговорку: Дама, дескать, потребовала от нее, чтобы она использовала свои старые четки, и она только подняла их вверх и показала Даме. Ничего! Это всего лишь отговорка, а факт благословения четок мирянкой можно, с согласия духовенства, расценить как незаконное посягательство на прерогативы Церкви. К этому следует присовокупить тот факт, что на средства мадам Милле в Гроте сооружено нечто вроде алтаря, на котором установлено распятие, несколько изображений Мадонны и большое количество свечей. Как известно, конкордат, подписанный императором и папой, запрещает сооружение новых объектов поклонения без санкции Министерства культов.

Прокурор делает то же, что раньше сделал префект: обращается за содействием к Церкви. Но декан Перамаль так же не терпит прокурора, как епископ – барона. Прокурор растолковывает декану: масштабы этой истории настолько разрослись, что акция протеста со стороны Церкви стала не только желательна, но и крайне необходима. Благословение четок, возведение алтарей не посвященными и не уполномоченными на то мирянами – все это серьезные преступления, направленные как против духовной, так и против светской власти. Перамаль беседует с Дютуром, едва оправившимся от тяжелого гриппа, в своей ледяной приемной зале. У Дютура тотчас начинают мерзнуть ноги и возникает страх перед рецидивом болезни. Но грубый чурбан Перамаль не догадывается предложить даже рюмку водки. Настроение Дютура заметно портится. Он знает точно, что Перамаль столь же мало расположен к малышке Субиру, как он сам или мэр Лакаде. Знает также, что тщеславный декан рассматривает его посещение как акт самоуничижения и все же не делает ни шага навстречу прокурору. Прокурор ошибается только в мотивах его поведения. Дело в том, что Перамаль остался верен своей юношеской склонности: в борьбе между разбойниками и их преследователями всегда становиться на сторону разбойников. Он по горло сыт шумихой вокруг осточертевшей ему Дамы и по-прежнему считает Бернадетту обманщицей и аферисткой. (Однако что-то в нем все же дрогнуло, он сам не знает почему, когда во время утренней мессы двадцать восьмого февраля он наткнулся на следующие слова пророка: «И вот, из-под порога храма течет вода… и вода текла из-под правого бока храма… и куда войдет этот поток, все будет живо там».) Но если суд и полиция требуют, чтобы он таскал им каштаны из огня, это уж слишком! Он поднимает свое изборожденное морщинами лицо исследователя и безжалостным взглядом рассматривает прокурора, приподнявшего коленки, чтобы не касаться ступнями каменного пола.

– Милостивый государь, – говорит ему Перамаль, – что касается посягательства на прерогативы Церкви, то тут вы сильно ошибаетесь. Деревянный столик, на который поставили свечи и несколько картинок, – это всего лишь деревянный столик и никакой не алтарь. Возведение алтаря требует вполне определенных предпосылок. А поставить деревянный стол со свечками, крестами, цветами, не знаю, с чем еще, имеет право каждый, дома или на свежем воздухе, где пожелает, конечно, если власти не имеют против этого обоснованных претензий. Мэрия или прокуратура могут убрать стол из Грота. Я не могу вам в этом помочь, как не могу помочь наводить порядок в доме мадам Милле…

Эти недвусмысленные слова декана окончательно побуждают прокурора согласиться на план Жакоме.

Во вторник около одиннадцати утра в кашо появляется новый гость. Он явно не из местных. На нем шерстяной костюм в крупную клетку, на плечи наброшен шотландский плед, в руках зонтик, на голове серый цилиндр, словом – типичный путешественник-англичанин, какие дюжинами приезжают летом на воды в Котре или Гаварни. Прибытие этого клетчатого в Лурд не прошло незамеченным. Дело в том, что кучер почтовой кареты Дутрелу, который привез его из Тарба, немало подивился, что такой богач, с тремя бриллиантовыми перстнями, трясется в почтовой карете вместе с бедняками, вместо того чтобы нанять экипаж, не говоря уже о собственном выезде с четверкой породистых лошадей. Дутрелу не привык держать язык за зубами и выражает свое удивление, на что получает ответ, что Лурд теперь место паломничества, а паломнику полагается путешествовать скромно, без породистых лошадей и блестящей упряжи. При слове «паломничество» Дутрелу даже присвистнул и подумал: «Субиру следовало бы отлупить свою Бернадетту, чтобы она не доставляла ему таких святых хлопот».

Приезжий с бриллиантовыми перстнями застает в кашо только Луизу и Франсуа Субиру, последний опять велел известить Казенава, что он болен. Мария находится в школе, а Бернадетте поручено найти и привести домой братьев, чья жажда свободы стала поистине безграничной. Уже не однажды в дом Субиру забредали любопытные путешественники. Что удивительного, если их фамилию ежедневно «перемалывают» все газеты, как выражается бывший мельник. Приезжие глядят на родительский дом ясновидицы иногда сочувственно, иногда удивленно. Они ходят по кашо, все осматривают, относятся к нему не как к помещению, где живут люди, но как к музею, где обстановка ужасающей бедности заботливо сохраняется для будущих поколений. Как в присутствии детей люди часто говорят много лишнего, так и эти посетители не могут удержаться от обидных замечаний о жилище Субиру, что заставляет гордого Франсуа страдать и давать вымышленные объяснения: дескать, они живут здесь временно и скоро переедут на одну из мельниц в верховьях Лапака. Время от времени какой-нибудь посетитель сует в руку отцу или матери Субиру монетку. Они берут ее без особых церемоний. Кто может их за это упрекнуть, ведь они тратят собственное время, поневоле выставляя напоказ свою бедность перед этими праздными людьми. Приезжий в клетчатом костюме кажется настойчивее, хотя и обходительнее других посетителей. Он не критикует кашо с высоты своего богатства, напротив, хвалит за чистоту и порядок, чем сразу завоевывает доверие мадам Субиру. Его бойкие глазки шарят вокруг и одобрительно заглядывают во все кастрюли. Ни Луиза, ни Франсуа почему-то не удивляются, что этот миллионер запросто говорит на пиренейском диалекте, да еще в самой грубой простонародной манере. Это обстоятельство, наоборот, увеличивает их симпатии к незнакомцу. Во время разговора знатный иностранец вытаскивает дорожную флягу, в которой сверкает выдержанный янтарно-золотой коньяк. Франсуа, которому тут же наливают рюмочку, способен по достоинству оценить этот благородный напиток. Наконец приезжий заговаривает о своем деле.

– Выслушайте меня, добрые люди, – начинает он. – Я приехал из Биаррица, где у меня собственный дом рядом с императорской виллой. Моей дочурке столько же годочков, сколько и вашей, осенью Жинетте минуло пятнадцать. Это доброе дитя, только всегда грустное, она больна, у нее слабая грудь, и есть у нее одно-единственное желание – получить четки вашей маленькой ясновидицы, о которой мы так много слышим. Для этого мне не жаль никаких денег…

– Бернадетта не отдаст своих четок, – резко прерывает его матушка Субиру.

– Тогда пусть она благословит четки моей дочурки, я привез их с собой…

Франсуа отодвигает подальше соблазнительный напиток.

– Вы благородный господин, месье, – говорит он, – и знаете свет куда лучше, чем я. Но я знаю одно: моя жена и я – обычные люди, и мои дети поэтому тоже могут быть только обычными людьми. Бернадетта видит свою Даму. Пусть так! Люди говорят о Даме то и это, но никто не знает, кто эта Дама на самом деле. А в остальном моя Бернадетта – обычный ребенок. Она не священник, не носит рясу и не может ничего благословить…

– Не верьте ему, господин, – вмешивается Луиза. – Моя Бернадетта – не обычный ребенок. Уже когда я ее ждала, у меня были странные сны. Моя сестра Бернарда может подтвердить. И матушка Лагес из Бартреса всегда мне говорила: «Твоя малышка, милая Луиза, кажется глуповатой, но что таится в ее головке, не знает никто…»

Из грубого красного кулака миллионера, как по волшебству, выкатились на стол несколько золотых монет.

– Этого будет достаточно за благословение от вашей дочери?

Луиза и Франсуа смотрят на монеты расширенными от удивления глазами. Луидоры, наполеондоры, дукаты и прочие золотые монеты Субиру доводилось видеть очень редко. Две монетки по двадцать су для них уже целое богатство, символ благосостояния. Головокружительная куча золота на столе могла бы в один миг изменить их судьбу. Можно было бы найти приличную квартиру, думает Франсуа. Наверное, хватило бы даже на аренду мельницы. Мысли Луизы также приходят в полное смятение. У нее вырывается тяжелый вздох.

– Нет, Бернадетта никогда не благословит ваши четки…

– Моей дочке было бы достаточно, мадам, – продолжает соблазнитель, – если бы вы сами приложили четки к чему-нибудь, что носит на теле ваше дитя. За это я мог бы дать два луидора…

Луиза смотрит на Франсуа. Франсуа смотрит на Луизу. Внезапно Луиза вскакивает, выхватывает четки из рук этого странного просителя и сует их под подушку Бернадетты.

– Она всегда, когда здесь спит, кладет свои четки под подушку, – шепотом сообщает она.

Приезжий с удовлетворением сует получившие благословение четки в карман.

– Я очень вам благодарен, мадам Субиру. Моя дочурка будет счастлива. Два луидора по сегодняшнему курсу составляют пятьдесят два серебряных франка сорок сантимов. Было бы хорошо, Субиру, если бы вы расписались на этом листочке, что получили деньги. Порядок есть порядок.

– Папа и мама, только не берите денег, пожалуйста! – отчаянным голосом кричит от дверей Бернадетта, услышавшая последнюю фразу. – Дама рассердится… – Затем, чтобы загладить свой крик, она приседает перед незнакомцем и сообщает матери: – Мальчики сейчас будут здесь, мама.

Дальше происходит то, что Луиза мысленно называет «выходом на сцену Франсуа Субиру». К отцу семейства возвращается вся его внушительность, и он небрежным жестом подвигает крупноклетчатому субъекту золото, которое как бы после совершения сделки лежало посередине стола. Затем Франсуа поворачивается к Бернадетте.

– Я не имею к этому делу никакого отношения, – величественно заявляет он. – Просто сердце твоей матери поддалось минутной слабости. Ведь на несколько су, которые я зарабатываю на почтовой станции, ей приходится кормить так много ртов. А вас, сударь, благодарю за доброту, хотя принять эти деньги не могу…

– Сделка есть сделка, Субиру, – горячится незнакомец, выпадая из роли миллионера. – Я получил товар, вы забираете деньги…

– У нас здесь нет никакого товара, – поясняет отец семейства с учтивостью испанца.

– Если вам мало двух луидоров, возьмите пять, – кричит миллионер, чей план, кажется, окончательно провалился. – Я обязан это сделать ради моей дочери, а вы – ради вашей семьи.

Бернадетте становится тошно при взгляде на бычью шею незнакомца, красную, как у индюка, и испещренную шрамами и прыщами. Незнакомец наконец берет себя в руки и меняет тон.

– Но вы все же дали мне, что я просил, Субиру, – бормочет он, подмигивая. – Я не должен был действовать так открыто…

Эти слова уже не слышны в суматохе, воцарившейся в кашо, когда туда врываются два мальчика, затем приходит из школы Мария, заглядывают в дверь любопытные соседи, прослышавшие о визите «английского миллионера». Тот, ввиду отсутствия лучших перспектив, принимает решение. Согласно желанию его нанимателей, полная сумма или хотя бы часть суммы должна остаться в кашо. Поэтому незнакомец с сердечной благодарностью и рукопожатиями прощается с супругами Субиру, по-отцовски щиплет за щеку маленькую ясновидицу, берет свой плед, цилиндр и зонтик, намеренно оставляет на столе фляжку и удаляется. У самой двери стоит маленькая деревянная скамеечка, на которую матушка Субиру обычно кладет всякий хлам. С ловкостью опытного фокусника, у которого предметы мгновенно исчезают и появляются, клетчатый на ходу кладет на край скамеечки один из соблазнительных луидоров.

Никто не заметил фокуса, проделанного незнакомцем, за исключением семилетнего Жана Мари. Жан Мари олицетворяет в этой семье практическую хватку, каковую он недавно продемонстрировал, притащив матери для варки комочки воска от церковных свечей. Жан Мари не более склонен к воровству, чем весь остальной мир, когда представляется возможность совершить его безнаказанно. Заметив блестящий луидор, настоящую сорочью приманку, о ценности которой он не имеет ни малейшего представления, мальчик вовсе не хочет сохранить эту блестящую вещицу для себя. Но он инстинктивно чувствует, что с появлением Дамы его родными овладела какая-то странная лихость, нередко заставляющая их действовать вопреки собственной выгоде. Паренек сует луидор в карман, чтобы защитить его от опасного идеализма своего семейства. Завтра он с торжеством вручит его матери, когда останется с ней наедине и Бернадетта не сможет их видеть. Проходит несколько минут, и незнакомец с множеством извинений возвращается в кашо взять забытую на столе фляжку. Он навязывает хозяину еще одну прощальную рюмку. Быстрый взгляд на скамеечку убеждает его, что визит не был таким уж безрезультатным.

В два часа пополудни Бернадетту арестовывают по дороге в школу. Некий Лео Латарп, дорожный рабочий, недавно перешедший на службу в полицию и ставший помощником полицейского, нежно берет ее под руку:

– Малышка, тебе придется пойти со мной в тюрьму.

Девочка бросает на него озорной взгляд. Она знает, что Дама ее любит. Так что могут ей сделать власти?

– Держите меня покрепче, сударь, – смеется она, – не то я убегу…

В то же время Калле берет под стражу супругов Субиру и ведет их сквозь два ряда перешептывающихся людей в здание суда. Определив в качестве места разбирательства это здание, Виталь Дютур решил показать, что шутки кончились. Кто попадает в когти следователя, не отделывается от него так легко, как от комиссара полиции. Но Создателю было угодно, чтобы орудием прокурора, главного протагониста этой жалкой комедии, оказался, к несчастью, форменный простофиля: господин следователь Рив, в доме которого, кстати, Луиза Субиру стирает белье. Государство, желая заставить Даму капитулировать, пустило в ход средства, которые никак не назовешь достойными. Но такова уж природа государства, что при крайней необходимости и угрозе оно не считает нужным разбираться в средствах. В век промышленного развития чудо, несомненно, является для государства угрозой, так как способно поколебать все современное общественное устройство. Ибо последнее отказалось от всех метафизических потребностей, направив их по заросшей колее на тупиковую станцию «Религия», чтобы они не мешали магистральному движению жизни. Там они благородно угасают, служа декорациями для трех событий человеческого бытия: крещения, венчания и смерти. Видения в Массабьеле привели к тому, что эти сверхъестественные осадки взбаламутились и вырвались на поверхность бытия, чего ни одно современное государство допустить не может. И Дютур, и Жакоме не такие уж подлые люди, просто они верные и добросовестные слуги государства. Они действуют, как им велит долг. Пророк Исаия услышал, как говорит Господь: «Ваши пути – не Мои пути». Точно так же государство могло бы сказать: «Ваша мораль – не моя мораль». То, за что государство должно было бы отправлять своих граждан на виселицу или в тюрьму: убийство, разбой, обман, шантаж, клевету, – оно само совершает с давних пор без малейших угрызений совести, ибо идет на все эти преступления, когда считает, что так необходимо для защиты его порядка. Впрочем, для оправдания самых ужасных своих преступлений государственный резон мог бы также сыскать оправдание в Библии, а именно слова первосвященника: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб».

На четверг ожидают прихода к Массабьелю нескольких десятков тысяч. Государственный резон, превосходно воплощенный в Витале Дютуре, во что бы то ни стало должен воспрепятствовать такому триумфу Дамы. А что тут можно сделать, кроме как заковать ясновидицу в оковы, то есть лишить ее возможности появиться у Грота. Время не терпит. Тут уж любое средство хорошо, если оно поможет достигнуть цели. Но прокурор с самого начала допускает грубую ошибку. Из-за вечной боязни чиновника вторгнуться во владения другого чиновника он позволяет злополучному ослу Риву действовать по собственному разумению. Следователь достаточно честолюбив, чтобы постараться изобличить Бернадетту и ее родителей и доказать их вину. Но он не понимает, что дело тут вовсе не в вине, что вина – самая второстепенная и не важная вещь в этой неприятной эпопее. Речь идет прежде всего о том, чтобы на продолжительное время, до и после четверга, изолировать Бернадетту, а вместе с ней и Даму. Закон предписывает, чтобы арестованный был допрошен следователем в течение двадцати четырех часов. Что бы господину Риву не быть таким остолопом и перенести допрос на завтра, к примеру на час дня, оставив эту троицу киснуть в тюрьме всю ночь и затем еще полдня. А дальше с помощью множества разных уловок, знакомых каждому юристу, затягивать следствие, насколько будет необходимо. Но следователь Рив всего этого не понимает и потому велит немедленно привести к нему Бернадетту.

– Вот и ты, бессовестная авантюристка! – ревет он, стремясь запугать девочку до полусмерти.

– Да, сударь, это я, – отвечает Бернадетта со всем хладнокровием, на которое еще способна.

– Теперь ты отправишься в тюрьму, моя милая, никакой Бог тебя не спасет! С хождением в Грот будет покончено раз и навсегда! Не сможешь же ты принимать свою Даму за тюремными запорами?

Бернадетта чуть заметно улыбается и говорит буквально следующее:

– Que soi presto. Boutami, è qué sia soulido e piu ciabado e quem descaperei…

Что означает:

– Я готова. Только пусть стены будут покрепче и окна с решетками, а не то я убегу…

Следователь просто столбенеет от подобной самоуверенности, которую считает чудовищной дерзостью. Затем вскакивает, хватает девочку за плечи и трясет ее:

– Куда ты дела луидор?

Бернадетта глядит на него темными глазами с поволокой так простодушно, что он поневоле отводит взгляд.

– Что такое луидор, объясните мне, пожалуйста! – просит она.

– Золотая монета, которую вы получили от приезжего господина!

– Мы ничего у него не брали, ни я, ни родители, – спокойно отвечает Бернадетта.

Тут и нужно было бы прервать первый допрос. Но ведь прокурор не пожелал самолично руководить этой позорной комедией. А Бернадетте удалось полностью вывести следователя Рива из равновесия.

– Ты в самом деле можешь свести человека с ума, бессовестная! – кричит он, размахивая колокольчиком, и велит вошедшему слуге привести на перекрестный допрос чету Субиру. Опять непростительная ошибка, на этот раз даже с формальной стороны. Жена и муж Субиру держатся неплохо. Прирожденное достоинство бывшего мельника ввергает Рива в сомнение. Из всех ответов, которые он получает, явствует их невинность. И тут Рив допускает самую серьезную ошибку из всех ошибок этого дня. Он приоткрывает участие суда в подлом заговоре, приказав позвать в залу клетчатого провокатора. Провокатор имеет настолько жалкий вид, что даже неизощренный разум супругов Субиру мгновенно постигает, какую гнусную игру с ними затеяли. Риву самому так стыдно, что хочется убежать, и он втайне обрушивает яростные проклятия на голову Дютура. В конце концов он кричит:

– Но кто-то же должен был взять этот луидор? Кто, кроме вас, был в комнате?

– Моя сестра Мария и оба мальчика, – медленно и задумчиво отвечает Бернадетта.

– Сюда их всех! – приказывает следователь Рив.

Жан Мари сразу сознается и извлекает из кармана луидор.

– Он лежал на скамеечке. Я хотел его отдать мамочке, – плаксиво оправдывается он.

И тут происходит нечто, чего никто не мог ожидать от отрешенной и погруженной в себя ясновидицы. Ее лицо вдруг заливается краской до корней волос и делается грубым и энергичным, как у тети Бернарды. Размеренной поступью она подходит к младшему брату и отвешивает ему такую пощечину, что он с воем отлетает назад. Одновременно она выхватывает у него луидор и швыряет его провокатору, как не подлежащий отмене смертный приговор. Все это она проделывает так быстро, так напористо и самовластно, что следователю не остается ничего иного, как покорно объявить об окончании дела.

– Все убирайтесь к черту! – рычит он. – Чтобы духу вашего здесь не было!

Перед зданием суда семью Субиру встречает плотная толпа, которая с победными криками провожает их до кашо. Вред, который неосторожно причинил себе государственный резон, поистине трудно измерить. С наступлением темноты в квартирах прокурора, комиссара полиции и следователя разбивают окна. В четыре часа от площади Маркадаль отходит почтовая карета в Тарб. «Английский миллионер» и пекарь Мезонгрос – единственные ее пассажиры. На полдороге между Лурдом и Бартресом Дутрелу делает остановку. Антуан Николо, Бурьет и два здоровых каменотеса уже ждут. Крупноклетчатого на руках выносят из кареты и осторожно укладывают на кучу щебенки лицом вниз. Антуан снимает с себя широкий ремень, а заодно осматривает и дубинку, принесенную на всякий случай. Право на первый удар принадлежит ему. Мезонгрос, любитель простонародных увеселений, подогревает присутствующих одобрительными возгласами. Дутрелу с трубкой во рту дает советы по ходу дела. Англичанин верещит тонким визгливым голосом:

– Ставлю вас в известность, что это нанесение тяжких увечий, что это убийство…

– Мы уж знаем, толстяк, ты в законах дока, – смеется Антуан, меж тем как один из каменотесов аккуратно разрезает ножом плотную ткань на спине клетчатого. – Будь спокоен, с судом мы договоримся.

Затем в воздухе начинает свистеть ремень. После завершения дела «миллионера», чей роскошный костюм свисает клочьями, снова грузят в карету. Вокруг опять воцаряется тишина. У Антуана и его товарищей превосходное настроение. Они уверены, что никакой Дютур и никакой Жакоме не осмелятся привлечь их к ответу.

Глава двадцать четвертая

Ребенок Бугугорт

Кроме Луи Бурьета, есть в Лурде и еще один человек, чьи мысли постоянно прикованы к источнику. Это мэр Лакаде лично. В противоположность вовлеченным в игру государственным чиновникам он смотрит на дело более беспристрастно и к тому же обладает недюжинным коммерческим нюхом. Сам не зная почему, мэр теперь не так уж огорчен многочисленными поражениями государственных инстанций, хоть это и означает победу Дамы, которая может быть столь же опасной для города, как и для государства. Подсознательно Лакаде чувствует, что ослабление государственной власти может в решающий момент способствовать усилению его собственных позиций. Лакаде думает о будущем. Из-за хорошего аппетита и плохого пищеварения он часто мучается бессонницей. Долгими ночами он задает себе один вопрос: почему Тиврье, мэр Виши, с тех пор как император стал ездить туда на лечение, зарабатывает сотни тысяч на продаже местной минеральной воды? Эти источники, где бы они ни вытекали из скал, все примерно одинаковы. Что в Виши, что в Гаварни или Котре, кто их различит? Профессора за соответствующий гонорар напишут положительное заключение. У Лакаде большой опыт, он много повидал за свои шестьдесят лет. Он знает этот мир. Знает, что обожествляемая наука, если доходит до дела, легко становится содержанкой жадного предпринимательского духа. Почему то, что возможно в Виши, невозможно в Лурде? Профессора дадут благоприятное заключение, где будет написано, что в лурдской воде растворены такие-то и такие-то активные химические вещества, способствующие ликвидации повышенной кислотности, избавлению от камней в почках, ревматизма, подагры, болезни печени и сердечной недостаточности. Почему Лакаде не может достичь того же, чего достиг Тиврье? Предпринимательский дух мэра возрастает и смелеет с каждым днем. Он находит, что случай с Бернадеттой, соответствующим образом поданный, для его целей не так уж бесполезен. Происхождение многих известных европейских курортов связано с какой-нибудь легендой. Лакаде уже грезит о рекламном проспекте тиражом в сто тысяч экземпляров, который он будет распространять. Человек, владеющий пером, вроде Гиацинта де Лафита, мог бы написать для него трогательную историю о бедной девочке, которая наделена даром чуять воду и по велению внутреннего голоса и видения открывает в скале и выводит наружу замечательный целебный источник Массабьель. Наука благословляет это открытие. И то, что было вначале простым суеверием мечтательного народа, становится торжеством трезвого прогресса. Ни Виши, ни Котре с Гаварни не смогут похвалиться таким выдающимся проспектом.

Как всякий хороший предприниматель, Лакаде до поры до времени держит свои планы в секрете. Меньше всего об этом следует знать государству, которое может выдвинуть возражения против капиталистической эксплуатации целебных источников. Но к счастью, и Трущобная гора, и прилегающая к ней территория по обе стороны дороги на Тарб находятся во владении городской общины. Земли старого Лафита, который также не лишен предпринимательской жилки, доходят только до острова Шале, а государственные владения начинаются лишь на том берегу Гава. Других конкурентов, по мнению Лакаде, нет. Правда, к делу следует приступить осторожно, подождать, пока пройдет увлечение чудесами, не делать роковых ошибок, подобно Дютуру и Жакоме. Примерно через год, вероятно, можно будет основать совместно с почтмейстером Казенавом и несколькими подставными лицами «Курортное акционерное общество Лурда» и начать выпуск акций.

Лакаде тайно посылает в Грот обоих своих помощников, Куррежа и Капдевиля, чтобы они принесли ему несколько бутылок воды из нового источника. Вкус воды его разочаровывает. Шипучий углекислый газ, делающий воду любимым столовым напитком, в ней совершенно не ощущается. Профессорам придется обратить этот недостаток в достоинство. Лакаде уже готов считать углекислый газ вредным для здоровья, вызывающим осложнения и разного рода опухоли. Тайная инспекция источника городским специалистом по водоснабжению, напротив, дала превосходный результат. Источник достаточно мощный, примерно на сто двадцать две тысячи литров воды в день. Этого вполне достаточно, чтобы разбогатеть не меньше, чем разбогател мэр Тиврье.

В университете в Тулузе работает известный специалист по бальнеологии, профессор Фийоль. Но Лакаде не так глуп, чтобы на столь раннем этапе стрелять из пушки подобного калибра. Прежде чем этакий Фийоль скажет решающее слово, обоснованность коммерческой идеи Лакаде должна подвергнуться предварительной проверке. Местному аптекарю Лабелю эту проверку поручить нельзя, Лабель входит в совет общины, человек он состоятельный и легко может напасть на ту же деловую идею, что и Лакаде. В городишке Три неподалеку от Тарба у Лакаде есть хороший друг, аптекарь Латур. Друзья для того и существуют, чтобы оказывать друг другу бесплатные услуги. Одобрение друга, во-первых, ничего не будет стоить, а во-вторых, ни к чему не будет обязывать. Таким образом господин Латур вскоре получает бутылочку воды из источника в Массабьеле с просьбой исследовать ее химический состав и пригодность для медицины.

В то время как прокурор и полицейский комиссар, которым выбили окна, пылая гневом, удалились в тень, мэр, напротив, ежедневно по нескольку раз прогуливается по улицам. Он оживлен и любезен, как никогда. В своей широкополой шляпе, напоминающей о революционном прошлом, он отвечает на приветствия людей, как бы рассыпаясь переливчатыми трелями. Как отец города и отец семейства, он видит перед собой блестящее будущее. Но даже он, заглядывающий так далеко вперед, не подозревает, что наиболее опасным для него конкурентом является не государство, не Лабель или Лафит, а Дама.

В комнате, где проживают Бугугорты, уже собираются соседки, чтобы по старому обычаю сшить для ребенка саван, когда пробьет его час. Кажется, ребеночек при последнем издыхании, смерть вот-вот наступит. К несчастью, матушки Субиру не было дома сегодня, когда начался новый приступ, самый ужасный из всех, какие пришлось перенести бедному крошке. Круазин Бугугорт свято верит в целительную силу приемов и снадобий Луизы Субиру. Она безумно сердится на Луизу, что той не оказалось дома, как раз когда нужда в ней была особенно велика. Она, правда, сама применила все ее приемы: теплое укутывание, непрерывное потряхивание сведенного судорогой, пылающего жаром детского тельца. Да что толку. Хоть она и мать, но руки у нее неловкие. Все ее усилия тщетны. Теперь ее крошка лежит и тяжело дышит, в горле у него что-то клокочет, глаза закатились, видны только белки. Несмотря на жар, сморщенное личико не покраснело, а пожелтело.

Рядом с отчаявшейся женщиной стоит ее муж, рабочий сланцевого карьера, он трудится вдали от города и бывает дома раз в неделю. В глубине души он даже рад, что его жалкое нежизнеспособное дитя при смерти, что он наконец-то освободится от связанных с ним забот и душевных мук и сможет спокойно отдыхать дома после недели труда. Бугугорт – не изверг, и существо, умирающее на его глазах, – его собственный сын. Но что значит, в конце концов, двухлетний ребенок? Ведь ему самому всего двадцать восемь, он еще настрогает столько сыновей и дочерей, сколько захочет. Пусть только Господь освободит его жену от этого кошмара. Но женщины так уж устроены, что со страшной силой цепляются за свой кошмар. Он им застит весь белый свет, из-за него они даже отказывают своему мужу. Бугугорт нежно похлопывает женушку по спине. Она молит сдавленным голосом:

– Сходи еще раз к Дозу, Бугугорт, или к Перю, может, кто-то из них придет…

– Зачем ходить, – пожимает плечами муж. – Перю за городом, а у Дозу прием. Сама видишь, слишком поздно. Малыш уже хрипит. Это агония…

Франсуанетта Гозо, дочь мясника, одна из соседок, подает голос, произнося обычные слова утешения:

– Зачем так горевать, милая Круазин? Радуйся! Разве ты хочешь, чтобы твое дитя влачило жизнь несчастного калеки? Он же крещен и безгрешен. Он станет ангелочком на Небе и будет тебя ждать…

Мать прижимается головой к постели ребенка. Легко говорить этим женщинам вроде Франсуанетты Гозо или Жермен Раваль. Она ни о чем так не молит Небеса в эту минуту, как о том, чтобы ее крошка жил жизнью жалкого калеки. Только бы жил! Ей вовсе не хочется, чтобы он стал ангелочком на Небесах и ждал ее там. Дикие фантазии проносятся в ее мозгу. Почему-то повторяется одна и та же картина: Бернадетта опускает голову в бассейн, моет в источнике лицо и руки. И вдруг внезапная мысль молнией пронзает ее сердце. Это погружение, омовение – не просто святая игра, это рецепт, который Дама с помощью Бернадетты дарует людям…

Она с криком вскакивает на ноги. Решение принято. Она выхватывает ребенка из большой корзины, заменяющей ему кроватку, наспех заворачивает его в передник и выбегает из дома. Внезапная мысль, пронзившая ей сердце, так сильна, что Круазин даже не тратит время, чтобы завернуть ребенка в одеяло. Жан Бугугорт и соседки, убежденные, что горе лишило ее разума, с криком бегут вслед за ней. Но она в самом деле бежит как безумная, с невероятной скоростью мчится по улицам все дальше и дальше. Это событие привлекает всеобщее внимание. Люди взволнованы. Но никто не решается ее задержать. Несчастная, бегущая наперегонки со смертью, все дальше отрывается от своих преследователей. Даже муж не в силах ее догнать. Собравшаяся толпа мчится следом за ней к Массабьелю.

Перед бассейном женщина опускается на землю, потная, задыхающаяся, полумертвая. У нее едва хватает сил опустить ребенка по шейку в воду.

– Возьми его, Пресвятая Дева, возьми его или верни мне! – лепечет обезумевшая. Она не обращает внимания на подошедших женщин, принимающихся наперебой ее уговаривать:

– Вы убьете малыша, Бугугорт… Вода ледяная…

– Если я не смогу его спасти, я его убью, какая разница! – задыхаясь повторяет Круазин. У нее хотят вырвать ребенка. Она оскаливается и шипит. К ней опасно подходить близко. В конце концов люди отступают. Воцаряется мертвая тишина. Слышны только предсмертные хрипы агонизирующего ребенка. Вдруг одна из женщин, стоящих у самого бассейна, восклицает:

– Пресвятая Дева… малыш заплакал…

И действительно, в течение нескольких секунд слышен слабый писк ребенка, похожий на плач новорожденного. Люди переглядываются и бледнеют. Круазин поднимает ребенка – купание длилось ровно четверть часа, – снова заворачивает его в передник и мчится назад. Когда не поспевающая за ней толпа добегает до дома, где живут Бугугорты, Круазин уже стоит перед дверью, раскинув руки и загораживая вход, и предостерегающе шепчет:

– Тише! Он спит… Мой малыш спит…

Ребенок Бугугорт спит весь остаток дня и всю ночь. Утром он с непривычной для него жадностью выпивает два полных стакана молока. Через несколько минут после этого Круазин отправляется за водой к колодцу возле кабачка Бабу. Когда она возвращается, то видит, что малыш сидит в своей корзине, сидит первый раз в жизни. Она хочет закричать, но не может. А малыш смеется как победитель. Из груди женщины вырываются короткие, хриплые звуки, она рыдает от счастья. Первое чудесное исцеление в Лурде свершилось.

Уже через час сотни людей движутся туда и обратно по узкой улице Пти-Фоссе. А в доме Бугугортов у кроватки ребенка стоят два врача. Доктор Дозу привел с собой доктора Лакрампа, так как Перю, тоже некоторое время лечивший ребенка, в отъезде. Известно, что семья Лакрамп принадлежит к верхушке лурдского общества. Доктор Лакрамп – очень богатый человек и практикует лишь от случая к случаю. После того как медики с величайшей тщательностью осмотрели малыша, городской врач вынимает журнал со своими записями и читает:

– «Жюстен Мари Адолар Дюконт Бугугорт, родился в феврале 1856 года. Ярко выраженный рахит. Март 1856 – сильное воспаление слизистой кишечника. 25 августа – высокая температура, сильные судороги, рефлексы сохранены. На следующий день: рефлексы исчезают, температура нормальная. Meningitis tuberculotica? Прогрессирующий паралич нижних конечностей. Exitus вероятен в течение ближайших часов». Дальше записи длительное время отсутствуют. Затем: «Диагноз колеблется между менингитом и полиомиелитом. Полный паралич нижних конечностей…» – Дозу опускает журнал. – Вот видите, коллега, мои записи довольно точны. Я ведь обо всех интересных случаях сообщаю моим корреспондентам в Париже.

В комнате Бугугортов вокруг врачей почтительным кольцом стоят человек пятнадцать соседей с открытыми от изумления ртами. Медики не обращают никакого внимания на этих непросвещенных обывателей, но торжественно, пересыпая свою речь терминами на латыни и греческом, служат научную мессу, внушающую упомянутым обывателям не меньший трепет, чем богослужение в церкви.

– Я обследовал этого ребенка три дня назад, – говорит Дозу. – Полный паралич бедер был без изменений. Атрофию и контрактуры вы видели сами. Но сейчас, без сомнения, началась иннервация. Хорошо прощупывается новая мускульная ткань. Попробуйте еще раз…

– Если ваш диагноз был верен, – замечает Лакрамп, – то иннервация абсолютно исключена. Откуда ей быть, согласитесь, если двигательные нервы разрушены? Вы же не считаете, что такие изменения могли развиться только на почве рахита?

– Конечно, не считаю, коллега. Но я утверждаю, что мой диагноз был верен.

Доктор Лакрамп пожимает плечами:

– В таком случае мы столкнулись с медицинской загадкой. Ледяная ванна воссоздает нервную ткань из ничего. Вы так верите в действие холодной воды, Дозу?

На лице городского врача появляется ироничная усталая гримаса.

– Тучным людям, которые плохо себя чувствуют, я рекомендую холодные ванны, – говорит он. – Это полезное аскетическое средство при переедании и праздности.

– Может быть, вы верите в некий травматический процесс, в лечебное воздействие испуга?

– Вы задаете излишние вопросы, коллега.

– Тогда остается только предположить, что в воде Массабьеля растворено неизвестное науке, но мощное вещество, восстанавливающее нервную ткань.

Доктор Дозу берет шляпу и перчатки.

– Я, во всяком случае, – объявляет он, – сегодня же подробно опишу Шарко и Вуазену случай с ребенком Бугугортом.

– Не делайте этого, любезный коллега, – пугается Лакрамп. – Эти светила разразятся гомерическим хохотом по поводу уровня медицины в Лурде, что было бы крайне неприятно.

– Это уже для нас неприятно, – сухо произносит Дозу. – Я ведь тоже верю лишь тому, что вижу сам…

Глава двадцать пятая

Ты играешь с огнем, о Бернадетта!

Супрефект Дюбоэ специально приезжает в Лурд, чтобы отдать последние распоряжения на четверг, завершающий славные две недели таинственных явлений. Власти пребывают в величайшей тревоге. Чудесное исцеление ребенка Бугугортов, вероятно, удвоит и утроит приток паломников. Жандармерии городков Сен-Пе, Оген, Лорен, О-Бонн, Беньер, Пьерфит-Нестала, Люз – это самые крупные населенные пункты провинции Бигорр – доносят, что все тамошние жители намереваются уже в ночь со среды на четверг совершить паломничество в Лурд. Так что поддержание порядка действительно стало организационной проблемой первостепенной важности. Под председательством Дюбоэ проводится целый ряд совещаний в мэрии. Подключается и военный комендант городка. Принимается решение на этот опасный для города день передать войсковые части в ведение мэрии и держать их в состоянии боевой готовности на случай, если военная помощь окажется необходимой. Согласно приказу барона Масси, направленному жандармерии, воинские части должны быть вооружены не как для полевых учений, а как для парада. Никому не приходит в голову, что тем самым Дама впервые распространяет свое влияние на французскую армию.

В это же время прокурор Дютур получает срочное письмо от своего начальника Фальконе из По. К письму приложена копия послания министра юстиции Делангля, а также некоторое количество газетных вырезок. Часть парижской прессы ожидает потрясающих сюрпризов от последующих явлений Дамы. Мол, там будет иметь место жульничество такого масштаба, на какое никто не отваживался со времен жрецов Изиды в храмах Рима. И в великий четверг готовится зрелище невиданного размаха. Невежественные жители гор своими глазами узрят подстроенное чудо. Электрический аппарат, испускающий искры, в сочетании с ловко установленным «волшебным фонарем» сделает «явление» Дамы зримым по крайней мере для толпы глупцов, которая ежедневно сопровождает Бернадетту. Но этот грубейший трюк лишь выявит полную недееспособность лурдских властей. Министр Делангль, встревоженный газетными сообщениями, посылает подчиненным грозные распоряжения, требуя конфисковать технические приспособления «чуда». Однако это еще отнюдь не все. Известные обстоятельства указывают на наличие некоего давно сложившегося заговора. Трогательная история о наивной девочке-пастушке при ближайшем рассмотрении оказывается цветистым пропагандистским вымыслом. Бернадетта Субиру вовсе не деревенская девочка, а в высшей степени хитрое дитя городских окраин (так пишет «Амстердамсе курант»), в ней полным-полно пороков, гнездящихся в низших, «бродильных» слоях общества. Уже допрос в полиции показал, что она коварное существо, стремящееся только к собственной выгоде. Склад ее характера и был причиной того, что именно эту девочку избрали на роль главной героини святотатственного спектакля, для которого ее, видимо, подготовили и натаскали в одном из женских монастырей в окрестностях По. Генеральная репетиция состоялась ровно за месяц до первого «явления» Дамы.

После всего этого барон Масси новой депешей предписывает прокуратуре, полиции и мэрии установить у грота Массабьель усиленную круглосуточную охрану. Так или иначе представителям властей придется волей-неволей на потеху публике полазать по горе вокруг Грота в поисках электрического аппарата и волшебного фонаря.

Прибытие сельских жителей к Гроту начинается уже к полуночи. Ночи стоят холодные. Жители некоторых деревень, которым придется несколько часов простоять под открытым небом, натаскивают груды хвороста и зажигают огромные костры. Вскоре просторная долина вокруг злосчастной горы по обоим берегам Гава начинает походить на военный лагерь. Все больше костров загорается во мраке безлунной ночи. Они освещают луга на острове Шале, окрестности Рибера, общинный лес Сайе и все пространство от Старого моста вплоть до холмов Бетаран. Если смотреть на долину со стен лурдской крепости или с холмов Висена, можно подумать, что там внизу занимается пожар. Только сам Массабьель погружен во мрак. Во исполнение приказов префекта Жакоме конфисковал не только стол-алтарь, поставленный мадам Милле, с картинами и подношениями, но и множество свечей, горевших там день и ночь. Теперь в Гроте лишь время от времени мелькают вспышки света от фонариков, которые зажигают жандармы, сменяя друг друга на посту и бдительно следя, чтобы туда не протащили какие-нибудь колдовские приспособления. Несколько уличных торговцев из Лурда уже тут как тут. Они бойко торгуют салями, жареными каштанами, миндальным печеньем, леденцами, настойкой «Чертова травка» и вином. И выручка у них столь значительна, что превосходит даже доходы на летних ярмарках и местных церковных праздниках. Вообще настроение здесь не столько религиозно-мистическое, сколько предпраздничное. И этот приподнятый, но вполне благодушный настрой, вероятно, тоже объясняется той живой естественностью Дамы, какой ее наделяет Бернадетта. Охраняемая вспышками жандармских фонариков, словно государственная преступница, Дама давно уже стала близким другом всех жителей провинции Бигорр. О Прекрасной Даме из грота Массабьель в народе говорят не как о призраке или видении, а как о Царице Мира, лицезреть которую, разумеется, удел лишь избранных, однако описывать во всех подробностях ее неповторимую внешность и рассказывать о ней вправе любой и каждый. Малышке Бернадетте удалось то, что удается лишь величайшим поэтам: все, что по милости Небес открывается ее глазам, воспринимается народом как живая реальность.

Сегодня, так же как в четверг великого позора, жаждущие чуда заранее готовы к чему-то из ряда вон выходящему. Некоторые даже надеются, что в этот день Дама явит свой лик всему народу. Каждый сможет ее лицезреть на радость нынешним людям, и она станет вечным знамением для будущих поколений. Другие же полагают, что настал день расставания и если не произойдет ничего более значительного, то по крайней мере роза расцветет – как прощальный подарок Дамы. Эти крестьяне, всю ночь толпами прибывающие к Гроту, – благодатная почва для любых чудес. Действительно, если бы они могли стать одним существом, таким как Бернадетта, им было бы дано узреть чудо своими глазами. И все же они теперь уже ни за что не отступятся от веры в чудо, как случилось в тот треклятый четверг. Эта вера уже не зависит от того, что произойдет сегодня. Разве исцеление ребенка Бугугортов не чудо? Видно, вернулись на землю евангельские времена.

В пять часов утра Жакоме насчитывает примерно шесть-семь тысяч человек. К шести часам их уже двенадцать тысяч, а к полудню – свыше двадцати. Вся долина черным-черна или, вернее, пестрым-пестра от покрывающих ее толп. С высокогорных пиренейских пастбищ спустились пастухи и крестьяне, закутанные в черные плащи, в том числе и тощие дряхлые старцы, едва способные держать в трясущихся руках тяжелую палку с железным наконечником. Пришли сюда целыми группами и молодые девушки из Прованса, спокойные и серьезные, как и их сверстницы из Римской Кампаньи, имеющие с ними общих предков. Многие принесли на голове глиняные кувшины, чтобы зачерпнуть воды из благословенного источника. Земледелец провинции Бигорр, круглоголовый и крутошеий, напоминает римского цезаря. Крестьянин из Беарна, напротив, живостью черт больше походит на галла. А баск, который по происхождению ни римлянин, ни галл, но древнее и чужероднее тех и других, неподвижен, словно пень. Он может часами стоять на одном месте, выпятив грудь, вздернув острый подбородок и устремив суровый взгляд в одну точку. Много испанцев пробрались сюда через границу, поодиночке и группами. Они надменно стоят в сторонке, театрально завернувшись в свои бурые плащи. Красные и белые капюле женщин, голубые шапки мужчин из Беарна, темные береты басков, мундиры драгун – все это при взгляде сверху кажется разноцветным человечьим лугом на весеннем празднике Господа.

Комиссар полиции облачился в парадный мундир и белые лайковые перчатки. Жандармы, численностью в несколько бригад, вышагивают строем в парадной форме и при перчатках, как приказано бароном Масси. У Старого моста занял позиции лейтенант с полуротой Сорок второго линейного полка. Его задача – защитить бастион просвещения от Дамы. Впрочем, Просвещение и Прогресс также прислали сюда своих любопытных гонцов. Почти все завсегдатаи кафе «Французское» явились сюда, за исключением Дюрана и Лафита. Единственные представители власти, оставшиеся дома, – церковники.

Часть селян прибыла на конных повозках. Некоторые въезжают верхом на лошадях в реку, чтобы подобраться поближе к Гроту. Иные повозки не выдерживают груза и разваливаются. Люди взбираются на деревья, на скалы, и все же лишь у немногих есть надежда что-то разглядеть. Зато большинство, которые лишены такой надежды, полны готовности лицезреть чудо глазами этих немногих.

Когда появляется Бернадетта, толпа встречает ее бурей оваций и ликования – так встречают разве что императора после выигранной битвы. Жандармы Лурда, во главе с д’Англа сопровождающие Бернадетту в роли телохранителей, невольно превращаются в своего рода княжескую лейб-гвардию. И комиссару полиции, к своему стыду, приходится, словно герольду и гофмаршалу, прокладывать в толпе путь этой безумной, сводящей с ума всю Францию, к подмосткам ее безумств. Причем безумная настолько безумна, что, по-видимому, даже не радуется своей славе. Разве девочке четырнадцати-пятнадцати лет когда-нибудь, с тех пор как стоит мир, выпадал на долю такой почет? «О благословенная! – кричат люди. – О Бернадетта!» И падают перед ней ниц, и прикасаются к ее деревянным башмачкам, и дотрагиваются до ее рук, и стараются поймать полу ее выцветшего капюле. Но она лишь тревожно глядит прямо перед собой и страдальчески морщится, когда приставания становятся слишком назойливыми. О строгая Дама, почему не наделили Вы душу своей избранницы хотя бы малой толикой сладких радостей тщеславия?

Душа Бернадетты настолько переполнена страхом, что в ней не находится места для каких-то других чувств. Будет ли этот четверг последним? Или же благая милость уже сегодня иссякнет? Она стоит в пустом пространстве, в стороне от толпы, окруженная лишь своей свитой. Около пятидесяти человек получили у жандармов разрешение сопровождать ее нынче – это члены ее семьи, соседки, Дозу, Эстрад, Кларан и другие. Бернадетта уже опустилась на колени, и, значит, Дама явилась! На колени! Словно по команде, все двадцать тысяч становятся на колени. После некоторых колебаний жандармы следуют их примеру. Остается стоять лишь комиссар полиции, охранитель порядка этой мистерии; но чувствует он себя при этом весьма неуютно. Бернадетта кланяется, улыбается, осеняет себя крестным знамением. Тут уж и Жакоме медленно опускается на одно колено, что вызывает в толпе лавину язвительных смешков.

В этот четверг не происходит ничего такого, что могло бы удовлетворить надежды толпы. Дама, как и Бернадетта, совсем не питает склонности к лицедейству и не желает поддаваться страстным ожиданиям зрителей. Она постоянно уклоняется от зрелищных эффектов. Так что остается обычный ритуал: поедание травы, мытье лица и рук, питье воды, молитва по четкам, поклоны, улыбки, испуг, вздох облегчения, напряженное вслушивание, шепот. Через полчаса все кончается, так что ожидания двадцатитысячной толпы паломников остаются неудовлетворенными. И тем не менее буря аплодисментов, завершающая зрелище, не уступает предшествовавшей. Бернадетта поднимается с колен. Лицо ее сияет от счастья. Мать, сестра, тетки, мадам Милле, мадам Бо, Пере, Жанна Абади, Мадлен Илло – все набрасываются на нее с вопросами:

– Что она тебе сказала?.. Она еще явится?.. Это было в последний раз?.. Надо ли тебе еще приходить к Гроту?..

Бернадетта с обычной готовностью отвечает:

– О да, она еще явится. Но к Гроту мне больше приходить не надо…

– Тебе больше не надо сюда приходить?

– Да нет же, когда она вновь явится, тогда мне надо будет опять прийти к Гроту.

– А когда она вновь явится?

– О, об этом она даст мне знать, – отвечает Бернадетта таким тоном, словно речь идет о ком-то уехавшем ненадолго и собирающемся известить о своем возвращении письмом.

– А каким образом она даст тебе об этом знать? – спрашивает Бернарда Кастеро.

– Этого, тетя, я не знаю сама.

Бернадетта преисполнена блаженством. Именно благодаря передышке, которую Дама дает ей и себе, на нее нисходит покой, который есть не что иное, как спокойное созерцание сбывшейся радости. Великие две недели истощили силы Бернадетты. Ясно, что Дама предоставила ей эту передышку, чтобы она могла собраться с мыслями и вкусила плоды этих дней. Передышка ей очень кстати, чувствует Бернадетта. У Дамы есть дела где-то еще. Наверняка она тоже устала от частого появления на людях. Бывают же разлуки во благо, даже для преданно любящих, ибо и любви нужно какое-то время, чтобы передохнуть.

На площади Маркадаль и в узких окраинных улочках Лурда праздник двадцатитысячной толпы отдается весьма ощутимым эхом. Запасы съестного и напитков угрожают вот-вот истощиться. Казенаву приходится послать подводу в Тарб, чтобы доставить в город несколько бочек вина и кое-какие продукты. Владелец кафе Дюран вынужден взять прямо с улицы дополнительного официанта. Перед трактирами выстраиваются очереди жаждущих еды и питья. Деловые люди Лурда, как прогрессивного, так и консервативного толка, начинают ощущать привлекательность Дамы из Массабьеля.

На обратном пути свита окружила Бернадетту плотным кольцом, а то бы любовь бигоррских крестьян разорвала ее на части. Каждый бы хотел обнять ее и прижать к груди. Лишь с величайшим трудом ей удается проскользнуть домой в кашо. И только тут выясняется главное событие дня, так как Бернадетта вначале не придала ему никакого значения. Мать Антуана Николо спрашивает ее:

– Дама так и не назвала тебе свое имя?

Бернадетта погружается в раздумье. Потом начинает рассказывать:

– Вслух я не спросила. Но она почувствовала, что я мысленно ее об этом спрашиваю. Тут она вдруг немного покраснела и сказала так тихо, что я едва расслышала…

– Что она сказала? Говори же! Что? Ведь ты не забыла?

– Нет, по дороге домой я все время повторяла, чтобы не забыть, и выучила наизусть. Она сказала…

– Что сказала? Почему ты медлишь?

– Она сказала: Què soy l’immaculada Councepciou[9].

– Что-что? Повтори-ка еще раз…

– Què soy l’immaculada Councepciou.

С горящими глазами матушка Николо уходит. Она рассказывает все это Жермен Раваль, которую застает за глажением белья. Жермен тут же бросает белье и бежит сообщить это своей подруге Жозефин Уру, которая выбивает ковры. Жозефин рассказывает все Розали, камеристке мадам Бо, той самой, у которой тоже бывают видения; в тот миг, когда Уру прибегает к ней, она как раз лакомится вареньем в кладовой мадам. Розали передает это своей хозяйке. Та бежит к мадам Милле, где принимается решение немедленно известить об этом аббата Помьяна. После этого Помьян по долгу службы отправляется к декану Перамалю.

– Мой отец, как и дед, был врачом и естествоиспытателем, – говорит Мари Доминик Перамаль, прохаживаясь по своему уютному кабинету и обращаясь к Помьяну, греющемуся у камина. День близится к вечеру – уже шестой час, и лампы зажжены. – И если за благо дарованной мне веры я должен благодарить Господа, то за критический настрой ума я благодарю отца и деда, передавших мне его по наследству. Критический ум отнюдь не вреден, дорогой мой Помьян; и мы оба очень хорошо это знаем.

– И какое же решение вы приняли, месье декан?

– А никакого, мой дорогой. Девочка через несколько минут будет здесь. Прошу вас присутствовать при нашей с ней беседе, пока я не дам вам знак удалиться.

Бернадетта все еще не преодолела свой страх перед деканом. Руки ее холодны как лед и дрожат, когда ее вводят в кабинет, хотя эта уютная и теплая комната не так отпугивает, как холодный зал для приемов на первом этаже. Но, увидев двух священников сразу, она пугается так, что сердце у нее начинает бешено колотиться.

– Входи же, дитя мое! – говорит Перамаль, стараясь держаться как можно приветливее, хотя уже в первые минуты разговора в нем просыпается прежний необъяснимый гнев. – Иди сюда, садись поближе к огню! Хочешь, я велю принести тебе чего-нибудь поесть или попить?

– Нет, спасибо, месье декан!

– Ну тогда усаживайся поудобнее. Мы с твоим учителем катехизиса должны задать тебе несколько вопросов. Готова ли ты ответить на них правдиво?

– О да, месье декан!

Перамаль пододвигает один из стульев вплотную к Бернадетте, которая сидит у камина, напряженно выпрямившись. Он пристально вглядывается в ее лицо, словно врач, изучающий пациента.

– Итак, что же сказала тебе Дама нынче? – спрашивает он.

– Què soy l’immaculada Councepciou, – вспоминает девочка с видимым напряжением.

– А знаешь ли ты, что это означает «Я – Непорочное Зачатие»?

– Нет, этого я не знаю…

– Но может быть, ты знаешь, что значит «непорочное»?

– О да, это я знаю. Непорочное – значит без пороков, без недостатков, то есть чистое…

– Хорошо! А «зачатие»?

Бернадетта молчит, понуря голову.

– Ну ладно, оставим это, – примирительно роняет священник. – Скажи мне, пожалуйста, что ты знаешь о Богоматери? О ней вам наверняка многое поведал учитель катехизиса.

– О да! – лепечет Бернадетта, ломая пальцы, как делают все плохие ученицы, не слишком доверяющие своей тупой голове. – О да, Богоматерь родила младенца Христа. Она лежала на соломе в хлеву в Вифлееме. И слева на нее глядела овечка, а справа – ослик, на котором она приехала. Овечка сопела. А потом туда пришли пастухи и три святых царя. А потом жизнь Богоматери была очень-очень несчастной; и сердце ее было пронзено семью мечами, потому что ее сына, Спасителя, распяли на кресте…

– Ну что ж, дитя мое, это все верно, – кивает декан. – Но разве ваш учитель больше ничего вам не рассказывал? Никогда не упоминал о Непорочном Зачатии?

Тут вмешивается аббат Помьян:

– Я абсолютно уверен, господин декан, что никогда не упоминал этот догмат. Он не входит в учебный материал начальной школы.

– Но может быть, об этом говорила детям сестра Возу?..

– Почти наверняка исключено, – качает головой Помьян.

Декан чуть ли не горестно смотрит в глаза девочке. Он вспоминает слова директора лицея Кларана, сказавшего ему нынче, что величайшая сила Бернадетты в беседе – ее безразличие. И он еще больше подается вперед.

– Но где-то ты все же слышала это выражение. Постарайся-ка вспомнить, кто говорил тебе о Непорочном Зачатии. Или ты отрицаешь, что когда-либо о нем слышала?

Бернадетта закрывает глаза и честно старается вспомнить. Через некоторое время она говорит извиняющимся тоном:

– Может, я что-то и слышала об этом. Но уже не помню что.

Тут Перамаль встает и заходит за спину Бернадетты:

– Тогда я сам объясню тебе, милое дитя, что такое Immaculada Councepciou. Четыре года назад, восьмого декабря, наш святой отец папа римский Пий объявил миру, что Благословенная Дева Мария с самого первого мига своего появления во чреве матери была избавлена от позорного пятна первородного греха милостью Господа нашего, избравшего ее в предвидении будущих заслуг Иисуса Христа… Поняла ли ты меня, Бернадетта?

Бернадетта медленно качает головой:

– Разве мне такое понять, месье декан?

– Вполне верю, дитя мое, разве тебе это понять? Это вообще труднодоступно пониманию мирян. Об этом должны думать ученые мужи. Но одну вещь и ты сможешь понять: если бы Благословенная Дева Мария в самом деле говорила с тобой, то она могла бы сказать о себе: «Я – плод непорочного зачатия». Но она не может сказать: «Я – непорочное зачатие». Ведь роды и зачатие – это действия. А существо не может быть действием. Никто не может о себе сказать: «Я – роды моей матери». Тебе ясно?

Бернадетта молча и безучастно глядит на Перамаля. В его хрипловатом голосе уже прорываются нотки ярости.

– Следовательно, твоя Дама допустила непростительную ошибку. Ты согласна?

Лоб Бернадетты, наполовину скрытый капюле, который она не сняла, войдя в комнату, хмурится от напряжения.

– Дама, – говорит она после минуты раздумья, – как-никак не из здешних мест. Мне кажется, ей иногда трудно сказать то, что она хочет…

При этих словах аббату Помьяну не удается скрыть улыбку. Декан незаметно подает ему знак. И капеллан тихонько удаляется. Бернадетте очень хочется, чтобы учитель, с которым она больше знакома, не уходил. Ей так жутко оставаться наедине с Перамалем. А он говорит с тяжелым вздохом:

– Дорогое мое дитя, для тебя пробил очень важный час. Помни об этом. Через несколько недель ты должна впервые отведать пищи со стола Господня. Я за тебя в ответе и очень тревожусь о твоей душе. Что мне с тобой делать? Говоришь ты правдиво. Но я никак не могу тебе поверить. Сегодня еще меньше, чем раньше. Ты причиняешь мне муки, Бернадетта. И сейчас я прошу тебя как твой духовный отец, как будто я нахожусь в исповедальне: перестань лгать! Признайся: мадам Милле, мадам Бо, мадам Сенак или кто-то еще подсказал тебе про Immaculada Councepciou, чтобы придать важности в глазах людей…

– Но я никак не могу в этом признаться, – печально говорит Бернадетта. – Потому что это неправда. Никто из этих дам мне ничего не подсказывал.

Декан впивается пронзительным взглядом в апатичные глаза девочки:

– Старик-священник Аде, которого ты знаешь по Бартресу, говорят, навестил тебя вопреки моей воле. Вспомни-ка! Может, это он невзначай навел тебя на эту мысль?

Бернадетта спокойно возражает:

– Но господин священник не говорил со мной наедине. При разговоре присутствовали мои родители, тетя Бернарда, тетя Люсиль и тетушка Сажу, да о таких вещах вообще речи не было…

На это Перамаль уже ничего не возражает, он молча садится за письменный стол и начинает листать какую-то книгу. Спустя довольно долгое время вновь раздается его до неузнаваемости изменившийся голос – мягкий, ласковый, задушевный:

– Как ты представляешь себе свою дальнейшую жизнь, свое будущее, девочка?

– Так же, как все здешние девочки, – быстро и без тени смущения отвечает Бернадетта.

Перамаль, не отрывая глаз от книги, продолжает:

– Ты уже большая девочка, можно сказать почти взрослая женщина. Всем девушкам после первого причастия разрешается участвовать в разных увеселениях. Они ходят на танцы, знакомятся с молодыми людьми, у них появляется много всяких развлечений. И если Господу будет угодно, они найдут себе порядочного мужа. Ты дочь мельника. И вполне могла бы выйти замуж за мельника. Потом появятся дети. Подумай о своей матери! С детьми у нее больше мук, чем радости, видит Бог! Но такова жизнь. И Господь не создал никакой другой. Разве ты не хочешь ходить на танцы, как все? Разве не хочешь стать такой, как твоя мать? Скажи сама!

Бернадетта заливается краской и очень оживляется:

– Конечно, мне тоже хотелось бы ходить на танцы, господин священник, и когда-нибудь выйти замуж, как другие…

Декан поднимается во весь свой огромный рост, скрипя башмаками подходит вплотную к девочке и кладет ей на плечи сжатые в кулаки руки:

– Тогда очнись! Иначе твоя жизнь кончена. Ты играешь с огнем, Бернадетта!

Глава двадцать шестая

Круги по воде, или жалкие подражатели

С четверга Бернадетта больше не ходит к Гроту. Но жительницы Лурда продолжают являться туда каждое утро и каждый вечер. Стол-алтарь, конфискованный Жакоме, хранится в каретном сарае мэрии. Но уже в пятницу он опять стоит в Гроте с множеством венков и горящих свечей. Комиссар полиции приказывает вновь его конфисковать. На следующий день его опять крадут и ставят назад. Эта игра продолжается до тех пор, пока по решению прокурора «алтарь» не рубят в щепки. Мадам Милле подает в суд жалобу на насильственное изъятие и уничтожение ее собственности. Одновременно она жертвует новый алтарь, намного богаче первого. Мэр Лакаде, который, по мнению Дютура, в ходе борьбы против Дамы удивительно помягчел нравом, советует прокурору отказаться от политики булавочных уколов. Она продиктована злостью, а злость – как в большом, так и в малом – плохая советчица для политиков.

– Если уж наносить удар, – говорит Лакаде, – то только решающий. И мы его нанесем, дорогой прокурор. Положитесь на меня.

Виталь Дютур, озадаченный этими избитыми истинами, подозревает, однако, что Лакаде плетет свою собственную интригу. Но в последующие дни его внимание приковывают новые, весьма необычные события. Словно в пику Небесам, которые явлением Дамы выказали излишнюю милость к Лурду, их антипод из преисподней, видимо, ощутил желание напомнить о себе. И добился этого, наслав на Лурд эпидемию безумия, вспыхивающую то тут, то там. Внезапно в провинции Бигорр появилось великое множество ясновидцев, припадочных, лунатиков и сомнамбул. Не один лишь успех порождает эту волну подражателей. Психопатия с давних пор находится в глубинной связи с дьявольщиной. Вера в Божественное есть не что иное, как осознанное признание того, что сущий мир имеет смысл, то есть что мир – обитель духа. А безумие есть полное отрицание этого смысла. Более того, безумие есть признание бессмысленности творения на примере отдельной личности. Где в душе отсутствует всякий намек на осмысленность – что случается, однако, крайне редко, – там безумие вступает в свои права. Именно поэтому времена, отрицающие божественный смысл Мироздания, тонут в море крови из-за коллективного безумия, какими бы разумными и просвещенными ни казались себе в своем самомнении.

Первый из этих подражательных феноменов затрагивает соученицу Бернадетты, Мадлен Илло, – ту бедную девочку с длинными руками и прекрасным сопрано, которая некогда входила в группу подружек Жанны Абади. Мадлен необычайно музыкальна. Божественный дар пронизывает все существо того, кому он ниспослан. А демоническое начало особо не утруждается и использует наши таланты, чтобы проложить себе доступ к нашей душе. Именно этим и объясняется болезненное тщеславие всех талантливых людей. И у Мадлен Илло дьявол поражает ее самый одаренный орган – слух. Однажды под вечер девочка стоит на коленях в Гроте и молится по четкам. И вдруг чувствует, что погружается в волны очень тихого ангельского пения. У нее даже дыхание перехватывает, так нежно и в то же время так чисто звучит хор – такого пения она прежде даже представить себе не могла. Поначалу она не пытается ничего себе объяснить, только вся обращается в слух. Но позже, немного придя в себя, она проникается безумной гордостью: теперь и я попала в число избранниц. И тихонько, но уже дерзко и самонадеянно, вплетает свой собственный голос в небесный хор. Звучит он недолго, так как уже на следующем такте в чистые звуки хора врывается отвратительная какофония. Ее вносят некие инструменты, которые мастерски воспроизводят хрюканье свиньи, крик павлинов, карканье ворон. А перемежаются эти крики сдавленными трубными звуками, словно извергающимися из жестяных воронок. Спокойное течение мелодии переходит в спотыкающийся танцевальный ритм, сопровождаемый равномерными глухими звуками какого-то ударного инструмента вроде африканского тамтама. Но самое страшное – стоит девочке вскочить, как ноги у нее сами собой начинают дергаться в негритянской пляске. Она с воплем бросается прочь. Комиссар полиции Жакоме – человек добросовестный. «Видения»-конкуренты ему весьма кстати, так же как и прокурору. В полицейском донесении тщательно фиксируется акустическое «видение» Мадлен Илло, которое приберегается на будущее.

Несколько дней спустя молодой парень из Оме, идя вдоль Гава, видит в небе над Трущобной горой парящий огненный шар. Парень осеняет себя крестным знамением, шар лопается. Парень тоже бежит в полицию. Но Виталь Дютур вычеркивает огненный шар из бумаг, которые кладет ему на стол Жакоме. Он полагает, что здесь речь идет, по-видимому, не о помутнении разума, а о редком явлении природы – о шаровой молнии. Из донесения, однако, не вычеркивается рассказ нескольких ребятишек в возрасте от восьми до одиннадцати лет, которые около полудня, когда рядом не было никого из взрослых, увидели в Гроте все Святое семейство в полном составе. Когда Жакоме взялся за них как следует, они дали препотешные показания. Мадонна, с ног до головы в золоте, была, мол, похожа на карточную королеву. Святой Иосиф нес на спине мешок, а в руке держал серебряные вилы. Присутствовали там якобы и гости Святого семейства – святой Петр и святой Павел: они сидели за столом и ели похлебку. «С чего вы взяли, что это были именно они?» – «Они, в точности они, господин комиссар».

Два других случая пострашнее этих. Маленькая девочка, находясь вместе с матерью на берегу Гава близ Грота и заглянув в воду, до такой степени пугается того, что она там увидела и что видно ей одной, что впадает в столбняк и на два часа теряет дар речи. Первое слово, какое она смогла пролепетать, придя в себя, было слово «дьявол».

Прямо-таки классическая дьяволиада разыгрывается в доме Сенака, где живут Жакоме и Эстрад. У их соседей, скромных мелких буржуа, есть сын, мальчик одиннадцати лет по имени Алекс, которым они чрезвычайно гордятся. Алекс – истинно образцовый мальчик: первый ученик в классе, блестяще успевает по всем предметам. Его прилежание, его осведомленность в науках, его аккуратность у всех на устах. Он избегает общества соучеников, так как их манера общения кажется ему излишне плебейской. И в одежде, и в поведении он любит торжественное достоинство и на вопрос о будущей профессии неизменно отвечает, что хочет стать судьей. Этот Алекс без всякой видимой причины в одночасье впадает в бешенство. Он набрасывается на собственную матушку и наносит ей раны перочинным ножом. После этого прячется в кухне, забаррикадировав дверь и отвечая на заманчивые предложения домашних непотребными ругательствами, из которых «говно» еще самое невинное. Родители клянутся всеми клятвами, что их Алекс таких слов никогда не слышал. Обезумевшего мальчика в конце концов одолели. Пришлось привязать его к кровати. На губах у него выступила пена, а глаза горят такой злобой и бешенством, что добропорядочные родители не могут вынести его вида. И доктор Перю уже предписывает поместить Алекса в психиатрическую больницу закрытого типа в Тарбе. Но тут мать мальчика бросается к знакомому священнику, члену монашеского ордена отцу Белюзу, который в это время находится в Лурде. Священник решает изгнать из безумца злого духа, что ему вполне удается. И спустя несколько дней Алекс опять посещает школу – такой же чопорный, рассудительный, замкнутый, как раньше, и по-прежнему доставляет радость родителям.

В течение этого времени у Бернадетты появляется множество подражателей. Эстрад, к своему неудовольствию, Жакоме – к своему удовольствию – имеют возможность собственными глазами наблюдать за некоторыми из них. Подражатели очень точно воспроизводят все внешнее в поведении своего кумира – как Бернадетта здоровается, улыбается, кивает, воздевает руки. Но они-то кажутся будто специально созданными для того, чтобы продемонстрировать огромную пропасть между подлинным и поддельным. Когда они уверяют, что видят Даму, то всем присутствующим ниша в скале кажется еще более пустой, чем была до этого. Но среди прочих есть один случай, о котором следует сказать особо. Как-то утром – не было еще и семи часов – со скоростью ветра распространяется слух, что Бернадетта сегодня отправится к Гроту. Вскоре огромная толпа движется туда же. И в самом деле: перед нишей на коленях стоит Бернадетта с горящей свечой в руках – точь-в-точь она, собственной персоной. Белый капюле, затеняющий лоб, длинное платье, деревянные башмаки. Спиной к зрителям она моет лицо и руки в источнике, пьет воду, обрывает и ест траву, ползает по земле, издает долгие дрожащие вздохи, шепчет: «Искупление! Искупление!» Копия так похожа на оригинал, что почти никто из свидетелей и участников великого двухнедельного паломничества ничего не заподозрил. Только весь этот спектакль почему-то не производит на зрителей ни малейшего впечатления – все это уже было и как бы приелось. Но спустя десять минут поддельная Бернадетта вскакивает, сбрасывает капюле и обнажает смуглое, слегка тронутое оспой девичье личико, весело ухмыляющееся во весь рот. Малышка подтыкает платье и пускается в пляс на глазах изумленной толпы. Прежде чем ее успевают схватить, она, как горная козочка, взбегает на скалу и исчезает из виду. Некоторые утверждают, что это была молоденькая испанка, горничная мадам Лакрамп, которую та недавно уволила за наглое воровство. Другие считают фиглярку цыганской девчонкой из табора, который за несколько дней до этого выдворили из окрестностей Лурда. Однако точно никто ничего о ней не знает. Жакоме докладывает префекту о «тяжком оскорблении религиозных чувств», а Гиацинт де Лафит очарован этим эпизодом:

– Цыганка, разыгрывающая из себя святую, могла бы стать главной героиней балета, для которого маэстро Джакомо Мейербер мог бы написать музыку в стиле «Роберта-Дьявола».

С подобными демоническими вкраплениями, число которых в отсутствие Дамы все растет и растет, вероятно, связано и грехопадение Франсуа Субиру. Субиру по крайней мере две недели ни разу не заглядывал в заведение папаши Бабу. Тому было несколько причин. Первая из них: кабачок Бабу за это время превратился в прибежище насмешников, очаг богохульства, дискуссионный клуб неверующих. Он стал – естественно, на более низком уровне – аналогом кафе «Французское». Хотя Субиру отнюдь не принадлежит к тем, кто ревностно верит в чудо, все же он как-никак отец той девочки, что стала главным действующим лицом в этом конфликте между Небом и землей. Стыд и гордость запрещают ему присутствовать при словопрениях в густом облаке винных паров и табачного дыма, когда либо разум, либо правдивость его дочки подвергаются грязному осмеянию. Вторая причина еще важнее: Франсуа Субиру дал молчаливый, но решительный обет впредь отказаться от зеленого змия. И обету этому он верен уже много дней, проявляя неожиданную силу воли. Было бы большой несправедливостью назвать Субиру заурядным пьяницей. Чувство собственного достоинства никогда не позволяет ему допиваться до свинского состояния. Никто из сограждан не мог бы утверждать, что видел мельника Субиру в полной прострации. Две-три стопки «Чертовой травки», необходимые отцу чудотворицы для счастья, как раз и заполняют ту щемящую пустоту, с ощущением которой он просыпается каждое утро. Достаточно странно, что с тех пор, как его Бернадетта столь блестяще прославилась, эта щемящая пустота не только не уменьшилась, но даже намного увеличилась. При всем своем легкомыслии Субиру – тугодум, склонный к пессимизму. И ореол славы, вот уже месяц осеняющий кашо, наполняет его не только тревогой и беспокойством, но в еще большей степени глухой тайной ревностью к дочери – источнику этой славы. В его наглухо замкнутой душе таится обида на дочь за тот надменный блеск, который она придала его скромному имени. В то же время некоторые последствия этого блеска ему несомненно приятны. Иными словами, он испытывает смешанные чувства. Франсуа Субиру из тех закоренелых упрямцев, которые черпают из своей «униженности» сладкое право на высокомерное недовольство. Он думает: женщины устроены по-другому. Они рады, когда их имя треплют все кому не лень.

Чтобы вернуть бывшему мельнику душевное равновесие, теперь потребовалось бы больше, чем стаканчик-другой ежедневно. Но он строго выполняет свой обет и не пьет ни капли. Ему приходится вести жестокую борьбу с самим собой. Цель обета по-прежнему состоит в том, чтобы все кончилось хорошо, то есть прошло и быльем поросло. В то же время Франсуа Субиру сознает, в чем его долг перед самим собой как отцом чудотворицы. Поэтому теперь он ежедневно ходит в церковь. Но при этом вынужден несколько раз на дню проходить мимо заведения папаши Бабу и других злачных мест. И каждый раз его борьба с самим собой достигает апогея.

Во второе воскресенье после исчезновения Дамы, возвращаясь домой с торжественной мессы, он сворачивает на улицу Пти-Фоссе. И тут перед кабачком папаши Бабу его настигает судьба в образе полицейского Калле, жандармского бригадира д’Англа и жандарма Белаша. У всех троих стражей порядка нынче свободный день. Они тоже рады передышке, которую им дала Дама. При виде Субиру всем троим разом приходит в голову, что он их личный враг. Они, низшие чины государственного аппарата, в неменьшей степени враждебны поклонению чуду, чем министр по делам культов Руллан, префект Масси, прокурор Дютур и комиссар полиции Жакоме. И разоблачение моральной неустойчивости отца чудотворицы было бы неплохим козырем в этой борьбе.

– Эй, важный человек, чего нос задрал? – кричит бригадир. – У тебя такой вид, будто ты сам епископ в цивильном платье.

На Субиру и впрямь черный воскресный костюм, подарок почтмейстера Казенава. Вежливо поздоровавшись, он норовит проскользнуть мимо жандармов. Но д’Англа хватает его за рукав:

– Ну, Субиру, тебе ведь в самом деле не в чем нас упрекнуть!

Франсуа останавливается и мрачно глядит в землю:

– Как это не в чем? Англичанин – на вашей совести…

– Англичанин! – заводится Белаш, жандарм с бандитской бородкой. – А кто закрыл глаза на то, что Николо и Бурьет побили этого тупицу? Это мы закрыли глаза, чтобы ты был отомщен!

– Друзья, – успокаивает всех бригадир, – сейчас начнется дождь. Поговорим лучше под крышей у папаши Бабу.

– Я иду домой, – заявляет Субиру.

Д’Англа дружески кладет руки ему на плечи:

– Домой? Что тебе делать дома в половине одиннадцатого утра? Сегодня как-никак воскресенье. Не пойдешь же ты домой, когда жандармы приглашают тебя разделить компанию…

– Нет, я все же пойду домой, – противится Субиру, а его тем временем втаскивают в кабак. Оба гостевых зала уже забиты до отказа – теперь, когда Лурд стал самым знаменитым городом Франции, такая картина здесь обычна для любого времени дня. Ради почетных гостей приходится потесниться. Д’Англа жестом подзывает тучного папашу Бабу.

– Не вздумай угощать нас нынче своим самодельным пойлом! Сегодня подай нам чего-нибудь особенного, Бабу, пусть мы ухлопаем на это свое недельное жалованье. Мы угощаем нашего друга…

Бабу надувает щеки и целует кончики пальцев:

– В погребе у меня остались еще три бутылки самого благородного…

С любителями крепких напитков с глубокой древности происходит одна и та же история. Отказаться от первой рюмки легче, чем от второй, от второй легче, чем от третьей, и так далее. После первой рюмки Субиру думает: «Нельзя обижать начальство». После второй он уже ни о чем не думает, а лишь наслаждается ощущением блаженства, которого так долго себя лишал. После третьей он уже полон решимости продолжать в том же духе. Ведь если он не станет распускать язык, ничего плохого не случится. Вокруг стола стражей порядка толпятся болельщики, словно здесь идет азартная игра на большие деньги. Д’Англа не устает нахваливать Субиру:

– Блестяще держишься, дружище, просто молодцом! Подумать только: твое имя упоминается во всех газетах мира, а твоя семья все еще ютится в кашо. Я в ваши дела не вмешиваюсь. Но ты мог бы огрести сколько угодно денег. Богатые богомолки осыпали бы тебя золотом, и тебе ни перед кем не пришлось бы отчитываться. Но мы, власти, теперь точно знаем, что ты не гонишься за деньгами и остаешься таким же бедняком, каким был раньше. Ты молодчина, Субиру!

– Каждый делает, что может, – кратко роняет польщенный Субиру.

Белаш, будучи невысокого мнения о неподкупности генералов, министров, префектов и прочих власть имущих, лихо присвистывает сквозь зубы:

– Господи боже мой, важные господа устроены совсем по-другому. Их не приходится осыпать золотом. Они его сами гребут.

– С важными господами я незнаком, – осторожно замечает Субиру.

Один из болельщиков вдруг вставляет:

– Ну уж мельница-то тебе полагается, Субиру, черт меня побери! На Лапака стоят две бесхозные, а нынче, после такой зимы, воды будет вдоволь. Пускай подарят тебе одну мельничку. Никто зла на тебя за это не затаит. Молоть муку – дело полезное.

– Я мельничное дело знаю не хуже других, – кратко бросает Субиру, блюдя свой зарок поменьше болтать, хотя тема эта задевает его за живое.

Под такие осторожные разговоры опорожняется первая бутылка, причем гостю из вежливости дают большую фору. Давно забытое чувство умиротворенности овладевает душой клятвопреступника. Вторая бутылка уже на исходе, когда д’Англа простодушным и ясным взглядом заглядывает в глаза Субиру.

– Для меня ты большая загадка, дружище, – говорит бригадир. – На твою дочь низошла милость Божья. Не меньше двадцати тысяч собралось недавно возле Грота. А тебя самого там почти не видать. Что нам об этом думать? И что ты сам думаешь?

– Я человек простой. И никому нет дела, что я об этом думаю.

– Не виляй, Субиру! Веришь ты, что Бернадетте является Дама, или не веришь?

Субиру, набравшийся к этому времени много больше своих собутыльников, не может сдержаться, хотя уже едва ворочает языком.

– Ишь какие умники нашлись! – язвит он. – Если вы ездите по железной дороге и посылаете телеграммы во все страны, то уж думаете, что Пресвятая Дева не может явиться к нашему брату. А она вот берет и является, клянусь Небом! И если хочет, то ездит по железной дороге.

– Здорово отбрил! – орут болельщики. – Почему бы Пресвятой Деве не ездить по железной дороге? Пускай декан Перамаль отобьет об этом телеграмму епископу в Тарб!

Коротышка Калле, упившийся первым, барабанит кулаками по столешнице.

– Не по железной дороге, – горланит он, – а на воздушном шаре. Именно на воздушном шаре! И пускай привезет к нам все Святое семейство…

Такое примитивное богохульство веселит сердца простых людей, даже если они привержены вере. Кто в таком тоне говорит с Небесами, тот без особого труда приобретает славу лихого парня. Душный зал трактира сотрясается от хохота. И на фоне этого хохота бригадир внезапно спрашивает:

– Каково это – принадлежать к Святому семейству? А, Субиру?

– Что – каково? – лепечет пьяный.

– Ну как же, Субиру, ты ведь теперь принадлежишь к Святому семейству.

– Почему это?

– Очень просто. Слушай внимательно! Что такое Святое семейство, ты, конечно, знаешь. Это Пресвятая Дева, ее Сын и святой Иосиф…

– Ха, святой Иосиф! – кричит кто-то. – Для меня он то же самое, что принц Альберт, супруг английской королевы Виктории…

– Никаких выпадов против глав других государств! – рычит Калле. – Не то нам придется вмешаться.

– Принц Альберт способен на такое, чего святому Иосифу не сдюжить, – замечает кто-то из знатоков. Но бригадир, любовно поглаживая холеные усы, не отстает. Глаза у него рыбьи, водянистые, лицо красное и одутловатое.

– Раз Пресвятая Дева приходит к твоей Бернадетте, – заявляет он, – значит у нее имеются к ней родственные чувства. Это же ясно как день. А может, кому неясно? Дева чувствует свое родство с Бернадеттой, так? Этого ты ведь не станешь отрицать.

– Не станешь ты этого отрицать! – повторяет Калле и, повысив голос до крика, подступает к Субиру. – Сейчас же признайся, что ты принадлежишь к Святому семейству!

Субиру только что опрокинул решающую рюмку, после которой приятное опьянение обычно переходит в трагический накал. Он медленно поднимается с места и мрачно выпаливает:

– Признаю, что я член Святого семейства!

Папаша Бабу оглушительно хлопает в ладоши. Но его хлопки перекрывает пронзительный голос Калле:

– Если уж ты член Святого семейства, то нечего рыгать и портить воздух в помещении…

– Тихо! – орет д’Англа и ждет, когда установится тишина. Потом придвигается красным лицом к желтовато-бледному лицу Субиру. – А теперь ответь мне, Субиру, не стесняйся: каково принадлежать к Святому семейству?

Субиру оглядывается невидящими глазами. Крупные капли пота стекают у него по лбу. Он явно перебрал. Слишком долго он воздерживался. И слишком быстро пил. Язык еле ворочается у него во рту.

– Принадлежать к Святому семейству… – лепечет он. – Это… это… это проклятье!

И он мешком оседает на лавку, роняя голову на стол и прикрывая ее руками. Никто уже не смеется. Жандармы и Калле выходят из зала и после держат голову в холодной воде до тех пор, пока окончательно не приходят в себя и могут показаться на улице. Спустя полчаса они провожают Франсуа Субиру до дома. Из-за этой процессии в Лурде держится упорный слух, что прокурор приказал арестовать отца Бернадетты. Тут уж бригадир д’Англа, жандарм и полицейский Калле испытывают такой стыд, что, немного посовещавшись, решают не подавать рапорт «о случае тяжкого опьянения», хотя их начальники наверняка были бы им за это благодарны, а еженедельник «Лаведан» мог бы поместить по этому поводу статейку частично морального, частично научно-популярного толка под заголовком: «Дочь алкоголика».

Глава двадцать седьмая

Огонь играет с тобой, о Бернадетта!

Проходит целых двадцать дней, прежде чем Дама «дает знать» Бернадетте, что собирается вновь появиться в Массабьеле. За эти дни ужасающе растет число мистификаций. В них участвуют в основном лурдские дети. Что на них нашло, взрослые не очень-то понимают. Однажды целая орава ребятишек от девяти до двенадцати лет во второй половине дня направляется к Гроту и, пародируя благословение четок и чудесные исцеления, творит такое бесстыдное богохульство, что молящиеся у Грота крестьянки разбегаются, вне себя от возмущения. Декан Перамаль взбешен. Он готов поклясться, что это безобразие спровоцировали некие светские львы из кафе «Французское». Предположительно, после согласования с властями. Но поскольку у Перамаля нет улик против взрослых, он на следующий день забирает из школы обоих мальчишек – зачинщиков богохульного действа – и собственноручно порет их розгами. В воскресенье он же в краткой проповеди защищает Бернадетту – естественно, не называя ее имени, – от подлых подражателей. Прихожане навостряют уши. Что это значит? Церковь меняет свое отношение к чуду? Отнюдь! Мари Доминик Перамаль по-прежнему не верит в полную правдивость Бернадетты и ее душевное здоровье. Все его мысли заняты этой девочкой. И хоть Перамаль никак этого не показывает, он растерян и потрясен. Как бы против своей воли он встает на защиту той, о которой предпочел бы забыть как о досадном наваждении.

Тем временем Виталь Дютур и Жакоме обращают в свою пользу все безобразия, чинимые жалкими подражателями Бернадетты. Пространное полицейское донесение ежедневно отправляется в По барону Масси и главному прокурору. В нем описываются не только «мальчишеские шалости» школьников, не только более или менее удачные подражания Бернадетте различных претенденток на роль чудотворицы, но и такие необъяснимые случаи, как острое помешательство образцового мальчика Алекса и его быстрое излечение отцом Белюзом. Перечисляются также многочисленные припадки, обмороки и аберрации чувств, происходящие возле Грота. Обо всем этом сообщается начальству. Однако не сообщается, что, согласно утверждениям некоторых больных людей, они мгновенно выздоровели или же почувствовали себя лучше, испив воды из источника. Не стоит строго судить полицейского комиссара за то, что он ничего об этом не сообщает. Потому что вести об этих исцелениях основываются на бестолковых или даже сбивающих с толку показаниях.

Министр по делам культов Руллан вполне удовлетворен донесениями из Лурда. Он передает прессе, находящейся на содержании у правительства, отличный материал. Его цель – передвинуть массабьельские чудеса из раздела религиозно-политических дебатов в ту нейтральную и сумбурную рубрику, которую газеты отводят для домов с привидениями, морских чудовищ, мстительных мумий, спиритизма и прочих сенсаций из сверхчувственной сферы. В сумятице откликов появляется новая нота. Во-первых, Бернадетта – обманщица. Во-вторых, страдает подростковой психопатией. В-третьих, она действительно видит в Гроте некую «Даму». С тех пор как существует мир, у людей с повышенной нервозностью бывают такие оккультные видения. Всегда и везде встречались «необъяснимые феномены». Они ни о чем не говорят и ничего не объясняют. За ними пустота. Они относятся не к религии, а к той сумеречно-колдовской стороне жизни, которой еще не коснулись светлые лучи разума. Сама Церковь настроена к этим сумеречным темам в высшей степени враждебно. Что касается Дамы, то она, вероятно, не отличается по сути от «черного человека», каким глупые мамаши пугают впечатлительных детей, излишне выразительно рисуя его на стене. Приблизительно в таком духе пишет о событиях в Лурде умеренная правительственная пресса, которая отнюдь не хочет нанести ущерб хорошим отношениям между Церковью и государством – плоду личных усилий Наполеона III. Но этим возмущаются крайне левые газеты якобинского толка. Они не признают за этим призрачным миром никакого места в жизни людей девятнадцатого века. Все эти таинственные чудеса – порождение мракобесия, и если в интеллектуальной Франции вдруг выплывает на свет божий какое-то адское чудище, то его надо искоренять всеми средствами. Это в свою очередь приводит в бешенство консервативную и католическую прессу, и прежде всего такую влиятельную газету, как «Юнивер», чей главный редактор Луи Вэйо, к возмущению министра Руллана, собственной персоной едет в Лурд, чтобы серией восторженных статей о Бернадетте вести Даму из Массабьеля в салоны высших кругов наиболее реакционной буржуазии. То, что должно было бы служить обелению этого события на уровне нации, порождает тем самым новые распри и ведет к дальнейшему распространению веры в чудо среди французов – как вольно, так и невольно.

Руллан отправляется к своему коллеге, министру финансов Фулю, играющему роль посредника между императором и правительством. Руллан, историк по профессии, заявляет:

– Наполеон – император. Император должен сказать свое слово.

Два дня спустя министр финансов Фуль наносит Руллану ответный визит.

– Вы же сами знаете, как суеверен наш император, дорогой коллега, – начинает он.

– Значит ли это, что его величество верит в Даму? – резко перебивает его Руллан.

– Ничего подобного! Дамы, в существование которых верит император, менее таинственны. Однако он полагает, что Дама, в которую он не верит, может ему повредить. Такова психология суеверия.

– Так что же угодно императору повелеть?

– Он считает, что господа министры должны сами справиться со всей этой историей.

– Означает ли это, – оживляется Руллан, – что мы имеем право закрыть Грот?

– Я бы повел себя осторожнее, друг мой, – улыбается Фуль. – В настоящее время императору важно не настроить против себя клерикалов. Вы же знаете, он мечтает стать освободителем Италии, как Бонапарт. И беспрерывно получает послания от Кавура, предлагающего ему заключить союз. Если дело дойдет до войны, Ватикан станет самой щекотливой проблемой. Дорогой Руллан, уговорите епископа Тарбского одобрить закрытие Грота. Монсеньор Лоранс, говорят, человек в высшей степени здравомыслящий.

Разговор этот привел к тому, что барону Масси, к его большому неудовольствию, приходится еще раз посетить епископа. И его опять заставляют ждать приема больше пяти минут – он засекает время по своим часам. Поэтому, когда беседа наконец начинается, он уже не вполне холоден и корректен:

– Надеюсь, монсеньор, после всего случившегося вы откажетесь от своей мудрой позиции неучастия. От донесений лурдской полиции, получаемых мной, просто волосы встают дыбом. Уличные мальчишки освящают воду и благословляют четки. Какие-то оборванки пародируют Пресвятую Деву. Если так будет продолжаться, события в Лурде загонят Францию в лагерь протестантов и атеистов.

Из-за накопившегося раздражения это введение звучит излишне категорично. А Бертран Север Лоранс остается спокойным.

– Мне тоже известны все эти случаи, – кивает он, выдержав подобающую паузу, – они и впрямь весьма огорчительны. Но не будем преувеличивать. Несколько школяров совершили глупую шалость, это верно. Но тамошний священник, как мне сообщают, примерно их наказал. Боюсь, господин префект, ваши образцовые подчиненные проявляют в этом деле излишнее рвение…

Префект едва не теряет выдержку, что с ним случается не так часто.

– Мои подчиненные, монсеньор, – говорит он с угрозой в голосе, – стараются восстановить в городе порядок, в то время как ваши клирики прячут голову под крыло.

Губы епископа слегка дрогнули в едва заметной трагически-саркастической улыбке.

– Клирики поступают так, как предписывает им устав. И вы, вероятно, согласитесь со мной, что ввиду этих удивительных народных волнений им это поистине нелегко дается.

– Но молчание священнослужителей, монсеньор, представляет все возрастающую опасность для порядка и спокойствия. Либо лурдские «явления» имеют сверхъестественную природу в теологическом смысле слова, и тогда Церкви необходимо это признать. Либо же все это вымысел чистой воды, и тогда Церкви нужно его осудить. Так что епископу пора на что-то решиться!

Монсеньор отвечает с живейшей улыбкой:

– Никак не могу согласиться с вашим «либо – либо», барон. Кроме того, мне кажется, вы слегка недопонимаете роль епископа. О, если бы вопрос подлинности или мнимости в сверхъестественных вещах решался так легко! Даже в природной и светской сфере на него ответить непросто. Между подлинным и мнимым умещаются тысячи сомнений, и нам нужны добросовестнейшие исследования, неограниченное время и, прежде всего, помощь Святого Духа, чтобы сквозь все эти сомнения пробиться к истине.

– Другими словами, монсеньор, все это будет длиться бесконечно.

Епископ кладет короткопалую руку на усеянный драгоценными камнями наперсный крест.

– Вы, господин префект, – говорит он, – видите только возмутительные бесчинства, о которых вам докладывает полиция. Я же получаю совершенно иные сообщения. Открою вам, что в Лурде и во всей моей епархии происходят весьма отрадные вещи. Враги протягивают друг другу руку в знак христианского примирения, и молитвы возносятся к Небу с такой истовостью, какой не было уже десятки лет…

Барон Масси нервно стягивает черные лайковые перчатки:

– Но возносятся эти молитвы в неосвященном и противозаконном месте!

– Молитва уместна везде, ваше превосходительство.

Барон находит, что пора выложить главный козырь. И бережно вынимает из портфеля газетную вырезку.

– Позвольте, ваше преосвященство, ознакомить вас с мнением нашей самой влиятельной газеты. «Эр эмперьяль» пишет следующее: «Для учреждения нового места паломничества надо бы иметь более основательные причины, чем свидетельства девочки, страдающей каталепсией, и выбрать более подобающее место, чем та лужа, из которой она черпает воду для омовения…»

Епископ Бертран Север Лоранс не удостаивает цитату вниманием.

– Господин префект, – говорит он примирительно, завершая разговор, – вы мыслите чисто административными категориями. Я же обязан мыслить не только этими категориями. Именно поэтому я не могу – к моему величайшему сожалению – пойти вам навстречу.

Обо всех этих разговорах, речах и вмешательстве земных властителей Бернадетте ничего не известно. Да они и не произвели бы на нее большого впечатления, ибо последствия ее любви не имеют никакого отношения к самой этой любви. В дни своего «отпуска» Бернадетта стремится как-то преодолеть трещину, которая пролегла между ней и ее родными. Она проводит целые дни в кашо, нянчится с младшими братьями, больше, чем прежде, помогает матери по хозяйству. Но занятия в школе пропускает по любому поводу. В канун последнего мартовского четверга Бернадетта вдруг узнает – она не могла бы сказать, каким именно образом, – что Дама возвещает ей о своем скором появлении. Бернадетта вся в огне от беспокойства и счастья. Она тотчас сообщает эту новость матери и тетушкам Бернарде и Люсиль. Всю ночь она не смыкает глаз.

Утром того четверга, последнего в марте, доктор Дозу в одиннадцать часов является в дом декана. Обычно они видятся редко и большей частью лишь на официальных церемониях. Хотя они мало общаются друг с другом, однако же питают друг к другу взаимную симпатию, поскольку каждый из них знает, что второй, несмотря на неодобрение высших кругов общества, всегда становится на сторону трудящихся и обремененных.

Декан встречает доктора с большой радостью, хотя и не скрывает удивления по поводу столь раннего визита. Он не может отказать себе в удовольствии распить с гостем бутылочку бургундского:

– Дорогой Дозу, нам так редко выпадает случай поболтать друг с другом.

– Я пришел к вам, собственно, вовсе не затем, чтобы поболтать и распить бутылочку, господин декан, – возражает доктор, задумчиво разглядывая пурпурное вино на свет.

– Я был бы рад в кои-то веки быть вам чем-нибудь полезен, – говорит Перамаль, пристально вглядываясь своими удивительными горящими глазами в худощавое лицо доктора.

– Боюсь, вы сможете быть мне полезны только тем, что выслушаете меня, святой отец… Дело в том, что нынче утром я побывал у грота Массабьель…

Перамаль вскидывает голову, но ничего не говорит, не желая открывать свои мысли.

Дозу мнется:

– Я уже не впервые присутствую при этих «явлениях»… Но сегодня я видел… Не знаю даже, как это назвать… Это нечто из ряда вон выходящее…

Перамаль пристально смотрит на доктора, не меняя несколько напряженной позы и не говоря ни слова.

– Мне придется, господин декан, сделать несколько предварительных замечаний. Вы, вероятно, слышали, что я тщательно обследовал дочку Субиру еще два месяца назад, во время одного из ее «видений». И тогда я пришел к выводу, что у девочки нет ни каталепсии, ни психических отклонений…

– И вам удалось поставить определенный медицинский диагноз? – перебивает его Перамаль.

– Психические состояния такого рода пока еще мало исследованы. Есть, правда, большое количество научных книг и статей, которые я выписал и изучил, но, откровенно говоря, пользы от них оказалось мало. В конце концов я нашел некое объяснение в неоднократно описанных случаях, когда люди, подверженные «видениям», под воздействием увиденного сами погружались в гипнотический сон.

– Стоп, уважаемый доктор! Означает ли ваш вывод, что вы считаете Бернадетту истинной духовидицей и исключаете любое более грубое объяснение?

– Бернадетта, – возражает Дозу, – несомненно истинная духовидица. Однако сами по себе видения, по-моему, не представляют собой чего-то сверхъестественного, покуда не оказывают объективного воздействия. Господин де Лафит утверждает, что высокоразвитый интеллект, порождающий видения, создает великие шедевры духа и искусства. В этом-то, дескать, и состоит секрет Микеланджело, Расина и Шекспира. Подобные великаны духа, однако, почти не сознают самого факта видения, в то время как гениальные, но примитивные мозги отчетливо видят перед собой субъекты своих галлюцинаций, к примеру – Даму из Массабьеля…

Перамаль отложил в сторону свою длинную трубку и недвижно сидит за столом.

– И вы считаете это определение парижанина исчерпывающим?

– Я считал его исчерпывающим до той минуты, когда в Гроте забил родник.

– Значит, вы полагаете, возникновение источника – достаточное основание для того, чтобы считать все происшедшее чудом?

Этот вопрос задевает Дозу за живое.

– Я ученый-естествоиспытатель, мой досточтимый друг. Нашему брату вера в чудо абсолютно несвойственна. Источник – всего лишь источник. Науке известны сверхчувствительные натуры, обладающие необычайным чутьем на воду или на месторождения металлов. Возможно, Бернадетта из их числа.

Перамаль нарочито подчеркнуто произносит три слова:

– Примитивна, гениальна, сверхчувствительна! Достаточно ли этого, чтобы все объяснить?

– Было бы достаточно, господин декан, до… Да, до тех пор, пока не произошло исцеление ребенка Бугугортов…

– Уж не заставляет ли вас это исцеление распрощаться с естествознанием и поверить в чудо?

– Не совсем, господин декан, – мнется Дозу. – Мой коллега Лакрамп считает, что в воде источника, возникшего в Гроте, содержатся какие-то неизвестные целебные вещества. Такую вероятность я не могу полностью исключить…

– Конечно, сильнейший аргумент, – очень медленно произносит хрипловатый голос Перамаля, – что одно-единственное погружение в воду источника исцеляет парализованного младенца…

Доктор кивает:

– Очень сильный аргумент, особенно если учесть, что исцеление произошло мгновенно. Однако я не могу не согласиться с коллегой Лакрампом: вероятно, купание в источнике лишь ускорило давно начавшийся замедленный процесс выздоровления, каким-то образом не замеченный мною. Хотя и мать, и многие другие свидетели утверждают, что ребенок ко времени исцеления уже агонизировал… Но то, что произошло сегодня, не оставляет ни малейшего места для сомнений. Это неопровержимый факт, и я сам – его очевидец!

Перамаль молчит. Он не отрывает взгляда – уже не горящего, а какого-то странно застывшего – от лица гостя. Дозу рассказывает: сегодня он отправился к Гроту, потому что ему было интересно посмотреть, как свидание с Дамой после столь долгой разлуки отразится на состоянии духовидицы. И действительно, Бернадетта явно погружалась в экстаз, более глубокий и длительный, чем когда-либо прежде. Видимо, свидание с Дамой потрясло ее до глубины души. Кроме того, странное преображение детского личика в мертвую маску дивной красоты никогда не бывало столь внезапным и потрясающим, как в этот день. Все женщины и часть присутствующих мужчин плакали. Бернадетта стояла на коленях почти неподвижно. Обычные ритуальные действия, даже поклоны и шепот, исчезли почти совсем – осталась лишь молитва по четкам. Впервые Дозу наблюдал, как девочка впала в своего рода глубокий сон, граничащий с полной потерей сознания. Этот сон чрезвычайно его удивил, так как раньше он много раз замечал, что Бернадетта, несмотря на видимую отрешенность, воспринимает все происходящее вокруг. Как всегда, она держала черные четки в левой руке, а горящую свечу – в правой. Руки ее не двигались. Между пальцами левой руки, немного приподнятой, свисали четки. И вдруг правую руку девочки – вероятно, из-за веса толстой свечи – повело влево и вниз, так что пламя свечи рванулось вверх между растопыренными пальцами левой руки. И родственники уже бросились к Бернадетте, чтобы вырвать из ее руки свечу. Но в Дозу, по его собственным словам, проснулся исследователь. Раскинув руки, он удержал женщин и не дал им приблизиться к девочке. Потом он вытащил из кармана часы. Никакой обморок не выдержит боли от ожога, подумал он. Хотя языки пламени высовывались лишь между пальцами, они тем не менее все время касались и самих пальцев и поэтому должны были повредить по крайней мере поверхностные слои кожи, то есть вызвать ожог. Стоит вспомнить, как наши пальцы отдергиваются, если ненароком приблизятся к пламени. Однако Дозу заметил по часам, что пламя свечи облизывало бесчувственную руку Бернадетты в течение десяти минут. Лишь после этого она поднялась с колен и, словно ничего не случилось, направилась к Гроту. Вероятно, Дама попросила ее подойти ближе. Когда видение исчезло, доктор тотчас же обследовал руку девочки. Она была слегка закопчена, но совершенно не повреждена. Не было ни малейшего ожога. После этого доктор взял из рук одной женщины горящую свечу и осторожно приблизил ее к руке девочки. Бернадетта тут же вскрикнула: «Что вы делаете? Почему вы хотите меня обжечь?»

Дозу рассказывает все это сухими словами и заключает:

– Я видел это собственными глазами. Клянусь вам, господин декан, если бы вы рассказали мне эту историю, я бы высмеял вас от души.

Мари Доминик Перамаль вскакивает с кресла и взволнованно ходит по комнате.

– Как же вы все это объясняете? – спрашивает он наконец.

– Я читал об индийских факирах и святых, – возражает Дозу. – Они разрешают похоронить себя живьем, проходят сквозь пламя и лежат на утыканных гвоздями досках без всякого вреда для здоровья. Может, все это и правда, а может, и вымысел. Если правда, то мы, врачи, должны признать, что человеческий организм под влиянием неизвестных нам духовных или душевных энергий может впадать в состояние, противоречащее законам материи…

– Но Бернадетта – не индийский факир и не изощренный аскет, а обычная невежественная девочка! – взрывается Перамаль. – Это не объяснение!

Тут уж и доктор вскакивает со своего места и раздраженно бросает:

– Господин декан, вы все время требуете объяснений от меня. Но я пришел к вам, чтобы услышать ваши объяснения. Которых все еще жду…

Перамаль продолжает молча мерить шагами комнату: в душе его все перемешалось, его мучат сомнения, которые он все еще не может преодолеть.

Глава двадцать восьмая

Адольф Лакаде решается на государственный переворот

Мэр сияет. Его густая, с сильной проседью борода задорным клинышком выдается вперед меж синеватыми брылами. Дело в том, что на его письменном столе в мэрии лежит письмо от его друга, ученого аптекаря Латура из Три. В письме содержится результат анализа пробы, взятой из источника в Гроте Массабьель: мэра радует не только сама дружеская услуга, но главным образом чрезвычайно благоприятный результат этой высоконаучной экспертизы. Адольф Лакаде ничего не смыслит в химии, зато кое-что смыслит в пропагандистском значении благозвучных научных терминов. В тщательно составленном Латуром перечне – он похож на объемистый рецепт медицинского светила – первым номером значатся хлористые соединения извести и магния, причем особо подчеркивается – в значительных количествах. Хлор – это хорошо, известь и магний тоже. Все врачи прописывают и хлор, и магний, и известь. Как мило со стороны этих трех основных элементов фармацевтики, что они смешиваются в одном крошечном родничке в целебную смесь! «Это еще только под номером один», – довольно улыбаясь, думает Лакаде, вновь углубляясь в чтение этого приятного отчета, сквозь который уже проглядывает фата-моргана еще более приятных отчетов. После хлоратов сомкнутыми рядами следуют карбонаты. А карбонаты, как всем известно, не хуже хлоратов, в особенности если они соединяются с содой, как в анализируемой пробе. Столько-то смыслит в фармацевтике старый гурман Лакаде – после обильного обеда с дюжиной перемен ложечка бикарбоната натрия приносит желаемое облегчение. Глядите-ка, это облегчение лурдский источник приносит чревоугодникам бесплатно! Насчет ценности силикатов, значащихся в перечне под номером три, мэр менее осведомлен. Но с какой стати он должен относиться к ним с недоверием, когда они выступают в паре с алюминием, который, по всей видимости, весьма достойный уважения металл? Но что в воде источника присутствуют и окись железа, которую прописывают малокровным детям, и фосфор, дающий энергию организму, это уже превосходит самые наилучшие ожидания. Остается лишь «органическая материя», завершающая список под номером семь. Наличие этой органической материи, в которой, видимо, и таится целительный эффект воды, производит на Лакаде самое благоприятное впечатление. И звучит так изумительно философично, и представляет собой еще не известное науке вещество, где, вероятно, и содержится то лечебное средство, восстанавливающее нервную ткань, о котором недавно говорил в кафе доктор Лакрамп. Аптекарь Латур добавляет к положительной части своей экспертизы одну коротенькую фразу, придавая ей, однако, какое-то особое значение: «Мы отмечаем, что в этой воде полностью отсутствует сера». Лакаде довольно потирает руки. Без серы он готов обойтись. И, все более радуясь, принимается читать заключение.

«Отличительная особенность этой воды, – пишет Латур, – в высшей степени примечательна. К числу достоинств мы должны отнести не только присущую ей легкость, столь благоприятную для пищеварения, но также и освежающее действие, стимулирующее все жизненные процессы в организме. Ввиду наличия в воде источника уникальных химических соединений, обусловливающих его ценность, мы считаем, что у нас есть все основания предположить: медицинская наука вскоре поставит источник в Массабьеле соответственно его целительным свойствам на первое место в перечне отечественных лечебных вод».

Витиеватым научным языком здесь сказано больше, чем можно было желать. Ссылка на медицинскую науку означает уже некоторое на нее давление. Великий Фийоль не замедлит подтвердить вывод ничтожного Латура, ибо и под сводами науки ворон ворону глаз не выклюет. Но не забегай вперед, Лакаде! Фийоль нам пока не нужен. Фийоль будет нашим резервом и решит исход дела! Уже через год его имя украсит этикетки на бутылках, которые «Курортное общество Лурда» станет рассылать по всему свету.

А сначала нужно выиграть другую битву, стратегической подготовке к которой корректный Масси, высоколобый Дютур и простоватый Жакоме нанесли ощутимейший ущерб. Против этих нерешительных писак, болтающихся на бюрократическом крючке, должен наконец выступить настоящий борец, человек дела, который разрубит гордиев узел. Кто в Лурде мог бы стать этим коммерческим воителем, как не он, Адольф Лакаде? Чтобы подготовить это великое будущее, необходимо обезопасить Грот и источник. Дютур и Жакоме по своей аморальной глупости преследовали Бернадетту и ее семью, дабы защитить государство от чудотворицы. И потерпели сокрушительное поражение от бедности, простодушия и невинности. Лакаде и сам воевал против «чуда» и победил его. Теперь, разглаживая письмо Латура, он это ясно осознает.

Однако сейчас возникает главный вопрос: как отобрать Грот у Дамы, то есть у суеверия, у восхищения необъяснимым и у стремления всех людей к сказке? Государство не справилось, Церковь не справилась. И государство, и Церковь не справились с двадцатитысячной толпой, с «народным движением», которое так нежданно свалилось им всем на голову. Государство и Церковь боятся любого своеволия, таящегося в непокорных народных массах. Самым глубоким мотивом действий этих двух угрожаемых институций является страх перед собственной волей массы. Лакаде же движим совсем другим мотивом – самым честным и могущественным побудительным мотивом в этом веке – стремлением к выгоде.

Для мэра дни Пасхи – в этом году она довольно ранняя – прошли бездеятельно, но отнюдь не бесплодно. На его письменном столе лежат груды пожелтевших бумаг – все законы, указы, инструкции и распоряжения французского правительства, которые прибыли в общину Лурда со времени великого 1789 года. Лакаде добросовестно изучил всю эту кучу. Он сам раньше не вполне сознавал, сколь высока степень автономии и свободы действий, предоставляемая Конституцией Франции местным органам самоуправления. Мэр – абсолютный король на своей территории. Он не назначается, а свободно избирается населением. Никто, кроме его избирателей, не вправе его сместить. Во всех государственных делах он доверенное лицо, а вовсе не подчиненный префекта. Он, и только он, имеет право издавать распоряжения по тем вопросам, которые касаются его общины в узком смысле слова. Виталь Дютур еще несколько недель назад обратил его внимание на один весьма полезный для повседневной практики указ. Но Дютур – классический тип юриста, который увязает между вечными за и против. Теперь пришла пора осуществить инициативу прокурора – правда, отнюдь не так, как тот мыслит. Мэр вызывает в кабинет двух своих секретарей – Капдевиля и Куррежа.

– Садитесь и записывайте!

С видом полководца на поле боя Лакаде принимается диктовать, вышагивая по комнате:

– Согласно законам от двадцать второго декабря тысяча семьсот восемьдесят девятого года, от двадцать восьмого августа тысяча семьсот девяностого года, от двадцать второго июля тысяча семьсот девяносто первого года и, наконец, от восемнадцатого июля тысяча восемьсот тридцать седьмого года, касающимся сферы муниципального управления, объявляю…

Лакаде смакует старые даты. Такие исторические экскурсы возвышают того, кто вдыхает в давние государственные акты новую жизнь. Взбив волосы надо лбом, он продолжает диктовать витиеватым бюрократическим слогом:

– Ввиду того, что в интересах религии должен быть положен конец позорным сценам перед Гротом Массабьель… Абзац!

Секретари повторяют хором. Слово «абзац» в устах Лакаде походит на удар мечом.

– Ввиду того, что в обязанности мэра входит охрана здоровья вверенного ему населения, большие массы людей, как местных, так и приезжих, начинают пить в вышеупомянутом Гроте из родника, каковой является мощным минеральным источником, а посему может быть открыт для свободного доступа публики лишь после проведения научных исследований и лишь по предписанию врача, – ввиду того, что для свободного доступа требуется разрешение властей, постановляю…

– … Постановляю… – вторят ему секретари.

Лакаде останавливается, вновь приводит в движение свое дородное тело и диктует в таком темпе, что писцы едва за ним поспевают:

– Пункт первый: запрещается брать воду из вышеназванного источника. Пункт второй: запрещается также находиться вблизи Грота, так как эта земля является общинной собственностью. Пункт третий: перед Гротом Массабьель будет сооружен барьер, дабы воспрепятствовать входу. Пункт четвертый: любое нарушение означенных пунктов будет караться по закону. Пункт пятый: комиссару полиции, бригадиру жандармов и органам охраны общественного порядка вменяется в обязанность обеспечить строгое соблюдение вышеуказанных постановлений. Подписан в мэрии Лурда. Дата. Мэр…

Огласив сей боевой приказ, Лакаде останавливается и переводит дух. Капдевилю велено немедля переписать постановление красивым округлым почерком для обнародования. А Курреж срочно отправляется с почтовой каретой, которую уже держит наготове Казенав, к префекту в Тарб. Сейчас полдень. Самое позднее в два часа гонец должен быть на месте. Ибо Лакаде рассуждает так: «Правительство не решается предпринять какие-либо шаги из-за своей нерешительности и слабости или же по причинам высокой политики, которые недоступны моему пониманию. Эта политика, весьма вероятно, связана с двойственной позицией Церкви, которая вроде бы открещивается от чуда и в то же время не совсем его отрицает. Как бы там ни было, я, мэр, – суверенная власть. И, перекрывая доступ в Грот, я совершаю своего рода государственный переворот, не превышая своих полномочий. Боже правый, да я их всех положу на обе лопатки! Сместить меня никто не вправе. А префектура и Министерство по делам культов, напротив, будут мне в высшей степени благодарны за этот шаг. Это величайшая услуга, какую я могу оказать префекту. Барону ничего не остается, как наложить резолюцию на мое распоряжение: „Ознакомился. М.“. Совсем маленькое „м“. Он-де принимает к сведению меры, предписанные независимым мэром Лурда, и обеспечивает их исполнение. Через свои органы. Вот и все! В то же время, если подпись префекта стоит ниже моей подписи, ответственность ложится на него, а не на меня. Перед моим советом общины и перед всеми жителями города я могу сослаться на это „м“ и сокрушенно пожать плечами. Меня следовало бы назначить премьер-министром Франции…»

– Послушайте, Курреж, – говорит Лакаде. – Если не получите противоположного приказа, оставайтесь в Тарбе и постарайтесь весело провести вечерок. Я жду до пяти часов. Если вы до того времени не вернетесь, я приступаю…

Курреж к пяти часам не вернулся. Вне сомнения, он весело проводит время в Тарбе, который для лурдских бонвиванов играет роль большого города – там есть даже театр, ставящий водевили. Так что подпись барона гарантирована. Лакаде приступает. Прокурор и комиссар полиции получают копии постановления, одновременно печатающегося в типографии газеты «Лаведан». Поскольку удар должен быть внезапным, мэр просит Жакоме немедленно приступить к делу. Ночью несколько рабочих во главе с комиссаром полиции появляются перед Гротом. Пламя факелов привлекает значительную толпу зевак, которые в мрачном молчании наблюдают за разворачивающимся зрелищем. Уже несколько дней назад у подножия Грота поставили кружку для пожертвований, чтобы собрать деньги на строительство часовни, как того требовала Дама. Жакоме конфискует эту кружку, а также свечи, подношения, изображения Мадонны, даже цветы перед ее изображениями. Но когда размахивается, чтобы швырнуть в реку охапку свежих и увядших букетов, по толпе, успевшей за это время значительно возрасти, пробегает какое-то грозное волнение. Жакоме охватывает страх. Он чувствует, что если швырнет цветы, то его самого схватят и бросят в реку. Быстро перестроившись, он медленно подходит к телеге, на которой собирался увезти стол-алтарь и все прочее, и как бы в задумчивости наваливает груду цветов на другие предметы. Рабочие перегораживают вход в Грот деревянной решеткой, доходящей до уровня глаз. Вокруг установлены таблички, запрещающие доступ. Бернадетта уже не сможет видеть Даму в Гроте с другого берега реки Гав.

А Бернадетта все эти дни проводит дома и к Гроту не идет, потому что с Пасхального понедельника Дама больше не призывала ее к себе. Теперь Дама исчезает часто и всегда надолго. Бернадетта покорно мирится с ее отсутствием, так как знает, что Прекраснейшая вернется.

Утром Курреж возвращается довольно рано. Маленькое «м» барона красуется на оригинале постановления. Государственный переворот удался. По крайней мере в одном отношении. Дама нашла наконец достойного противника. Теперь выяснится, сумеет ли она оправиться после такого удара. Часом позже текст постановления расклеивают на домах Лурда. Барабанная дробь полицейского Калле рассыпается по улицам города, будоража горожан, и те кучками следуют за ним. Коротышка-полицейский любит роль глашатая. В такие минуты он чувствует себя оратором и политическим вождем. Ему нравится слышать свой собственный каркающий голос, возглашающий на плохом французском, с неправильными ударениями и напевностью жителя гор:

«Ввиду того, что… Постановляю…»

Вечером знаменательного дня в кафе «Французское» прощаются с поэтом Гиацинтом де Лафитом. На Пасху его родственники вернулись в Лурд. Так что в замке на острове Шале стало тесновато. И Лафит возвращается в Париж, где на улице Мартир его ждет унылая клетушка. Он всей душой рвется в Париж, хотя там ему придется кропать жалкие статейки в газеты, и он уже всем своим существом предощущает разочарования и унижения, которые выпадают на долю неудачливого служителя муз. Виктор Гюго, некогда обронивший о нем благосклонную реплику, уже девятый год вполне благополучно живет в изгнании. Теофиль Готье, уроженец Тарба, как и сам Лафит, иногда здоровается с ним, встречая в театре или в кафе. Но если бы кто-нибудь спросил Теофиля Готье: «Вы читали какие-нибудь сочинения этого Лафита?», то несомненно услышал бы в ответ: «А разве этот Лафит что-нибудь написал?» Гиацинт де Лафит, живя в Лурде, тоскует о залитом огнями Париже, но знает, что, живя в Париже, станет тосковать о темном городишке Лурде. Там он провел несколько месяцев и за это время не только написал несколько удачных александрийских стихов, но и сумел привести в порядок свои мысли. Поэт никогда бы не признался, что волнение, с 11 февраля охватившее Лурд, не оставило равнодушным и его самого. Он действительно относится к числу тех, кто ни разу не появлялся у Грота и ни разу не видел собственными глазами отрешенное состояние Бернадетты. В этом мире нет большей гордыни, чем гордыня мыслящей личности. Пусть он голодает и не имеет крыши над головой, но он ощущает себя не поставленным Богом на сцену жизни, а приглашенным в дворцовую ложу. Сознание того, что он относится не к актерам, разыгрывающим комедию на подмостках жизни, а к их сторонним наблюдателям, внушает ему такое пьянящее чувство собственного превосходства, которое делает вполне сносной даже жизнь, полную лишений. Интеллектуал считает себя не творением Бога, а Его гостем. На столь возвышенную роль не могут претендовать, естественно, ни император, ни папа римский. А то обстоятельство, что роль эта обычно остается не замеченной окружающими, только увеличивает ее тайную сладость. Поэтому Гиацинт, бедный родственник богатого семейства Лафит, рассматривает события, разыгрывающиеся между Бернадеттой, Дамой и властями предержащими, с непостижимой и ледяной высоты Абсолютного Духа, соприкасающегося с обычной человеческой жизнью лишь шутливым лучиком иронии. Одним словом, Лафит мнит самого себя Богом, в которого он, по его мнению, не верит.

Сегодня в кафе явилась вся компания – в том числе и те, кто, как Эстрад и Дозу, в последнее время бывали там реже.

– Мне будет вас очень не хватать, – говорит старик Кларан, ежедневно общавшийся с Лафитом. – В эти месяцы мы с вами так превосходно спорили. Как мне теперь жить без ваших вечных возражений, выдающийся нонконформист?

– Поблагодарите за это Даму, друг мой, – отшучивается Лафит. – Это она заставила меня обратиться в бегство…

Эстрад принимает это признание всерьез.

– При чем здесь Дама? – спрашивает он. – По-моему, Дама не сделала вам ничего плохого…

– Ничего плохого? – смеется поэт. – Лично я считаю, что Дама – натура в высшей степени тираническая. Она требует, чтобы люди решили, за нее они или против нее.

Эстрад с готовностью поддерживает эту точку зрения:

– Это правда, Лафит, Дама требует, чтобы люди приняли то или другое решение.

– Вот видите, друг мой, – продолжает литератор, – а я именно это требование считаю грубейшим превышением власти и нарушением моей личной свободы. Я действительно беден и, надеюсь, не особенно высокомерен. Но от одного роскошного права я не откажусь до самой смерти: права на нейтральность. Мне нравится свободно и легко парить между так называемыми твердыми принципами других людей. Эти принципы, все как один, – прошу прощения – для меня одинаково жалки. Я не считаю человека унылым жвачным животным, которого надо лечить от сверхъестественных иллюзий, но мне не по нутру и нищенская похлебка религии, которую нынче стряпают… Кстати, вы не замечали, господа, что богомольные расы или массы всегда производят впечатление затхлости и неопрятности?

– Однажды я уже позволил себе заметить, друг мой, – перебил его педагог, – что нынешние поэты утратили связь с народом.

– Народ как целое, – парирует Лафит, – тоже всего-навсего одна из тех суеверных абстракций, которые лежат на совести вашего брата идеалиста. – И добавляет, как бы подводя итог: – С тех пор как эта Дама вломилась в Лурд, мне стало здесь неуютно. Меня просто неудержимо тянет к вавилонскому греху.

К столику подходят Лакаде и Виталь Дютур. Мэр сегодня уже дважды обошел площадь Маркадаль как полководец-победитель, являющий народу свой светлый лик. Кафе «Французское» устраивает ему овацию. Дюран и иже с ним торжествуют. Победитель добродушно обращается к отъезжающему:

– Покидаете нас, дорогой поэт. Вероятно, собираетесь ославить в Париже наш городишко…

– Не премину, не премину, господин мэр, – отвечает Лафит с изысканной вежливостью.

– Мне, однако, не кажется, что это было бы разумно с вашей стороны, – пророчески улыбается Лакаде. – Парижу, да и всему миру, в ближайшее время предстоит пережить удивительный поворот событий. Вы убедитесь, что из нашего городка действительно исходит благо – правда, иначе, нежели мнится некоторым. А в вас, месье Лафит, мне хотелось бы видеть поэта, который выразил бы этот поворот прекрасными стихами…

Все взгляды обращаются к двери, где возникла какая-то толчея. К столу местной знати устремляется взмокший от волнения бригадир жандармов д’Англа.

– Господа, это был настоящий бунт! – выдыхает он. – Толпа силой прорвалась к Гроту, порушила заграждение и сорвала таблички!

– Коль уж вы докладываете по службе, д’Англа, – после паузы с достоинством заявляет Лакаде, – вам следовало бы проявить больше выдержки… Так что же произошло и когда?

– Полчаса назад, когда стемнело, толпа прорвалась к Гроту. А я был там один.

– Теперь вы понимаете, почему я не поздравил вас, когда вы сообщили нам о своем подвиге, достойном всяческого восхищения, месье мэр? – смеется очень довольный Дютур.

– Что же тут такого? – возражает Лакаде, слегка побледневший, но спокойный, и поднимается с места. – Заграждение нынче ночью будет восстановлено, и двое постовых будут непрерывно охранять Грот.

– Смелость города берет, – язвит прокурор. Через несколько минут он прощается с Лафитом. – Сударь, почему вы уходите со столь интересного спектакля, не дождавшись конца пятого акта?

Глава двадцать девятая

Епископ просчитывает последствия

Монсеньор Лоранс дает знак, что трапеза окончена. За столом, помимо декана Перамаля, присутствуют еще двое каноников из канцелярии епископа и его личный секретарь, молодой клирик. Извинившись, оба гостя вскоре откланиваются. Монсеньор выражает желание после трапезы побыть часок наедине со священником из Лурда. Это великая честь. Епископ Тарбский не очень-то любит выделять отдельных людей. Он их слишком хорошо знает. Как и многие выходцы из низов, сделавшие блестящую карьеру, он хранит в памяти горечь испытанной прежде нищеты как тайную опору души. Заповедь любви к ближнему постоянно борется в нем с едва скрываемым презрением к роду человеческому. Эта борьба породила редчайшее сочетание ледяной холодности и мягкосердечия, за которыми стыдливо и бдительно прячется блистательный и жесткий ум. Но к лурдскому декану епископ Бертран Север питает явную слабость. Взаимная склонность мужчин обычно основывается на удачном соотношении сходных и противоположных свойств. Этот Перамаль, дожив почти до пятого десятка, все еще не научился владеть собой. Если ему что-то не по душе, глаза его загораются яростью. Он не думает о том, что говорит, не боится людского суда. Он вспыльчив и груб, а это забавляет епископа. Перамаль из дворян, и это импонирует сыну дорожного рабочего, постоянно окруженному священниками низкого происхождения, так и не сумевшими преодолеть в себе елейного раболепия, какое характерно для низшего духовенства, особенно в южных провинциях. Монсеньор даже гордится тем, что среди его священников есть такой достойный человек, как Перамаль.

Камердинер открывает одну за другой двери расположенных анфиладой гостиных, по которым проходит, опираясь на посох слоновой кости, епископ со своим гостем. Все эти покои, все это потускневшее великолепие дышит холодом и запустением. Уже двенадцать лет живет Бертран Север Лоранс в этих комнатах, не оставив ни малейшего следа своего существования. Какими принял их от своего предшественника епископа Дубля, такими они и остались. Дубль, человек прежней эпохи, знал толк в красивых вещах и даже в какой-то мере был коллекционером. Лоранс не имеет никакой склонности к красивым вещам и к собирательству. Наоборот, он выставил на продажу несколько картин и других произведений искусства из своих апартаментов, чтобы выручку пустить на благотворительные цели. Люди, вышедшие из низов, как правило, рационалисты.

Наконец они у цели. Второй знак благоволения, оказываемого Перамалю: епископ велит подать черный кофе в собственную комнату. Это помещение, где монсеньор живет, работает, спит. До того как стать епископом, он всегда называл своей только очень скромную комнатку и, став епископом, не изменил этой привычке. И пусть церемониймейстер возражает, сколько его душе угодно. Его преосвященство категорически отказался занять более просторные апартаменты. Никто бы не стал утверждать, что эта комната уютная или хотя бы обжитая. В помещении среднего размера стоят железная кровать, низенькая скамеечка для молитвы, какая-то нелепая кушетка, письменный стол, несколько кресел и мягких стульев; здесь находятся также распятие и плохое изображение Мадонны. Монашеским или аскетичным это жилье тоже назвать нельзя, поскольку монсеньор не отказывается от удобств, к которым успел привыкнуть. Он только отказывается – причем без всякого наигрыша – изменить стиль своей жизни соответственно епископскому званию. Он, сын простого рабочего, был беден и остался беден. Скудость житейского уклада тоже может стать своего рода привычкой. Но, чтобы ни на йоту не погрешить против истины, надо сказать, что кормят у епископа неплохо, даже отменно, и Перамаль вынужден это констатировать при каждом своем визите.

Третий знак благоволения: камердинер протягивает Перамалю длинную трубку. Сам монсеньор предпочитает добрый старый нюхательный табак, о чем на его сутане осталось множество свидетельств. Хозяин дома и гость усаживаются поближе к камину. Какая холодная нынче весна! Единственное, что придает комнате уют, – это огонь в камине. Монсеньор зябнет даже летом. Может, его знобит от собственного добросердечия.

– События у Грота, – начинает епископ, – о которых вы рассказали нам за столом, лишь укрепили меня в убеждении, что наш образ действий был правильным. Однако ни префект, ни мэр и помыслить не могли, что заграждение перед Гротом будут рушить ежедневно. Подумайте только, какой вред принесло бы Церкви сообщение, что хотя бы часть этих разрушений инспирирована нами. Должен выразить вам свою признательность, господин декан…

– Ваше преосвященство, – почтительно возражает старику Перамаль, – я взял на себя смелость испросить у вас нынешнюю аудиенцию только потому, что я совсем не доволен собой, что я не могу считать происходящее благом, и потому что боюсь, как бы изменение нашей позиции не оказалось крайне необходимым…

Епископ высыпает щепотку табака обратно, так и не донеся ее до ноздрей. Его глубоко посаженные глаза изумленно впиваются в лицо декана. Слегка откашлявшись, он, однако, уклоняется от прямого наскока Перамаля:

– Поначалу я хотел бы задать вам один вопрос: кто такая Бернадетта Субиру?

– Да, кто такая Бернадетта Субиру? – повторяет как бы про себя декан, уставясь в пол. Проходит не меньше минуты, прежде чем он вновь обращает лицо к епископу. – Монсеньор, честно признаюсь, что я принимал Бернадетту за обманщицу, за авантюристку типа Розы Тамизье, и сегодня случаются минуты, когда я все еще придерживаюсь того же мнения. Слишком хорошо знаю я этот народ сказочников, фантазеров и комедиантов и их умение не только другим, но и себе вбивать в голову что угодно. Ах, этот народ так отчаянно беден! Признаюсь еще и в том, монсеньор, что позже я стал принимать Бернадетту за безумную, мне и по сей день иногда так кажется, хотя все реже и реже. А в-третьих, признаюсь вам, монсеньор, что в Бернадетте Субиру я вижу истинную избранницу Неба и чудотворицу…

– Вашу информацию никак не назовешь четкой и ясной, уважаемый кюре, – ворчит епископ, чей ум, привычный к точности юридических формулировок, не очень жалует сангвинические парадоксы. И вялым жестом указывает на письменный стол. – Я получил письмо от отставного генерала по имени Возу. Он просит меня предпринять какие-то шаги против этого подрыва авторитета Церкви. Примерно ту же песню вот уже несколько недель поет правительство. Барон Масси, Руллан и, как мне сообщили, также император. Единственное отличие в том, что почтенный старик-генерал искренне думает то, что пишет. У него дочь в Неверской женской обители. Вы наверняка знаете эту монахиню, поскольку она учительствует в Лурде…

– Я знаком с ней, монсеньор, и мы дважды беседовали о Бернадетте. Естественно, мне хотелось услышать мнение учительницы, ежедневно наблюдающей девочку…

– Мнение учительницы, которая должна знать Бернадетту лучше, чем любой другой, несравненно убедительнее, чем суждение священника.

Глаза Мари Доминика Перамаля загораются гневом.

– У меня создалось впечатление, что учительница не слишком благоволит к девочке, – говорит он.

– Как я наслышан, – продолжает епископ, помолчав и не сводя глаз с лица Перамаля, – сестра Возу – украшение своего ордена. Она выделяется во всем. Есть даже несколько мечтателей, утверждающих, что она овеяна истинной святостью. Сестра Возу родом из превосходной семьи. Через несколько лет ее наверняка сделают наставницей послушниц, а позже и настоятельницей монастыря. Разве может монахиня, столь добродетельная и заслуженная, беспричинно не доверять такому Божьему созданию, как Бернадетта Субиру?

– Монахиня Возу, – возражает Перамаль, – вполне может претендовать на высшие посты в Церкви и почетное место на Небесах. Но когда с ней беседуешь, отнюдь не возникает ощущения, что перед тобой особенное, а тем паче богоизбранное существо. Сестра Возу не проникает в душу. А Бернадетта Субиру, наоборот, проникает. Не знаю, что сидит в этой девочке. Обыкновенная простая девчонка. И лицо у нее как у большинства этих простолюдинок, носящих имена Дутрелу, Уру, Гозо, Габизо. Просто зло берет, что такая вот сомнительная особа своими вымыслами взбудоражила всю Францию. Но вдруг она наивнейшим тоном так ответит на ваш вопрос, что ее ответ потом не дает вам спать по ночам. Этот ответ не выходит у вас из головы. И глаза девочки тоже не так легко забыть. Вы знаете, монсеньор, я не мечтатель и не фантазер-мистик, с Божьей помощью я прочно стою на земле. Если я долго не вижусь с Бернадеттой, мои сомнения возрастают. Но если я приглашаю ее к себе, как было недавно, то не я привожу ее в замешательство, а она меня. Ибо – клянусь Всеблагой Богоматерью – от девочки веет такой необыкновенной правдивостью, что, когда она говорит, невольно веришь каждому ее слову, а почему – сам не могу понять…

– Вы сейчас исполнили настоящий гимн во славу Бернадетты Субиру, – кивает епископ, но лицо его хранит непроницаемое выражение. Однако Перамаль не дает сбить себя с толку.

– Я не заслуживаю вашей похвалы, монсеньор. Я всего лишь стараюсь удержать моих священников от посещения Грота. Это тоже достаточно трудно, в особенности когда речь идет о духовенстве небольших сельских приходов. Но я не могу способствовать просветлению и успокоению душ, поскольку сам нахожусь в средоточии всеобщего смятения. Хоть я и стар, мне очень нужна ваша отеческая помощь, монсеньор! Подумайте о целебном источнике! Подумайте об исцелении ребенка Бугугортов! А со вчерашнего дня опять ходит слух – мол, благословенный источник вернул зрение слепому крестьянскому мальчику. Если мы даже сбросим со счетов личность Бернадетты Субиру, нет сомнения в том, что чудеса действительно происходят…

– Стоп! – перебивает его епископ. – Вы не хуже меня знаете, что ни я, ни вы не вправе прибегнуть к этому крайне опасному понятию. Лишь одна-единственная инстанция – Римская курия – вправе решать, имеем ли мы дело с подлинным чудом или же с фальсификацией…

– Вы совершенно правы, ваше преосвященство, – живо подхватывает декан. – Но чтобы Римская курия могла вынести решение, она должна иметь необходимый материал. Я, недостойный слуга Господа, припадаю к стопам своего епископа и говорю: не знаю, что мне делать. Весь мой приход живет в глубочайшей душевной растерянности. Лурд стал полем сражения – к сожалению, не только в переносном смысле: вчера жандармы применили оружие против толпы. Экзальтированные дамы вроде мадам Милле ведут себя вызывающе. Вольнодумцы извлекают из этих происшествий одно преимущество за другим. Трезвые, здравомыслящие головы уже не знают, что и думать. Да я и сам не знаю. И поэтому, монсеньор, смею обратиться к вам с настоятельнейшей просьбой: рассейте эту душевную смуту! Созовите епископскую комиссию для расследования всех обстоятельств, чтобы народ обрел наконец опору!

Тяжело опираясь на посох, епископ поднимается с места и шаркающей походкой подходит к письменному столу. Из ящика он достает пачку исписанных листов и швыряет ее на стол.

– Вот вам ваша епископская комиссия, – говорит он. – Ее созыв разработан во всех деталях.

– И когда вы велите ей начать работу? – взволнованно спрашивает Перамаль.

– Если Богу будет угодно – никогда, – обрезает его Бертран Север и раздраженным жестом приказывает ему не вставать. Потом подходит к окну и глядит на цветущие кусты сирени в саду. – Чудо – весьма и весьма страшная вещь, – бормочет старик, – все равно, признается оно или нет. Людей обуревают желания. Потому они и тоскуют по чудесам. И многие из наших верующих хотят не столько верить, сколько обрести уверенность. И эту уверенность должно принести им чудо. Господь Бог совершенно прав, лишь крайне редко ниспосылая нам чудеса. Ибо чего стоила бы вся наша вера, если бы каждый тупица ежедневно находил ей подтверждение. Даже ежедневное чудо богослужения таится в натуральных образах хлеба и вина. Нет, нет и нет, дорогой, сверхъестественное – яд для любой институции, будь то государство, будь то Церковь. Возьмите явление, которое люди обычно называют гениальностью, – например, Наполеона Бонапарта. Что дал этот так называемый гений человечеству? Кровавую смуту. И многие святые, к которым мы взываем, в свое время тоже вносили в Церковь смуту – правда, бескровную. Желание быть выше других или даже действительное превосходство над другими – это покушение на прерогативу Господа, которое мы, пастыри христианской общины, должны отвергать, пока нас не убедит какое-то неопровержимое доказательство Божественной милости. Церковь как мистическое Тело Христово есть совокупность святости, иными словами каждая ее часть свята сама по себе… Коль скоро я, епископ, подключу к этому делу комиссию по расследованию, я тем самым не только официально признаю слабую возможность сверхъестественных явлений, но и их высокую вероятность. А это мне дозволено сделать, только если будут исчерпаны способы их естественнонаучного объяснения. Забежав вперед, я отдам на осмеяние не только свою епархию, но всю нашу Церковь. Что доказывают два-три исцеления, чья фактическая природа не исследована авторитетным консилиумом медицинских светил? Не очень-то много. Ведь и вы сами, лурдский декан, воздающий хвалу девочке Субиру, все еще не исключаете полностью обман и безумие. Подумайте, что скажет наш высококритичный и высоконаучный век о епископе, который дает себя провести маленькой плутовке или безумице, уступает фантастическим слухам о святом источнике и назначает комиссию по расследованию обстоятельств чуда, чтобы в конце концов разоблачить мелкое жульничество! Вред для Церкви был бы неизмерим.

Мари Доминик Перамаль ерзает на стуле и знаками просит дать ему возможность возразить. Но епископ отмахивается.

– Если же Дама из Массабьеля, – продолжает он, – воистину окажется Пресвятой Девой, что окончательно может решить только Рим, я покаюсь, дабы испросить прощение у Богоматери. Но до той поры я, епископ Тарбский, вижу свой долг в том, чтобы чинить ей все препятствия, какие только смогу.

Глава тридцатая

Прощание навсегда

Недели бегут, а борьба против чуда все тянется и тянется. Супрефект Дюбоэ ругается на чем свет стоит. Виталь Дютур тоже, но еще больше злится Жакоме. Скучные городские канцелярии за это время превратились в отделы генерального штаба, где ежедневно куются планы борьбы с врагиней в гроте Массабьель, которая даже в свое отсутствие каждое утро и каждый вечер собирает у Грота возбужденные толпы народа. В Немурских казармах пришлось разместить еще три жандармских бригады, так как д’Англа и его подчиненные давно уже не в состоянии своими силами обеспечить порядок. Каждые два часа сменяются постовые перед Гротом, который отгорожен от мира уже не тоненькой решеткой из жердочек, а плотной оградой из толстых досок. Появись теперь Дама, она оказалась бы пленницей. Именно так и представляют себе дело озлобившиеся жители Пиренейских гор: жандармы кощунственно взяли в плен благословенную посланницу Небес. И теперь дело чести вновь и вновь пытаться освободить ее хитростью или силой. Для жандармов же тягостно неделями стоять ночью на посту, который кажется им возмутительной бессмыслицей. Любой, даже самый строгий начальник не может не понимать, что измученные постовые, которым чуть ли не каждую ночь приходится вскакивать с тюфяка, то и дело засыпают на посту. В конце концов, они ведь не на войне с австрийцами или пруссаками, а всего лишь охраняют Грот от деревенских жителей из долины Гава, которые упрямо осаждают этот Грот. Правда, крестьянские парни из долины Батсюгер делают это с большим военным талантом. Они очень изобретательно придумывают разные ловушки, в которые и заманивают представителей государственной власти. Например, в три часа ночи вся долина реки погружена во мрак. Луна зашла. Лишь река одиноко и грозно рокочет в тишине. Ну сейчас уж точно ничего не случится, решает в этот поздний час чернобородый Белаш, старший постовой. Два дня назад у него появилась новая возлюбленная, ожидающая его в роще Сайе. Ночь теплая, на дворе лето. Она назначила ему свидание в этот неурочный час. Белаш считает, что знает женщин как свои пять пальцев. Однако богатый опыт бабника не помогает ему догадаться, что деревенская девчонка спокойно рискнет явиться на свидание в столь поздний час ради того, чтобы оказать услугу Пресвятой Деве, а себе приобрести небесную покровительницу.

– Я отлучусь на минутку, – говорит Белаш младшему полицейскому Лео Латарпу, стоящему на часах. Латарпу, коллеге Бурьета, вся эта история уже до смерти надоела. За жалкие тридцать су ему ночь за ночью не дают вволю поспать. Ну что с ним может случиться? Подаст в отставку, вот и все дела; он уже твердо решил. Пускай себе Белаш отлучается, думает он, а я где-нибудь прикорну в стоге сена.

Парни из долины Батсюгер меж тем сидят в засаде в одной из пещер Трущобной горы, заранее выслав лазутчиков. Когда пост оголяется, они бегут к Гроту, бросают на заграждение паклю и прочие горючие вещества, чтобы не поднимать шума, и поджигают. Что толку, если начальство и наложит на Белаша строгое взыскание? На следующее утро тысячи паломников найдут лишь обугленные остатки заграждения, отделявшего их от Дамы. Они соберут остатки этого жертвенного костра и отнесут домой как трофеи. Однако парижская пресса заблуждается, считая причиной этих злых проделок, направленных против правительства, лишь фанатизм веры или суеверия. Жандармы точно знают: среди подстрекателей, иногда попадающих им в руки, нередко встречаются самые отъявленные вольнодумцы и атеисты. И по логике вещей последние должны бы радоваться, что государство взяло на себя ведение этой борьбы. Но человек так устроен, что поступает вопреки логике, и те атеисты настроены не только против Пресвятой Девы, но и – в неменьшей степени – против государства. Вот они и пользуются ничтоже сумняшеся удобным случаем сунуть властям палку в колеса. Они точно чувствуют, что Богоматерь Бернадетты создает очаг беспорядков и ставит священнослужителей в тяжелое положение, а также что бунт, каковы бы ни были его причины, не только в глазах префекта, но и в глазах епископа остается бунтом. После того как защитники Девы в четвертый раз разрушили ограждение, происходит нечто неожиданное. Все лурдские рабочие отказываются строить новое. Созывают плотников и столяров из окрестных деревень. Они приходят, слышат, в чем дело, и поворачивают домой. Даже самыми высокими заработками не удается заманить их обратно. Много дней Грот остается открытым, к стыду властей, потом жандармы, скрипя зубами от злости, сами берутся за инструменты и сколачивают новую ограду.

Наиболее трудная задача выпадает на долю коротышки Калле. Его поставили следить, чтобы никто не пил из источника, который давно уже успел промыть себе канавку для стока в Сави. Но стоит Калле отвернуться, как кто-нибудь уже сидит возле нее на корточках и черпает воду. Полицейский хватает всех, кого удается, и составляет протокол. Штраф за нарушение запрета на воду источника составляет пять франков. Кто может уплатить сразу, платит наличными. У кого денег нет, тому вычитают из следующего заработка. В иные дни Калле приходится составлять до тридцати и более протоколов. Рив и его коллега, мировой судья Дюпра, измыслили более изощренную кару. Если проштрафилось одновременно несколько человек, то взыскивают не только с каждого в отдельности, но и со всей группы в целом. Городу от этой выдумки порядком перепадет, думает про себя Калле, а мне – шиш с маслом…

Единственный представитель власти, который постоянно появляется на публике, по-прежнему самодовольный и в наилучшем настроении, это мэр, инициатор государственного переворота. Лакаде лишь посмеивается над тревогами отцов города. У них просто нет стоящей цели. А у него такая цель есть. Скоро он взорвет эту бомбу. Новая проба воды уже доставлена великому Фийолю. А уж когда высокая наука скажет свое веское слово, когда она не только подтвердит, но расширит и углубит вывод простого аптекаря Латура, тогда будет одержана самая неожиданная из всех побед, какие знала история. Лакаде ни минуты не сомневается, что она грядет. Словно ослепительная молния сверкнет над головами французов отзыв великого Фийоля и, высветив проблему Массабьеля, раз и навсегда ответит на все вопросы. После этого останется только собраться синклиту знаменитейших медиков и бросить под ноги страдающему и погрязшему в невежестве человечеству чарующие слух слова: хлорат, карбонат, кальций, магний и, главное, фосфор.

На тайной встрече Лакаде уже открыл почтмейстеру Казенаву и хозяину кафе Дюрану свой смелый замысел. Надо не только построить огромную гостиницу, но и роскошное казино – по возможности с греческими колоннами, и все это посреди ухоженного парка на берегу Гава. А в Гроте самые хорошенькие девушки Лурда под веселую танцевальную музыку будут обносить знатных приезжих, жаждущих исцеления, волшебной водой источника в красивых бокалах. Адольф Лакаде в мечтах уже видит, как в город съезжаются полчища состоятельных гостей. Причем приезжают они по железной дороге – и пронзительные свистки паровозов пробуждают от векового сна самые отдаленные долины Пиренеев.

Бернадетта помогает по хозяйству. Бернадетта ходит в школу. Бернадетта ждет. И ждет терпеливо. В Пасхальный понедельник ей было даровано такое глубокое единение с Дамой, какого на ее долю еще не выпадало. В этот день она, «потрясенная чуждостью мира», едва смогла вернуться к реальности. Зато теперь она знает, что Дама вовсе не попрощалась с ней навсегда и что в ее последнем приветствии заключалось обещание новой встречи. А Бернадетта только об этом и мечтает. Так всякий глубоко любящий гонит от себя мысли о более далеком будущем. И ничто не противоречит ее надежде, что единение с Дамой будет длиться, пока она жива. Она считает вполне естественным, что интервалы между встречами становятся все длиннее и длиннее, ибо у Дамы столько дел и забот по всему миру, а Бернадетта так мало может ей помочь! Где именно будут происходить эти встречи – внутри Грота или снаружи, – ее не заботит. Она уже хорошо знает нрав Дамы и не боится, что жандармы или жердочки ограды воспрепятствуют исполнению ее священной воли. Дама сама найдет и призовет к себе Бернадетту. Все равно когда! Так проходят апрель, май, июнь…

На борьбу, которую она сама развязала, Бернадетта смотрит с полным безразличием. Нельзя даже сказать, что она к ней равнодушна. Для Бернадетты ее вовсе не существует. Бернадетта ничего в ней не понимает. И наблюдает ее как бы со стороны, словно заспанный ребенок. Для нее важно одно: чтобы прокурор, судья и комиссар оставили ее в покое. Она совершенно не слышит ежедневных кликов своих приверженцев: «О благословенная… О избранница Небес… О ясновидящая… О чудотворица!» Как ни невероятно это звучит, но и этих восклицаний она не понимает. Люди будто с ума посходили. Сама она никакого чуда не видит. Дама сказала: «Напейтесь из источника и омойте лицо и руки». Бернадетта сделала, как она велела. Вот и все. В чем же здесь чудо? Просто Дама знала, где под землей струится источник. Обо всех этих вещах Бернадетта ни с кем ни слова не говорит. Если же кто-то другой затевает разговор на эти темы, будь то мать или Мария, она молча удаляется.

Дочери Субиру приходится нелегко. В их дом приезжают любопытные со всего мира и засыпают ее своими глупыми и настырными вопросами. Бернадетта прячется от них, как может. Но тщеславные соседи, все эти Сажу, Уру, Бугугорты, Равали и в особенности Пигюно всякий раз вытаскивают ее из укрытия – они так ею гордятся! Бернадетте приходится отчитываться перед незнакомыми людьми. Ее манера рассказывать обо всем, что с ней произошло, вызывает глубокое разочарование. Девочка усвоила привычку отбарабанивать свою историю таким тусклым и безразличным тоном, словно все это не имело к ней самой никакого отношения и ее просто заставили выступать на ярмарке с какой-то древней легендой. Но за этим ровным бормотаньем скрывается терзающий ее стыд. Посетители то и дело пытаются тайком всучить семье Субиру деньги. И Бернадетте приходится во все глаза следить за тем, чтобы ее родные, а особенно братишки, не поддались соблазну. Это единственный пункт, по которому невозмутимая во всем остальном девочка не идет ни на какие компромиссы. Между ней и ее семьей изо дня в день углубляется трещина. Отец, мать, сестра и братья – все они испытывают какой-то особый страх перед Бернадеттой. Им прямо-таки жутко жить под одной крышей с девочкой, состоящей в необычных отношениях с Небесами. Франсуа Субиру не возобновил своего обета и старается улизнуть к Бабу всякий раз, когда знает, что в кабачке не слишком много посетителей. Там он молча сидит где-нибудь в углу и тоскует. Нужду он уже не мыкает. Казенав взял его на постоянную работу и даже повысил жалованье. Луиза Субиру всегда и всем недовольна и ворчит. К славе своей необычайной дочери она уже успела привыкнуть. Однако февральские дни, на которые пришелся пик известности Бернадетты, миновали. И теперь эта провидица – просто ее дочь. Но беднякам приходится по одежке протягивать ножки. Иногда Бернадетта прижимается к матери с затаенной нежностью. Ей так хочется положить голову на материнские колени – как тогда, в ту первую, бессонную ночь на одиннадцатое февраля. Но именно в такие минуты сердце Луизы против ее воли как-то странно черствеет. И она делает вид, что ничего не заметила, хотя потом, когда она идет за водой или раскатывает белье, у нее делается так тошно на душе, что она не может сдержать слез.

Но хуже всего в школе. Жанна Абади и другие девочки держатся с Бернадеттой как-то натянуто и глядят на нее со странной смесью поклонения и насмешки. За партой соседки смущенно отодвигаются от нее подальше. С ней почти не разговаривают. И на переменках она бродит в одиночестве, держа в руках белый холщовый мешочек с завтраком. Для учительницы Бернадетта как бы вообще не существует. Даже в пустое пространство перед партами ее больше не ставят. В сто раз сильнее, чем все священники, вместе взятые, монахиня Возу возмущена идолопоклонством простолюдинов, толпами следующих за ничтожной девчонкой только из-за того, что ей якобы привиделась какая-то модно разодетая фея, ни единой черточкой не похожая на Матерь Божью. В душе дочери генерала Возу все восстает против того, чтобы придавать экстатическим видениям этой нищенки и языческим выходкам жителей глухих горных деревушек хоть какую-то значимость. Монахиня воспринимает все это как некий злокозненный бунт низших, во их же благо попираемых сил, которые угрожают взорвать прямой и горний путь истинной веры и истинного благочестия. Поэтому, когда настает время Бернадетте принять первое причастие, она крайне сухо сообщает девочке:

– По распоряжению господина кюре ты будешь допущена к божественной трапезе, Бернадетта Субиру. – Но сквозь сухие слова слышится: тебе дается из милости и милосердия, но не по заслугам. Так дочери Субиру даже хлеб ангелов посыпается солью.

Занятия в школе прекращаются, как и повсюду во Франции, пятнадцатого июля. На следующий день, когда тени становятся по-вечернему длинными, Бернадетта сидит на небольшом лугу возле ручья Лапака; место это расположено в стороне от города, противоположной Массабьелю. Она зачастила сюда с тех пор, как перестала ходить к Гроту. Здесь, под вековыми дубами Прованса, очень тихо. В просвете далекого ущелья в неподвижное небо вздымается бело-голубая вершина Пик-дю-Миди. У Бернадетты теперь уйма времени, чтобы все обдумать и все прочувствовать. Ее думы и чувства все время кружат вокруг одного-единственного вопроса: когда? С колокольни Святого Петра в Лурде доносится бой часов: четверть восьмого. Прежде чем звук умолк, Бернадетта слышит ответ на свое непрестанное «когда?». Ответ этот гласит: «Теперь». Это «теперь» облечено в какую-то особую тяжеловесную торжественность. С силой, не знаемой ею прежде, Бернадетта ощущает, что все ее существо разделяется на почти бесчувственную плоть и властный зов души. Этот необычайной силы зов заставляет ее вскочить на ноги. Она стремглав бежит в город, чтобы известить обо всем тетю Люсиль. Но по дороге передумывает. Сегодня ей не хочется, чтобы кто-то был рядом. Ей хочется быть наедине с Дамой. Но к сожалению, ей не удается проскользнуть незамеченной: несколько наиболее рьяных почитателей тут же устремляются вслед за нею, а другие в это время спешат разнести по городу весть: Бернадетта направляется к Гроту.

Сама не зная почему, она идет не короткой тропой через лес по гребню горы, а избирает именно тот путь, каким пришла к Гроту с Марией и Жанной Абади одиннадцатого февраля, – то есть по берегу ручья Сави, потом по мосткам у мельницы Николо через остров Шале до луга Рибер на косе между ручьем и Гавом. На другом берегу ручья перед Гротом слоняются без дела Калле и жандарм Пей. Завидев Бернадетту и сопровождающую ее кучку людей, они немедля принимают воинственный вид – жандарм с ружьем «к ноге». Но Бернадетта не собирается переходить ручей, вместо этого она опускается на колени точно в том месте, как в первый раз, с которого миновало так немыслимо много времени. Умоляющим жестом она отгоняет остальных подальше от себя. Свита непрерывно растет – тут и мать, и сестра, и тетушки, и мать и сын Николо – и образует широкий почтительный полукруг. Некоторые женщины зажигают принесенные с собой свечи. Да разве увидишь слабенькое пламя свечи на фоне этого багрового заката, слепящим светом заливающего в эти минуты всю долину Гава? Трущобная гора и общинный лес Сайе горят огнем. Гав превратился в кипящий поток раскаленной лавы. Кажется, пурпурные вершины далеко вдали плавятся, как воск.

Внутренность Грота, наполовину закрытого новой оградой, тоже озарена кроваво-красным закатом. А может, она освещена совсем другим огнем? Коленопреклоненной Бернадетте видна только верхняя часть Грота, овальный вход в нишу. (Жандармы уж позаботились, чтобы новые «видения» нельзя было наблюдать и издали.) Но именно из-под свода ниши вырываются наружу плотные клубы золотого жара. А что это там трепещет, такое белое-белое? Не накидка ли Дамы? Да, несомненно, это Она, Она стоит в глубине ниши, хотя и не видна Бернадетте. О, Дама никоим образом не выдумка. Она реальна, раз дощечки ограды могут сделать ее невидимой, как любое другое реальное тело. Бернадетта беспомощно оглядывается вокруг. Как бы найти такое местечко, откуда Дама была бы видна?

Оглядываясь, она на секунду задерживает взор на том месте, где ручей впадает в Гав. Она отворачивается, опять смотрит в ту сторону, жмурится. Невероятно. Как в тот раз, она трет глаза. Потом вдруг смертельно бледнеет, лицо застывает, зрачки расширяются.

– Она там, – вскрикивает Бернадетта, – да, там…

Сдавленные голоса женщин, толпящихся сзади, повторяют за ней:

– Она там… Да, там…

Дама стоит перед Гротом, недалеко от берега реки. Стражники ее не видят, хотя Бернадетту тотчас охватывает страх – она боится, что Калле или Пеи могут ее задеть. К счастью, они отходят к другой стороне Грота, чтобы лучше видеть толпу женщин и пресечь их поползновения зачерпнуть воды из источника. А Дама впервые опирается своими чистенькими восковыми ножками не на камень, а на голую землю. Розы на ее ножках сверкают. Сегодня Дама больше, чем в прошлые разы, похожа на ту, какой она явилась одиннадцатого февраля: юное существо, воплощение нежной и хрупкой девственности. В те первые величайшие две недели, когда Бернадетта по ее приказу ежедневно приходила к Гроту, Дама была полна планов и тайных замыслов. Ей нужно было, чтоб Бернадетта пошла к кюре, дабы в честь Дамы были построены часовни и люди приходили в процессиях, чтобы Бернадетта отрыла спрятанный под землей источник. Нынче все по-другому. Дама уже не таит в своем сердце никаких особых целей, нарушающих уединение любящих. Сегодня вся ее любовь впервые безраздельно принадлежит Осчастливленной. Никогда еще ее накидка не трепетала так живо на ветру. Никогда еще ее темные волосы не выбивались так вольно из-под накидки. Никогда еще глаза ее не сверкали такой прозрачной голубизной, а полуоткрытые губы не были так красиво изогнуты. Никогда еще ее белое платье и голубой пояс не казались такими неузнаваемо прекрасными из-за багряных отсветов заката. И улыбка на ее лице сегодня выражает не милость старшей, но дружеское расположение сверстницы.

Бернадетта медленно протягивает к Даме руки и медленно вновь их опускает. Потом, не отрывая глаз от Дамы, роется в сумке, нащупывая четки. Дама чуть заметно качает головой. Это, видимо, значит: по четкам вы еще тысячу раз успеете помолиться. Но сегодня жаль тратить время на молитву. Сегодня настал черед смотреть, и только смотреть.

Бернадетта собралась было что-то прошептать «сердцем». Но Дама предостерегающе прикладывает палец к губам. Это, видимо, значит: помолчите. Разве вы можете сказать мне что-то, чего я не знаю? Да и мне больше нечего вам возвестить. Но Бернадетта не может удержаться от страшного вопроса, который, несмотря ни на что, без слов рвется из ее сердца: это последний раз, о Мадам, это действительно последний раз?

Дама, точно понявшая этот вопрос, не дает, однако, ответа, даже без слов. Лишь улыбка ее становится еще более легкой и радостной, еще более ободряющей и дружеской. На самом деле эта улыбка означает: у нас нет такого понятия – «последний раз». Наша разлука будет более длительной, это верно, но я остаюсь на свете, и вы тоже…

Дама делает третий жест. Ее ладони очень медленно скользят по телу сверху вниз от груди к поясу. Это, видимо, значит: я еще здесь. И Бернадетта перестает спрашивать, целиком отдавшись созерцанию. Почти теряя сознание, она с таким напряжением нервов впивается взглядом в лицо Дамы, словно должна заполнить им все глубины своей души, словно должна сохранить его каждой клеточкой своего тела на все тусклое время, оставшееся до смертного часа. Ибо Бернадетта знает: это прощание. Но и Дама всячески идет ей навстречу. Она предлагает, она дает ей насмотреться на себя, излучая такое ощущение близости, какое находится уже на грани возможного.

Давно наступили сумерки. На землю постепенно опускается ночь. Взору открывается усыпанный звездами купол чистого июльского неба. Пламя множества свечей за спиной девочки только сгущает темноту ночи перед ее глазами. Дама все еще не исчезла. Ее добрая душа предусмотрительно выбрала именно этот час, когда расставание со светом вберет в себя расставание с нею самой. Она не хочет просто покинуть Бернадетту, как делала это раньше. Не хочет и усугублять отрешенность Бернадетты, чтобы исчезнуть незаметно. Она хочет легко и плавно раствориться в воздухе и причинить как можно меньше страданий. Когда взгляд Бернадетты уже почти ничего не может различить в темноте и фигура Дамы видится лишь смутным светлым пятном, Дама начинает удаляться. Очень медленно, не поворачиваясь к девочке спиной. Кажется, она подняла руку и помахала своей любимице, как машут люди, прощаясь друг с другом. Бернадетта тоже поднимает руку, но сил помахать у нее нет. Она неотрывно глядит в темноту. Светлое пятнышко на берегу реки – это Она? Или Ее уже нет здесь? Звезды на небе вдруг засверкали ярче прежнего. Словно обрадовались, что их Владычица возвращается к ним. Может, надо обратить взгляд к звездам? Она по-прежнему глядит в темноту, туда, где поблекло последнее светлое пятно.

Еще несколько минут Бернадетта не встает с колен, потом поднимается, пошатываясь, и направляется к островку свечей. Как долог этот путь! Она все идет и идет, те, другие, устремляются ей навстречу и все же никак не могут встретиться. Наконец она подходит к ним так близко, что уже различает их лица, освещенные зыбким пламенем свечей. Лицо матери, накидывающей ей на плечи капюле, так как похолодало. Строгое лицо тети Бернарды, тотчас набрасывающейся на нее с вопросами. Доброе лицо Антуана, испытующе заглядывающего ей в глаза. Все эти лица она еще различает. Различает и хорошо знакомые голоса, которые стараются ее успокоить и в то же время выведать интересные новости о Даме. Повторяя ее жест, Бернадетта медленно подносит указательный палец к губам. И внезапно, совершенно неожиданно, падает на землю. Падает без чувств. Но не так, как падает тело, падающее само по себе, а так, будто ее уронили.

Часть четвертая

Теневые стороны благодати

Глава тридцать первая

Сестра Мария Тереза покидает город

Сначала все принимают обморок Бернадетты за особое состояние отрешенности, какое у нее бывало и раньше. Поэтому никто не испугался. И лишь когда много времени спустя Бернадетта, лежа на коленях у матери, открывает глаза, но лицо ее остается таким же мертвенно-бледным и черты его искажаются страшным удушьем, Луиза Субиру поднимает крик. Удушье усиливается, начинается сильный приступ астмы. Лицо девочки краснеет, широко открытые глаза блуждают, ища спасения. Бернадетта вот-вот задохнется. Через четверть часа приступ проходит. Но Бернадетта, вконец обессиленная, лежит на земле, не в состоянии шелохнуться.

Тогда Антуан Николо во второй и последний раз в жизни берет девочку на руки и бережно несет ее домой, на улицу Пти-Фоссе. Сзади следует плотная толпа перешептывающихся испуганных женщин; кое-кто из них держит в руках горящие свечи. С виду это шествие очень похоже на похороны, кажется, что пророчество дядюшки Сажу о близящемся выносе гроба из кашо начинает сбываться. Очень странно ведет себя при этом Луиза Субиру, на людях обычно всегда такая сдержанная. Она громко, чуть ли не в голос поносит Даму: почему это именно ее дитя, она сама и все ее несчастное семейство подвергаются столь жестоким испытаниям со стороны каких-то зловещих сил, которые ни кюре, ни епископ не признают небесными и святыми! И особа эта вовсе не Пречистая Дева Мария, а скорее исчадие ада, посланница дьявола, уж умные-то священники знают, почему они чураются Грота. Да разве может эта пришелица быть добрым духом, ведь она же так задурила голову ее бедной девочке, что та уже не годится ни для какой работы! А теперь, вместо того чтобы исцелить дитя от астмы, эта ночная красотка исподтишка чуть не задушила девочку, да так, что та ничего и не заметила. Мать осыпает Даму потоком ругательств и оскорблений, пока Бернарда Кастеро не обрывает ее:

– Прекрати наконец молоть чушь!

Доктора Дозу тотчас зовут к больной. Он предписывает немедленно доставить Бернадетту в больницу милосердных Неверских сестер. Но, осмотрев девочку, успокаивает родителей. Никакой новой опасной болезни у нее нет, это все та же застарелая астма, от которой девочка страдает с ранних лет. К ней добавилось сильное нервное истощение в результате напряженных недель с «явлениями».

«Истощение», наверное, самое точное слово. Смертельно уставшая от общения с чем-то запредельным, лежит Бернадетта в больничной палате. В первые дни вокруг ее кровати роятся какие-то химеры. Но Дама не приходит к ней во сне. Не приходит никогда. А наяву она не смеет о ней мечтать. Ей приходится вынести еще три или четыре приступа астмы. Однако интервалы между ними становятся все продолжительнее. Потом болезнь отступает. И пляска фантастических существ на стенах комнаты прекращается. Истощение мало-помалу отпускает ее худенькое тело. Хотя Бернадетта на первый взгляд и кажется слабенькой, ее молодой организм упорно цепляется за жизнь. Новый прилив сил делает более упругими ее мышцы. И однажды утром – прошла приблизительно неделя с того знаменательного прощания – она чувствует себя свежей и здоровой. Она вскакивает с кровати и спрашивает у дежурной сестры, нельзя ли ей вернуться домой. Сестра велит ей дождаться врача.

За это время доктор Дозу вновь нанес визит декану, и разговор опять шел о Бернадетте. Для слабенькой девочки, организм которой еще не созрел, к тому же астматички, кашо – абсолютно непригодное жилище. Недостаток света и воздуха раньше или позже обязательно приведет этого ребенка, и без того подверженного легочным заболеваниям, к чахотке. Необходима срочная помощь. Они быстро приходят к согласию. После этого Перамаль едет в больницу и от своего имени и от имени доктора Дозу просит старшую сестру милосердия покуда не выписывать Бернадетту Субиру из больницы. Для этого у него имеются важные причины, причем не только медицинского характера. Старшая сестра, успевшая привязаться к Бернадетте, с готовностью выполняет эту просьбу еще и потому, что надеется этой услугой задобрить грозного декана.

Перамаль велит позвать к нему Бернадетту, которая в это время сидит и ждет, что ее отпустят домой. Девочка глядит на священника отнюдь не так робко, как в феврале. Чего еще от нее хотят? Однако как изменился этот мрачный человек в сутане с той поры, когда намеревался гнать ее метлой из храма! Величественный Перамаль весь как-то съеживается, чтобы не напугать милую девчушку своей напористой мощью. В его хрипловатом басе даже не слышно привычных грозовых раскатов, которыми всегда сопровождаются его добрые дела. Сегодня за его приветливостью чувствуется даже что-то похожее на скованность и робость.

– Дорогая Бернадетта, – говорит он, – ты сейчас совершенно здорова и могла бы спокойно вернуться домой. Но мы с доктором Дозу решили, что будет лучше, если ты еще некоторое время побудешь здесь. Настоятельница по своей доброте согласилась. Что ты на это скажешь?

Бернадетта безучастно смотрит на декана и не говорит ни слова. А тот думает, что ей просто не нравится жить в больнице.

– Ты, естественно, не будешь находиться вместе с больными, дитя мое, – продолжает он. – Любому здоровому человеку, да и мне тоже, не захотелось бы этого. Поэтому тебе отведут отдельную комнатку, в которой ты днем сможешь делать все, что тебе вздумается. А ночью будешь делить ее с дежурной сестрой. Ты совершенно свободна. И можешь проводить с родными столько времени, сколько захочешь. Распорядок дня ты, конечно, должна соблюдать и вовремя являться в столовую, так как мы с доктором придаем очень большое значение тому, чтобы добрые сестры хорошенько тебя подкормили. Ты согласна?

Бернадетта молча кивает, ее черные глаза спокойно глядят на декана.

– Но это еще не все, – продолжает соблазнять ее Перамаль. – Мне известно, что посторонние люди очень часто надоедают тебе, а любопытные докучают расспросами. Мне бы хотелось этому воспрепятствовать. В этом доме ты будешь избавлена от назойливых посетителей. Старшая сестра просила передать тебе, что ты можешь гулять в большом и малом саду столько, сколько захочешь. Ты рада?

– О да, господин кюре, я очень рада, – отвечает Бернадетта и улыбается декану открыто и простодушно, впервые в жизни не испытывая перед ним страха.

Она в самом деле очень рада, обретя свободу и прибежище. Как ни привязана она к родителям, домашняя атмосфера в последнее время была такой гнетущей, и за каморку у Сажу ей приходилось платить выслушиванием бесконечной пустой болтовни. Зато теперь она сможет являться домой, когда захочет, и всегда у нее будет повод удрать: ведь ее тяга к одиночеству только усилилась. Когда она одна, она чувствует себя наедине со своей любовью, которая ничуть не ослабла в разлуке и только стала еще слаще от постоянной тоски. Какие воспоминания, какие картины будоражат ее чувства и воображение, все это наглухо замкнуто в ее душе; она не могла бы четко описать их другому человеку, даже самой себе.

Она просит дать ей какую-нибудь работу. Ей предлагают помогать на кухне. Теперь Бернадетта моет грязную посуду. Дома она была не очень-то расположена к этой работе. Но, как и все девочки-подростки, вне дома она радостно делает то, на что дома презрительно кривит губы. Среди сестер, работающих в больнице, есть несколько молоденьких и веселых. В кухне они даже поют. И Бернадетте это доставляет радость. Все в доме обращаются с ней деликатно, робко и даже с какой-то опаской. Никто не знает, чего можно ожидать от этой чудотворицы. Так, во всяком случае, кажется.

Комнатка, в которой живет Бернадетта, крохотная, с голыми побеленными известкой стенами, зато окна ее выходят в сад. Бернадетта может здесь предаваться своему любимому занятию: часами сидеть у окна в полной прострации, уставясь неподвижным взглядом на кроны деревьев. Время от времени ее застают за этим глубокомысленно-бессмысленным делом, которое у простых людей вызывает непонимание и потому раздражение. Пустой голове требуется, чтобы руки ежеминутно были чем-то заняты. А когда все дела переделаны, ее тут же клонит в сон. Одна из уборщиц, возмущенная ее бездельем, рассказывает привратнику, хорошему знакомому Франсуа Субиру:

– Сидит и сидит, какая-то чудная, щеки ввалились, и сама не шелохнется, только пялится в окно, как помешанная… Я ее трижды зову, а она не отвечает…

Привратник больницы Неверских сестер, тоже один из постоянных посетителей пивного заведения Бабу, приводит это высказывание в «медицинском уголке». Так называется стол, за которым собираются слуги лурдских врачей. Слуга доктора Лакрампа, опытный диагност, чья проницательность позволяет разгадать самую сложную болезнь, устанавливает диагноз, против которого не осмеливаются возразить его собутыльники:

– Dementia paralytica progressiva sed non agitans![10] Я еще несколько месяцев назад констатировал этот факт.

Консилиум докторских слуг кивает с той молчаливой деловитостью, с какой медицина всегда встречает болезнь или смерть. Непонятный латинский диагноз докторского слуги моментально облетает весь город, но уже как диагноз самого доктора.

В комнатке Бернадетты стоят узкая железная койка и диван. Диван предназначен для дежурной сестры. Поскольку сам монастырь Неверских сестер и их больница находятся не в одном здании, каждую ночь кто-то из сестер должен дежурить. На это дежурство мать настоятельница назначает только пожилых и опытных монахинь. Дежурная должна позаботиться, чтобы в серьезных случаях пригласили доктора и священника, а беспокойных больных – успокоить и утешить. Старшей сестре, кроме того, доверен ключ от шкафчика с медикаментами, который обычным сестрам-сиделкам не дают. В общем, служба нетрудная, поскольку в данное время в больнице мало тяжелых больных. Так что дежурную сестру, а значит, и Бернадетту ночью почти никогда не будят. Монахини обычно спят очень крепко, поскольку на время этого дежурства освобождаются от обязательного участия в ночных общих молитвах.

По-другому обстоит с сестрой Марией Терезой Возу. Бернадетте приходится и с ней провести ночь в одной комнате. В эту ночь девочка почти не спит, хотя лежит неподвижно, глаз не открывает и старается дышать ровно, лишь бы ничем не потревожить суровую врагиню. Извне ничто не нарушает их покоя. А так как июльская ночь довольно светлая – полнолуние, – Бернадетта может непрерывно наблюдать за своей учительницей сквозь длинные полуопущенные ресницы. Она делает это из чистого любопытства, с которым не в силах справиться.

В то время как другие дежурные в темноте раздеваются и залезают под одеяло, Мария Тереза не снимает даже тяжелого платья. Единственный предмет туалета, который она снимает, это монашеский чепец. Под ним обнаруживается стриженая голова с острым мальчишечьим затылком, покрытая густыми светлыми волосами. «Снимет ли она башмаки?» – спрашивает себя Бернадетта. Сестра Возу носит грубые башмаки на шнурках, без каблуков. О, как, наверное, болят у нее ноги к вечеру! Монахиня не снимает башмаков, причем всю ночь до утра. И не залезает под одеяло, а лежит поверх него. Но сначала она опускается на колени и целый час молится. И молитвы ее не сопровождаются спокойным перебиранием четок, как у всех людей, а заключают в себе что-то очень волнующее, потому что то и дело перемежаются тяжкими, горестными вздохами. Иногда кажется, что, молясь, она с кем-то спорит. Бернадетта не сводит полуприкрытых глаз с Возу. Интересно, удастся ли ей хотя бы один-единственный раз заметить движение плеч и спины молящейся. Но плечи и спина не двигаются, словно высечены из камня.

Бернадетта принимает такую позу, чтобы иметь возможность наблюдать соседку по комнате сквозь щелку между веками. Возу, освещенная ярким лунным светом, лежит на диване неподвижно, скрестив на груди руки, словно готическое изваяние на катафалке. Она тоже не спит. Глаза ее широко открыты. И хоть она неподвижна, Бернадетта чувствует, что душу ее терзают и лишают сна ужасные муки. Несколько раз за ночь Мария Тереза осторожно и бесшумно встает, опускается на колени перед распятием и бессчетное число раз повторяет какую-то длинную молитву.

Бернадетта вспоминает тот тягостный урок, когда учительница рассказывала им о святых отшельниках и отшельницах, удалившихся в пустыню и питавшихся акридами, медом диких пчел и водой, – тех, что постились целыми днями и возносили к небу все молитвы, какие только есть на свете, даже придумывали новые. Образ железных вериг с ржавыми остриями, которые эти пустынники носили на голом теле под рясой, врезался в память неспособной ученицы, как врезаются вообще все страшные картины. Конечно, сестра Возу не уступает в святости тем отшельницам в пустыне и безлюдных горах! Может, она сейчас борется со своими злыми мыслями и желаниями, хотя кто осмелится утверждать, что таковые могут гнездиться в ее душе.

На ночном столике возле дивана стоит тарелка с прекрасным свежим персиком. Сейчас как раз пора персиков, а персики нигде не родятся более сочными и сладкими, чем в провинции Бигорр. Даже при бледном свете луны видно, как ярок и сочен круглый плод. Бернадетте вдруг ужасно захотелось его съесть. Но в ту же секунду ее пронзает мысль, что сестра Возу потому и поставила соблазнительный персик подле себя, чтобы непрерывно бороться с собственным греховным желанием, ибо именно так поступали те отшельники и отшельницы, на которых так походит несгибаемая монахиня. Но ведь Дама, размышляет Бернадетта, так часто призывавшая к искуплению, ни разу не потребовала, чтобы Бернадетта не ела персиков. Да и почему бы их не есть? Они такие вкусные. И стоят всего одно су, так что даже мама может иногда купить несколько штук. Бернадетте очень хочется, чтобы сестра Возу надкусила персик. Но та, будто каменное изваяние, неподвижно лежит на диване, пока луна не уходит из окна.

Бернадетта просыпается с ощущением, что чьи-то глаза уже давно и неотступно глядят на нее. За окном светит солнце.

– Ну и соня же ты! – говорит Мария Тереза Возу.

Быстрый взгляд искоса убеждает девочку, что персик лежит на тарелке нетронутым…

– Я сейчас встану, сестра, – вежливо отзывается Бернадетта и спускает ноги с кровати, при этом бретелька ночной сорочки соскальзывает с ее худеньких плеч.

– Тебе не стыдно перед самой собой? – шипит Мария Тереза. – Сейчас же накинь что-нибудь.

Когда Бернадетта делает движение к двери, чтобы как можно быстрее выскользнуть из комнаты, учительница хватает ее за руку.

– Погоди-ка, присядь вот здесь, на кровать, – говорит она. – Мне хочется с тобой поговорить.

Девочка глядит на монахиню темными, немигающими глазами. Мария Тереза Возу никогда бы не догадалась, что Бернадетта столь многое в ней понимает.

– Когда ты на следующий год опять пойдешь в школу, что я тебе очень советую сделать, – начинает Возу, – меня там уже не будет. Завтра я уеду из Лурда. Я возвращаюсь в нашу обитель в Невере. Меня отозвали.

– О, вы уезжаете из Лурда, сестра? – повторяет Бернадетта безразличным тоном, не выказывая ни сожаления, ни удовлетворения.

– Да, я уезжаю отсюда, Бернадетта Субиру, и уезжаю охотно. А ты у нас оказалась вон какой совратительницей! Глупых простолюдинов ты совратила с пути истинного. Да и государственных мужей тоже – вот ведь не засадили же тебя за решетку, хотя следовало бы. А теперь ты совращаешь и такого сильного человека, как наш декан. Все пляшут под твою дудку, дитя мое. Только не я… Я одна не пляшу… Потому что я тебе не верю…

– А я и не стремилась к тому, чтобы вы мне верили, сестра, – простодушно заявляет Бернадетта, и в мыслях не имея оскорбить свою учительницу.

– Еще бы! Один из твоих ответов, на которые не знаешь, что и возразить, – кивает Возу. – Ты перебаламутила всю Францию. О Бернадетта, да знаешь ли ты, что в прежние времена делали с такими людьми, которые похвалялись, будто «видели» неких прекрасных Дам, творили всякие чудеса с целебными источниками, будоражили простой народ и бунтовали против законных правителей и против Святой Церкви? Их сжигали на кострах, Бернадетта!

Бернадетта напряженно морщит лоб, но не говорит ни слова. Мария Тереза встает во весь рост:

– Еще одно я хочу тебе сказать, Бернадетта Субиру. Может быть, в школе тебе иной раз казалось, что я к тебе придираюсь и отношусь предвзято. Это большое заблуждение. Среди моих учениц нет никого, о ком бы я думала с большей тревогой и заботой, чем о тебе. Этой ночью я непрерывно молилась о твоем спасении. Я и впредь буду каждый день молиться, чтобы Господь не дал погибнуть твоей душе и вовремя оградил ее от той страшной опасности, которой ты ее подвергаешь…

С этими словами монахиня берет со стола тарелку с персиком. В первую секунду кажется, что она собирается дать его Бернадетте. Но она передумывает и протягивает персик первому больному, встретившемуся ей в коридоре.

Глава тридцать вторая

Психиатр включается в борьбу

Во Франции есть два человека, которые действительно искренне страдают из-за того, что потерпели поражение и Дама из Массабьеля одержала над ними верх. Один из них – Виталь Дютур, лысый прокурор из Лурда, второй – барон Масси, корректный префект департамента Высокие Пиренеи.

Кажется, самым сильным побудительным мотивом для большинства людей является гордыня, или, точнее, жгучее желание постоянно ощущать свое превосходство. Жизнь в людском сообществе требует скрывать свою гордыню еще более стыдливо, чем половой инстинкт. Тем более разрушительно она действует на их души. Каждое сословие имеет свой особый вид и свою меру гордыни. Гордыня чиновника, ежели он чем-то раздосадован, вероятно, превосходит гордыню всех остальных сословий. Ведь чиновник в своих собственных глазах не только безымянный исполнитель государственной власти. Восседая за своим письменным столом, он мнит себя воплощением самой этой власти. Пусть он всего лишь ставит почтовый штемпель на письма, все равно он существо иной, высшей породы, чем остальная публика, подобно тому, как, например, ангелы – существа иной, высшей породы в сравнении с простыми смертными. На посту судьи, начальника полиции, таможенника, налогового инспектора чиновник распоряжается людскими судьбами намного ощутимее, чем само Провидение. Все униженно ему кланяются, ибо в его руках закон все равно что воск. От короны императора, которая как бы отчасти венчает и его, он обретает свою волшебную силу. Чиновник точно знает, что в практической жизни он меньше значит и меньше умеет, чем любой ученый, врач, инженер, даже кузнец и слесарь, владеющие своим ремеслом. Если лишить его той волшебной силы, какую дает ему власть, окажется, что он не более чем хилый деклассированный писака. Но чем ранимее человеческая гордыня, тем упорнее приходится ее защищать. Ибо если бюрократ терпит крах, в его лице терпит крах божественный принцип власти. А этого допустить нельзя.

Нельзя допустить, чтобы и дальше все шло, как идет, думает барон Масси. Прецедент Дамы из Массабьеля не должен привести к краху божественного принципа власти. Хотя большая пресса немного поутихла с тех пор, как доступ в Грот прекращен. Быть может, вся эта история с фантомами и чудесами, столь абсурдно издевающаяся над духом времени, постепенно порастет быльем. Но гордыня барона не допускает дальновидной и мудрой покорности судьбе. Ему ведь пришлось вынести немало различных нареканий со стороны министров. Пришлось дважды униженно дожидаться приема у епископа лишь для того, чтобы получить пронизанную иронией отповедь. Каждый шаг, предпринятый им для ликвидации этой мучительной ситуации, кончался огорчительной невнятицей или вызывал открытое противодействие.

Барон Масси не тот человек, чтобы не закончить фразу, которую говорит или пишет. У него сказуемое всегда следует за подлежащим, а в конце фразы непременно ставится точка. Он может разболеться, если ему придется отступить, то есть прекратить дальнейшее преследование Бернадетты Субиру. Он испытывает к этой девочке ярко выраженную антипатию, хотя никогда ее не видел. Но твердо убежден, что она, и только она, заключает в себе источник бесконечных неприятностей. Пока Бернадетта не исчезнет окончательно из умов французов, ни в Лурде, ни вокруг Лурда не будет порядка и спокойствия. Все предпринятые доселе попытки уличить девочку в обмане или хотя бы в своекорыстном использовании легковерия сограждан провалились из-за ее хитрости и из-за вздорных выдумок комиссара полиции. Но у барона Масси есть против нее еще одно оружие…

Жара сегодня стоит несусветная. Летнее солнце обдает зноем огромный кабинет его превосходительства. На префекте, как всегда, длинный черный сюртук, высокий крахмальный воротничок, подпирающий подбородок, и крахмальные манжеты, тогда как все его подчиненные, в противоположность ему, работают в одних сорочках. И все как один обливаются потом, а вот барон не потеет никогда, из принципа. Масси изучает документ, пересланный ему уже много недель назад. Это заключение медицинской комиссии, обследовавшей Бернадетту Субиру в конце марта. Консилиум состоял из докторов Баланси и Лакрампа – оба из Лурда – и скромного сельского доктора из окрестностей города. Виталь Дютур тогда жестко настоял, чтобы в комиссию не включали доктора Дозу, городского врача Лурда. Ему с лихвой хватало тех мнений о ясновидящей, которые этот ненадежный человек высказывал в кафе «Французское». Наморщив лоб, префект читает и перечитывает текст медицинского заключения:

«Девочка Бернадетта Субиру совершенно здорова, если не считать врожденной астмы. Она не страдает головными болями, а также другими нарушениями нервной системы. Аппетит и сон отличные. Патологические задатки вряд ли наличествуют. Девочка от природы отличается повышенной впечатлительностью. По-видимому, речь идет о сверхчувствительной натуре, которая легко может стать жертвой собственной фантазии, даже галлюцинаций. Возможно, луч света, падающий в Грот, создает у нее обманчивое впечатление „явления“ Дамы. Сверхчувствительные натуры часто обнаруживают склонность к гипертрофии такого рода впечатлений, которая в особо тяжелых случаях может доходить до физиологического бреда. Однако нет никаких оснований предполагать наличие последнего у девочки Субиру. Нижеподписавшиеся полагают, что у этого подростка нельзя исключить появление так называемых экстатических состояний, однако это психическое заболевание, сходное с сомнамбулизмом и доныне мало исследованное, не представляет никакой опасности для больной…»

– «По-видимому», «вряд ли», «возможно», – ворчит барон Масси и с отвращением отодвигает подальше это чересчур осторожное заключение.

Тут ему – очень кстати – докладывают о приходе психиатра. Барон самолично пригласил к себе этого психиатра, главу закрытой лечебницы для душевнобольных в окрестностях По. Государству время от времени требуется врачеватель душ, чтобы избавиться от того или иного строптивого индивидуума. В особенности когда дело касается злоупотреблений крупными состояниями, чудачеств при составлении завещания, увлечений престарелых отцов легкомысленными красотками и других непотребных поступков, государство и состоятельные семейства призывают на помощь психиатра. Так почему бы государству не призвать на помощь психиатра, когда речь идет о сверхъестественных явлениях – в наш век, который еще только надеется кое-как справиться с явлениями естественными?

Психиатр обладает располагающей внешностью и ярко-рыжей бородой. Густая огненная шевелюра дыбом стоит на голове. Его можно было бы назвать даже красивым, если бы левый угол его рта не был слегка вздернут в результате паралича мышцы. Кроме того, его темно-серые глаза непрерывно бегают из стороны в сторону, ибо психиатр всегда перенимает нечто от своих пациентов.

Префект кратко излагает суть дела и разъясняет точку зрения государства. Бородач оказывается – к немалому удовольствию барона – чрезвычайно догадливым слушателем. Будучи совершенно равнодушен к чисто философским проблемам, он возмущается всем, что пробивает сверхчувственную брешь в логически познаваемой картине мира. Для него случай Бернадетты Субиру представляет собой одно из двух возможных: либо это помешательство, либо обман. А поскольку помешательство – сфера его компетенции, он охотно склоняется именно к такому выводу. Кроме того, ему непонятно, почему в столь тяжкое время надо позволять небесным силам, не обладающим специальными медицинскими познаниями, безнаказанно заниматься целительством. Префект ссылается на закон от 30 июня 1838 года, который дает прокуратуре право заключить под стражу любого гражданина, подозреваемого в психическом заболевании, если наличествует врачебный диагноз и больной представляет опасность для общества. Психиатр улыбается.

– Нам вовсе не нужно связывать себя окончательным решением, ваше превосходительство. Между полной свободой и полной изоляцией имеется вполне законное среднее состояние, к которому я всегда прибегаю в тяжелых случаях. Я ставлю пациента под наблюдение. В конце концов, психиатр – не костоправ, который может на месте вправить сломанную кость ноги.

– Отлично, дорогой профессор! – дружески кивает префект. – Боюсь, такое наблюдение окажется необходимым…

Уже на следующее утро психиатр заявляется в городскую больницу. Его сопровождает здоровенный санитар, как будто они собираются заключить под стражу самого Голиафа. Бернадетту незамедлительно приводят к нему. Ее глаза глядят на мир холодно, разумно и очень настороженно, как всегда, когда предстоит борьба. Рыжебородый прикидывается добродушнейшим дядюшкой. Он восторженно хохочет, складывает губы трубочкой, треплет девочку по щеке. Бернадетта хмуро уклоняется от его поросших рыжими волосами рук. Психиатр втягивает ее в беседу по широкому кругу тем, которая по-своему преследует ту же цель, что некогда имел перекрестный допрос Жакоме. Ему нужно заманить ее в разнообразные ловушки, чтобы обнаружилось ее слабоумие. Но она не идет навстречу его желанию. Ее ответы, как всегда, кратки и точны. Она знает, сколько дней в неделе и часов в сутках, а также когда восходит солнце в июле и кому принадлежит высшая власть во Франции. Знает, сколько будет пятью семь. А сколько будет, если семнадцать помножить на тридцать восемь, не знает, но вполне серьезно заявляет:

– Это вы заранее подсчитали, месье!

На вопрос, какие события произошли в последние дни, она отвечает четко и ясно, выстраивая их в хронологической последовательности. Две молоденькие сестры милосердия, присутствующие при обследовании, начинают хихикать. Бернадетта еще раз доказывает свое искусство: своими ответами она выставляет глупцом того, кто хотел выставить глупой ее.

Психиатр просит, чтобы его оставили наедине с пациенткой в затемненной комнате. Мать настоятельница, давшая разрешение, догадывается известить об этом декана и родителей девочки. Бернадетта настороженно сидит на кровати, а бородач тенью передвигается в сумраке комнаты, освещенной пробивающимися сквозь занавеси яркими лучами. Жестом заправского портного он вытаскивает из кармана сантиметр, а из-за отворота сюртука – булавки. В эти годы анатомия черепа и мозга празднует свой великий триумф. В мозгу обнаружены центры двигательные, эмоциональные и высшей нервной деятельности, и все они отграничены друг от друга. Человек управляется этими центрами почти так же, как марионетка опытными пальцами кукольника. В сумме они составляют то, что выражает устаревшее слово «душа». Психиатр обмеряет череп Бернадетты и заносит результаты в книжечку – и впрямь так, как это делает портной, принимая заказ. Потом колет ее булавками в разные места тела.

– Ой, больно! – вскрикивает Бернадетта.

– Ага, значит, ты это очень сильно почувствовала, – ликуя, говорит психиатр; непонятно лишь, плохо или хорошо это для пациентки.

– Конечно, каждый бы очень сильно это почувствовал, – искренне признается Бернадетта.

Потом бородач начинает обследовать ее мышечные рефлексы, в первую очередь реакцию зрачков. Он велит девочке сделать несколько шагов вперед и назад с открытыми и закрытыми глазами.

– Отчего ты шатаешься? – спрашивает он.

– Оттого что устала, месье, – отвечает она.

Психиатр предлагает ей сесть и немного поболтать с ним, он опять стал добрым дядюшкой.

– Значит, ты видишь в Гроте Пресвятую Деву Марию?

– Я никогда этого не говорила, месье!

– А что ты говорила?

– Что я видела в Гроте Даму, – возражает Бернадетта, подчеркивая прошедшее время глагола.

– Но эта Дама должна же кем-то быть, – настаивает бородач.

– Дама – это Дама.

– Кто видит каких-то Дам, которых на самом деле нет, тот болен, дитя мое, тот ненормальный.

Немного помолчав, Бернадетта разъясняет, подчеркивая каждое слово:

– Я видела Даму. И больше ее не увижу. Потому что она удалилась из этих мест. Следовательно, вы уже не можете считать меня больной, месье!

Психиатр не сразу находит, что возразить, сраженный этой неопровержимой логикой.

– Послушай, малышка, – наконец говорит он, – есть определенные признаки, что с тобой не все в порядке. Но даю тебе честное слово, мы тебя скоро вылечим. Разве ты не хочешь стать совершенно здоровой и избавиться от всех этих состояний, которые так вредны для тебя? Некоторое время ты поживешь в красивом доме, окруженном большим парком. И всего у тебя будет вдоволь, как у принцессы. Ты любишь пить горячий шоколад со взбитыми сливками?

– Никогда не пробовала.

– А вот теперь попробуешь и, если захочешь, за первым же завтраком. Нигде тебе не будет так хорошо и привольно, как у меня. Причем все это ты получишь даром. Твоим родителям не придется платить ни су. Ты будешь всем обеспечена, и твое будущее изменится в лучшую сторону…

– Мне не так уж хочется попробовать шоколада со взбитыми сливками, – возражает Бернадетта. – Ведь мне уже скоро пятнадцать. Будет лучше, если я останусь здесь…

Бородач смеется и мотает головой:

– Милая девочка, лучше будет, если ты по доброй воле пойдешь со мной. Это не причинит тебе никакого вреда. И твоим родителям тоже, мы с ними потом переговорим. Я уже понял, что ты умная девочка. Это займет три-четыре недели, не больше. Зато мы навсегда избавим тебя от этих состояний. Тебе больше не будут являться в гроте Дамы, зато ты станешь жизнеспособным человеком, закаленным для борьбы за существование…

– Я вовсе не боюсь борьбы за существование, месье, – замечает Бернадетта, разглядывая свои руки, успевшие так много поработать за ее короткий век. А потом – психиатр даже не успевает что-либо сообразить – вскакивает с кровати, выбегает из комнаты и, никем не остановленная, удирает из больницы.

Два часа спустя психиатр вместе с прокурором входят в кашо. И пугаются, когда у самой двери натыкаются не на кого иного, как на Мари Доминика Перамаля. Его величественная фигура непреклонно преграждает им вход, так что разговор вынужденно происходит чуть ли не на пороге низенькой двери. Семейство Субиру в глубине комнаты боязливо жмется вокруг очага. Рыжий бородач смущенно кланяется:

– Если не ошибаюсь, я имею честь разговаривать с лурдским деканом?

– Вы не ошиблись, месье. Чем могу служить, господа?

– Не лучше ли нам переговорить где-нибудь в другом месте? – откашливается Виталь Дютур.

– Это вы, господа, избрали это место, а вовсе не я, – отвечает Перамаль, ни на пядь не сдвигаясь с места. – Присутствие здесь всего семейства Субиру для меня весьма кстати. Господина прокурора я знаю. Другой господин мне незнаком. Вероятно, это доктор из психиатрической больницы в По, которого префекту было угодно пригласить к нам…

– Я экстраординарный профессор психиатрии и невропатологии, – отзывается бородач с перекошенным ртом и с апломбом, который не вполне ему удается.

– Боюсь, в Лурде вы не найдете подходящего поля для своих научных изысканий, дорогой профессор, – сожалеет Перамаль.

– Господин декан! Я действую по поручению руководства медицинского отдела нашего департамента. Имеется медицинское заключение от двадцать шестого марта, отмечающее некоторые отклонения в психическом состоянии юной пациентки. Господин префект полагает необходимым удостовериться в правильности этого заключения и для этого на некоторое время препоручить девочку моему наблюдению. В этом и состоит моя миссия здесь…

Кажется, что Перамаль еще больше увеличивается в размерах.

– Видел я эту бумажонку, датированную концом марта, – перебивает он. – Но вы-то, уважаемый профессор, вы-то самолично обследовали девочку. Какие психические отклонения вам удалось обнаружить?

– Бывают такие аномалии, которые не сразу бросаются в глаза, – мямлит бородач.

Тут уж рокочущий бас Перамаля заполняет комнату:

– А я хочу напомнить вам, уважаемый профессор, клятву Гиппократа, которую вы давали, как и любой врач, и спрашиваю: можно ли считать Бернадетту Субиру душевнобольной, буйнопомешанной и опасной для общества?

– Боже мой, господин декан, – увиливает от ответа психиатр, – кто говорит о буйном помешательстве или опасности для общества?

– На каком же праве основывается желание префекта лишить эту девочку свободы?

– На праве, зафиксированном в законе Франции, – произносит с раздражающим спокойствием Виталь Дютур.

Декану не сразу удается овладеть собой.

– Закон Франции слишком высок, – взрывается он, – чтобы протягивать руку помощи крючкотворам.

– Уважаемый господин декан! – примирительно улыбается бородач. – Применяя закон тысяча восемьсот тридцать восьмого года, мы стремимся лишь к благу пациентки, которую по указанию господина префекта в течение какого-то времени будут наблюдать и лечить всеми способами, имеющимися в распоряжении современной науки.

Тут самообладание окончательно покидает Перамаля. Его ярость звучит на всех органных регистрах:

– Это самое бесстыдное лицемерие, с каким я когда-либо сталкивался. И клянусь, господа, я сорву маску с лица этих ханжей и подниму такой шум на всю Францию, что у Тарбского префекта будет в ушах звенеть… Подойди-ка сюда, Бернадетта Субиру!

Бернадетта уже некоторое время назад инстинктивно приблизилась к декану. «Черный человек» ее детства теперь вдруг хватает ее и прижимает железными руками к себе в знак того, что берет ее под защиту.

– Я знаю эту девочку, – кричит он, – и прокурор ее тоже знает. Мы оба подробно беседовали с ней. А тот, кто утверждает, будто Бернадетта Субиру помешанная, сам либо помешанный, либо подлец. Закон тысяча восемьсот тридцать восьмого года направлен против буйных и эпилептиков. Вы все еще полны решимости его применить, господа? Отлично! Однако заверяю вас, что я ни на шаг не отойду от ребенка! Вот так. А теперь можете вызывать сюда жандармов.

– А если жандармы и впрямь явятся, господин декан? Что тогда? – спрашивает Виталь Дютур с надменной небрежностью.

– Если жандармы явятся, – Перамаль давится от смеха, – если жандармы явятся, я им скажу: господа, заряжайте получше, ведь вы пройдете сюда только через мой труп!

Прокурор и психиатр несолоно хлебавши покидают комнату, в которую им из-за декана даже не удалось по-настоящему войти. Виталь Дютур знает, что Перамаль осуществит любую свою угрозу. Этой внезапной перемены в лурдском декане прокурор не ожидал. Значит, Бернадетта – настоящая средневековая ведьма. Нужно будет телеграфировать в Тарб и испросить новых распоряжений.

В начале второго на углу улицы Пти-Фоссе и площади Маркадаль останавливается закрытая почтовая карета. В это время дня город словно вымер. Луиза и Бернадетта Субиру садятся в карету. Декан Перамаль уже сидит внутри. Всю дорогу они едут, храня молчание. Перамаль решил укрыть от преследований девочку и ее мать высоко в горах, в курортном городке Котре, в маленьком домике, принадлежащем тамошнему приходу. Его коллега, тамошний кюре, берется защитить их и обеспечить всем необходимым. Бернадетта бесследно исчезает. Даже полицейским ищейкам префекта не удается разыскать ее убежище.

Глава тридцать третья

Перст божий, или епископ дает даме шанс

В эти дни монсеньор Тибо, епископ города Монпелье, лечится на целебных водах в Котре. Престарелый епископ знакомится с Бернадеттой в приходском домике. Монсеньор Тибо являет собой полную противоположность монсеньору Лорансу. Его длинные белоснежные волосы свободно ниспадают на плечи. И губы его не тонкие и презрительно сжатые, а по-детски пухлые, и прекрасные глаза василькового цвета. Епископ города Монпелье – натура доверчивая и поэтичная; более того, можно открыть секрет, что в часы досуга он сочиняет неплохие стихи по-французски и по-латыни во славу Господа, природы, неба, Пресвятой Девы и дружбы. Монсеньор Тибо знает о таинственных явлениях в Лурде из газет, как и все остальные. Он также разделяет мнение всех клириков Франции, что ввиду господствующего состояния умов надо проявлять максимальную сдержанность по отношению к мистическим происшествиям. Нет ничего опаснее, полагает он, чем стирание священной грани между религией и верой в призраки. Тем не менее он просит девочку обо всем ему подробно рассказать. И тут происходит нечто странное. Бернадетта, обычно не отказывающаяся выполнить аналогичную просьбу, но рассказывающая о событиях в Гроте скучным и монотонным голосом, вдохновляется сиянием глаз своего слушателя. Ей кажется, что она впервые в жизни встретила душу, сходную с ее собственной и с такой же широтой вмещающую тайну душевного восторга, любви и потрясения. После первых же слов она теряет привычную бесцветную тональность. Она вскакивает. Падает на колени. Начинает изображать самое себя. Потом Даму. Одиннадцатое февраля. Вот тут течет мельничный ручей. А там Грот. Воображение ее разыгрывается до такой степени, что Бернадетта сама чувствует, как с какой-то неведомой силой начинает тянуть к себе Даму и чуть не заталкивает ее в правую нишу комнаты. Лицо ее покрывается мертвенной бледностью, и Луиза Субиру уже боится, как бы девочка не впала в экстаз. Когда Бернадетта изображает Даму и, полуоткрыв объятия, говорит самой себе: «Окажите мне милость и приходите сюда пятнадцать дней кряду», монсеньор Тибо вдруг встает и выходит из комнаты. В глазах старика стоят слезы. Он тяжело дышит. Выйдя из домика, он прислоняется к стволу дерева и шепчет:

– Quel poème… Какая поэзия!

Два дня спустя епископ города Монпелье направляется в Лурд. Он останавливается в гостинице Казенава. И сразу же просит декана Перамаля пригласить к нему нескольких надежных свидетелей видений и экстазов Бернадетты. Перамаль избирает доктора Дозу и Жана Батиста Эстрада. Последний заявляет епископу буквально следующее:

– Монсеньор, за свою жизнь я видел на сцене величайших актрис Франции, в том числе Рашель. Все они по сравнению с Бернадеттой были просто гримасничающими статуями, гипертрофированно изображавшими мучительные страсти. А маленькая ясновидящая в Массабьеле явила нам зримое отражение благодати, для которой в языке нет названия.

– Это так… Это так! – восклицает Тибо.

Декан Перамаль пользуется удобным случаем, чтобы посоветовать:

– Может быть, монсеньору стоит переговорить с епископом Тарбским?

Монсеньор внемлет совету. И, несмотря на предписание врачей после утомительных лечебных ванн две недели соблюдать полный покой, прежде чем вернуться домой, он отправляется в Тарб. Там состоится его трехчасовой разговор с Бертраном Севером Лорансом.

Вскоре после этого лурдского декана телеграммой приглашают прибыть в резиденцию епископа. Вместо обычного дружественного приема за трапезой в аскетической комнате епископа его заставляют два часа ждать в канцелярии. Монсеньор в крайнем раздражении стучит своей палкой по письменному столу:

– Вы что, хотите натравить на меня весь епископат Франции, господин кюре?

Прежде чем Перамаль успевает что-нибудь возразить, епископ сует ему под нос один из тех внушительных, облепленных печатями свитков, какие применяются для пастырских посланий и других торжественных меморандумов.

– Lege! – приказывает монсеньор на латыни. – Читай!

При первом же взгляде на торжественный пергамент Перамаль с удовлетворением отмечает, что прежний неряшливо набросанный текст, лежавший в ящике епископского стола, успел преобразиться так значительно, что превратился в образчик каллиграфического искусства.

– Это о назначении епископской комиссии для расследования последних событий? – спрашивает он тихим голосом.

– Sede et lege! Сиди и читай! – рычит епископ, холодная снисходительность которого сегодня сменилась более теплой грубоватостью. Декан послушно опускается в одно из кресел и читает латинский титул, исполненный великолепными синими, красными и золотыми литерами в завитушках: «Распоряжение епископа Тарбского о назначении комиссии для расследования обстоятельств, связанных с якобы имевшими место явлениями в одном из гротов западнее Лурда».

А ниже этого титула, выдержанного в старинном витиеватом стиле: «Бертран Север Лоранс, благоволением Господа и милостью Святого Апостольского Престола епископ Тарбский, шлет приветствие и благословение клиру и верующим нашей епархии от имени Господа нашего Иисуса Христа…»

Декан бросает быстрый взгляд на епископа, но тут же отводит глаза. За благословением в римском стиле следует множество строк мелкими буквами. Перамаль страдает дальнозоркостью, и его глазам очень трудно разобрать текст. Но не только глазам, а и уму приходится сильно напрягаться. Тщательно завуалированное ясными словами пастырского послания необоснованное недоверие епископа производит прямо-таки мучительное впечатление. Во вводной части Бертран Север аргументирует причины и обстоятельства рассматриваемого события. По этим аргументам Перамаль видит, что монсеньор намеренно дает понять, что он принимает данные меры не по собственной инициативе, а вынужденно, под нажимом извне, обусловленным как ненавистью противников, так и легковерием фанатиков. То и дело Перамаль натыкается на оговорки, скрывающиеся под гладкой поверхностью стиля пастырского послания. Например, там говорится: «Мы ничего не можем признать a priori и без серьезной и объективнейшей проверки». Поэтому, дескать, следует как можно четче отмежеваться от субъективных утверждений и обратить пристальнейшее внимание на естественнонаучное освещение так называемых «чудесных исцелений». «Людей легче взбудоражить, чем убедить», – пишет епископ. Но Перамаль вычитывает между строк и еще кое-что. Новая смута нанесла бы новый удар христианству, которое в настоящее время защищает вечные истины в одной из самых ожесточенных исторических битв. Сущность современного духа, даже если он не отрицает Бога, такова, что он не готов признать существование исключений из общего закона природы ни с позиций разума, ни с позиций чувства. Если же Церковь признает такое исключение – а она всегда готова это сделать, – она невольно усилит врагов Господа и вызовет ожесточенное неприятие в широких кругах верующих. А посему, прежде чем церковная комиссия признает наличие сверхъестественного явления, должны быть до конца исчерпаны все способы естественнонаучного объяснения с использованием всех средств современной науки. Поэтому в работе этой комиссии должны принять участие не только профессора догматики, морального богословия и мистической теологии, но в таком же количестве и профессора медицины, физики, химии и геологии…

Перамаль читает и читает, а конца все не видно. Мелкие буковки расплываются у него перед глазами. Монсеньор, теряя терпение, выхватывает листы из его рук.

– Кто отрицает чудо, не истинный католик, – ворчит он. – Кто не верит, что Господь властен поступать во Вселенной по собственной воле, тот не истинно верующий. И тем не менее чудеса такого рода оскорбляют нравственные чувства. В частности, во мне. Я не люблю чудес. Какая-то замарашка из нищенской трущобы, дочь пьяницы и прачки… Хоть милость Небес и беспредельна, но я – всего лишь ничтожный смертный, – и я этого не приемлю. А вы все заставляете меня ввязаться в это дело…

– Не мы заставляем вас ввязаться в это дело, монсеньор, – возражает Перамаль. – Само это дело заставляет вас ввязаться, как заставило и меня. Истинный Боже, я вовсе не поклонник легковесного и тупого мистицизма старых баб. Но кто объяснит нам, почему события приняли столь бурный оборот, ваше преосвященство? Дочь опустившихся родителей, верно. Невинное дитя, почти незнакомое с простейшими основами вероучения, никогда раньше не предававшееся пустым мечтаниям, это дитя видит перед собой прекрасную даму, которую поначалу вовсе не принимает за некое видение, а считает реальной женщиной из плоти и крови. Это дитя рассказывает о встрече сестре и подружке. Сестра пересказывает все это матери, подружка – одноклассницам. И из этой ничтожной болтовни детей и простолюдинок в течение нескольких дней возникает лавина за и против, прокатившаяся по всей Франции. Ваш собственный коллега, монсеньор, епископ города Монпелье, называет все это прекраснейшей современной поэмой…

– Мой коллега, епископ из Монпелье, – презрительно усмехается Бертран Север, – человек излишне сентиментальный…

– Но я, монсеньор, отнюдь не сентиментален, – заявляет Перамаль. – И тем не менее это непостижимое возвышение ничтожного ребенка приводит меня в состояние постоянного возбуждения. А вы теперь призвали на помощь людей, которые станут нас поучать: «Это перст Божий!» или наоборот: «Это не перст Божий!»

Епископ опускает уголки рта и поднимает брови.

– И среди этих призванных мною людей, – говорит он, – находится и лурдский декан со всеми его сомнениями…

Декан не может скрыть испуга. Охотнее всего он бы отказался от этой роли. Но это невозможно.

– Когда вы собираетесь созвать комиссию, монсеньор? – спрашивает он сдержанно.

– Покуда еще не знаю… Покуда рано… – сурово возражает епископ и ладонями охватывает свиток, словно показывая, что не даст его отнять.

– Однако распоряжение уже готово к напечатанию, – предупреждает декан. Старик-епископ брюзгливо парирует:

– Распоряжение подождет. Под ним еще нет даты… Может быть, вы мне объясните, как должны работать члены комиссии – химики и геологи, – если вход в Грот запрещен?

– Ваше пастырское послание заставит отменить запрет, монсеньор, – невольно вырывается у Перамаля.

Епископ повышает голос почти до крика:

– Никого я не собираюсь заставлять! Я не намерен оказывать ни малейшего давления на светские власти. Пусть сперва император откроет Грот. После этого соберется комиссия. Не наоборот!

– Разве император оставил за собой право лично решить этот вопрос?

– Императору придется его решить, потому что другие – слабонервные – никогда не придут ни к какому решению. – И, немного помолчав, епископ добавляет голосом, приглушенным почти до шепота: – Тем самым я даю Даме самый последний шанс. Вы меня поняли, уважаемый декан?

– Нет, ваше преосвященство, не понял.

– Значит, придется пояснить. Я даю Даме шанс – либо победить императора, либо потерпеть от него поражение. Если она победит, комиссия примется за работу. Если потерпит поражение и Грот останется закрыт – значит она вовсе не Пресвятая Дева, и мы ее сбросим со счетов вкупе со всей комиссией…

Сказав это, монсеньор начинает зачитывать один за другим пункты Пастырского послания. Перамаль слышит имена достойнейших каноников, которым доверяется руководство комиссией, а также имена известных профессоров, на которых возлагается проведение научных исследований. После этого епископ дает понять, что аудиенция окончена. Но уже у дверей останавливает визитера вопросом:

– А что будет с самой Бернадеттой, уважаемый декан?

– Что вы хотите этим сказать, монсеньор? – вопросом на вопрос отвечает Перамаль, чтобы выиграть время.

– Что хотел сказать, то и сказал, четко и ясно! Как она сама представляет себе свое будущее? Ведь вы, уважаемый декан, по-видимому, ее покровитель и защитник. И вероятно, уже ее об этом спрашивали.

Перамаль отвечает, взвешивая каждое слово:

– Бернадетта – самое простодушное создание в мире. У нее совершенно нет честолюбия. Ее единственное желание – вернуться к той безымянной массе, из которой она вышла. Она хочет жить так, как живут все женщины ее сословия…

– Вполне понятное желание, – смеется епископ. – И вы, богослов, верите, что это идиллическое будущее действительно возможно – после всего, что произошло?

– Всей душой надеюсь и все же не верю, – наконец отвечает Перамаль, выражая своим ответом ту двойственность, с которой относится к Бернадетте и ее Даме. Епископ, опираясь на посох слоновой кости, выходит из-за письменного стола и подходит вплотную к декану:

– Дорогой мой, комиссия может вынести только три решения. Либо объявит: ты, Бернадетта Субиру, – маленькая обманщица и фиглярка, следовательно, твое место в исправительном доме. Либо же: ты, Бернадетта Субиру, – безумная, следовательно, твое место в сумасшедшем доме. А может и решить: Пресвятая Дева ниспослала тебе Благодать, Бернадетта. Твой источник творит чудеса. И мы передадим наше заключение в Римскую курию. Следовательно…

Мари Доминик Перамаль предпочитает в ответ промолчать.

– Следовательно, – повышает голос епископ, – ты одна из тех Божьих избранниц, которая имеет право быть почитаемой Церковью. А посему должна исчезнуть – слышишь? – исчезнуть, ибо мы не можем позволить святой жить среди людей, как все прочие. Святая, которая, вероятно, будет иметь дело с парнями, выйдет замуж и народит детей, – прелестное было бы новшество… – Внезапно епископ меняет тон и говорит тихим голосом, мягко и доверительно: – Поэтому, милая девочка, Церковь берет тебя под свое покровительство. Поэтому, милая девочка, Церковь поместит тебя, как драгоценный цветок, в один из самых прекрасных своих садов – в монастырь кармелиток или картезианок, где существуют очень строгие правила, хочешь ты того или нет…

– Она наверняка не захочет, монсеньор, – едва слышно перебивает епископа Перамаль. – Бернадетта вполне земное существо и, насколько мне известно, не ощущает никакого призвания к духовной жизни. Кроме того, она так еще молода, ей нет и пятнадцати.

– Возраст со временем меняется, – обрывает его епископ. – Да и распоряжение еще не издано, комиссия еще не собиралась. А когда начнет работать, будет заседать и заседать без конца – это я обещаю вам, дорогой мой, – так что ее работа займет не один год. Ибо я, я-то взыскую истины в последней степени ясности. А до тех пор пускай ваша подопечная девочка живет в миру, как все простые смертные, хотя и под неусыпным надзором, это мое требование. И если вы, лурдский декан, желаете девчушке добра, то постарайтесь вовремя уговорить ее отречься от своих слов. Тогда она отделается исправительным домом. Это было бы наилучшим выходом из положения для Бернадетты Субиру, да, пожалуй, и для Церкви тоже, такие уж времена…

Глава тридцать четвертая

Один анализ и два оскорбления Его Величества

Серьезные беспорядки угрожают со стороны людей, которые, вообще-то, не принадлежат к приверженцам Дамы из Массабьеля. Среди рабочих по всей провинции прошел слух, что Бернадетту Субиру похитили и отправили не то в тюрьму, не то в сумасшедший дом. Визит рыжего бородача в Лурд не остался незамеченным. Жакоме пришлось вывезти его из города в собственной коляске и под охраной жандармов, поскольку Антуан Николо поклялся всеми святыми, что остановит почтовую карету еще до Бартреса и не только исколошматит внештатного профессора, как того «английского миллионера», а вообще прикончит.

После визита бородача Бернадетта и впрямь исчезла. И мельник Антуан начинает вести бурную политическую пропаганду. Он выступает перед рабочими лесопилки Лафитов и мельницы Клавери, каретной фабрики Дюпра, кирпичного заводика Суртру и винокуренного завода Пагес. Он разговаривает с рабочими сланцевых карьеров, каменотесами, дровосеками, дорожными рабочими, с большинством из которых лично знаком.

– Кто мы такие – свободные граждане Франции или рабы? – задает он один и тот же подстрекательский вопрос.

– Мы рабы! – звучит в ответ хор голосов, и этот ответ даже не совсем грешит против истины, ибо власть императора благодаря закону об Управлении государственной безопасности абсолютна и неподконтрольна. Так что демагогические речи Антуана Николо в защиту Бернадетты выслушиваются сочувственно. Хотя этот рабочий люд и живет на католическом юге страны, в сущности, это тот же трудовой народ, который в 1789, 1830 и 1848 году пошел на баррикады, чтобы противостать привилегированным особам, к которым в его глазах относятся и «добрый Боженька», и «Пресвятая Дева». Бернадетта Субиру – дитя этого трудового люда, одно из беднейших его чад. Уже много месяцев привилегированные персоны насильничают над этим ребенком и мучают его с помощью полиции, прокуратуры, судей и психиатров, не в последнюю очередь и самой Церкви. Из-за чего все эти мучительства? Из-за того, что Святая Дева явилась не монахине благородных кровей, а этой простой девочке из народа, и благодаря источнику, забившему в злосчастном гроте Массабьель, исцеляются больные. Какое дело до этого Жакоме, Дютуру, Масси и императору? Никакого дела им до этого нет, черт побери, этим Жакоме, Дютуру, Масси и императору! Лучше бы они повысили грошовые расценки, ликвидировали безработицу и крайнюю нищету народа! Ан нет, все они, начиная с императора и кончая Жакоме, заботятся только о том, чтобы те, у кого богатство и власть, не потеряли ни су. Они закрывают доступ в Грот и как бы в насмешку над народом запрещают пользоваться чудодейственной водой из источника, которая уже помогла нескольким страдальцам. А почему? Чтобы самим продавать эту воду за большие деньги и набивать собственную мошну. А теперь они пошли на чудовищное преступление! Выкрали это ни в чем не повинное дитя трудового народа, чтобы упрятать его навеки в тюрьму или сумасшедший дом…

В первый четверг августа разражается буря. Больше тысячи рабочих в четыре часа дня бросают работу и густыми толпами стекаются к Массабьелю. Жакоме едва успевает послать к Гроту всех оказавшихся в наличии жандармов числом пятнадцать. Вооруженные жандармы стоят стеной перед заграждением. После ожесточенной перебранки толпа бросается на штурм. Жандармам приходится пустить в ход оружие, чтобы отразить три атаки толпы. После этого в них летит град камней, один из которых прямым попаданием в лицо серьезно ранит Белаша. К месту действия прибывают мэр, комиссар полиции, прокурор и половина судей, дабы спасать положение. Жакоме намеревается обратиться к толпе, но его заглушают криками. Виталю Дютуру тоже не дают произнести ни слова. Старый народный трибун Лакаде имеет больший успех. Толпа дает ему сказать несколько фраз. Но потом его перебивает Николо:

– Где Бернадетта?

– Бернадетта в полной безопасности! – кричит в ответ Лакаде. – Головой ручаюсь! Люди, разве я не был всегда на вашей стороне? Разве вы не сами выбрали меня мэром? Если вы поверите мне, то и я вам поверю. Николо, кончай это безобразие, и я скажу вам, где находится Бернадетта…

Эта приманка действует на Антуана Николо.

Полицейское донесение Жакоме каждой строкой повергает барона Масси в мрачнейшее настроение. После неудавшейся попытки интернировать девчонку с помощью рыжего бородача еще и этот удар, самый серьезный из всех. Газеты набрасываются на «Происшествия в Лурде» и своей лицемерной озабоченностью только способствуют распространению беспорядков. Мол, французский народ – народ самостоятельно мыслящий, а не слепо подчиняющийся. Это казаки и пруссаки могут терпеть самодержавное правление, но не великая нация Вольтера и энциклопедистов. У галлов достанет иронии, чтобы, воспользовавшись вспышкой суеверия, предупредить о грозящей опасности. Бедняжка Бернадетта видит таинственную Даму в гроте Массабьель. А другие могут в том же Гроте «увидеть» огненные письмена, которыми суверенный народ предупреждает тех, кто хочет урезать его естественные права. И газета «Пти Репюблик» отваживается напечатать эти слова, после чего цензор конфискует часть тиража, но другая часть уже попала к читателям.

По чиновничьей «лестнице Иакова» вновь начинается обычный лихорадочный обмен запросами и ответами. Волю императора узнать все еще не удается. В настоящее время он находится на летнем отдыхе в Биаррице, наслаждается своей ролью отца и супруга, а также морскими купаниями, и, когда появляется министр финансов Фуль с очередными кляузами, он отказывается его принять. Барон Масси устал от бесплодных усилий. Он поклялся жестоко расквитаться с гротом Массабьель, столько раз наносившим уколы его самолюбию. Первая растерянность внезапно сменяется ясным осознанием способа отомстить за унижение. И пусть «подрывные элементы» собираются в тысячные и даже десятитысячные толпы, пусть в Лурде вспыхнет настоящий мятеж, он этому лишь обрадуется. Ни минуты не колеблясь, он прикажет расстрелять этот дьявольский Грот из орудий артиллерийского полка, расквартированного в Тарбе, – на собственный страх и риск.

Супрефектам, мэру, комиссару полиции Лурда рассылается строгое распоряжение барона: «Если беспорядки повторятся, если возникнут новые случаи сопротивления действием вооруженным представителям власти, то императорским жандармам, а также любым приданным для усиления воинским частям надлежит после требуемого законом предупреждения открывать огонь». Лакаде, получив этот приказ, пугается до полусмерти. «Побоище в Массабьеле» с множеством убитых и раненых отнюдь не желательный пролог к его выгодному предприятию: продаже целительной минеральной воды на месте и с пересылкой. Разве мыслимо устроить на поле боя казино с кафе на открытом воздухе, музыкальным павильоном, площадками для крокета и итальянскими праздниками с фонариками и фейерверком? Боже милостивый! И мэр в ужасе бросается к декану.

Для Перамаля начинается неделя, в течение которой он едва успевает утолить голод и поспать. Сначала он вызывает к себе Антуана.

– Проклятый осел, – набрасывается он на него, – безмозглая тварь! Что ты делаешь! Зачем будоражишь людей? Хочешь, чтобы вода источника Бернадетты смешалась с кровью? Для девочки на этом бы все кончилось. И были бы все основания убрать ее с глаз людских как преступницу. А этот источник – возможно, великая благодать – был бы проклят навеки! Понимаешь наконец, что ты делаешь, несчастный осел?

Антуан Николо бледнеет как полотно и понуро опускает голову.

– Сейчас же пойдешь со мной, – гремит декан, – и покажешь мне всех зачинщиков!

Мари Доминик Перамаль с первого дня своей службы был утешителем униженных и страждущих, и теперь это приносит свои плоды. Он знает крестьян, рабочих и вообще бедный люд, и они его знают. Он говорит на их языке. В сопровождении оробевшего Антуана он входит в мастерские Лафитов, Клавери, Суртру и Пагес. Его уверенный рокочущий бас взывает к разуму паствы:

– Я знаю, что вы задумали совершить в следующий четверг. Хотите, чтобы простой народ десятками тысяч со всех сторон пришел к Гроту, так? Ничего другого не добьетесь – кроме того, что солдаты начнут в вас палить и многие будут убиты или станут инвалидами. И ради чего? Ради свободного доступа к Гроту? Не дурите мне голову! Вы смешиваете в одну кучу свое собственное дело с совсем другим. Ничего хорошего из этого не выйдет. И кончится плачевно…

– Мы хотим увидеть Бернадетту, – возражают ему.

Перамаль не успокаивается. Он ходит по домам, хижинам и трущобам. Уговаривает женщин не отставать от мужей, пока те не отступятся от своего безумного плана.

– А если Дама на самом деле Пресвятая Дева, – восклицает он, – что она скажет вам, неблагодарным чадам своим?!

После такого сильного аргумента женщины обещают сделать все, но в свою очередь требуют: хотим увидеть Бернадетту.

За два дня до намеченного бунта декан призывает Луизу Субиру и Бернадетту вернуться из Котре. В среду он возит их обеих в коляске по городу и окрестностям. Свежий вид девочки, которой пребывание в горах явно пошло на пользу, производит на людей сильное впечатление. Бернадетта рассеянно улыбается. Но люди чествуют ее как победительницу.

Мысли мэра Лакаде неотступно крутятся вокруг важного письма, которое он вскрыл несколько минут назад. Он-то думал: наконец пробил мой час! Великий Фийоль прислал свое заключение! Перед лицом Франции и всего мира беспристрастная наука предоставит крупнейший целительный источник планеты страждущим массам. Распечатывая письмо дрожащими от радости пальцами, мэр не сомневался в этой лучезарной перспективе. Но уже при первом беглом взгляде на текст сникает.

Правда, в нем перечислены все эти славные карбонаты, хлораты, силикаты, известь, железо, магний и фосфор аптекаря Латура. Как и полагается крупнейшему светилу гидрологии и бальнеологии, педантичный Фийоль дополнил этот перечень аммиаком и поташом, хотя они и присутствуют лишь в следах. Ах, как прекрасно звучит само слово «поташ»! Готовое название для средства по прочистке грешных внутренностей чревоугодников. Да что толку от этих звучных научных слов, ежели результат напрочь разбивает все надежды? Ибо под перечнем химических элементов профессор Фийоль красными чернилами начертал страшный приговор:

«Из вышеприведенных результатов исследования ясно вытекает, что присланная нам проба воды из источника под Лурдом может быть названа обычной питьевой водой, состав которой точно соответствует составу воды в горных источниках там, где почва содержит много извести. Данная вода не содержит никаких активных веществ, которые могли бы иметь целебные свойства. И следовательно, ее можно пить без пользы и без вреда».

«Без пользы и без вреда!» – горько бормочет себе под нос мэр. И вдруг обнаруживает в конверте коротенькую записку, адресованную ему лично. Он читает:

«Необычайное воздействие на больных людей, якобы производимое этой водой, не может быть объяснено – по крайней мере с точки зрения современной науки – наличием растворенных в ней солей, обнаруженных при химическом анализе».

«Какая чудовищная по своему коварству фраза!» – думает мэр. Сегодня исцеления еще нельзя объяснить наличием этих солей, а завтра, вероятно, будет вполне возможно. Господин профессор – поистине подло с его стороны! – через парадную дверь впускает чудо, а черный ход, лукаво подмигивая, оставляет открытым для науки. Два лица у господина профессора. Уж от него-то никак нельзя было ожидать такого подвоха. Это удар ножом в спину прогресса и коммерции. Какую цель он преследует?

Если прокурор Дютур всегда задается вопросом: cui bono? кому выгодно? – то Лакаде постоянно спрашивает себя: ad quern finem? с какой целью? Правда, спрашивает не на латыни. Однако он слишком хорошо себя знает, чтобы не заподозрить неладное, ибо любой поступок человека служит одной цели: получению заранее намеченной выгоды. И Фийоля он, по всей видимости, недооценил. У этих профессоров нынче губа не дура. Такое светило науки, как Фийоль, точно знает, что результаты его анализа стоят солидной суммы наличными, на которую он, однако, не может предъявить счет. Его слово создает курорты из ничего и вновь приговаривает к исчезновению. С какой стати ему просто так, за здорово живешь, способствовать экономическому расцвету города Лурда? Лакаде хлопает себя по лбу. «Ну и дурак же я! Собственная слепота и жадность помешали мне поехать в Тулузу и предложить господину профессору пару тысяч франков на расходы. Поверил пустой болтовне, будто из Тулузы обязательно придет сказочное заключение. И увлекся до того, что опубликовал в газете „Лаведан“ экспертизу Латура. И еще позавчера, черт побери, был так тщеславен и неосторожен, что расхвастался перед советом городской общины, призывая создать курортную комиссию, и не обратил внимания на выпученные глаза хитрого Лабеля. Тебе уже за шестой десяток перевалило, а ты все еще выскакиваешь вперед из-за своей глупой жадности, от которой никак не можешь избавиться. Что теперь делать? Обратного хода уже нет. Ты не можешь сделать вид, будто заключения Фийоля не было. Не можешь его сжечь. Ты вынужден его опубликовать. Наверное, господин профессор уже обнародовал его в „Депеш де Тулуз“. Теперь придется расхлебывать кашу». А голова трещит, голова так трещит, будто вот-вот расколется…

Лакаде сжимает ладонями виски, но давняя головная боль, связанная с нарушением пищеварения, только усиливается. Он долго кругами бродит по кабинету, испуская стоны. Но вдруг останавливается как вкопанный и вперяется невидящим взглядом в угол комнаты.

«А что, если Фийоль, этот тертый калач, на самом деле умнее умного? Что, если он учуял единственный верный путь и способен меня сто раз заткнуть за пояс?» Головная боль Лакаде становится нестерпимой. В уме с лихорадочной быстротой возникают смутные, но заманчивые проекты. Он звонит в колокольчик и приказывает секретарю Куррежу немедленно и тайно доставить в кабинет бутылку родниковой воды из Массабьеля. Полчаса спустя требуемое стоит у него на столе. Лакаде выливает воду из бутылки в хрустальный кувшин. Вот она искрится в золотистых лучах послеобеденного солнца, эта загадочная жидкость, обычная питьевая вода, не имеющая лечебного действия, которая тем не менее уже кое-кого исцелила. Бурьет видит слепым глазом, и парализованный сын Бугугортов бегает по улице. Лакаде долго наблюдает за игрой света в хрустале, отбрасывающем на стену дрожащие радужные пятна. При нынешнем уровне науки, думает он, вода ни на что не годится. Но это, однако, не означает, что нельзя достичь своей цели. Естественно, не отступая, а двигаясь вперед – но в другом направлении. Курортники – они и есть курортники и принесут городу деньги независимо от того, за чем приехали: за карбонатами и фосфатами или за чудом. Не свистит ли паровоз?

Мэр подходит к двери и с превеликой осторожностью запирает ее на ключ, чтобы Курреж и Капдевиль не услышали щелканья замка. Потом так же осторожно задергивает тяжелые занавеси на окнах, словно страшится, что Бог увидит, на какое святотатство он решился. Комната погружается в пурпурный полумрак, и призматический блеск хрусталя гаснет. Лакаде вслушивается в себя: по-прежнему ли сильно болит голова. Удостоверяется, что достаточно сильно. Потом наливает себе стакан чудодейственной воды, со стаканом в руке идет в угол комнаты, кряхтя опускается на колени и начинает читать молитвы. Но, поскольку колени, на которые давит порядочная тяжесть, очень скоро начинают нестерпимо болеть, он еще до десятой молитвы осушает стакан до дна. В полном изнеможении от таких усилий он валится на диван и ждет результатов. Время от времени он задается вопросом: уменьшилась ли головная боль? Странное дело. Он не может этого понять. Нужно еще раз попытаться, решает он, вновь опускается на колени, пьет воду и молится. На третий раз он уже почти уверен, что боль начинает проходить. Тут мэр Лурда Адольф Лакаде смеется над старым якобинцем Лакаде и немало дивится тому, на что оказывается способен самый просвещенный человек, когда уверен, что никто его не видит. А головная боль в самом деле прошла…

И Лакаде делает вывод: это доказывает, что человек, испытывающий боль, обретает и веру. А так как боль испытывают многие, причем не только обычную головную боль, то и верят тоже многие. Вот они-то – страдающие от боли и потому истово верующие – и придут.

Отборной эту публику вряд ли можно будет назвать, мелькает в голове у мэра, прежде чем он устало отдается во власть сна.

Этот год – самый трудный в многотрудной карьере имперского прокурора Виталя Дютура. Началось с затяжной простуды в феврале. Неделями длящийся насморк и распухший красный нос отнюдь не укрепляют чувство собственного достоинства у властолюбивого человека. Потом произошел этот странный допрос Бернадетты Субиру, при котором Виталь Дютур потерпел свое первое фиаско. Настоящий юрист умеет четко разграничивать службу и частную жизнь. До чего бы мы докатились, если бы судьба каждого обвиняемого, сомнения в правильности того или иного приговора оставляли раны в душе? Судейские должны быстро овладеть искусством, едва выйдя за порог дворца правосудия, сбрасывать с себя тяжкий груз, который возлагает на их плечи профессия. В этом они, само собой, схожи с докторами, которые ведь тоже не могут истекать слезами у каждого смертного одра. И Виталь Дютур вполне освоил профессиональную рутину и, покинув зал судебных заседаний или свой кабинет, начисто забывал о только что закончившихся допросах и слушаниях. Но тот допрос Бернадетты он никак не может забыть. Этот допрос точит и точит его мозг даже теперь, спустя полгода. Ему кажется, будто тогда не он допрашивал, а его самого допрашивали, будто невозмутимая, непоколебимая и недоступная натура этой девочки заставила его изменить свою жизнь. К стыду всей прокуратуры, приходится открыто признать, что Дютур уже много недель ощущает глубокую растерянность. Именно этой растерянностью, а отнюдь не философскими причинами объясняется его жесткость, даже ненависть к Бернадетте Субиру, к Даме, к Гроту, к источнику и всей этой чертовщине, которая действует ему на нервы и преследует даже во сне. Он перессорился из-за этого со своей привычной компанией, собирающейся в кафе «Французское», – с Эстрадом, Дозу, директором лицея Клараном и некоторыми другими, которые либо колеблются, либо безоговорочно перешли в стан мистицизма, как, например, налоговый инспектор. С другой стороны, Дютур никак не может гордиться банальной общностью взглядов с господином Дюраном и ему подобными. Холостяку, по неисповедимой воле французского юридического ведомства вынужденному жить в большой деревне, называемой городом, ресторан и кафе заменяют дом, семью, театр и культурные развлечения. Дютур расстался с приятным обществом, включавшим наиболее живые умы. И теперь разделяет общество скучнейшего Жакоме и некоторых столь же унылых юристов и гарнизонных офицеров…

После непростительно бездарной истории с провокатором, которой он стыдится до зубовного скрежета и которая, несмотря на все ухищрения, просочилась в газеты, Дютур получил от главной прокуратуры в По строжайший выговор. А после бунта перед Гротом, в ходе которого жандарм Белаш был ранен, Дютура затребовали в По уже персонально. Его начальник Фальконе, человек пожилой, завидев Дютура, заламывает руки.

– Император недоволен юстицией, – ноет Фальконе. – Я получил разносное письмо министра. Все необходимо изменить. Я далеко от источника. А вы там рядом. Так сделайте же что-нибудь, уважаемый!

«Сделайте же что-нибудь! Сделайте же что-нибудь!» Эту мелодию отбивают копыта лошадей почтовой кареты, когда Дютур возвращается в Лурд.

А что тут сделаешь? Фальконе легко указывать. Прокурор собирает всех жандармов и полицейских и строго-настрого приказывает им подслушивать, о чем говорят люди, постоянно толпящиеся перед Гротом. И каждого, кто позволит себе неуважительное высказывание по адресу правительства, а тем более подрывные речи против государственных устоев, арестовывать на месте.

Уже на следующий день в кабинет прокурора является торжествующий коротышка Калле и приводит арестованную; в кабинете в это время находится комиссар полиции Жакоме. Арестованной оказывается некая Сиприн Жеста, дама, принадлежащая к сливкам лурдского общества, приятельница мадам Милле и член ее кружка. Добряк Калле имеет зуб на сливки общества вообще и на мадам Жеста в частности.

– Она утверждала, – хрипло рявкает он, – что скандал не кончится, пока император и императрица не явятся собственной персоной к Гроту.

– Это правда, мадам? – спрашивает Дютур.

– Истинная правда, слово в слово, месье, – кивает Сиприн Жеста, аппетитная толстушка лет тридцати, с личиком, излучающим спокойствие. Это спокойствие арестованной по его приказу особы раздражает прокурора.

– Вы действительно считаете, что их величества прибудут к Гроту, доступ в который запрещен их собственным правительством?

– Я твердо убеждена, месье, что их величества плюнут на свое дурацкое правительство и совершат паломничество к гроту Массабьель.

При этом издевательском ответе прошедший огонь и воду чиновник Дютур теряет голову. Словно подброшенный какой-то зловещей силой, он вскакивает и вопит:

– Это оскорбление их величеств! Я подам на вас в суд за оскорбление их величеств!

– Подавайте на здоровье! – возражает мадам Жеста тоном, исполненным иронии. – Разрешите, однако, спросить, в чем состоит это оскорбление?

– В том, что вы приравниваете умственные способности их величеств к своим собственным!

Если рассудительный человек теряет рассудок, то, как правило, целиком и полностью. Эмоции, обычно стиснутые строгими рамками, мстят за себя в этом случае неожиданными и бурными взрывами чувств. Виталь Дютур, позеленев от злости, на самом деле выдвигает это смехотворное обвинение против мадам Сиприн Жеста. И очень скоро дело рассматривается в открытом заседании под председательством мирового судьи Дюпра. Под радостно-издевательский гогот битком набитого зала Дюпра, приятель прокурора, вынужден признать обвиняемую невиновной в оскорблении их величеств и с большой натяжкой приговорить к обычному штрафу в пять франков.

Но одержимость Дютура уже не знает границ. Что не удалось в Лурде, может быть, удастся в По на глазах господина Фальконе. И прокурор подает апелляционную жалобу на это решение суда. Дело передается в следующую инстанцию. В день судебного заседания Казенаву приходится добавить вторую почтовую карету, поскольку большая компания женщин в светлых летних туалетах, смеясь и шумя, желает непременно сопровождать обвиняемую в По. Все дальнейшее скорее походит на праздничный спектакль. Дамы получают полное удовлетворение. Суд в По не только подтверждает правильность оправдательного приговора, но и отменяет ничтожный штраф. Главный прокурор Фальконе заявляет в присутствии свидетелей:

– Этот бедняга Дютур в десять раз больше нуждается в помощи психиатра, чем Бернадетта Субиру.

В полном унынии прокурор слоняется по кабинету. Рана, которую он – Бог знает почему – сам себе нанес, неизлечима. Он сделался мишенью для насмешек со стороны газет, и не только клерикальных. Он догадывается, что его карьера окончена. На вечные времена заслать в самую глухую провинцию – таков будет приговор. Увидев свое лицо в зеркале, он кривится от отвращения.

Но коротышка Калле не отступается. Уже спустя неделю он заявляется с новой добычей. На этот раз его трофей – пышно разодетая дама в платье с огромным кринолином. Коричневый шелк. Фиолетовый зонтик от солнца. Светлые волосы, высоко взбитые надо лбом и увенчанные крохотной шляпкой с цветами. Калле с важным видом ставит на стол вещественное доказательство – большую бутылку.

– Эта дама брала воду из источника, – заявляет полицейский, – и не желает отдать бутылку. Кроме того, она рвала траву и цветы у самого Грота и не подчинилась приказу удалиться…

– Как ваше имя, мадам? – с тоской приступает к допросу Дютур.

– Меня зовут мадам Брюа, – отвечает дама с несколько смущенной простотой тех, кто предпочел бы скрыть слишком звучное имя.

– Мадам Брюа? – переспрашивает, подняв на нее глаза, Дютур. – Брюа? Вы имеете какое-либо отношение к адмиралу Брюа, бывшему министру морского флота?

– Он мой муж, – отвечает дама.

Виталь Дютур весьма смущен; он встает и придвигает даме кресло.

– Сделайте одолжение, мадам, присядьте.

Но мадам Брюа решительно отклоняет предложение:

– Меня арестовал вот этот господин и провел через весь город. Хочу, чтобы со мной и здесь обращались, как со всеми задержанными. Разрешите узнать, в чем моя вина?

Лысый прокурор всем своим видом показывает полное изнеможение.

– Мадам, – начинает он полушепотом, дав глазами знак злосчастному Калле исчезнуть, – мадам, вы носите великое имя. Ваш супруг, как всем известно, особа, приближенная к императору… Мы же, государственные служащие этого города, уже много месяцев ведем борьбу с одним из ужаснейших недоразумений нынешнего века. Ведем эту борьбу по поручению правительства, с ведома и по воле его величества. Некие прямо противостоящие друг другу в политике круги используют галлюцинации слабоумной девочки и слухи о якобы имевших место исцелениях как желанный повод для того, чтобы нанести удар правительству и самому императору в наиболее слабом месте господствующей системы. Я говорю о чрезвычайных законах, на которые опирается нынешнее правительство, законах о чрезвычайном положении. Но если власти, опирающейся на эти законы, будет причинен хотя бы малейший вред, она попадет в весьма сложное положение. Дабы оградить абсолютную власть от опасных промахов, мы и преградили доступ к гроту Массабьель… Но у грота появляются дамы вроде вас, мадам, принадлежащие к высшим слоям французского общества, и показывают простому народу, что они сами ни в грош не ставят эту высшую власть, ибо не выполняют ее постановлений. Что же остается делать нашему брату, мадам?

– Подать на меня в суд, – улыбается мадам Брюа, – ну, например, за оскорбление его величества…

Дютур, не моргнув глазом, выслушивает этот ядовитый намек.

– Буду вынужден, мадам, – говорит он после довольно длительной паузы, – взыскать с вас положенный штраф в размере пяти франков. Уплатите соответствующему комиссару полиции.

– С превеликим удовольствием, месье. Хочу добавить к пяти еще сто франков для бедняков Лурда. А теперь – верните мне мою бутылку, пожалуйста.

– Бутылка конфискована, мадам, – отвечает прокурор.

Дама улыбается уголками губ:

– Не думаю, что она и впрямь будет конфискована, месье. Я набрала в нее воды по поручению одной высокопоставленной особы.

Дютур полон решимости не отступать в этом вопросе. Он рывком берет бутылку со стола:

– Какой особы, разрешите узнать, мадам?

– Ее величества императрицы Евгении, – отвечает та. – Ведь я имею честь быть бонной маленького кронпринца.

Мгновенно пожелтевший лицом Дютур протягивает ей бутылку:

– Прошу вас, возьмите, мадам! – И добавляет, не подумав извиниться: – Не понимаю, почему в этом полоумном мире я должен быть единственным верноподданным, свято выполняющим свой долг!

Глава тридцать пятая

Дама побеждает императора

Окна императора выходят на Атлантический океан, и шум прибоя проникает в его комнату, ибо летняя резиденция расположена высоко над рифами. Несмотря на теплую ночь – на дворе сентябрь, – окна закрыты. Табачный дым стелется по всей комнате, скапливаясь вокруг люстры и богато изукрашенных керосиновых ламп, стоящих на двух письменных столах. Этот час одиночества между двенадцатью и часом ночи император особенно ценит. Как и многие люди, пристрастившиеся к курению, засыпает он поздно и с трудом, и его ум работает четко и продуктивно лишь после полуночи. В этот час в мозгу могущественнейшего повелителя современного мира рождаются самые фантастические планы. Желтоватая кожа на лице пятидесятилетнего императора, щеки которого обычно упруги и блестят как полированные, сейчас слегка обмякла и сморщилась. Черные крашеные волосы, надо лбом всегда тщательно зачесанные слева направо, взлохмачены. Усы, днем напомаженные и негнущиеся, острыми концами торчащие в обе стороны, теперь обвисли. На монархе шлафрок из легкого шелка и мягкие домашние туфли. Изображать в таком виде погруженную в глубокое раздумье персону, олицетворяющую судьбу всего континента, доставляет какое-то пикантное удовольствие – удовольствие от ощущения собственной власти.

Наполеон III ходит по просторной комнате от одного стола к другому, словно за ними сидят незримые призраки его секретарей, которым он еженощно диктует приказы начать великие битвы этого века. На том столе, что побольше, разостлана карта Северной Италии, усеянная таинственными пометками, сделанными красными, зелеными и синими чернилами. Карта была приложена к запечатанному пятью печатями плану военной кампании, задуманному Генеральным штабом и накануне лично доставленному в Биарриц военным министром. Что дела с Италией зашли так далеко, мир еще не подозревает. Даже графа Кавура, вершителя судеб в Савойе, покуда делают более податливым, подогревая на медленном огне неизвестности. А газеты пишут о современном складе ума и любви к природе у императора, ежедневно и подолгу принимающего морские ванны.

На маленьком столе под грудами документов и посланий тоже лежат карты Алжира, Экваториальной Африки и Центральной Америки. Фантазия императора многослойна и разностороння. Для его дяди Наполеона I мир был ограничен узкими рамками, он никогда не выходил за пределы Европы и Средиземноморья, не смог даже преодолеть Ла-Манш, чтобы покарать Британию. При всех знаках почтения, оказываемых памяти основателя династии, Наполеон III ощущает свое превосходство над Первым. Его дело – не сражения, победы в которых оборачиваются поражениями. Его дело – создание сети железных дорог, которыми он за каких-то семь лет покрыл всю территорию Франции. Его цель – не хвастливое завоевательство, а гармоническое расширение мира, цивилизованного французским духом и простирающегося до Конго, Восточной Азии, а возможно, и до Мексики.

Император то и дело склоняется над картой Северной Италии с пометками Генерального штаба. Да, войны с Австрией не избежать. Заносчивый умник Кавур слишком уверен, что именно он дергает за ниточки, управляя марионетками, и не подозревает, что он сам – марионетка в руках более могущественного. Цель Кавура – Италия, объединенная Савойской династией. Император ничего такого и в мыслях не держит. Он не помышляет одарить Виктора Эммануила новой великой державой. Правда, когда-то, в богатой приключениями юности, он торжественно поклялся карбонариям и обществу «Giovane Italia»[11] довести до победного конца движение за возвышение и объединение всех итальянцев. Но то были республиканские радужные мечты бездомного голодранца и безнадежного претендента. Наполеон III никому не обещал чрезмерно возвысить Савойскую династию и тем самым подать дурной пример Гогенцоллернам. Его план куда более оригинален и целесообразен: объединить Италию, но под властью не одного монарха, а четырех, которых, по мере надобности, можно будет натравливать друг на друга. Замкнутый союз государств и династий, у которых связаны руки. А он, Наполеон, передаст верховную власть в этой федерации не кому иному, как папе римскому, главе церковной империи. Так решится квадратура круга итальянской политики. Это будет щедрейший дар клерикалам всех наций, но одновременно и повсеместный контроль за католическими партиями. Либералы взбесятся, это император прекрасно понимает. Они будут вопить на всех углах. Клерикалы и либералы – это две чаши весов. Держать их по возможности в равновесии – вот и все, что требуется для устойчивости императорской власти. Не религиозное чувство заставляет императора преподнести Риму такой огромный подарок. Сам он в душе и мыслях либерал, как все. Но преимущество мировой империи во главе с Францией состоит в том, что ни итальянцы, ни немцы не смогут создать подлинно национального государства. Разумеется, об этом нельзя говорить во всеуслышание, дабы не растравить крикунов и бездельников по всей Европе, включая Францию. Напротив, надо сделать все, чтобы либералы ничего не пронюхали раньше времени и не подняли вой. Ведь не случайно же радикальные газеты, несмотря на строгость цензуры, наглеют день ото дня.

А потому и эти события в Лурде вовсе не мелочь, в чем хотят уверить императора все эти недоумки Фуль, Руллан и Делангль, хотя бы по той причине, что они за целых восемь месяцев так и не смогли покончить с тамошними чудесами. У императора чутье на такие вещи. Просто трудно поверить, но захудалый Лурд вот уже восемь месяцев находится в центре внимания газетчиков всего мира. Императора со всех сторон подталкивают к принятию какого-либо решения. Его испытанное искусство ничего не видеть и не слышать, как бы прикидываться мертвым из тактических соображений, ежедневно подвергается труднейшим испытаниям. Вот вчера, например, к нему напросился на аудиенцию господин де Рессенье, бывший депутат от Пиренеев, а сегодня и монсеньор Салини, архиепископ Ошский, нанес ему визит, во время которого весьма настойчиво возражал против вмешательства властей в лурдские события. Визит этого князя Церкви особенно примечателен, если вспомнить, каким осторожным молчанием отделывается епископат Франции, выжидая дальнейшего развития событий. Император дал обоим – депутату и прелату – уклончивые ответы. Рессенье, кстати, оставил некий меморандум. «Только где он? Куда я его положил? Эти проклятые секретари и лакеи вечно горят желанием навести порядок на моих столах! В моем беспорядке больше настоящего порядка, чем в самом упорядоченном архиве». В конце концов меморандум находится. Император пробегает его текст:

«Ваше Величество! Прошу Вас не рассматривать покуда вопрос о природе лурдских событий, хотя сотни и тысячи свидетелей верят, что там воистину имело место проявление высших сил. Но неопровержимым и не вызывающим никаких сомнений является тот факт, что вода источника, столь чудесно возникшего в Гроте, доступ к которому ныне запрещен полицией, не может причинить вред людям. Анализ воды, проведенный профессором Фийолем (Тулуза), окончательно доказал ее безвредность. Доказанным является также и то, что значительное число больных исцелилось благодаря этой воде. Во имя свободы совести – откройте грот Массабьель, Ваше Величество! Ради любви к человеку – дайте исцеление страждущим! Ради свободы научных исследований – дайте простор научному освещению…»

Император не может удержаться от смеха и выбрасывает меморандум в корзину для бумаг. Ну как же: господа реакционеры вдруг ратуют за свободу совести, за человечность и свободу науки, точно так же, как господа прогрессисты взывают к Небу, когда это им на руку! В этом мире все пустая и лживая суета. Каждый стремится лишь ухватить кусочек власти для себя и своего клана, власти, которая обеспечит ему сытость и привилегии. Наука или Небеса – и то и другое лишь тешит тщеславие, распространяя этот кусочек власти на абстрактные категории. Клерикалу де Рессенье источник, Пресвятая Дева и здоровье соотечественников – все равно что пыль под ногами. Он хочет добиться успеха, только и всего. Хочет отомстить своим политическим противникам, так как на последних выборах проиграл кандидату от либералов… «Приятно все же быть императором, императору не приходится лгать и соперничать с кем-то ради власти, поскольку она у него есть. В некотором отношении императору даже лучше, чем самому Господу Богу. Ибо Господь опирается на грешной земле только на своих клерикалов. Я же опираюсь на противоречия между клерикалами и либералами. Господа клерикалы, вскоре вы получите из моих рук очень жирный кусок. Так что вам придется отказаться от политической победы внутри страны. Зато господа либералы в ближайшие месяцы будут пользоваться моим явным расположением».

Император бросает взгляд на часы. Половина первого. Все это время он ощущал беспокойство, так как хотел перед отходом ко сну еще осведомиться о здоровье Лулу. Лулу, его единственный сын, вот уже два дня ощущал легкое недомогание. Ничего особенного. Небольшая температура. Но у двухлетнего малыша всегда можно ждать опасных сюрпризов. Наполеон III вырос не во дворцах, а в домах простых горожан. И нервы у него крепкие. Он немного пуглив, но ему далеко до преувеличенных страхов Евгении. От здоровья Лулу зависит, однако, будущее корсиканской императорской династии.

Император звонит в колокольчик и велит принести трость и башмаки. Он уже в таком возрасте и настолько уверен в себе, что может позволить себе не стесняться Евгении Монтихо. Происходя из весьма низкородной семьи, она особенно рьяно следит за соблюдением этикета. Наполеон III узнает, что полчаса назад разбудили врача. Очень обеспокоенный, он входит в детскую. Его супруга, вся в слезах, сидит у кровати Лулу, а сам Лулу, с пылающими щечками и горячечным блеском в глазах, лежит, совершенно безразличный к окружающему. Лишь когда мадам Брюа или нянька меняет ему компресс на лбу, он кривит лицо и слегка хнычет. Врач подбадривающе улыбается императору:

– Ничего страшного, сир, у принца небольшой жар, как мы все знаем…

– У него дифтерия, у него круп! – стонет Евгения.

– Для такого диагноза нет ни малейших оснований, мадам, – возражает врач. – В горле его высочества легкая краснота, только и всего. У нас уже часто такое случалось…

– Можно ли опасаться какой-либо детской болезни – скарлатины или кори? – спрашивает император.

– Такую возможность никогда нельзя исключить, сир. Но пока тревожиться не о чем. Я бы посоветовал ее величеству спокойно отправиться спать…

– Круп у него, круп! – беззвучно повторяет Евгения.

Император, заметно побледнев, подходит к ней.

– В самом деле, дорогая, тебе бы следовало лечь и поспать, – ласково говорит он, кладя ладонь на грудь ребенка. – Наш Лулу будет вести себя молодцом. Правда, Лулу, пусть мамочка поспит…

Но Лулу категорически возражает.

– Нет, пусть остается. Не хочу, чтобы мама ушла спать! – повелительно выкрикивает он сквозь слезы.

Тут Евгения поднимает к императору вконец заплаканное лицо.

– О Луи, не откажи мне в одной просьбе! – восклицает она. – Брюа привезла бутылку родниковой воды из Лурда. Мы хотим дать Лулу выпить стакан этой воды…

– Ты уверена, что это необходимо, дорогая? – отвечает неприятно задетый император.

– Уверена, Луи. Уже многих эта вода исцелила. Такой же, как Лулу, двухлетний малыш мгновенно выздоровел…

– Об этом мы ничего определенного не знаем.

– У кого в душе есть хоть искорка веры, тот знает, Луи.

Императору едва удается скрыть смущение.

– Если другие выставляют себя на посмешище, дитя мое, то нам с тобой не следует, просто нельзя этого делать…

– За жизнь моего сына я готова выставить себя на посмешище, Луи.

Старик-врач заговорщицки подмигивает императору:

– Эта вода совершенно безвредна. И если ее величеству так сильно хочется, то можно спокойно дать ее принцу.

После этого предложения опытного доктора императору приходится отступить.

– Я бы только хотел, – выдавливает он наконец, – чтобы об этом не трубили на всех углах.

Но тут Евгения вспыхивает:

– Это было бы невеликодушно! И мало похоже на благодарность, Луи. Разве источник поможет, если его полезность заранее отрицают! Наоборот! Я клянусь перед Богом и людьми, что я поверю и в источник, и в Пресвятую Деву из Лурда, если она спасет мое дитя!

Мадам Брюа приносит стакан воды. Император, пожимая плечами, выходит из детской.

Через два дня императрица лично появляется утром в спальне императора, чтобы сообщить, что у Лулу нормальная температура.

– Луи, мальчику наверняка помогла вода из Массабьеля.

– Слишком легковесный вывод, душа моя. Ведь Лулу и раньше частенько болел и всегда с Божьей помощью быстро выздоравливал. Боюсь, ты несправедлива к порошкам, которые дает мальчику доктор.

– А ты – настоящий атеист, Луи.

– Атеизм – самая большая глупость, какую может себе позволить монарх, – улыбается император.

– Ты хуже чем атеист, Луи. Нет в тебе смиренной готовности возблагодарить Господа за ту милость, которую Он нам ниспослал. А ведь еще вчера ты весь день дрожал от страха, что у ребенка может оказаться круп или скарлатина…

Ранний визит императрицы повергает в некоторое смущение императора, за пять лет их брака считаные разы принимавшего супругу в своей спальне утром, когда волосы его еще не уложены и усы не подвиты.

– Ты несправедлива ко мне, дорогая, – раздраженно замечает он. – Я знаю, что лишь Господней милости мы обязаны жизнью Лулу. Но это убеждение отнюдь не обязывает меня отказаться от здравого смысла и поверить, что стакан питьевой воды из Пиренеев спас Лулу от скарлатины.

Правильные черты лица Евгении Монтихо затвердевают и заостряются.

– Значит, ты отвергаешь малейшую возможность того, что именно вода из Массабьеля за двадцать четыре часа сняла жар у Лулу.

– Это тоже несправедливо, – страдальчески кривится император, полузакрыв глаза. – Я считаю, что наряду со многими естественными объяснениями вполне возможно и сверхъестественное. Но не вижу причин принимать на веру чудо, покуда природа и медицина дают вполне исчерпывающее объяснение. Предоставим эту веру старым бабам! Наш ребенок выздоровел. Я знаю, что не обошлось без Божьей помощи. Но знаю также, что помогли врач и природа. Может быть, и Лурд тоже, но этого я просто не знаю…

– Зато я знаю, Луи, – с вызовом отвечает императрица, – и никто не запретит мне испытывать чувство благодарности, даже ты!

– Почему бы я стал запрещать тебе это, душа моя? – примирительно замечает император.

– Значит, ты готов, Луи, выполнить мое желание, – быстро вворачивает Евгения. – Ведь я от нас обоих поклялась, что, если лурдская вода поможет, ты отменишь запрет на доступ к Гроту…

Луи Наполеон уже с трудом сдерживается.

– Клятвы дают только от себя лично, сокровище мое, – говорит он, – а не от чьего-то имени. А кроме того, Лурд – это весьма деликатный политический вопрос. В настоящее время у меня есть очень серьезные основания не настраивать против себя либеральные партии.

– Мои основания, основания жены и матери, намного серьезнее, чем любая сиюминутная политика, – возражает Евгения, бледнея, и смесь своенравия, честолюбия и энергии, написанная на ее лице, делает его неприятным для супруга.

– Мое правительство, – хриплым голосом заявляет он, помолчав, – с самого начала заняло в этом деле отрицательную позицию. И не только правительство, душа моя, но также и французский епископат, который даже тебе не придет в голову упрекнуть в атеизме. Мы все зависим от общественного мнения. А общественное мнение в наш век восстает против замшелой мистики отсталых слоев населения. И делает это, борясь за новый дух времени. Этот дух поддерживает меня. Если я встану ему поперек пути, он меня уничтожит. Выслушай меня внимательно: если я прикажу снять заграждение с Грота, я опозорю свое собственное правительство, сиречь себя самого. Ты этого от меня требуешь? Требуешь, чтобы я вопреки элементарному политическому разуму дал пощечину духу времени и без всякой необходимости официально опроверг сам себя?

Евгения подходит вплотную к супругу и ловит его руки.

– Луи, – говорит она грудным голосом, – император зависит от более могущественных сил, чем общественное мнение. Ты и сам это чувствуешь. Иначе зачем бы ты стал советоваться с мадам Фроссар, предсказательницей и ясновидящей? В твоем положении, друг мой, нельзя себе позволить ни равнодушно вздохнуть, ни трусливо увернуться от ответа. Даже когда спишь, ты творишь историю. Суверен не может обойтись без помощи Неба. Ты сам это всегда повторял. И именно теперь ты хочешь без нее обойтись? Теперь, когда начинается самый великий год твоего правления? Опомнись! Во Франции бьет благословенный родник, дарующий людям одно исцеление за другим. Ты сам дал его воды своему сыну, когда его здоровью угрожала опасность…

– Дабы не погрешить против истины, то был не я, мадам, видит Бог, – уже скрежещет зубами Наполеон.

– Все равно, – парирует испанка, – главное – Лулу здоров. Та высшая сила, что руками невинной и отмеченной Божьей благодатью девочки заставила вдруг забить сильный родник, проявила к тебе милость. И ты посмеешь ее не возблагодарить? Ты в самом деле считаешь, что менее опасно дать пощечину самому Господу и его Святой Матери, чем твоему так называемому духу времени? Причем после того, как сам же поклялся ее возблагодарить?

– Не я поклялся, а ты, – уже вяло настаивает император.

– Все равно! Обет дан. И должен быть исполнен! Не столько ради меня, сколько ради тебя. Ибо на карту поставлена твоя империя, Луи…

Император сопровождает Евгению в ее апартаменты, не проронив более ни слова.

На весь день настроение у него испорчено. Эта красивая баба обладает непреодолимой силой вселять в его душу тревогу. Она держится с ним холодно, эта холодность растет и наконец становится настолько невыносимой, что ему хочется удрать от нее в Париж. Кроме того, у него на совести есть и другие грехи, и в такой день она дает это почувствовать. Купание в море не доставляет удовольствия. Работа на ум не идет. Даже любимый полночный час творческого уединения проходит бесплодно. Но больше всего мучает заноза, засевшая в сердце мужа после речей жены. Евгения права. Она не может нарушить данный обет. И он тоже не имеет права нарушить, хотя и не давал. Какая бы сила ни стояла за явлениями и исцелениями в Лурде, она может быть той же самой, что стоит за мировой историей, а значит, и за его планами в отношении Италии.

Ничтожным пигмеям легко быть вольнодумцами. Чем они рискуют? Но может ли величайший монарх земного шара позволить себе вольнодумство, не рискуя настроить против себя и вольнодумцев, и те чрезвычайно раздражительные силы, от которых зависит победа и поражение целых наций? Уже эти холодные размышления – большой риск, думает император, прохаживаясь между двумя письменными столами, ибо кто знает, может, его своекорыстные мысли ведомы той силе, что требует от смертных безоглядного самоотречения? Жалкие бумагомаратели и простые потребители народного достояния могут без зазрения совести насмехаться над суеверием. Правители же по собственному опыту знают, что в этом мире многое неладно, что тугое сплетение событий зависит не от них, что они – всего лишь игрушка в руках тайных противоборствующих сил, требующих жертв и поклонения, тех сил, которые все время приходится ублаготворять или умиротворять. Попадет ли в цель пуля террориста или нет, зависит не столько от траектории ее полета, сколько от высших сил – назови их как угодно: то ли триединый Бог, то ли созвездия зодиака. Лишь правители знают, что на них не распространяются общепризнанные законы природы, ибо они находятся в средоточии чуда. Поэтому королям и могущественным властителям веру искони заменяло суеверие…

На третий вечер безмолвной борьбы с женой муж признает себя побежденным. И речь идет уже скорее о форме, в какую он облечет свое поражение. После долгих сомнений император решается на весьма необычный шаг. Он отвергает бюрократический путь прохождения бумаг с его подписью. И, стыдясь своих министров, действует за их спиной. Не извещая о своих намерениях ни Фуля, ни Руллана, ни Делангля, император набрасывает текст депеши префекту Тарба: «Немедленно откройте публике доступ к Гроту западнее Лурда. Наполеон».

И больше ничего. Депеша отправляется на телеграф. С ее копией император является к супруге. Евгения заливается густой краской:

– Луи, я всегда знала, что твое сердце полно любви, что ты сумеешь преодолеть себя…

– Мадам, я знаю одно, – крайне сухо замечает он в ответ на эту напыщенную фразу. – Дама из Лурда нашла в вас великолепную союзницу.

Глава тридцать шестая

Бернадетта среди мудрецов

Барон Масси держит депешу императора в руке. В первые минуты, совершенно обескураженный ее содержанием, он решает в порыве оскорбленной гордости немедленно подать прошение об отставке. Но вскоре берет себя в руки и начинает привычно, со знанием дела, анализировать сложившуюся ситуацию.

Первым делом – саму телеграмму. Текст ее сух и лаконичен, как военный приказ. Он не соответствует манере Наполеона III, всегда облекающего свои указания гражданским властям в вежливую форму, а зачастую и обосновывающего их.

Краткость текста выдает его недовольство. Если телеграмма подлинная, то составлена, несомненно, под давлением. Предположительно это результат сговора Евгении, ее придворных дам – известных ханжей – и каких-то еще персон в сутанах, которые, по всей видимости, с каждым днем все более явно осознают пропагандистскую ценность «лурдских явлений». Лишь тамошний епископ по-прежнему несгибаем. Остальные клирики с некоторого времени пришли в движение, как лед на реке при теплой погоде. Чудо, доказанное происшедшими, но не поддающимися объяснению исцелениями, означает столь мощный удар по официальному богословию и неофициальному нигилизму этого века, что расшатывает как надежность неверия, так и ненадежность веры. И депеша императора – живое тому доказательство. Главным вопросом остается: подлинная ли она? Пока не получу подтверждения, ничего делать не буду, решает барон. Ведь телеграмму мог отнести на почту любой придворный лакей и без заверенной подписи императора. Нужно подождать, пока не придет подтверждение с его личной подписью, – хотя бы для того, чтобы оградить императора от мистификации. Кроме того, действия его величества до такой степени противоречат всем иерархическим процедурам, что это выжидание оправданно.

У префекта, для которого стало уже навязчивой идеей настоять на своем в этой истории с Гротом, хватило мужества на целую неделю положить телеграмму с приказом императора под сукно и ничего не делать. Лишь на восьмой день он пересылает ее Руллану с просьбой дать точные указания. Министр по делам культов и его коллеги взбешены трусостью и предательством императора. Поистине Наполеон малый! Сперва своей нерешительностью и заискиванием перед масонами втянул нас в это дело, которое без нашего сопротивления давно бы заглохло, а теперь, когда он сам его раздул, коварно нападает на нас с тыла. О, это все происки жуткой испанки, которая вертит им, как хочет! Если бы великолепный Масси не действовал так мужественно и осторожно, правительство было бы опозорено и осмеяно перед всем светом и вынуждено было бы уйти в отставку. В эти дни газетная цензура ужесточается до крайности. Префект получает из министерства хвалебное письмо.

Вот и отлично, думает Масси. Выиграть время – значит выиграть многое. Чтобы на время исчезнуть из Тарба, он отправляется в инспекционную поездку, в ходе которой на несколько дней останавливается в Лурде. Разговаривает с Лакаде, которому сообщает, что в октябре собирается уйти в отпуск. В свое время по инициативе мэра Грот был закрыт. И если в ближайшие недели будут иметь место некие события, то он, барон, не стал бы возражать, если бы господин Лакаде, будучи мэром этого города, в отсутствие префекта взял на себя его функции и сам распорядился открыть доступ к Гроту всем желающим. Лакаде в испуге отказывается. Ввиду бурного развития событий это дело выходит за рамки его компетенции. Лурд ныне находится в сфере большой политики. А он сам – всего лишь скромный глава местной общины. И, кроме того, после получения убедительной экспертизы от профессора Фийоля его взгляды на источник и Грот в корне переменились. Пускай правительство, своим решением запретившее доступ к Гроту, само же и отменит свой запрет. Барон Масси внимательно изучает носки своих лакированных туфель, поправляет выглядывающие из рукавов манжеты рубашки и молча выходит из кабинета мэра. «Этот человек мертв», – думает Лакаде, а у него острый нюх на политические трупы.

Префект вызывает к себе в гостиницу Дютура и Жакоме, каждого отдельно. В своей обидной манере придирается к ним и так и сяк и возлагает на них ответственность за плачевное положение вещей. При этом он отлично знает, что они оба не особенно виноваты и боролись с беспорядками даже энергичнее и упорнее, чем он сам, до последнего времени вообще не желавший появляться на переднем плане. В этом чертовом деле любое действие потом оказывалось ошибочным.

Барон Масси, с каждым днем все больше пугающийся собственной храбрости, уже хочет только избежать чересчур скандального личного поражения и прибегает к новой тактике. Тактике отступления. Прокурору и комиссару полиции дается указание не преследовать с прежней строгостью нарушителей запрета на воду из источника и не взимать с них штрафы. Однако решетка заграждения и предупредительные таблички должны остаться на месте. Государство ничего не отменяет. Однако жандармерия снимает свои посты, и охрана Грота препоручается исключительно органам городского самоуправления. Тем самым высокое начальство делает вид, будто добилось выполнения своих указаний в задуманном им объеме. Барон надеется, что толпы паломников и зевак постепенно просочатся на запретный участок левого берега и незаметно вновь овладеют Гротом. Так что запрет формально останется, но практически мало-помалу забудется – как солдат, забытый на посту. Зато префекту – а это и составляет его главную цель – не придется расписываться в собственном позоре.

Мысль сама по себе неплохая и достойная такого человека, как Масси. Но противник, к сожалению, не желает идти ему навстречу. На этот раз противник у него – простой народ Массабьеля. Увидев, что жандармы от Грота ушли, что Калле, заметив кого-то, пьющего воду из источника, уже не вынимает из кармана записную книжку, угрожая штрафом, люди тотчас же заподозрили, что их заманивают в западню. Антуан Николо, верный приверженец Грота, выбрасывает лозунг: «Всем оставаться на правом берегу!»

И все его слушаются. Никогда еще со времени сооружения ограды запрет на доступ к Гроту не соблюдался так неукоснительно, как в дни, когда его молчаливое нарушение было бы для префекта наиболее желательным решением вопроса. Решетчатая ограда, протянутый поперек входа канат, предупредительные таблички – все на месте и при осеннем контрастном освещении кажутся пыточными орудиями какой-то неизвестной секты. Кое-кто из случайных путников, ничего не знающих ни о Даме, ни об Источнике, сердито замечает:

– Почему этот Грот огораживают, словно место убийства, а со свободными людьми обращаются как с преступниками? Это неслыханно!

Однажды, проходя вместе с префектом по площади Маркадаль, Жакоме подзывает к себе маленькую девочку в белом капюле.

– Ваше превосходительство, это и есть Бернадетта Субиру.

– Так-так! Гм-гм! – мямлит барон, словно вдруг утратив дар речи, в то время как сердце его начинает бешено колотиться. Он стыдится своего волнения, причину которого не может понять. Обычной находчивости как не бывало. Он не знает, что сказать. Бернадетта глядит на него, как она глядит на всех власть имущих, внимательно и настороженно. Наконец растерявшийся префект протягивает девочке руку, нахлобучивает цилиндр поглубже на лоб и поворачивается, чтобы идти дальше. Через несколько шагов он говорит Жакоме:

– Вы неверно обрисовали мне девочку. Она отнюдь не так груба и ординарна.

– Видели бы вы ее раньше, ваше превосходительство! – защищается Жакоме. – Она совершенно переменилась с тех пор, как начались эти видения!

– Великолепные глаза у девочки, – задумчиво возражает барон Масси.

Пока префект еще находится в Лурде, министры Фуль и Руллан отправляются в Биарриц. Там происходит чрезвычайно неприятный разговор между сувереном и его приближенными. Император чувствует себя пойманным на одной из своих слабостей. Однако и сильнейшим никогда не хватает силы, чтобы простить того, кто разоблачил их слабость. Наполеон III рассчитывал на то, что префект Высоких Пиренеев немедленно выполнит его приказ и правительство, оказавшись перед совершившимся фактом, не станет выдвигать какие-либо возражения. Оказалось, однако, что этот наглец Масси осмелился не только не выполнить его приказ, но еще и переслать его правительству, словно домашнее задание нерадивого ученика, изобилующее ошибками. Лицо императора желтеет от гнева, кончики усов дрожат. Вдобавок ко всему эти идиоты еще заводят его собственную песню о том, что теперь придется сделать какие-то шаги навстречу либералам и масонам. Что же ему, бросить им в лицо что-нибудь вроде: монарх имеет полное право быть суеверным? Монарху днем и ночью приходится иметь дело с темными силами, от которых зависят причины и следствия. А вы по своей пошлости и понятия не имеете об этих силах! Но вслух он говорит только:

– Господа, я возлагаю на вас ответственность за небрежение, с каким игнорируются мои приказания.

К счастью, министры трусливы, а император – во всем, что относится к этому делу, – тоже не слишком смел. Поэтому обе стороны в конце этого разговора сходятся, найдя козла отпущения. Этот козел – барон Масси. На следующий день префект получает от правительства столь же неожиданный, сколь и зловещий выговор. Приказ его величества надлежит немедленно выполнить. У барона пересыхает во рту. Он уверен: теперь его песенка спета. Тотчас отсылается депеша Лакаде и Жакоме. Дело происходит седьмого октября. А восьмого октября Калле, чуть ли не на рассвете, выкрикивает на всех углах города: «Прошлый приказ касательно грота Массабьель с сего дня отменяется. Подписано в мэрии Лурда. А. Лакаде, мэр. Ознакомлен. Префект барон Масси».

А рабочие Лурда, раньше отказывавшиеся строить ограждение, теперь отказываются его ломать. Жакоме вынужден явиться вместе с Калле и двумя молодыми полицейскими и наблюдать свой собственный позор. Тысячи людей становятся свидетелями этой капитуляции после долгой осады. Толпа стоит на другом берегу и хранит зловещее молчание. Комиссар полиции взбирается на тот же камень, на котором он стоял в тот памятный четверг, когда крикнул толпе, что чудо развеялось как дым, незадолго до того, как чудо в самом деле произошло. Он и сегодня обращается к толпе с краткой речью, чтобы спасти то, что еще можно спасти:

– Друзья, как вы сами видите, мы убираем заграждение, построенное по распоряжению правительства. Я государственный служащий. А государственный служащий – все равно что солдат. Его дело не задавать вопросы, а подчиняться. Мы боролись не против вас, как вам, наверное, казалось, а за вас. Пока мы не знали, вредна ли вода источника или нет, мы должны были преградить вам доступ к ней. Но теперь, после получения ученой экспертизы из Тулузского университета, беспокоиться больше незачем. Тем самым правительство достигло своей цели. Поэтому мы с префектом решили открыть Грот и не препятствовать его посещению.

Надо признать, речь вполне пристойная и убедительно доказывающая заботу властей о здоровье народа. Но слова ее падают в толпу, словно камень в болото, почти не оставляя после себя кругов в виде взрывов насмешливого хохота. Вернувшись домой, Жакоме говорит жене и дочери, накрывающим на стол:

– Хорошо, что мы уедем из этого глухого городишки. Должность комиссара полиции в Але – явное повышение. Але после Нима – второй по величине город в департаменте Гар, и супрефектура находится там же. Мы получим прекрасную служебную квартиру. После супруги супрефекта супруга комиссара полиции будет первой дамой города…

Такими словами Жакоме сообщает своей семье о назначении, приказ о котором он, вернувшись домой, обнаружил на своем письменном столе. Его радость по поводу отъезда из Лурда, несмотря на некоторые обстоятельства, вполне искренна. В последнюю неделю газеты полны сообщений о подвигах банды преступников, хозяйничающих между городами Ним и Але в департаменте Гар. Бандиты специализируются на железнодорожных ограблениях. Это нечто более современное, чем чудотворные источники и видения. Да и ему, криминалисту, легче бороться с железнодорожными ворами, чем с Дамой.

Первого ноября правительственный орган «Монитор» публикует известие о назначении барона Масси префектом Гренобля. Это правда. Император в приступе стыда передумал и не решился окончательно пожертвовать им и поставить на нем крест. Но департамент Изер с центром в Гренобле по тайной табели о рангах, существующей во французской администрации, почти тот же крест. Гренобль – конечная станция. Отсюда закрыт путь к блестящим правительственным дворцам в Париже. С этой мечтой барону приходится распроститься. Но префектом он все же остается. Дама мстит за себя не слишком жестоко.

Хуже всех приходится прокурору Виталю Дютуру. Его должность остается за ним. Его никуда не переводят, а приговаривают остаться на прежнем месте. День за днем прокурор с унылым лицом и сверкающей лысиной тащится по площади Маркадаль к зданию суда и обратно. Дважды в день появляется в кафе «Французское». Волей-неволей выслушивает из уст Дюрана вычитанные в газетах новости и делит общество с банально-провинциальными юристами, офицерами и мелкими буржуа. Для него уже праздник, когда удается уязвить ренегатов Эстрада или Кларана какой-нибудь заносчивой колкостью.

Семнадцатого ноября в одиннадцать часов по Лурду неожиданно разносится звон колоколов церкви Святого Петра. Это означает: его преосвященство монсеньор Лоранс при всем желании не может долее отрицать факт появления Дамы. Все поставленные им условия в точности выполнены. Император вопреки всем ожиданиям сдался. Правительство бежало с поля боя. Префекта перевели в далекие края. Заграждение перед Гротом разрушено. Отсутствие препон со стороны властей лишает епископа права откладывать расследование этих крайне щекотливых вопросов. Монсеньор, главный противник Дамы, вынужден признать себя побежденным. То есть окончательно разбитым он себя все же не признает и отходит на последнюю линию обороны. Еще вчера, собрав у себя членов комиссии по расследованию лурдских событий, в краткой вступительной речи он подчеркнул, что истинно чудотворное исцеление характеризуется не одной лишь неспособностью медицины дать ему естественнонаучное объяснение. Чтобы сделать его сверхъестественность неопровержимой, в нем должен наличествовать и элемент чуда, то есть та захватывающая дух мгновенность свершения, которая присутствует в евангельском «Встань и ходи!». В связи с этим он, епископ, оставляет за собой право окончательного решения во всех тех случаях, которые комиссия сочтет возможным признать чудом. Были изучены источники, предписывающие ритуал созыва таких комиссий. Их работе покровительствует Святой Дух, без содействия которого усилия комиссии останутся бесплодны. Поэтому началу работы комиссии должен предшествовать церковный праздник, который состоится, само собой, в церкви Святого Петра в Лурде, чтобы потом, в далеком-далеком будущем, если расследование подтвердит сверхъестественную природу явлений, завершиться намного более торжественным празднеством в другой, куда более знаменитой церкви – в соборе Святого Петра в Риме. Нынче теологи епископской комиссии собираются вокруг скромного алтаря городской церкви Лурда. Для ученых мирян – медиков, химиков, геологов – поставлены почетные скамьи у самых ступеней алтаря. За ними сидят в первых рядах главные свидетели явлений. Мадам Милле и ее приятельницы блистают в качестве паладинов небесной славы. Антуанетта Пере сшила им по этому случаю длинные платья покроя тоги благородных темных тонов. Она тоже сидит в первом ряду, а рядом с ней старый слуга Филипп. Все соученицы Бернадетты тоже присутствуют, впереди всех – Жанна Абади, первая бросившая камень в ясновидицу, но сегодня претендующая на роль старейшей ее сторонницы. Неверские монахини также явились сюда, за исключением Марии Терезы Возу, которая несколько месяцев назад вернулась под монастырский кров. Плотными рядами пришли и соседи: дядюшка и тетушка Сажу, Луи Бурьет, сияющая мадам Бугугорт с выздоровевшим ребенком на руках, Пигюно, Уру, Раваль, Гозо и в самом центре – мудрая Бернарда Кастеро и услужливая, тихая Люсиль. Мать и сын Николо сидят где-то в самых задних рядах.

Каноник Ногаро из Тарба запевает Veni Creator Spiritus. По церкви пробегает удивленный шепот: где же Бернадетта? Где все семейство Субиру? Наконец их находят: в самом конце безликой толпы стоит главная виновница всех событий, зажатая между родителями и Марией. Несмотря на ее сопротивление, Бернадетту выталкивают вперед. Мадам Милле распахивает ей свои объятия. Какие-то люди уступают ей место. Наконец Бернадетта усаживается рядом со своей первой благодетельницей, проливающей слезы радости. Сама Бернадетта настроена отнюдь не радостно, она напугана. Раньше ее мучили допросами Жакоме, Рив и Дютур. Теперь за это примутся священники и доктора. Она боится. Зачем все это затеяли? И страх ее вполне обоснован.

После мессы епископская комиссия собирается на хорах на первое пленарное заседание. Приблизительно двадцать человек, среди них лица духовного звания и миряне, сидят полукругом за большим столом. Для свидетелей поставлены скамьи у стены. Первой приглашают к столу Бернадетту – скорее обвиняемую, чем свидетельницу. И в который раз заставляют повторить свой рассказ. Она говорит не монотонно и безразлично, как не раз делала прежде, но и не так воодушевленно и выразительно, как перед монсеньором Тибо. Речь ее лаконична и суха, но странно убедительна. Так говорит на суде человек, для которого дело идет о жизни и смерти. Ее то и дело прерывают, чтобы другие свидетели могли подтвердить или внести поправки в ее показания: это Мария, Жанна Абади и Антуанетта Пере, мать Бернадетты и тетя Бернарда, мадам Николо и ее сын Антуан. Однако оказывается, что этим взрослым свидетелям часто изменяет память, в то время как Бернадетта не забыла ни малейшей подробности тех безвозвратно ушедших дней. Можно подумать, что она живет как бы вне времени, живет тем великим событием. Каждый взгляд, кивок, каждый поворот головы, каждый жест Дамы глубоко врезался в ее память. Более того, все эти движения Дамы вновь и вновь возникают перед ее глазами, и не только они, но и все, что произошло до и после ее состояний экстаза. Неотразимое превосходство этой немеркнущей памяти – первое сильное впечатление, какое выносит комиссия.

Ответы, которые дает Бернадетта, по-прежнему поразительны. К примеру, каноник Ногаро спрашивает девочку про тайну, которую ей поверила Дама.

– Но ведь она поверила ее только мне одной, – нетерпеливо возражает Бернадетта. – Если я открою ее вам, месье, это уже не будет тайной.

Другой приводит обычное возражение против требования Дамы есть траву:

– Не могу понять, как могла Дама потребовать, чтобы ты ела всякую гадость. Как-то не вяжется с ее образом, нарисованным тобой, чтобы она заставила тебя делать то, что делают только животные…

– Ведь едите же вы салат, а разве вы животное? – ровным голосом возражает Бернадетта. Мужи за столом переглядываются, не зная, следует ли считать этот ответ дерзостью. Спокойные глаза девочки опровергают это подозрение. Антуанетта Пере, сидящая на скамье для свидетелей, прыскает в кулак.

Среди представителей светской власти в Лурде, боровшихся против Дамы, только один Лакаде не пал духом. Этот гурман с гибким умом обладает способностью находить удобоваримый выход из самого безнадежного тупика. А собственно, кто говорит о безнадежном тупике? Пускай чудеса, свершившиеся в Массабьеле, опровергают общепринятую философию. В задачи делового человека вовсе не входит проливать кровь, отстаивая всеобщность законов природы. Время на дворе смутное, весь мир – сплошной мыльный пузырь, Лурд – городишко на пороге взлета, а Лакаде – не дурак. С того летнего вечера, когда он тайком испробовал силу источника на собственной головной боли, у него открылись глаза. Каждому человеку мера и направление возможного приобщения к духовности даны от рождения. Вот Лакаде и приобщился к ней – по-своему.

Мэр вдруг осознал, что чудотворный источник ничем не хуже минерального, а в некотором смысле даже лучше – благодаря своей уникальности и выгодности. На его личный вкус, блестящий курорт в сто раз приятнее, чем самое священное место паломничества. Но что поделаешь? Высокообразованный директор лицея Кларан был прав, когда в кафе как-то раз поведал ему, что Лурд в стародавние языческие времена уже был священным местом, а такие места никогда не теряют полностью своего мистического характера. Лакаде этим удовлетворился. Хотя, конечно, от его мечты о казино и курортном парке с музыкальным павильоном, кафе на открытом воздухе и площадками для крокета придется отказаться. Суета летнего отдыха богачей и баловней судьбы не очень-то вяжется с таким святым местом, как чудотворный источник в Гроте. Не будет здесь ни концертов, ни фейерверков, ни карнавалов цветов, ни балов-маскарадов, ни красивых женщин в роскошных туалетах, ни играющих в мяч детей в кружевных панталончиках. И очень жаль, думает жизнелюб Лакаде, предчувствуя, что земным многоцветьем жизни придется пожертвовать ради толп паломников в черном. Да и лечебная вода превратилась в священную, а значит, придется распрощаться с планом создания акционерного курортного общества и идеей процветающей фирмы по рассылке целительной воды. Этикетки на бутылках, изображающие Пресвятую Деву, возвращающую зрение слепому ребенку, – слишком большая безвкусица, и церковники обязательно поднимут шум. Многое отпадает, но многое и добавляется, если взяться за дело с умом и не дать вырвать из рук бразды правления. К счастью, еще не поздно. Еще есть шанс опередить Церковь, ведь она пока не решилась сказать «да» и стать первооткрывателем.

Докладывая госпоже о визите мэра, старик Филипп не может скрыть удивления. Лакаде излагает благочестивой даме благочестивый план. До первого посещения Грота комиссией, которое состоится завтра, надо бы скоренько превратить Грот в цветущий сад, чтобы наглядно убедить недоверчивых сторонников епископа в том, что местное население верит в подлинность чуда. Правда, сегодня, после Дня Поминовения Усопших, в садоводстве почтмейстера Казенава найдешь разве что астры. Но этими пышными кладбищенскими цветами разнообразных оттенков можно заполнить весь Грот. Комиссия направится к Гроту в одиннадцать часов. Поэтому пусть процессия из наиболее достойных горожан во главе с членами совета общины часом раньше проследует к Гроту, чтобы своим участием или неучастием в ней засвидетельствовать, кто относится к приверженцам Дамы, а кто нет. На роль организатора этого шествия самим Провидением явно предназначена мадам Милле. И вдова, в полном восторге от перемены, совершившейся в душе прежнего противника, тотчас берет дело в свои опытные руки.

И действительно: на следующее утро, ровно в девять часов, изрядная часть наиболее видных горожан Лурда собирается у церкви Марии на улице Бур. Мужчины – во фраках, дамы прикрыли волосы вуалями скромных расцветок. Погода стоит весьма благоприятная. Адольф Лакаде со своими секретарями выходит из портала в сопровождении членов совета общины. Его лиловые щеки гладко выбриты, седые усы топорщатся как деревянные. Поперек живота трехцветная перевязь. В левой руке – цилиндр, в правой – горящая свеча.

– Может, споем? – бросает он почтмейстеру Казенаву, прежде чем дать знак трогаться. – Как насчет Nous voulons Dieu?

Процессия с пением тянется мимо кафе «Французское». Дух современности в образе владельца кафе Дюрана озадаченно глядит ей вслед.

Глава тридцать седьмая

Последнее искушение

Декан жалобным голосом сказал епископу: «Бернадетта еще так молода!» На что епископ возразил: «Она станет старше». А епископ как раз и задался целью, чтобы Бернадетта стала старше – раньше, чем будет принято окончательное решение относительно Дамы и ее самой. Между чудом и признанием чуда монсеньор намерен проложить самый плотный изоляционный слой, какой есть в природе: время. Он точно следует мудрым заветам Бенедикта XIV, изложенным в пятьдесят второй главе третьего тома его великого труда «О причислении к лику святых и канонизации». Время – самая крепкая кислота, все равно что царская водка, разъедающая все, кроме самого чистого и тяжелого золота. Любой более легкий металл, пусть даже сам по себе весьма ценный, разлагается и в конце концов полностью растворяется. Большая часть того, что волнует людей сегодня, назавтра уже улетучивается как сон. Даже память о самых героических и самых мрачных днях целых народов блекнет при петушином крике новой сенсации. Событиям в Лурде газеты уделили слишком много внимания. И епископ предполагает, что теперь, почти год спустя, волнение уляжется. Вероятно, в конце следующего года уже никто и не вспомнит о Массабьеле, и история с явлениями и исцелениями останется милым воспоминанием без сколько-нибудь серьезных последствий. Поэтому монсеньор Бертран Север отвел на работу своей комиссии полных четыре года. До истечения этого срока собранный материал должен быть рассортирован, изучен и зарегистрирован, но окончательных выводов делать не следует. В длительном интервале заключается больше познавательной силы, чем в самом могучем и проницательном человеческом разуме. Например, со временем станет ясно, продолжатся ли случаи чудесного исцеления или прекратятся. Станет ясно, удержится ли брожение в умах народа, распространившееся из Лурда по всей Франции, или же оно было лишь мимолетным всплеском недовольства простого люда, уставшего от нигилизма верхних слоев. И наконец, длительным сроком епископ подвергает строжайшей проверке сам принцип сверхъестественности.

Что касается исцелений, то они, видимо, и впрямь не кончаются, а, наоборот, множатся из месяца в месяц. Врачи, входящие в комиссию, уже по профессиональным причинам не склонные симпатизировать «небесному целительству», тщательнейшим образом изучают каждый такой случай. Результаты передаются комиссии и предъявляются епископу. Тот делит все случаи исцеления на три группы: в первую входят крайне странные и необычайные. Тут медицина не в состоянии понять и объяснить органический процесс выздоровления. Но то, что наука не может объяснить, не обязательно является чудом, считает епископ. За первой группой следуют те случаи, необъяснимость которых настолько очевидна, что все члены комиссии единодушно заявляют о своей готовности признать их чудом. К таким случаям относятся, например, уменьшение, а затем и полное исчезновение опухолей величиной с голову ребенка после длительного пользования водой источника, а также излечение паралича, происходящее в течение нескольких дней. Епископ не отрицает высокую значимость этих феноменов, однако не хочет делать окончательный вывод, основываясь лишь на них. Целебные свойства источника сами по себе не являются решающим доказательством. Когда-нибудь в будущем наука сможет объяснить их естественными причинами, обнаружив в его воде доныне неизвестный ингредиент. Даже немыслимая многопрофильность источника, оказывающего благодатное действие на любой орган без исключения, не кажется епископу достаточным основанием. Для этого будущее тоже, вероятно, сумеет найти скрытую причину. И лишь элемент мгновенности, по мнению монсеньора, останется необъяснимым на все времена. Когда незрячий за секунду прозревает, когда атрофированная мышца внезапно напрягается, тут уж оправданный человеческий скептицизм оказывается припертым к стенке и вынужден склонить голову перед фактом.

Например, случай с Марией, старшей дочерью семейства Моро в городе Тарта. Эту шестнадцатилетнюю девочку, посещающую школу в Бордо, внезапно поражает страшная глазная болезнь. Доктор Бермон, знаменитый офтальмолог из университета в Бордо, ставит диагноз: отслоение сетчатки на обоих глазах, неизбежная слепота. Этот диагноз оправдывается очень скоро: уже спустя считаные недели кровавая завеса перед глазами хорошенькой девочки смыкается и с каждым утром становится все темнее и темнее. Как всегда в таких трагических случаях, семья борется за здоровье дочери и не хочет примириться с ее ужасной судьбой. Ослепшую девочку подвергают сотням мучительных способов лечения. Поскольку ничего не помогает, решают отправиться в Париж на консультацию к тамошним светилам. Последняя попытка. За день до отъезда главе семейства случайно попадается на глаза газета, в которой сообщается о мгновенном исцелении некой мадам Ризо благодаря лурдскому источнику. Тут папаша Моро вспоминает об обстоятельствах рождения бедняжки-дочери. Роды были ужасные. Врач и акушерка считали, что младенец погиб. В тот страшный час Моро дал обет: если девочка выживет, он назовет ее Марией в честь Пресвятой Девы, хотя имя Мария плохо вяжется с фамилией Моро и теряет благозвучие. Семья тут же меняет намерения и едет в Лурд. Грот лишь недавно открыт для посетителей. Ослепшей Марии на несколько минут прикладывают к глазам смоченный в воде источника носовой платок. Когда платок отнимают, девушка издает такой пронзительный крик, что он навсегда остается в памяти всех, кто его слышит. Пурпурная завеса, закрывающая свет, разорвана. Мария видит. К ее лицу подносят страницу печатного текста. Мария может его прочесть. Несколько членов епископской комиссии отправляются в Бордо к доктору Бермону. Доктора просят показать последние записи в истории болезни девушки, где говорится о безнадежном состоянии пациентки. Все это так неприятно профессору, что он долго противится, прежде чем дает посмотреть свою запись.

Другой случай не менее ошеломляющ. В нем тоже речь идет о молодом человеке, жителе Бордо, Жюле, двенадцатилетнем сыне таможенника Роже Лакассаня. Господин Лакассань – человек довольно буйного нрава и, в противоположность господину Моро, не отличается ни малейшей приверженностью к религии. Жюль – жертва очень редкой и странной болезни, которая в народе именуется пляской святого Витта. При этой болезни не так опасны болезненные искривления позвоночника, сколько распухание стенок пищевода, которое постепенно делает невозможным принятие твердой пищи. Домашний врач Ногэс и консультант профессор Роке применяют все внутренние и наружные лекарства, как общепризнанные, так и никому не известные. Они проявляют известную полипрагмазию всех врачей, хватающихся за любые средства, чтобы только не признаться в своем бессилии. Пищевод мальчика закупоривается все больше и больше. Под конец открытым остается лишь узенький проход диаметром с иголку, через который с большим трудом удается протолкнуть несколько капель молока или супа. Жюль Лакассань тает день ото дня, ему грозит неминуемая голодная смерть. Мать везет его на морские купания. Надеется, что морская вода поможет. Она не помогает. На пляже, куда его ежедневно выносят, Жюль находит пожелтевший кусок газеты. Слабыми руками он берет газету и читает сообщение об излечении Марии Моро. Мальчик прячет этот клочок, не решаясь сказать о своем желании. Он слишком хорошо знает характер и образ мыслей отца и боится, что тот его высмеет. Лишь много дней спустя, когда его, безнадежно больного, привезли обратно в Бордо, он, запинаясь, рассказал матери о Лурде и Марии Моро. Мадам Лакассань умоляет мужа поехать в Лурд в тот же день. Тот сразу соглашается, ибо перед лицом смерти у неверия ноги слабее, чем у веры. Роже Лакассань на руках несет сына к Гроту. Бывший офицер, он не любит долгих разговоров. И считает: раз здесь лечат чудесами, значит сейчас и вылечат. Поэтому он захватил с собой пакетик свежих бисквитов. После того как Жюль с превеликим трудом выпил первый стакан, отец протянул ему бисквит и строго скомандовал: «Ну вот, а теперь ешь!» И тут происходит нечто из ряда вон выходящее: Жюль ест. Откусывает кусок за куском, жует и глотает без видимых усилий, как любой здоровый человек. Долговязый Лакассань с седым ежиком на голове поворачивается кругом, шатается на месте, бьет себя кулаком в грудь как безумный и хрипит: «Жюль ест… Жюль ест…» Люди, собравшиеся у Грота, разражаются рыданиями. А Жюль продолжает молчаливо и задумчиво жевать бисквиты, и многим уже мерещится, что на его щеках появился легкий румянец выздоравливающего.

Мария Моро и Жюль Лакассань – лишь два случая из пятнадцати, в которых епископ Лоранс признает присутствие сверхъестественных сил, то есть относит их к третьей группе. И все же решающим остается последнее заключение врачей перед исцелением. Больше всего доверия внушают епископу врачи, исповедующие другую веру или же признающиеся в полном безверии.

В это первое время после открытия Грота мгновенно исцеляются пятнадцать человек. Сотни выздоравливают непонятным образом, но за более длительный срок. Тысячи и десятки тысяч приезжают в Лурд, чтобы вновь обрести здоровье и жизнь. Источник ведет себя так же своенравно, как и Дама, которая в дни своих появлений не делала того, чего от нее ждали. Его выбор не поддается пониманию.

Среди всех этих событий и скоплений людей Бернадетта живет так, как будто все это ее не касается. А ее это и вправду не касается. Появление источника не ее заслуга. Его дала людям Дама. И когда люди воздают ей, Бернадетте Субиру, хвалу за чудотворный и благодатный источник, она никак не может взять в толк: за что? В реальность Дамы с течением времени она верит все больше. И терпеть не может, когда ее принимают за ту, другую. Когда ее благодарят, ей это кажется сущей нелепостью, как если бы стали благодарить почтальона, принесшего денежный перевод, а не отправителя. Но к ней беспрерывно пристают – благодарят, восхваляют и прославляют. Люди не дают ей проходу, бросаются перед ней на колени, прикасаются к ее платью, особенно в те дни, когда случаются необычайные исцеления. Если ее слишком донимают, от злости она теряет выдержку. Одна из восторженных поклонниц, преследующих ее на улицах, все время восклицает: «О Бернадетта! Ты святая! Ты избранница Неба!» Наконец девочка с горящими от гнева глазами оборачивается и шипит:

– Господи боже, до чего же вы глупы!

Бернадетта живет как бы вне времени. Вернее, она живет в своем собственном времени. И время это – время тоскливого ожидания, хотя она ничего не знает о разговоре декана с епископом. Оно похоже на то временное состояние души – смесь отчужденности и отвращения, – какое бывало у нее после экстаза, но теперь оно стало постоянным. Ибо Бернадетта совершенно уверена, что Дама больше не явится ей в этой жизни. Время тянется медленно и быстро уходит. Все люди куда-то движутся, лишь у Бернадетты такое чувство, будто время течет мимо нее, а сама она стоит на одном месте. Она становится старше, но этого не замечает. Под воздействием встречи с Прекрасной Дамой внешность ее изменилась. Болезненная девочка к шестнадцати годам становится красавицей. В ее лице не осталось никакого сходства с заурядными чертами Франсуа и Луизы Субиру. Какая-то несвойственная ей ранее утонченность, изначально не заложенная природой, отражается на ее лице. Прежняя детская округлость сменилась бледным овалом, на котором из-под плавной выпуклости лба по-прежнему безразлично взирают на мир огромные глаза, становящиеся все больше и больше. С благородством черт не вяжется крестьянское платье, к которому привыкла Бернадетта. Она не хочет одеваться иначе, чем ее мать и сестра.

Живет она то дома, с семьей, то в больнице, где для нее всегда держат наготове комнатку. На то есть две причины: во-первых, епископ приказал держать ее под наблюдением, а во-вторых, навязчивость любопытных иногда становится совсем уж невыносимой. От некоторых из них, в особенности тех, кто может сослаться на высокое положение или звонкое имя, и больница не спасает.

– Как хорошо на душе, когда заболеешь и лежишь в постели! – вздыхает Бернадетта.

Тут является какой-то докучливый аббат из Тулузы с группой дам, перед которыми он хочет поважничать. Бернадетта отнюдь не испытывает особого почтения к лицам духовного звания. Немало они ее помучили. Еще совсем недавно комиссия нещадно терзала ее. В ее характере нет ни робости, ни лицемерия. Если она что-то говорит, то каждое слово идет от сердца. Ее прямодушие граничит с дерзостью.

– Мне хотелось бы убедиться, что тебе можно верить, Бернадетта, – говорит аббат из Тулузы.

– А мне не важно, верите вы мне или нет, святой отец, – отвечает она с обескураживающей искренностью.

Аббат повышает голос:

– Если ты лжешь, то по твоей вине мы все напрасно проделали столь дальний путь…

Бернадетта глядит на него с искренним удивлением и отвечает:

– Но я охотно отказалась бы от такой чести, святой отец.

В другой раз какой-то учитель из окрестных селений хочет поддеть ее:

– Даме следовало бы научить тебя правильно говорить по-французски.

– В этом и состоит разница между нею и вами, – парирует Бернадетта, немного подумав. – Она старалась говорить на местном диалекте – только для того, чтобы мне легче было ее понять…

Семейство Субиру по-прежнему живет в кашо. Но дядюшка Сажу уступил им теперь еще одну комнату. На четвертый год работы комиссии Мария вышла замуж за крестьянина из окрестностей городка Сен-Пе в провинции Бигорр. Такова жизнь. Мария всегда презрительно отзывалась о склонности Бернадетты к сельскому образу жизни. Старшая сестра на свадьбе веселится вместе со всеми, но с видом родственницы, ненадолго приехавшей издалека и собирающейся вновь туда вернуться. Но когда сестры в день свадьбы на несколько минут остаются одни, Мария вдруг разражается рыданиями и с жаром прижимает к себе Бернадетту.

– Ах, почему я должна с тобой расстаться! – стонет она сквозь слезы. – Ведь тогда я была с тобою рядом, а теперь я тебя теряю, сестричка…

Жанна Абади тоже уезжает из Лурда. Она нашла себе место горничной в Бордо. Катрин Манго, некогда юная нимфа месье Лафита, стала теперь уже более зрелой нимфой в Тарбе. Многие соученицы Бернадетты и первые свидетельницы «явлений» рассеиваются по свету. Когда умирает старый слуга Филипп, Бернадетта высказывает желание пойти в служанки к мадам Милле. Декан Перамаль, с которым она поделилась своим намерением, возмущен до глубины души:

– Упаси Господь, эта стезя совсем не для тебя, Бернадетта!

– Но ведь я уже взрослая и все еще не помогаю родителям, а с этой работой я наверняка справлюсь…

– Неужели ты думаешь, что Дама избрала тебя на роль служанки? – качает головой Перамаль.

Бернадетта бросает на декана долгий взгляд из-под ресниц, скрывающий непонятную улыбку.

– Я была бы рада, если бы вы когда-нибудь захотели взять меня в служанки…

– Ты уже договорилась с мадам Милле, дитя мое? – спрашивает декан.

Бернадетта грустно глядит в одну точку.

– Да она меня и не возьмет, – говорит она. – Я слишком неуклюжа…

Еще до истечения четырехлетнего срока Перамаля вызывают в Тарб. Между ним и монсеньором происходит длинный разговор, на этот раз вновь в неуютной комнате с голыми стенами, служащей одновременно кабинетом и спальней. Дело происходит незадолго до Рождества. Возвратившись в Лурд, декан тут же посылает за Бернадеттой. Снег толстым слоем лежит на ветвях акаций и платанов в его саду. При порывах ветра ледяной холод пронизывает до костей. Это ледяное дыхание Пиренеев, грозное послание сверкающих белизной вершин Пик-дю-Миди и далекого демона Виньмаля. В кашо собачий холод. А в кабинете Перамаля приятное тепло. Деловито потрескивают в камине лиственничные поленья. Промерзшая до костей Бернадетта входит в комнату. На ней и зимой лишь белый капюле, хоть и не тот же, что несколько лет назад.

– Ты стала взрослая, Бернадетта, – встречает ее декан. – Теперь тебе уже не скажешь: малышка. Но ты разрешишь мне, старому злому кюре, по-прежнему обращаться к тебе на «ты»…

Он пододвигает для нее кресло поближе к камину и наливает две рюмки можжевеловой водки. Потом садится напротив.

– Выслушай меня, дорогая, – начинает он. – Ты, вероятно, уже знаешь, что работа епископской комиссии почти завершена. После Нового года все будет передано в руки его преосвященства. Кстати, ты имеешь какое-то представление о деятельности этой комиссии, Бернадетта?

– О да, месье декан, – отвечает она, как на уроке. – Эти господа обследуют и расспрашивают всех исцеленных.

– Верно, они это делают. И ты полагаешь, что этим задачи комиссии исчерпываются?

– Ей приходится трудно, – уклоняется она от прямого ответа. – Появляются все новые и новые исцелившиеся…

Перамаль деловито ковыряется в трубке.

– А ты, дитя мое, как ты ко всему этому относишься? – спрашивает он. – Разве ты думаешь, что твой случай не относится к работе комиссии?

– Но я же ответила на все их вопросы, – испуганно возражает девочка. – И надеюсь больше не иметь с ними дела.

– О Бернадетта, – вздыхает Перамаль, – не делай вид, будто ты ничего не понимаешь! Твоя головка очень логично мыслит, лучше, чем у большинства женщин. Дама избрала тебя одну из всех детей. Дама повелела тебе открыть выход источнику. Источник оказался целительным, чудотворным и день за днем исцеляет людей. Дама говорила с тобой. Она доверила тебе некие тайны. Даже назвала тебе свое имя. Ты повторила ее слова перед комиссией и поклялась всеми святыми в правдивости своих показаний. Ты главное лицо событий, небывалых в наш век. И ты думаешь, все это в обычном порядке вещей и ты имеешь право сказать: я свое сделала, и теперь дайте мне жить спокойно.

– Но я в самом деле свое сделала! – восклицает Бернадетта, у которой кровь отхлынула от лица.

Декан поднимает указательный палец:

– Бернадетта, ты – как пуля, вылетевшая из ствола. Никто уже не сможет изменить траекторию твоего полета. А теперь слушай внимательно. Комиссия составила о тебе – да-да, о тебе, дитя мое, – очень пространный и очень важный отчет. В этом отчете допускается высокая степень вероятности, что ты, возможно, являешься избранницей небесных сил и что исключительно твоим рукам обязан своим происхождением источник, обладающий многократно доказанной чудотворной целительной силой. Ты все поняла? Этот отчет, скрепленный подписью нашего епископа, будет отправлен в Рим, святейшему папе и его кардиналам. И крупнейшие и мудрейшие из священнослужителей будут держать тебя в поле зрения годами и десятилетиями, чтобы потом… – Тут пятидесятилетний кюре запинается, и его изборожденное морщинами лицо заливается краской до корней волос. – У меня язык не поворачивается, дитя мое, говорить тебе такие слова, – продолжает он хриплым голосом. – Никогда бы не поверил, что Господь предназначил мне эту миссию. Однако и впрямь не исключено, что эта Бернадетта Субиру, что сейчас сидит тут передо мной, дочь Франсуа Субиру, девочка, которую я некогда хотел гнать метлой из храма, – Иисус и Мария, язык не поворачивается! – не исключено, что эта невежественная девчушка, хуже всех отвечавшая урок по катехизису, как бы это сказать… что ты через много-много лет после нашей смерти не будешь забыта, как мы все, все остальные, а…

Бернадетта поняла. Бледная как полотно она вскакивает с кресла.

– Но это ужасно! – вскрикивает она. – Этого не может быть… Я не хочу…

– Прекрасно понимаю тебя, бедняжка, – кивает декан, – это не какая-нибудь мелочь.

Бернадетта валится в кресло и, задыхаясь от душащих ее слез, повторяет:

– Не хочу… Нет, я не хочу…

– Знаю, знаю, это трудно, – говорит кюре, – но что поделаешь?

И он начинает ходить из угла в угол по комнате, заложив за спину руки. Тишину прерывают лишь треск поленьев в камине да детские всхлипывания девочки. Наконец Перамаль останавливается перед ней.

– Разве сестры в больнице и в школе не добры к тебе? – спрашивает он.

– О да, они очень, очень добры, месье! – лепечет она.

– И разве тебе так трудно представить себе, что ты когда-нибудь станешь одной из них?

– Нет-нет, Боже мой, это слишком высоко для меня! – испуганно восклицает Бернадетта, вновь заливаясь слезами. – Почему вы не разрешаете мне пойти в служанки к мадам Милле?

– Потому что знаю: мирская жизнь есть мирская жизнь… Но никого нельзя принудить к трем священным обетам. Эти обеты дают только в том случае, если душа искренне и страстно требует посвятить себя служению Господу. Это строжайшее правило. Третий обет – обет повиновения, – наверное, дастся тебе с наибольшим трудом, душа моя. Даме ты была послушна, это так. Но в остальном ты особа своенравная и свободолюбивая. Господин епископ прав, когда задает вопрос: можем ли мы допустить, чтобы Бернадетта Субиру, к которой снизошла с Небес Пресвятая Дева, смешалась с простыми смертными? Святейший Папа и его кардиналы держат совет относительно ее явлений и чудес, а она желает жить, как живут все остальные женщины? Нет-нет, говорит господин епископ. Бернадетта – это драгоценный цветок, который мы должны взять под свою опеку… Разве ты не можешь это понять, дитя мое?

Бернадетта сидит с поникшей головой и не отвечает.

– Давным-давно я как-то предупреждал тебя, – напоминает ей Перамаль, – «Ты играешь с огнем, о Бернадетта!» Но ты лично не виновата в том, что играла с огнем. Твоя Дама – это Огонь Небесный. Это она возвысила тебя над людьми. И вполне возможно, что твое имя переживет тебя самое. Разве это ни к чему не обязывает? Разве ты хочешь удрать от судьбы, как удирают с уроков, и пойти в служанки к престарелой вдове? Небо избрало тебя, и тебе не остается ничего другого, как избрать Небо, всей душой. Разве я не прав? Скажи сама…

– О да, вы правы! – едва слышно выдыхает Бернадетта после долгого молчания.

Перамаль тут же меняет тон разговора на более легкий:

– В ближайшие дни здесь у нас появится Неверский епископ Форкад. Он человек весьма и весьма обходительный, не такой ершистый, как наш епископ. Он будет тебя расспрашивать о том о сем, и ты ответишь ему совершенно искренне и откровенно. В его ведении находится община Неверских сестер, которых ты с детства хорошо знаешь. Устав этого ордена благороден и высокодуховен, а монахини – не тепличные растения, но живые женщины, обеими ногами стоящие на земле. Ну не думаешь же ты, что лучше прислуживать чужим людям или стирать их белье…

Бернадетта, уже успокоившаяся, не отрывает внимательных глаз от Перамаля, который опять принялся расхаживать по комнате.

– И еще одно, – вдруг говорит он. – Ведь ты скорее откусишь язык, чем попросишь меня о чем-либо. Но я слишком хорошо знаю, как сильно у тебя болит душа за твоих родных. Родители тянут из себя жилы, но им постоянно не везет, да и не умеют они вести дела. Так вот, Бернадетта: вот тебе моя рука! Обещаю, что еще до твоего отъезда из Лурда твои старики получат мельницу на Верхнем Лапака, и я сам буду следить, чтобы на этот раз дела у них опять не покатились под гору…

Перамаль протягивает ей свою широкую ладонь, в которой исчезает ее рука. И вдруг она склоняется над рукой декана и целует ее.

– Ну вот и все, – ворчит Перамаль. Но когда она хочет попрощаться, он, нахмурившись, задерживает ее: – Нет, еще не все, Бернадетта.

Он говорит это тихим, срывающимся голосом. Раньше, когда он покраснел до корней волос, ему было трудно сказать эти слова. Сейчас еще труднее. И он начинает возиться с керосиновой лампой. Наконец лампа горит.

– Пойми меня правильно, Бернадетта, – откашливается он. – Я тебе верю. Положа руку на сердце, верю. Ты меня убедила. Лишь в одном-единственном пункте до сих пор не могу отделаться от сомнений. Это слова: L’immaculada Councepciou. Непорочное Зачатие. Все остальное, что сказала твоя Дама, неповторимо, как сама жизнь, это нельзя высосать из пальца. Но эти два слова звучат так нарочито и так шаблонно, что волей-неволей заставляют заподозрить, будто их сказал тебе какой-то засушенный теолог, а не твоя возлюбленная Дама при встрече с тобой. Соберись с духом, душа моя, покопайся в памяти и прислушайся к своей совести. Не долетели ли эти слова до твоего слуха откуда-то со стороны, а ты, находясь в экстазе, просто восприняла их заодно, как слова Дамы? Это ужасно важный вопрос, Бернадетта. Мне, лурдскому кюре и члену епископской комиссии, не подобало бы обсуждать с тобой этот вопрос. Но если бы ты вспомнила, кто первый сказал тебе эти слова, если бы ты сочла возможным признать, что была утомлена, невнимательна или рассеянна и что тебе лишь потом показалось, что эти слова сказала сама Дама, то, вероятно, многое бы изменилось. Тебе пришлось бы отказаться перед комиссией от этого показания. Сущность самого явления была бы уже не так точно определена, как сейчас, и отчет пришлось бы писать заново, понимаешь? О, ты достаточно умна, чтобы понять. Воистину не дело кюре так с тобой говорить. Но если ты откажешься от этого – единственного – пункта своих показаний, вполне возможно, что где-то – мир велик! – и найдется для тебя норка, где ты сможешь укрыться и жить обычной земной жизнью… Хочешь, я дам тебе время подумать?

Потрескивают дрова в камине. Попыхивает огонь в лампе. И шумно дышат двое сидящих в комнате. Из-под двери тянет холодом. Бернадетта неотрывно смотрит на лампу, словно больше всего на свете ее интересует слишком длинный язычок пламени, начинающий лизать стекло.

– Мне не нужно ничего обдумывать, – наконец говорит она, – потому что я не солгала вам, господин декан…

Перамаль немного убирает пламя:

– Кто говорит, что ты солгала?

Но Бернадетта уже улыбается:

– Да и не хочу я укрыться в норке…

Глава тридцать восьмая

Белая роза

Наконец недоверие епископа Тарбского сломлено. Он склоняет голову перед пятью противоречиями, явленными источником в гроте Массабьель, которые, согласно признанию естественнонаучного крыла его комиссии, не поддаются объяснению человеческим разумом. Эти противоречия таковы.

Первое противоречие – между невзрачностью лекарства и величиной эффекта. Второе – между применением одного и того же лекарства и разнообразием излечиваемых им болезней. Третье – между краткостью применения лекарства и длительностью пользования предписанными медициной средствами. Четвертое – между мгновенным воздействием одного средства и зачастую многолетним безуспешным пользованием другими. И наконец, пятое – между хроническим характером исследуемых болезней и внезапностью их исчезновения. Эти противоречия могут отрицать только люди, которые сознательно и намеренно отворачиваются от документально подтвержденных фактов и считают как врачей, так и пациентов бесчестными пропагандистами суеверий. Однако для Бертрана Севера Лоранса эти пять противоречий дают надежную основу для Пастырского послания, в котором наконец-то признается сверхъестественная природа таинственных явлений и чудесных исцелений в Лурде. Тем не менее епископ – как подчеркивается в этом блистающем остротой ума Пастырском послании – отдает свое суждение «на суд Наместника Христа на земле, коему вверено управление делами Святой Церкви».

Несмотря на столь явное завершение дела, Перамалю удается добиться некоторой отсрочки для Бернадетты. Он отдает распоряжение о медицинском обследовании теперь уже девятнадцатилетней девушки, в результате которого у нее обнаруживается не только хроническая астма, но и общая серьезная ослабленность организма. А потом состоится новая сенсация, отвлекающая внимание общественности от Бернадетты. Монсеньор присовокупил к Пастырскому посланию обращение к прихожанам своей епархии. В нем он призывал население помочь выполнить желание Дамы: увидеть построенный в ее честь храм. Поскольку такое строительство ввиду трудностей, связанных с причудливым рельефом Трущобной горы, потребует больших финансовых затрат, епископ не в состоянии его осуществить без поддержки верующих.

Что за этим следует, тоже похоже на чудо – в том смысле, что находится в явном противоречии с естественным стремлением людей не бросать деньги на ветер. За считаные недели со всего мира стекаются в Тарб два миллиона франков. А поскольку они складываются в основном из жалких трудовых грошей бедного люда, то следует расшифровать эту огромную сумму: она составляет сорок миллионов су. Двадцать пять таких монет получил Франсуа Субиру от Казенава в тот знаменательный день, одиннадцатого февраля, за то что сжег мусор перед Гротом, и счел себя облагодетельствованным. Монсеньор знает пределы своих возможностей, поэтому поручает возглавить строительство храма лурдскому декану. Для Перамаля начинается самый значительный период его жизни. Он ведет переговоры с Лакаде о цене на Трущобную гору и прилегающие к ней участки земли, принадлежащие городской общине. Мэр слишком благочестив, чтобы предъявить неразумные требования. Его живому воображению теперь незачем предаваться мечтам о будущем. Шесть современных отелей и постоялых дворов уже выросли на благословенной земле Лурда, и он участвует в их возникновении, равно как и в прибылях. И величайшее дело его жизни – железная дорога от Тарба до Лурда – уже строится. Кто знает свою цель и смыслит в навигации, не может сесть на мель в реке жизни. Успех для Лакаде – не чудо, даже если этот успех порожден чудом.

В доме декана толпятся архитекторы. И Перамаль не нянчится с ними. Один из архитекторов приносит на его суд модель церковки, которая торчит на горе, как сахарная фигурка на торте. Декан просто разламывает ее без долгих слов. Художественный вкус людей связан с их собственным телосложением. У кого грудь колесом и легкие как мехи, тот любит громкое пение. А такой могучий богатырь, как Перамаль, предпочитает величественную архитектуру. Со склонов скалы Массабьель новый храм должен устремиться ввысь, огромный и в то же время легкий, словно гора – лишь его собственное основание. Ведь этот храм отвоеван у государства и Церкви как символ победы над всемогуществом примитивной истины «дважды два – четыре». В голове Перамаля зреют все новые и новые планы. Гав будет отведен в новое русло. Мельничный ручей частично засыпан. Мимо входа в Грот проложат широкую эспланаду. Рабочие и садовники превратят склон Массабьеля в изобилующий цветами парк, от которого вниз, в долину, словно распахнутые объятия, протянутся ухоженные дороги.

В эти дни искусство не обошло своим вниманием и Бернадетту. Две барышни-аристократки из Тарба, сестры де Лакур, пожертвовали значительную сумму с особым целевым назначением. Они поручили женскому комитету, возглавляемому мадам Милле, заказать какому-нибудь знаменитому скульптору статую Мадонны, которая впоследствии будет водружена в Гроте. Этим знаменитым скульптором оказывается месье Фабиш из Лиона. В бархатном берете и с папкой для эскизов он появляется в комнатушке Бернадетты. Слегка прищурившись и отогнув большой палец левой руки, он просит «очаровательную ясновидицу» точно описать ему различные позы, какие принимало «видение». Кроме того, обрисовать лицо, руки, ноги, платье, накидку и пояс до мельчайшей складочки. Бернадетта изо всех сил старается выполнить все, о чем он просит: к сожалению, ей приходится повторять одно и то же сто раз. Уголь чиркает по шероховатой бумаге. Листы с набросками покрывают пол.

– Примерно так она выглядела? – спрашивает художник.

– Нет, месье, не так…

– Но ведь я перенес на бумагу в точности все, что вы сказали, мадемуазель! Чего же не хватает?

– Не знаю, чего не хватает, месье…

Через несколько дней скульптор приносит статуэтку – модель будущей большой статуи. Он очень гордится тем, что по примеру некоторых античных мастеров подкрасил пояс Дамы бледно-голубой, а розы на ее ногах – золотистой краской. Мадам Милле, Бо, Сенак, Жеста и все прочие в полном восторге. Какое счастье, что догадались пригласить именно этого тонкого художника, способного на высокие чувства и в то же время блестяще владеющего приемами своего ремесла. Дамы превозносят главным образом усердие мастера, который даже в модели не упустил ни складочки, ни ноготка. Как счастлива будет la petite voyante, бедная невинная девочка, когда вновь увидит свою Даму! Но Бернадетта, приглашенная к участию в жюри, по-видимому, отнюдь не счастлива, а скорее растерянна.

– Разве она не похожа на твою Даму, дитя мое? – спрашивает мадам Милле, в полном восторге от скульптора и его творения.

– Нет, мадам, не похожа, – возражает ясновидящая, не желая лгать. В глазах маэстро Фабиша появляется тревога. Ибо что может сравниться с ужасом и растерянностью художника, которому в лицо говорят, что творение его рук никуда не годится? И он, как за спасительную нить, хватается за довод, долженствующий примирить обе стороны:

– Но ведь в мою задачу и не входило добиться абсолютного сходства, поскольку не было и живой модели. Я стремился лишь передать неземную красоту Дамы. – И, бросив на Бернадетту умоляющий взгляд, спрашивает: – Разве моя Дама не прекрасна?

– О да, месье, она прекрасна, – с чрезвычайной готовностью соглашается Бернадетта, сознавая, что она, дитя кашо, – полное ничтожество в вопросах искусства и не имеет никакого права оценивать его творения.

Мастер вытирает пот со лба, облегченно вздыхает и осмеливается спросить:

– Мадемуазель, я был бы вам сердечно благодарен, если бы вы указали мне различие между вашей Дамой… и вот этой…

Бернадетта рассеянно улыбается и глядит куда-то мимо статуи.

– О, моя Дама, – говорит она едва слышно, – намного естественнее, и не такая усталая, и не молится все время…

Этими неуклюжими, но бьющими в самую точку словами она выражает вот что: здесь стоит всего лишь еще одна статуя Богоматери, каких сотни во всех церквах. А моя Дама – одна-единственная, и никто, кроме меня, не знает, как она выглядит, она принадлежит мне одной.

И это правда. Скульптор Фабиш, мадам Милле и все прочие воспроизводят в своем воображении лишь многократно воспроизведенное. И это приносит им удовлетворение. Их вера и сомнение, даже их зрение и слух ограничены готовыми клише. Но как быть душе, встретившейся с самим прообразом?

Задолго до завершения строительства базилики на скале народ провинции Бигорр требует, чтобы Грот, отвоеванный им четыре года назад, был наконец освящен. Епископ, нанесший культу Дамы столько вреда, теперь решает в знак искупления, достойного такого видного церковного деятеля, как он, устроить церковный праздник с небывалым в его епархии размахом и блеском. Он сам возглавит процессию из ста тысяч паломников, Бернадетте в этот день тоже воздадут высочайшие почести. Празднество назначается на четвертое апреля, когда весеннее цветение в садах пиренейских долин только начинается. Лакаде приказывает вывесить флаги по всему городу. Вечером накануне торжества во всех домах загораются тысячи свечей. Тогда же в Лурд прибывает епископ Бертран Север. В его свите – все каноники и прелаты его капитула. Пятьсот священников завтра будут помогать ему при самой торжественной мессе в его жизни. Гарнизон устроит парадный смотр под командованием полковника. Епископ будет шествовать в окружении представителей различных монашеских орденов – кармелитов и кармелиток, школьных братьев, милосердных сестер, Неверских монахинь и сестер из монастыря Святого Иосифа. А сам он будет в парадном своем облачении с епитрахилью и митрой и с золотым пастырским посохом в руке.

Утром этого дня Бернадетта хочет встать с постели. Но не может. Ноги ее не слушаются. После нескольких попыток она в изнеможении валится на подушку. Дыхание ее останавливается. Приступ астмы такой силы, какого не бывало уже несколько лет. Поднимается жар. Доктор Дозу вынужден известить комитет празднества, что об участии Бернадетты в шествии нечего и думать. Начинается колокольный звон во всех церквах. Стотысячная толпа заполняет улицы и переулки города и выплескивается в долину Гава. Народ жаждет устроить невиданное чествование маленькой Субиру, дочери народа. До слуха Бернадетты доносится необычайный шум. Но она не обращает на него внимания. Все ее силы отданы попыткам глотнуть хоть немного воздуха. Ровно в полдень праздник кончается. Ровно в полдень Бернадетта вновь начинает свободно дышать. Приступ астмы длился ровно столько, сколько было необходимо, чтобы, согласно пророчеству Дамы, избежать поземному счастливого дня.

Монсеньор Форкад, епископ Неверский, задает Бернадетте Субиру несколько малозначащих вопросов, та на них отвечает, а под конец говорит, что ей не просто нужно, а очень хочется удалиться от мирской жизни и постричься в монахини в обители Неверских сестер, которых она почитает с детства. Высокий гость благосклонно кивает в знак одобрения и объясняет, что рад и готов помочь ей осуществить принятое решение. Он удивительно быстро выполняет свое обещание, и вскоре Бернадетта получает приглашение. Двум лурдским монахиням поручено сопровождать ее в Невер.

Супруги Субиру уже почти год владеют небольшой мельницей в верхнем течении Лапака. Дела у них идут неплохо. Да и то сказать: надо уж очень постараться, чтобы довести до разорения весело тарахтящую мельничку теперь, когда Лурд наводнен приезжими. Каждые полгода новый отель распахивает свои двери. Рестораны процветают. Толстый булочник Мезонгрос приобрел множество конкурентов. И если теперь Франсуа Субиру приходит к булочнику, его встречают совсем иначе, чем в пятьдесят восьмом году. Толстяк услужливо проводит гостя в парадную комнату за лавкой и угощает рюмочкой выдержанного коньяка «наполеон». Да и почтмейстер Казенав, ныне еще и хозяин отеля, уже не кормилец для Франсуа, а его приятель и лучший клиент. Теперь Субиру лишь изредка называет его «господин капитан». А в заведении папаши Бабу, где мельник время от времени появляется, представители вооруженных сил не отважились бы теперь на грязные намеки по его адресу. Бригадир д’Англа, жандарм Белаш и полицейский Калле почтительно вскакивают при виде отца Бернадетты и, здороваясь с ним, вытягиваются в струнку. Субиру возвысился над всеми своими соседями по улице Пти-Фоссе. Кашо опустел. Дядюшка Сажу больше его не сдает. Но сегодня, в дождливый летний день, старые соседи толпятся перед обветшалым зданием бывшей тюрьмы. Бернадетта уезжает, чтобы стать послушницей в монастыре. И все ее прежние друзья и враги, приверженцы и противники, все поверившие в нее позже, хотят попрощаться с ней. Удачная мысль устроить прощальную встречу в кашо пришла в голову портнихе Антуанетте Пере. День нынче будний. Только что прибыла новая партия больных. У всех работы по горло, да и до мельнички на Лапака путь неблизкий. Последние недели Бернадетта жила там с родными. Они и уговорили ее пойти навстречу пожеланиям Сажу и других давних соседей и ненадолго появиться в кашо.

Комната с толстенными сырыми стенами и зарешеченными окошками неравной величины пуста. Обезлюдевший кашо похож на дом скорби, из которого только что вынесли покойника. Семейство Субиру торжественно выстроилось в ряд. Возле Франсуа и Луизы – оба мальчика, Жан Мари и Жюстен, уже подростки. Одежда тринадцатилетнего Жана Мари и двенадцатилетнего Жюстена припорошена мукой: оба они помогают отцу на мельнице. Бернадетте приходится вынести странную процедуру прощания. Люди один за другим подходят к ней, пожимают ей руку и пытаются ее поцеловать, некоторые обнимают ее, и у многих на глаза наворачиваются слезы. Соседка Бугугорт пришла с сыном, которому теперь уже минуло восемь лет; он совершенно здоров, только ножки кривоваты.

– Взгляни еще раз на этого ангела, малыш, – всхлипывает мадам Бугугорт. – Всю жизнь будешь помнить этот час, даже если доживешь до ста лет…

Сын Бугугортов бросает на Бернадетту испуганно-любопытный взгляд, поспешно кланяется и ныряет в толпу. Длинной вереницей тянутся провожающие перед Бернадеттой с застывшей на лице приветливой улыбкой: «Прощайте, месье Бурьет, прощайте тетушка Пигюно, прощайте, мадам Раваль, прощайте, месье Барренг…» Антуанетта содрогается от горьких рыданий:

– Не забудь, что я первая поверила в тебя!

И мадам Милле прижимает Бернадетту к своей пышной груди.

– Помолись за меня, несчастную и покинутую.

Тетя Бернарда, оракул семейства, успевает дать несколько толковых советов насчет поведения в монастыре. А тихая тетя Люсиль всовывает Бернадетте в руку золотой крестик и шепчет:

– Как я тебе завидую, как я тебе завидую, моя маленькая…

В довершение всего появляется еще и мэр Лакаде с коробкой засахаренных фруктов.

– Немного сладенького на дорожку для благословенной дочери Лурда!

Бернадетта удивлена, что среди пришедших проститься нет Антуана Николо.

Наконец и эта церемония кончается, и семью Субиру оставляют в покое. Родные провожают Бернадетту до больницы, где ее уже ждет коляска, которая должна доставить ее и двух монахинь в Тарб. Здесь прощание не затягивается. Франсуа Субиру, в душе которого отцовская гордость борется с какой-то смутной тревогой, как всегда в поворотные моменты жизни, держится с чопорным и суровым достоинством. И хотя уголки губ у него предательски вздрагивают, он считает своим долгом сказать отъезжающей дочери несколько напутственных слов:

– Держись молодцом, дитя мое, не посрами своих родителей и там, в монастыре.

Луиза Субиру, у которой в последние годы выпали все передние зубы, выглядит очень постаревшей и удрученной. Она старается скрыть свои чувства, бессмысленно суетясь, как делают все матери, надолго расстающиеся с детьми. Зачем-то опять перекладывает вещи в тощем баульчике Бернадетты и вынимает из него шелковый платок – свой прощальный подарок. На Бернадетте новое черное платье городского покроя.

– Повяжи этим платком голову, любовь моя, – просит ее мать. – Пусть увидят, как хороша моя доченька…

И дочь послушно выполняет эту просьбу. Вдруг лицо матери покрывается мертвенной бледностью.

– Мы с тобой больше никогда не увидимся, Бернадетта…

– Ну что ты, мама, – пытается рассмеяться Бернадетта. – Почему это мы не увидимся?

– Ты будешь так далеко, так далеко от меня! – наконец разражается горючими слезами Луиза.

Бернадетта силится придать своему голосу беззаботность:

– Мамочка, но меня можно навещать, и по железной дороге вы быстро доедете до Невера. Ведь отец теперь зарабатывает достаточно, чтобы вы все могли отправиться в это приятное путешествие…

Лишь когда коляска уже с грохотом катится по дороге и родные скрываются из виду, Бернадетту пронзает резкая боль. Но боль эта не столько от разлуки с близкими, сколько от непонятной и внезапной жалости к родителям и братьям. И жалость эта безутешна. Спутницы ее замечают, что Бернадетта, закрыв глаза, в напряженной позе забилась в угол коляски. Они обмениваются понимающим взглядом. Обе еще раньше сговорились доставить девушке последнюю радость. Пусть она попрощается со своим любимым Гротом и еще раз вознесет там молитву своей незримой покровительнице. Кучер, заранее извещенный об этом, останавливает лошадей на новой эспланаде в трех минутах ходьбы от грота Массабьель. Но как несказанно удивлены добрые монахини, увидев, что Бернадетта вовсе не бросается в страстном порыве на колени, как бывало, а просто осеняет себя крестным знамением. Она стоит у Грота, как любой добропорядочный человек стоит у могилы. Что для десятков тысяч – чудотворное место небесной благодати, то для Бернадетты – место упокоения ее любви. Другим суждено пользоваться тем, что она утратила. Она больше не увидит живую Даму. Вместо нее в Гроте стоит заурядная статуя Мадонны работы скульптора Фабиша, копия миллионов пустых копий, которые так же мало походят на живую и любимую Даму, как надгробный памятник на лежащего под ним. Ей и без того было неимоверно тяжко глядеть в покинутый Грот после того последнего прощания. И все же эта покинутость, эта темная пустота оставалась фоном былого присутствия и возможного возвращения. А теперь там стоит чуждая ей фигура из каррарского мрамора с выкрашенным голубой краской поясом, некогда вылепленная мастером из гипса, – стоит всегда, и в любую минуту ее может увидеть каждый. Она вытесняет реальную и живую из памяти той, кто ее действительно видел. С тяжелым сердцем Бернадетта отворачивается и уходит. Но изумленные монахини склонны считать это странное поведение свидетельством отсутствия у Бернадетты подлинного благочестия.

При выезде из города коляске еще раз приходится остановиться. Откуда-то появляется мельник Антуан Николо; он бежит рядом с коляской, держа в руках букет белых роз, который смущенно протягивает Бернадетте.

– Эти розы – будущей Христовой невесте и любимому чаду Царицы Роз, – торжественно возглашает он, радуясь, что не запнулся на этой с трудом заученной фразе.

– О, месье Антуан, эти розы слишком хороши, будет жаль, если они завянут за долгую дорогу! – испуганно лепечет Бернадетта, а одна из монахинь тем временем спокойно принимает из рук Антуана букет.

– Я не хотел сегодня идти к кашо вместе со всеми, мадемуазель Бернадетта, – с трудом выдавливает Антуан. – Но я хочу вам кое-что сказать…

– Что же вы хотите мне сказать, месье Антуан?

– Что я хочу сказать… Это так трудно…

Долгое молчание. Спутницы Бернадетты сидят в коляске, бдительно выпрямив спины. Бернадетта пристально вглядывается в лицо Антуана. А он в полном отчаянии теребит свои черные усы, на лбу крупными каплями выступает пот.

– Я хочу сказать, – наконец выпаливает он, – что моя матушка уже очень стара. А мы с ней так привыкли друг к другу и так славно ладим между собой. Да и мне скоро уж тридцать четыре. Вот я и решил вовсе не жениться, мадемуазель Бернадетта. Ведь мать и невестка обычно ладят плохо, правда? Лучше уж я останусь бобылем, вот что я хотел вам сказать… И желаю вам счастливого пути, Бернадетта…

Она вынимает из букета одну розу и протягивает ему:

– Прощайте, месье Антуан…

Глава тридцать девятая

Наставница послушниц

Мать Жозефина Энбер, настоятельница монастыря Святой Жильдарды, спускается по лестнице в приемную, где Бернадетта ждет ее уже битый час. По лицу почтенной монахини не заметно, что наверху, в своей келье, она только что усердно молилась, чтобы унять в душе тревогу, вызванную прибытием в монастырь знаменитой чудотворицы из Лурда, которая должна стать послушницей в их обители. Словно не ведая, кто ее ожидает в приемной, мать Энбер бегло оглядывает посетительницу, вставшую при ее появлении.

– Значит, это вас привезли к нам из Лурда? Вы собираетесь стать послушницей в нашей обители? – строго спрашивает она, и сразу оробевшая Бернадетта догадывается, что ей опять собираются учинить допрос. Голос ее звучит едва слышно:

– Да, мадам настоятельница.

– А как вас зовут?

«О боже, она ведь наверняка знает, как меня зовут! Просто поступает как все. Но нельзя подавать виду».

– Меня зовут Бернадетта Субиру, мадам настоятельница.

– Сколько вам лет?

– Уже минуло двадцать, мадам настоятельница.

– Что вы умеете делать?

– О, совсем немногое, мадам настоятельница, – говорит Бернадетта.

В который раз ответ ее настолько правдив, что кажется дерзким. Настоятельница слегка поднимает взгляд, стараясь прочесть что-то на непроницаемо спокойном лице Бернадетты.

– Ну так как же, дитя мое? – говорит она. – Как же нам с вами поступить?

Бернадетта полагает, что отвечать на этот вопрос не ее дело. Поэтому молчит. И почтенная настоятельница, выдержав паузу, вынуждена продолжить беседу:

– Однако каким делом вы собирались заняться в миру?

– О, мадам настоятельница, я думала, что, может быть, справлюсь с работой служанки…

В этом ответе настоятельнице опять мерещится какой-то намек, недоступный ее пониманию. Что же такое эта девица? Пятидесятилетняя монахиня поджимает губы, так что складки у рта прорисовываются еще резче. И в следующем вопросе звучит уже некоторая язвительность:

– Кто же рекомендовал вас в нашу обитель?

– Думаю, его милость господин епископ Неверский…

– Вот как, монсеньор Форкад! – слегка насмешливо восклицает настоятельница, обращаясь уже к долговязой и тощей монахине, в этот момент появившейся в дверях. – Вы слышали? Монсеньор Форкад, этот дорогой нам всем святой человек! Эта детская душа вечно дает рекомендации кому попало… Это новая кандидатка в послушницы, приехала из Лурда. Как вы сказали вас зовут, дочь моя?

– Бернадетта Субиру, мадам настоятельница.

– А это наша высокочтимая мать наставница послушниц, которой вам надлежит повиноваться.

– Мы уже знакомы, – говорит мать Тереза Возу, не выдавая своего удивления. Некогда миловидное лицо бывшей учительницы, этой, по выражению аббата Помьяна, Христовой воительницы, за последний год обвисло, тонкие губы, растягиваясь в улыбке, некрасиво обнажают десны. В маленьких, глубоко посаженных глазках нет мира и покоя самоотречения, в них сверкает какая-то странная горечь. Бернадетта смотрит на Возу так, как часто смотрела на нее раньше, одиноко стоя перед ней в пустоте пространства, где ее подвергали экзамену. Мать Энбер спрашивает уже наставницу:

– Недавно послушница Анжелин по собственному желанию вернулась в мир; кто теперь выполняет ее работу?

– Поскольку послушница Анжелин лишь вчера покинула нашу обитель, – отвечает мать Возу, – работа помощницы на кухне еще никому не поручена, мадам настоятельница.

– Тем лучше. Значит, новенькая уже с завтрашнего дня могла бы взять на себя это послушание… – И, обращаясь к Бернадетте, добавляет со снисходительной мягкостью в голосе: – При условии, дитя мое, что к завтрашнему дню вы успеете отдохнуть с дороги и что состояние вашего здоровья позволяет выполнять эту работу. Речь идет в основном о мытье посуды, чистке овощей и картофеля, мытье пола и подметании коридоров и лестниц – короче говоря, о всей черной работе, какую у нас тут приходится делать. Заметьте: я вам не приказываю, а только предлагаю. Ежели вы чувствуете, что не в состоянии принять мое предложение по причинам физического или душевного свойства, скажите об этом тотчас, пожалуйста.

– О нет, мадам настоятельница! – перебивает ее Бернадетта. – Эта работа мне по душе, я даже очень рада, что мне поручат работу на кухне…

Она и не подозревает, что своим ответом блестяще выдержала «экзамен на унижение». И этот устроенный настоятельницей экзамен – такое же досадное недоразумение, как и многие другие, случающиеся при общении Бернадетты с окружающими. Она не генеральская дочь, как мать наставница, и не дочь землевладельца, как мать Энбер. Мытье посуды и полов, подметание лестниц – повседневный труд ее матери, в ее глазах он не унизителен и оскорбителен, а просто знаком с детства и естествен: работа как работа. Монахини ожидали увидеть тщеславную мирянку, опьяненную своей славой. После всех торжеств вокруг Массабьеля такое предположение напрашивалось само собой. А Бернадетта искренне рада, что на нее хотят возложить самую черную работу. Она счастливо улыбается, и настоятельница удовлетворенно кивает:

– Ну хорошо. А теперь следуйте за матерью наставницей, которая проводит вас в трапезную, где вы сможете поужинать за столом наших лурдских сестер…

– Разрешите, мадам настоятельница, обсудить еще один вопрос, – подает голос Мария Тереза Возу. – Новенькая носит имя, которое вызвало в миру много шума, то и дело мелькает в газетах и даже превозносится в Пастырских посланиях одного епископа. Для нас же здесь, в стенах монастыря, громкие имена имеют мало смысла, даже если они приобретены ценой больших усилий. Мы отрешаемся от всего, что мы сами значим для мира и что мир значит для нас. Кроме того, имя Бернадетта звучит по-детски ласкательно…

– Совершенно с вами согласна! – подхватывает мать Жозефина. – Перед принятием послушания вам надлежит выбрать себе другое имя. И лучше всего сделать это сейчас… Может быть, вы уже подумали о том, какое имя выбрать, дитя мое?

Нет, Бернадетта не подумала.

– А как зовут вашу крестную мать?

– Моя крестная – тетушка Бернарда Кастеро, мадам настоятельница.

– Тогда вам наверняка понравится, если вас нарекут Мария Бернарда, – решает настоятельница.

И Бернадетта легко и радостно приносит первую жертву – свое мирское имя, которым ее всегда звали и которое она любит.

На следующий день ко времени обеда в трапезной собралось около сорока женщин, в том числе девять уже облачившихся в послушническое платье, за столом которых Бернадетта занимает место в дальнем конце. Чтица, стоящая за кафедрой, только успевает открыть ту страницу Библии, которая на сегодняшний день выбрана для чтения вслух, как вдруг по знаку матери Жозефины Энбер берет слово мать наставница:

– Дорогие сестры, вы знаете, что со вчерашнего дня в нашей обители появилась новенькая. Ее зовут Бернадетта Субиру, и родом она из Лурда. В ближайшие дни она примет послушание, и ее нарекут Мария Бернарда. Кое-кто из вас наверняка наслышан о таинственных явлениях и мистических событиях, которые выпали на долю мадемуазель Субиру и целительное действие которых вызвало такую сенсацию. Им посвящено также Пастырское послание епископа Тарбского… Подойдите сюда, дочь моя, и расскажите нам просто и коротко о тех днях…

Бернадетта стоит за кафедрой и обводит растерянным взглядом лица молодых и старых женщин; на этих лицах написано странное безразличие ко всему, бесстрастное спокойствие и явная усталость после тяжелой работы с раннего утра. Некоторые взирают на новенькую с детским любопытством, другие – потухшими глазами, три-четыре пары глаз излучают тепло и приязнь. Бернадетта, столько раз уже рассказывавшая свою историю, совсем теряется, впервые столкнувшись с таким сдержанно-холодным приемом. Запинаясь на каждом слове, как семилетний ребенок, она с трудом выдавливает несколько корявых фраз.

– Однажды зимой… родители послали нас – мою сестру Марию и меня – набрать хворосту, и с нами была еще одна девочка, ее звали Жанна Абади. Мария и Жанна оставили меня одну на острове Шале, что у мельничного ручья, напротив Грота. И вдруг в нише скалы наверху появилась очень красивая Дама. И одежда на ней тоже была очень красивая. Позже я рассказала о ней Марии и Жанне, а потом матери. Но мама запретила мне туда ходить. А я все-таки пошла. И каждый раз видела Даму. И на третий раз она заговорила со мной и попросила, чтобы я приходила к Гроту каждый день пятнадцать дней кряду. И я приходила туда пятнадцать дней кряду, и Дамы не было только два раза, один раз в понедельник, другой – в пятницу. В третий четверг она велела мне омыть лицо и руки и напиться из источника. Но никакого источника не было, и только на второй день он потек из маленькой ямки, которую я вырыла руками в правом углу грота. После тех пятнадцати дней Дама являлась мне еще три раза. В последний раз она исчезла, и я ее больше не видела…

Вот и все ее сухое повествование, кое-как скрепленное союзами «и». Рассказ Бернадетты падает в пустоту. Все лица словно окаменели.

– Благодарим вас, дитя мое, – вновь берет слово наставница. – Надеюсь, что и дорогие мои сестры, и послушницы, и вы, Мария Бернарда, правильно поймете меня, если я выскажу убеждение, что с этого часа в наших стенах не будут вестись бесконечные разговоры об услышанном. Мы не станем вас к этому побуждать, да вы и сами не пожелаете к этому возвращаться… Вот и все. А теперь давайте побыстрее покончим с трапезой.

Когда Бернадетта возвращается на свое место, соседка по столу разочарованно шепчет:

– Это и вправду все, мадемуазель? Больше ничего не было?

Бернадетта кивает:

– Да, мадемуазель, это все. И больше ничего не было.

Накануне принятия послушания, двадцать восьмого июля, после молебна в монастырской церкви Бернадетту приглашают к Марии Терезе. Наставница принимает ее в своей келье, еще более строгой и неуютной, чем кельи других монахинь. На стенах нет ничего, кроме железного распятия, висящего над ложем из голых досок, на котором наставница спит по особому разрешению настоятельницы.

– Выслушайте меня, дочь моя, – начинает Возу. – Завтра вы вступаете на трудный путь. Это путь, который благодаря отречению от суеты сует ведет к вечному блаженству. Правда, послушничество – всего лишь начальный отрезок этого пути, но для некоторых этот отрезок самый трудный. Давая монашеский обет, мы обретаем более надежную опору, чтобы противостоять многим искушениям. Я пригласила вас потому, что хочу выяснить кое-что с глазу на глаз. Прежде всего, я не знаю, имеете ли вы ясное представление о моих обязанностях – обязанностях наставницы послушниц.

Бернадетта, не отвечая, спокойно глядит в глаза монахини.

– Нашей настоятельницей мне поручено, – продолжает Мария Тереза, – укрепить вашу душу, Мария Бернарда: само собой, не иначе, чем делает это родная мать, которая растит своих детей, закаляя их тела и души против всех опасностей, поджидающих их в жизни. Так что те требования, которые будут предъявлены к вам в ближайшее время, имеют одну-единственную святую цель: закалить вашу душу и отделить в ней зерна от плевел. Вы меня поняли?

– О да, мать наставница, мне кажется, поняла…

– Итак, мой долг – впредь быть вашей духовной наставницей. Именно по этой причине я вновь возвращаюсь к явлениям в Гроте, хотя знаю, что вы не любите говорить на эту тему. Признаюсь откровенно, я долгое время не верила вам и считала все эти ваши видения чистой выдумкой. Но за истекшее время многие высокие духовные особы благодаря имевшим место чудесным исцелениям решили дело в вашу пользу. Я подчиняюсь этому решению. Ничего другого мне не остается. Ибо кто я такая? Поэтому теперь я верю, Мария Бернарда, что в дни чудесных явлений вы были избранницей Неба и что на вас низошла неисповедимая милость Божья. Мне кажется, однако, что вы меня не слушаете. Вы что, не успеваете следить за моей мыслью?

– О нет, мать наставница, я успеваю.

– Вы должны прочувствовать, дочь моя, насколько ваше вступление в послушничество усложняет мои обязанности. Обычно наши послушницы – это юные создания, в которых мы стараемся вдохнуть дух истинной и ревностной веры. В какой степени эти юные души окажутся подготовлены к будущей жизни, зависит от их собственных сил. Но вы, Мария Бернарда, – особый случай. Раз вы избранница Неба, то возрастает и моя ответственность не только перед вами, но и перед Небом. Четырнадцатилетней девочкой вы восприняли немыслимую благодать, как играющий ребенок воспринимает солнечный свет. В том и состоит тайна Небесной благодати, что она ниспосылается за заслуги Спасителя, а не за наши собственные добродетели. Понимаете ли вы это, дочь моя? Если вы устали, можете присесть на это ложе.

– О нет, я не устала…

– Для вас начинается новая жизнь, – глубоко вздохнув, говорит наставница. – Ваш долг – хотя бы теперь в какой-то мере собственными заслугами оправдать ниспосланную вам некогда благодать, если это вообще в пределах человеческих возможностей. Ведь именно по этой причине вы, конечно, и стремились принять постриг. Наша бессмертная душа продолжает жить на Небе, и что она приобрела на земле, то у нее и пребудет, а чего не приобрела, того уж не обретет. Вас, как свою избранницу, и на Небе примут не так, как нас, простых смертных. Но какой был бы стыд и позор, если бы на Небесах вдруг появилась прежняя Бернадетта, какую я, ее учительница, имела возможность наблюдать долгие годы: ленивая, рассеянная, безразличная ко всему девочка, не проявлявшая ни малейшего интереса к догматам веры, кое-как научившаяся читать и писать и вообще жившая бесцельно, как какой-нибудь мотылек. К тому же легкомысленная и, несмотря на показную скромность, полная скрытого коварства и надменной строптивости. Девочка, у которой всегда были наготове самоуверенные, а иногда и дерзкие ответы. Прежняя Бернадетта, больше всего стремившаяся увидеть весь мир поверженным к ее стопам. Вот какое мнение сложилось у меня о вас, Мария Бернарда, какое-то время назад. Но спустя столько лет вы имеете полное право сказать: мать Возу, вы ошиблись во мне. Я не такая, какой вы меня описываете. У меня нет этих недостатков…

– У меня очень много недостатков, – быстро вставляет Бернадетта.

Но монахиня не дает себя сбить:

– Обследовал ли вас наш монастырский врач, доктор Сен-Сир?

– Да, вчера, когда он был здесь.

– И что же он вам сказал, дитя мое?

– Он сказал, что я вполне здорова.

– Именно так и сказал?

– Да! Вот только астма… Но она у меня давно…

Наставница криво улыбается, обнажая десны:

– Вот я и ловлю вас на первой лжи, Мария Бернарда. Доктор Сен-Сир прямо сказал вам, что ваши легкие не совсем в порядке.

– Но это ничего! – смеется Бернарда. – Я себя очень хорошо чувствую.

– Меня радует эта ваша святая ложь, дочь моя. Она доказывает, что вы, вероятно, догадываетесь: сами наши болезни и страдания могут стать орудиями сверхъестественных сил. И мы должны превратить в эти орудия наши болезни и земные страдания, берущие начало в грехопадении человека. Понимаете?

– Нет, матушка, этого я, кажется, не поняла…

– Когда-нибудь поймете, Мария Бернарда… Но сейчас я должна вас предупредить, что вы не только вправе, но просто обязаны отказываться от любой работы, если она вам не по силам.

– О, работа на кухне мне очень нравится, мать наставница. Я привыкла к такому труду…

Мария Тереза выпрямляется.

– Но самое главное, Мария Бернарда, – говорит она, понизив голос, – чтобы вы поняли смысл повиновения, нашего третьего обета. Оно не имеет ничего общего с повиновением в мирской жизни, даже с воинской дисциплиной, с которой я, дочь солдата, хорошо знакома. У нас повиновение – не слепое, не вынужденное и мертвое, а добровольное, осознанное и живое. Мы всегда сознаем, что, следуя третьему обету, мы трудимся ради главной цели, ради приготовления и очищения нашего «я» для вечности. Вы и я, дорогая моя дочь, отныне неразрывно связаны и вместе будем трудиться ради этой цели. Настоятельно прошу вас: не подумайте, что я просто своенравная учительница и хочу вас помучить своей строгостью. Главное – полная добровольность. Без добровольной самоотдачи любая жертва становится бесплодной, досадной и излишней. Монастырь – не тюрьма. Здесь нет принуждения. И пока не дали монашеский обет, вы можете в любую минуту покинуть нашу обитель. Вашей предшественнице, послушнице Анжелин, никто не чинил ни малейших препятствий. Дверь для нее была открыта. У нас здесь не обитель страданий и скорби, а место душевной радости, которая неизмеримо выше всех мирских удовольствий. Но что бы вы ни делали, всегда помните, какую небесную благодать вы должны оправдать своей жертвой! Вот и все, Мария Бернарда. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, мать наставница!

Бернадетта уже берется за ручку двери, когда мать Возу напутствует ее еще одним советом:

– Поскорее научитесь мгновенно засыпать. Крепкий сон – великое искусство святых обителей.

При этих словах наставница бросает взгляд на свое жесткое ложе, покрытое грубым шерстяным одеялом. А Бернадетта, сама не зная почему, вдруг вспоминает залитый молочно-белым светом луны прекрасный спелый персик, лежавший нетронутым на тарелочке в изголовье Возу.

Глава сороковая

Мой час еще не пробил

Крепкий сон бежит от Бернадетты, ей не дается великое искусство святых обителей. Ночь за ночью лежит она без сна на своем соломенном тюфяке. Но не жесткость ложа гонит от нее сон: кровать, которую она делила с Марией в кашо, была куда хуже. И не тяжелая работа от зари до зари, прерываемая лишь общими молитвами, медитацией и испытанием совести, что требует напряжения всех сил и нервов. Сну мешает огонек жизни в душе Бернадетты, который слабо мерцает, но никак не хочет погаснуть. Мать Мария Тереза словно огромным молотом кует из своих подопечных гладкие и одинаковые болванки. Правда, цель у нее очень высокая: закалить их души и привести их к вечной жизни очищенными от земной скверны. В действительности же, несмотря на отличнейшую программу генеральской дочери, эти юные существа спустя некоторое время становятся очень похожими на взвод хорошо вымуштрованных солдат. Если этот взвод когда-нибудь окажется в таком месте, где царят истина, радость и вечная жизнь, то солдат, наверное, придется сперва отучать от привычки ходить строем и строем же испытывать одинаковые чувства. Воспитание рода человеческого – одна и та же непрекращающаяся мука. Неограниченная свобода порождает бессмысленный хаос джунглей. А мундир – безжизненную пустыню. Вероятно, Гиацинт де Лафит был не так уж не прав, сказав однажды в кафе «Французское», что мир создан лишь для немногих избранных, чем вызвал возмущение Эстрада. Мол, только они одни способны избежать и джунглей, и пустыни. Как ни готова Бернарда идти навстречу требованиям наставницы, той не удается так же быстро и легко выковать из нее гладкую и похожую на всех остальных болванку.

«Мария Бернарда, вы тащитесь, словно гуляете на лоне природы. Но сейчас время работать, а не отдыхать». – «Мария Бернарда, когда вы наконец научитесь управляться с собственными глазами? Глаза полагается не пялить, а скромно опускать долу». – «Не глядите на меня, разинув рот, я вам не рыночный зазывала». – «Мария Бернарда, вы опять чрезвычайно рассеянны. Разве вы еще не поняли, что это блуждание мыслей весьма порочно? Мы здесь не для того, чтобы мечтать и фантазировать, а для того, чтобы сосредоточиться на одной цели». – «Мария Бернарда, что за грубые плебейские интонации! Сквозь вашу правильную речь то и дело прорывается диалект! И потом, зачем говорить так громко? Что бы вы делали, окажись вокруг вас монахини созерцательного склада, к примеру картезианки, дающие обет молчания. Нам положено отвечать на вопросы тихим голосом. К сожалению, вы отстаете от других послушниц, Мария Бернарда…»

Это правда, Бернарда действительно отстает от других послушниц. Те уже научились мелкими шажками семенить по коридорам монастыря. Они не глядят на мир широко открытыми удивленными глазами, как Бернадетта, а скромно потупляют взор перед матерью Возу. И мысли их не блуждают где-то далеко, и отвечают они на вопросы тихим голосом. За считаные недели они обретают тот затравленный и отрешенный от мира облик, которого требует от них мать Тереза Возу, как в казарме требуют военной выправки. Все легко подчиняются требованиям и даже сами не замечают произошедших изменений. Лишь избраннице Неба трудно погрузиться в эти условности праведной жизни.

Ночами Бернадетта всегда лежит без сна. И впервые ропщет на Даму. Не то чтобы она посмела желать нового появления Дамы. Но почему она не является ей хотя бы во сне? Ведь чего только не видит Бернадетта во сне, ее сны полны воспоминаний о давно ушедших людях и исчезнувших вещах. И лишь самое важное в ее жизни, ее единственную вечную любовь ей не дано увидеть во сне. Если бы Дама явилась ей во сне и сказала: уходите отсюда! Вернитесь в Бартрес и пасите скот у мадам Лагес! – она бы тотчас послушалась, хоть возраст уже не тот. Но Дама нарочно и намеренно избегает появляться в ее снах, и Бернадетта чувствует себя брошенной за ненадобностью, как бросают проржавевший инструмент. И еще одна боль мучает ночами душу послушницы. Она состраждет своей матушке. Это та же самая острая жалость, какую она ощутила при прощании. Дочь потому и страдает, что ее мать – женщина весьма сурового нрава, лишь очень редко проявляющая нежность к детям. Между ними осталось так много недосказанного и недовыявленного. Бернадетта без конца вспоминает и нищенскую трущобу в кашо, и дни, когда мать ходила стирать белье в чужие дома, и жидкую похлебку в кастрюле, и отца, храпящего в постели средь бела дня. Правда, теперь матушке живется намного лучше, и все же Бернадетта не может избавиться от смутного чувства вины из-за того, что она тут занимается своей душой, вместо того чтобы помогать матери. Часто побудка в полпятого утра застает ее в слезах.

Все быстро встают и цепочкой тянутся в монастырскую церковь на утреннюю общую молитву. После нее мать Энбер или одна из пожилых монахинь кратко рассказывает о каком-нибудь эпизоде из жизни Иисуса, об уставе их монашеского ордена, о монашеском обете или о стремлении к совершенству. И вот уже священник, служащий мессу, подходит к алтарю. После этого все причащаются. Затем хором поют молитву в честь Пресвятой Девы. Бернадетта всей душой любит эту молитву. Потом следует завтрак, и начинается трудовой день. Бернадетта с радостью выполняет работу, так похожую на ту, что делала ее мать. Она ходит по воду. Чистит картошку и свеклу, моет салат. Картофель, салат и свекла так реальны. От них веет влажным ароматом земли. Так пахла земля в Бартресе, если зарыться лицом в траву. После обеда опять молитвенное пение хором. Потом мать Возу собирает послушниц для серьезной беседы, которую проводит либо в присутствии всех, либо – гораздо чаще – индивидуально, с каждой из новеньких отдельно. Эти собеседования затрагивают те проблемы нравственного образа жизни, на которые не распространяется тайна исповеди.

– Дорогая моя Мария Бернарда, очищение души, к которому мы обязаны стремиться, затрагивает, как вам известно, и наши достоинства, и наши пороки. О каком из ваших пороков мы беседовали в последний раз? Помогите мне вспомнить.

– Мы говорили о том, что я считаю себя особенной, отличной от других…

– И что дает вам право все еще считать себя особенной, отличной от других, дочь моя?

Бернадетта, понурившись, как некогда в школе, отвечает:

– Я все еще считаю себя выше других, потому что мне явилась Дама.

– После решения, принятого епископом Тарбским, вы можете спокойно называть ее не Дамой, а Пресвятой Девой, дорогое мое дитя. И как же вы боретесь со своей гордыней? Осознали ли вы никчемность восторженных оваций, некогда предназначавшихся вам?

Бернадетта поднимает мгновенно сверкнувший взгляд:

– Я никогда не придавала им значения, мать наставница.

– Это неправильное возражение, Мария Бернарда, – говорит наставница, нарочито мягким тоном подчеркивая бесконечность своего терпения. – Мы ведь уже не раз беседовали о дерзком характере таких возражений. Я была бы рада услышать другой ответ.

Бернадетта вновь опускает голову.

– Я осознала ничтожность оваций, мать наставница, – говорит она.

– И какую же епитимью наложили вы на себя, дабы сломить собственную гордыню?

Бернадетта, немного подумав, шепчет:

– Вот уже несколько дней я стараюсь держаться подальше от послушницы Натали.

– Гм, гм, это очень похвально, дорогая дочь моя, – кивает мать Тереза. – Вам следует еще больше ограничить общение с послушницей Натали, которую я очень ценю. Я боюсь, вас привлекает в этой послушнице ее мирское очарование, ведь девушка она миловидная и веселого нрава. Это простительно, дорогое мое дитя, и я вас ни в чем не упрекаю. Кроме того, послушница Натали – натура податливая, и это льстит вашему собственному властолюбию и строптивости. Скажите сами, Мария Бернарда, не проявляли ли вы всегда строптивости по отношению к другим людям?

– Конечно, мать наставница, я проявляла строптивость по отношению к другим людям.

– Тогда, наверное, стоило бы выбрать для общения послушницу с более жестким и волевым характером. Что вы сами об этом думаете, дитя мое? Разве не стоило бы?

– О да, мать наставница, конечно стоило бы…

– А теперь поговорим о ваших добродетелях, – меняет тему наставница. – Какую из них вы намерены развивать?

Бернадетта заливается краской смущения, моргает и оживляется.

– Прошу прощения, мать наставница, но я почти уверена, что у меня есть какие-то способности к рисованию. Недавно я сделала набросок к портрету Натали, и он всем очень понравился…

Мария Тереза Возу всплескивает руками:

– Стоп, дитя мое, мы все еще не понимаем друг друга! Вы находитесь на ложном пути. Ваши способности к рисованию, которые я не собираюсь оспаривать, – это талант, а вовсе не добродетель. Талант – это врожденный задаток, которым мы пользуемся без особого труда. Добродетель не принадлежит к чисто природным задаткам, и развивать ее трудно, очень трудно. Добродетелью я называю, к примеру, силу духа, позволяющую безропотно переносить боль. Другая добродетель – аскетизм. Так что о рисовании мы больше говорить не будем. Или вы не согласны со мной?

– Я согласна, мать наставница, о рисовании мы больше говорить не будем.

– Наш монашеский орден – не академия искусств, – криво улыбнувшись, заявляет наставница. – Наша задача – ухаживать за больными и обучать детей. А с вами творится все то же самое, дорогая моя Мария Бернарда. Ваша душа так и рвется к чему-то необычному и блистательному… Было бы весьма отрадно, если бы в следующую пятницу вы могли назвать мне истинную добродетель, которую склонны в себе развивать…

Но самое тяжкое для Бернадетты даже не эти педагогические беседы. Самое тяжкое для нее – послеобеденный отдых между часом и двумя пополудни. В монастыре Святой Жильдарды есть большой красивый парк. Посреди этого парка расположена круглая площадка. Трава на ней порядком вытоптана: это место для игр юных кандидаток в монахини.

Генеральская дочь Мария Тереза безусловно права, придавая большое значение движению на свежем воздухе. В те времена такой взгляд был и новаторским, и уникальным. Она считает подвижные игры на воздухе эффективным противовесом молитве, умственным занятиям, физическому труду, медитации и постоянному испытанию совести. Однако и игры должны подчиняться воле и разуму, а не просто служить бездумному наслаждению души и тела. Послушницы обязаны целыми днями степенно ходить, молитвенно сложив ладони и опустив глаза долу, и говорить, смиренно понизив голос. А между часом и двумя – согласно оздоровительному принципу их начальницы – от них требуется выказывать радостное возбуждение. Когда подопечные матери Возу появляются на площадке, она всегда побуждает их активнее включиться в игру:

– А теперь, девушки, побегайте и повеселитесь вволю…

Это и есть сигнал к началу игры: девицы перебрасывают друг другу большой мяч или же отбивают деревянными лопаточками легкий воланчик из перьев, катают по траве ярко раскрашенные обручи или прыгают через веревочку, в общем предаются обычным детским радостям. Наставница хочет, чтобы послушницы в этот час отдыха вели себя как наивные дети – дети своего монашеского ордена, которым даже дозволяется совершать всякие шалости и проказы. Предел этим шалостям кладет удивительное чувство такта их воспитательницы, которая не допускает, чтобы небесного жениха оскорбили безудержные проявления темперамента его будущих невест.

Хотя Бернадетта никогда не была сорвиголовой, но в далекие годы детства она с удовольствием играла с Марией, Жанной Абади, Мадлен Илло и другими девочками в те игры, которые были доступны детям бедняков. Но теперь ей уже за двадцать. И превращаться на час в день, по требованию наставницы, в малое дитя для нее оскорбительно. Почему люди, обладающие властью, все время хотят, чтобы им лгали? Неужели это им так приятно? Послушницы в длинных черных одеждах скачут и носятся по траве, и веселость их частью естественна, частью наигранна. Бернадетте глядеть на это зрелище нестерпимо.

– Дорогая Мария Бернарда, – машет ей рукой наставница, – почему это вы так понурились? Ведь, вообще-то, вы ходите с гордо поднятой головой. Сейчас у вас время отдыха. Разве вам не хочется немного повеселиться?

И Бернадетта заставляет себя принять участие в общем веселье. Но ничего путного из этого не получается.

Пасмурный и холодный день поздней осени. Общая молитва только что кончилась, близится час отдыха. В это время обычно приходит почта для членов монастырской общины. Мария Тереза Возу приглашает Бернадетту к себе. Вид у нее торжественный и в то же время ласковый. Ее длинные костлявые пальцы даже гладят послушницу Марию Бернарду по волосам.

– Дорогое мое, милое дитя, сегодняшний день требует от вас принести тяжкую жертву. Я и сама знаю, что это такое. Все искренние старания уйти от мира не могут разорвать некоторых естественных уз. Я, к примеру, испытываю к своему отцу почтительнейшую любовь…

Огромные глаза Бернадетты готовы, кажется, выскочить из орбит.

– Мой отец… С ним что-то стряслось?

– Нет, с вашим отцом все в порядке… Дорогая моя Мария Бернарда, соберитесь с силами! Ваша матушка упокоилась с миром, без страданий, исповедалась и причастилась перед смертью. Она скончалась в День Непорочного Зачатия. Пусть это послужит вам утешением и таинственным подтверждением воли Небес!

– Моя матушка, – лепечет Бернадетта, – моя мамочка…

Ноги ее подламываются, так что строгой наставнице приходится прижать девушку к своей груди.

– Прилягте на мое ложе, дитя мое…

Бернадетта садится на доски, привалившись спиной к стене. Несколько минут обе молчат. Когда мертвенная бледность Бернадетты уступает место обычному для нее цвету лица, Возу нарушает молчание:

– Само собой разумеется, я освобождаю вас на ближайшие дни от всех обязанностей, которые вы не можете или не хотите выполнять. Если ваша печаль требует одиночества, вы можете пойти по своему выбору в церковь, в парк или куда-то еще. Со своей стороны я бы не советовала вам уединяться, дорогая дочь моя. – На серых щеках монахини появляются четко очерченные багровые пятна, признак очередного приступа воодушевления. – Мария Бернарда, сейчас вам представляется возможность превзойти самое себя. Ваша матушка умерла. Но ведь смерти нет. Вы увидитесь с ней. Спаситель своей смертью попрал смерть всех людей. Покажите, что вы верите в эту истину. Примите свою утрату как сознательную жертву Небесам. Дайте пример для подражания. Приходите в час отдыха на площадку для игр. Пусть ваша несокрушимая вера обратит ваши слезы в благородную веселость духа. Поймите меня правильно, это всего лишь совет, дорогое дитя мое… Вы пойдете на площадку для игр?

Помолчав немного, Бернадетта ответила:

– Да, мать-наставница, я пойду.

Когда послушницы попарно подошли к площадке, Мария Тереза дала им знак выслушать ее:

– Наша дорогая Мария Бернарда испытала горечь утраты: скончалась ее матушка. Это самое большое горе, какое может постичь любящее сердце дочери на этой земле. Мария Бернарда готова пожертвовать своим горем. Веселыми играми помогите вашей сестре. – И наставница вкладывает в руку Бернадетты деревянную лопаточку. – Давайте сыграем с вами партию в волан, дорогая! – восклицает она и несколько минут сама орудует лопаточкой, отбивая воланчик, чего никогда прежде не делала и впредь делать не будет.

Бернадетта подбрасывает волан, толкает яркие обручи, бегает наперегонки, прыгает через веревочку. Причем прыгает быстро и безостановочно, как заведенная, и наставница в конце концов не выдерживает:

– Стоп, Мария Бернарда, хватит! Вы слишком разгорячились…

Потом все собираются в кучку, разбиваются на пары и двигаются к дому. Ледяной ветер срывает с деревьев последние желтые листья. И послушницы думают про себя, что больше уже не будет этих игр на воздухе. Бернадетта и ее подружка Натали идут в последней паре.

Когда процессия входит в двери и втягивается в темный коридор, у Бернадетты внезапно подламываются ноги и она оседает на каменный пол. Все ее тело содрогается от приступа кашля. Натали опускается рядом с ней на колени и вдруг вопит что есть мочи:

– Помогите!.. Мария Бернарда… У нее кровь идет горлом…

Час ночи. По безлюдным, плохо освещенным переулкам Невера, борясь с ветром, пробирается одинокая фигура. Приземистый мужчина кутается в плащ и обеими руками придерживает на голове плоскую шляпу с широкими полями. Только по этой шляпе с фиолетовым шнуром можно узнать в нем прелата. Монсеньор Форкад, епископ Неверский, долго добирается до монастыря Святой Жильдарды, как ни старается убыстрить шаг. Он боится опоздать. Не зря разбудили его среди ночи. Предстоящая кончина чудотворицы из Лурда требует присутствия епископа. История учит, что перед кончиной избранницы Неба обычно происходят чудеса. Кроме того, необходимо, чтобы последние признания и наставления благословенной девы принял лично один из высших священнослужителей. А поскольку жизнь на земле сложна и душа человеческая – потемки, то представляется не столь уж невероятным, что дева эта на пороге смерти и вечного возмездия может и взять обратно некоторые свои высказывания, а то и опровергнуть кое-что из того, на чем основывалось решение епископской комиссии. В воротах монастыря епископа уже ожидает настоятельница мать Жозефина Энбер. Располневший старик-епископ тяжело дышит от быстрой ходьбы и вытирает вспотевший лоб:

– Ну, как чувствует себя ваша больная?

Настоятельница, обычно воплощенное спокойствие, на сей раз глубоко взволнована. Фонарь, который она держит в руке, бросает отблески на ее дряблое лицо с резко выступающими скулами:

– Доктор Сен-Сир потерял всякую надежду, ваше преосвященство, – отвечает она. – Какое тяжкое испытание, Пресвятая Богоматерь!

– И что же вы предприняли? – спрашивает епископ, нахмурив брови.

– Час назад Мария Бернарда должна была причаститься. Но сделать это не удалось, так как ее все время рвало. Потом ей принесли Святые Дары, монсеньор.

– А больная в сознании, мать Энбер?

– Она очень слаба, монсеньор, но в полном сознании.

Епископ, хорошо ориентирующийся в здании монастыря, входит в приемную для посетителей, настоятельница следует за ним. Он сбрасывает плащ и садится на стул, чтобы отдышаться.

– Как же могло такое случиться, боже мой? – спрашивает он. – Разве здесь не заботились как следует о ее здоровье?

Настоятельница возражает, скрестив на груди руки:

– Мы возложили на послушницу – с согласия вашей милости – работу на кухне. По совету доктора Сен-Сира ее уже в первую неделю освободили от всех тяжелых работ. Однако мы знаем, что трудиться на кухне доставляет этой послушнице большое удовлетворение…

Епископ бросает на настоятельницу сомневающийся взгляд.

– А не перестарались ли тут, перегрузив ее в духовном или душевном отношении? – допытывается монсеньор.

Мать Энбер сухо возражает:

– Я распорядилась, чтобы мать Возу взяла эту послушницу на свое попечение и проявила к ней максимум добросовестности и заботы.

– Как мне уже стало известно из различных источников, – говорит епископ, – час отдыха у ваших послушниц, по-видимому, проходит весьма своеобразно…

Настоятельница так поджимает губы, что рот превращается в щелку. Отвечая, она низко склоняет голову:

– Мнение нашей наставницы послушниц таково, что игры на свежем воздухе являются наилучшим противоядием против уныния, временами наступающего у юных созданий. Доктор Сен-Сир также настаивал, чтобы Марию Бернарду привлекали к участию в этих по-детски невинных играх…

Епископ Форкад испускает глубокий вздох:

– Я вне себя, дорогая моя, поистине вне себя! Летом вам вверяют Бернадетту Субиру, и не успевает год кончиться, как… На Бернадетту Субиру взирает весь мир. Представьте себе, к каким последствиям приведет эта внезапная смерть. Чего только не наговорят, чего не напишут, боже милостивый! И какие жуткие подозрения она вызовет! Монсеньор Лоранс, мой коллега в Тарбе, старец честнейшей души и достойный всяческого восхищения…

Монсеньор Форкад предпочитает не заканчивать эту фразу. Вместо этого он требует, чтобы его немедленно провели в комнату умирающей. Она лежит в довольно большом помещении, как бы больничной палате при монастыре, лежит неподвижно на высоко взбитых подушках. Лицо ее страшно осунулось после тяжелого кровотечения и рвоты, длившейся несколько часов. Глаза блестят и выражают характерную для нее величественную апатию. Но дыхание у нее такое учащенное и хриплое, что можно подумать, будто агония уже началась. Доктор Сен-Сир следит за пульсом. Монастырский священник Февр шепчет отходную молитву, ему вторят несколько коленопреклоненных монахинь. Наставница послушниц тоже здесь – стоит выпрямившись и застыв как статуя, с молитвенно сложенными ладонями. Лицо Марии Терезы странно зеленоватого цвета. Ее глубоко посаженные глаза устремлены на Бернадетту и выражают прямо-таки невыносимое напряжение. Монсеньор Форкад подходит к кровати и ласково кладет свою пухлую ладонь на руку больной.

– Вы сможете понять то, что я скажу, дочь моя? – спрашивает он.

Бернадетта кивает.

– Не хотите ли поверить мне, вашему епископу, какое-то желание?

Бернадетта тихонько качает головой.

– В силах ли вы говорить?

Бернадетта опять качает головой.

Форкад опускается на колени и читает молитву. Потом, глубоко взволнованный, поднимается и просит настоятельницу предоставить ему келью на эту ночь. Идя по коридору за матерью Энбер, он слышит за собой громкий стук грубых башмаков. Это наставница послушниц.

– Ваше преосвященство! – начинает Мария Тереза срывающимся голосом. – Не прогневается ли на нас Пресвятая Дева, если ее избранница предстанет перед ней, не приняв монашеского обета?

– Вы так думаете? – довольно кисло отвечает ей вопросом на вопрос епископ, сразу проникшийся смутной неприязнью к этой монахине. – А вы лично хотели бы, чтобы умирающая приняла постриг?

– Я бы очень этого хотела, монсеньор, – взволнованно выпаливает та одним духом.

Епископ Форкад – человек умный, и его очень беспокоит, как отнесется ко всему этому честный и достойный всяческого восхищения старец из Тарба. Послушница – это ни рыба ни мясо. Может быть, удастся как-то смягчить удар, если по всем правилам принять Бернадетту в Христовы невесты, которые монашеским обетом заслужили преимущественное право предстать перед Господом.

– Епископ вправе принимать монашеский обет у умирающих. Мне уже приходилось это делать.

Все возвращаются к постели Марии Бернарды, состояние которой не изменилось, монсеньор Форкад склоняется над ней и говорит ласковым голосом:

– Соберитесь с силами, дорогая моя. Та, что являлась вам по своей Божественной Милости, будет рада видеть, что вы успели дать своему епископу священные обеты нестяжания, целомудрия и повиновения. Вам не придется отвечать на мои вопросы, стоит лишь знаком дать понять, что вы согласны. Поняли ли вы, что я сказал, и готовы ли к этому?

Бернадетта с готовностью кивает.

После этого епископ начинает церемонию пострижения и делает это, ввиду необычайности ситуации, чрезвычайно тихим голосом и весьма деликатно. В больничной палате полным-полно монахинь; все они падают ниц по примеру Марии Терезы Возу. По окончании церемонии врач вливает в рот вконец обессилевшей Бернадетты несколько капель воды. И впервые за много часов у нее из-за этого не начинается рвота. Епископ подбадривает ее улыбкой:

– Поздравляю вас, сестра моя, с вашим новым саном.

Ему придвигают кресло поближе к кровати больной. Он бросает на доктора вопросительный взгляд, означающий: «Сколько еще это может продлиться?» Тот пожимает плечами. Минут пятнадцать в комнате царит мертвая тишина. Глаза монсеньора не отрываются от лица больной, которой каждый вздох дается с большим трудом. Видимо, конец близок, думает он и решается на еще одну попытку:

– Сестра моя, может, у вас есть что-то на сердце. Я готов выслушать вас. Все остальные оставят нас вдвоем…

Не успел епископ прошептать до конца эти слова, как произошло нечто совершенно неожиданное. Бернадетта несколько раз глубоко вздыхает. И все решают, что эти вздохи – последние признаки угасающего дыхания. Голос аббата Февра, бормотавшего отходную молитву, тут же крепнет. Но эти вздохи оказываются не последними, а первыми признаками нормализующегося дыхания, которыми обычно заканчивается приступ астмы. Бернадетта начинает ритмично дышать. И вдруг говорит тихо, но вполне внятно:

– Моя матушка умерла… Но я еще не умираю…

И как всегда, она оказалась права. Ибо уже шесть дней спустя смогла подняться с одра болезни. И доктор Сен-Сир нашел в ее легких меньше подозрительных шумов, чем было раньше.

Часть пятая

Польза страданий

Глава сорок первая

Золотые руки

Рядом с монастырской церковью Святой Жильдарды находится просторная комната. Она служит ризницей и сокровищницей. На стенах висит множество потемневших от времени картин, которые накопились в монастыре и для которых не нашлось лучшего места. Ведь монашеская обитель «Неверские сестры» возникла очень давно: она была основана Жаном Батистом де Лавеном почти двести лет назад. И хотя после бурных революционных лет монастырь пришлось отстроить заново, многое из прошлого достояния сохранилось. Самое крупное живописное полотно в ризнице изображает Святое семейство; картина эта, написанная сто лет назад, произведение довольно бесталанной и неумелой кисти. Богоматерь и младенец Христос на соломе. Здесь же бык и ослик, а также коленопреклоненные пастухи – все именно так, как знает и любит Бернадетта. Единственное исключение из правил – святой Иосиф, у которого, вопреки общепризнанной традиции, нет бороды и на голове нечто вроде берета. В шкафах ризницы сложены священнические облачения, церковная парча, алтарные покровы. За стеклом видны несколько золотых и серебряных литургических сосудов. В особом ларе хранится куча ярко раскрашенных глиняных фигурок для яслей Христа, используемых во время рождественских мистерий.

Эта комната теперь в распоряжении Бернадетты. Спустя год после кровотечения она повторно дала монашеский обет в руки епископа Неверского. Так что период послушничества отбыла полностью. Зато потом монсеньор настоял, чтобы ее освободили от ухода за больными – это послушание она сама на себя возложила. И матери настоятельнице пришлось по поручению епископа доверить сестре Марии Бернарде самую деликатную и необременительную должность, какая только была в монастыре. Бернадетта стала монахиней при ризнице, в обязанности которой входит каждое утро наполнять дароносицу Святыми Дарами.

Как раз к этому времени престарелая сестра София уже не могла больше отправлять эту должность: с ней случился удар, после которого ее наполовину парализовало и она лишилась дара речи. София – одна из тех по-детски светлых душ, каких никогда не встретишь в миру. Хотя из уст старой женщины исходят лишь нечленораздельные звуки, из глаз ее льется такой поток спокойствия и радости, что Бернадетта бывает счастлива, когда сестра София часами сидит рядом, наблюдая за ее работой.

А работа эта заключается вот в чем. После того как наставница послушниц в свое время, искренне перепугавшись, категорически запретила Бернадетте «развивать склонность к рисованию», не сочтя таковую за добродетель, молодая монахиня сразу после назначения в ризницу увлеклась сходным делом. Вышивание алтарных покровов, священнических облачений и прочих церковных украшений даже в глазах Марии Терезы не считается высокомерным тщеславием. Наоборот, это тихий и богоугодный труд, вполне приличествующий слабосильной монахине. И Бернадетта, еще послушницей внезапно обнаружившая в себе тягу к рисованию и лепке, обрела теперь прекрасное поприще для приложения своих сил. Эта душа остается верна себе. Для постороннего глаза она кажется равнодушной, рассеянной и вялой. Если же под воздействием скрытой в ней силы она направит свою волю к определенной цели, ее уже не остановить никому – ни Жакоме, ни Дютуру, ни Масси, ни Перамалю, ни епископу, ни императору, и даже такая гранитная скала, как монахиня Возу, пред ней бессильна.

Бернадетта добилась, чтобы ее рукам позволили переносить на освященные куски материи волшебные краски и линии, зародившиеся в ее голове. Помимо необходимых материалов, ей предоставили еще и бумагу для эскизов и цветные карандаши, чтобы она могла делать наброски для будущих вышивок. Правда, вышивки эти настолько необычны и своеобразны, что лишь восхищение нескольких разбирающихся в искусстве клириков, которым их показали, смогло немного уменьшить робкий испуг матери настоятельницы и ледяное недоумение матери Возу. С тех пор иногда и другие люди просят разрешения посмотреть новые вышивки сестры Марии Бернарды. Однако настоятельница выполняет эти просьбы только в отсутствие самой мастерицы. Руководительницы монастыря все еще путают самобытность молодой монахини со стремлением выделиться. Поэтому Бернадетта знать ничего не знает о том впечатлении, какое производят на людей ее мечты, ожившие в вышивках.

Она всей душой отдается любимому делу. Времени у нее хоть отбавляй, ибо она освобождена от всех других работ, а по особому распоряжению епископа – еще и от участия в утомительных религиозных обрядах. И она, никогда не обучавшаяся рисованию, целыми днями стоит на коленях среди разбросанных на полу листов бумаги. В первое время она еще придерживалась канонов и образцов, но потом из-под ее маленьких неумелых рук начали выходить такие фантастические цветы, каких она никогда в жизни не видела, и орнаменты, похожие на цветные символы какой-то еще неведомой веры. А то вдруг цепочка птиц или ангелов, устремляющихся в фиолетовое сияние неба. Или же ягненок, у которого, как у единорога, на лбу четко виден крест. В душе ясновидицы, обладавшей сверхъестественной силой узреть блаженную плоть Дамы, роятся бесчисленные лики и силуэты. Но сама она ничего этого не сознает. Не знает, как и что изобразят ее пальцы. Сделав несколько набросков, Бернадетта кладет их на колени престарелой Софии. Немая очень хорошо видит разницу между хорошим и менее удачным. Сравнив глазами рисунки, она кивает на один из них: так происходит отбор. После чего канва зажимается в пяльцы и начинается работа, которая по утомительности и бесконечности подобна труду Пенелопы. Но Бернадетта не знает, что такое нетерпение. Она словно вплетает цветным шелком в ткань секунды собственной жизни, спокойно и радостно избавляясь от них.

Работу прерывают лишь хоровые молитвы, прием пищи, адорации, розарий, дорога крестовая и ночной сон. В часе отдыха Бернадетта участвует, если ей захочется. В свободное время в ризницу иногда прокрадывается сестра Натали. Ей тоже нравится наблюдать, как возникают вышивки, и оценивать их. Однажды она спрашивает:

– Сестра, вы своими глазами видели Пресвятую Деву. Почему бы вам не вышить ее образ на одном из алтарных покровов?

– Что вы, сестра, как вы могли такое подумать? – возражает Мария Бернарда. – Даму нельзя ни нарисовать, ни написать красками, ни вышить.

– Может быть, вы просто не помните ее как следует? – удивляется Натали.

– О, я ее очень хорошо помню, очень хорошо, – улыбается Бернадетта, устремив неподвижный взгляд в окно, и обрывает разговор.

Невер – средневековый городок с узкими темными улочками. В марте после четырех часов дня в ризнице уже темновато. Поэтому Бернадетта к трем часам передвигает пяльцы ближе к окну, чтобы подольше использовать дневной свет. Это тихий час сумерек, когда часть монахинь обычно занимается испытанием совести. В последние годы отдых послушниц перенесен на час позже. Иногда до Бернадетты доносятся из коридора звук шагов возвращающихся парами послушниц и подгоняющий их голос наставницы. Но вот совсем рядом, в церкви, начинает играть на органе монахиня, которая ведает музыкальным сопровождением мессы.

Кто-то стучит в дверь ризницы. Привратница сообщает, что к сестре Марии Бернарде пришел посетитель. И мадам наставница велела проводить его в ризницу. Он сейчас явится.

Бернадетта отрывается от работы. Она крайне удивлена: посетитель? К ней почти никто не приходит. Что за посетитель? Бернадетта не может не признать: мать настоятельница избавляет ее от назойливого любопытства визитеров. И большей частью она лишь случайно узнает от других монахинь, что время от времени какая-то важная персона или какое-то общество требовало разрешения посмотреть на знаменитую Субиру, как будто она диковинное животное. Бернадетта же просила, чтобы ей раз и навсегда разрешили при посещении монастыря посторонними оставаться в своей келье. Следовательно, кто же этот посетитель?

Бернадетта поднимается с пола. Ее уставшие от напряженной работы глаза различают в темном проеме двери лишь высокую худощавую фигуру мужчины, не решающегося перешагнуть через порог.

– Хвала Господу нашему Иисусу Христу! – тихо и бесстрастно произносит он обычные слова приветствия в монастыре.

– Во веки веков, аминь! – отзывается Мария Бернарда. – Чем могу служить?

Мужчина мнет и вертит в руках свой берет:

– Я приехал, только чтобы узнать, как ты живешь, святая сестра…

Он делает шаг вперед и кланяется. У Бернадетты перехватывает дыхание. Она узнает в смущенном посетителе собственного отца, которого не видела долгие-долгие годы. Раскрыв объятия, она медленно подходит к нему и шепчет:

– Папочка, это ты… Возможно ли?

– Я это, я… Приехал к тебе на поезде, Мария Бернарда…

Чтобы не расплакаться, она плотнее сжимает губы, даже пытается засмеяться:

– Почему ты называешь меня «сестра» и «Мария Бернарда»? Ведь для тебя я по-прежнему Бернадетта…

Она обнимает отца и прижимается головой в чепце к его лицу. Но мельник Франсуа Субиру все еще не решается оттаять. С тех пор как его дочь, лурдская чудотворица, стала еще и суровой монахиней, его отцовская скованность стала ужасающей. Иногда, содрогаясь в душе, он все еще вспоминает, что хотел прогнать эту свою благословенную дочь к бродячим циркачам и цыганам. Он отвечает на ее объятия, почтительно приобняв ее за плечи.

– О, как я рада, что ты ко мне приехал, папа! – говорит наконец Бернадетта, справившись с первым волнением.

– Да я давно уже просил разрешения… Много лет… Но тогда отвечали, что, мол, нежелательно… А после смерти матери… Знаешь, я был так подавлен, не мог двинуться с места…

Бернадетта прикрывает веки, и голос ее звучит глухо:

– О, мама… Как она умерла?

Мельник Субиру поседел. Ему за пятьдесят. К его характеру, сохранявшему чувство собственного достоинства даже в годы нищеты и пьяного угара, с течением лет и под влиянием происшедших за эти годы событий добавилась набожность. Он осеняет себя крестным знамением.

– Твоя мать померла легкой смертью, маленькая моя Бернадетта. Проболела всего несколько дней и не знала, что ее дни сочтены. Видимо, над ней простер свою руку святой Иосиф, да поможет он нам всем умереть такой смертью. А ты, дитя мое, была ее самой большой радостью, одна ты. Твой портрет всегда лежал на ее груди, пока она болела. Знаешь, сейчас есть много твоих портретов. Твое имя не сходило с ее уст до последней минуты…

– Мамочка уже тогда знала, что мы с ней не увидимся больше. А я не знала, – кивает в ответ Бернадетта и шепчет: – Мир праху твоему, мама!

– А мы заказали маленькие портреты покойницы, – гордо заявляет Субиру. – Они называются «миниатюры», и художникам за них хорошо платят. Одну такую миниатюру – портрет матери – я тебе привез, дитя мое.

Франсуа протягивает дочери позолоченный медальон на цепочке, на котором заурядные черты бедной Луизы приукрашены в интересах сбыта.

– Тебе разрешат его взять? – спрашивает он, памятуя об обете нестяжания.

– Думаю, мать настоятельница разрешит, – отвечает Бернадетта, по-детски радуясь портрету. Потом пододвигает отцу стул. – Расскажи мне, отец, как вам всем живется?

Субиру громко откашливается в знак того, что трудное для него и дочери начало свидания, к счастью, позади.

– Не могу пожаловаться, дитя мое. Дела помаленьку идут. Ведь я всегда был хорошим мельником, сама знаешь, меня подкосили засушливые годы, да и не меня одного, правду сказать. А теперь мы, мельники, просто не поспеваем за спросом. С последней осени в Лурде уже пятнадцать гостиниц, не больше и не меньше – пятнадцать! А Лакаде построил большую городскую больницу на несколько сот коек. Она называется больница Семи скорбей Богоматери. И моя мельница на Верхнем Лапака поставляет в эту больницу муку. А твои братья Жан Мари и Жюстен довольно ловко помогают мне на мельнице, теперь им некогда заниматься глупостями. Да, они передают тебе самый теплый привет. У твоей сестры Марии сынок и две дочки. Завтра она приедет повидаться с тобой, а с ней и еще кое-кто из лурдских знакомых. Мне, слава господу, удалось скопить немного деньжат, чтобы осталось детям и внукам, когда меня не станет…

Бернадетта выслушала все это, не сводя глаз с его губ, словно вдруг стала туга на ухо.

– Ах, папочка, – говорит она, когда его рассказ окончен, – я так рада слышать, что вам всем теперь хорошо живется…

У Франсуа Субиру вдруг на глаза наворачиваются слезы.

– А меня, Бернадетта, ночами часто совесть гложет. Как подумаю, что не мог тогда, в кашо, создать для тебя сносную жизнь… А теперь – теперь-то я мог бы обеспечить тебя куда лучше…

– Но ведь я тогда ничего дурного не чувствовала, отец, – улыбается Бернадетта. – А теперь – теперь у меня все есть…

– Тебе правда ничего не нужно, дорогая моя девочка? – спрашивает Субиру, понизив голос. – Мне кажется, ты что-то уж слишком бледная…

– О, это все чепец, мы все кажемся в нем бледными. Я совершенно здорова. Еще никогда не чувствовала себя так хорошо. Даже астмы у меня нет… – И словно для того, чтобы переменить тему разговора, спрашивает: – Когда прибыл твой поезд, отец?

– Ровно час назад… А остальные приедут завтра…

– Боже милостивый, значит, ты наверняка хочешь есть и пить! – ахает Бернадетта, вскакивает и быстро выбегает из комнаты.

У нее хватает духу постучаться к настоятельнице.

– Мадам настоятельница! – выпаливает она, задыхаясь от быстрого бега. – Мой отец только что приехал на поезде. У него целый день маковой росинки во рту не было. Можно мне…

– Само собой разумеется, дитя мое… Попросите сестру-хозяйку, она даст вам кофе с пирожными и ликер…

Бернадетта сама вносит в комнату поднос с угощением и накрывает маленький столик для отца. Щеки ее пылают, так рада она оказать отцу женское внимание, хоть раз сделать для него то, что всегда делала мать. Она любовно смотрит на него, пока он ест – жадно и в то же время скованно: как-никак, непривычно ему есть, когда кругом картины на священные сюжеты и облачения священников. Под конец дочь наливает ему рюмку ликера. Субиру отказывается – больше для виду.

– В последнее время, – говорит он важно, – я позволяю себе лишь изредка рюмочку вина и в рот не беру ничего более крепкого. При моей работе это вредно…

– Но сегодня, – улыбается Бернадетта, – сегодня тебе же не нужно работать…

И на память ей приходит отвратительное пойло «Чертова травка», которое мать всегда прятала от отца.

– Ты так думаешь? – уже колеблется мельник. – Твоя правда, дорога и впрямь неблизкая…

– Ну вот видишь, – подбадривает его она. – И я с тобой выпью. Я совсем не боюсь…

И она опрокидывает рюмку, не моргнув глазом. Это что-то новенькое, думает Субиру и после третьей рюмки чувствует себя уже совсем уютно в этом святилище, где всем распоряжается его дочь. Разговор не клеится. В сущности, говорить-то им не о чем. Бернадетта зажигает несколько свечей. Темное полотно со Святым семейством вдруг начинает сиять красками, которых на нем не было и нет. Молодая монахиня сидит как раз под ним. Святой Иосиф, дарующий легкую смерть, с серьезным видом сидит на заднем плане. Богоматерь с улыбкой глядит на младенца-сына. Папаша Субиру не может удержаться от мысли: это в какой-то мере и семья моей дочери.

Кощунственный вопрос бригадира д’Англа он давно позабыл.

Глава сорок вторая

Сразу много гостей

Группа посетителей, прибывающая на следующий день в монастырь Святой Жильдарды, при всей разношерстности являет собой представительную делегацию города Лурда к самой знаменитой из его дочерей. Мэр Лакаде прислал своего секретаря Куррежа, а декан Перамаль – аббата Помьяна, дабы те своими глазами убедились в хорошем самочувствии сестры Марии Бернарды. Ибо в миру никто ничего не знает о Бернадетте. Газеты молчат о чудотворице Грота, и даже известие о перенесенной ею смертельной болезни просочилось лишь мало-помалу, да и то весьма смутно.

Аббат Помьян возглавляет делегацию, которой пришлось совершить довольно длительную и утомительную поездку. Кроме доверенного лица мэра, к нему присоединились отец Бернадетты, ее сестра – жена простого крестьянина из Сен-Пе, тетя Бернарда Кастеро, оракул всего семейства, с годами не утратившая остроты ума, тетя Люсиль и, помимо них, еще двое посторонних: исцелившийся инвалид Луи Бурьет и владелица самого крупного в Лурде ателье мод Антуанетта Пере. Эти двое также были посланы – портниха вдовой Милле, а Бурьет мельником Антуаном Николо – для того, чтобы рассказать дома о состоянии здоровья Бернадетты. Мадам Милле очень разболелась и постарела, а кроме того, испытывает суеверный страх перед железной дорогой. Поэтому, как ни жаждала она увидеться с Бернадеттой, не решилась на эту утомительную поездку и послала вместо себя надежную и опытную Пере. Антуан тоже не смог отважиться на поездку в монастырь и послал за себя менее опытного человека – правда, по другим причинам. Вся эта компания воспользовалась пунктами пересадки для того, чтобы осмотреть достопримечательности городов, лежавших на их пути. Лишь папаша Субиру не утерпел и с последней станции поехал дальше один.

Бернадетта всю ночь лежит без сна. Свидание с отцом сильно взволновало ее. Воображение, обузданное с таким трудом и направленное в определенное русло, разбушевалось и насылает на нее одну за другой картины прошлого. А перед завтрашним визитом она испытывает скорее страх, чем радость.

Мать Жозефина Энбер и мать Мария Тереза Возу не упускают случая лично оказать почетный прием делегации из Лурда. По распоряжению настоятельницы гостей угощают прохладительными напитками. Бернадетте не по себе от этой толпы визитеров и этого торжественного приема.

Все чинно расселись в большом зале для гостей, мрачном помещении с красными плюшевыми креслами, громоздким диваном, железной печкой, которая обычно дымит, серым распятием и голубой Мадонной на стене. Все здороваются с Бернадеттой так официально, словно до этого были с ней незнакомы. Аббат Помьян, похоже бесследно утративший чувство юмора, открывает список ораторов тщательно взвешенными словами:

– Дорогая сестра, мне поручено передать вам сердечнейший привет от нашего декана. Декан Перамаль пребывает в добром здравии, несмотря на неустанные труды свои. Вы легко можете себе представить, сестра, насколько их прибавилось с тех пор, как вы нас покинули. В некоторые дни в город приезжают не только тысячи паломников, но и целые поезда страждущих со всего света. Временами даже у нашего декана голова идет кругом. Он будет весьма рад услышать хоть слово от вас, сестра Мария Бернарда. Что передать вашему престарелому кюре?

– О, господин аббат, – очень тихо отвечает Бернадетта, помолчав, – я так благодарна господину декану за то, что он вспоминает обо мне…

Слыша это, настоятельница монастыря удовлетворенно кивает. Ей нравится безукоризненная форма ответа. И ей даже в голову не приходит, что слова Бернадетты продиктованы только наивной искренностью.

Теперь очередь секретаря мэра, Куррежа; этот также передает привет от своего патрона:

– Вы даже не представляете себе, дорогая сестра, как мы гордимся вами. Город откупил кашо у Андре Сажу. И будет поддерживать дом в том виде, в каком он был…

– Лучше бы его снести, – перебивает его Бернадетта испуганно и чуть ли не запальчиво. – Во дворе такая грязь…

– Нельзя этого делать, сестра, – снисходительно улыбается чиновник. – Этот дом имеет историческую ценность. Когда-нибудь на нем будет висеть мемориальная доска…

Бернадетта бросает испуганный взгляд на Марию Терезу. Боже правый, что та сейчас думает! Но ведь она тут ни при чем. И чтобы побыстрее переменить тему, она спрашивает:

– А как поживает ваша дочка, милая Аннетт, месье?

– О, Аннетт давно замужем, как и большинство девушек вашего возраста. За исключением Катрин Манго, о которой приходится слышать не слишком приятные вещи.

Поскольку разговор течет вяло и даже на таких скользких местах оживляется весьма слабо, самый робкий из гостей, Луи Бурьет, собирается с духом и открывает рот, чтобы тоже передать привет от своего друга. Дела у мельника Антуана идут хорошо, а живет он вместе со своей матушкой, которая по-прежнему бодра. Сам Антуан, один из самых статных мужчин в городе, всегда возглавляет процессии в Массабьель с огромной хоругвью в руках. Он заслужил эту честь, так как был одним из первых лиц мужского пола – свидетелей явлений Дамы в Гроте. Бернадетта отвечает на неуклюжую речь дядюшки Бурьета слабым подобием улыбки и забывает поблагодарить за привет от Антуана. Но неумолимому оратору неймется: он тщится что-то прояснить насчет чувств, испытываемых к Бернадетте его другом, и вдруг начинает – наполовину на местном диалекте – превозносить маленькую девочку с улицы Пти-Фоссе, добившуюся таких больших успехов:

– Как жалко, что вы не видите, как изменился за это время Лурд! Господи боже, вот бы вы удивились! У нас теперь полным-полно шикарных магазинов, где можно купить статуэтку Пресвятой Девы и свечи к ней, а также бокалы для воды из источника и четки всех размеров. А ваш портрет, дорогая сестра, ваш портрет можно уже купить за два су…

– Больше я и не стою, – сухо роняет Бернадетта.

Бурьет спохватывается. Видимо, он брякнул что-то лишнее и подвел своего друга.

– Да нет, есть и более дорогие портреты. Даже по два с половиной франка – такие большие, цветные…

Бернадетта неотрывно глядит в пол. Почему этот несчастный не замолчит! Но каменотес Луи Бурьет – человек другого склада, чем Антуан Николо. Он ничего не замечает. И его несет все дальше и дальше.

– Можно купить даже целые книжки про вас – если кто умеет читать. И там все как есть написано, как и что было тогда…

Бернадетта судорожно сцепляет пальцы, как всегда в мучительные минуты. Но и это не останавливает Бурьета, который старается по поручению своего друга порадовать сердце обожаемого существа:

– А еще намечено построить целую панораму, на которой будет изображена вся эта история. И называться она будет «Панорама Бернадетты Субиру».

Тут не выдерживает уже сама настоятельница:

– Мне кажется, дорогая моя сестра Мария Бернарда, что вашим гостям хочется осмотреть нашу прекрасную церковь. И ежели кто-то из них пожелает увидеть ваши вышивки, можете показать им некоторые ваши работы. Господа, сестра Мария Бернарда – искусная рукодельница. А потом вы сможете немного поболтать наедине со своими родными, дочь моя. И конечно, вправе принять вашу сестру и тетушек в собственной келье.

Бернадетта ровным голосом дает пояснения гостям, показывая достопримечательности монастыря, как это обычно делается по воскресеньям, когда сюда наезжают посетители. В Лурде уже прослышали о ее вышивках. И Антуанетта Пере, сама искусная вышивальщица, настаивает, чтобы ей непременно их показали. После долгих упрашиваний Бернадетта с явной неохотой раскладывает несколько вышивок на столе в ризнице.

– Пресвятая Дева! – восклицает Пере вне себя от изумления. – Чего вы только не умеете! Вы вышили это по образцам?

– О нет, мадемуазель Пере, – равнодушно возражает Бернадетта. – У меня нет никаких образцов.

– Значит, все эти удивительные птицы, цветы, животные и орнаменты рождаются в вашей голове?

– Да, мадемуазель, в моей собственной голове.

– Я всегда знала, что в вашей головке таится много всего, – кивает кособокая портниха, не упускающая случая заявить всем и каждому, что именно ей принадлежит честь открытия необыкновенной одаренности лурдской чудотворицы.

– Видите, мадемуазель, а мне и до сих пор неясно, что таится в этой головке, – шутливо вмешивается в разговор мать Возу, в этот момент появившаяся в дверях церкви.

– А какая работа! – продолжает восхищаться Пере. – Какая изумительная работа! Кажется, вам все дается легко, за что бы вы ни взялись. Все у вас получается лучше некуда!

– О нет, мне это стоило большого труда, мадемуазель Пере, – защищается Бернадетта.

А секретарь Курреж, верный ученик своего патрона, только покачивает головой.

– Если бы выложить на продажу несколько этих вещиц в одном из наших больших магазинов для рождественских подарков, на каждой можно было бы заработать сотни франков…

– О нет, – быстро возражает Бернадетта, – это сделано только для нашей общины. – И поспешно сворачивает свои вышивки.

Потом она провела Марию и тетушек в келью. Четыре женщины, в том числе неуклюжая Бернарда Кастеро, заполняют каморку так, что даже стоять тесно.

– Здесь ты и живешь, дитя мое? – спрашивает тетя Бернарда.

– Да, здесь и живу, тетя, то есть здесь я молюсь, думаю или сплю…

– По тебе и видно, что ты больше молишься и думаешь, чем ешь, милое мое дитя, – изрекает семейный оракул, не так легко отказывающийся от былого превосходства над племянницей, как другие.

– Мы здесь в монастыре очень хорошо питаемся, – уверяет Бернадетта. – И еда очень вкусная…

Но тетушка отнюдь не склонна верить этому заявлению. Она качает головой:

– Тебе нужно лучше питаться, дитя мое. Я поговорю с настоятельницей. Я имею право: как-никак я твоя крестная и теперь тебе вместо матери. Побереги себя, малышка. Хотя у нас в семье Кастеро все здоровяки и твоя мать просто печальное исключение. Но вот о семье твоего отца я невысокого мнения…

Бернадетта прижимает к себе сестру, которая заметно округлилась за эти годы и все время робко жмется в сторонке.

– А от тебя я еще ни словечка не слышала, дорогая моя сестренка…

– Да мне и рассказывать-то почти нечего, Бернадетта. Я простая крестьянка, этим все сказано…

– Отец говорит, что ты счастлива, что у тебя дети…

– Счастлива! – прыскает в кулак Мария. – Коли хватает на жизнь, и урожай неплох, и все здоровы, и нет никаких особых бед – считай, что счастлива. Дети у меня и правда есть, целых трое, да вот и четвертый уже на подходе…

– И ты все же приехала ко мне, несмотря ни на что, дорогая моя сестренка…

– Крестьянки работают вплоть до девятого месяца, а то и позже. Я все могу вынести, у меня кожа дубленая. Зато и поездка была что надо! И с тобой наконец повидалась. А вообще-то, я не всегда такая бочка.

– О, ты прекрасно выглядишь, сестренка! – восклицает Бернадетта, оглядывая располневшую фигуру сестры и ее красные узловатые руки. Ее собственные руки давно уже не похожи на прежние, натруженные тяжелой работой, они у нее бледные и худые. То ли дело сестра – кровь с молоком; когда-то они спали в одной постели, и после известных событий в Гроте сестра внушала ей некоторое отвращение… Внезапно Мария с обычной для беременных женщин бесцеремонностью хватает хрупкую руку Бернадетты и прижимает ее к своему животу.

– Чувствуешь, как оно там шевелится?

Бернадетта ощущает тепло сестриного тела под юбкой. Чувствует и легкие толчки, от которых ее пробирает какая-то странная дрожь. Она быстро отдергивает руку.

Отъезд гостей назначен на утро следующего дня. Настоятельница предлагает Бернадетте проводить родных и друзей на станцию. И дает ей в провожатые одну из монахинь. Всем приходится долго стоять на перроне и произносить пустые и мучительные для всех прощальные слова. Но все делают вид, будто прощаются ненадолго.

– Мы еще приедем к тебе, Бернадетта… И даже очень скоро приедем, дорогое мое дитя… А ты не могла бы устроить так, чтобы тебя послали когда-нибудь в Лурд? Ведь там у нас много ваших монахинь…

– О, может быть, меня тоже пошлют в Лурд… Во всяком случае, мы скоро увидимся – с папой, с Марией, тут или там…

Произнося эти слова, Бернадетта точно знает, что прощание это не на время, а навсегда. Перед глазами у нее все плывет. Уже несколько лет она не бывала в таком людном месте. И на душе у нее так тошно, что она еле держится на ногах. Но прежде чем поезд прибывает к перрону, аббат Помьян отводит ее в сторонку.

– У меня есть еще одно поручение к вам от декана, весьма секретного свойства. Он посылает вам этот образок Мадонны. Такой же он обычно раздает школьникам. И просит меня передать вам на словах, что, если декан вам когда-нибудь понадобится, просто пошлите ему этот образок…

Рассеянно поблагодарив, Бернадетта прячет образок в карман.

Монахиням вообще не слишком приятно ходить по оживленным улицам. Кое-кто из встречных здоровается с ними, другие бросают на них враждебные взгляды, а некоторые даже суеверно хватаются за пуговицу.

Возвращаясь со станции, Бернадетта думает: «Отрешение от мирской жизни произошло, причем как бы помимо моей воли. У меня нет ничего общего с теми, кто сейчас уехал на поезде. И я от души благодарна нашей наставнице. О, как утомителен был этот день…»

В монастыре в эти минуты все садятся за стол в трапезной. И вновь, как тогда, на второй день после прибытия Бернадетты в монастырь, мать Мария Тереза обращается ко всем с краткой речью:

– У нашей дорогой сестры Марии Бернарды сегодня были гости – миряне. Годами она не виделась со своими ближайшими родственниками и знакомыми. Для всех нас было бы весьма полезно узнать, как действует такое свидание на душу, ступившую на стезю отрешения от всего мирского. Я была бы вам благодарна, сестра моя, если бы вы сказали нам об этом несколько поучительных слов…

– О, мать Тереза, – спокойно отвечает Бернадетта, не вставая с места, – разве из камня можно выжать что-нибудь поучительное?

Глава сорок третья

Знамение

Сестра София умерла. Смерть ее была тихой и светлой – святой Иосиф особо постарался ради нее. Больную не поместили в больницу при монастыре. Она несколько раз намекала, что хотела бы остаться в стенах обители.

В последние дни перед кончиной престарелая монахиня не хотела видеть подле своего одра никого, кроме Бернадетты. А поскольку сестра София была наиболее любимой и почитаемой среди других монахинь общины, то предпочтение, отдаваемое ею Марии Бернарде, вызвало у них ревность. Душевный склад девушки из Лурда в который раз перечеркивает дальновидные планы перевоспитания, вынашиваемые настоятельницей монастыря и наставницей послушниц. По этому плану личность должна соответствовать определенному типу – типу всех монахинь Невера, сочетающему бенедиктинскую набожность с наибольшей активностью в трудах на ниве любви к ближнему. В случае с Бернадеттой, небесной избранницей, следует добиться наиболее полного воплощения желаемого стереотипа: души простодушного и пассивного ребенка без каких-либо ярко выраженных черт характера, то есть той же Бернадетты, но такой, какая никогда не стала бы бороться за свою Даму. Ее изначальная избранническая сущность должна, согласно этому плану, встроиться в ряды тех, кто в наименьшей степени обладает собственным духовным миром. Бернадетта охотно согласилась бы и на эту жертву, если бы у нее получилось. Но она и здесь, как повсюду, вносит в души окружающих невидимый глазу раскол, вызывает у одних веру, у других неверие, восхищение или неприятие, не произнося ни слова в свою пользу или защиту. У нее есть рьяные сторонницы, как, например, сестра Натали, которая за истекшее время стала такой ревностной монахиней, что мать Энбер собирается назначить ее вскорости своей второй помощницей. Но умирающая сестра София так явно отличает Бернадетту перед остальными, что знаком просит их выйти из комнаты, когда Бернадетта сидит у ее изголовья.

Смерть в монастыре – нечто совсем иное, чем смерть в миру. В мирской жизни смерть похожа на несчастный случай при строительстве небоскреба. Один из рабочих, в поте лица вкалывающий на лесах, вдруг срывается с большой высоты, и его товарищи на несколько секунд вынимают трубку изо рта и робко заглядывают в зияющую под ногами пропасть, сознавая, что не сегодня, так завтра такая же участь постигнет и их самих. А смерть в монастыре похожа скорее на праздник по случаю окончания строительства дома, какой устраивают каменщики и плотники. Это праздник души. Люди трудились без устали ради этого единственного дня, когда можно будет перевести дух – в надежде, что дом выстроен на совесть и будет стоять вечно. День смерти в монастыре, подобно всякой сенсации, может вызывать и любопытство. Монахини сбегаются к одру умирающей и предаются горячей молитве. Они верят, что этим помогают своей сестре перенести последние страдания. Они ощущают себя умудренными высшим разумом, как бы повивальными бабками переселения души в иной мир. Тем более когда умирает такая сестра, как София, намного старше и опытнее их всех, более полувека отдавшая монашескому служению. От такой кончины вполне можно ожидать Небесной Благодати, поднимающей дух и рвение истинно верующих.

Эта благодать и нисходит на Бернадетту. На ее глазах впервые умирает человек, и как ни легка эта кончина, она переворачивает до дна ее душу. Молодость любого человека кончается в ту минуту, когда он воочию видит реальную смерть другого. Бернадетта не сводит глаз с лица умирающей, находящейся в полном сознании и из последних сил старающейся улыбнуться. Эта улыбка предназначена ей, Бернадетте, единственной свидетельнице, дабы навеки остаться в ее душе. Бернадетта понимает, что эта улыбка без слов говорит ей о Даме: «Не поддавайся никому и ничему, Мария Бернарда. Дама знает, что делает. Знает, почему явилась тебе, а не кому-то другому. И знает, почему теперь дарует тебе земную жизнь. Просто иначе нельзя, так нужно. Но если дожить до моих лет, то умирать легко, я рада и счастлива, как никто. А ты, дитя мое, будешь еще радостнее в свой смертный час. Ибо Дама наблюдает за тобой – как в жизни, так и в смерти».

После похорон сестры Софии Бернадетта пытается вновь взяться за вышивание. Но не может. Руки словно одеревенели. Глаза не различают цвета шелковых нитей. Как будто Дама лично говорит ей: «Хватит играть в эту игру!» И она покоряется. Больше не занимается вышивкой. Проходит год, в течение которого мать Энбер и монастырский священник Февр замечают: в Бернадетте что-то меняется. Но сама она ни перед кем не изливает душу. Теперь она относится к служению Богу уже не как прежде, по-детски, как ученица относится к домашнему заданию, которое надо выполнить; теперь служение Богу – это путь, который нужно пройти до конца, все более ясно осознавая его суть и цель. И хотя ей, по распоряжению заботливого епископа, все еще предоставляют различные послабления, она теперь участвует во всех занятиях и работах монахинь с каким-то небывалым рвением. Монахини этой общины не погружаются в самосозерцание, а деятельно трудятся в больницах и школах. Поэтому ночные молитвы здесь не предусмотрены ни уставом, ни обычаем. Лишь несколько престарелых или освобожденных от дневной работы монахинь встают в три часа ночи, чтобы пойти на утреннюю службу в церкви. К ним теперь все чаще присоединяется Мария Бернарда, пока настоятельница, ввиду ее слабого здоровья, не налагает запрет на раннее вставание. Бернадетта теперь как будто борется против чего-то старающегося ее поглотить, надвигаясь со всех сторон.

Община выписывает одну-единственную газету, да и ту в одном экземпляре. Это «Юнивер», газета знаменитого Луи Вэйо, в свое время вставшего на защиту Бернадетты и лурдских чудес. В основном ее читают лишь настоятельница и наставница послушниц. Остальные монахини не испытывают большого интереса к текущим событиям за стенами монастыря, да и слишком устают за день тяжкого труда, чтобы читать газету. Но приходит такое время, когда «Юнивер» начинают передавать из рук в руки. Жирные заголовки кричат: «Война объявлена! Преступление Пруссии! На Берлин!» Потом появляются сообщения о значительных победах французского оружия. Потом побед все меньше. И под конец все с ужасом читают названия французских городов, захваченных неприятелем. В довершение всего оказывается, что император Наполеон взят в плен и пруссаки держат в осаде Париж.

Уже в первые недели войны монастырь Святой Жильдарды очень быстро пустеет. Первый отряд наиболее опытных сестер милосердия разъезжается по военным госпиталям, создаваемым в Париже и в других городах. А поскольку на этой войне льются реки крови, а кроме того, тут и там вспыхивают эпидемии, городские власти требуют все новых и новых санитарок. Теперь зову Родины должны последовать и те монахини, которых готовили учительствовать в школах. Те немногие, что остаются в Неверской обители и в ее двухстах филиалах, щиплют корпию и готовят перевязочный материал. В их числе и Бернадетта. С каждым днем она становится все беспокойнее. Она прожужжала все уши мадам Энбер, умоляя послать ее в какой-нибудь госпиталь – ведь после послушничества она успела выучиться на санитарку. Настоятельница обещает при первой же возможности доложить о ее желании епископу. Однако епископ Форкад отнюдь не склонен подвергать опасности драгоценность, вверенную его попечению епископом Тарбским. Но в один прекрасный день обстоятельства круто меняются. В одной из епархий освобождается место епископа. И монсеньор Форкад получает новое назначение. На несколько дней Неверская епархия остается без главы. За эти дни замещающий епископа викарий удовлетворяет просьбу сестры Марии Бернарды. Городская больница в Невере переполнена, так как даже сюда, в городок, расположенный в ста тридцати милях от Парижа, везут и везут раненых. Большая часть прежнего персонала переброшена на север и запад страны. Так что срочно нужны руки, тем более умелые. И вот Бернадетту Субиру направляют сестрой милосердия в неверскую городскую больницу. Но и мать Мария Тереза не может больше сидеть на месте. Монастырь Святой Жильдарды совсем обезлюдел. Наставница послушниц, учительница по профессии, тоже вызывается ухаживать за ранеными. Ее тоже направляют в городскую больницу Невера на должность сестры-распорядительницы.

И вновь миру является какая-то совсем новая Бернадетта. Тетушка Бернарда любила повторять, что в роду Кастеро все без исключения прирожденные доктора. У них легкая рука на лечение. Луиза Субиру не раз доказывала истинность этого утверждения, когда выхаживала сыночка Бугугортов и еще кое-кого из соседских ребятишек на улице Пти-Фоссе. А теперь и Бернадетта доказывает, что она истинная Кастеро, и трудно отделаться от мысли, что Дама, стремясь как-то помочь людям справиться с болезнями, сделала и в этом отношении правильный выбор, явившись именно ей.

Никто в больнице не знает, что сестра Мария Бернарда и есть та самая чудотворица из Лурда. Все видят в ней одну из монахинь-сиделок, такую же, как остальные, отличающуюся разве что огромными глазами и приятными чертами лица. И как-то получается, что все больше раненых и больных взывают к ее помощи, даже в тех палатах, которые она не обслуживает. Целыми днями только и слышно, как все зовут к себе сестру Марию Бернарду. Решительность ее натуры, унаследованная от тети Бернарды и подавленная жизнью в монастыре, теперь выходит на первый план. В госпитале очень много солдат из линейных и кавалерийских частей, мобилизованных в По, Тарбе и других пиренейских округах. Бернадетта разговаривает с ними на местном диалекте, которым все еще владеет лучше, чем литературным французским. И делает это так живо, ее ответы так находчивы, она умеет шутить с таким чисто крестьянским юмором, что повсюду, где ей приходится появляться, возникает атмосфера веселости и радостного оживления. Если нужно утихомирить какого-нибудь заупрямившегося больного, тут же зовут на помощь Марию Бернарду. Работы у нее через край. Но силы Бернадетты от этого как будто только растут. Вид у нее такой здоровый, какого не было уже несколько лет. Врачи и священники, обслуживающие госпиталь, не могут нахвалиться Бернадеттой, и их высокая оценка доходит до ушей нового епископа, монсеньора Лелонжа.

Мария Тереза Возу тоже отдает работе все силы; более того, она просто тянет из себя жилы. Часто трудится ночи напролет. Жертвует перерывами на отдых. Неустанно следит, чтобы предписания врачей строго выполнялись, чтобы больных кормили вовремя, обильно и вкусно. Часами простаивает на кухне и в бельевых, выдавая продукты и белье, все подсчитывая и пересчитывая с присущим ей безграничным педантизмом. Потом вновь обходит все палаты, медленно двигаясь от койки к койке, и ее глубоко посаженные острые глаза бдительно выискивают малейшие упущения. Но никто никогда не подзывает к себе сестру Возу, хотя делает она в сто раз больше реальных дел, чем Бернадетта. Она тоже говорит раненым ласковые слова, пишет под их диктовку письма, обещает самым бедным позаботиться об их будущем. И тем не менее стоит ей появиться в дверях, как над рядами кроватей проносится дуновение страха, словно большой воинский начальник прибыл делать смотр проштрафившихся. Как-то под вечер Мария Тереза и Мария Бернарда оказываются одни в комнате отдыха для сестер милосердия и сиделок.

– Я знаю вас уже столько лет, сестра моя, – начинает разговор бывшая наставница, – и поверьте, мое уважение к вам растет день ото дня. Как вам удается привлекать к себе сердца людей и в мгновение ока приручать самых строптивых! Когда-то я была вашей учительницей в Лурде. Но теперь мне впору пойти к вам в обучение трудному искусству общения со страждущими душами, каковы мы все. Как вы это делаете, Мария Бернарда?

– Да что вы, – удивленно пожимает плечами Бернадетта. – Разве я что-то делаю? Ничего я такого не делаю…

– Вот-вот, именно так, сестра моя, – с готовностью кивает Мария Тереза. – В самую точку. Ничего вы такого не делаете…

Проносится слух, что император с императрицей эмигрировали в Англию. Газета огромными буквами печатает новое имя: Гамбетта. И опять вести с театра боевых действий. Поступают новые партии раненых. Но потом и это кончается, война кончается. Однако бои уходят в прошлое быстрее, чем заживают размозженные кости, загноившиеся внутренности и другие военные раны. Лишь к концу года монастырь Святой Жильдарды вновь заполняется вернувшимися сестрами; Марию Бернарду и Марию Терезу тоже отпускают домой. Как-то вечером они обе в последний раз выходят из госпиталя; каждая несет в руке небольшой баульчик. Мария Возу замечает, что Бернадетта слегка приволакивает левую ногу. Но ничего не говорит, ибо душу ее вновь охватывает всегдашнее подозрение: «Ага, понятно, хочет мне показать, как она измождена и утомлена после долгой работы в госпитале!»

Все ночи, следующие после возвращения в монастырь, Марию Терезу мучает один и тот же навязчивый сон. Будто бы она стоит перед гротом Массабьель. Но Грот не похож на тот, который ей знаком. Скорее, это глубокий провал, несмотря на обилие горящих свечей, смахивающий скорее на преддверие преисподней. Но где-то в глубине черного провала притаилось чудовище, злой великан, падший от своей гордыни. Мимо Грота течет не Гав, а серая от пены бурная река шире Луары. Туман мало-помалу рассеивается. И оказывается, что у берега по колено в воде стоят люди в грязных бинтах, опирающиеся на палки или костыли, калеки на деревяшках вместо ног. И все они с надеждой смотрят в сторону Грота. А там – Бернадетта, девочка-подросток, играет с другими детьми в пятнашки, водит хоровод и хлопает в ладоши. Время от времени Бернадетта заливается таким громким хохотом, что наставница послушниц даже во сне краснеет от стыда. Спящей кажется, будто эта играющая девочка смеется над всем миром…

Сон этот, преследующий ее несколько ночей кряду, ввергает Марию Терезу в сильное беспокойство. Может, теперь, четырнадцать лет спустя после событий в Массабьеле, ей надлежит усмотреть в этом навязчивом ночном кошмаре некое пророческое предзнаменование, подтверждающее ее давнишние сомнения? Она молит Господа, чтобы Мария Бернарда не оправдала ее подозрений. Молит, чтобы Мария Бернарда волочила ногу не из желания подчеркнуть свои заслуги – это особенно больно ранит душу воспитательницы. И однажды вечером Мария Тереза не выдерживает и входит в келью Марии Бернарды. Входит без кровинки в лице, словно после тяжелой болезни.

– Помогите мне, сестра моя! – жалобно восклицает она, всем своим видом являя зрелище такого душевного смятения, какого Бернадетта никак не могла от нее ожидать.

– О, с какой радостью! Чем я могла бы вам помочь?

– Только вы можете мне помочь, сестра, ибо речь идет о вас…

– Обо мне? – испуганно переспрашивает Бернадетта. – Может, я совершила какую-то ошибку?

– Если бы я знала, сестра моя! – скорбно выдыхает та. – Я не имею права так говорить с вами. Я не ваш духовник, не ваша мать настоятельница, да и им не дано такого права. Но я прошу вашей помощи, потому что сомнения гложут мою душу…

– О каких сомнениях вы говорите, мать моя?

Мария Тереза опирается о стену, словно ноги уже не держат ее.

– Бернадетта Субиру, помогите мне! Потому что я не верю вам…

– Разве я в последнее время солгала вам хотя бы раз? – обескураженно спрашивает Бернадетта.

– О нет, вы ни разу не сказали неправды, сестра… И тем не менее мысль о том, правдива или лжива вся ваша жизнь, не дает мне покоя…

– Этого я не понимаю, мать моя, – отвечает Бернадетта потупившись.

– Я сдержала свое слово, Мария Бернарда, и после нашей первой встречи больше ни разу не заговорила с вами о явлениях в Гроте. Знаю, с моей стороны непорядочно теперь нарушать свое собственное обещание. Знаю также, что непростительный грех – пребывать в сомнении вопреки решению богословской комиссии, расследовавшей ваш случай, вопреки мнению епископа и даже вопреки мнению его святейшества папы. Но Господь видит мои сердечные муки, сомнения точат мою душу, и я не могу положить им конец. Вот почему я пришла к вам, сестра моя, и прошу вашей помощи.

Бернадетта медленно и серьезно отрывает глаза от пола:

– И в чем же вы мне не верите?

– Хороший вопрос, Мария Бернарда! Я верю, что у вас были видения, и даже несколько раз. Но не в силах поверить, будто привидевшаяся вам говорила с вами на местном диалекте и внятно сама себя назвала. Сколько лет я имею дело с вами, столько лет думаю и молюсь о вас. Об этом я могу дать отчет перед Богом. Я знаю ваш по-детски милый и легкий характер. Вашу – как бы это назвать? – художественную натуру. Знаю также вашу почти безудержную фантазию, по тем эскизам, какие вы делали для вышивок. Может быть, эта безудержная фантазия и присочинила кое-что существенное к тем видениям, которые у вас действительно были, а вы потом уже и сами не могли отличить, что было, а чего в действительности не было? Может быть, в свое время, в те февральские дни, даже пересуды женщин и девочек, толпившихся вокруг вас, еще подогрели эту фантазию, так что вам уже казалось, будто вы видите и слышите то, что вам внушили заранее? Вы умеете привлекать к себе людей, как никто другой. Это тоже дар Божий, но дар опасный. Так одно могло подстегнуть другое. Вы тогда были ребенком. Вы и сейчас ребенок. Вы сами уже не могли определить границу между действительно виденным и порожденным вашей фантазией. Рассказанное все больше казалось действительным. А став однажды на этот путь, вы уже не могли отступить. Благодаря вашему дару будить сердца людей вы привлекли на свою сторону членов епископской комиссии точно так же, как еще ранее до слез растрогали его преосвященство епископа Монпелье. Разве не могло все быть именно так, дорогое мое дитя?

– Нет! Все было совсем не так, мать моя, – тихим голосом отвечает Бернадетта.

– О, вы освободили бы меня от ужасных мук, если бы сумели меня переубедить! А так – кроме отъявленных безбожников, вероятно, только одна я, недостойная, еще сомневаюсь в вас. Я ведь и сама в ужасе оттого, что вынуждена так говорить с вами. Но назовите мне знамение, которое могло бы мне помочь.

– Разве исцеления водой из источника – не знамение? – спрашивает Бернадетта после долгого молчания.

– Знамение, и даже очень важное, сестра моя, самое важное из всех возможных. Но мне требуется другое, касающееся лично вас, Мария Бернарда. Выслушайте меня. Я хочу рассказать вам случай из того времени, когда я сама была послушницей. В ту пору в монастыре жила престарелая сестра Раймонда. Она была человеком того же склада, что и недавно ушедшая от нас сестра София. Но покуда у нее были силы, сестра Раймонда много трудилась, гораздо больше сестры Софии – причем не где-нибудь, а в больнице при богадельне Нима, где приходится ухаживать за совсем дряхлыми стариками, что, как вы знаете, благодарным трудом никак не назовешь. Тем не менее сестра Раймонда была во всем первой – и в молитве, и в медитации. И при этом всегда такая тихая и светлая, как дитя малое. В миру о ней никто ничего не знал. Она не утверждала, что у нее были видения. Ни газеты, ни высокие церковные пастыри ничего о ней не писали и не говорили. Кроме, может быть, ее духовника, никто не знал, какой благодатью она была отмечена. И все мы до самой ее смерти тоже не знали, что ей была ниспослана Небом самая большая милость: у нее были стигматы на руках…

Бернадетта резко, даже возмущенно вскидывает голову.

– Боюсь, что ничем не смогу вам помочь, мать моя, – роняет она. Потом садится на свое ложе и сидит не двигаясь. Возу тоже застывает и смотрит на нее неотрывно. Спустя какое-то время Бернадетта поднимает глаза, словно ей в голову вдруг пришла какая-то мысль, и слабо улыбается.

– Может быть, у меня все же есть для вас знамение, – шепотом сообщает она и медленно приподнимает подол, открывая левую ногу. Колено ее страшно изуродовано опухолью, величиной чуть ли не с голову ребенка. При виде этой опухоли Возу вздрагивает. Шатаясь, идет к двери. Возвращается. Открывает рот, пытаясь что-то сказать. Но не может выдавить ни слова. Молча валится на пол перед Бернадеттой, сломленная открывшейся ей связью причин и следствий.

Глава сорок четвертая

Не для меня этот источник

А связь причин и следствий, мгновенно открывшаяся Марии Терезе Возу, когда она повалилась на пол при виде ужасного знамения на ноге Бернадетты, состоит вот в чем.

Дама Массабьеля избрала невинное создание на роль исполнителя своей воли и первым делом вложила ему в уста многократно повторенный призыв к искуплению, хотя создание это по молодости лет и наивности не могло понимать смысл этого призыва, адресованного грешникам во всем мире. Искупление! Искупление! Искупление! Мир тонет в грязи и болезнях! Молитесь за грешников! Молитесь за больной мир! Связь между искуплением и грехом светла, а связь между грехом и болезнью темна. Призыв к искуплению – лишь подготовка к осуществлению замысла Дамы. При необычных обстоятельствах (глотание земли, рвота) невинная и наивная девочка откапывает благословенный источник, который мало-помалу являет людям свою чудодейственную силу и сверхъестественными исцелениями раскалывает весь мир на сторонников и противников Дамы. Открытием источника задача ребенка практически выполнена, и он как бы отстраняется от служения Даме. Церковные власти подвергают феномен в Гроте тщательнейшей, чуть ли не предвзятой проверке, занимающей целых четыре года. Лишь после этого Церковь официально признает сверхъестественную природу этого явления. А что же происходит с Бернадеттой, посредницей между Дамой и миром? Епископ Тарбский давно уже взял на себя заботу о том, чтобы это Божье создание попало под покровительство Церкви. Он помещает этот цветок в один из самых прославленных монастырских садов Франции, дабы он расцветал там в уединении и стремлении к совершенству, доступному лишь лицам духовного звания, которое только и может соответствовать высочайшей избранности в прошлом. Однако в садовницы этого монашеского ордена Провидение назначает не кого иного, как монахиню Марию Терезу, дочь генерала Возу. Та считает своей задачей взращивать души одного определенного типа, выработанного тысячелетней мудростью Церкви, которая все точно знает и о человеке, и о его возможностях. В девяноста пяти случаях из ста действительно удается вылепить из разных от природы людей этот проверенный веками тип. Однако сколь примечательно, что монахиня Возу, внешне безупречно воплощающая этот тип, своей неуемной душой страдает от собственного властолюбия и себялюбия и, несмотря на всю аскезу и самодисциплину, лишь внешне и лишь для видимости поддается стрижке под одну гребенку! Ее происхождение, кровь, текущая в ее жилах, ее образование, ее интеллект и энергия создают необоримые искушения глубоко затаившейся гордыне. Несгибаемая сила личности и есть та подлинная причина, по какой Возу не может справиться ни с собой, ни с Бернадеттой. Ибо Бернадетта тоже тверда, как алмаз. Все это отнюдь не означает простую арифметику душ. Смена притяжений и отталкиваний происходит где-то в темных глубинах подсознания. Об этом никто не знает, ни духовник наставницы, ни тем более она сама. Она вынуждена все время бороться с Бернадеттой. И делала это еще в Лурде. Но тогда с Бернадеттой боролись все – не только светские власти, но и клирики, в том числе декан Перамаль и епископ Бертран Север. Вплоть до окончательного вердикта епископской комиссии они так же не доверяли девочке, как и она, ее учительница. Но Мария Тереза Возу, к сожалению, обречена не верить избраннице Неба вопреки ясному языку фактов. Она и сама противится этому неверию, отдавая многие часы молитвам. Однако молитвы ее, очевидно, остаются неуслышанными. Ибо какой-нибудь незначительный поступок Бернадетты или случайно оброненное ею слово вновь и вновь ввергают Возу в душевные муки. Пускай все подтверждено и проверено, но в глубине души она никак не может примириться с тем, что эту, как ей кажется, обыкновенную, поверхностную и скрытно-строптивую натуру Небо почему-то предпочло всем остальным людям. В самых тайных закоулках ее души кровоточит страшный вопрос: «Почему ее, а не меня?» И еще один, еще более страшный: «Правилен ли мой путь, путь вечного напряжения, если есть другая, которой дано играючи и бездумно преодолевать все препятствия на пути к Небу?» Многие годы Марии Терезе удается скрывать этот мучительный душевный разлад от Марии Бернарды, от всех остальных, тем паче – от собственной совести. Лишь тот навязчивый сон с адской пропастью в Массабьеле рассеивает туман, скрывающий этот разлад. И Возу, образец сдержанности и самообладания, уже не может совладать с собой и требует от несчастной девушки доказательств ее избранности. И что же? Она воочию видит Божье знамение на ноге Бернадетты и сознает это в миг озарения, швырнувшего ее в бездну! На Бернадетте стигма! Эта стигма – знамение ее смертельной болезни. Благодаря этой болезни та, кто по указанию Пресвятой Девы откопала источник тысячекратных излечений, становится протагонисткой всех страждущих. Тем самым Бог ниспосылает ей после всех чудес, которые творит ее руками, еще одну милость – претерпеть страдания, как терпел их Христос, то есть уподобиться самому Спасителю! У монахини Возу голова идет кругом. Распростершись на полу, она вжимает худое лицо в костлявые ладони. В мозгу у нее никак не умещается то ужасное и одновременно возвышенное, что выпало на долю Бернадетты. Раскаяние и благоговейный страх перед таинственной силой придавливают Марию Терезу к полу. А обладательница столь страшного дара уже прикрыла подолом колено, и на лице ее даже светится легкая улыбка, словно все это вполне естественно и по-другому и быть не может.

Монахиня Возу в минуту озарения ставит правильный диагноз. Опухоль на колене Бернадетты возникла не в результате вполне излечимого заражения. Она симптом смертельного заболевания. Костный туберкулез – одна из наиболее продолжительных смертельных болезней, к тому же еще и одна из самых мучительных. Периоды облегчения лишь подчеркивают неотвратимость конца. А в периоды обострения добавляются еще и жестокие осложнения в виде воспаления нервных окончаний. Страдания лурдской чудотворицы длятся не семь дней, а больше семи лет. А семь лет – это две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней.

Бернадетта принимает болезнь, как принимала все, что преподносила ей жизнь: не строя никаких планов и не докапываясь до причин. Точно так же выполняла она указания Дамы, когда жевала горькую траву, когда глотала сырую землю, когда дважды на протяжении одного дня осмеливалась войти в львиное логово Перамаля. Точно так же выдерживала она допросы и обследования психиатра или глупые приставания любопытных, оскорбления, восхваления и назойливость окружающих. Так и теперь она принимает болезнь как нечто вполне естественное, ни разу ни словом не обмолвившись о божественном смысле предзнаменования, который осознала монахиня Возу и который для нее самой отнюдь не является тайной. Однажды она сказала Натали:

– Ведь эта болезнь послана мне просто потому, что было неизвестно, что дальше со мной делать…

В этих полушутливых словах нет ни следа стандартного смирения. Они того же порядка, что ответ Бернадетты на вопрос настоятельницы в первый же день, когда та спросила, что Бернадетта умеет делать: «О, очень немногое, мадам настоятельница!» Этот ответ продиктован не смирением, а еще более редкой добродетелью: самой строгой и трезвой самооценкой, которую не в состоянии поколебать ни милости Неба, ни восхваления жителей Земли. И во время долгой своей болезни Бернадетта ни минуты не изображает из себя героиню и страстотерпицу. Когда боли становятся нестерпимыми, она плачет и стонет и просит дать ей что-нибудь болеутоляющее. Монахиня Возу, если бы заболела – а она, слава богу, здорова, – даже испытывая жесточайшие муки, не издала бы ни звука, а лежала бы, бледная и неподвижная, как средневековая королева, страдая безмолвно и жертвенно. Не такова Бернадетта. Ей и в голову не приходит считать жертвой то, что все равно неотвратимо. Она не ждет награды за страдания. И так долго скрывала страшную опухоль лишь для того, чтобы ее не отстранили от работы в госпитале. А теперь молчать уже незачем. И если она все же старается удержаться от стенаний, то лишь из страха, что ее переведут в больницу. А она хочет остаться в монастыре – точно так же, как ее покойная подруга сестра София.

Болезнь высится перед Бернадеттой, словно огромный холм, сквозь который она слабыми своими руками должна прорыться, чтобы когда-нибудь увидеть свет. И она роет и роет сотни дней и ночей, не теряя мужества, сохраняя бодрость и неутомимость труженицы. Она все время в трудах. Ибо трудно теперь все: лежать, сидеть, делать любое движение, дышать, засыпать, просыпаться. Так же как некогда вышивкой, теперь она полностью поглощена своей болезнью. Но никакого нетерпения не проявляет. Ни разу не высказывает желания, чтобы все это поскорее кончилось. К своему величайшему удивлению, монахини замечают, как сильно Мария Бернарда любит жизнь, хотя жизнь ее – сплошные мучения. Разрушение костных тканей ног и плеч требует время от времени хирургического вмешательства. В такие периоды приходится доставлять Бернадетту в больницу. И когда она потом возвращается в родные стены, то при всей своей беспомощности находит в себе силы шутить и радоваться.

Присущий Бернадетте дар влиять на души людей теперь, во время ее болезни, проявляется еще сильнее. Сестры Неверской обители осознают наконец, каким драгоценным сокровищем одарила их на время судьба. Келья Марии Бернарды становится центром притяжения для всего монастыря, хотя ничего особенного здесь не происходит. Как и прежде, уроженка Лурда никогда не говорит ничего необычного и выходящего за пределы повседневного опыта. Ее уста не изрекают поучений или мистических истин. Однако то тут, то там в простейших ее словах проблескивает смысл, который ощущается лишь спустя какое-то время и вызывает слезы на глазах у сестры Натали и даже у самой настоятельницы.

Больше всех под влиянием общения с Бернадеттой меняется Мария Тереза Возу. Но и эта перемена опять-таки всего лишь результат самовоспитания бывшей наставницы. После того как мать Возу признала превосходство Бернадетты и убедилась в никчемности своего собственного, чисто волевого пути к спасению души, она отвергает его и старается обрести себя в простом смирении, которое так чуждо ее натуре. Но главным для генеральской дочери теперь становится непрестанное служение дочери простолюдина, во всем доказавшей свое превосходство. Решительная монахиня властно берет в свои руки весь уход за больной. Поэтому настоятельнице часто приходится улаживать конфликты между бывшей наставницей послушниц и своей второй помощницей Натали, которая никак не хочет уступить свой пост у постели возлюбленной Марии Бернарды. Но горькая ирония жизни заключается в том, что Бернадетта отнюдь не чувствует себя осчастливленной, когда ее учительница и наставница с прежним упорством оказывает ей услуги. Наоборот, она стесняется и стыдится столь неподобающей перемены положения. И получается, что, несмотря на все душевные усилия и жертвенность Марии Терезы, прежний гнет по-прежнему давит на Бернадетту, только по-новому.

Развитие болезни приводит к тому, что уже на второй год болезни ноги отказывают Бернадетте. Но, поскольку она хочет участвовать и в общих молитвах, и в общих трапезах, приходится носить ее и в церковь, и в трапезную на руках. И тут вновь вспыхивает конфликт между Марией Терезой и Натали. Но на этот раз настоятельница легко разрешает их спор. Натали – существо хрупкое, субтильное. А у Марии Возу, рослой и жилистой, хватило бы сил носить на руках трех таких пушинок, как Бернадетта. Поэтому Мария Тереза по нескольку раз в день берет ее на руки и очень бережно несет по лестницам, причем в глазах у больной неизменно гнездится страх.

Между собой монахини часто поговаривали, но по каким-то причинам не решались всерьез и открыто сделать Бернадетте одно предложение. Но вот в течение нескольких недель Бернадетта чувствует себя лучше, даже в весе немного прибавила. И к концу трапезы мать Жозефина Энбер обращается к ней:

– Готова побиться об заклад, что вы, дорогое мое дитя, и сами частенько подумывали о том же, что и мы все. Но пока у вас были сильные боли, нельзя было и помыслить о дальней поездке.

– Я не знаю, о чем вы говорите, мадам настоятельница, – робко замечает Бернадетта.

Мать Энбер заставляет себя улыбнуться:

– Разве вам самой не стоит воспользоваться той благодатью, которая с вашей помощью дарована Небом всем страждущим?

– Что вы хотите этим сказать, мадам настоятельница? Что-то я в толк не возьму…

– В вашем нынешнем состоянии – вам ведь заметно полегчало – можно было бы решиться на поездку в Лурд…

– О нет, ни в коем случае! – испуганно вскрикивает Бернадетта.

– Отчего же, дорогая дочь моя?

– Оттого, что этот источник – не для меня, мадам настоятельница.

Монахини, сидящие за столами, долгое время молчат. Наконец Натали спрашивает:

– Этого я не понимаю. Почему это источник именно на вас не подействует, сестра?

– Нет, нет, для меня этого источника нет! – упорно стоит на своем Бернадетта.

– Откуда вы это знаете, дитя мое? – допытывается Возу, долгим взглядом вглядываясь в лицо больной.

– Просто знаю, и все, – роняет Бернадетта.

– Это сказала вам Дама? – не отстает Возу.

– Дама больше не говорит со мной.

– Может, она дала вам это почувствовать?

– О нет, Дама больше не обращает на меня внимания… – И еще раз повторяет, прежде чем перевести разговор на другое: – Знаю, и все…

Глава сорок пятая

Дьявол терзает Бернадетту

За последние два года Бернадетта исхудала так, что стала почти невесомой. Но сама болезнь как будто затаилась или, лучше сказать, выдохлась. Ночи ужасных болей случаются все реже. Зато наступает период необычайно обостренной душевной ранимости. Когда Бернадетта была здорова, она никогда не испытывала угрызений совести и излишнего чувства вины. Скорее наоборот! Обаяние этой души как раз и заключалось в том, что она жила как живется, ничего и никого не опасаясь. А теперь вдруг ни с того ни с сего превратилась в чувствительнейшие весы для мельчайших поступков, отягчавших ее совесть. И чем больше прошлое, годы, прожитые в Лурде, оттесняют на задний план внешнюю бессодержательность теперешней жизни больной, тем острее ее приступы раскаяния. Постепенно настоящее и прошлое сливаются в болезненно ранящую нерасторжимость. Случается, Натали застает Бернадетту в слезах.

– Ради бога, что с вами, сестра?

– О, я вела себя так отвратительно…

– Что вы такое говорите, друг мой? По отношению к кому вы могли себя так вести?

– А вот смогла же, Натали! По отношению к моей матери. В тот раз, когда…

– Но ведь ваша матушка умерла больше десяти лет назад, Мария Бернарда…

– Она сварила луковый суп и налила мне полную миску. А я была сердита, бог знает почему, и закричала на мать: «Отстань от меня наконец со своим луковым супом, видеть его не могу!» Я в самом деле сказала эти слова…

– Но с той поры прошло столько времени, больше шестнадцати лет, – удивленно качает головой Натали.

– Ничто не проходит, все остается навсегда, – рыдает Бернадетта. – О, бедная моя мамочка, как тяжко ей жилось на белом свете, а я, я тоже портила ей жизнь…

В другой раз Бернадетта делает глазами знак Марии Терезе:

– А вы и не знаете, мать моя, что я вырвала из катехизиса два листа…

– О каком катехизисе вы говорите, сестра?

– О том, который был у меня в школе…

– И вы все еще о нем помните, дорогое дитя мое?

– Помню ли? Так ведь он лежит вон там, среди моих вещей. А вырвала я эти страницы просто по злобе. Я разозлилась на Жанну Абади за то, что она кичилась своими успехами в учебе, только об этом и говорила…

Чувство вины мучает Бернадетту и по отношению к престарелой сестре Софии, омрачая светлую память о ней.

– О, она сидела рядом со мной часами, – не раз говорит Бернадетта сестре Натали, – а я рисую и вышиваю как одержимая. Но ведь она, бедная, не может говорить, не может сказать, что хочет, только шевелит и шевелит губами. А я-то и внимания на нее не обращаю и думаю про себя: «Не понимаю я, чего ты хочешь!» И не пытаюсь ей как-то помочь, Натали, даже не пытаюсь. О Иисус и Мария, как можно быть такой злой…

Много таких мелких грехов выплывает из ее памяти, словно капли крови из свежей раны. Любую другую монахиню, мучающуюся от подобных пустяков, сочли бы лгуньей и истеричкой. Но у Бернадетты муки эти вырываются с такой силой и жизненной правдой, что исторгают слезы у Натали и других свидетельниц ее страданий. И чем явственнее проступает прошлое, тем больше блекнет настоящее. Когда Бернадетта получает телеграмму от брата, извещающую о кончине мельника Франсуа Субиру, она только осеняет себя крестным знамением и не произносит ни слова.

Но на ее долю выпадает еще одно необычайное испытание, повергающее в ужас весь монастырь Святой Жильдарды. Душа человеческая, столь сильно рвущаяся к свету, корнями уходит в мрак и ужас. И душа Бернадетты в этом смысле не исключение. Еще в раннем детстве, до того как ей выпало счастье лицезреть посланницу небес, ясновидящие ее глаза обладали даром населять окружающее пространство чудовищами и призраками. Сырые пятна на стене их комнаты в кашо. Облака в Бартресе. Листва, колышущаяся под слабым ветерком. Белые камни на дне Гава и ручейков. Все это служило реальным обрамлением для призрачных образов, теснившихся в душе ребенка. Причем большинство этих образов были не милыми, приятными или хотя бы нейтральными, а их полной противоположностью, что, в общем-то, странно, поскольку девочка во всем жаждала красоты. Пятно на стене представлялось ей головой козла. Просвет в колеблющейся на ветру кроне казался зловещим гномом. Камни на дне реки становились черепами утопленников. И все это вместе порождало в душе девочки, родившейся в Пиренеях, невыносимый страх перед миром. В очень нежном возрасте Бернадетта уже научилась связывать этот свой страх с носителем имени Зла.

Но теперь, когда поток ее жизни устремляется в последнюю теснину, водовороты этого страха множатся на отвесном склоне. Кажется, будто эта светлая душа по велению высших сил должна в муках изрыгнуть из себя все ужасные образы, таящиеся в ее глубине, прежде чем ей дано будет покинуть эту землю. В сумерках побеленные стены кельи и больничной палаты, кроны деревьев за окном, формы и тени каждого предмета оживают.

Разве грот Массабьель не был местом свалки для всякого зловонного мусора, прежде чем стал возвышен и осиян? Разве горестный и яростный рев Гава не свидетельствовал о скрытой в нем демонической силе? И разве самой Даме не пришлось строгим взглядом усмирить эту силу, когда та даже в ее присутствии баламутила воду в реке? Всегда эта сила была где-то рядом и сковывала душу страхом.

Другими словами, Бернадетту терзает дьявол. Это нищий черт, которому нечего предложить ей в обмен на душу. Он не может разложить перед дочерью мельника все сокровища мира, ибо это искушение до нее просто не дойдет. Он даже не может соблазнять ее сочным персиком. Вот с монахиней Возу этот номер, может быть, и прошел бы. Но угасающая плоть Марии Бернарды не ощущает уже никаких желаний, кроме одного: избавления от болей. Злу трудно справиться с ней. Ему не остается ничего другого, как подослать к ней совсем простенького, примитивного черта, живущего в ущельях Пиренеев, под глетчерами Пик-дю-Миди или Виньмаля и пускающего в ход не изощренные приемы искушения, а смертный страх и голый ужас. Простолюдинка Бернадетта, достигшая высочайших степеней душевной свободы, попала во власть рогатого и хвостатого черта, каким его издавна представляет себе простой народ провинции Бигорр. Он с грохотом, похожим на рокот Гава, проносится мимо ее кровати и рычит: «Проваливай!» и «Спасайся!» В образе черной свиньи с хрюканьем наваливается на ее задыхающуюся грудь. Принимает отвратительный облик получеловека-полузверя в разных сочетаниях. А иногда вдруг превращается в пестрого паяца и грозится подпалить ее головешкой. Или вдруг становится точь-в-точь похожим на Виталя Дютура, только с кривыми рожками на восковой лысине. Примечательно, что из всех ее преследователей черт выбирает именно Дютура, от которого она настрадалась куда меньше, чем от полицейского комиссара Жакоме, следователя Рива, провокатора в облике богача-англичанина или рыжебородого профессора-психиатра.

– Подумай хорошенько, что ты собираешься сказать, малышка, – советует ей черт-Дютур, нос которого от постоянного насморка приобрел цвет адского пламени. Бернадетта стонет. Но черт-Дютур не теряет дружелюбия: – Надеюсь, ты не отвергнешь помощь, которую я тебе предлагаю в твои последние минуты…

– Сгинь, сатана! – вопит Бернадетта, как ее когда-то учили, и больной рукой быстро-быстро крестит лицо и грудь. Ночами этот вопль часто разносится по спящему дому. И каждый раз монахини одна за другой входят в комнату больной, чтобы молитвами помочь своей сестре и отогнать грозного притеснителя.

– О дорогие мои, – шепчет та, стуча зубами от страха, – сегодня он опять подступался ко мне.

Но мать Возу – отважная воительница. И Бернадетта, дрожа от страха, укрывается за ее командирским голосом, читающим молитвы.

После праздника Трех Царей монастырский доктор Сен-Сир сообщает настоятельнице, что приходится ожидать скорой кончины бедняжки. Настоятельница немедленно отправляется к епископу, монсеньору Лелонжу. Епископ Неверский пишет письмо епископу Тарбскому. Зовут того Пишено, а не Бертран Север Лоранс. Когда монсеньора Лоранса, в числе прочих епископов, папа Пий IX призвал на Ватиканский собор, ему перевалило за восемьдесят и он был уже тяжело болен. Пытались было отговорить его от трудной поездки. Но монсеньор, в свое время сильно навредивший Даме, ответил советчикам: «Вы считаете, что могила в Риме не стоит того, чтобы вынести тридцать часов в поезде?» Старец получил то, что хотел. Его преемник Пишено посылает двух ученых богословов из тарбской семинарии в Невер, где они встречаются с двумя учеными богословами из тамошней семинарии. В результате вновь создается нечто вроде комиссии, задачей которой является проведение последней проверки лурдского чуда, пока главная свидетельница еще в сознании. Искаженные слухи об угрызениях совести и адских муках Бернадетты проникли сквозь монастырские стены в мир, неизвестно с чьей помощью. Однако одна из газет уже осмеливается сообщить, что муки совести смертельно больной чудотворицы из Лурда служат явным доказательством того, как сильно она страшится, что ей придется держать ответ за свою ловкую мистификацию с чудесами.

Однажды, в холодный зимний день, мать Жозефина Энбер подходит к постели больной со словами:

– Дорогое дитя мое, их преосвященства епископы Неверский и Тарбский хотят еще раз услышать из ваших уст подтверждение того, что для вас и с вашей помощью совершила Пресвятая Дева. С этой целью они послали четырех ученых мужей, которые хотят нынче под вечер выслушать ваше клятвенное подтверждение тех явлений, которыми отметило вас Небо. Мать настоятельница нашего духовного ордена и совет нашей конгрегации также почтят вас своим присутствием.

Если бы в лице Бернадетты оставалась хотя бы кровинка, она бы побледнела. А так – она лишь прикрывает веки и хватает ртом воздух. Настоятельница пытается успокоить и подбодрить ее:

– Примите это, Мария Бернарда, как долг повиновения. А я буду следить, чтобы вас не переутомили. Даю вам слово…

Торжественная церемония происходит в просторном и холодном зале, где составлены полукругом два десятка кресел. Согбенная от старости настоятельница ордена, восемь наиболее уважаемых монахинь капитула, главный викарий Невера, представители обоих епископов и еще несколько клириков встают с кресел и стоя встречают предшествуемые настоятельницей монастыря и сестрой Возу носилки, на которых вносят в холодный зал Марию Бернарду. Толпа монахинь скромно жмется у задней стенки. Старший из богословов деликатно склоняется над Бернадеттой.

– Мы постараемся как можно меньше утомить вас, сестра. Будет зачитан протокол епископской комиссии, занимавшейся расследованием вашего дела в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году. В нем зафиксированы все показания, сделанные вами ровно двадцать лет назад. Мы просим вас лишь подтвердить эти показания. В состоянии ли вы это сделать?

Бернадетта обводит всех расширенными от страха глазами и едва заметно кивает. Опять допрос? Монотонный голос читающего бьется в ее ушах. Словно из бесконечной дали доносится до нее рассказ о четырнадцатилетней девочке, которая пошла за хворостом и вдруг увидела прекрасную Даму. Долго, очень долго длится этот рассказ, и все ее тело деревенеет от холода. Слабое дыхание облачком пара колеблется у ее губ. Бернадетта напрягает все силы, чтобы выдержать этот допрос. Закончив очередной абзац протокола, ласковый голос читающего спрашивает:

– Сестра Мария Бернарда, можете ли вы еще раз подтвердить истинность того, что только что слышали?

Молящим взглядом смотрит Бернадетта в пустоту. Потом слабым детским голоском шепчет:

– О да, о да… Я ее видела…

Чтение продолжается. Кажется, время остановилось. Тихий голос читающего время от времени спрашивает:

– Сестра Мария Бернарда, можете ли подтвердить истинность того, что только что слышали?

Все так же глядя куда-то вдаль, Бернадетта отвечает одно и то же:

– Я ее видела, да, я ее видела…

Примерно час спустя ее относят назад в келью, где она остается наедине с Натали, и одеревенелость мало-помалу исчезает. Она сменяется судорожными рыданиями, сотрясающими все ее тело. Кажется, все, что в ней еще осталось от плоти, готово распасться на части.

– О боже! – стонет она, когда вновь обретает способность говорить. – Они будут все время приходить – и завтра, и послезавтра, и спрашивать, и спрашивать до самого последнего дня…

Натали опускается на колени и кладет ладонь на ее лоб.

– Вы же при всех подтвердили правдивость своих слов, друг мой… И никто больше не будет вас терзать…

– О, это мне лучше знать, – жалобно вздыхает Бернадетта. – Меня будут мучить, пока я жива. И будут все спрашивать и спрашивать… Выйдя за дверь, они сразу все забывают и хотят снова и снова все это слышать. – И потом, когда рыдания утихают, добавляет: – Никак не могут мне поверить… И я понимаю почему… Слишком большая честь была мне оказана…

После этого приступа отчаяния Бернадетта как будто бы засыпает. Натали тихо сидит рядом. Но больная вдруг приподнимает голову:

– Не подадите ли мне мой белый мешочек, сестра?

Натали достает из шкафа ветхую, выцветшую от времени холщовую сумку, с которой Бернадетта ходила в школу. Когда-то в ней лежали букварь, катехизис, вязаный чулок, горбушка хлеба, кусочек леденца и глиняный ослик с отбитой ножкой. Когда Натали высыпает содержимое сумки на одеяло, в наличии оказываются лишь букварь и ослик. Бернадетта удовлетворенно кивает. Сколь преходящи сокровища богачей, столь долговечны богатства бедняков. Бернадетта показывает пальцем на образок Богоматери, подаренный ей Перамалем.

– Возьмите этот образок, сестра, – просит она, – положите в конверт и напишите адрес: «В город Лурд, досточтимому декану Мари Доминику Перамалю».

– Только образок, больше ничего не надо? – удивленно спрашивает Натали.

– Этого достаточно, – отвечает Бернадетта. Но когда Натали уже собирается уйти, больная подзывает ее к себе. – Сестра, напишите, пожалуйста, за меня: «Дорогой кюре, Бернадетта Субиру помнит о Вас!»

Час спустя Мария Бернарда впадает в беспамятство. В тот же вечер ее перевозят в больницу. Навсегда.

Глава сорок шестая

Адские мучения плоти

В тот же день, когда престарелый декан Перамаль собрался наконец поехать в Невер, в Лурд приезжает Гиацинт де Лафит, литератор, с той памятной весны двадцать один год назад ни разу не ступавший на здешнюю землю. Подвигли месье де Лафита на это путешествие две явные причины и одна тайная. Один из племянников, навестивший его в Париже, весьма настойчиво пригласил дядюшку провести несколько недель перед Пасхой на его собственной вилле в окрестностях Лурда. Семейство Лафит давно лишилось старинного родового замка на острове Шале. Замок этот, как и сам остров, был откуплен Тарбским епископатом и погиб в результате изменения русла реки Гав и строительства новых сооружений вблизи Грота. Члены этого разветвленного семейства построили себе комфортабельные виллы в живописных окрестностях, вдали от суеты, создаваемой толпами больных и паломников.

Гиацинт де Лафит – все тот же прозябающий в нищете и безвестности литератор, каким был больше двадцати лет назад. Его юношеские мечтания о пробуждении к новой жизни классического александрийского стиха и тем самым придании прочности мрамора романтической душе давно отброшены и позабыты. Никто в мире не интересуется александрийским стихом, равно как и классиками или романтиками. Литература на всех парах несется по рельсам реализма, силясь угнаться за развитием человечества, и описывает жизнь паровозных машинистов, судовых кочегаров, фабричных рабочих и шахтеров угольных копей. В центре ее внимания все убогое и неказистое. Она копается в душевных и сексуальных терзаниях мелкобуржуазных провинциалок и в смятенных чувствах коммивояжеров. К досаде Лафита, благородный французский язык треплется на рынках, в лавках и кабаках предместий, угоднически подхватывая на лету пошлейшие словечки и обороты речи. И вся эта обыденность подается под издавна привычным пресным соусом прогресса и науки. Неудивительно, что в эти времена такое уникальное произведение, как «Основание города Тарба», не может быть даже завершено, а уж тем более оценено по достоинству.

Человек, живущий давней похвалой Виктора Гюго и редкими гонорарами за статейки в газетах, не может себе позволить отказаться от соблазнительного приглашения, на несколько месяцев освобождающего от забот о хлебе насущном. Вторая причина его приезда состоит в том, что Лафит некоторое время назад свиделся со старым знакомым из Лурда – Жаном Батистом Эстрадом, давно уже дослужившимся до поста директора налоговой службы в Бордо. Господин Эстрад ежегодно проводит отпуск в Лурде, причем как раз в весенние месяцы перед Пасхой. Он так напористо выразил желание показать своему бывшему соратнику по диспутам в кафе «Французское» неузнаваемо изменившийся город чудесных исцелений, что Лафит не смог устоять и согласился.

Третья же, тайная причина скрыта даже от того, кто ею движим. Гиацинт де Лафит чувствует, что он болен, – нет, он знает, что он смертельно болен. Болезнь сидит у него в гортани, где уже много раз возникали опухоли, потом, правда, сходившие на нет. На прямой вопрос пациента, не рак ли это, врач ответил, что не исключает такой возможности. А уж литератор Лафит, от природы склонный к пессимизму, конечно же, трактует эту возможность как неизбежность. И считает себя обреченным. Он уже не верит, что ему способна помочь наука или целительный источник в Лурде. Его гордый дух отвергает и то и другое. Однако о лурдском источнике пишут как-никак не только клерикальные газеты, что он стократ доказал свою волшебную силу. Да и такой разумный человек, как Эстрад, утверждает, что не раз был очевидцем мгновенных исцелений. После разговора с директором налоговой службы в душе Лафита поселилось какое-то смутное беспокойство, которое он и сам не может внятно объяснить. И, уже сидя в поезде, думает: «Ну, поживу какое-то время в этом дрянном городишке, освежу кое-какие воспоминания. Только и всего».

Гиацинту де Лафиту пятьдесят девять лет. Старые знакомые, увидев его, думают про себя, что он выглядит куда старше своих лет. Но все же находят, что густая седая шевелюра, обрамляющая высокий лоб благородной формы, и бледное узкое лицо производят еще более сильное впечатление, чем в прошлые годы, и несомненно свидетельствуют о его гениальной одаренности. Из старых приятелей кое-кто уже умер, в том числе директор лицея Кларан, постоянный оппонент Лафита в их давнишних высокоученых дебатах, и старый, овеянный славой мэр Лакаде, вечно подшучивавший над поэтом. Перед кончиной мэр успел убедиться, что действительность превзошла самые смелые его мечты о городе-курорте.

Лафит прогуливается в обществе Эстрада и доктора Дозу по бульвару де ля Грот, новой главной улице города, которая ведет от построенного несколько лет назад моста Мишель к святым местам. Стоит ясная, солнечная погода. Лафит только диву дается – так изменился за эти годы старый замшелый городишко. Сплошные ряды новых отелей. Вот только на зданиях этих не заметно ни следа монастырской скромности, покоя и достоинства, которые были бы здесь уместны. Этот парад перегруженных завитушками фасадов похож скорее на шабаш уродов, порожденных пошлым архитектурным вкусом, прикрывающим свою шутовскую рожу святыми именами на вывесках. Оглядываясь вокруг, думаешь, что попал либо на курорт низкого пошиба, либо в увеселительные кварталы портового города, а вовсе не в Лурд – город святых чудес. Повсюду ощущается стиль заштатных казино, захудалых провинциальных варьете и ипподромов. Лафит ужасается, увидев в первых этажах жилых домов бесконечные ряды лавок, торгующих предметами религиозного культа. При виде «святых» безделушек, выставленных там на продажу, он начинает кипеть от негодования. Еще скульптору Фабишу из Лиона удалось в давние времена превратить в маргарин настоящий каррарский мрамор, из которого он ваял Даму. В тысячах копий предлагается теперь это произведение, от которого в свое время в ужасе отвернулась Бернадетта, в виде безвкусно размалеванных гипсовых статуэток с чудовищно ярким голубым поясом. Кругом, куда ни кинешь взгляд, высятся вавилонские башни религиозных сувениров. И повсюду Бернадетта играет главную роль. В белом капюле она красуется, коленопреклоненная, молитвенно взирая снизу вверх на слащавую красавицу – Мадонну, причем не только на олеографиях, литографиях, репродукциях всех видов, но и на одеялах, платках, вышивках, а также объемно – даже на пресс-папье и столовых наборах для соли, горчицы и перца. Гиацинт де Лафит вспыхивает от негодования:

– Двадцать лет назад в этом городе родилась прекраснейшая сказка. Невинное дитя увидело Пресвятую Деву и рассказало о случившемся живыми и незатасканными словами. Но потом наступает это постыдное время, и подлые люди низводят подлинную сказку до пошлого уровня собственного восприятия. А Церковь покровительствует этой мерзости…

– Вы, пожалуй, правы в отношении всех этих безвкусных поделок, – замечает Эстрад. – Но Церковь, которая все это терпит, вероятно, мудрее, чем мы думаем. Высокие умы от нее отвернулись, и преданным ей – наряду с родовой аристократией – остался лишь простой народ. Вот Церковь и идет навстречу базарному вкусу этого народа, который ничего другого бы и не принял. Уж не думаете ли вы, что Церкви следовало бы заказывать изображения своих святых какому-нибудь современному разнузданному малевателю?

– Я категорически с вами не согласен, дорогой Эстрад, – распаляется писатель. – Когда Церковь чего-то стоила, на ее стороне было высочайшее искусство. Ибо из творений человека нет на земле ничего более святого, чем красота, воплощенная в высоком искусстве. Поэтому в моих глазах утрачивает святость такая Церковь, которая отворачивается от красоты из-за того, что либо разделяет вкус троглодитов, либо не хочет его задевать.

– А нельзя ли вывернуть ваше суждение наизнанку, друг мой? – снисходительно улыбается Эстрад. – Когда искусство еще чего-то стоило, Церковь была на его стороне…

Доктор Дозу, молча шагавший рядом с ними, показывает рукой на большое здание по ту сторону моста.

– Сейчас мы увидим самое серьезное, что только есть на этом свете, – говорит он.

Ведомые старым доктором, они входят в вестибюль больницы Семи скорбей Богоматери. Здесь плотными рядами теснятся ручные тележки наподобие тех, какими пользуются рикши: служители, называемые здесь «бранкардье», с их помощью доставляют больных к Гроту, к ваннам с водой из Источника и к храму. Потом все трое проходят по центральному коридору в огромнейший зал, уставленный длинными столами, за которыми как раз в эти минуты рассаживаются обедать сотни людей. Здесь царит такой порядок, как будто каждый из этих страдальцев ради собственного спокойствия сознательно способствует гладкому протеканию неизбежных церемоний. Обслуживающие больных сестры длинной чередой проходят между тесно поставленными столами и наливают в миски суп, а в стаканы – темно-красное вино. Больные производят впечатление не подавленных, а как-то странно возбужденных людей. Болтают между собой, даже смеются. Может быть, они рассказывают друг другу о повседневных событиях в зоне действия чуда. Ибо в Лурде чудо стало уже повседневностью.

– У этих нет болей, – тихонько говорит доктор на ухо Лафиту. – Мы находимся как бы в первом круге Дантова ада. Это круг слепых и частично парализованных.

Когда близорукому Лафиту удается получше приглядеться к сидящим за столами, он убеждается, что почти все здесь либо хромают, опираясь на костыли или палки, либо руки у них скрючены или плетью висят вдоль тела. Другие же, странно подмигивая, незряче улыбаются в пустоту. Лафит пытается скрыть свое волнение.

– И сколько этих несчастных излечится? – спрашивает он у доктора.

– За последние десятилетия уже многие излечились. Тем не менее бесспорно необъяснимые исцеления – большая редкость. Они подлежат регистрации и освидетельствованию в специальном медицинском бюро. И будьте уверены, друг мой, что скепсис с нашей стороны, со стороны врачей, ни на йоту не убывает. Правда, облегчения и улучшения при тяжких органических недугах случаются довольно часто. Посмотрите на этих людей! Если хоть один из сотен и тысяч вдруг прозреет или вернет своим ногам способность ходить – что является истинным чудом, – то это переворачивает душу всем остальным. В них вселяется надежда, которая не желает считаться ни с чем. Если в этом году не повезло, повезет в следующем. Понимаете? – Дозу открывает какую-то дверь. – А здесь лежат полностью парализованные, не испытывающие болей…

Еще три зала. Плотные ряды коек. Тихо лежат больные под белыми одеялами. Кое-где из-под одеяла торчит ортопедический аппарат. У некоторых коек сидят близкие – муж, жена, мать или кто-то еще из родных. Под койками сложены жалкие пожитки бедняков, в чемоданах по семь су за штуку. Здесь, в отличие от столовой, стынет тишина. На лицах этих прикованных к постели людей лежит печать неимоверной усталости, они все еще без сил после долгого пути к станции «Последняя надежда». У некоторых глаза устремлены куда-то вдаль, другие спят глубоким, каким-то непробудным сном.

Теперь Гиацинту де Лафиту приходится крепко держать себя в руках, ибо они входят в следующие круги здешнего ада. Всю свою жизнь он избегал вида болезней и уродств, щадя свою чувствительность. Хотя у него, поэта-романтика, излюбленной темой была темная сторона жизни, в действительности он старался обходить ее стороной. Он даже не знал, что на свете существует то, что он здесь увидел. Поэтому он то и дело опускает веки. Но уши он заткнуть не может, когда в палатах больных, испытывающих невыносимые страдания, его плотно окружают сдавленные стоны, пронзительные вопли и бессвязный бред. Здесь палата «внутренних болезней»: люди с разрушенными легкими, у которых на губах то и дело выступает кровавая пена, люди с раком кишечника, не способные удерживать экскременты. Лафиту не терпится поскорее уйти отсюда. Но неумолимый доктор Дозу вводит его в боковую комнату. Там в креслице с подъемным устройством сидит мальчик лет одиннадцати с такими глазами, которые Лафиту никогда не забыть. Бесформенные ноги мальчика от бедер до подошв покрыты красными пятнами всех оттенков от светло-розового до темно-бурого. Из открытых гангренозных язв сочится кровянистый гной. Насквозь пропитавшиеся им повязки валяются рядом на полу. Возле мальчика сидит изможденная старуха – только она одна выдержала во время пути гнилостную вонь, исходящую от его ног.

– Ну, как дела, молодой человек? – нарочито бодрым голосом спрашивает Дозу.

– Пресвятая Дева помогла мне, – с готовностью отзывается мальчик. – Кое-где язвы уже подсохли. Поглядите сами, месье…

– Великолепно, дружок. Завтра она тебе опять поможет. И так день за днем, всю неделю, пока все не подсохнет…

– Да, месье, я твердо в это верю! – восклицает мальчик, и в его смертельно усталых глазах появляется проблеск надежды.

Лафит бегом бежит из этой комнатки. И попадает в палату смертников. Здесь лежат люди, рухнувшие на пороге последней надежды. Большинство из них уже причастились. У каждой койки стоит священник. И Лафит вдруг с ужасом ощущает собственную смерть, засевшую у него в гортани. Он пробует сглотнуть слюну. Час назад это получалось без труда. А сейчас он явственно ощущает плотный узелок, замкнувший гортань. Вид умирающих приблизил его собственную смерть. Он знает, что и он – звено этой длинной цепи обреченных, хоть пока еще в силах играть роль важной персоны, спокойно осматривающей этот ад, будто самому ему ничего не грозит. Страх перехватывает ему горло. Он боится обнаружить свою слабость и опозориться перед спутниками…

Все трое идут дальше и входят в палату женщин, больных волчанкой. Они неподвижно и молча сидят на кроватях, завесив лицо густой черной вуалью, поскольку сами не выносят вида друг друга. Доктор просит одну из женщин приподнять вуаль, и Лафит с Эстрадом на миг отворачиваются. Голова женщины похожа на голый череп, только цвет у нее как у сырого мяса. Глаза лихорадочно блестят в глубине кровавых провалов. Болезнь начисто съела ее нос и губы. В зияющих дырах ноздрей торчат ватные тампоны. Эта женщина только что выпила чашку кофе, следя, чтобы кофе попал в нужное отверстие. Доктор Дозу говорит с этим кроваво-красным черепом спокойно и деловито, как с вполне нормальным существом:

– В прошлом году у нас была больная, состояние которой было куда хуже, чем ваше, мадам. И эта пациентка излечилась, полностью выздоровела. Понимаете?.. А теперь дайте мне слово, что наберетесь терпения и больше не станете делать глупости…

Кроваво-красный череп энергично кивает.

Выходя из палаты, Дозу шепчет на ухо друзьям:

– Вчера она пыталась покончить с собой…

– А это правда, что такое лицо когда-то излечилось и вообще может излечиться? – с трудом произносит Лафит.

– Чистая правда, – отвечает доктор. – И в бюро вы можете посмотреть фотоснимки. Последняя больная, излечившаяся от волчанки, сначала и не заметила, что у нее вдруг появились нормальный нос и рот.

В одной из боковых комнат низенькая женщина неподвижно стоит в углу лицом к стене. Так она стоит целый день, словно нашаливший ребенок, которого в наказание поставили в угол и теперь он на всех дуется.

– Мадам, я врач и пришел навестить вас, – обращается к ней Дозу. Женщина медленно оборачивается. Ее лицо еще меньше похоже на нормальное человеческое лицо, чем тот изъеденный волчанкой кроваво-красный череп. Вместо лица у нее сплошная темно-коричневая опухоль, из которой наружу выступают лишь губы, похожие скорее на огромные темно-лиловые наросты вроде разлапистых грибов на стволе дерева. Эта чудовищная голова Медузы начинает говорить, и говорит с жаром, но слышится только глухое бормотанье, словно из-за плотно обитой двери. Но Дозу понимает, что она хочет сказать, и вежливо кивает в ответ:

– Ваше желание будет исполнено, мадам. После полуночи вас переведут в ванны, где вы будете совсем одна и никто вас не увидит…

Гиацинт де Лафит медленно спускается по лестнице, прижимая сжатую в кулак руку к груди. Мысли путаются у него в голове. И страшные вопросы сверлят мозг: неужели это природа – чистая, бескорыстная, бездуховная и бесчувственная богиня – не только уничтожает свои творения в процессе беспрерывного обновления, но с тем же безразличием приговаривает их к гниению заживо? Для нее яркая раскраска на крыльях бразильской бабочки и столь же яркие краски на заживо разлагающемся лице, пораженном волчанкой, – одно и то же. Она не делает различия между красотой и уродством – этими ориентирами человека, самого жалкого из ее творений. А может, это варварский Бог Земли, вроде Шиутекутли у ацтеков, извлекает из таких ужасных лиц и измученных тел извращенное наслаждение жертвой? Или же эти немыслимые болезни насылает на людей Бог еврейской Библии и христианской Церкви, который терпит эти немыслимые болезни как недоступный нашему разуму силлогизм между первородным грехом одушевленной материи, ставшей человеком, и его спасением на Небе?

Выбравшись наконец на свежий воздух, доктор говорит Лафиту:

– Вот вы и увидели, друг мой, как глубоко проникает ад в нашу жизнь…

– Да, месье, – подхватывает Эстрад. – И Лурд на нашей планете – та точка, где ад пересекается с раем.

Друзья двигаются дальше. Доктор берет Лафита под руку:

– Вы увидели лишь крошечный сколок страданий, которыми полон мир, их больше, чем полагают люди. И все они выплескиваются сюда непрерывным потоком. Завтра прибудут еще пять составов с больными. Причем едут к нам не только наивно верующие люди, ищущие в Лурде исцеления, и даже не только католики, но также и протестанты, и евреи. Все они – отчаявшиеся люди, не видящие другого выхода…

– И от отчаяния излечиваются чаще, чем от болезни, – тихо добавляет Эстрад.

Доктор Дозу останавливается и обводит взглядом панораму города.

– Могли ли мы двадцать лет назад, сидя в кафе у Дюрана и дискутируя о литературе и науке, представить себе все это? Могли ли вообразить, что возникнет этот новый Лурд, словно по мановению волшебной палочки? И все лишь потому, что нищая девочка с грязной улочки Пти-Фоссе увидела в гроте Массабьель прекраснейшую Даму и стала за нее бороться. Если у нас здесь и существуют чудеса, то Бернадетта Субиру – самое большое из них. Что вы на это скажете, писатель?

Но Гиацинт де Лафит, мастер возвышенного слова, не произносит ни звука.

Глава сорок седьмая

Внезапное озарение

Уже в три часа утра бранкардье вкатили тележки с больными на широкую площадку перед базиликой, возвышающейся на скале Массабьель, словно корабль с высокой мачтой на вздыбленной волне. Сотни таких тележек, большей частью защищенных от солнца тентами, выстраиваются широкой дугой, образуя первый ряд хора, сопровождающего зрелище. А зрелище это во всех отношениях необычайное, если учесть, что кто-то из этого хора может стать объектом чуда, если с его лица, изъеденного волчанкой, вдруг отпадет годами нараставшая корка, словно слой старой штукатурки, и из-под нее выглянет новая, здоровая кожа… И зрелище это – вовсе не театр, не слух и не пустая болтовня, а подлинная реальность, в которой каждый из присутствующих может удостовериться сам. Зрелище это производит такое сильное впечатление и наносит такой сокрушительный удар по умственной природе человека, что словами невозможно заставить кого-либо во все это поверить: даже очевидцы событий со временем начинают сомневаться в достоверности собственных воспоминаний.

Сразу за рядом тележек с парализованными и испытывающими нестерпимые боли становятся хромые и слепые, сумевшие самостоятельно добраться до места. А за ними уже толпятся десятки тысяч паломников и просто любопытных, ожидающих увидеть потрясающее чудо, какое на нашей населенной смертными земле может произойти только здесь. Сердца одних исполнены жгучего желания, сердца других – жгучего любопытства. В самой гуще толпы стоят Дозу, Лафит и Эстрад. Врач решил дать поэту возможность прочувствовать этот великий час там, где бьется сердце народа. Со знанием дела он выбрал для них троих место, откуда площадка перед храмом видна как на ладони.

– Сегодня – великий день, – заявляет Эстрад. – Вам повезло, дорогой Лафит: монсеньор Пишено, епископ Тарбский, прибыл сюда, чтобы лично возглавить торжественную процессию.

– А обычно это делает декан Перамаль? – интересуется Лафит.

Доктор изумленно глядит на него:

– Разве вы не знаете, что Перамаля, можно сказать, оттерли в сторону? Старик по-прежнему вспыльчив, несмотря на возраст. Он терпеть не может орденское духовенство. Те отвечают ему взаимностью. В свое время от него отвернулся даже монсеньор Лоранс, его могущественный покровитель. Так что теперь здесь заправляют священники Грота. И главный среди них – отец Санпе, бывший капеллан и доверенное лицо декана.

Лафит не испытывает большого интереса к этим интригам в среде клириков. Ему гораздо интереснее узнать, в чем значение этих процессий.

– Епископ благословляет Святыми Дарами каждого больного в отдельности, – просвещает его Эстрад. – И большинство исцелений происходит после этого благословения.

– А разве не благодаря целительной воде источника? – допытывается Лафит.

– Благодаря и тому и другому, – вмешивается Дозу. – Но меня лично особенно потрясают те исцеления, которым не сопутствует публичность. К примеру, несколько дней назад внезапно выздоровела молодая женщина с безнадежно негнущимся коленным суставом. А ведь она просто сидела на скамье в парке и глядела на реку. Причем перед этим не молилась и не пила воду из источника. Вот это было настоящее чудо…

Тени начинают удлиняться, день клонится к вечеру, а толпа все растет и растет. Нарастает и витающее над ней возбуждение. Дозу и Эстрад, давние свидетели явлений в Гроте, утверждают, что точь-в-точь такое же возбуждение охватило толпы, собравшиеся в Массабьеле в тот знаменитый четверг, когда все ожидали «чуда розы». Люди беспокойно снуют с одного места на другое. Словно океанские волны рокочут, накатывая со стороны бретонского креста в дальнем конце парка на пологий подъем к базилике. И разбиваются о мертвую, погруженную в себя тишину в рядах тяжелобольных, недвижно сидящих в своих тележках. Так молчать могут только эти несчастные, под тяжестью судьбы и долгого ожидания уронившие голову на грудь или плечо.

Лафит присматривается к людям, к которым его прижало в толпе. Тут не только простой народ Южной Франции, каким его все знают: изможденные старухи в черных платьях из дешевой ткани и вязаных нитяных перчатках без пальцев на натруженных руках, мужчины в воскресных костюмах, плохо выбритые и глядящие в одну точку перед собой задумчивыми голубыми глазами. Хотя эти люди и составляют значительную часть толпы, но все же они и тут не в большинстве. Бросается в глаза, как много здесь хорошо одетой публики. Вот, например, рядом с Лафитом стоит господин средних лет – вероятно, ученый. Кустистые брови, пышные холеные усы, золотое пенсне на черном шнурке. Эта одухотворенная личность до недавнего времени без сомнения отвечала на вопрос всех вопросов честно: «Ignorabimus!» – «Мы не знаем и никогда не узнаем!» Точно так же, как и Гиацинт де Лафит, который, по его собственному признанию, считает материалистический атеизм всего лишь религией, к тому же худшей из всех. А теперь пышноусый господин нервно переступает с ноги на ногу, чуть ли не десять раз снимает пенсне, протирает его и вновь надевает. Тяжело вздыхает. Вытирает пот со лба. Явно ждет чего-то и не знает, желать этого или страшиться. То же самое смутное чувство гложет и сердце литератора.

Колокола начинают звонить в знак того, что процессия во главе с епископом, повинуясь давнему зову Дамы, направляется к Гроту, где Тело Христово будет помещено в дароносицу. Толпа приходит в движение. Все теснятся поближе к рядам больных. Несколько минут спустя раздаются глухие выкрики: «Идут, идут!» И многотысячная толпа замирает, словно переставая дышать. На возвышении перед храмом появляется малорослый человечек с хоругвью, на которой изображен лик Мадонны, за ним движутся другие люди с хоругвями.

– Видите там впереди кривоногого паренька? – тихонько спрашивает доктор. – Он несет первую хоругвь, даже впереди мельника Николо, поскольку он, так сказать, первенец чуда. Здесь его все еще называют «ребенок Бугугорт», хотя ему уже перевалило за двадцать пять. Вы, конечно, помните тот взбудораживший всех случай, когда простая женщина в один из первых дней окунула своего умирающего младенца в источник…

Гиацинт де Лафит не помнит.

Под бархатным балдахином появляется епископ. Его красновато-лиловое облачение сверкает в лучах яркого солнца на фоне белых одеяний многочисленной свиты. Он выходит из-под балдахина. Со сверкающей дароносицей в руках высокий сановник Церкви приближается к стоящим полукругом тележкам с больными. Колокола умолкают. Лишь маленький колокольчик тоненько звякает, когда епископ подходит к правому концу дуги и благословляет дароносицей первого больного. Все опускаются на колени, в том числе Эстрад и Дозу. Лафит скосил глаза на незнакомого господина, стоявшего рядом. Немного помедлив, тот тоже опускается на одно колено. С ранней юности поэт Лафит ни разу не становился на колени. Он не любит участвовать в массовых действах. Ведь он избран Господом для того, чтобы восседать в ложе для придворных. И теперь преклонить колена ему стыдно перед собой и другими, но и торчать столбом тоже стыдно. Поэтому он как можно ниже наклоняется и остается в этой позе. А епископ тем временем переходит от одного больного к другому, благословляя каждого. Длится это довольно долго. И вдруг из сердцевины толпы вырывается пронзительный возглас:

Боже, зрение им верни! Боже, пусть снова слышат они!

Эту мольбу, это магическое заклинание подхватывает вся масса столпившихся людей. Теперь мольба со всех сторон возносится к Богу, чтобы заставить его спуститься на землю. Кажется, будто находишься не в цивилизованной Европе в век математиков и изобретателей, а в седой древности человечества, когда народные толпы еще не утратили способности исторгать потоки чувств такой волшебной силы, которая могла заставить богов спуститься на землю. Лафит ощущает, что и его затягивают эти потоки. И уже не удивляется, когда стоящий рядом господин вдруг бьет себя в грудь и вторит стихийной мольбе, родившейся в толпе:

Боже, зрение им верни! Боже, пусть снова слышат они!

Тем временем епископ успел обойти всю дугу. Теперь он торжественным шагом поднимается по ступеням лестницы к входу в храм и, подъяв над головой золотую дароносицу, неописуемо округлым движением рук благословляет всех собравшихся. По огромному пространству разносится тоненький звон колокольчика. И вновь вступают большие колокола. Обряд благословения окончен, но ничего из ряда вон выходящего, по-видимому, не произошло.

Епископ и его свита скрываются в дверях храма. Толпа, как бы освобождаясь от чар, сплотивших ее в одно целое, начинает колыхаться и распадаться на группы. Бранкардье берутся за ручки тележек. Они ждут только, чтобы площадка освободилась и они могли развезти своих подопечных по больницам.

– А теперь – вперед! – командует доктор.

Но Лафит медлит. Разве что-то произошло? Оказывается, произошло. Сначала это лишь смутно ощущается. Но потом там, на другом конце дуги, вдруг вспыхивает шум. Множество рук указывают куда-то в одну точку. Людские водовороты выравниваются в единый поток, который втягивает в себя Лафита и его спутников. Дозу работает локтями, энергично пробиваясь вперед, и тащит за собой остальных. Друзья добираются до тележек с больными, где привычные к таким сценам бранкардье, сцепив руки, образовали заграждение. А за ним, в просторном и безлюдном пространстве между лестницей и тележками, которое с каждой секундой кажется все просторнее, стоит одна женщина.

Точнее, это не женщина, а бесформенная гора жира и мяса. Она немного приподняла подол платья, словно переходя через лужу. Ноги ее раздуты и имеют форму гладких цилиндров такого чудовищного размера, что стопы по сравнению с ними кажутся просто обрубками. И этими жалкими обрубками гора жира ступает – очень медленно и осторожно, целиком отдавшись процессу ходьбы и делая шажок за шажком равномерно и целеустремленно, словно кукла-марионетка. Голова у женщины откинута далеко назад, так что нелепая ее шляпка с цветочками совсем съехала на затылок. Подол она уже опустила. И теперь идет, балансируя растопыренными руками, словно не по земле, а по канату. Один из бранкардье привычно следует за ней по пятам, чтобы подхватить ее, если понадобится. Другой толкает за ней ее тележку. А она идет и идет вперед, словно находится в центре невидимого шара, изъятого из времени и пространства и двигающегося вместе с ней. Толпа затаила дыхание и не может оторвать от нее глаз. Лафит слышит чей-то шепот:

– Я хорошо ее знаю. Десять лет она не могла сделать ни шагу…

«Когда она свалится?» – думает про себя Лафит. Но она и не думает валиться, а шагает и шагает вперед своими распухшими ногами и этой странной дергающейся походкой, пока наконец не скрывается из виду в дверях базилики. И только тут мертвая тишина взрывается. Какой-то коротышка с лицом, залитым слезами, срывающимся тенорком затягивает «Магнификат»: «Величит душа моя Господа…» «И возрадуется дух мой о Боге, Спасителе моем», – подхватывает группа священников, смешавшихся со зрителями. Теперь по всей огромной площади перед храмом разносится гимн Господу: «Низложил сильных с престолов и вознес смиренных; алчущих исполнил благ и богатящихся отпустил ни с чем; воспринял Израиля, отрока своего, воспомянув милость, как говорил отцам нашим, к Аврааму и семени его до века».

Лафиту кажется, что у него внутри все оборвалось. И только чтобы услышать собственный голос, он спрашивает у доктора:

– Она действительно излечилась?

Дозу разводит руками.

– Сперва должно пройти много дней, зачастую даже недель, – говорит он, – пока мы сможем судить об этом с полной уверенностью. Нужно собрать все медицинские заключения по данному случаю…

Доктор предлагает Эстраду и Лафиту пойти вместе в бюро регистрации исцелений. Лафит лишь заглядывает в комнату: она кажется ему похожей не столько на ординаторскую, сколько на штурманскую рубку парусного судна. И он тут же поворачивает обратно. На душе у него скверно. Ему нужно побыть одному.

Глава сорок восьмая

Я никого не любил

Грот на склоне дня. Небо над Пиренеями еще напоено светом и яркими красками. А внизу все уже погружается в сумрак. Огромный железный подсвечник перед входом в Грот, похожий на ель, мигает сотнями язычков пламени, вытесняя остатки дневного света из глубины Грота. Статуя Дамы в овальной нише окутана танцующими тенями. Куст дикой розы, уже начинающей зеленеть, выглядит так же, как двадцать лет назад. Темная скала под Гротом поблескивает от влаги. Капля за каплей сочится из нее и стекает вниз вода. Нависающий над Гротом кусок скалы, напоминающий череп, светится тусклой желтизной. Когда Гиацинт де Лафит медленно поднимается от берега Гава к Гроту, ему кажется, будто дырявая завеса или причудливый ковер либо же ажурный готический орнамент покрывает этот череп из светлого камня. Но это всего лишь целая сеть из костылей, палок, ортопедических шин и лангеток, развешанных излечившимися. Этот Грот уже не имеет ничего общего с той заброшенной пещерой, какая осталась в памяти Лафита со времени его давних прогулок в этих местах. Однако внутри Грот не подвергся изменениям. Только вход в него огорожен красивой высокой решеткой, оставляющей слева и справа два узких прохода. Вдоль всей решетки тянется вырубленная в скале ступень для коленопреклоненных верующих, которые причащаются здесь во время мессы или же просто хотят быть поближе к входу в святое место, когда обращаются с мольбой к Деве. На площадке перед скалой расставлено примерно двадцать рядов скамей с широким проходом посредине; здесь могут разместиться несколько сот молящихся. В этот предвечерний час площадка заполнена людьми. На высокой кафедре слева от Грота стоит молодой священник, мягким вкрадчивым голосом читающий Лоретскую литанию. По мере приближения к Гроту Лафит все яснее улавливает его слова и начинает понимать, к кому обращена молитва:

– Матерь благодати Божией… Матерь пречистая…

Каждая пауза в молитвенной речи священника заполняется дружным бормотанием паствы, повторяющей его слова:

– Матерь целомудренная… Матерь нескверная… Матерь непорочная… Матерь прелюбимая… Матерь предивная… Матерь доброго совета… Моли о нас…

«Какие прекрасные эпитеты! – думает Лафит. – И какой успокоительный ритм!» И впрямь: приглушенный голос молодого священника перемежается глухим бормотанием множества голосов, и все сливается в колыбельную песню, которая в сочетании со сгущающимися сумерками действует усыпляюще. Многие из стоящих на коленях молятся, разведя руки в стороны. Так они собственным телом изображают крест и страдания распятого Христа. Простояв с четверть часа в такой напряженной позе и вытерпев ломоту во всем теле, они исполняют призыв к искуплению, внушенный Дамой Бернадетте.

Гиацинт де Лафит останавливается в изрядном отдалении от последних скамей. Подойти ближе ему не позволяет элементарная робость. Ему неловко, он ощущает себя здесь чужаком, случайно оказавшимся в компании близких друзей, куда его никто не приглашал. Десятилетиями он посещал святые храмы лишь ради находящихся там произведений искусства. «Я не такой, как они все, – думает Лафит. – У меня нет их наивной веры. Мой мозг изъеден всеми разлагающими идеями, которые дали миру люди. Мой разум спотыкается об интеллект человечества, бредущего во мраке. Я знаю, что все мы – жалкая порода живых тварей, отличающихся от насекомых и амфибий лишь тем, что у нас немного больше нервных окончаний и ложных выводов. Истина нам в биллионы раз недоступнее, чем блохе интегральное исчисление. Наше современное мышление, без всяких оснований настроенное ко всему критически, мнит себя выше прежнего, религиозного образа мыслей. И в своей ограниченности забывает, что и оно всего лишь форма существования мысли. Теперь я догадываюсь, что прошлые способы мышления когда-нибудь станут будущими и будут взирать на всю нашу критику с презрительной усмешкой превосходства. Как часто я желал удовольствоваться малым, но мое жалкое сердце всегда жаждало большего. Что с того, что я знаю: наши боги – зеркальное отражение нашей собственной природы, и если бы пеликаны верили в бога, у них он был бы похож на пеликана. Это вовсе не доказывает отсутствия Бога, а доказывает лишь ограниченность нашего земного интеллекта, не могущего существовать вне образов и слов. Для меня невыносимо было бы навсегда отречься от Бога, с которым я, несмотря на все, ощущаю духовное родство. Я не принадлежу к этим людям, верящим в Рай на Небесах. Но не принадлежу и к тем глупцам, кто верит, что с помощью совершенных законов и умных машин можно устроить рай на земле. Нет, уж скорее – и точнее, – я принадлежу к этим вот людям, искренне верящим в Рай на Небесах…»

Лафит делает еще несколько шагов к Гроту.

– Дева премудрая… Дева досточтимая… Дева достославная… Дева всесильная… Дева милосердная… Зерцало справедливости…

«Если бы старина Кларан был рядом, я бы не упустил случая его позлить: „Вслушайтесь в эту великолепную литанию, друг мой! Ведь в свое время благочестивые жители Эфеса восхваляли свою Диану точно таким же образом. Разве я не прав?“ – „Я – историк, дорогой Гиацинт, – ответил бы Кларан, – а потому и не переоцениваю роль истории. Она не что иное, как преломление вечной смены событий в текущей воде времени. Каждая эпоха видит одни и те же вещи в ином преломлении света. И Аполлон или Христос, Диана или Мария – лишь разные имена и разные воплощения для одной и той же вечной веры человека в существование высших сил. Да вы и сами в этот миг больше, чем кто-либо другой, ощущаете их существование“. – „Вы всерьез так думаете, друг мой Кларан? Правда, я, несмотря на мой критический ум, человек довольно старомодный. Поэты всегда старомодны. Но после нас, вероятно, появятся люди, которых не будут мучить подобные чувства“. – „Можете быть спокойны, дорогой Гиацинт. На земле вновь и вновь будут рождаться Бернадетты, которые будут давать людям возможность узреть их незримую Даму, per saecula saeculorum – во веки веков…“»

Лафит делает еще шаг к Гроту. И подходит вплотную к последнему ряду скамей.

– Источник нашей радости… Святыня Духа Святого… Святыня славы Божией… Святыня глубокой набожности…

«Послушайте, Кларан! Не хочу вас дольше обманывать. У меня рак. Один бессердечный врач сказал мне об этом прямо в лицо. Но мне не нужен врач. Сначала рак дал о себе знать в гортани. Потом он проникнет в желудок, печень, кишечник. Это называется метастазы. Я в курсе дела. Дни мои сочтены, Кларан, мне осталось совсем немного. И не надо мне говорить, что покуда я выгляжу вполне нормально. Через год, а может, всего через несколько месяцев я тоже превращусь в такой же жалкий комочек плоти, какие мне сегодня довелось увидеть в больнице Семи скорбей. Я отнюдь не герой, я дрожащий от страха трус. Да, дни мои сочтены и ночи мои тягостны. Но страх смерти – далеко не самое страшное. Со смертью можно примириться. Лежишь и ждешь своего часа. Но в ночи тяжких раздумий я понял нечто другое, куда более ужасное. Вы не станете надо мной смеяться, Кларан, ведь вы человек верующий. С возрастом я не поглупел, а поумнел. Я понял, что в этом мире я, Гиацинт де Лафит, – самый большой грешник, я безымянный пописыватель статеек, я полный нуль, ничего не значащая величина. Не подумайте, Кларан, что в эти минуты я просто рисуюсь, чтобы быть похожим на лорда Байрона! И речь идет не о каких-то мелких грешках, порожденных распущенностью и слабостью плоти, которыми моя душа пятнает себя изо дня в день. Я говорю о главном моем врожденном грехе, которым я пронизан с ног до головы, – о глупейшей, смехотворной и абсурднейшей гордыне, стоявшей у колыбели моего духа. Уже десяти лет от роду я стал ее жертвой. Из гордыни я не желал быть обязанным ни в чем и никому, даже своей родной матери. Из гордыни я хотел стать человеком, который всем обязан только самому себе и надеется только на себя. Мысль о том, что я человек, как все родившиеся из чрева матери, и что суть моя обусловлена семьей, родиной, ее языком, кровью, что течет в моих жилах, и обменом веществ, – эта мысль была для меня невыносима. Независимый до безумия, я поклялся себе, что буду единственным живым существом, не принадлежащим ни к какому сообществу. Я был убежден, что никто меня не воспитал, никто на меня не влиял и никто мной не руководил. Я сам себя создал. Тщеславная самооценка вознесла меня выше всех мыслимых пределов. И если я не признавал Бога, то лишь потому, что для меня невыносима была сама мысль, что я – не Он. Поэтому и троном моим, с которого я правил миром, был анализ. Но сегодня мне кажется, будто я стою здесь и сейчас за своей собственной спиной и впервые объемно вижу самого себя, словно кого-то другого. Мой грех, Кларан, – это грех Люцифера, хоть я всего лишь полное ничтожество, да еще и болен раком. Но за последний год, в ночи тяжелых раздумий, я понял также, что наши грехи меньше вредят Богу, чем нам самим. И мне стало ясно, что меня погубила гордыня…»

Кое-кто из молящихся удивленно поглядывает в сторону Лафита, стоящего в проходе между рядами скамей.

– Роза таинственная… Башня Давидова… Башня из слоновой кости… Дом драгоценнейший… Хранилище Завета… Дверь Небесная… Звезда Утренняя…

«На чем я остановился? Ах да, на башне из слоновой кости! Я тоже башня. Но башня эта разваливается и полна крыс и мокриц. Да, ты – обитель света. Мое „я“ – тоже моя обитель. Мне ее сдали в аренду. А я замарал ее и испакостил. Но скоро договор об аренде будет расторгнут, меня выставят за порог, и я уже ничего не успею привести в порядок. О, Звезда Утренняя, как я прожил свою жизнь? Несмотря на нищету, это была в общем вполне благополучная жизнь. Небо не покарало меня заживо гниющими членами, как того невинного мальчика в больнице. Лицо мое не было изъедено волчанкой, хотя я заслужил это, пожалуй, в сто раз больше, чем те бедные простые женщины. Мне не приходилось стоять в углу, отвернувшись к стене и стыдясь показать людям свое обезображенное болезнью лицо. А мне полагалось бы стоять в углу, замирая от страха, куда больше, чем той женщине, ибо, по сути, я больше похож на Медузу, чем она. Я растратил всю свою жизнь до секунды на пошлейшее щекотание чувств, на их волнение. После гордыни это мой второй грех, ворочающийся на дне души, словно бегемот в болоте. Что мне осталось от миллионов секунд этой благополучной жизни? Женщины, которых я обнимал, давно умерли в моей душе и превратились в призраки. А восхищение красотой и мощью человеческого интеллекта, которое мне дано было испытать? Я был недостаточно поглощен им и слишком инертен, чтобы его окрылить. В душе осталась одна горечь, о Звезда Утренняя…»

– Болящим исцеление… Грешникам прибежище… Скорбящим утешение… Верным помощь…

«Христианин ли я? Не знаю. Знаю только, что все блестящие афоризмы, порожденные моим интеллектом, немногим отличаются от кваканья лягушек и стрекота кузнечиков. Реально для меня лишь мое одиночество. Ибо своей гордыней я отпугнул от себя всех. И когда появится очередная опухоль, я ничего не скажу своим родственникам, не стану искать исцеления, а вернусь в Париж и укроюсь в логове смерти. Никого не будет там рядом со мной, о Прибежище грешников, о Утешительница скорбищих! Но я не жалуюсь. Ибо не люди меня отринули, я сам их отринул…»

Пением «Agnus Dei» литания завершается. Священник и вторящая ему паства несколько раз пропели «Ave Maria». Пламя сотен свечей все ярче сияет в сгущающейся темноте. Статуя Дамы кажется теперь лишь белым пятном в глубине Грота, а молящиеся с раскинутыми в стороны руками – призрачными крестами.

– Все абсолютно логично, – вполголоса вздыхает Лафит. Этому вздоху предшествует длинная цепь смутных мыслей, завершающаяся выводом: «Моя покинутость Богом – абсолютно логичное следствие. Ибо я не любил. Никого и ничего, даже себя самого…»

Между тем Лафит, сам того не заметив, подошел вплотную к Гроту. Он мог бы даже прислониться головой к решетке. Пустыми глазами глядит он вглубь тонущей во мраке пещеры. Но чем дольше глядит, тем явственнее исчезает болезненное ощущение, мучающее его уже несколько часов, когда кажется, будто внутри все оторвалось и опустилось. Ему спокойно и легко дышится, и он с наслаждением ощущает приятную усталость во всем теле, которая отодвигает на задний план его «я».

Равномерен, как весенняя капель, вкрадчивый голос молодого священника! Равномерно и ответное бормотание паствы! Слова этой нескончаемой колыбельной уже едва различимы:

– Попроси за нас… Теперь и в час нашего упокоения…

Ритмичное бормотание превращается в приятный для слуха рокот. Оно похоже на мягкую спинку кресла, к которой так приятно прислониться спиной. Одновременно возникает ощущение, будто ты окружен, объят, даже втянут в какую-то благостную атмосферу. Звучащая вокруг молитва завораживает Гиацинта де Лафита. Его охватывает какая-то снисходительная ирония по отношению к самому себе. Высокомерен и холоден? Да! Но разве я в самом деле так одинок, более одинок, чем другие? Разве при всей чудовищной сомнительности любого знания мало быть не более самоуверенным, чем эти люди вокруг меня? В чем различие между мной и ими? Чуть более рафинированное владение языком, в который я облекаю свое полное невежество, я легкомысленнее, чем они, я менее честен. Не потому ли я пал так низко, что не верил, будто есть руки, которые могли бы меня поддержать? О материнская сила Вселенной, о Утренняя Звезда!

Неужели у него появляется опора в жизни? Как будто молитва, звучащая за его спиной, дотрагивается до него множеством ласковых ладоней. Он, всегда презиравший любое скопление людей как скопище низких инстинктов и низменных интересов, теперь ощущает молящихся позади него как единое, любящее и бестелесное тело, которое стремится ему помочь. Не чувствуя ничего особенного, кроме исчезновения стыда, поэт Лафит тоже опускается на колени и шепчет Гроту знакомые с детства, не раз слышанные от матери слова Приветствия Ангела. В его сознании не появляется ничего нового. Он знает лишь, что эта пустота, эта критичная опустошенность, которой он некогда так гордился, всегда была наполнена некой уверенностью в своей правоте, лишь теперь рассеивающейся и блекнущей, как туман. Не бывает обращения в веру, бывает лишь возврат к ней. Ибо вера – не функция души, а сама эта душа в своей неприкрытой наготе. Лафит пребывает в неведомом ему доселе ладу с самим собой; но вот ночь вступает в свои права, молящиеся расходятся, и из всего живого остается лишь зыбкое пламя свечей. И Лафит вдруг, еще не встав с колен, сам не зная почему, восклицает:

– Бернадетта Субиру, молись за меня!

В этот час Бернадетта еще жива. Несколько дней назад у нее опять начались страшные боли. В палате зажжены все лампы. Взгляд Бернадетты прикован к распятию, висящему на стене среди танцующих теней. Она не знает, что в эти минуты закоренелый в гордыне грешник и противник ее Дамы стоит перед Дамой на коленях.

Глава сорок девятая

Я люблю

Мари Доминик Перамаль в свои шестьдесят восемь лет все еще высок и могуч. Но глаза его не мечут молнии, как прежде. Они сдержанно взирают на мир, и лицо его – заурядное и плоское лицо священника – уже слегка одутловато. Из всех его врагов самым зловредным оказался его собственный темперамент. Когда семнадцать лет назад вышло Пастырское послание его покровителя Бертрана Севера Лоранса, превратившее Лурд в новый центр католического мира, Перамаль решил, что ему предназначена роль естественного правителя этого нового Лурда. Он спорил с архитекторами, отбрасывал их чертежи, собственноручно делал наброски для базилики, для склепа под алтарем, для будущей нижней церкви – Розария. Его диктаторские замашки озлобили людей. Они толпами бегали жаловаться на него старику-епископу. Справедливый и глубоко порядочный старец был, по словам монсеньора Форкада, не тем человеком, чтобы простить виновника причиняемого ему беспокойства. Он решил, что Перамаль под влиянием изменившихся обстоятельств приобрел манию величия. Придется дать ему по рукам. И епископ дал лурдскому декану по рукам, причем весьма сурово. Его монументальные замыслы, гордость его сердца, были частично перечеркнуты, частично изменены в угоду вкусам черни. Наушники и интриганы взяли верх. Победил художественный вкус церковных служек, богомолок и ханжей. Мари Доминик, потомок трех поколений врачей и ученых, человек просвещенный и обладающий художественным воображением, возмечтал воздвигнуть ансамбль храмов, долженствовавших превзойти своим величием все священные постройки своего века. И вот его высокие мечты рухнули, не успев воплотиться. Кондитеры от церковной архитектуры и искусства победили по всему фронту.

Честолюбивый декан хотел превратить Лурд во второй Рим. Если учесть потоки паломников, устремляющихся туда из года в год, Лурд и стал вторым Римом. Но в этом Риме властный декан был кем угодно, только не Святым Отцом. Миллионам паломников и страждущих, прибывающих в город каждый год, нужна была опека целой армии клириков. Но их могли предоставить городу только монашеские ордены. Они взяли в свои руки опеку над больницами и святыми местами. И Перамалю пришлось примириться с тем, что его оттеснили на прежнюю роль местного кюре, не оказывающего никакого влияния на жизнь нового Лурда, играющего теперь главную роль. Некогда, до Грота, он был неограниченным властителем в своем приходе. И если люди, встречаясь с ним, кланялись ему в пояс, они лишь платили полагающуюся ему дань уважения. Теперь же он чувствовал себя свергнутым владыкой. И, встречаясь с ним, люди просто здоровались. Но самым обидным было то, что этим поражением – по его собственному, не совсем справедливому мнению – он был обязан одному ловкому подхалиму, змее, пригретой им на своей груди. Отец Санпе, монастырский священник, долгие годы служил под его началом третьим капелланом, и он, Перамаль, всегда предпочитал этого Санпе двум другим своим подчиненным – острому на язык аббату Помьяну и тишайшему аббату Пену. Видит Бог, Санпе казался ему еще тише, чем Пен! Но покуда этот тихоня расшаркивался и сгибался перед ним в три погибели, он с необычайной ловкостью и энергией мало-помалу захватил в свои руки всю власть. И теперь он куратор Грота и главный человек в Лурде. Но в не меньшей степени и навязчивая идея престарелого декана, и червь, точащий его мозг.

Выходя из здания вокзала в Невере с потертым баулом в руке, Мари Доминик Перамаль вспоминает некогда шепотом сказанные ему слова Санпе, насмехавшегося над Бернадеттой чаще и дольше, чем Помьян, Пен и все остальные: «А знаете ли, месье декан, что делает эта знаменитая святая, когда приходит в себя после экстаза? Тут же начинает ловить на себе вшей!» Перамаль склонен считать бесславный конец своей карьеры справедливой карой, поскольку вел себя как Фома неверующий даже в последнем долгом разговоре с Бернадеттой перед Рождеством шестьдесят третьего года. «И тем не менее – о Провидение Господне, пути твои поистине неисповедимы! – думает он, – тем не менее этот подлый Санпе, не веривший Бернадетте еще больше, чем я, именно благодаря ей взлетел наверх!»

Дородный старик, шагающий с баулом в руке по улицам Невера, очень взволнован. Близящееся свидание с той, кого он хотел вымести поганой метлой из храма, тревожит его душу. Бернадетта Субиру была самым большим подарком судьбы в его жизни. А он оказался слепым, глупым ослом, незаслуженно удостоившимся чести стоять у колыбели великого чуда современности. Ведь это ему было адресовано требование Дамы построить часовню и приводить к Гроту процессии верующих. А в благодарность он просто посмеялся над ней, выставив свои глупые требования денег на строительство часовни и дикой розы, цветущей в феврале. Так что Дама имела все основания перечеркнуть его планы и поручить процессии другим людям. Но тогда – почему именно Санпе? Почему она его терпит? Видимо, парень этот настолько ловок, что ни разу не показал свое истинное лицо. Перамаль давно уже подумывал, что надо бы съездить к Бернадетте. Но всякий раз его останавливала мысль, что она вовсе не желает его видеть; много лет назад возникла идея послать ей образок. О болезни Бернадетты известно было уже очень давно. Но точных сведений не удавалось получить даже в Невере. И только странные слова: «Дорогой кюре, я помню о Вас. Ваша Бернадетта» – так потрясли священника, что он тут же решился на эту поездку. Уже и железнодорожный билет был куплен, когда начались неприятные события, вынудившие его на некоторое время отложить отъезд. Но пока он занимался этими делами, он днем и ночью постоянно ощущал глубокое недовольство собой, какую-то внутреннюю тревогу, часто перераставшую в чувство вины. Он не мог отделаться от мысли, что Бернадетта позвала его, своего бывшего покровителя, на помощь. А когда он наконец покончил с делами, началась Страстная неделя. Священник, бросающий свою паству накануне великого церковного праздника, нарушает все общепринятые правила. Но Перамаль именно так и поступил.

– А что, если бы меня уже не было? – сказал он своему заместителю перед отъездом. – Я старый больной человек и живу лишь по недосмотру нашего милосердного Творца, который глядит на это сквозь пальцы.

Мать Жозефина Энбер встречает лурдского кюре с почетом и уважением. Фиолетовый воротничок его рясы доказывает, что отверженный священник еще обладает всевозможными званиями и имеет право на обращение «монсеньор». Настоятельница тут же предлагает ему воспользоваться гостеприимством вверенной ей обители. Что касается нашей сестры Марии Бернарды, то просто уму непостижимо, как она еще жива, ведь болезнь, по мнению врачей, давно разрушила ее бедное тело. И лишь невероятно сильная и твердая воля бедняжки поддерживает в ней едва тлеющий огонек земной жизни. Вероятно, высшие силы решили продлить жизнь своей избранницы до конца Страстной недели. Однако доктор Сен-Сир еще три дня назад выразил уверенность, что смерть лурдской ясновидицы – вопрос лишь нескольких часов. Но со вчерашнего дня Мария Бернарда не испытывает болей. Монсеньор Лелонж, епископ Неверский, распорядился, чтобы посетителей к умирающей допускали только с его согласия. И она, мать Энбер, опасается, что и для него, высокочтимого господина декана из Лурда, нельзя будет сделать исключение из этого правила. Но запрос в канцелярию епископа она пошлет немедля. А пока – не угодно ли господину канонику расположиться поудобнее и слегка перекусить с дороги.

Перамаль едва удерживается, чтобы не вспылить, услышав о необходимости получить разрешение епископа. Однако берет себя в руки и говорит своим все еще густым басом:

– Бернадетта Субиру – дитя моего прихода. Провидение на долгие годы препоручило ее моему слабому покровительству…

– Кому же это не известно, монсеньор! – улыбается настоятельница, слегка наклонив голову. – Хотя по указанию свыше в нашей обители было не принято излишне обсуждать те великие события, мы все же достаточно осведомлены о них во всех подробностях.

После обеда Мария Возу и сестра Натали заходят за деканом, чтобы проводить его к больной. Сердце старика колотится учащенно.

– Узнáет ли она меня? – спрашивает он.

– О, она ясно мыслит и спокойна, как никогда! – отвечает Натали, не скрывая слез.

Просторная палата с двумя высокими окнами и тремя кроватями под общим прозрачным пологом, подвешенным в центре комнаты к потолку. Две кровати пусты. Бернадетта лежит на третьей, в правом углу. У противоположной стены стоит узкий комодик со статуей Мадонны – но не копией той, что некогда изготовил Фабиш. Выше, на стене, распятие. Вот и все, если не считать кресла и нескольких низеньких стульев. Мари Доминик Перамаль, тяжело ступая – звук собственных шагов неприятно отдается в его ушах, – подходит к кровати в правом углу. И видит перед собой не монахиню тридцати пяти лет, а совсем юную девушку с узким прозрачно-бледным лицом. Крылья носа необычайно благородной формы слегка вздрагивают. Детские губы почти бескровны. Довольно высокий лоб наполовину скрыт компрессом. Огромные темные глаза глядят на мир внимательно и в то же время отрешенно. Это глаза Бернадетты Субиру! Декан, старик под семьдесят, заливается краской смущения. Откашлявшись и помолчав, он наконец выдавливает:

– Вот я и приехал…

Кто-то пододвигает ему низенький стульчик, и дородный старик осторожно садится, опасаясь, что под его тяжестью стульчик развалится. На одеяле покоятся две крохотные руки цвета старой слоновой кости, которые пытаются протянуться навстречу гостю. Попытка не удается. С величайшей осторожностью декан берет своей огромной ручищей одну из этих бессильных миниатюрных рук и из почтения едва прикасается к ней губами. Проходит целых две минуты, прежде чем Бернадетте удается тихо, но удивительно четко и внятно произнести:

– Месье кюре, я вам не солгала…

Перамаль с трудом удерживает слезы.

– Бог видит, сестра, вы мне не солгали! – шепчет он. – Но я был недостоин вас.

Отсвет пережитого страха пробегает по лицу девушки.

– А меня все расспрашивают и расспрашивают… – И после томительной паузы дрожащим голосом выдыхает: – Я ее видела… Да, я ее видела…

Декан не знает, как и почему на язык ему вдруг наворачивается прежнее «ты», словно не прошло двух десятков лет и перед ним лежит не монахиня Мария Бернарда с печатью духовного совершенства на лице, а маленькая девочка Бернадетта Субиру, существо чистое, как родник, в котором люди, однако, ничего разглядеть не могут. Перамаль придвигает лицо ближе к умирающей.

– Да, ты ее видела, о дитя мое! – кивает он. – И скоро вновь увидишь…

Огромные глаза Бернадетты затягиваются дымкой. Она думает. А думы будят воспоминания. «Вон там у камина в своем кабинете сидит кюре. Я тоже там, и на мне капюле, потому что на дворе очень холодно. И я хочу пойти в услужение к мадам Милле. А он спрашивает, не найдет ли Дама лучшего занятия для меня…»

И тут у Бернадетты со вздохом вырывается:

– О нет, месье кюре, я вовсе не уверена, что Дама возьмет меня к себе в услужение…

Наконец-то декану удается перейти на тот легкий непринужденный тон, к какому он с самого начала стремился.

– Если в чем-то вообще можно быть уверенным, дитя мое, – говорит он, – то только в этом. Это – самое меньшее, что сделает для тебя Дама…

В глазах девушки появляется лукавая, даже насмешливая искорка. Теперь все так добры и ласковы с ней. Искренне ли или только делают вид из жалости?

– Нет, я совсем не уверена, совсем не уверена, о нет! – говорит тоненький голосок, правдивый, как всегда. – Ведь я ничего не сделала, только болела… И наверное, недостаточно страдала…

На этот раз Перамалю не удается подавить рыдания:

– Ты страдала более чем достаточно, верь мне, дитя мое…

Тут на застывшем лице девушки мелькает подобие улыбки. И тоненький голосок говорит уже не по-французски, а на грубом наречии ее детства и родных мест.

– Да что вы, господин декан! – возражает дочка Франсуа Субиру с улицы Пти-Фоссе. – Знаю я больных. Мы все немного преувеличиваем. И страдания наши вовсе не так уж велики… – И, судорожно ловя ртом воздух, продолжает, запинаясь на каждом слове: – Думаю… у меня в жизни… было… меньше страданий… чем радостей… В те дни… в те дни…

Силы отказывают ей. Прозрачно-бледное лицо искажается мукой. Глаза вылезают из орбит. Доктор Сен-Сир, стоящий в глубине комнаты, делает Перамалю знак отойти. Тот с трудом поднимается со стульчика. Его деревенские башмаки невыносимо скрипят.

Все это происходит в среду шестнадцатого апреля. День стоит ясный и теплый. Завтра – Чистый четверг, а значит, и торжественная литургия в церкви. В это время у милосердных сестер обители Святой Жильдарды всегда много дел. Около полудня Натали возвращается из города. В воротах она вдруг останавливается: будто что-то давит на нее, мешая идти. «Мария Бернарда!» – мелькает в ее мозгу. Она стремглав бросается в больницу, встроенную в комплекс монастырских зданий. Сестры, приставленные к больной, усадили Бернадетту в кресло: лежа она дышать не может. И, как-то боком привалившись к спинке кресла, она глядит на Натали расширенными от ужаса глазами и криком кричит:

– Сестра!.. Я боюсь… Я боюсь, сестра…

Натали бросается перед ней на колени, ловит ее руки:

– Почему вы боитесь, чего вы боитесь, друг мой?

Грудь больной с трудом поднимается и опускается. Она может выдавить лишь отдельные слова:

– Мне… была… оказана… такая… милость… Я должна… оправдать… а не могу…

– Думайте о нашем любимом Спасителе, сестра! – уговаривает больную Натали, изо всех сил борясь с подступающими к горлу рыданиями. Но Бернадетта думает только об одном: о той милости, которая выпала ей на долю и которой она недостойна.

– Я боюсь… боюсь… – стонет она. И опять: – Я боюсь… я так боюсь…

Натали тщетно ищет успокоительные капли. Потом просто кладет ладони на лоб Бернадетты, не зная больше, чем ей помочь.

– У вас опять сильные боли, – шепчет она, стиснув зубы.

– Недостаточно сильные… недостаточно… – хрипит Бернадетта.

Натали наклоняется к ее лицу:

– Мы все будем помогать вам, любимая Мария Бернарда… Мы будем горячо и помногу молиться за вас, все время, и теперь, и потом…

– О, пожалуйста, сестра, обязательно сделайте это! – по-детски просит Бернадетта.

Натали посылает к настоятельнице сказать, что дела очень плохи. Нужно срочно позвать доктора Сен-Сира и аббата Февра. Бернадетта еще несколько минут корчится от боли. Потом вдруг глубоко вздыхает и спрашивает спокойно, как люди спрашивают, который час:

– Какой у нас нынче день недели?

– Среда Страстной недели, сестра, – отвечает Натали.

– Значит, завтра четверг, – удивляется Бернадетта.

– Да, завтра большой праздник – Чистый четверг!

– Большой праздник – Чистый четверг! – эхом отзывается Бернадетта, и радость достигнутой цели лучится в ее глазах. Натали ничего не понимает. Ей в голову не приходит, что одиннадцатого февраля, когда дочки Субиру пошли за хворостом и Бернадетта сидела на берегу ручья, сняв один чулок и держа его в руке, а другой рукой терла глаза, силясь понять, спит она или нет, тоже был четверг. И еще был четверг, когда Дама сказала: идите к источнику, напейтесь и омойте лицо и руки. И в четверг же Дама назвала себя. Четверг – это ее день. Четверг – это день великих подарков судьбы. И завтра снова четверг…

– Я больше ничего не боюсь, сестра, я буду спокойно лежать, – говорит Бернадетта, словно раскаявшийся шалун, обещающий няньке хорошо себя вести.

И тут же заваливается на бок. Ее переносят на кровать. И считают, что она умерла. Но дыхание возвращается к ней тяжелыми, короткими толчками. Палата заполняется людьми. Доктор и капеллан делают свое дело. Мать Энбер, мать Возу и другие монахини стоят на коленях. Мария Тереза бледна как смерть. Возле двери неподвижно стоит Перамаль: он слишком высок и слишком громоздок для этой комнаты и этой тихой смерти. Пальцы его судорожно сцеплены перед грудью.

Бернадетта вновь открывает глаза. Она все понимает. С неожиданной силой, какой за ней не наблюдалось уже много дней, она вдруг размашисто крестит свое лицо – так, как учила ее Дама. Присутствующие начинают читать отходную молитву. Аббат Февр затягивает Песнь песней Соломона – те слова, которыми душа девушки приветствует Небесного Жениха:

– «Я сплю, а сердце мое бодрствует; вот голос моего возлюбленного, который стучится: „Отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! потому что голова моя вся покрыта росою, кудри мои – ночною влагою… “»

Глаза Бернадетты, странно сияя, смотрят куда-то в пустоту. Окружающие думают, что она взглядом ищет распятие. Его снимают со стены и кладут ей на грудь. Она горячо прижимает его к себе. Но глаза ее по-прежнему устремлены вдаль. Внезапно судорога пробегает по ее телу. Кажется, будто какая-то сила поднимает ее с ложа. И из ее груди вырывается звучный вибрирующий женский голос, отзывающийся долгим эхом:

– Я люблю… Люблю!

Это вибрирующее «Я люблю!» плывет по комнате, словно звук колокола. Оно звучит так властно, что молитва прекращается и все в комнате умолкают. Лишь Мария Тереза, раскинув в стороны руки наподобие креста, подползает на коленях к одру смерти, чтобы быть поближе к благословенной избраннице. Мало кто из людей видел наставницу плачущей. Но теперь она поверила: Дама здесь, в комнате. Всеблагая, Всемилостивая сама явилась, чтобы встретить и перенести на Небо свое дитя. Мария Тереза верит, что в полном одиночестве умирания святая девушка именно Ей, вновь возвратившейся, крикнула: «Я люблю! Я люблю Тебя!» И теперь она, монахиня Возу, вечно сомневавшаяся, тоже удостоилась чести присутствовать при явлении Дамы. «Взгляни на меня, отвергнутую, ожесточенную, завистливую и безжалостную!» Рыдания рвутся из груди Марии Терезы. Прерывающимся голосом она начинает «Ave». Но Бернадетта бросает на свою бывшую учительницу строгий взгляд, взывающий к сочувствию. Она знает: от нее ждут, чтобы она повторила слова молитвы. Но последние силы она потратила на великий зов любви, и губы ее шевелятся беззвучно. Потом ей все же удается повторить несколько слов:

– Теперь и в час…

И больше ничего.

Обычно смерть в одно мгновение гасит жизнь на лице человека. Но лицо Бернадетты Субиру она так же мгновенно заставляет светиться. С последним вздохом к нему вернулось то выражение полной отрешенности, какое бывало, когда Бернадетта сквозь все лица и предметы мира тянулась взглядом к Даме. При виде этого лица все чувствуют то же, что некогда почувствовал Антуан Николо и выразил словами: «До такого создания и дотронуться-то нельзя».

«Я люблю!» В ушах Перамаля еще звучат слова последнего признания Бернадетты. Он по-прежнему неподвижно стоит на коленях возле двери. Кто-то распахнул окна. Бесплотными тенями кажутся коленопреклоненные фигуры монахинь, молящихся вокруг смертного одра их сестры. Другие, столь же бесплотные, двигаются по комнате: обряжают усопшую в рясу и чепец, приносят толстые свечи, ставят их в подсвечники и зажигают. Но стоящий на коленях и погруженный в молитву декан мало что замечает вокруг себя. Лишь временами он обращает взгляд к окну, где серебром разбрызгивается свет весеннего солнца. Ему видны цветущие плодовые деревья в саду и плывущие по небу облака. Вся жизнь вдруг представляется Перамалю неописуемо легкой, все, даже его собственное массивное тело. Ревматические колени как бы не чувствуют давящей на них тяжести. Лишь мало-помалу до него доходит, какую высшую отраду принесла ему эта смерть. Все преобразилось! Разве теперь его станет жечь изнутри обида и горечь? Солнечный свет отливает серебром, а пламя свечей – золотом. И оба ласкают лик Бернадетты, застывший в своей отрешенности. Перамаль не может оторвать взгляд от этого лика и неожиданно слышит свой собственный шепот:

– Твоя жизнь только начинается, о Бернадетта!

Эти слова значат не только: ты теперь на Небе, о Бернадетта. Они значат: ты теперь на Небе и на земле, о Бернадетта. Твои глаза видели больше, чем наши. В твоем сердце было больше любви, чем могли вместить наши огрубевшие сердца. Поэтому ты не только действуешь и существуешь ежедневно и ежечасно в источнике Массабьеля, но и в каждом цветущем дереве за окном. Твоя жизнь только начинается, о Бернадетта!

С удивительной легкостью грузный Перамаль поднимается с колен. Он бросает последний взгляд на Бернадетту и, осенив ее крестным знамением, прощается с ней и уходит.

Глава пятидесятая

Пятьдесят «Ave Maria»

В этот день величайшего чествования здесь собралась целая толпа детей, внуков, племянников и племянниц – потомков сестры и братьев Бернадетты Субиру. Но истинным центром всеобщего внимания являются не они, родственники по крови, а первенец чуда, «ребенок Бугугорт». «Ребенку» этому, а точнее, Жюстену Адолару Дюконту Бугугорту исполнилось семьдесят семь лет. Это щуплый старичок с веселыми глазками и лукавым изгибом губ под все еще темными усами. Бугугорту, все еще, несмотря на годы, занимающемуся цветоводством в городе По, вручили билет второго класса до Рима и адрес, где он будет квартировать и столоваться. Ибо первенцу чудесного исцеления в Лурде надлежит принять участие в торжестве по случаю канонизации Бернадетты Субиру папой Пием XI. Христианский мир не знает церемонии более торжественной, чем канонизация, проводимая святым наместником Бога на земле. О Бугугорте люди говорят, что новоявленная святая семьдесят пять лет назад частенько носила его на руках, когда соседские семьи ходили друг к другу в гости. Правда, старый цветовод из По помнит об этом весьма смутно. Но с годами фантазия, подстегнутая частыми расспросами и рассказами, существенно обогатила его воспоминания. Старик любит обстоятельно и подробно описывать внешность, голос, характер и поведение той, кому он обязан своим чудесным спасением и скромным даром долголетия.

– В младенчестве у меня случались судороги и отнимались руки и ноги, о чем вы наверняка читали, – обычно начинает он. – Так что Бернадетта и ее матушка часто носили меня на руках и усердно трясли, чтобы приступ прошел. И я много раз видел ее, пока она не распрощалась со всеми и не уехала в Невер, чтобы постричься в монахини. В то время мне было восемь или девять лет. Субиру были лучшими друзьями нашей семьи, я знаю это от собственных родителей. Так что теперь, по прошествии семидесяти лет, кроме меня, не осталось в живых никого из тех, кто был близко знаком с нашей милой заступницей в те годы, когда сама она была еще подростком, и я так ясно вижу перед собой дорогое ее лицо, словно мы расстались несколько часов назад. Тут не могут со мной сравниться уважаемые потомки семейства Субиру. Они не общались с ней лично. И знают обо всем лишь по книгам, картинкам и понаслышке.

На празднество канонизации Бернадетты в Рим прибыли пятьдесят тысяч гостей из сорока стран. Наиболее многочисленная группа прибыла из Франции: пятнадцать тысяч клириков и мирян, ядро которых составляют посланцы провинции Бигорр. Неудивительно, что единственного свидетеля, своими глазами видевшего Бернадетту еще до известных февральских событий, и первого, на ком благословенный источник столь молниеносно и неопровержимо доказал свою чудодейственную силу, окружили здесь особым вниманием. Люди толпятся вокруг старого садовода из По, а тот смущенно пожимает сотни протянутых к нему рук. Его представляют разным светским и духовным знаменитостям. Месье Шарль Ру, посол Франции, заводит с ним разговор и следит, чтобы он получил хорошее место на трибуне для почетных гостей. И вот «ребенок Бугугорт» сидит в окружении высокопоставленных особ в соборе Святого Петра в Риме и, растерянно жмурясь, рассматривает огромный неф.

Тридцать третий год этого века – святой год. Восьмое декабря. День Непорочного Зачатия. Девять часов утра. Рядом с Бугугортом сидит его земляк, общительный господин, давно живущий в Риме и потому хорошо осведомленный. Он пространно комментирует происходящее в соборе:

– Только при канонизациях все огромные окна собора Святого Петра и даже маленькие окошки в куполе завешивают красной камкой, чтобы дневной свет не проникал внутрь храма. Такого зрелища больше никогда не увидишь. Я сам, можно сказать, наполовину римлянин, лишь один-единственный раз присутствовал при канонизации. Подумать только: не считая прожекторов, в соборе горят шестьсот паникадил с двенадцатью тысячами лампочек, каждая из которых светит как сто свечей! А значит, храм сейчас освещают миллион двести тысяч свечей…

Сделав этот окончательный подсчет, сведущий господин торжествующе глядит на Бугугорта, тот согласно кивает. Однако говорливый земляк еще отнюдь не закончил свои подсчеты:

– Вы только поглядите на это море голов! Собор Святого Петра вмещает восемьдесят тысяч человек! Убежден, что сегодня сюда втиснулось тысяч на десять больше. При этом в середине оставлен широкий проход для торжественного внесения портшеза его святейшества. Свиту его составляют все кардиналы курии. Стоит назвать лишь такие известные имена, как Гаспарри, Гранито ди Бельмонте, Пачелли, Маркетти. Имена архиепископов и епископов даже не называют. Ибо их сто восемнадцать. Ну, что вы скажете об этом великолепном зрелище, месье?

– Великолепное зрелище! – вторит ему Бугугорт.

– А каково у вас-то на душе, почтеннейший! Вы еще ребенком были близко знакомы с семейством Субиру. Своими глазами видели их бедность, их нищету. О, вы наверняка все это помните, ибо детские впечатления не так легко забываются…

– Да, жили они хуже некуда! – искренне вздыхает старик.

– А теперь – эта роскошь, этот блеск! – воодушевляется разговорчивый господин. – Такого блеска не увидишь нигде на земле. И это через пятьдесят четыре года после смерти! Что значат рядом с Бернадеттой Субиру монарх, президент или диктатор? Всех их смывает волнами времени в глубокую пропасть. И что остается? Лишь имя в пожелтевших фолиантах истории! Взять хотя бы нашего Наполеона Третьего! Нет на земле ничего более тленного и даже смехотворного, чем властитель, лишенный власти и уже не могущий никому причинить зла. Смерть властителя – его окончательное поражение. Правда, судьба великих умов человечества уже немного лучше. Но, говоря по-простому, нет карьеры возвышеннее, чем тернистый путь, ведущий в Рай. Вы со мной согласны, месье Бугугорт?

Старичок и кивает, и качает головой, как бы не решаясь категорически судить об этой проблеме.

Грянули серебряные трубы. Папский портшез проплыл по проходу в сопровождении швейцарской гвардии, папских камергеров и носильщиков в пурпурных одеждах, адвокатов консистории в черном бархате, прелатов папской канцелярии и духовников, опирающихся на длинные, увитые гирляндами посохи. Разговорчивый земляк все объяснил и все показал престарелому садоводу из По. И теперь тот старательно щурится, пытаясь разобраться в этом море впечатлений и впитать их в себя.

Папский престол возвышается в глубине апсиды под «Славой» работы Бернини. По бокам от папы восседают шестнадцать кардиналов, а на ступенях у его ног рассаживаются папские прелаты. Бугугорту сосед не только называет имена их всех, но и растолковывает смысл торжественной церемонии, которая только теперь начинает медленно разворачиваться. Фигура в черном приближается к престолу его святейшества, опускается на колени и произносит несколько латинских слов. Это адвокат консистории, который на завершающей стадии вел процесс канонизации Бернадетты Субиру в качестве ее представителя. Процесс этот тянется уже несколько десятилетий, тщательно исследуя все за и против и подвергаясь безжалостному воздействию времени, которое, словно азотная кислота, отделяет подлинное от мнимого. Среди адвокатов консистории, собравшихся здесь, находится и тот, кто на заседаниях папского трибунала в какой-то мере представлял «противную сторону», то есть скептиков, за что и носит титул «адвокат дьявола». Бернадетта создала «адвокату дьявола» не меньше трудностей, чем некогда прокурору Виталю Дютуру. Еще не будучи захороненной, она спокойно и упорно, как всегда при жизни, опровергала все возможные возражения. С ее телом с самого начала происходили странные вещи. Когда его через четыре дня после смерти понесли для захоронения в склеп церкви Святого Иосифа, то на теле, несмотря на долгую изнурительную болезнь, не было ни малейшего следа тления. Не было также и запаха. У основания ногтей изумленные очевидцы отметили нежно-розовый цвет, как у ногтей ребенка. Спустя тридцать девять лет папский трибунал, рассматривающий дела по канонизации святых, назначил специальную комиссию, которая вскрыла склеп, эксгумировала труп и осмотрела его в присутствии нескольких врачей, включая городского врача из Невера. Девически легкое тело Бернадетты не истлело, даже почти не изменилось. Кожа на лице и руках была белая, ткани мягкие. А рот был слегка приоткрыт, словно она дышала, и были видны два ряда блестящих зубов. Глазные яблоки, прикрытые веками, немного запали. И на лице ясновидицы все еще лежала печать мечтательной отрешенности. Все остальное тело было застывшим и не тронутым тлением, так что неверские монахини, присутствовавшие при осмотре, без труда подняли его и, словно только что усопшую, в полной сохранности положили в новый гроб. Протокол, зафиксировавший осмотр трупа, произвел большую сенсацию. В прессе раздавались голоса, утверждавшие, что эта история с нетленным телом – грубый обман. Мол, труп в свое время, то есть через несколько часов после смерти, искусно набальзамировали и теперь хотят обычную мумию выдать за святые нетленные мощи небесной избранницы. «Адвокат дьявола» тоже прибег к этому аргументу. По его требованию через семнадцать лет после первой комиссии была создана вторая, склеп вновь вскрыт, и неизменившееся тело вновь подвергнуто осмотру. Ни единого признака, подтверждающего то подозрение, не было обнаружено. Это произошло в 1925 году. «Противная сторона» сняла свои возражения. Бернадетту объявили блаженной праведницей.

Прошло еще целых восемь лет, и теперь в глубине апсиды, под «Славой» Бернини, адвокат Бернадетты, успешно доведший процесс до конца по всем инстанциям, смиренно просит Великого Понтифика, чтобы тот причислил Бернадетту к лику святых. Папа отвечает не сам, а через своего доверенного, монсеньора Баччи, сидящего на скамеечке у его ног, полуобернувшись к Пию. Баччи объявляет, что его святейшество всем сердцем одобряет канонизацию Бернадетты. Но, прежде чем произойдет это торжественное событие, необходимо еще раз обратиться за советом к Божественному Свету. Преклонив колена, все собравшиеся поют литанию святых. Потом папа дает знак перейти к пению «Veni Creator Spiritus», и голоса священников и мальчиков из Сикстинской капеллы плывут под сводами огромного нефа. После гимна адвокат Бернадетты еще раз повторяет свою просьбу. Монсеньор Баччи поднимается со скамеечки, преклоняет колена перед его святейшеством и вытягивает перед собой руки со словами:

– Встань, святой Петр, живой в своем преемнике, и говори! – И, обернувшись к толпе, заполнившей собор, громко возвещает: – Благоговейно слушайте непогрешимое пророчество святого Петра!

Перед Папой поставили микрофон. Усиленный динамиками по всему периметру собора, звучный голос Пия XI проникает во все уголки собора Святого Петра.

– Мы решаем и объявляем, что покойная Бернадетта Субиру – святая праведница. Мы причисляем ее к лику святых. Мы постановляем, что память этой святой будет ежегодно отмечаться церковным праздником Святой Девы шестнадцатого апреля, в день ее вознесения на Небо!

Это – официальная формула. Едва она произнесена, тысячеголосый хор возносит под своды собора молитву «Те Deum», поддержанную серебряными звуками труб и басовыми раскатами огромных колоколов. В эту сумятицу звуков вплетается колокольный звон трехсот церквей Рима и бесчисленного множества других колоколов по всей земле, возвещая вечную славу маленькой девочки Бернадетты Субиру с улочки Пти-Фоссе. Одиннадцать часов утра. Папа приступает к главной мессе. Он служит ее на латыни и греческом, дабы подчеркнуть всеохватную универсальность Церкви и этого дня. После Евангелия он читает проповедь. И вновь его звучный бархатный баритон льется из всех динамиков зала. Святых, говорит он, можно сравнить с телескопами астрономов. Благодаря им мы видим звезды, которые простым глазом увидеть нельзя. А благодаря святым мы учимся яснее видеть вечные истины, которые повседневная жизнь скрывает от наших слабых глаз. Папа превозносит душевную чистоту Бернадетты, ее наивность и беззаветное мужество, с каким она защищала истинность своих видений от целого сонма скептиков, насмешников и ненавистников. Не только в благословенных чудесах Лурда, но во всей жизни новоявленной святой заключено неисчерпаемо богатое смыслом послание к людям. Пий говорит и о зловещих голосах, которые слышала Бернадетта во время своих видений. Голоса эти с той поры неисчислимо умножились. Мир полнится ими, и значительная часть человечества подпала под власть зла. Лихорадка бредовых лжеучений грозит ввергнуть человечество в кровавое безумие. И в этой тяжкой борьбе за окончательную победу Добра над Злом не только Лурд стоит как скала, но и сама жизнь Бернадетты Субиру продолжает освещать людям путь в грядущее.

От всего этого круговорота слов, музыки, огней и красок голова старичка Бугугорта начинает предательски клониться набок. Услужливый сосед уже перевел ему проповедь папы. А праздник все никак не кончается. Кардинал Верде впервые запевает молитву святой Бернадетте. Вероятно, уже двенадцать часов. Но лишь после часу дня стиснутый густой толпой Бугугорт наконец-то выбирается на воздух.

Площадь перед собором запружена народом так, что Бугугорт потерял в толпе своего гида. И, безвольно отдавшись общему потоку, очутился в одной из боковых улочек. Солнце, несмотря на декабрь, ярко светит с безоблачного неба. Старик не только обессилел, но еще и страдает от голода и жажды. И вдруг он оказывается в маленькой траттории, выставившей по случаю хорошей погоды столы прямо на тротуар. Он съедает большую тарелку макарон, запивая их лиловатым вином из Кампаньи. После еды настроение у него поднимается. Он сидит и с удовольствием наблюдает текущие мимо людские толпы.

«Гляди-ка, – говорит сам себе Бугугорт, – а ведь этот господин, что сидел рядом, был прав! Карьера Бернадетты и впрямь лучше всех прочих! И ведь она носила меня на руках. Я был рядом с ней в те дни. И ясно помню, какая нищета была у них в кашо. Зато теперь Бернадетта – важная шишка на Небе, и папа с кардиналами обращаются к ней с просьбами. А раз я в кашо был с ней рядом, может, я и на Небе окажусь подле нее, если только под конец не согрешу ненароком…»

Старик, жмурясь, глядит вверх на просторное ясное небо Рима. Он убежден, что именно там, в небе над Римом, плотными рядами восседают в вечном блаженстве все признанные Церковью святые. В конце концов, там им самое место. Может, Бернадетта как раз в эту минуту глядит сверху и видит, как он сидит на ласковом солнышке, один-одинешенек среди веселой толпы, здоровый и крепкий в свои семьдесят семь лет. И тут на Бугугорта находит желание немедленно пообщаться с Бернадеттой. И он делает то, к чему привык с детства: пальцы его нащупывают в кармане четки. Правда, молиться полагается не на улице, а в храме. Но разве весь этот Рим – не один сплошной храм? И садовник из По мысленно обращается не к скорбному, не к радостному, а к славному кругу розария, который должен настроить души людей на победу, на славу, на вознесение на Небо. Губы его шепчут одно «Ave» за другим, а сам он храбро борется с усталостью. Его все еще улыбающиеся глазки наблюдают за жизнью на улице. Мимо несутся потоки машин. Продавец мороженого звоночком созывает уличных мальчишек и служанок. Из боковых переулков доносятся заунывные голоса торговцев, предлагающих купить апельсины, фенхель и лук. Под небом Рима, где собрались все святые, чтобы поздравить новую святую, с грохотом проносится военный самолет.

После сороковой молитвы веки улыбчивых глазок тяжелеют, а на пятидесятом «Ave» «ребенок Бугугорт» засыпает. Но душа его ликует и во сне.

1941

Повести и рассказы

Сон о старике

Озабочен я тем, как бы точнее рассказать свой сон, в котором совсем нет значительных событий, и тем, что понятен он, возможно, мне одному. Так что оставим всякие ухищрения.

Я встал очень рано, в неизвестно каком времени дня, в совершенно незнакомом мире. Капли ночного дождя падают с деревьев, небо светло-зеленое и розовое, слышны крики сотен петухов, звонкие соловьиные трели и унылые зовы кукушек.

Я встал так рано, чтобы сохранить этот сон, все дальше и дальше от меня уходящий. Сможет ли кто-нибудь пережить вместе со мной то чувство, которое даже мне едва удается нащупать?

Сначала мне снится, что я иду по мосту вместе с другом. Кто этот друг – уже невозможно вспомнить; даже во сне я, вероятно, этого не знал. Все-таки он был не незнакомым мне человеком, а тем, кого называют другом в самом широком смысле этого слова. Теперь, когда его образ полностью распался, мне даже кажется, что он был моим другом, лишь пока я спал. Впрочем, я могу ошибаться. Отрывочные впечатления о деталях его одежды, о его жестах и походке заставляют меня предположить, что я заблуждаюсь.

Шагая по мосту, мы разговариваем. Кажется, он говорит что-то о визите, который мы собираемся нанести. Во всяком случае, я знаю, что у моей прогулки есть цель и что идем мы в одну из известных мне частей города.

Ночь. (Это происходит ночью, или ночь наступает внезапно.) Улицы безлюдны, и газовые фонари (газовые фонари!) горят почти на пределе – бледными огоньками, что похожи на листочки клена. Мы подходим к довольно большому обычному городскому многоквартирному дому, построенному или отремонтированному в 1875 или 1880 году, стоящему на широкой улице и, вообще-то, хорошо мне знакомому.

С этого момента мне становится ясно, что навестить мы собираемся Льва Толстого. Сообщил ли мне об этом мой попутчик заранее – не знаю. По крайней мере, поскольку мы стоим перед этим многоэтажным, узким домом с налипшей на стенах пылью, я понимаю, что мы намерены посетить Толстого. То, что сейчас глубокая ночь, что фонари горят совсем бледно, что мы стоим пред обычным домом обычной улицы, – все это меня не смущает. Моя душа полна чистоты, невинной, почти детской.

Мы уже перед входной дверью. На ней – с каждой стороны – тонкое длинное оконное стекло. Мой попутчик звонит или стучит. Я всматриваюсь в темную прихожую. Внезапно появляется маленький огонек, который очень медленно приближается и увеличивается. Наконец дверь неспешно, с усилием, открывается. Мы входим. Перед нами – старик; без сомнения – Толстой. Борода его – не белая, а матово-бесцветная – немного загнута кверху, поскольку голова опущена на грудь. Глаза полузакрыты. Они небольшие, вовсе не мужицкие. Он бесконечно уставший, одет в некое подобие коричневого кафтана или монашеской рясы. В дрожащей руке старик держит слюдяной фонарь[12], в котором тускло поблескивает огонек.

Я сразу понимаю, что этот старик – Толстой, я глубоко подавлен и растерян оттого, что мы в столь поздний час нарушили сон старца, который молча смотрит на нас из-под опущенных век.

Не знаю, поздоровался ли мой друг, но мне показалось, что обращается он со стариком крайне непочтительно. Эти двое могут быть посвящены в тайну – глубокую тайну, которая делает излишними всякие общепринятые формы общения, какие-либо приветствия или поклоны.

Кажется, мой попутчик вызывающе говорит Толстому: «Идите впереди!»; во всяком случае, я слышу задыхающийся, простуженный голос старика, который кивает мне и шепчет: «Проходите только вы!»; при этом на душе у меня так, что хочется сжать рукой колотящееся сердце, с закрытыми глазами молить о прощении и, поскольку святотатства уже ничем не исправишь, быстрее скрыться. В колеблющемся свете я спешу за этой фигурой. Коридор довольно узок. У стены стоят несколько ящиков; я знаю, что в соседнем доме находится фабрика золотых изделий.

Мы уже на лестнице. Когда я касаюсь рукой деревянных перил, вспоминаются детские годы.

Старик медленно поднимается со ступеньки на ступеньку, иногда свободной рукой сжимая колено. Мы следуем за ним, тоже чувствуя усталость в ногах.

На третьем этаже – дверь в квартиру. Толстой ждет, пока мы войдем, еле глядя на нас сквозь опущенные веки. Я мучительно смущен, ведь мы здесь – нежданные гости.

Комната оказывается обычной мещанской гостиной восьмидесятых или девяностых годов. Плюшевая мебель, несколько неудобных кресел из жестких стеблей тростника, пестрые вышитые покрывала, кресло-качалка, карточный столик; вдоль стен – этажерки со всевозможными вазами, застекленный книжный шкаф, кабинетный рояль. Толстой усаживается в одно из этих нелепых камышовых кресел. Не знаю почему, но мне кажется, что это душераздирающе.

Я сажусь тоже и цепенею, не зная, как лучше всего обратиться к старику. «Простите меня, простите, мне так горько, что мы помешали вам спать. А вы были настолько добры, что пошли открыть нам дверь… Как вы добры!»

Тут старик впервые широко открывает глаза и смотрит на меня отсутствующим и все же изучающим взглядом. На его лице – неописуемая усталость. Борода растет из глубоких ущелий бакенбард. Глаза крошечные, и веки кажутся для них слишком большими. Они смыкаются и вновь с усилием распахиваются – в ритме скорби.

Между тем бодрым шагом в комнату входит немолодая дама с румянцем на щеках. Она радостно, почти ликуя, здоровается с нами. Мой друг кажется ей особенно симпатичным, и постепенно ситуация меняется таким образом, что визит наш имеет отношение скорее не к Толстому, а к этой брызжущей энергией старой даме, которая беспрерывно смеется, все время что-то говорит и то и дело вроде бы похлопывает моего друга по руке. Мне тоже иногда приходится смеяться вместе с дамой, хотя я не понимаю – или, может быть, уже не помню, – о чем, собственно, идет речь. Иногда я посматриваю на Толстого – на старика, открывшего нам дверь и стоявшего со слюдяным фонарем в темной прихожей. Теперь он сидит почти неподвижно, руки с толстыми жилами покоятся одна подле другой на столешнице. Глаза его плотно закрыты. Я всякий раз пугаюсь, взглянув на него, хотя его облик наполняет меня любовью и почтением.

Пришли гости. Со всех сторон слышатся голоса; хихиканье в каждом углу. Голос и смех старой дамы парят над всей этой суматохой. Люди встают и переходят с места на место. Кажется, одна молодая дама сидит за фортепиано. Типично обывательское времяпрепровождение. Не хватает только, чтобы кто-нибудь предложил потанцевать в соседней комнате. Разумеется, слышу я больше, чем вижу. Какой-то офицер с бешеным темпераментом рассказывает о своих переживаниях на войне. Другой, чей голос еще звучит у меня в ушах, отчетливо произносит: «Я – сложная натура. Иногда я кажусь себе Хорстом фон Притвицем в книге госпожи Х.». Он называет военный роман, о котором я никогда не слышал.

Это сборище, этот шум отвлекают меня от старого хозяина, – меня вызывают в другую комнату к телефону. Мне позвонила некая дама; я рассказываю ей длинную запутанную историю об одном знаменитом художнике, который, как я догадываюсь, находится сейчас у нее.

Однако, пока я разговариваю, меня слушают другие; мне стыдно за себя, я стыжусь этого разговора, всей этой суеты; я будто замешан в каком-то преступлении.

Я возвращаюсь на старое место. Общество по большей части, кажется, рассеялось. У столика сидят старая дама, мой попутчик и старик, который в этом сне зовется и в самом деле является Толстым.

На столе – поднос с напитками. Я выпиваю рюмку в полном убеждении, что это – крепкий виски. К изумлению своему, я вижу, что Толстой тоже хватает рюмку, поспешно подносит ее дрожащей рукой к губам и выпивает. При этом зрелище я испытываю нестерпимое страдание. Я говорю даме: «Разве не приходится ему ежедневно много работать, принимать сотни людей, беседовать с ними, писать книги и заколачивать гвоздями стоящие внизу ящики с фабрики золотых изделий? О боже!»

Дама отвечает: «Да, и – подумайте только! – приходит еще масса людей, когда доктор на втором этаже запирает свой кабинет. Он должен всех их перевязывать и закапывать им глазные капли!»

Тут я чувствую, что щеки мои горят и мокры от слез, но при этом с неумолимой холодностью наблюдаю, как становлюсь на колени. Но я слышу, как разговариваю, слышу свой голос, точно голос несправедливо наказанного ребенка: «Почему он не спит? Почему вы не даете ему спать? Взгляните только, как он устал, как устал! Кто посылает его вниз с фонарем открывать дверь? Почему сюда приходят офицеры? Сложные натуры, что рассказывают военные истории, которые он вынужден выслушивать? Почему вы хотите танцевать, когда он так устал, так раздосадован и несчастен? Посмотрите только на его лицо, посмотрите на его лицо! Оно не противится злу! Почему же вы не даете ему поспать, почему он так утомлен и должен пить даже виски? Ему приходится закапывать глазные капли людям, которых не принимает доктор… Пусть он простит мне, что мы нарушили его сон, что он спустился вниз в коричневой рясе, чтобы открыть нам дверь… Почему он не спит, почему вы не даете ему спать?..»

Я слышу лепет своего детского голоса; кажется, я обхватил руками оба колена и вдыхаю пыль ковра. Над собой я вижу кивающее мне лицо, седую густую бороду, раскрываются и смыкаются стариковы глаза. Это любимое лицо одно парит теперь надо мной, от него расходятся круги, все новые круги, все колеблется и покачивается, пока я просыпаюсь…

Некоторое время после своего пробуждения я был прикован к постели лихорадочной дрожью. Однако я не знаю, был ли это еще сон или трепет, охватывающий все природные существа, когда в мир вторгается день. На улице становилось все светлее.

Вскоре я решил записать пережитое из-за странного ощущения, что это был не сон, а видение. Так отчетливо отпечатался облик Толстого на моих спящих зрачках.

Если это было нечто большее, чем сон, то можно извинить меня за то, что этот своеобразный отчет стал фактом литературы.

1917

Не убийца, а убитый виноват

Теперь мы в ссоре, врозь!

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

Единство в любви и вечности,

Радость от бесконечности

Угадываем в сновидении.

. . . . . . . . . . . . . . .

Чудесно тает пространство

В легком прикосновении.

Франц Верфель. Отец и сын

Часть первая

Как я завидовал детям, чьи отцы по воскресеньям днем сидели в своих швейцарских или привратницких и с добродушным видом курили трубки; как я завидовал детям из буржуазных домов, где хозяин с румянцем на щеках, в безрукавке, с виргинской сигарой в зубах и с полупустой кружкой пива в руке восседал в мягком кресле за белым столом! Не хочется вспоминать о потрясении, которое я, ученик младших классов кадетского училища, испытал, проходя мимо открытого окна первого этажа какого-то дома; я увидел пожилого мужчину за пианино, игравшего по нотам арию Керубино «Сердце волнует»[13], которую его сын, удивительно красивый одиннадцатилетний мальчик, пел чистым церковным сопрано. Никогда не плакал я так горько, как тогда; ведь я возвращался в училище из казармы, где, как всегда по воскресеньям, отчитывался перед отцом о моих оценках за неделю.

Да, мой отец курил сигареты и не играл на фортепьяно. Он курил сигареты, которые моя мать, его запуганная и строгая служанка, каждый вечер до глубокой ночи с помощью особого приспособления набивала табаком, поскольку ежедневно отцу требовалось несколько десятков сигарет. Благородно подрагивающими желтыми тонкими пальцами он отправлял сигареты в рот одну за другой – сидел ли в канцелярии батальона, скакал ли на стрельбище или шагал из угла в угол в своей комнате, подолгу размышляя о причине очередной своей вспышки гнева. Я, восьмилетний мальчик, понимал, что не может быть хорошим человеком тот, кто с такой силой выпускает из ноздрей черные сгустки дыма. В этом был весь отец, с ног до головы! Такие облака дыма испускали только вымершие драконы.

Мы жили тогда в одной из двух столиц с большим гарнизоном. Я вспоминаю, что мой отец, капитан, мог жить на квартире, а не в казарме. Я был воспитанником кадетского училища – уже ребенком меня приговорили к длительному тюремному заключению. Но жребий мой был тяжелее, чем у других офицерских сыновей.

Тот, кто не учился в таком строгом учреждении, никогда не поймет значения слова «воскресенье». Воскресенье – день, когда страх не сжимает тебе горло, когда встаешь без приступа тошноты, без паники; воскресенье – день без экзаменов, без наказаний, без раздраженных окриков преподавателей; день без стыда, без душащих тебя слез, без унижений; день, когда просыпаешься в блаженном море колокольного звона, когда деревья чахлого сада – просто деревья, а не бесчувственные тюремщики, как обычно; день, когда с пропуском проходишь в ворота мимо часовых и обретаешь свободу и счастье.

Ах, мне не доставляло радости даже воскресенье – день, который товарищи мои встречали, подавляя крик ликования, вскакивая и нагибая головы под тонкую струю умывальника. Они были свободны на весь день, до девяти вечера, некоторые – до десяти и даже до одиннадцати; только после этого, в столь поздний час, начинал маячить перед ними страшный призрак понедельника, угрожая наказаниями за пропуски занятий и нерешенные задачки.

Но воскресным утром они, дрожа и порозовев от радости, убегали из темницы, возвращались домой, где получали хоть немного любви и заботы; днем они заходили в кондитерскую или сидели вместе с родителями на террасе кафе или в саду ресторана, потонув в звонких фанфарах и барабанном бое военного оркестра.

Каковы были мои воскресенья? В десять утра я уходил из кадетского корпуса; сердце мое сильно билось, меня тошнило, я не мог даже выпить на завтрак кофе из погнутой жестяной солдатской кружки. Ведь ровно в половине одиннадцатого я должен был стоять в канцелярии батальона перед моим отцом, который, смерив меня с ног до головы начальнически-надменным взглядом, говорил:

– Капрал, как вы стоите?!

Это повторялось каждый раз. Мои колени дрожали; огромным усилием воли я становился по стойке смирно. Меня строго спрашивали об оценках, полученных за истекшую неделю. Ни слова похвалы – только площадная брань сыпалась на мою голову, и божьим даром был для меня тот день, когда отзывались обо мне лишь с усмешкой.

Во время этой экзекуции отец без передышки курил. (За всю свою жизнь я ни разу не притронулся к сигарете; это, пожалуй, единственный порок, которому я не был подвержен.) Рапорт заканчивался тем, что отец позволял себе по-военному пошутить: подозвав к себе писаря-фельдфебеля, стоявшего навытяжку в углу канцелярии, он приказывал мне, не поднимая глаз:

– Разойтись!

На улице я ощущал горечь во рту. Я с трудом передвигал ноги.

В глазах у меня все плясало от сияния солнца и от страха; тем не менее приходилось шагать дальше, вытягивая носок, и отдавать честь, поворачивая голову направо и налево, чтобы не пропустить ни одного офицера.

И вот еще что. Все мои школьные товарищи надевали по воскресеньям собственные мундиры хорошего покроя из камвольной ткани. Только я вышагивал в уродливом кадетском балахоне. Как часто стыдился я своих синих мешковатых штанов! Смертельно уставший, к полудню добирался я наконец до дома, где жили мои родители. Но и этот дом был под стать моей судьбе: из него хорошо было слышно, как трубили отбой.

Каждый раз, когда я звонил, у меня сильно билось сердце. Мать открывала мне сама: жены офицеров не могли держать прислугу. Я целовал ей руку. Она ханжески сухими губами касалась моего лба. Затем я снимал форменную куртку и надевал выцветший люстриновый жакет с коротким рукавом, брал учебник и тихо сидел, пока мать, двигаясь странными рывками, возилась на кухне. Она ходила туда-сюда, и я часто думал: почему моя мать носит такие длинные прямые сапоги с широкими плоскими каблуками, а не легкие подпрыгивающие туфельки, в каких ходят на улицах женщины, одетые в светлые платья? Почему, когда я слышу ее шаги, я не испытываю того приятного чувства, что пронизывает меня там, на тротуаре, от дробного постукивания женских каблучков?

После полудня домой приходил отец. Его лакированные полусапожки блестели. Он умел пройти по пыли и грязи, не посадив ни пятнышка на свою безупречно чистую обувь. Происходило всегда одно и то же. Он вешал на крючок фуражку и парадную саблю в никелированных ножнах, доставал щеточку для бороды и, причесываясь, легко позванивал шпорами в дверях и здоровался с моей матерью и со мной, ожидавшими его за столом у супницы, сухим «Приветствую!» – так он привык здороваться с младшими по званию сослуживцами.

За едой разговаривали мало; я не знал человека молчаливее моей матери; только одна тема могла расшевелить ее – антисемитизм. Между двумя глотками отец ронял иногда пару слов о том или ином офицере. Подчиненного или равного по званию он называл обычно просто по фамилии, начальника же – всегда полным титулом, никогда не забывая вставить слово «господин».

Он был отличным офицером. Устав впитался в его плоть и кровь.

Если отец обращался ко мне, то всегда с экзаменационным вопросом. Однажды, когда я ковырялся в распластанном передо мной куске говядины, отец вынул из кармана сложенную карту Генерального штаба и потребовал, чтобы я точно описал расположение дорог в районе Езёрны, маленького городка в Галиции. Это рассердило даже мою мать.

– Дай ребенку поесть, Карл! – сказала она.

Я никогда не забуду это доброе слово – «ребенок».

Обед был апогеем моего воскресенья. В пять часов я уже сидел в комнате с белыми стенами и десятью железными кроватями и корпел над арифметической задачкой, снедаемый страхом перед понедельником и мучаясь изжогой.

Только в каникулы было немного по-другому. Хотя отец не упускал возможности заменить собою школу и заставлял меня ежедневно отчитываться в том, как я выполнил задание, которое он взвалил на меня накануне, я все-таки мог на час дольше нежиться в постели, так что по утрам было не так тяжело, как в кадетском училище. Я успевал поговорить с собакой и почитать роман об индейцах.

Жизнь становилась вполне сносной, когда наступало время маневров и отец уезжал на летнюю квартиру. Когда это происходило, мать совершенно менялась. Она много гуляла со мной, рассказывала о себе и своем отце – советнике в Министерстве финансов и знаменитом шахматисте; вместо строгой обуви, оскорблявшей мое чувство прекрасного, она надевала более изящную и легкую; мне не нужно было самому пришивать оторвавшиеся пуговицы; она мыла мне голову и тщательно причесывала волосы.

Однажды мы даже зашли в кондитерскую, и я впервые в жизни наслаждался шоколадом и взбитыми сливками.

Как-то во время каникул я проснулся ночью. Мать стояла со свечой у моей кровати. Она распустила волосы, это было очень красиво.

По ее лицу текли слезы. Во внезапном порыве она села на постель и стала целовать меня. Я тоже заплакал. Когда я проснулся утром, у меня, впервые за годы моей юности, был прекрасный аппетит.

В начале сентября вернулся с маневров отец. Но на этот раз меня ожидала непредвиденная радость. Он не походил на самого себя. Его лицо было приветливым и румяным; он выглядел не пехотным офицером – скорее кавалеристом. Когда он перешагнул порог, на руках у него были не замшевые желтые перчатки, а лайковые, белые и тонкие; он постучал меня по плечу и спросил:

– Ну что, малыш, как твои каникулы?

Я не поверил своим ушам и сильно покраснел.

Перемены в поведении и облике моего отца были вызваны важными обстоятельствами. Маневры прошли для него удачно. При анализе результатов учений престолонаследник трижды отозвался о нем с большой похвалой. Отец вне очереди, в обход семи старших по возрасту капитанов, был произведен в майоры и – что было редким отличием – получил дворянство с новым именем «фон Шпореншритт». Хотя отец вынужден был в свое время прервать учебу в военной академии, теперь всем стало ясно, что его переведут в Генеральный штаб.

Последние восемь дней этих каникул были самыми счастливыми за все годы моего детства. Отец был настроен очень дружелюбно и быстро сменил повадки офицера-фронтовика на изысканные манеры военного сановника.

Прекратились домашние рапорты, проверки, вопросы о делах в казарме. В задней комнате поселилась портниха; она шила для матери выходной костюм по последней моде. Помолодевшее, девичье лицо матери пылало от возбуждения, когда она вместе со старой девой стояла у стола, склонившись над образцами ткани, или сама сидела за швейной машинкой. Случалось, что отец, носивший теперь не обычный мундир, а более изящный и дорогой, заходил в комнату супруги, чтобы присутствовать на примерке. Высказывая свое мнение о складках или рюше, он не забывал выговаривать слова чуть гнусаво, небрежным тоном.

Однажды вечером мы даже принимали гостей. Командира полка и бригадира с их дамами. Перед жарким была закуска – французский салат в морских раковинах. Я, сидя за столом, застыл в почтении перед этим таинственным изысканным блюдом.

Моя мать была в красивом шелковом платье, которое казалось в тот день необыкновенно благородным. Ее прекрасные волосы были хорошо уложены. На шее – тонкая золотая цепочка с бирюзовым крестиком, на запястьях звенели серебряные браслеты.

Пили вино и пиво. Бригадир батальона рассказывал еврейские анекдоты, полковник – армейские шутки. Оба называли моего отца «дорогой фон Шпореншритт». У них были мещанские фамилии, они немного гордились тем, что у них на службе столь высоко вознесенный офицер. Когда они прощались, полковник в шутку ущипнул меня за щеку. Я стоял неподвижно, как ординарец.

Мои родители были довольны удавшимся ужином. Я еще ни разу не видел, как мой отец сидит в кресле-качалке, закинув руки за голову. На мой вкус, весьма аристократическая поза.

Перед тем как пойти спать, отец поцеловал моей матери руку. Думаю, это было самое счастливое мгновение в ее жизни.

Так приближалось последнее воскресенье этих чудесных каникул, и случаю было угодно, чтобы в этот день мне исполнилось тринадцать. Хоть раз в жизни я был баловнем судьбы.

Утром этого дня я зашел в комнату отца; он завтракал. Он предложил мне сесть к столу и поесть вместе с ним. Несмотря на то что в последнее время он был так приветлив, я еще боялся его и не решился бы принять его приглашение.

– Сегодня ведь твой день рождения, – сказал отец. – Садись!

Я робко отпил из чашки, которую он передо мной поставил.

– Сегодня тебе исполнилось тринадцать, – начал он неожиданно, – но молодость быстро проходит. В день моего тринадцатилетия мой отец, подполковник, решил доставить мне особенное удовольствие. Я хочу сделать тебе такой же подарок; ты тоже расскажешь об этом своему сыну. Ты поймешь однажды, что́ это значит – семейная традиция. Будь готов сегодня после обеда. А теперь иди.

После обеда, который был вкуснее, чем обычно, отец снова приказал мне привести себя в порядок. Сам он встал и ушел в свою комнату. Вернулся через полчаса. Но что случилось? Он надел гражданский костюм, и я, хотя и мало тогда понимал, все же уловил, в какого жалкого беднягу превратился этот обычно такой прямой и решительный человек. Он не был устрашающим видением, как еще полчаса назад, – так не выглядят благородные господа на улицах. Отец походил теперь на тощего субъекта за почтовым окошечком.

Под слишком короткими рукавами пристегнутые манжеты выступали далеко вперед, воротник был узким, устаревшего фасона. Галстук с вышитым узором не скрывал пожелтевшую пуговицу на воротничке сорочки. Брюки от частой глажки сзади блестели, что было очень заметно, поскольку пиджак был короток, как и все остальное.

Безупречны были только прическа, шляпа, трость и перчатки, которые отец небрежно держал в руке, будто всегда так делал.

Как чутка душа ребенка!

Я многое понял!

Мужчина, который был моим отцом, будто сбросил покровы.

Бедность, ограниченность, убогость; правда выступила наружу, пока весь шик и блеск висели в шкафу! И все-таки!..

Во мне поднялась бурная волна тепла и сочувствия.

Мы шли по улице, оба глупо, по-солдатски вышагивая. Это бросалось в глаза.

– Куда мы идем? – осмелился спросить я.

– Сам увидишь.

Когда мы оказались на середине широкого моста, кровь во мне закипела от сладкого ужаса; я вдруг понял: мы шли на Хетцинзель! В нашем городе это был такой же парк развлечений, как «Вурстельпратер»[14].

Мои товарищи, бывавшие там, рассказывали о самом замечательном. Паноптикум, гроты, канатная дорога, комната кривых зеркал, фотоателье, тиры, карусели, электрический театр – все эти чудеса там есть, это само собой. Но настоящей местной достопримечательностью была пустыня, кусок Сахары посреди острова, где настоящие бедуины каждый день с полчетвертого катали посетителей на своих верблюдах, в чем уверял меня особенно – до головокружения – осчастливленный пассажир.

Мы с отцом спустились по широкой лестнице, которой заканчивался мост, прошли высокие ворота, на арке которых развевалось множество пламенеющих знамен, и оказались в мире чудес.

В первый момент у меня перехватило дыхание от оглушительного шума – ведь я привык только к громкой стрельбе и злым окрикам офицеров. Даже страх перед отцом на секунду исчез. Я потянулся было схватиться за отцовскую руку, но в последний момент удержался.

Бесчисленные сгустки бескрайней толпы волнами катились вместе и навстречу друг другу, сливаясь все же в ровно текущий единый поток, – так множество бурных водоворотов соединяются в общем стремительном течении. Безумная музыка, торжествующая толпа объяли меня неким неожиданным небывалым благом; моя маленькая растоптанная отвага начала расти; я разглядывал идущего рядом отца и думал: разве этот герой в сером кургузом пиджачке – не такой же человек, как многие другие? Кем он может сегодня командовать, кто станет ему подчиняться? Никто не увивается вокруг него, никто с ним не здоровается; солдаты не отдают ему честь; люди смотрят на него спокойно и дерзко, не боятся его толкать.

Отец, кажется, думал так же.

Когда кто-нибудь притрагивался к нему или наступал ему на ногу, он скрипел зубами и топал другой. Лицо его кривилось; он будто осунулся. В сощуренных от солнца глазах сверкала ненависть. Казалось, его выставленное напоказ в невыгодном свете тело пытается создать вокруг себя безвоздушное пространство, выпасть из морока этой толчеи, туго затянутым золотой перевязью воздвигнуться в полной тишине и покое.

О, как отрывисто и резко вырвались бы из его горла команды «смирно!» и «огонь!»!

Но мы натыкались на непобедимый поток тел, смеха, пронзительных криков, и чем острее я чувствовал, что отец страдает в этой давке, тем больше я наслаждался сладкой местью: видеть его таким бессильным, таким беспомощным. Странно! Я одержал первую победу над отцом в те часы, когда он впервые был ко мне добр.

Тем временем по узкой улочке между балаганами и лавками с кричащими вывесками, в запахе пота теснящейся толпы – этой грязной реки в узком русле, – среди множества игрушечных труб и разноцветных воздушных шаров мы влились наконец в гигантский водоворот широкой площади.

Гремели многочисленные оркестрионы и электрические орга́ны.

Тринадцать!

Это было самое сильное переживание моих молодых лет; еще сильнее я был поражен разве что услышанным мною с борта парохода «Великий курфюрст» грохотом нескольких оркестров, встретивших нас демонической джазовой музыкой в Стране надежд, где я пишу эту историю своей жизни.

Гудели электрические органы, вбирая тягучие оперные мелодии в свой первобытный хаос.

Я был изнурен этим ливнем гармонических напластований. Мое тело словно заснуло, я едва мог двигаться.

Отец приволок меня к карусели. Пришлось сесть на деревянную лошадь с длинной резной шеей и взять в руки поводья. О, какой особенный запах дерева, кожи и теплой конской гривы! В изобилии красок и форм я ничего не мог различить. Орган глухо заиграл «Дочка мельника, малышка!». Карусель начала медленно вращаться. Мужчина в коротких штанах и черном трико ускорял движение, элегантно пританцовывая на крутящемся в середине диске. Красный балдахин наверху развевался; под ним в восторге визжали дети. Вращение становилось все стремительнее; казалось, вертящийся круг, на котором стояли лошади, коляски, драконы, индийские тигры, львы, сказочные звери, превращался в воронку, куда все могло провалиться. Я, опьяненный скоростью, с пылающими щеками, откинулся назад. Но тут я увидел отца; высокий, словно возвышаясь над всеми другими, с зорким взглядом, выставив вперед правую ногу и держа в руке трость, будто копье Лонгина[15], он кричал мне, как инструктор по верховой езде:

– Сиди прямо! Корпус назад!

Но… я уже миновал его и боялся нового витка. Он стоял там же. Стоял неподвижно. Я слышал его голос:

– В седле ровнее!

Мимо! При следующем витке у меня была уже горечь во рту. Поза отца ни на йоту не изменилась.

И снова крик:

– Бедра к седлу! Выпрями ноги!

Когда я слез с лошади, я был грустен и разбит, как после экзамена.

Отец с лихвой отомстил за краткий миг моей победы. Но он был доволен, не ругал меня и купил билеты на «Дорогу страха», о тайнах которой трезвонили карлик в костюме придворного шута и великанша с барабаном. На этот раз отец был со мной, но во взгляде его не было никакого интереса. Орган играл здесь громче, чем на других аттракционах. Ветер дул из его звуковой бездны, которая казалась мне чудом. Вагон со скрежетом въезжал в черный туннель. Когда становилось совсем темно, Бог будто лишал меня отца. Я не видел его. Уныние исчезало, и я мечтал. О самом разном.

Ведьмы скакали верхом; зимний ветер вырывал с корнями сосны – сухие, голые, с развевающимися прядями на качающихся ветвях. Бесшумно открывалась бескрайняя зеленая равнина моря. Водоросли лежали тяжелым покрывалом, лениво кружились гигантские медузы, неизвестные рыбы плыли косяками в теплом течении; животное, похожее на абажур лампы, с хвостом и плавниками, испуская синеватые лучи, величественно поднималось со дна. На дне, в горах из раковин, кораллов, огромных раков, ржавых якорей и рассыпанных драгоценностей, гнил объеденный хищными рыбами труп штурмана, а вдали, где глубина будто стекленела в наркотическом сне, медленно качались в ритме невидимых волн обломки фрегата с мощным килем, разбитыми мачтами и квадратными дверями кают. С бушприта мерцал в толще воды не погасший за столетия маленький фонарь. Но это еще не все. Я вижу Волчье ущелье. Ветер рушит мост над водопадом; летают совы; кабан беспрерывно хрюкает на двух нотах, будто играет фагот; Каспар во всполохах пламени отливает волшебные пули, Самиэль выходит из пещеры в огненно-красной мантии[16].

Я хорошо знал эту историю. Один мой товарищ – единственный, с кем я находил общий язык, – часто мне ее рассказывал.

– Самиэль, помоги! – прозвучало в вое ветра.

Мы снова неслись в темноту. Я расслышал голос отца:

– Что это было?

Он спрашивал не как на экзамене, а как человек, который сам ничего не знает. Поскольку мы друг друга не видели, он мог себе это позволить.

– Это «Волшебный стрелок», – ответил я.

– Что еще за стрелок? – спросил он несколько неуверенно.

– «Волшебный стрелок» – это опера, – сказал я, подчеркивая каждое слово, как учитель на уроке.

– Ах опера… так-так…

Отец произнес это безразлично, с некоторой досадой, но – этого не скроешь – существовал мир, куда он не мог за мной следовать; тут я превосходил его. Я распрямил плечи от гордости. Теперь и я поскакал бы верхом.

Самое грандиозное в «Дороге страха» – это Лиссабонское землетрясение. Хотя один из моих соучеников уже рассказывал мне с восторгом, что на аттракционе представлен конец света, я не был разочарован.

Пусть желтые и белые здания стоят в яркой синеве дня, пусть море с красными и желтыми парусами расстилается до горизонта, пусть стих теперь неистовый птичий щебет и солнце замерло высоко в небе – постепенно все потемнеет и омертвеет! Так и видишь, как люди при появлении этого ужасного мрака средь бела дня бегут в свои дома и прячутся в подвалах! Как становится вдруг совсем темно и внезапная буря взметает огромные облака пыли, а вслед за тем – неистовство молний, гром, град, пушечные выстрелы и взрывы! В невидимом гигантском морском потоке тонет ночь, он сразу отступает прочь. А этот мрак? Длится он день, годы или только полминуты – как было на самом деле? Вот становится немного светлее. Огонь все ярче, и уже горит весь город, длинные языки пламени и черные тени лижут небо, в то время как слабое и тихое – ведь как далеко во времени и пространстве все это происходит! – слабое и тихое шипение, кипение и постукивание сопровождают извивы огненных змей.

Как только мы выбрались на свежий воздух, на душе у меня стало тепло и светло. Я знал, что существует «Волшебный стрелок», что вообще есть на свете такая штука, которая называется «оперой»; я осмелился поучать своего отца, – все это меня взбодрило. Когда-нибудь я потребую отчета, и он, привыкший повелевать, станет мямлить и заикаться.

– Пора закусить, – сказал отец.

Мы остановились перед садовым кафе. Ах, как добр был сегодня тиран! Он даже спросил меня:

– Что ты хочешь взять, Карл?

Я не сказал ни слова. Но он купил у поваренка три лакомства: два из них положил на блюдце к принесенной мне чашке шоколада, а одно оставил себе. Мне стало стыдно.

Вот сидит передо мною мой папа. Великий, удивительный, всезнающий, всемогущий! Кто еще есть у меня на свете? Я любил его! Горькими ночами я тосковал по его любви, и боль всех унижений была ничто по сравнению с мучением часто снившегося мне сна, в котором отец скакал впереди своего батальона и в пороховом дыму падал вдруг с коня, хватая воздух руками!

Как было совладать моей маленькой душе с такими противоречивыми чувствами?

Отец подозвал официанта:

– Где тут тир?

Тот объяснил. Отец пристально взглянул на меня:

– Теперь сделаем что-то полезное! Хочу посмотреть, хороший ли ты стрелок.

Меня сбросили с небес нежности, я сразу ощутил горечь во рту.

Но по пути к тиру я пережил нечто ужасное – то, чем мое испорченное детство было разрушено вконец.

Около большого балагана теснилась толпа людей. Слышен был приятный низкий голос:

– Не бойтесь, господа! Идите сюда! Что может быть лучше, чем сбросить шляпу с головы вашего врага? Только немного ловкости! Хорошо цельтесь! Все сюда, господа! Сбросьте шляпы с голов ваших врагов! Это приятно для любой партии: для клерикалов, для аграриев и для социалистов!

Мы приблизились. На широкой доске при входе в балаган стояли большие корзины с красными, синими и белыми войлочными мячиками. За доской расположился хозяин – мужчина с лукаво-добродушным взглядом, в армейской фуражке и с рыжей, как у императора, бородой. Вытаскивая мячи и загребая монеты, он многозначительно подмигивал и говорил:

– Хорошо цельтесь, господин, и вы своего добьетесь!

Люди целились, мячики взлетали в воздух. Смех не умолкал.

Но в кого они целились, в кого бросали? Ужас мой был безграничен! В живых людей! Живых людей они побивали камнями! Нет, слава богу, это обман зрения. То были куклы, фигуры; иначе земля разверзлась бы под ногами у этих людей.

Какое стремительное движение! Вверх и вниз! Вверх и вниз! У меня закружилась голова.

Задняя часть балагана была разделена натрое. Справа и слева находились по две скамьи, одна повыше другой; на каждой скамье с гипнотической размеренностью появлялись – вверх и вниз, вверх и вниз – три головы! Двенадцать протравленных адским пламенем трагических масок в завораживающем ритме появлялись на скамьях и снова ныряли вниз. Поднимались – и тонули.

Искаженные гримасами физиономии, что циклически-равномерно выскакивали из бездны и снова туда падали, были так гениально своеобразны, что я никогда не забуду ни одну из них. Это были спесивый китайский мандарин; утрированно типичный еврей; офицер с лошадиными зубами, в форме фантастического Иностранного легиона; как клоун нарумяненный палач во фраке; иезуит – будто черным штрихом нарисованная злая карикатура; упитанный крестьянин с прокушенным носом, который висел у него на лице, как гроздь красных ягод; повешенный негр; арестант в тюремной робе; пьяный матрос; медбрат; пират и заживо погребенный.

В невозмутимо появлявшиеся и исчезавшие лица этих двенадцати летели мячи, с глухим стуком ударяя их в грудь, в глаз или в лоб. Куклам наносились увечья. У мандарина упала с головы шапка, у офицера – фуражка, у крестьянина берет сполз на затылок.

Иногда – а я часто вспоминаю об этих куклах – мне приходит на ум: то были двенадцать осужденных на адские муки, приговоренные Господом в виде деревянных фигур и дальше пребывать в их ужасной земной фантасмагории и, после уроков жизни оставшись на школьных скамьях хозяина балагана, вечно заниматься гимнастикой.

Если б они нашли избавление!

Совсем другой была компания, собравшаяся на большом вращающемся диске в центре. Их тоже было двенадцать! Но наделены они были столь незначительной самобытностью, что почти не отличались друг от друга. Профессия каждого из двенадцати была ясна. Кем они могли быть, если не кладбищенским зазывалой, ростовщиком, распорядителями на похоронах от третьего до седьмого разряда, учителем танцев низшей категории, тапером на вечеринках бедняков!

Все они были в трауре, носили длинные черные обтрепанные сюртуки и высокие засаленные цилиндры с черными лентами. Они вращались по кругу медленно и размеренно, так что я хуже видел их смертельно серьезные, застывшие лица, нежели их грустные спины – самое печальное в мире зрелище!

Низко согнувшись, они будто следовали за невидимым гробом; взгляды их словно были прикованы к сокрытой в тени двери (к ней они вечно стремятся, но никогда в нее не войдут), к этой возможности вожделенного избавления. Старые грустные мужчины чаще, чем дьявольские маски справа и слева, становились мишенью грохочущего камнепада. Когда в бомбометании возникала пауза, из-за занавеса в глубине выбегал мальчик и надевал на головы старикам сбитые мячами цилиндры.

Он был не старше меня. Возможно, тоже праздновал сегодня свой день рождения. Лицо его было такое же худое и бледное, как у меня; черные глаза сверкали из глубоких глазниц.

И все-таки! Как хорошо ему было и как плохо было мне! Он не носил мундира; он ходил, вероятно, в обычную школу, куда можно опоздать, где можно шалить и пропускать уроки сколько вздумается. Отец его смеется во время работы, много и от души, красноречив и любезен, а теперь… теперь он зажег трубку в виде головы турка и курит, забавно попыхивая.

Мячи свистели в воздухе; полные ненависти дуралеи нагибались, бросая, и выпрямлялись; жалкие старики безнадежно брели мимо двери своего избавления.

Низкорослый мальчик сразу меня заметил. Мы были здесь единственными детьми. Между нами тотчас возникла связь.

Он кивал мне, предлагая бросить мяч, многозначительно щурил глаза, свистел, презрительно поглядывал на этих оболтусов, махал мне руками снова и снова.

Часто я видел только его руку; будто привидение из-за занавеса показывало пальцами фокусы.

Я нерешительно сделал ему рукой знак, значение которого сам не понял.

Как потерянный, глядел я на мальчика с глубокими глазницами; он казался мне веселым, как сама свобода!

Я содрогнулся, услышав трескучий командирский голос отца:

– Покажи, Карл, тверда ли твоя рука, получишь ли ты право носить военный мундир!

Отец вложил мне в руку мячик. Что мне было с ним делать? Злобные олухи нагибались и выпрямлялись; похоронный зазывала скользил мимо мальчика, который кивал мне и махал растопыренной пятерней.

На всех куклах были надеты шляпы: никто не успел бросить ни одного мячика – настолько властен и резок был голос отца. Люди смотрели на него удивленно и враждебно. Все взгляды были устремлены на нас обоих. Трепеща, держал я в руке мяч. Все молчали. Только хозяин балагана сказал:

– Ну, молодой человек?

Отец гордо выпрямился. Унижение оттого, что он выглядит так же, как тысячи других, пропало. Он оперся рукой о бедро, будто одержал верх надо всеми, точно напыжившийся лейтенант, что прохаживается перед новобранцами.

Молчание вокруг нас отцу было, по-видимому, приятно.

– Ну, ты скоро? Бросай! – сказал он громко, как в казарме.

Я весь горел от стыда и страха. Я поднял руку и вяло, наугад бросил мяч. Он упал на пол еще в середине балагана. Никто не нарушил молчание, послышался только короткий смешок мальчишки, что прятался за занавесом.

– Рохля! – Отец, строго взглянув на меня, подал мне второй мяч. – Выбери фигуру, хорошо прицелься и только потом бросай.

Все плясало у меня перед глазами. Возникали и исчезали узники ада. Я собрал все силы, чтобы сфокусировать взгляд. Я чувствовал себя так, будто вот-вот голову мою охватит пламя. В мышцах руки, державшей мяч, закипела какая-то сладковато-ядовитая жидкость. Все навязчивее становился ритм ныряющих и выпрыгивающих масок. Я здесь! – один образ отделился от остальных, становился отчетливее; напротив меня беспрестанно ухмылялась чья-то рожа; обычно закрытый рот, казалось, кричал: «В меня! В меня!» Это был офицер в причудливом мундире.

Я видел его… я хорошо его видел! Лошадиные зубы моего отца скалились на меня, загнутые кончики его усов тянулись ко мне, на его эполетах блестели латунные пуговицы.

Я нагнулся низко над прилавком и, коротко вскрикнув, бросил мяч… но он упал совсем близко от меня и закатился в угол.

Теперь мальчишка в глубине павильона рассмеялся громко и издевательски.

Отец подошел ко мне вплотную и прошипел мне в ухо:

– Скотина! Ты позоришь меня! Бросай еще и попади, иначе…

Я почувствовал в ладони новый мич.

Там! Вверх и вниз прыгал офицер Иностранного легиона! С каждым разом он вырисовывался все яснее. Где стоял мой отец? Не рядом со мной!

Там он стоял! Там!..

Он выпускал из ноздрей клубы дыма, – так мало утомило его стремительное движение. На его синем мундире – ни одной складки.

– Капрал! Капрал! – кричал он.

Боже! Боже!

Я хочу это сделать!

Он сам мне приказал!

Он сам… он сам…

Я напряг все мышцы, дико завопил и швырнул мяч с такой силой, что опрокинулся и упал навзничь.

Я быстро очнулся от короткого обморока.

Вокруг меня толпились люди, они успокаивали меня.

В стороне стоял мой отец, без шляпы; он прижимал к носу платок, красный от крови.

В это жуткое мгновение я все понял. Я попал не в того офицера, а в своего отца! Я видел кровь, капавшую с его носа. Страшная боль наполнила меня. Боль все росла и росла. Моя душа не могла этого вынести. Мой последний взгляд встретился с пристальным и любопытным взглядом склонившегося надо мной сынка хозяина.

Потом я утонул в беспамятстве долгого сна и лихорадочного бреда; я очнулся только через три месяца. Но эти три месяца были для меня одной-единственной ночью, во время которой при свете дьявольского фонаря вверх и вниз качались на горах школьных скамеек про́клятые китайцы, негры, палачи, повешенные, крестьяне, преступники; дряхлые старики с факелами в руках уходили в темную дверь и возвращались из освещенной, а высокий строгий офицер – мой отец – неподвижно стоял среди беспокойных призраков.

Часть вторая

Минуло тринадцать лет. Я отслужил положенное время прапорщиком в отдельном батальоне на восточной границе, получил звание лейтенанта и был переведен в более крупный гарнизон в Галиции.

Моя жизнь, как я сознаю только теперь, не согрета была ни человеческим теплом, ни светлыми часами, ни дорогими воспоминаниями, ни достатком, ни надеждами, и это так удручало, что я часто спрашивал себя вполне серьезно: почему я просто не перестану дышать? Я задерживал дыхание, сколько мог, будто это положило бы конец моей жизни.

Время, что осталось позади, было ужасно. Зубрежка по ночам, изучение холодного, неинтересного мне материала, экзамен за экзаменом, грозный взгляд командира, проникавший прямо в душу, отцовский дом или съемная квартира – все это было лишь мучительным повторением кадетского училища и казармы. Ни часа досуга; когда я наконец – после унижений, рапортов, просьб, исполнения предписаний, имя коим легион, – когда я наконец мог отдохнуть, я, издерганный и измученный, не знал, с чего начать, и в это короткое время свободы страдал больше, чем на службе. Нет! Я не рожден быть солдатом. Каждое слово команды я воспринимал как удар ножом, развод караулов – как истязание, каждый разговор о войне, каждое служебное действие парализовало меня; я был настолько истерзан и несчастен, что даже к себе самому не испытывал жалости.

Одинок, как никто другой.

Когда я встречался с товарищами, скука и равнодушие овладевали мной, как чума; я не мог выдавить ни слова.

Решиться подойти к женщине или девушке – это казалось мне милостью божьей, которой я не удостоился. Пятнадцать лет запугивания и страха сломали мне душу – может быть, не такую стойкую, как у других. Когда польские графини ехали по воскресеньям в церковь, я издали обожал их, наслаждаясь сумрачностью своих мечтаний, – я воображал себя властителем мира. Давно уже молодые господа нашего офицерского корпуса познакомились с той или иной обитательницей замка; случалось даже, что офицеров этих приглашали к обеду или на охоту.

Меня никто не знал, никто не приглашал.

Каждый день с раннего утра я приступал к службе. Знойное солнце степей делало меня больным и слабым. Мы упражнялись, строились в колонны, проводили войсковые учения; я говорил и делал только самое необходимое, и то не до конца, довольно небрежно. Я избегал начальнического тона, брани, резких слов; но подвластное мне людское стадо – эти рабы обижались на меня за такую деликатность. Я чувствовал, что за моей спиною они надо мной потешаются.

Да, солдаты любили лейтенанта Руцика, обер-лейтенанта Цибульку, капитана Пфальхаммера – этих негодяев, которые плевали в новобранцев, отставших от колонны, осыпали их оплеухами на смотрах этого зверинца. Я часто спрашивал себя: почему так происходит? Но скоро понял, как много значат в жизни физическая красота и хорошее образование. Эти офицеры были элегантными господами. Вечерами и по воскресеньям они прогуливались по Рингельплац в отлично скроенных, отутюженных черных брюках на длинных стройных ногах и в суженных в талии, сшитых на заказ мундирах; их лакированные кожаные сапоги блестели так же, как у моего отца. У них были белокурые волосы, их лица светились жестокостью и той веселой глупостью, которая так нравится в светском обществе.

А я? Я был низкого роста, худым, неприметным и неловким. Мое лицо рано состарилось и внушало отвращение. Из-за близорукости я носил очки, так как часто разбивал монокль.

Однажды меня вызвал к себе полковник для личного отчета.

– Господин лейтенант, – начал он резким тоном, – дальше так продолжаться не может. Уже второй раз от оберст-бригадира приходит служебная записка, в которой он высказывает недовольство вашим обмундированием. Стоит на вас посмотреть, как дурно становится. Чаще и тщательнее брейтесь! Любой ефрейтор выглядит лучше, чем вы. Вы хотите опозорить господина фельдмаршал-лейтенанта?[17] – Он имел в виду моего отца. – Дорогой Душек, – продолжал командир спокойнее и без формальностей, – ты должен лучше следить за собой. Сходи к портному! Оденься как следует! Бог мой, если б я снова мог стать молодым!

Эти речи, несмотря на полковничью язвительность и взвинченность, не производили на меня впечатления.

Хорошая фигура? Я не гордился бы этим. В чем же я был честолюбив?

Я жил в пансионе госпожи Коппельман; при входе в эту дыру на табличке было выведено многообещающее слово «Ресторация». По вечерам я избегал участвовать в пирушках офицерского братства. После службы, в пять часов, я усаживался в «салоне» госпожи Коппельман. Даже здесь, среди кашляющих и харкающих польских извозчиков, среди клянущихся всеми святыми крестьян-русин, среди крикливых и дергающих себя за пейсы евреев, я чувствовал себя счастливее, чем в кругу своих приятелей. С рюмкой хозяйкиного зеленого мятного ликера я, господин офицер, пристально смотрел на сидящих за столами крестьян и евреев, которых обслуживали с бесконечными «ай!», «ой!», с подобострастными поклонами; да, я взволнованно наблюдал за этими свободными, раскованными людьми и торжествовал в душе: здесь я вместе с ними! К семи часам комната пустела, и я оставался наедине с жужжащим хороводом хлопотливых галицийских мух.

Маленькое грязное оконце подрумянивалось в вечерней заре. Снаружи гоготали гуси, и босые ноги крестьянок шлепали по вечному болоту улицы. Наступал мой час. Я садился за расстроенное пианино госпожи Коппельман, и… все-таки раздавались звуки, аккорды, восторг вибрирующего воздуха, который создавали мои руки. Если раньше ничто не могло нарушить моего упрямого безразличия, то теперь неудержимые слезы лились из моих глаз – гонцы и герольды моей родины, которой я не знал; моя душа раскрывалась, она словно принимала материнскую любовь и заботу. Увлеченность моя обострялась почти до эпилепсии – несдерживаемая страсть билась во мне вопреки моей замкнутости. Тогда я еще не знал, что единственное мое призвание – музыка.

Как мог узнать это я – я, отпрыск служащего государству рода, сын генерала, внук подполковника, правнук штабс-профоса, – я, в кого уже с шестого года жизни вдалбливали страх перед красотой и духом!

С отцом я каждые полгода обменивался письмами. Моя мать давно умерла. Маленький и слабый огонек, что освещал мою жизнь, она преждевременно унесла в могилу. В последние годы она была очень странной. Она испытывала два патологических влечения. Первое – мания чистоты; мания эта была необузданной. До глубокой ночи мать чистила и смазывала дверные ручки, мыла окна по два или три раза в день, драила пол, который и так был чистым. Везде она находила пятна и грязь, на которую тотчас кидалась с тряпкой. Ее второй манией была неистовая исповедальность. Она ходила на исповедь ежедневно в три церкви, выдумывала себе смертные грехи, только чтобы – бедняжка! – наполнить чем-то свою жизнь.

Часто вспоминал я ту ночь, когда моя мать с распущенными волосами и со свечой в руке, будто разбуженная кошмаром, подошла к моей постели и страстно меня обняла. В ту ночь она явилась мне как женщина – но потом никогда. Теперь я прощаю ей, неразбуженной, ее суровость. Она страдала, не зная, что страдает.

Письма, которые я посылал отцу, начинались с обращения «Дорогой отец!», содержали сухой очерк служебных отношений, произошедших изменений, повышений в чине, тактических заданий, которые я получал; заканчивалось послание фразой «С уважением, твой благодарный сын Карл».

Писать эти письма было мучением, от этого у меня болела голова. Если письму отца предшествовало почтовое извещение, я пребывал в беспокойстве и был полон надежд. Когда приходило письмо, меня будто окатывали ведром холодной воды. В отцовском письме тоже приводились сухие данные, но в тоне его чувствовалось злобное пренебрежение. Все, что писал отец, любое безобидное выражение звучало как приказ. Письма были продиктованы и отпечатаны на пишущей машинке, только внизу стояла собственноручная подпись: «Твой отец Карл Душек фон Шпореншритт, фельдмаршал-лейтенант».

Бывший фронтовой офицер сделал блестящую карьеру. Он прошел всю иерархию Генерального штаба. Вернувшись к полевой службе командиром одной из элитных частей армии, он недавно был назначен командующим корпусом в столице.

Он входил в круг самых влиятельных офицеров империи, был другом престолонаследника – заядлого охотника с выпученными глазами, – не вызывая при этом неудовольствия старчески-своенравного двора, и ни для кого не было тайной, что в случае войны командование армией досталось бы ему.

Со всех сторон я слышал, что положение моего отца может способствовать моей собственной карьере и что я буду последним неудачником и дураком, если не продвинусь по службе.

Уже семь лет я не встречался с генералом лицом к лицу, но не проходило ночи, чтобы я не видел его во сне (правда, в чине всего лишь капитана). Сон постоянно повторялся.

Идет война. Тяжело раненный, я лежу на земле в разорванной гимнастерке. Моя кровь медленно вытекает сквозь плотную ткань. Вокруг меня собирается весь генералитет. Развеваются зеленые плюмажи. Ко мне подходит старик с подгибающимися коленями – в пурпурных брюках и белоснежном парадном мундире с расшитой золотом перевязью на поясе; он прикрепляет мне на грудь большой серебряный крест – орден Марии Терезии. Отец тоже подходит ко мне. На нем форма фельдфебеля, он курит трубку. Взглянув на меня, он бледнеет до прозрачности, шатается и падает на спину. Теперь он лежит, а я поднимаюсь. Необыкновенное блаженство пронизывает меня. Примирение! Примирение! Это слово, как музыка, наполняет меня до краев. Мы теперь – единое целое.

Хрупкий и смуглый, лежит он, раскинув руки, в лощине. Всхлипывая и дрожа, я протягиваю к нему руку.

Удар грома! Конец света!

Мы оба парим в бесформенной серой пелене. Со всех сторон раздаются голоса:

Отец, сын и дух.

Дух, сын, отец.

Это еще самый простой из моих снов. И все-таки день, который после сна наступает, – будто видение со звоном колоколов.

Отец, который между тем женился вторым браком на богатой даме из высшего общества, не посылал мне надбавки к моему жалованью лейтенанта. Таким образом, я жил беднее, чем другие офицеры нашего полка, по рангу стоявшие выше пехотной бедноты: они приравнивались к артиллеристам. Только ко дню рождения я получал от отца подарок – сотенную купюру, без поздравления или письма, почтовым переводом. Напротив, я ко дню его рождения посылал ему письмо, начинавшееся фразой, которой научила меня мать, когда я писал свои поздравления на большом блестящем листе бумаги, в левом верхнем углу коего был изображен букет альпийских цветов:

«Дорогой отец, к твоему дню рождения…»

Так начинался длинный стандартный оборот речи.

Случилось так, что меня втянули в чрезвычайно неприятную историю. Я согласился, по малодушию и легкомыслию, поручиться за долг чести одного моего приятеля – впрочем, во всем противоположного мне человека. Этот офицер, интриган и трус, вовремя смылся – внезапно перевелся в другую воинскую часть. День платежа близился, я остался без денег; у меня не было друга, который помог бы мне. Осложнения множились. Выяснилось, что у одного богатого поляка держали банк и офицеры кавалерии гарнизона проиграли там баснословные суммы; молодые господа из нашего полка по мере сил старались им подражать. Шулерство, поддельные чеки, нарушенные обещания – все это постепенно выплывало на белый свет. Ко всему этому четырнадцатилетняя дочка одного помещика оказалась беременной и, не сознавшись, кто был ее соблазнителем, умерла родами. В этой веренице мерзостей подозрение пало на меня – на меня, хоть я и в карты не играл, и к женщинам не притрагивался.

Я ведь всегда становился козлом отпущения.

Если где-либо совершалось убийство, я, поскольку моя уверенность в себе постоянно разрушалась, склонен был самого себя считать убийцей. Я отождествлял себя с каждым обвиняемым, о слушании дела которого читал в заметках из зала суда. Душу мою тяготило убеждение в моей совиновности в каждом преступлении. В кадетском училище во время допроса по поводу украденной ручки я был упрям и зол; моя непреодолимая склонность к саморазрушению притягивала ко мне подозрения, как громоотвод притягивает молнию. Так же было на допросах, которые устраивал мне полковник со своей комиссией. Я злился и упрямился, особенно когда начальник разговаривал со мной благожелательно, хотя в такие минуты мое упорство разрешалось горячими слезами. Полностью невиновный, я не способен был спокойно рассмотреть и понять это дело; с какой-то болезненной одержимостью выдумывал я всякие небылицы, связи и отношения, которых у меня никогда не было. Бессознательно, собственными руками натягивал я на себя сеть нелепостей и в результате бился в ней, как пойманный преступник.

С важностью покачивали головами, радовались случаю отомстить противному нелюдиму; люди с подмоченной репутацией стали меня избегать; в глубине души все рады были видеть сына известного в обществе и в армии генерала главным действующим лицом скверной истории, – это давало им двойное преимущество: во-первых, меньше опасались за честь полка, и, во-вторых, успешного человека всегда стремятся опозорить.

Дело все ухудшалось. Скапливались протоколы; виновник всего этого безобразия – тот лейтенант, что перевелся в другую часть, – бесследно исчез, и, несмотря на все служебные запросы, его не нашли. Сам я, запутавшись в своих противоречивых показаниях, не мог уже сказать единственную правдивую фразу: «Я ничего не знаю!»

Положение становилось все тягостнее. За моей спиной строили гримасы, пожимали плечами; вслух высказывалось мнение, что суда чести уже недостаточно, чтобы закрыть это уголовное дело.

Однажды унтер-офицер полевой почты принес три письма. Одно из них было направлено в канцелярию коменданта гарнизона. На большом белом конверте – адрес отправителя: «Армейская канцелярия Его Величества»! Два других письма были для меня. Одно – от моего отца, другое – от его адъютанта. В письме отца отсутствовало обращение, и звучало оно так:

«Я не потерплю, чтобы род, поколениями служивший в императорской-королевской армии, был из-за тебя опозорен. Военной канцелярией Его Величества затребованы акты и протоколы о безответственных поступках, главным виновником коих являешься ты; мы сами примем решение.

Ты должен немедленно отправиться в путь, прибыть в столицу и в течение сорока восьми часов явиться ко мне.

Душек фон Шпореншритт, фельдмаршал-лейтенант».

Письмо адъютанта излагало это личное распоряжение в официальной форме.

Только теперь, когда отец проявил ко мне такую несправедливость, я понял весь нелепый трагизм ситуации, в которой безвинно оказался. Я пошел домой, и в конуре госпожи Коппельман меня охватила такая сильная и длительная дрожь, что я разбил чайную пару, кувшин с водой и маленькое зеркальце, из которого смотрело на меня мертвенно-бледное вытянутое лицо с выпирающими скулами.

Всю ночь я пролежал, раскинув руки, на грязном полу. Тараканы медленно ползали по моему лбу; большая крыса, тяжелая, как беременная кошка, пробежала по животу. Отвращение заставляло меня с нетерпением ждать смерти. Но я не вставал. Так было нужно. Я принадлежал бездне. В змеином гнезде, в крысиной норе, в грязном вонючем притоне подонков было мое место.

Ближе к утру я увидел во сне отца. На нем был тот дурацкий гражданский костюм, в котором он выглядел как почтовый служащий; из носа у него текла кровь, он пытался остановить ее, прижимая к лицу платок. «Ты всегда так считал? – спросил он доверительным тоном; голос был не его. – Ты считаешь, я ни о чем другом не думаю, только о том, как еще тебя наказать? Вовсе нет! Я сделал тебе больше добра, чем зла. Только взгляни!»

Он протянул мне пару наручников и присвистнул, как врач, который опоздал к больному и видит, что уже не сможет ему помочь. Когда его образ начал расплываться, он крикнул еще: «Вспомни, капрал! Милые бранятся – только тешатся!»

Он исчез, а я шел за одетым в траур горожанином, чья бычья шея была обезображена сыпью и прыщами. Тут я заметил, что двигаюсь не сам, будто что-то вертит мною… все быстрее… и… я проснулся.

В полдень я доложил полковнику о своем отъезде. Он по-приятельски пожал мне руку, пожелал счастья и высказал убеждение, что неприятное дело скоро разъяснится ко всеобщему удовольствию, особенно если влиятельные лица проявят к этому интерес. Сам он ни мгновения не сомневался в том, что сын его превосходительства фельдмаршал-лейтенанта Душека фон Шпореншритта не может совершить ничего предосудительного.

Когда я хотел проститься за руку с обер-лейтенантом Цибулькой и заметил смущенно-надменное выражение его лица, я отказался от мысли попрощаться и с другими своими товарищами. Какое мне дело до этих гнусавых болванов?

Вечером мне стало немного легче. Меня даже приятно щекотало, когда я думал о столице, где я бывал только ребенком. В поезде меня снова охватило беспокойство. Я ведь понимал, в каких неблагоприятных обстоятельствах впервые за долгое время увижусь с отцом.

Ранним утром я прибыл в столицу. Даже в эти часы здесь бурлила жизнь! Асфальт дрожал, как палуба парохода, когда работают моторы.

Грузовые фуры, трамваи, автомобили! Люди с решительными, непреклонными лицами, ни о чем не задумываясь, громко бранились друг с другом; все они – рабочие, рыночные торговки, служащие, продавщицы, коммерсанты, студенты, – все они целеустремленно шли по своим делам, не глядя по сторонам. Солдат я почти не видел, – это меня особенно радовало. За все эти пять лет я не был в таких местах, где не приходится постоянно высматривать, не отдают ли мне честь, не должен ли это сделать я.

Здесь я был никем и потому был кем-то! Здесь и любой другой был никем, так что я был всем! С гордостью и торжеством я сознавал это и вынужден был внезапно остановиться… ведь много-много лет назад… я не помнил где и когда… я испытал уже это чувство.

Я снял жилье, соответствующее моему званию, в маленькой гостинице в пригороде.

Услышав мое имя, портье поначалу взглянул на меня с удивлением, а потом был со мной приторно-ласков.

Я умылся, побрился и оделся – строго по служебному предписанию, так как знал своего отца. Он останавливал каждого молодого офицера, чьи фуражка или мундир не соответствовали статьям воинского устава.

Потом я отправился в штаб корпуса, злясь, что не могу подавить в себе робость и страх.

В приемной я спросил о генерале.

– Его превосходительство еще не появлялся, – ответили мне.

Я прождал час.

Офицеры шумно хлопали дверью, ругались с ординарцами, речь их всегда была громкой и отчетливой, будто они стояли перед строем. Фельдфебели озабоченно сновали туда-сюда с документами и служебными папками в руках; желая сообщить что-нибудь офицеру, они останавливались на почтительном расстоянии от него; на лицах их написаны были смертельный страх, усердие и подавленность.

Я ждал еще час. Мне едва удавалось скрывать волнение.

Потом я обратился к дежурному ротмистру и назвал свою фамилию.

– Ах, я очень рад!

Он был предупредителен, вежлив и даже повернул ко мне свой стул:

– Садись, пожалуйста. Его превосходительство сейчас придет. Он только заехал в министерство. Как я уже сказал, он скоро будет здесь. А теперь… ты видишь: я просто разрываюсь на части… ты должен меня извинить!

Он поспешил навстречу старшему по званию офицеру и исчез вместе с ним в дверях.

Я предпочел остаться в коридоре, где от топота и скрипа было больше шума, чем на любой улице. Внезапно все стихло, суетящаяся толпа замерла. Руки вытянулись по швам, застучали каблуки, головы застыли в резком повороте.

Заскрипели ступени лестницы; тишину разорвали громкие голоса.

Между двумя офицерами, напряженно и подобострастно склонившими к нему головы, по коридору шел генерал – в чудесно сверкающих лаком сапогах для верховой езды, в широких с крупными полосами бриджах и в голубом мундире с золотыми пуговицами.

Он не обратил внимания ни на кого из застывших как статуи офицеров и мимо меня прошел, не удостоив даже беглого взгляда. Как другие, я стоял, выпятив грудь и отведя назад плечи.

Генерал снял с головы фуражку. Волосы у него были седые, коротко подстриженные усы покрашены в черный цвет.

Я уловил обрывок разговора:

– Это не входит в мою компетенцию. Акт должен поступить в резиденцию наместника.

Я слишком хорошо знал этот голос. Но это лицо?

Дела шли своим ходом.

Я устало прислонился к стене. Мой лоб был холодным и влажным.

Как это возможно?

Этот чужой мне человек породил меня теплой каплей своего тела. Я был каплей, частью его существа. Я был им самим… я и есть этот чужой мне генерал, что проходит мимо меня, – мимо меня, кого он когда-то выплеснул из себя каплей!

«О, страшная тайна!»

Появился ротмистр и провел меня в приемную коменданта.

– Его превосходительство еще занят, у него несколько господ. Подожди, пока закончится доклад.

Я опустился в кресло напротив обитой кожей двери. Ждали еще несколько человек: седой майор, чиновник, немолодая дама.

Внезапно мне вспомнилась сцена на вокзале, свидетелем которой я оказался. Молодой мужчина с покрасневшим от нетерпения лицом стоял с двумя чемоданами в руках у окна вагона и, едва поезд остановился, со слезами на глазах спрыгнул с подножки; на перроне его крепко обнял старый господин, который, не двигаясь, смотрел на юношу и поглаживал его по плечу ладонью. Это происходило ветреной ночью в тусклом свете фонарей на маленькой станции.

Только я был изгоем!

Ладно! Я никого ни о чем не прошу. Мне никто не нужен. Но сидеть и ждать здесь мне не хотелось, – мне, трусливому, вечному рабу связывающей и освобождающей силы, – сидеть здесь, как тогда перед дверью канцелярии батальона, где я должен был показывать свои школьные задания.

Дверь открылась. Генерал провожал к выходу важную персону.

Не взглянув на меня и на остальных присутствующих, отец вернулся в свой кабинет.

Я ждал.

Обида и тоска за это время снова ожили; меня мучили неуверенность обвиняемого и множество противоречивых чувств.

Наконец все офицеры были отпущены. Ротмистр махнул мне рукой:

– Прошу!

Я вошел в большой, роскошно обставленный кабинет.

Мой отец сидел за столом и писал.

Трепеща, я остался на расстоянии и был настороже.

Отец не обращал на меня внимания и писал.

Я даже не кашлянул.

Отец отдал адъютанту подписанный документ.

Ротмистр удалился. Отец с полминуты смотрел в окно, потом встал и подошел ко мне; ноги у него затекли.

Он остановился на почтительном расстоянии от меня. У него было уже не бледное, зеленовато-желтое лицо упрямого честолюбивого сорокалетнего мужчины, как раньше; на щеках его появился лилово-красный румянец господина, бывающего в лучших домах, где подают на стол изысканные вина. Застыв на месте, он оглядывал меня безо всякого интереса. Я прибег к обычному предписанному способу обращения к командиру и проскандировал:

– Ваше превосходительство, по вашему приказанию я прибыл в ваше распоряжение!

– Благодарю… вольно!

Он протянул мне кончики трех пальцев и проговорил:

– Значит, это ты.

Он подошел к столу и вытащил из вороха бумаг телеграмму:

– В этом деле выяснилось, к твоему счастью, что ты невиновен. Только что пришла телеграмма от коменданта. Как бы то ни было, честный офицер бережет свое имя, не впутывается в темные дела. Это нечто большее, чем вина и невиновность. Я сделал все возможное, чтобы в этой истории спасти от суда чести мое имя.

– Я поручился за карточный долг своего товарища.

– Глупости! Я слишком хорошо знаю твои старые пороки. Упрямство, равнодушие и сонливость.

– Я поверил…

– Солдат не должен верить!

Я хотел ответить. Генерал прервал меня жестом. Ярость и бессилие душили меня. Он подошел ко мне вплотную и посмотрел на меня с беспокойством.

– Ты неважно выглядишь, – сказал он. – Тебя можно принять за врача, офицера запаса или санитара, что возится с градусником или с баночкой мочи. Посмотри на молодых людей здесь, как они элегантны; поучись у них!

– У меня нет средств, чтобы хорошо одеваться!

– У меня тоже в твоем возрасте не было денег, а как я выглядел!

Отец отбросил сигару, выпустив дым из ноздрей.

– Не забывай, что ты отвечаешь не только за самого себя; ты в ответе за мое имя, которое ты носишь. Я, напротив, исполнил свой долг перед тобой; теперь твоя очередь исполнить свой долг передо мной!

«Ты не исполнил свой долг!» Я хотел выкрикнуть ему в лицо эти слова, но от страха они застряли у меня в горле.

Генерал ходил из угла в угол.

– Я делаю для тебя все, что в человеческих силах… Твое поведение дурно. У тебя нет перспектив добиться чего-нибудь на военной службе. Твои учителя, однако, считали тебя умным. Полагаясь на это, я записал тебя в военную школу. Уже завтра можешь приступить к учебе. Ты должен почитать это за счастье!

Исчерпав свои силы, растроганный своей добротой, он упал в кресло. Он спросил:

– Где ты живешь?

Но, не дав мне времени ответить, отрывисто бросил:

– Впрочем, это все равно.

Мои нервы ослабли, как неподтянутые струны скрипки.

– Ты видишь, генерал на моем посту крайне занят. Но надеюсь увидеть тебя вечером у себя дома. Ты можешь с нами поужинать. В таком случае… – Он замялся, не зная, какое слово подобрать. – Ты познакомишься с твоей… с моей супругой. Мы с тобой давно не виделись. Почему ты, собственно, никогда не приезжал в отпуск? Ну ладно… Итак, приветствую, до вечера. Благодарю!

Он взял телефонную трубку, отвернулся и забыл обо мне.

Я шел бессознательно прямо по мостовой. Внезапно я испытал приступ бешенства.

Я задушу его!

Задушу его!

Задушу его!

Со странным сладострастием я сжимал чью-то похолодевшую шею. Это был фонарь. Какой-то франт смеялся; рабочий смотрел на меня, качая головой.

«Надо же, господин лейтенант!» – мог подумать он.

– Избавиться, избавиться!.. – шептал я снова и снова.

Что я должен сделать с чужим стариком, который «исполнил свой долг»? Как быть с армией? Я ничему не научился. О! Все-таки… лучше умереть от голода.

К черту это зеленое рванье! К черту пестрые обшлага и серебряные звезды!

«Чиндара, чиндара»! Полковой духовой оркестр прошествовал мимо. Впереди пританцовывала лошадь толстого капитана. Я отдал честь.

Я шел дальше. Меня охватила тоска по отцу моего детства, по мучителю моих мальчишеских лет.

Я видел смуглое элегантное лицо с закрученными вверх усами. Оно было близко, так близко! Я боялся его, но так, как боятся Бога.

Освобожусь я когда-нибудь? Это безумие?

Я решил остаться вечером дома. Это ведь все равно, где я живу!

Я вспомнил о матери.

Иногда она мыла мне волосы.

Однако вечером я вовремя появился в квартире генерала. У него был богатый дом, почти дворец. Массивные канделябры с зажженными свечами стояли на покрытой ковром лестнице. Ординарец с большими крестьянскими руками в нитяных перчатках проводил меня в комнату, где я прождал полчаса в одиночестве.

Генерал появился в отороченной мехом красной шелковой домашней тужурке с золотыми шнурочками; его тщательно причесанные волосы благоухали, на пальцах были золотые кольца; но его взгляд и манеры не стали мягче, а были лишь немного притушены.

На миг мое отвращение сменилось грустью. Мое несчастное детство все еще было широкими вратами, через которые я каждый вечер возвращался домой.

– Прошу! Пойдем к моей жене, – сказал отец, который для более быстрого продвижения по службе приобрел легкий венгерский акцент, выдававший одновременно и благородную кровь кавалериста, и ясный ум стратега.

В одной из комнат некая высокая угловатая персона стояла на коленях перед статуей Богоматери. Женщина быстро поднялась, открыв взору свои мягкие пышные формы и причудливо причесанные крашеные белокурые волосы.

– Это Карл, княгиня, – представил меня отец моей новой матери.

В сладкой улыбке оскалились золотые зубы; на шее, под нитью жемчуга с алмазным крестиком, виднелись желтые складки. Женщина величаво приблизилась ко мне, и, когда я довольно чопорно поцеловал ей руку, ее крестик легонько, по-родственному, стукнул меня по лбу.

– Бог вас благослови, Карл Иоганн, – начала она, пытаясь превратить знакомство в театральную сцену. – Нехорошо с вашей стороны, что вы только теперь дали мне возможность познакомиться с вами.

Она ждала ответа. Я молчал, холодно и упрямо. Гусиные лапки в уголках глаз генеральши прорисовались отчетливее. Ее морщины стали еще резче. Она зашла с другой стороны.

– Вы меня поразили! – сказала она таинственно. – Я как раз выпрашивала у Божьей Матери что-нибудь хорошее.

– Что именно, Натали? – спросил генерал, который рядом с женой производил жалкое впечатление.

– Ты же знаешь, Чарли, вчерашнее падение курса… – И она обратилась ко мне: – Речь идет о газете «Христианский мир». Издание в опасности, а для нашего круга было бы просто несчастьем, если бы газета перестала выходить.

Я молча поклонился.

Отец оскалил свои лошадиные зубы. Его смех всегда внушал мне страх.

– Политика – ничто для солдата; она только для женщин.

Позже мне рассказали, что княгиня вложила часть своих сбережений в акции этих клерикальных бумагомарателей.

Мы пошли к столу. Еда была постная; подавал на стол слуга с бородой и бакенбардами.

Это был отцовский дом!

Я сидел отчужденно и скованно, как служащий-секретарь на окладе, или учитель, или, в лучшем случае, как бедный родственник. И это был отцовский дом!

Я положил с блюда на свою тарелку только два кусочка, и жена моего отца, кажется, была этому рада.

Позже пришел сравнительно молодой священник с прилизанными волосами; он сидел, постоянно потирая красные замерзшие руки.

Отец был очень внимателен к нему и сам принес для него бутылку какого-то особенного вина.

Генеральша в тоне светской беседы заговорила о музыке:

– Я слышала, вы очень музыкальны, Карл!

– Конечно, – сказал отец весьма любезно. – Однажды, когда Карл был еще ребенком, он рассказал мне об опере.

– «Волшебный стрелок»! – воскликнул я и понял: ни одно унижение, ни одно поражение не исчезает из души. Мы все – потерянные форпосты: обстреливаемые со всех сторон, мы дрожим от страха за шаткими укреплениями. Даже он! Он не забыл моего маленького триумфа.

– Я обожаю музыку! – призналась генеральша. – Моцарта, Гайдна и прежде всего Листа! Прежде всего Листа! Вот это был мужчина! Боже мой! И при этом такое благочестие! Моя мама была близко знакома с ним и с княгиней Витгенштейн[18].

Священник вознамерился произнести проповедь на политические темы.

Плохие времена настали, сетовал он, миру грозит гибель, если в последний момент не вмешается бронированный кулак. Мировое зло – масонство, которое в своей новой форме называется социализмом. Однако оба мировоззрения – не что иное, как хитроумная, хорошо продуманная тактика евреев, которые все вместе следуют лишь двум побуждениям: свою власть над миром, которым они уже втайне владеют, провозгласить во всеуслышание и заново распять Иисуса Христа!

– С этим последним, однако, дело обстоит так! Евреи – вечные враги Спасителя. Общность их – нечто большее, нежели физическое и умственное единство. Это тайный союз отмщения Спасителю. Земное тело Христа они убили в эпоху императора Августа[19], а в наши дни призывают свое войско, незрелые и соблазненные ими массы рабочих, уничтожить Его духовное тело – Церковь.

Меня злили высказывания, взгляд, жесты этого остроносого.

Я спросил: если уж евреи – народ Антихриста, почему Церковь не может обойтись без культа, мифологии и истории евреев и не была ли эта Церковь создана евреями, не унаследовала ли от них – а также от эллинов – свой облик? В моей части евреи всегда были прекрасными людьми.

Мои слова подействовали как объявление войны. Поп завращал глазами, генеральша забилась в приступе астматического кашля, мой отец, которого рассердили слова «мифология», «эллины» и им подобные, прикрикнул на меня:

– Офицер не должен якшаться с евреями!

Я основательно влип.

Слово «отступи» звенело где-то в недрах моей души.

Мы помолчали.

Наконец генеральша, моя мачеха, холодно спросила меня:

– Вы играете в бридж?

– Нет!

Я откланялся, пока эти трое садились за карточный стол; они даже не подумали вежливо со мной попрощаться или пригласить зайти еще раз.

На обратном пути меня наполняла радость: этого человека я не хочу больше знать. Он мне более не отец! Нет уже предмета той детской любви, которую так унижали и оскорбляли. Трепет почитания и нежная тоска обиженного ребенка прошли навсегда. Кто этот человек? Безразличный мне начальник, чья скорая смерть меня только обрадует!

О, как хорошо, как холодно было у меня на душе! Еще сегодня в полдень я задушил отца в образе уличного фонаря. Теперь я свободен; я избавлюсь и от этой рабской робы. Терпение! Всего несколько месяцев.

Я хорошо выспался.

На следующее утро я отметился в военной школе, младшим воспитанником которой был еще недавно, – ведь только влиянию моего отца был я обязан тому, что при моем низком звании меня туда приняли.

Так прошло некоторое время; я спрятался и оставался незаметным, без особого усердия учился на курсах, упражнялся на плацу и не навещал отца ни на службе, ни дома.

Жестко, одиноко и глухо в большом городе.

Но эти миллионы жителей помогали мне легче переносить самого себя. В метрополии каждый сбрасывает с себя тяжесть морали. Затерявшийся в волнующемся скоплении тел атом может спать спокойно. Улица гремит, в трактире ревут, слабейший отдыхает на морском дне. Он даже не капля, жаждущая раствориться. Вокруг него просто ничего нет.

Зачем здесь честолюбие? Зачем развлечения, если квинтэссенция всякого удовольствия – сознание того, что действуешь активно и успешно?

Все безразлично! Господи, почему?

Иногда какая-нибудь женщина удалялась прочь, сверкая прорезью юбки. Судорога проходила по моему телу.

Только одно мне удавалось – спать! Я был мастером сна – и ночью и днем.

Прошло три месяца.

Но случилось так, что я попал в странную компанию.

Я жил в маленькой гостинице, в номере восемь. Девятый номер, рядом со мной, занимал пожилой глухонемой мужчина, господин Зеебэр; он был бухгалтером.

Обычно я возвращался поздно вечером после долгой прогулки и часто встречал на лестнице этого полуночника – господина Зеебэра, пришедшего домой с работы. В любое время года он носил длинный черный сюртук, весь в пятнах и такой ветхий, будто давно уже, надетый на почтенного покойника, лежал в гробу, а затем снова был продан старьевщиком на рынке. Вокруг потрепанного цилиндра с вмятинами, полученными будто в угаре бесчисленных новогодних ночей, была повязана широкая траурная лента, казавшаяся здесь вполне уместной.

Лицо Зеебэра было серым как пепел, его походка указывала на медленное угасание сердечнобольного.

Часто я оказывал глухонемому мелкие услуги. Теперь, встречаясь ночью на лестнице, мы пожимали друг другу руки, и постепенно вошло в обычай, что Зеебэр входил в мою комнату, садился и мы с полчаса молча сидели друг против друга.

Иногда я вынимал бутылку ликера, и мы выпивали – будто вели серьезную беседу.

Однажды ночью Зеебэр вытащил из кармана блокнот, написал на листке каллиграфическим почерком конторщика несколько слов и протянул листок мне.

«Вижу, дела у вас идут неважно».

«Да!»

Он: «Вы хотите быть счастливее?»

Я: «Да!»

Он: «Тогда ждите меня завтра в одиннадцать вечера».

Я: «Хорошо!»

В самом деле, назавтра в одиннадцать часов мы сидели с ним в тряских дрожках.

Целый час громыхала по мостовой эта колымага. Мы оставили позади многочисленные огни большого города, потом – редкие фонари пригорода; мы проехали вдоль виноградников, затем вновь оказались в пригороде, проскрипели по тополиной аллее и очутились наконец среди высоких домов на склоне холма, спускавшегося к широкой реке. Вершину холма увенчивал старинный доминиканский монастырь.

Через низкую дверь мы вошли в прихожую древней трапезной с каменными стенами. Человек с притушенным фонарем, в свете которого видны были только колеблющиеся тени, узнал Зеебэра и провел нас во двор. Он погасил фонарь; в небе блестела молочно-белая луна, тень провожатого облеклась плотью; я увидел маленького толстого китайца с шапкой мандарина на голове и в войлочных туфлях. Он низко мне поклонился:

– Welcome, we all expect you![20]

Мы вступили в огромный подвал. Вдоль стен стояли скамьи. Два больших необструганных стола занимали середину помещения. Тускло светила со стены керосиновая лампа. Какая это была картина!

Широкими шагами (я сплю?), медленно, в глубоком раздумье ходили взад и вперед какие-то призрачные фигуры. То были старые и молодые мужчины в русских рабочих блузах, бородатые и безбородые, с изможденными от нищеты лицами, со светящимися, как у ангелов, глазами.

Некоторые, бродя вдоль стен, держали в руках раскрытые книги и читали; группа людей стояла около висевшей на стене черной доски, сплошь исписанной химическими формулами. При нашем появлении люди сбились в кружок, разговаривая друг с другом по-русски, и один из них, старик, медленно подошел ко мне.

У него было вдохновенное лицо еврейского пророка, седые волосы и белая борода, светлые глаза навыкате – одно из тех возвышенных одухотворенных лиц, что сопровождали всю историю человечества от ее начала.

Он долго смотрел на меня, потом будто проговорил священное заклинание:

– Отдай оружие! Рожденный, как мы, и смертный, как мы!

Я бросил саблю в угол.

Старик схватил меня за руку:

– Хочешь быть нагим братом?

– Я хочу этого! – услышал я свой голос, а между тем к нам подходили другие.

Я видел эти чистые, фанатичные лица, и душу мою наполняла священная радость.

– Я хочу этого!

– Мы знаем, – продолжал седовласый еврей, – что ты не шпион и не доносчик; мы знаем о твоем происхождении и о твоей ненависти к своему роду; мы знаем о твоих занятиях, о твоих ночных прогулках, о том, что́ ты читаешь, зачем приехал в этот город; мы знаем о каждом твоем душевном порыве… Пойми! Принятое тобой решение стать нашим соратником в борьбе – вовсе не пустяк! Это ко многому обязывает! Ты должен быть апостолом наших идей среди солдат.

– За что вы боретесь?

– Мы боремся с патриархальным мироустройством, – сказал старик.

– Что это – патриархальное мироустройство?

– Господство отца – в любом смысле.

Будто молния поразила меня! Я нашел их, своих настоящих товарищей. Они понимали мои страдания лучше, духовнее, чем я сам. Желтое, с ввалившимися глазами, проплыло мимо меня мое ребячье лицо, которое я, в отличие от прочих мужчин, всегда умел узреть перед собою. Я видел, как моя кадетская форма висела ночью на стуле. Желтое, с ввалившимися глазами, еще одно, другое мальчишеское лицо склонилось надо мной. Только где я видел его? Где?..

Я спросил:

– Что вы под этим понимаете – господство отца?

– Всё! – вскричал старик. – Религию: ведь Бог – отец людей. Государство: так как король или президент – отец подданных и граждан. Суд: поскольку судьи и надзиратели – отцы тех, кого человеческому обществу нравится называть преступниками. Армию: ведь офицер – отец солдат. Промышленность: фабрикант – отец рабочих!.. Но все эти отцы – не дарители и не носители любви и мудрости, а слабые и одержимые болезненными страстями люди, какими рождены и все остальные; отравленные плоды, порождения авторитета, который захватил власть над миром в то мгновение, когда единственно справедливое, основанное на материнстве, райски-невинное общество вытеснено было семьей и моралью.

– Но во имя чего вы хотите освободиться от отца и семьи?

– Во имя самопознания и любви! – воскликнул старик. – Ты должен правильно меня понять: желание власти, стремление господствовать над другими, выделяться благодаря их унижению и возвышаться над ними так же мало свойственно человеческому роду, как и отдельному существу. Ребенок в первые свои годы живет в спокойном обмене с окружающим миром. Лишь когда его подавляет высокомерие взрослых, когда его унижает эгоистическое своеволие родителей, – тогда душе его наносят непоправимый вред, она порождает тот болезненный жар, что называют волей к власти, честолюбием, страстью побеждать, ненавистью к людям… Как в индивидууме, так и во всем человечестве. Счастливое первобытное состояние, aurea aetas[21] древних, рай в религиях, был первоначальной, здоровой кочевнической формой человеческого сосуществования… Тут вознесся первый отец над своими слабыми еще сыновьями и запряг их, поставил за лемехом нового плуга, который изобрел двуликий – великий и соблазняющий – гений. И вот! – больше не были почки и побеги рода человеческого детьми, детьми свободной матери, свято почитаемой, вынашивающей семя, что ее оплодотворило. Дети матери стали сыновьями отца, – отца, который за девять месяцев мистического испытания не научился любить новую жизнь больше, чем самого себя, а лишь в коротком вожделении выплеснул, быстро забыв об этом, свой жизненный сок… Patria potestas[22], авторитет – невежественный, пагубный сам по себе принцип! Это источник убийств, войн, преступлений, пороков, ненависти и наказаний, так же как сыновнее послушание и почтение – источник сковывающих человека рабских инстинктов, отвратительная мертвечина, заложенная в фундамент всякого исторического государственного здания… Но мы живем, чтобы очищать!

– Каким оружием вы хотите уничтожить власть отца и утвердить царство самопознания и любви?

Хаим Лейба Бешитцер – так звали старика – угрожающе поднял руки; его светлые глаза с покрасневшими веками сверкали ненавистью. Он воскликнул:

– Кровью и страхом!

– Браво!

Я почти бессознательно топнул ногой – в ярости, в радости! Наброситься на спесивых кукарекающих петухов-отцов! Старец показал на доску. Можно было узнать химические формулы пикриновой кислоты, она же тринитрофенол, аммонала, разных смесей динамита.

Теперь глубокий голос старика зазвучал несколько тише:

– У нас повсюду посты и разведка. Нет такого учреждения, предприятия или профессии, где не действовали бы наши миссионеры. Уже в народных школах мы подстрекаем детей против учителей. Тебя же мы выбрали сражаться в рядах тех, кто направит армии всего мира против власть имущих. Ты как офицер организуешь тайный саботаж в Галиции. Мы знаем, что ты не общаешься с равными по званию; мы знаем, с какой добротой ты относишься к своим солдатам. Но пока это было лишь снисходительностью и терпимостью. Хочешь ты наконец решиться и действовать?

– Хочу!

– Тогда вступай в наш круг, – сказал он, очень серьезно глядя мне в лицо, – и обещай (поскольку клятвы мы отвергаем) во имя твоей любви к правде, добру, к будущему человеческого рода, обещай не предавать нас, никому не выдавать наше убежище, наши имена, планы, тайны, разговоры. Мы тоже до последней капли крови будем хранить в секрете твое имя, звание, твои планы и высказывания. Тот из нас, кто поступит по-другому, подлежит казни; приговор ему вынесет тайный трибунал.

Бешитцер замолчал.

Каждый из мужчин, пристально глядя на меня, пожал мне руку.

У меня были товарищи. Впервые в жизни я почувствовал гордость единения.

Это были мои братья; они посвятят меня в великие идеи; их борьба была моей борьбой, и я хотел начать ее немедленно.

Скрюченными пальцами старик поднял мою саблю:

– Теперь возьми! Завтра мы ждем тебя здесь. В ближайшие дни получим распоряжения Центрального комитета.

Он кивнул господину Зеебэру. Мы оба покинули этот подвал и вошли в другое помещение, ярко освещенное. Громкие хриплые голоса. Оглушенный, я стоял в дверях. Что за лица, что за фигуры, искаженные и перекошенные, теснились вокруг зеленого игорного стола, на котором крутилась рулетка и лежало золото?

Где я видел уже эти лица?

Китаец с застывшей на лице сладкой улыбкой держал банк. Негр в белом фланелевом костюме считал, шевеля губами, лежавшие перед ним деньги; господин в узком фраке сидел неподвижно, косясь на свои пальцы, маячившие перед ним, будто куча окровавленных трупов. Матрос, который, видимо, проигрывал полученные за рейс деньги, ползал под столом в поисках укатившейся золотой монеты, потом выпрямлялся, как свеча, и снова полз под стол. Это «встать-лечь» повторялось множество раз. Я видел парня с хитро прищуренными глазами и проеденным сифилисом носом, игравшего хладнокровно, по маленькой. Плохо выбритый человек с жадным взглядом, в сутане ризничего, будто прибежав только что с колокольни, неплохо поживился. Несколько других бледных призраков устроились возле рулетки, выкликая цвета и цифры.

Но царил надо всем мужчина в необычной униформе. Широко расставив ноги, он стоял, внушая страх. Он мог быть и наполеоновским гвардейцем, и зазывалой в кинотеатре, и сержантом на оперной сцене, и итальянским жандармом. Он проиграл все ставки. Табачная пена стекала с его рта, губы еще стискивали давно потухшую сигарету.

Он медленно сжал шишковатые пальцы в кулаки и замахал ими перед носом китайца, который, пожимая плечами и не сводя глаз с крупье, рассеянно утешал зарвавшегося нахала, чей открытый рот выставлял теперь на всеобщее обозрение желтые лошадиные зубы.

Зеебэр потянул меня за руку и увел прочь.

Мы очутились в третьей комнате. Находилась она в восьмиугольной искривленной высокой башне.

В середине располагался на треножнике сосуд, в котором тлели угольки. В восемь стен этого свода вдавались глубокие ниши; в каждой нише я увидел по четыре притиснутые друг к другу кушетки, на которых лежали люди – неподвижно, как в мертвецкой.

Иногда кто-нибудь шевелился.

Ничего не видя, из звездного мира спокойно смотрели на меня остекленевшие глаза.

Вокруг огня скользили призрачные фигуры – они брали из сосуда маленькие кусочки угля и клали их в свои душистые трубки с плоскими чашечками.

Все эти мужчины были стары, будто посыпаны мергелем, и похожи на тени; все они были одеты в торжественные, черные, доверху застегнутые сюртуки, материя которых вытерлась и выглядела как окалина.

Эти старики ничем не отличались от моего проводника Зеебэра. Они тоже глухонемые? Беззвучно обходили они горящий сосуд, брали себе угольки и скрывались, тысячелетние ассирийцы, в каменных могилах ниш.

Время от времени приходил китаец, следил за порядком, не давал угаснуть огню, поднимал трубки, которые выронили изо рта те счастливцы, что блаженствовали теперь в парящих ландшафтах, или выдвигал одно из лож, чтобы понаблюдать за сновидцем, потом скользил к пекарю, что вынимал из печи хлеб и снова вдвигал его обратно.

Здесь узнал я дары опиума, того божественного мака, чьи призрачные пейзажи оглушают и восхищают больше, чем воспоминания счастливых детских лет, чьи баркаролы и колыбельные превосходят музыку серафимов, чьи чары воодушевляют больше, чем любовь и слава.

Каждую ночь я ходил теперь в старинный дом, что круто вздымался над черным бурливым потоком. Каждую ночь я сидел среди русских, которые вели духовную жизнь катакомбных святых. Мы обсуждали интересные места в произведениях Прудона и великих утопистов, говорили о проблемах, поставленных в работах Штирнера, Бакунина и современных авторов, таких как Кропоткин, Пшибышевский или Дж. Г. Маккей[23]. Вместе с русскими я изучал труды по химии и пиротехнике; иногда мы изобретали новые сложные модели бомб и адских машин.

Я находил среди этих людей чистоту нравов, верность своим убеждениям и редкостную способность возвышаться надо всем чувственным и преходящим, пристрастие к духовному и презрение к смерти; их превосходство подавляло меня, я доходил до мысли о самоубийстве, ибо великие добродетели и столь высокое чувство чести невыносимы были для мелкой натуры.

Ах, кто способен постоянно находиться в обществе апостолов!

В такие моменты самоуничижения я пробирался в казино и присоединял свой голос к голосам тех, кто следил за метаниями шарика, приносящего удачу.

В большинстве случаев мне везло среди этих порочных людей; на совести каждого из них было хотя бы одно серьезное преступление.

Себе я оставлял из выигранных денег немного, а большую часть отдавал старику Бешитцеру, за которого русские цеплялись не как сыновья, но как дети.

Часто в сводах башни я отдавался опиуму.

Счастливые сны, даруемые маковым дурманом, смутны и невозвратны. Память не хранит их наглядного образа, остается только неопределенное сладостное ощущение; так нам кажется иногда, что в нас зарождается представление о более раннем, по-детски легком бытии.

Я не могу теперь вспомнить те картины, что тогда видел. Но когда я поднимался с кушетки, слабый, как после обильного кровопускания, мною всегда овладевала следующая фантазия или видение – будто слабое эхо, тихая кода полнозвучной неизменной темы моего сна.

На сцене – нет, это был двор казармы – стоит высокий, как дерево, мужчина из адского казино, в странной униформе то ли зазывалы из синематографа, то ли наполеоновского гвардейца. Он размахивает длинным хлыстом перед целой армией новобранцев, приседающих в однообразном ритме. Я знаю многих из них. Вот китаец-домохозяин, Бешитцер, другие русские, матрос, который каждую ночь проигрывает, мой приятель из гарнизона в Галиции; есть и женщина – это моя мать. Она босиком, но одета в новый модный уличный костюм.

Хлыст свистит в воздухе.

Вверх и вниз, вверх и вниз поднимаются и опускаются приседающие фигуры.

Дылда-фельдфебель выкаркивает короткие команды и бранится; раздается громкое эхо.

Тут с неба опускается вниз огромный восхитительный мыльный пузырь. Это духовная, воображаемая планета (l’étoile spirituelle[24], произношу я про себя). На ее глазури, переливающейся всеми цветами радуги, вырисовываются смеющиеся континенты, вулканы, что фонтанами извергают цветы, манящие моря, необыкновенно разнообразная нежная растительность.

Медленно парит этот радостный, эльфически-тонко сотканный шар; вот он дрожит над головой потрясающего хлыстом, вот он касается ее, как марионетку рвет неуклюжую фигуру на мелкие кусочки и… исчезает. Небесный мыльный пузырь лопается; на землю и на все создания Божьи, избавленные от унизительного приседания и выпрямившиеся, падает восхитительный дождь, а из его капель вырастают не виданные прежде пальмы, лианы, пинии, гинкго – возникает целый мир цветов и ароматов.

Я же брожу по этому невесомому саду среди миллионов прекрасных созданий со своей матерью; на ногах у нее золотые туфельки.

Между тем из России, от подпольного Центрального комитета пришли указания о том, как меня следует использовать. Бешитцер при мне открыл конверт и вынул деловое письмо, написанное на официальном бланке.

Письмо бросили в щелочь, шрифт пишущей машинки исчез, на бумаге проступила печать – красная рука в огненном круге – и следующие написанные от руки строчки:

«От подпольного международного Центрального комитета, Москва.

Председателю Дунайской секции.

Москва, 5 мая 1913 года.

Лейтенант Душек ни в коем случае не должен оставлять службу в армии. Как решено на очередном заседании, он будет заниматься пропагандой в войсках; с этой целью просим его служить офицером в возможно большем числе воинских формирований.

Подпись, печать».

Я сказался больным и получил от командира многомесячный отпуск.

Я тотчас приступил к работе.

Вечерами, по субботам и по воскресеньям, в танцевальных залах, в трактирах, в парках, в кинотеатрах, на спортивных площадках я подходил к солдатам. Все развивалось по следующему сценарию.

Сначала я внимательно вглядывался в лица. Если я видел человека, отслужившего три года и не получившего ни воинского звания, ни медалей, ни награды за меткую стрельбу, человека не отупевшего, а с тем презрительным ожесточением во взгляде, которое я хорошо замечал, – я заговаривал с ним.

Сначала он пугался (ведь я был офицером), оставался недоверчивым, потом, хмурый и немало польщенный, становился смелее – ведь я рассказывал о том, что я беден и должен на жалованье лейтенанта содержать свою старую мать. Я красочно описывал свою нищету: что я вынужден продавать сигареты из своего пайка, что по воскресеньям мне едва удается выкурить хоть одну сигарету, поскольку я не хочу делать долги, как другие господа.

Человек думает: так и есть! Большие господа! Знаем мы, что кроется за этими кутежами, этой спесью и болтовней! Бедняге тяжелее живется в этом мире, чем нашему брату. Когда я сниму солдатскую форму, я смогу зарабатывать как слуга, цирюльник, столяр, каменщик, мясник… А он? Все они – дерзкие нищие попрошайки, мне довелось тут с одним таким встретиться. В другой раз он на меня и не взглянет.

Так я шел некоторое время рядом с солдатом и говорил язвительно об офицерах и фельдфебелях, особенно же подчеркивал, что все они бесчестные люди и, выплачивая жалованье, обсчитывают своих солдат, а лучшие продукты продают на сторону.

Это нравилось солдату; это соответствовало его собственным представлениям, и он сам начинал искать примеры и доводы. Внезапно я спрашивал о его последнем наказании; он впадал в ярость, вспоминал что-нибудь и безудержно бранил капитана Калливоду и обер-лейтенанта Гамсштойтнера, этих собак; он называл имена, рассказывал истории, которые возмущали и меня.

Тут он был совсем тепленьким. Уловив подходящий момент, я просил у него сигарету.

Хеллоу! Теперь он на седьмом небе. Угостить сигаретой «господина», всегда такого неприступного, – это льстило его самолюбию, это было блаженство, триумф над надутым полубогом, этим бедным оборванцем, вонючкой и ничтожеством.

Я благодарил за сигарету. Выкурю ее позже.

Я заставил солдата сострадать мне, я его победил.

Это ведь просто один из многих, кто ходит тут и живет среди людей, думает он. Я презираю его больше, чем он презирает меня.

Тут я начинаю свою работу.

Она была успешной; за короткое время я склонил двух молодцов к дезертирству, а еще нескольким дал разнести по казармам около тысячи листовок.

Опасность, с которой была сопряжена моя работа, радовала меня, доставляла удовольствие. У меня была цель в жизни; тайная отвага поднимала меня почти до священной высоты русских.

Но было еще другое, новое чувство, сильнее, чем ненависть и мстительность; оно окрыляло меня, придавало мне отчаянную смелость.

Несколько дней назад я в первый раз увидел ее.

Она приехала из Швейцарии и жила теперь той таинственной, почти бесплотной жизнью, какой жили и другие русские.

Что ж! Как мне описать Зинаиду? Сам я уже «повзрослел», «выздоровел», многое забыл. Вряд ли я могу теперь изобразить чрезмерные, необузданные порывы моей юности.

Зинаида! Ее соотечественники относились к ней, как верные подданные к сосланной королеве. Тайна какого-то поступка окутывала ее, и эта тайна отдаляла ее ото всех. Она почти не разговаривала, но острие всех речей было направлено на нее; ее взгляд был серьезным и пристальным, но скользил немного мимо того, на кого она смотрела.

Она не стригла коротко черные волосы, ее изящные платья были сшиты по фигуре; ни следа намеренной небрежности.

Я так воспитывался, что не знал еще любви. Рассказы моих товарищей об их любовных приключениях вызывали у меня только отвращение, до тошноты.

Лишь теперь я испытал ужасную томительную страсть, терзающую душу, опустошающую жизнь.

Зинаида воздействовала на меня с необыкновенной силой. Ее лоб – белоснежный, будто от страшного душевного напряжения, – пристальный взгляд, нежные тени в уголках губ, чуть ироничная улыбка показывали, что эта женщина оставила позади себя не только жизнь, но нечто еще возвышеннее, нечто святое: поступок, жертву, тайну такой высоты, что об этом никто и никогда не осмеливался говорить. Эта сладостная и ужасная тайна, как неограниченное нравственное превосходство, смиряла мое самомнение.

И… она была красива; более того: это было колдовство! Смотреть ей в лицо было непереносимо. Когда я решался глядеть на нее какое-то время, мое сердце становилось словно обескровлено, мышцы уставали, как после долгой скачки.

На одном полюсе моих чувств было моральное унижение, что испытывал я, видя существо более высокого рода, чем я сам; другой же полюс был неохватным, едва постижимым.

Красота Зинаиды – неземное очарование; Зинаида лишь придавала сладостную форму своему платью, сама же пребывала, казалось, зефиром, духом, вибрацией. И все же – это было ясно – у нее имелся изъян, пускай и тончайшей, неуловимой природы. При ходьбе она немного клонилась набок – едва заметно, но иногда несомненно.

Такая неровность в ритме ее походки (назвать это хромотой было бы банально, слишком банально), такой трогательный недостаток завораживал меня, лишал рассудка.

Противоположность ее жизненного превосходства и этой хрупкости рождала во мне поток такой силы, что я терял всякое самообладание.

И все-таки! Я не решался назвать это чувство любовью. Поклонение и растерянность! Я хотел быть только слугой, привратником, сторожевым псом этого неземного тела, этой сокрушительной душевной силы.

Но я хотел доказать самому себе свою состоятельность, не уступать ей, почувствовать нимб тайны над своей головой – над своей головой тоже!

Зинаида же обращалась со мной как с незрелым юнцом.

Она не замечала меня.

Я удвоил усилия в подстрекательстве солдат. Чудо еще, что меня не выдали и не поймали. Ради Зинаиды я желал провала, который сделал бы меня преступником в мире Порядка, но возвысил бы в ее глазах как мученика.

Однажды, когда я уловил еще одну душу и шел, оживленно беседуя с ефрейтором, который признался мне, что сам как-то затеял бунт, меня сзади окликнули:

– Господин лейтенант!

Я невольно вздрогнул.

(Эту дрожь я, как и любой другой, кто проходил длительную военную подготовку, никогда не смогу преодолеть.)

Я повернулся кругом и вытянул руки по швам. Генералом, который меня окликнул, оказался мой отец!

Со злобным самолюбованием, покачивая бедрами, он приближался ко мне. Он снял одну перчатку и держал ее в руке, при этом ритмично постукивая себя по ляжке хлыстом. На одном глазу его был монокль с черным ободком; с монокля неровно свисала вызывающе толстая цепочка.

– Ах, это ты, – сказал он насмешливо. – Этого и следовало ожидать.

Куда девалась вся моя отвага? О Зинаида!

Я застыл на месте, внимая словам командира.

– Тебе недостаточно часто повторяли, что офицеру запрещены внеслужебные отношения с рядовыми? У тебя самого не хватает ума понять, насколько вредна для высшего должностного лица ложная и неуместная доверительность?.. Но я же тебя знаю! Если тебя заметят хоть раз, это не останется без последствий. Как тебе известно, я не хотел бы видеть тебя среди своих подчиненных, боже упаси! Но если б ты был под моим началом, черт бы тебе позавидовал! Я хотел тебя подбодрить, мой дорогой!

Он посмотрел на часы.

– Где ты находишься? Что делаешь? Теперь полпятого. Ты уже свободен, ты не на занятиях, ты вправе тут прогуливаться? Если я еще раз замечу такой непорядок… ты… не вздумай со мной шутить! Ты слышишь? Ты должен вести себя как офицер, я требую исполнения воинского долга! И… что еще я должен сказать… ну… имей это в виду. Прощай!

Он согнутым указательным пальцем едва коснулся козырька фуражки и отвернулся, а я… сатана!.. в замешательстве… четко отдал честь.

Ему вслед, ему вслед… это взорвало меня, когда я очнулся, и повергло в уличную грязь. Убийца, душегуб, живодер, невежественный нахал, наглый тупица!

Я стоял, как на палубе качающегося на волнах парусника. Внезапно я подумал о Зинаиде. Обида и блаженство выдавили из меня несколько слез облегчения. Я услышал, как бормочу про себя: «Придет день!»

Каждый вечер с наступлением темноты я отправлялся в паломничество к своим новым друзьям.

Сказочные многочасовые прогулки по ночам я совершал в одиночестве или вместе с господином Зеебэром. Тянуло ли глухонемого бухгалтера в этот таинственный дом нечто большее, чем игра и опиум, – этого я уже не узнаю.

На этот раз встретивший меня китаец был сильно взволнован. Он таинственно кивнул мне, схватил меня за рукав и поднял откидной люк. Его тусклый фонарь донизу осветил лестницу. Я спустился по шатким ступенькам в подвал. Огромный сырой подвал, неизмеримое пространство! Возможно, старый винный погреб аббатства на вершине горы.

Вокруг стола, на котором в садовом подсвечнике горели свечи с защитными колпачками (здесь дул порывистый ветер), сидели русские. В их позах и выражении лиц ощущалась какая-то торжественность. Бешитцер председательствовал. Его лицо от душевного волнения было еще более восковым, чем обычно, гладким, без единой морщинки или жилочки жизнелюбия. Переносица у него была необыкновенно тонка, благородный нос необычайно остер. Такие острые носы встречаются у теологически, в хорошем или дурном смысле, настроенных людей.

Сбоку от него сидела Зинаида, которая смотрела сквозь меня строже обычного; ее хрупкие руки мерцали в бледном свечении пространства.

На другом конце стола был стул для меня. Хаим махнул мне. Я сел.

Даже подрагиванием ресниц никто не нарушал торжественную неподвижность. Никогда не подавляла меня общая мощь столь многих высоких душ так, как в эти бесконечные минуты тишины, что прерывалась только старческими прерывистыми вздохами потока, текущего над нашими головами.

Наконец Бешитцер посадил на нос погнутое пенсне и развернул бумагу.

Сначала он сказал несколько слов по-русски. Потом воскликнул напевно, с вибрацией:

– Кто бы мог подумать! – Его акцент усилился. – Он у нас в руках! – И после паузы: – Слушайте, братья, что пишет мне Комитет!

Голос чтеца прерывался и дрожал:

– «Сообщаем вам, что царь прибудет в В. тридцатого мая, а именно в семь часов тридцать пять минут утра, в поезде особого назначения, замаскированном под обычный пассажирский поезд.

Прибытие ожидается на Северном вокзале в тот момент, когда приезжают и отбывают два встречных скорых поезда и возникает большая сумятица. Для этого особого состава подготовлен третий, считая с главной платформы, железнодорожный путь.

Царь путешествует в гражданской одежде, как и вся его свита, состоящая примерно из тридцати сановников высшего ранга и сотни полицейских агентов; столько же агентов, разумеется, ждет на месте.

Царь будет, вероятно, в сером костюме с жилетом и с мягкой шляпой на голове, напоминая по виду состоятельного врача. Он выйдет из вагона второго класса. Возможно, царь наденет круглые очки в роговой оправе с широкими дужками. Его могут сопровождать посол Извольский и министр Сазонов[25].

В зале ожидания царь с небольшим саквояжем в руке и встречающая его женщина с двумя маленькими детьми, громко поздоровавшись друг с другом, изображают семью.

Затем вся группа направляется к таксомотору номер тридцать семь двадцать, как будто только что вызванному. Рядом с личным шофером императора сидит мужчина в скромном костюме – шеф местного отделения полиции.

Семья, то есть царь и женщина с детьми, едет в резиденцию С., где царь у открытых ворот замкового парка выходит из машины, которая следует дальше. Царь с саквояжем в руке идет по тисовой аллее, где на втором повороте в восемь часов двадцать минут его встречает молодой эрцгерцог; они вместе направляются в замок.

Есть две возможности покушения, из которых следует предпочесть вторую, поскольку меньше людей окажется в опасности. Первое покушение произойдет в зале ожидания, на возможно близком расстоянии, из огнестрельного оружия, второе – перед порталом парка, здесь уместнее бомба.

О возможных изменениях в плане сообщим в зашифрованной телеграмме.

О строго засекреченной поездке царя неизвестно крупнейшим газетным издательствам Европы. Помимо крупнейших фигур местной династии и лидеров политических партий, никто ничего не знает.

Цель поездки – совещание по поводу осложнившегося из-за албанского вопроса международного положения; состоится это совещание под председательством старых мерзавцев».

Молчание длилось целую вечность. Все затаили дыхание, пока Бешитцер скрюченными пальцами осторожно складывал лист бумаги. Потом он тихо спросил:

– Кто?

Все мужчины вскочили, вскинули руки и закричали:

– Я!

Только я остался сидеть.

Безучастный темный взгляд Зинаиды встретился с моим.

Ничего другого она от меня не ожидала.

Я резко встал. Стул за мной с грохотом опрокинулся.

– Не вы. Это сделаю я.

Какая ярость! Мужчины возмутились, они готовы были броситься на меня. В этой неразберихе каждый кричал:

– Кто ты такой?

– Новичок!

– Молокосос!

– Служака!

– Что ты понимаешь?

– Кого он у тебя убил?

– Ты у стенки уже стоял?

Я остался тверд и спокойно произнес:

– Обдумайте все преимущества, если выберете меня. Я вне подозрений, я офицер. Везде я имею доступ. Охрана замка вытянется передо мной по швам. Если я подойду к царю, агенты полиции сочтут, что у меня поручение. Вас они арестуют, едва вы голову наружу высунете. Подумайте об этом!

Снова раздались ожесточенные возражения.

Внезапно все смолкли. Зинаида сказала:

– Он прав. Доверьтесь ему. Он это сделает.

Удар тока! Она оценила меня! Теперь я был в гармонии с миром и верил в Бога!

Старый Бешитцер опустил голову и, казалось, уснул.

Так! Он поднял морщинистые веки и указал рукой на меня:

– Ты!

Решение было принято. Я не встречал больше обиженных или завистливых взглядов. В один миг я был вознесен над всеми. Я чувствовал, что от меня исходят лучи избранничества и обреченности на смерть.

Я ощущал рядом с собой присутствие Зинаиды. Она что-то говорила мне. Я смотрел… смотрел и не слышал ни слова. Пожертвовать собой! Петь! Плакать! Моя душа была так далеко!

На рассвете Зинаида и Ипполит Полтаков провожали меня в город. Мы молчали. Повозки с молоком гремели в утренних сумерках. Сирень благоухала со всех сторон.

Мы брели рядом, два одиночества – она и я, каждый для себя, недосягаемый для другого, две замкнутые жизни, что никогда не вольются друг в друга.

И все же! Святая, волосами своими она отерла стопы Иисуса!

Утро, созданное не только для этой земли, то ныряло вниз, то воспаряло ввысь. Шаги Зинаиды с их нежной неровностью звенели по каменной мостовой, как по натянутым струнам.

В дальней дали моего «я» мне слышались тихие звуки священного шествия. Да, я слышал, как приближается торжественный марш таинственных воинов – alla marcia[26] Девятой симфонии.

Ах, еще в бесконечности невидимых созвездий раздавались глухие удары литавр и гудели размашистые парящие шаги бесчисленных воинов. Но близко уже катится море легконогих воителей в латах и шлемах. Выстрел, взрыв! Жизнь возвращается к самой себе с криком внезапно проснувшегося лунатика и топит в глубинах своего свободного потока жалкие обломки – индивидов. Потом я буду наедине с жизнью и наедине с врагом – с отцом!

В последующие дни я напряженно готовился к покушению. Я выбрал портал парка.

Я предположил, что тридцатого мая тисовую аллею закроют для публики, в то время как площадь перед входом в парк будет открыта уличному движению, чтобы избежать сенсации в прессе. Однако осторожности ради я решил переночевать в большом отеле напротив императорской резиденции, чтобы в любое время – как будто я состою в органах надзора – я мог выйти на площадь.

Если постояльцы отеля находятся под наблюдением, мое широко известное имя не вызовет никаких подозрений.

Мой план был разработан во всех деталях, учитывал любую неожиданность. Для исполнения смертного приговора я выбрал бомбу с мощной начинкой.

Всего пять дней отделяли меня от великой даты. В первые два дня произошли очень важные для меня события.

Зинаида внезапно схватила меня за руку. Но, ничего не сказав, ушла с му́кой в лице, и в тот вечер ее больше не было видно.

На следующий день, в полдень, ко мне обратился какой-то мужчина и с несколько наигранным равнодушием осведомился о своем друге Бешитцере, вместе с которым он, по его словам, руководил в Лондоне «comité de l’action directe»[27].

Я старый «товарищ», уверял этот человек, вообще один из самых старых; якобы он работал в последнее время в Омладине[28] и будет очень признателен, если я поспособствую его встрече со старым Хаимом, чье местопребывание ему неизвестно.

Я напустился на этого нахала – как он смеет беспокоить офицера! – и оставил его.

Надо ли было его преследовать? Он один из подосланных русских шпиков? Иностранец меня знал. Из тысячи лейтенантов на улице он выбрал меня. Я был предупрежден и не пошел в тот вечер в дом заговорщиков.

Третьим памятным событием было письмо генеральши, моей мачехи. Вот оно:

«Mon cher![29] Зачем Вы оскорбляете и раздражаете Вашего отца столь продолжительным невниманием и неуважением? В этом Вы не правы перед Богом и людьми.

Ваш отец – Ваш благодетель!

Не забывайте этого! Он сам уверял меня в этом в тот час, когда был горько Вами обижен.

Вы должны благодарить его! Он дал Вам жизнь! Он обеспечил Вам надлежащее воспитание, внимательно следил за Вами и поддерживал Вас, когда это требовалось.

И чем Вы отплатили ему? Холодом, безразличием и нескрываемым пренебрежением!

Неужели Вам не известно, что фельмаршал-лейтенант Душек – не только один из выдающихся вождей нашей армии, но и лучший человек из ныне живущих?

И еще! Ваш отец болен, очень болен, и одному Богу известно, надолго ли он останется с нами.

Берегитесь запоздалого раскаяния, которое отяготит когда-нибудь душу неблагодарного сына. Есть еще время многое исправить, устранить препятствия душевным, добрым поступком. Есть еще время! Вот что я хотела сказать Вам по материнской дружбе.

Ваша Натали»

В бешенстве я бросил письмо в угол. Благодетель? От такой необыкновенной наглости можно со смеху помереть! Но… он болен… а я этого не знал.

Какие мучения он переносит по ночам? Вероятно, бром и морфий ему больше не помогают.

И потом! Он, неприступный, величественный, надменный, – он страдает от моей холодности и пренебрежения? Итак, он требует от меня тепла и участия!

Как так? Он видит во мне сына? Но разве он хочет себе не такого сына, который разделяет его интересы и нравится ему, элегантного и успешного, офицера до мозга костей, что беседует с ним о майских и ноябрьских повышениях в чине? Я не таков. Я ненавижу все, что ему подходит, все, чем он занимается! Но это он, он один виноват в моей враждебности. Разве он не натаскивал меня по своему образу и подобию, не принуждал следовать по его стопам, холодно, властно, разве не приговорил меня провести детство и молодость в темнице?

Отомстить за это!

Стоп! Что за мысль? Он, больной человек, страдает от моей холодности? Возможно ли это? Не была ли издавна его неприязнь ко мне лишь следствием моей к нему неприязни?

Едва ли. И все-таки… Ребенок может глубоко оскорбить! Или оба мы – жертвы непостижимого закона: издалека искать друг друга, вблизи – ненавидеть?

Я прогнал эти опасные для меня мысли. Я ведь чувствовал: если поддамся малейшему порыву любви и жалости к своему отцу (старому больному человеку), я могу бросить свое дело… и даже… Зинаиду!

Двадцать седьмого мая я пошел со своими друзьями на луг около широкой реки. Нужно было испытать новую бомбу.

Это было чудесное место. Над нами летали дикие гуси, цапли, аисты. Стрекозы и множество насекомых дрожали в хаосе джунглей, находившихся совсем недалеко от столицы.

Взрывом ранило большую птицу, похожую на фазана; она упала с ветвей ясеня на траву и лежала там неподвижно с открытыми, грустными, все понимающими глазами.

От стыда пот выступил у меня из всех пор. Я чувствовал себя преступником. Как это еще вчера я считал себя избавителем!

Теперь я окрасил кровью крапинку духовной звезды.

С этого мгновения с полной ясностью я осознал свое намерение. Я не мог ни сидеть, ни стоять. Все члены мои дрожали. Меня мучила неутолимая жажда. Я пил воду стакан за стаканом. Я спасался в наркотических видениях. Когда я, измученный, хотел покинуть восьмиугольный склеп башни, передо мной внезапно оказалась Зинаида. На ее бледном лице я увидел новые тени. На ней было большое янтарное украшение, испускавшее лучи тусклого света.

От страха и сладостного сердцебиения у меня перехватило дыхание.

– Вы тоже…

– Я тоже, с тех пор как меня преследуют фурии. – Она стиснула пальцы, будто хотела их сломать.

Я набрался мужества.

– Зинаида, почему вы два дня назад взяли меня за руку, а потом убежали?

– Я посочувствовала вам. Вы – дитя, малое дитя.

– Почему вы мне сочувствовали?

– Вы взяли на себя больше, чем можете сделать.

– Покушение?

Она медленно подняла на меня взгляд:

– Как наивны все-таки мужчины, даже деловые и холодные! Ни один мужчина не сделал еще что-нибудь хорошее или плохое, великое или ничтожное, не желая возвыситься над другими. Чего стоят все ваши решения и поступки? Я не видела еще мужчины, который действительно страдал бы! Вы можете страдать только от унижения. Поэтому вы так жестоки к миру.

– Есть ведь другая мука?

– О, есть только одна мука. Но этого вы не поймете. Страдание матери.

– Вы знали это страдание, Зинаида?

– Я знаю.

– Так вы… вы… сами были матерью?

Зинаида медленно провела рукой по волосам. Потом сказала очень просто:

– Нет.

Я молчал, а она глядела на меня будто издалека.

– Нет, я не была матерью и никогда не буду.

– О, Зинаида!..

Я готов был опуститься перед ней на колени. Она святая! Я сказал:

– Все, все будет так, как вы захотите!

Я хотел взять ее за руку; Зинаида отдернула ее:

– Нет! Никогда! В прошлом году я была очень больна. С тех пор нет никакой надежды. Впрочем, заслуженное наказание.

– Наказание?

Она закрыла глаза:

– Да, вполне заслуженное.

Вдруг она произнесла более легким тоном:

– Через два дня вы сожмете в руке револьвер. Но я предостерегаю вас! Стучат ли по ночам в вашей комнате, будто стены пустые? Встречали вы на лестнице вашего дома старого господина с грустным лицом, шаги которого беззвучны? Обычно на нем немодный цилиндр. Его часовая цепочка сверкает.

– О чем вы говорите?

– Вы знаете оперу «Волшебный стрелок»?

«Волшебный стрелок»! Я снова слышал эти слова. Они меня преследуют. Я увидел перед собой отца: не седого – смуглолицего, как тогда.

– Ах! Конечно, вы знаете эту оперу! Там один целится… я уже не помню в кого… но встречает свою возлюбленную. Заканчивается хорошо благодаря вмешательству небес. Но все же нашу волшебную пулю направляют силы… смеясь над нами, направляют силы, что стучатся в наши стены, встречают нас на лестнице…

– Вы боитесь, что я брошу бомбу мимо цели!

– О, молчите… – прошептала Зинаида, прижав палец к губам. Она смотрела на меня безумным взглядом. – Я тоже стреляла.

– Вы… вы?

Зинаида долго молчала.

– Я тоже хотела любить людей. Нет, не любить – отомстить за них. Я тщеславно искала страданий Спасителя! Это было в Туле. Мне, девятнадцатилетней студентке, выпал жребий исполнить приговор. Был прекрасный весенний день, какой только можно вообразить. Дрожа от волнения, я стояла на перекрестке; нежаркое солнце слепило мне глаза. В сумочке моя рука сжимала револьвер… Мундир великого князя блестел в карете. Рядом сидела шестилетняя девочка, его дочь, – милое, прелестное создание… маленькая добрая девочка. Я убила не великого князя. Я… убила ребенка!

– Зинаида!

– Молчите, вы! Я убила моего ребенка. Боже! Надеюсь только, что сама скоро сойду в могилу! Лучше бы сегодня, уже сегодня…

– Зинаида! – воскликнул я. – Я люблю вас… за все… вы прекрасны, вы героиня!..

Она отступила на два шага. Впервые ее хромота была так заметна.

– Чего вы хотите?.. Уходите! – закричала она.

Наступил вечер. Мы собрались в подвале. Река шумела. Свечи в садовом подсвечнике освещали лишь небольшой круг в середине стола. Над нами тянулся каменный свод – словно огромная каменная влажная могила, пахнувшая плесенью и гнилью, дышала на нас клубами подземных паров. Сегодня мы собрались в последний раз: ко мне на улице обратились как к анархисту; были и другие признаки того, что за нами следят.

Соблюдались все меры безопасности; чтобы ввести в заблуждение наших преследователей, мы, прежде чем собраться здесь, долго блуждали по соседним улицам.

Я сидел между Хаимом и Зинаидой.

Я взял Зинаиду за руку; она не отдернула ее.

– Все, что вы мне сегодня поведали, показывает, насколько глубже вы погружены в жизнь, насколько вы меня превосходите. Ведь кем я был? Маленьким, обиженным, мстительным трусом. А теперь? Теперь мне кажется, что я могу прыгнуть в высоту на тысячу метров, летать, проникать сквозь стены, как ангел. Я хочу страдать, хочу взять на себя все страдания людские, только чтобы сравняться с вами!.. Вы ничего обо мне не знаете. Вы и не хотите ничего знать. Но теперь я прощаюсь с вами навсегда. Удастся мне это или нет, я отверг свою жизнь и, возможно, скоро потеряю ее. Но то, что это именно так, наполняет счастьем мою душу. Ведь кто я такой, чтобы идти по жизни вместе с вами?

Она осторожно отняла свою руку и сказала:

– Хорошо, что мы с вами прощаемся. У меня ничего нет, самого важного. Кому я могу быть хоть кем-то?

Я уловил в ее голосе нотку симпатии ко мне. Но все было так безнадежно!

Внезапно ее рука сжалась в кулак.

Она с отсутствующим видом прошептала:

– Не делайте этого! Предоставьте Ипполиту или Егору!

Потом, будто сама не слышала того, что сказала, проговорила равнодушно:

– Да, мы больше не увидимся, все мы. Через четыре дня вы будете стоять перед следователем… и мы тоже… если нас не найдут сегодня же. Но это хорошо. Наконец-то!

Ее рука легла на мою.

Бешитцер обратился ко мне. Тяжелые мешки под глазами и красные края век придавали ему грустный и усталый вид.

– В часы испытания, брат, ни на миг не забывай о том, как бессмысленна жизнь! Рассуди: все наши действия, еда, питье, речи, игры есть настоящая смерть; мы обретаем жизнь только в смерти, когда возвышаем ее до самопожертвования и тем самым делаем ее жизнью жизней – более богатой восторгами, радостями, экстазами и счастливой болью, чем отдельное существование… Я достаточно стар и понимаю, что всякое идеологическое высокомерие, все усилия ради Спасения тщетны. Но в чем смысл бессмысленной человеческой жизни? Я вижу только одно: низкий обман заменить великой иллюзией! Ты спросишь, и по праву: что такое великая иллюзия? Где мерило величия? Тут, дорогой брат Душек, я отвечу: ценность иллюзии возрастает с ослаблением ее эгоистической составляющей! Это же ясно! Впрочем… Тотальное сомнение при наивысшей силе иллюзии – это искусство жизни истинного гения. Способность питать иллюзии указывает на высокую душу, способность во всем сомневаться – на сильный ум. Одно без другого отвратительно… я прямо это говорю: мне противны эти мечтатели, эти романтичные гои, но еще противнее циники-евреи!

– Разве то, что мы задумали, что мы делаем, – не романтика?

– Мы делаем это… черт возьми!.. ни на что не надеясь!

Еще одно учение изложил мне старик:

– Страх – всегда ошибка! Постоянно повторяй про себя эту фразу – перед делом и перед судом… Фраза эта – лекарство. Она учит правильно оценивать жизнь. Ведь что с тобой может произойти? Пойми: наша природа так милостива, что дает нам почувствовать столько боли, сколько мы можем вынести! А это совсем немного. Три четверти страданий мы лишь воображаем; это напрасная концентрация внимания на незначительной в действительности боли. Тиканье карманных часов в ночной тиши или во сне равно по силе мощным ударам топора дровосека. Так же бывает со страданиями, которые преувеличивает наша боязливая мнительность.

Я помню еще одно высказывание Бешитцера:

– Каждый нормальный человек верит в две вещи: в бессмертие жизни и в мизерность всего индивидуального. Как можно бояться смерти, если жизнь бессмертна, а сохранение именно так и здесь рожденного «я» далее не желательно? Разве не лучше всего мы служим бессмертию жизни, которую не боимся потерять вместе с телом, когда исключаем пассивную смерть и вливаемся в бессмертный жизненный поток любви, претерпев добровольную смерть ради любви к человеку или к истине?.. Героизм – лишь проявление высшего разума.

Прошел час. Старик поднялся и призвал всех к молчанию.

– Время пришло! Мы должны проститься и спрятаться в городе и по деревням. Схватят нас или мы останемся на свободе – никто ничего не знает о других. Избегайте встречаться друг с другом. Только меня, одного меня вы можете найти в известном месте в известное время. На этом все!

Молча мы подходили друг к другу, молча обнимались. Я знал: больше я никого из них не увижу.

Зинаида! По ее строгому лицу не пробежало ни слезинки. Она стояла неподвижно. Она ждала; ее взгляд приковывал к себе; один раз, совсем коротко, дрогнули уголки ее губ. Она сделала шажок вперед… медленно… единственный раз в жизни приблизил я губы навстречу безумно нежному аромату и поцеловал ее.

Открылся с грохотом люк, во вспыхнувшем наверху квадрате раздался дикий крик. Узкоглазый раскачивал фонарь, шаря в подвале световой воронкой.

– Damn it! Soldiers! Policemen! Fifty, hundred, five hundred! Run away! Flee! I am lost! Every door is guarded![30]

Множество людей теснилось в проеме двери, входили один за другим, сбегали по лестнице, дрались у входа или катались по полу подвала. В тусклом свете фонаря они казались потрепанными куклами ярмарочного театра.

Негр в белом фланелевом костюме безумствовал, матрос ползал по земле, сифилитик невозмутимо раскланивался, позвякивая золотыми монетами в кармане брюк. Ризничий и еще несколько призраков громко стенали.

Подозрительные пары в неряшливых одеяниях бродили растерянно, не догадавшись поставить на стол свечеобразные светильники, которые держали в руках.

Мужчины нервно теребили пуговицы потайных карманов своих костюмов, женщины громко визжали и, размашисто и широко шагая, волочили по полу ремешки высоких сапог.

Хохоча во все горло, стоял наглый долговязый тип в униформе и безо всякого стыда чесал задницу.

Это был бессмысленный бешеный вихрь, слышались приглушенные жалобы и тихие крики: «Тсс!»

Раздался чей-то голос:

– Закройте дверь!

Другой ответил:

– Рано! Не все еще тут!

– Кого нет?

– Курильщиков!

В квадрат двери просочился таинственный лунный свет, в слабом сиянии танцевали пылинки погибших миров.

Теперь происходило нечто странное.

Медленно, как сомнамбулы, каждый с маленькой свечкой в руке, гуськом, соблюдая дистанцию, спускались по крутой лестнице курильщики опиума; впереди всех шел господин Зеебэр. Траурная повязка на его цилиндре развязалась и развевалась за ним, как знамя отряда.

Только теперь, в свете гниения, я заметил, что многие из этих стариков носят бакенбарды, тонкие и растрепанные; бакенбарды эти будут – пришло мне на ум – приклеиваться к посмертной маске.

Наконец внизу были все.

Никто не стоял на месте. Как умирающие, сбежавшие из больницы в страхе перед землетрясением, все двигались друг за другом тенями в слабом сиянии свечей в подсвечнике.

– Погасите! – крикнул кто-то.

Я нашел Зинаиду и не отпускал ее от себя.

Теперь тускло горела одна свеча.

Случилось так, что все столпились вокруг меня – будто, молча проголосовав, выбрали меня своим командиром.

Да, я стал их вождем.

Никогда – перед строем солдат, во главе колонны, даже проходя за военным оркестром по какому-нибудь городку – я не чувствовал себя командиром.

Но здесь я им был.

Я был решителен. Я опоясался саблей, осторожно расправил складки на мундире, надел перчатки, скользя взглядом по испуганным теням, которые притрагивались ко мне как к своему помощнику, своему спасителю.

Мои друзья, русские, молча стояли вокруг единственной свечки, испускавшей тонкие тусклые лучи. Им претило прятаться в темных углах этого огромного винного погреба.

Зинаида отошла от меня в тот момент, когда я резким движением пристегивал саблю.

Теперь она застыла молча, угрюмо, вся в темноте – только на лоб ее слабой белой рукой лег свет свечи.

Я испугался, потому что в этом мраке не видел ничего, кроме этой белой руки на лбу Зинаиды.

Карточные шулера теснились вокруг меня, жаловались, проклинали, хвастались. Хныкали полуодетые шлюхи и их гости.

Старики, курильщики опиума, с разинутыми беззубыми ртами, с глубокими глазницами и развевающимися волосами ходили по кругу друг за другом, поодаль от остальных. Их черные сюртуки, когда-то туго обтягивавшие тела правящих миром безжалостных директоров банков, театральных агентов и президентов черт знает чего, теперь порвались и болтались на их прогоревших понурых фигурах, как растрепанные вороньи крылья.

Точно перед строем солдат, расхаживал я туда-сюда, волоча саблю и глядя на свои сапоги. В эти минуты я забыл о царе, о покушении, обо всем.

Глупое чувство власти! Здесь! Это были мои люди! Мой отряд, моя армия, которая мне подчиняется: игроки, оборванцы, грабители, шлюхи, сутенеры, опиоманы, да и те великие неустрашимые люди, которые много раз уже рисковали жизнью и не давали своей плоти иного права, нежели служить их мыслям и идеям. И они, они тоже!

Да, все здесь были моими солдатами! В этой подземной стране, в этом подлинном Гадесе я был их полководцем, и я не сравнивал себя с Ахиллом, который хотел ведь пахать землю под ярким солнцем, а не царить над толпами бесплотных теней. Моя сабля звонко звенела на плитах пола. Никто не посмел прекратить этот звон, который мог нас выдать.

Вместе с ними я хотел вести мою войну! Никто не скажет, что я плохой офицер, даже он, даже он!

Бешитцер громко сказал:

– Спокойно, люди, спокойно!

Белая рука исчезла со лба Зинаиды. Теперь на нем лежала черная.

Кто-то погасил последнюю свечу.

Мрак! Ни вздоха. Только китаец жалобно стонал:

– Soldiers! Soldiers!

Вдруг над нами по опущенному люку прошагали тяжелые сапоги. Нас еще не обнаружили. Шаги стихли… приблизились… опять стихли… снова приблизились…

Сейчас решится наша судьба.

Я уже испугался, что люк не найдут. Я жаждал борьбы. Если б все стихло над нашими головами, я бы этого не вынес!

Подвал был большой, тянулся под рекой непредсказуемо далеко. Убежать, скрыться, искать выход – это было бы небезнадежно.

Но никто не двигался с места.

Эта толпа – я чувствовал – ждала моей команды.

(Только русские держались в стороне, во мраке. Где Зинаида?)

Я не давал команд.

Только бы они пришли! Если б они пришли! Безумная мысль овладела мной. Он будет во главе их – генерал, отец! Разве не он – комендант гарнизона столицы? Да, он! Он – главная инстанция всего офицерского корпуса. Это же ясно! Кроме того, он болен, у него бессонница. Ничто ему не помогает. Ничего другого ему, фанатику службы, терзаемому бессонницей, не остается, как встать посреди ночи с постели и возглавить карательный отряд, чтобы уничтожить анархистов, потому что – я это знаю – он догадывается… догадывается…

Не представится более удобного случая сразиться, чем сегодня.

Он должен прийти, он должен, я не боюсь, вовсе нет, он должен прийти – он, генерал, собственной персоной!

Проклятье! Сердце колотится.

Теперь нога осторожно упирается в люк, топает… Еще раз! В третий раз!..

Холодок медленно ползет у меня по спине… Так! Это случилось! Люк заскрипел, поднялся, откинулся… и яркий свет ворвался в нашу темноту.

Китаец и мои друзья встали сбоку от меня. Я почувствовал присутствие Зинаиды.

Явились десять полицейских и колонна пехоты – дежурная часть казармы; они проникли внутрь и построили нас в круг. Военные приставили ружья к ноге, полицейские расстегнули кобуры.

Лишь намного позже, болтая друг с другом и куря сигареты, по лестнице спустились офицеры. За ними следовали несколько жандармов со светильниками и электрическими фонариками. Майор и два капитана рассматривали нас без особого интереса, не бросая сигарет. Невольно все задержанные одеревенели и стали безразличными ко всему автоматами. Только дылда в униформе, который еще недавно, широко расставив ноги, так нагло себя вел, лежал теперь под столом, будто выброшенная кукла. Старики прервали свое таинственное шествие по кругу и стояли, моргая, не понимая ничего. У меня у самого было неприятное чувство, будто в любой миг мне в голову может полететь камень.

Наконец майор прервал беседу со своими спутниками, встал перед нами и закричал:

– Вы все арестованы! Никто ни шагу! Я буду вызывать каждого по отдельности. Вы должны продиктовать фельдфебелю сведения о себе. Итак, выходите вперед! Поняли? Без вызова никому не двигаться!

Тут я, прозвенев саблей по полу, с невозмутимым видом подошел к старому офицеру с кустистой бородой:

– Господин майор! Вы не должны никого здесь арестовывать!

Когда я сказал это, небрежно, в нос, я сам удивился тому, что не преминул оказать уважения третьему чину армии.

Майор, побагровев, хватал ртом воздух.

– Кто вы такой?!

– Лейтенант Душек! Эти люди находятся под моей защитой!

– Защитой… защитой… что такое?.. защитой… Какая дерзость!.. – шумел он. – Вам самому нужна защита! Вы… вы… вы… вы… как вас зовут? – Он подставил мне ухо.

Теперь я закричал по-военному грубо и оскорбительно:

– Душек моя фамилия, если хотите знать!

– Пся крев! Что вы тут делаете?.. вы… Что вы здесь искали?.. вы… Говорите!.. Вы… вы…

Я медленно приблизил к нему лицо и, глядя в его удивленно раскрытые глаза, сказал:

– Это вас не касается!

Майор закудахтал, топнув ногой. Его глаза вылезали из орбит.

– Чт… чт… что?.. Мятеж! Неповиновение! Нарушение субординации! Воинский устав… страница… страница… Фельдфебель Войцех, Грильман, Кунц, Штефан! Увести лейтенанта! Увести господина лейтенанта! Наверху ждут! Немедленно!

Вызванные солдаты хотели подойти ко мне.

– Никто не посмеет меня тронуть! – Я говорил спокойно, не повышая голоса.

Эти четверо остались на месте.

Майор закричал:

– Я вас разжалую… разжалую!.. Устав! Увести его, вы, собаки, увести!

Оба капитана сделали несколько нерешительных шагов.

Прогремел выстрел; пуля просвистела у самой головы майора и застряла где-то в стене. Ипполит стоял с поднятым револьвером.

Один из капитанов вырвал из кобуры большой армейский пистолет.

Выстрел. Зинаида пошатнулась? Я взглянул на нее. Ни белой, ни черной руки на ее лбу. Больше я на нее не смотрел.

К черту саблю! Я бросился на майора. О, какое благо – задушить этого пса! Где Зинаида? Она меня видит? Странно!

Толстый майор становится все тоньше, он обмяк, шея его сжимается, сжимается… Что происходит?.. Этот упитанный боров теперь – грубый носовой платок, которым я размахиваю из стороны в сторону!

Удар прикладом, и я теряю сознание.

После глубокого и освежающего, можно сказать, здорового сна я проснулся в монашеской келье старой гарнизонной больницы.

За зарешеченными окнами – невиданная синева летнего утра! Только голова немного болит. Шишка, которую я ощупал, небольшая. Крови нет.

Моей первой мыслью было:

Какое сегодня число?

Я напряг память, чтобы сообразить, – когда произошло все, что со мною было? Царь уже уехал? Он еще правит?

А Зинаида? Что-то случилось? Страх не давал мне думать.

Двигаясь без усилий, но неуверенно, я оделся. Саблю они отняли или я сам ее бросил тогда… когда… вчера?..

Теперь я стоял крепко.

Меня охватила восторженная радость. Я подошел к окну, к этому узкому зарешеченному отверстию в толстой стене.

Какое все-таки синее небо! Синее небо! О, я понимал его, Христа, – такого непостижимого; я понимал его! Ты – веселый хитрый сибарит! Умереть за человечество! Я в это верю!

Внезапно я увидел перед собой кондитерскую. Прилавок прогибался под тяжестью трубочек с кремом. Генеральша в новом красном костюме моей матери лакомится сластями. Ее крашеные волосы завиты и высоко взбиты. Она показывает сморщенный кончик языка, на котором висит капля сбитых сливок.

– Хриштош, Хриштош, это превошходно, превошходно!.. – шепелявит генеральша и крестится.

Я протер глаза. Как причудливо воображение! И это чувство величия и самопожертвования в моей душе!

Что случилось вчера с Зинаидой? Как она выглядела? Я не мог вспомнить!

Я осмотрелся.

В палате у стен – пять железных коек. Над каждой висит черная доска. Зачем это? Столько чистых досок без химических формул?

И потом, эти койки! Здесь как в кадетском училище, где в каждой комнате стояло по десять железных коек. Десять железных клеток сна! Но те были намного, намного меньше, – конечно, мы ведь были тогда карапузами.

Тьфу, черт! Как можно было детей, которым так нужен здоровый сон, запирать по ночам в этих казематах!

– Должно было быть по-другому! – в гневе закричал я.

Тут кто-то проснулся и заворочался. То был мой единственный сосед. Я все-таки был офицером и не мог лежать в переполненной людьми палате.

Мужчина вздыхал, пытался снова заснуть, мучительно стонал, наконец сел и пробормотал:

– Даже не суд чести, даже не…

Я подошел к его постели.

Но что с моей головой?

– Сосед, – объяснял я, – нужно заменить низкий обман великой иллюзией, однако без иллюзии нельзя.

Он встал в ярости и сплюнул. Позже он рассказал мне свою историю.

Будучи главным бухгалтером, он провернул аферу с казенным имуществом.

– Кто этого не делает? Но подлецам все сходит с рук. Только из-за приличного человека шум поднимают. Гнусный приговор! Два года гарнизонной службы. И что теперь? Что с семьей делать? Пятерых кормить надо! Жена ведь глупа как пробка и нос задирает – настоящая генеральская дочка! Ах, какая хорошая, какая благонравная! Она меня больше не уважает. А я? Даже официалом[31] мне не устроиться! Боже мой, боже!

Я подсел к нему, погладил его руку:

– Вы будете жить. Замечательно! А я умру. Прекрасно! Хотелось бы только знать: полагается по закону виселица или скомандуют отряду – офицер, профос, шестеро солдат и два трубача. Потом – открытый гроб; полковой лекарь обстукает меня, как пациента. А потом – ладно! Повязка на глаза, только я попросил бы шелковую. Это будет намного проще и легче, чем неприятная гражданская церемония. Это меня радует, честное слово, я очень рад. О, это самопожертвование, не возражайте, добровольная смерть. Могу я доверить вам одну тайну? Умоляю вас, не смейтесь! То, что люди называют преступлением, – таинственный, более высокий способ поклонения Богу!

Я говорил зря. Бухгалтер разозлился, отвернулся к стене и пробурчал:

– Цыц, болван!

В полдень, разрезав булочку, я нашел в ней листок – записку от Бешитцера:

«Не грусти! Твоя помощь не нужна. Он, Н(иколай) А(лександрович) Р(оманов), отменил свой визит. Я освобожден организацией. Ничего не бойся. Молчи, не дай застать себя врасплох. Они не знают ничего определенного. Я смертельно устал».

Еще одно слово в записке было вычеркнуто толстой чертой; слово «Зинаида»!

Я зажег спичку; листок медленно сгорал.

Ее имя было вычеркнуто из списка живых. Ясно, она мертва! Она, эта русская, солнечным весенним утром стояла на перекрестке в Туле. В Туле это было или на Туле?[32] Кто знает! Она стреляла и попала в ребенка, ее ребенка. Это была волшебная пуля! Как она выглядела тогда, Зинаида? Я не знаю. Но… Я вспоминаю ее уста, ее аромат. Уголки ее губ были устало опущены, но аромат этих губ был сильным и пьянящим. И, о боже, как я любил… как люблю эту легкую, едва заметную хромоту, эту трогательную слабость! Что с Зинаидой? Она мертва? Об этом не написано. Но на листке, который сгорает теперь, ее имя вычеркнуто. Она умерла. Но подожди! Я тоже умру, тоже… скоро, скоро.

Моя душа трепетала. Высокое тремоло! Божественный заключительный дуэт из «Аиды» Верди! О, эта спокойная, строгая скорбь сильных душ перед неизбежным:

Прощай, земля, где мы так долго страдали.

Теперь разлука больше нам не страшна[33].

Я не человек сейчас, я только дрожь струны. Не о чем-то человеческом – лишь о музыке я могу плакать! Слезы придают мне таинственность и притягательность, – мне, отверженному и безобразному, чье лицо еще в школе никто не мог вынести.

Да, мне не нужно ничего человеческого.

Но… быть волшебником! Ночами, невидимым, с огромными вороньими крыльями, летать по городу, отдыхать утренней зарей на вершинах гор, сидеть, сложив крылья и поджав ноги, на лугах с тимьяном и альпийскими розами, вечно вдыхая священный аромат цикламенов. Потом подниматься снова и в медленном полете пристально вглядываться в пропасти и ущелья, где шумят далекие пенящиеся горные водопады! В облике ночного мотылька при свете луны влететь, тихо жужжа, в открытое окно и виться вокруг лампы в комнате, где маленький кадет (сейчас ведь каникулы) корпит над домашним заданием, а его отец, капитан, курит сигарету, выпуская из носа дым. Злым приносить зло, добрым – добро, всем детям делать только хорошее.

Полуденное солнце зарешетило грязный пол больницы. Но я, как колдун, парил над своей постелью, я заснул, спал весь день, всю ночь и еще дольше.

На следующий день после визита врача меня отвели к аудитору[34] гарнизонного суда.

Из его вопросов я сразу понял, что он ничего не знает о покушении на царя. Мне даже пришла в голову мысль:

Не фантазировал ли Хаим, не выдумка ли это – поездка царя?

На допросе выяснились три пункта обвинения:

1. Общение с изменниками и опасными для государства людьми, местными и чужестранцами.

2. Нарушение субординации.

3. Оскорбление действием вышестоящего по званию.

Аудитор беспрестанно тряс головой:

– Душек фон Шпореншритт, как это возможно? Я вас не понимаю! Как вы могли настолько забыться?

Он хотел мне помочь:

– Не правда ли, вы были в Н. в винном погребке? Хорошо! Молодежь хочет развлекаться, но порядочный человек – вы должны были бы это знать! – в таких случаях надевает гражданский костюм… Испытывая жажду, вы выпили. Ну, это я тоже могу понять. Возвращаясь домой, не вполне владея собой, вы встречаете одного человека. Так? Одну шлюху, я полагаю. Правда, первого сорта. Она затаскивает вас «на хазу», как это называют на воровском жаргоне, в этот дом, по сравнению с которым любой бордель – женский монастырь. Что-то в этом роде. Вы знаете, собственно, где вас нашли? Среди темного сброда, среди бандитов и нигилистов, подонков, в клоаке не только этого города, а всех столиц мира… Тьфу, черт! Вы хотите… черт! как бы помягче выразиться… хотите возлечь с вашей дамой; тут вас будит свисток этого китайского мошенника, которого уже дюжину раз ловили на воровстве, но мерзавец этот – гражданин Соединенных Штатов! Итак, резкий свист пробуждает вас от сладких грез, патруль сразу узнает вашу даму и заталкивает вас в подвал вместе с остальными. И там, абсолютно пьяный, вы совершаете этот неслыханный поступок, который будет стоить вам золотых звезд, – да, мой дорогой, по меньшей мере золотых звезд! Итак, теперь успокойтесь. То, что я изобразил вам, – а по-другому это не могло произойти, – я занесу сейчас в протокол. Я буду наперед произносить каждую фразу. Прерывайте меня и поправляйте, где захотите. Вы согласны?

– Господин аудитор, я не согласен.

– Как не согласны?! Боже милостивый, черт возьми! Вы были пьяны? Да или нет?

– Нет!

Аудитор взял лист бумаги, приготовил карандаш и сказал ледяным тоном:

– Итак, что вы имеете мне сказать?

Я молчал. Он топнул в нетерпении ногой:

– Я жду!

– Я прошу прервать на сегодня допрос.

– Хорошо! Как хотите. Я, правда, намеревался временно предоставить вас в распоряжение вашего начальства. Особое предписание уже готово. Но… вы сами не пожелали. Благодарю!

Вошел ординарец. Меня увели.

По коридорам больницы бродили сыновья бедных крестьян, пораженные нечистыми болезнями солдатской жизни. Они ходили в сине-белых халатах военного госпиталя и курили дешевый табак.

Некоторые из тех, кого я видел, были при последнем издыхании. Как можно брать в армию этих бедолаг?

Но если спросить, когда призвали меня, я ответил бы: когда ходил в школу.

Из «закрытого отделения», где содержались заключенные душевнобольные, раздавался сильный шум. Распахнулась обитая кожей дверь, и два санитара повели по коридору полуголого мужчину, который орал во все горло и строил гримасы. Увидев меня, он остановился, удержав резким рывком ведших его.

– Госпдин литнант, – он говорил так, будто полоскал горло, – госпдин литнант, госпдин литнант!.. Я Лутр, хтите ви эт’ль нет! Госпдин литнант, убедитлнеше пршу, ви длжны пверть, черть взми!.. Я Лутр, и никой Пап мни ни нужн! Никой Пап мни ни нужн!

Санитары потащили сумасшедшего дальше. Долго еще я слышал его хриплые крики:

– Мни Пап ни нужн!

Перед дверью в мою комнату, находившуюся в стороне от остальных, был отделенный решеткой проход; часовой отпустил меня здесь и принялся патрулировать, монотонно шагая по коридору.

Когда мне нужно было справить нужду, он вел меня к уборной и ждал у входа.

В общем отхожем месте мужчины сидели кружком.

Как это возможно? Сколь часто в казарме я проходил мимо солдатской уборной и не замечал этого. Делят всё со всеми, вместе едят, спят в одной спальне и даже здесь должны все делать открыто. Какое унижение жизни! А Зинаида? Она ведь в России была в тюрьме!

Где она? Жива ли она? Или ее таинственное любимое тело лежит теперь в какой-нибудь убогой мертвецкой? Наверное, замороженное: такие трупы отправляют в анатомичку – в отхожее место жителей города.

О, я был полон гордости, думая об этом!

Ведь что такое смерть? Я хочу умереть. Я не позволю вам, никому не позволю опозорить себя. А теперь? Теперь они хотят обвести меня вокруг смерти, низвести до преступника третьего сорта, до пьяницы, до скандалиста! Но я не дам себя обмануть.

Я не хочу больше стоять перед отцом, как школьник, как кадетик, готовый получать оплеухи, подставлять щеки для пощечин. Нет, моего лица он больше не увидит – настолько высоко голова моя витает в облаках! Я хочу во всем сознаться и умереть. Я готов!

Бухгалтера еще утром увели из комнаты. Теперь это большое помещение принадлежало мне одному. Сегодня врач долго со мной возился, щупал голову, проверял глаза и коленный рефлекс, спросил наконец, не тошнит ли меня, не шумит ли в ушах, нет ли раздражения на коже лица. Нет! Ничего такого. Наоборот! Мои ноги болтались и плясали. Я бодр. Я чувствую себя божественно легко! И потом, этот новый, незнакомый прежде душевный подъем! Но я благоразумно умолчал об этом, ничего не сказал врачу. Я только наслаждался своим величием, быстрым потоком своих мыслей. Я все время шагал вверх и вниз, я шел по облакам.

Я буду противостоять ему, буду говорить правду. «Что есть истина?» – спросил Пилат. Я, по крайней мере, знаю, что истина есть то, за что я умру. Ах, не то, о чем будут думать люди. Не мелкое признание в том, что хотели убить царя, что я любил погибшую Зинаиду. (Она мертва? О боже!) Моя правда – другое.

Я скажу этому генералу, моему отцу… что?

Ну, правду.

Я произнесу такие фразы: «Небо синее. Ласточки мелькают в воздухе. Ночные мотыльки летают вокруг лампы». Вот мои истины, и тот, кто узна́ет их, бросится на землю в стихийном порыве любви.

Да, я всех отверг, потому что я безобразен, я плохой офицер, я засел в гостиной госпожи Коппельман и отдался водительству глухонемого. Я ходил среди оборванцев, курильщиков опиума, среди святых.

Я делал это, потому что мне не нравилось по воскресеньям выезжать вместе с отцом – с тем, кто так сухо и зло разговаривал со мной, когда я пытался доказать ему, что я тоже кто-то! Теперь он сам болен.

Но все равно!

Оборванцы и святые для меня – рассеивающийся туман; теперь за этим опиумным дымом я вижу сотворенный мир.

Да, я вижу их – истины, ради которых хочу умереть.

– Летает ласточка, – скажу я.

Он прикрикнет на адъютанта:

– Принесите акт номер такой-то!

Но моя правда сметет с его стола документы и акты, и я одолею его, одолею!

Этой ночью я спал крепко, без сновидений.

Ранним утром следующего дня (это было тридцатое мая) я предвидел уже, что через несколько часов буду стоять перед своим отцом.

Я отполировал до блеска пуговицы, надраил щеткой сапоги и тщательно осмотрел одежду.

Я был совершенно спокоен.

Я все еще был твердо настроен «говорить правду» – ту правду, о которой я сам толком ничего не знал.

Но я надеялся. Сегодня отец меня поймет, я был в этом уверен. Я чувствовал, что все мое существо преобразилось, обрело достоинство, которым даже он будет обезоружен.

Как молод и незрел был этот старый человек с негнущимися ногами, его превосходительство, мой отец!

Все время сидеть в канцелярии, скакать во главе колонны, обходить строй солдат, посылать их торжественным маршем направо и налево, небрежно подносить к козырьку фуражки согнутый указательный палец, отчитывать подчиненных, безоговорочно подчиняться начальству, звенеть шпорами, стучать каблуками, курить сигареты – в этом вся его жизнь.

А я?

Я маршировал в колонне, был среди заговорщиков, видел лицо и походку Зинаиды, пережил катастрофу!

О, в вечности я старше моего отца – сына примитивной эпохи, кадрового офицера comme il faut[35], мыльного пузыря, пущенного военным уставом.

Говорят, мир стареет, время стареет! И отцы, дети мира и времени молодых и незрелых, только слывут более старыми, чем их сыновья – дети постаревшего времени и мира!

Возраст человека и возраст вселенной находятся в странном противоречии.

Как я стар в мои двадцать пять! И именно поэтому! Моей возросшей зрелости он не сможет противостоять.

Катастрофа, вопреки всему, превратится в праздник примирения, и тогда… тогда свою умиротворенность я волью в покой вселенной и умру как цареубийца, не отставая от нее, от Зинаиды; я во всем сознаюсь, расскажу о покушении, покажу бомбу…

За мной пришел офицер.

– Господин лейтенант, приготовьтесь! По приказу его превосходительства, вашего отца, мы должны отправиться к командующему корпусом.

Несмотря на величие, которое я в себе ощущал, я страшно испугался.

Слово «приказ» меня будто отравило. Как в детстве, я почувствовал горечь во рту. Спокойно! Лучше бы меня заковали. Вместо того солдаты в коридорах и на лестнице испуганно, резким взмахом, отдавали мне честь.

В дребезжащих дрожках мне стало не по себе. Как все-таки не идет мне этот мундир! И почему у меня темно-русые волосы? Мне подобают гладкие белокурые пряди, крылатка из верблюжьей шерсти, сандалии, короткая одежда, какую носят дети природы, вегетарианцы, пророки в пустынях – вольные люди, чей светлый открытый взгляд спокойно проницает грохот, лязг, сутолоку городских площадей.

Мы приехали. Я шел медленно, широко шагая, будто длинная монашеская сутана путалась у меня в коленях.

Мой спутник смотрел на меня сбоку как на сумасшедшего.

Дом весь трясся от лихорадочной деятельности.

Подгоняемые страхом, унтер-офицеры бегали вверх и вниз, торопливо ходили по коридорам, дрожащими пальцами стучались в массивные двери.

Офицеры ругались, как всегда, часовые ночи напролет с пустыми желудками шагали по двору.

Мне казалось, я должен всех, всех созвать к себе, ведь моей миссией было нести им примирение. Когда я покину этот дом, никто не будет повиноваться полным ненависти, всеми ненавидимым приказам, никто не будет больше сидеть в общем нужнике.

Офицер толкнул меня:

– Отдавайте честь!

Я не поздоровался с идущим навстречу майором.

– Это тоже пора отменить, – сказал я.

Офицер в ужасе уставился на меня, потом с безнадежным видом отвернулся.

Нам пришлось долго ждать.

Три дня я почти ничего не ел. Мое тело стало будто бесплотным; это парение, чистота меня радовали. Мне вспомнилось высказывание Бешитцера: «Страх – всегда ошибка».

Я повторял про себя эту фразу снова и снова, так как где-то в глубинах моей души оставался холодок подстерегавшего меня страха.

Тем не менее я был готов, мог войти, что бы там ни было. Я чувствовал – и это не пустая фраза, – что судьба человечества зависит от этого часа.

Внезапно сознание мое прояснилось.

Вышел адъютант, коротко поздоровался со мной, сказал несколько слов моему спутнику, который сразу удалился, и я оказался в кабинете моего отца.

Он сидел за письменным столом и, кажется, работал.

Два штабных офицера стояли позади него, коротко отвечая на его вопросы; это продолжалось довольно долго.

Я убрал руки за спину, как делают ученые, опустил голову и хотел было медленно и широко шагнуть вперед.

Адъютант дернул меня за руку и указал на место у двери:

– Нет! Здесь, пожалуйста!

Это он мне прошипел.

«Никаких церемоний!» – хотел сказать я, но промолчал.

Генерал размашисто потушил сигарету и поднялся.

На его смуглом лице были апоплексические фиолетовые пятна; казалось, он плохо выспался. Рука, в которой он держал хлыст, дрожала.

Я умышленно выставил одну ногу вперед и ничего не говорил.

Генерал встал передо мной и ждал, злобно прищурившись.

Потом уперся кулаком в бедро и сказал:

– Лейтенант Душек, вы позорите армию!

Я подумал: Зинаида! Мой рот приоткрылся; я почувствовал, что улыбаюсь.

– Не смейтесь! Не смейтесь!

Он сказал это глухо, будто голос ему не подчинялся. Я видел, как дрожит его рука с хлыстом. Генерал тяжело дышал. Его покрашенные усы блестели, но волосы на голове были подстрижены не так аккуратно, как раньше.

– Лейтенант Душек… – Такой же сдавленный голос. – Ответьте мне на следующие вопросы. Вы общались с опасными для государства людьми?

– Эти люди – святые. Я общался с ними.

Генерал несколько раз сглотнул. Теперь у него дрожала и другая рука. Он привстал на цыпочки. Оба золотых уголка его воротничка придвинулись ко мне. Наконец он пришел в себя. Опять этот необычный голос:

– Вы не отрицаете. Хорошо! Далее! В пьяном… состоянии… вы отказались выполнить приказ старшего по званию офицера, майора Крконоша?

– Я был совершенно трезв. Я защищал от мальчишеского наскока людей, которые достойны защиты и нуждались в ней. Возглавлявшего налет офицера, был то майор Крконош или кто-либо другой, я не знал.

Генерал со зловещим видом ритмично постучал носком сапога по полу; затем он долго рассматривал кончики пальцев. Когда он снова поднял взгляд, у него было лицо тяжелобольного.

– Хорошо. Вы и этого не отрицаете. Тогда последний вопрос. Вы признаетесь в том, что подняли руку на старшего по чину, то есть на майора Крконоша?

– Да! Я поступил так в состоянии крайнего раздражения, ведь из-за этого человека возникла перестрелка, и при этом… вероятно… пролилась кровь!..

– Лейтенант Душек, вы признали себя виновным в трех тяжких преступлениях против власти!

Я выпрямился. Теперь я хотел сказать великую истину.

– Отец!

Генерал отступил на шаг: это слово лишило его самообладания. Он крикнул мне:

– Что такое?

Я пытался преодолеть растущую во мне враждебность. Почему он не выставил за дверь этих простофиль? Я сказал еще раз:

– Отец!

Генерал сразу стал совершенно холодным и спокойным. Хлыст больше не дрожал.

– В армии существуют только воинские звания, а не степени родства!

Армия! Служба! Воинские звания! Эти слова червями ползали по моей душе. Ах, я понимал его! Он вошел в свою роль. Он снова был несгибаемым римлянином или спартанцем, играть которых было ему так удобно всю жизнь. Ненависть поглощала меня, проедала насквозь, и все-таки я сказал в третий раз, очень-очень тихо:

– Отец!

Но он снова одержал верх. Страх, что был на его лице всего миг назад, отступил. Генерал надел старую маску. Размеренно и будто издалека, с Полярной звезды, отчеканил он по-военному, глотая гласные:

– Лейтенант Душек, от имени верховной власти я приказываю вам оставить этот способ выражения!

Растоптать, победить, как всегда! Это захлестнуло меня. Слюна стала ядом, корни волос – ранами. Я вглядывался в пляшущий желтыми кругами мрак.

Я крикнул изо всей силы:

– А я плюю на вашу верховную власть!

Генерал отшатнулся; оба майора поддержали его. Он задыхался, издавал нечленораздельные звуки. Внезапно он бросился на меня. Я видел не холодное сдержанное лицо офицера, а искаженное от боли лицо побитого отца, я видел еще больше, еще…

Тут он ударил меня хлыстом по щеке, прямо под глазом!

От боли я инстинктивно поднес руку к лицу. Постепенно, когда сквозь разорванную и измятую кожу полилась кровь, невыносимая режущая боль сменилась более сносной – едким жжением и жаром.

Генерал выронил хлыст. Он пыхтел, прижав оба кулака к груди. Казалось, его руки свела судорога.

Видя это, я остался совершенно холоден, приложил к щеке носовой платок и – никто меня не остановил – покинул кабинет и здание.

На улице я пружинисто шагал, как на параде: только бы никто не заметил на моем лице пятно позора! Впрочем, все равно! Теперь, первый раз в жизни, я – офицер! Я получу удовлетворение. Я буду драться с ним – пусть мир от этого перевернется! Мое лицо горит! Горит моя щека! То, что я собираюсь сделать, – верный ли это путь? Не знаю! Только холодная и ясная решимость!

Тупо и беспрерывно преследовали меня эти последние слова: холодная и ясная решимость. Боль терзала меня. Никаких мыслей!

Я стоял на проселочной дороге, которая вдали, около того дома, проходила вдоль реки. Обратно я шел час или больше, ничего не соображая. Не помню, как я добрался до гостиницы.

«Холодная и ясная решимость», – внушал я самому себе. Где я заучил эту фразу? Я видел, как майор, пошатываясь, расхаживает взад-вперед по кафедре. Палкой он показывает на доску, на которой нарисованы четырехугольники, прямоугольники и волнистые линии. Он скандирует: «Холодная и ясная решимость, и-ни-ци-а-ти-ва!»

Я вернулся в город и пришел, не боясь, что меня арестуют, в свою гостиницу.

Кто-нибудь спрашивал обо мне?

Нет, все это время никто не спрашивал о господине лейтенанте и писем не было.

– Но, господин лейтенант, – воскликнул испуганно портье, – господин лейтенант забыли саблю! Могут быть неприятности.

– Я знаю. Это ничего.

Я прижимал к щеке платок.

– Послушайте, портье! Можете вы немедленно достать мне гражданский костюм? Но самое позднее через полчаса он должен быть здесь!

Будет сделано. Мне нужно только пойти к себе и немного подождать.

Зачем я хотел надеть костюм, я сам толком не знал; я чувствовал только, что это было первым решением моей «инициативы».

Я посмотрел в зеркало. Щека опухла, под глазом тянулся длинный шрам от удара хлыстом, налившийся кровью разных оттенков. В припадке бешенства я швырнул в зеркало алунит[36]; возникло большое отверстие, от которого расходились в разные стороны длинные трещины.

Наконец портье принес гражданский костюм. И он оказался впору.

На миг я обо всем забыл и повертелся перед зеркалом. Я себе понравился. Только с воротничками сорочки возникло затруднение. Все они были слишком низкими и широкими для моей длинной шеи. Поэтому я обвязался шарфом и вышел на улицу, чтобы найти магазин модной одежды и купить подходящий воротничок.

Спокойно! Найдем то, что нужно.

Я вошел в магазин.

– У вас есть высокие стоячие воротнички?

Продавщица разложила воротнички на прилавке.

– Есть отложной воротничок марки «Кайнц». Очень изящный.

– Нет, слишком низкий.

– Вот марка «Денди», с английскими уголками. Пользуется большим спросом.

– Воротничок, который мне нужен, должен быть еще выше.

– Еще выше? Пожалуйста! У нас есть такая марка. «Глоубтроттер»[37]. Очень красивый и элегантный.

И этот не подошел.

Вдруг я увидел на стене магазина рекламный плакат. Старый смеющийся господин кокетливо держит двумя пальцами большую пуговицу, на которую приглашающим жестом указывает другой рукой. Вокруг его шеи нарисован огромный воротник, доходящий до ушей, с большим вырезом спереди.

Я показал на плакат:

– Видите? Такой воротник мне нужен.

Продавщица засмеялась:

– Такие воротнички носили сто лет назад. Они назывались «Отцеубийца»!

С этого момента я стал предусмотрительным и осторожным, будто знал, что́ собираюсь сделать.

Прежде чем уйти из магазина с купленным воротничком, я попросил еще траурную повязку, которую мне тотчас надели на рукав.

Зачем я это сделал? Не знаю. Помню только, что бесконечно грустно и одиноко было у меня на душе.

Я вернулся в гостиницу и дополнил свой костюм, надев воротничок. Потом спросил о господине Зеебэре.

Оказалось, его не было два дня; сегодня утром он появился на несколько минут и сразу ушел на работу.

Только теперь я вспомнил о Зинаиде. Вероятно, она вовсе не умерла. Бешитцер вычеркнул из записки ее имя. Возможно, для этого была какая-нибудь причина. Конечно, Зинаида жива. А Бешитцер – просто старый мечтатель, не знающий жизни. И все-таки! Какая могущественная организация стоит за этим мечтателем, если ему удалось засунуть записку в булочку! Ведь у него была связь с казенной пекарней, какой-то человек украл одну булочку из целой пирамиды, отнес ее в гарнизонную больницу и передал смотрителю, который тоже в сговоре.

А поездка царя? Это была правда или причуда слабеющего от голода мозга?

Жива ли Зинаида? Разве она падала? Нет, я этого не видел. Она жива!

Но как далеко все это! Видел ли я ее когда-нибудь? Был ли я вообще вместе с русскими, игроками, курильщиками опиума? Кто знает! Я думал уже о совсем других вещах.

Русские, игроки, опиоманы – это мне однажды пригрезилось. Но очень отчетливо. Будто наяву. А тот, узкоглазый? Он тоже мне привиделся? Конечно! Когда? Все равно!

Зинаида жива… или вообще никогда не жила. Как мало, однако, это теперь для меня значит; у меня же есть дело, важное дело совсем иного рода, – ведь горит, горит моя щека!

Я навестил ресторан, чтобы подкрепиться. Но едва я проглотил несколько ложек супа, как меня стошнило. Так что дело не пошло. Бог был строг и требовал от меня аскетизма, пока я не исполню, что должен.

Я принялся бродить по улицам. Время еще не настало. Когда мне встречался старший по чину офицер, я рывком поднимал руку, чтобы отдать честь, а потом смущенно теребил поля шляпы.

Наконец-то, наконец! Где-то на башне пробило пять.

В каком аристократическом квартале жил мой отец! А я? Тьфу, черт! За всю мою жизнь я лишь два раза смог купить книги и ноты. (Господи боже! Я еще должен деньги библиотеке!) С едой дело обстояло не лучше. Даже ребенком, даже кадетом по воскресеньям дома я вставал из-за стола голодным. Как я хотел положить себе на тарелку еще кусочек мяса, или пирога, или булочку! Может быть, мама мне не запретила бы. Но я был таким робким, таким запуганным!

Прямо зло берет!

Ах, какое все это имеет значение? День настал!

«Будет некогда день»[38].

Разве это не прекраснейший стих из всего Гомера? Мне было тринадцать, когда я лил слезы непостижимого блаженства над этим единственным стихом.

Пришлось остановиться:

«Прощай, красота этого мира!»

Полчаса я ходил перед домом, одним из самых красивых в правительственном квартале. Затем я вошел в швейцарскую.

– Генеральша дома?

Мужчина в ливрее – величественный, с пышными бакенбардами – медленно, как настоящий аристократ, положил очки на газету.

– Ее превосходительство уехала сегодня утром.

– Моего отца тоже нет дома?

Лицо старого лакея вдруг поглупело, он вскочил, подобострастно улыбнулся и сказал, заикаясь:

– Прошу милостивого прощения у вашей милости! Ваш усерднейший слуга! Не сразу признал. Его превосходительство уехал, вернется только вечером. Прошу вас! Прошу вас!..

Я поднялся по широкой лестнице.

Ординарец генерала открыл мне дверь.

– Я подожду своего отца здесь. Проводите меня.

Юноша, с застывшим на лице изумлением, оставил меня одного в большой комнате.

В середине ее стоял бильярдный стол, покрытый чехлом из зеленой парусины, а у окна красовался кабинетный рояль.

Около рояля на этажерке лежали ноты – клавиры оперетт и сборники популярных песен того года. Моя мачеха! Я почувствовал на лице гримасу.

Дверь в маленькую курительную комнату была отворена. Из нее был открытый, с портьерами, вход в спальню моего отца, уже приготовленную на ночь. Постель была расправлена. Так отчетливо все видно из бильярдной.

Я долго ждал, потом позвал молодого офицера:

– Послушайте, я не могу больше здесь оставаться. Скажите ему, что я был и завтра приду снова.

Я вышел в переднюю. Юноша следовал за мной.

Как мне от него избавиться?

Мне пришло на ум потуже завязать шнурки. Занимаясь этим, я сказал через плечо:

– Вы можете идти по своим делам.

Он исчез.

На цыпочках я пробрался обратно в бильярдную и огляделся в поисках убежища. Я ощупал стену, чтобы найти оклеенную обоями дверь стенного шкафа и, вытянув руки вверх, наткнулся, сам не знаю как, на книжную полку. Гвоздь выскочил – доска с перекладинами и со всем, что на ней было, с грохотом упала на пол.

Застыв на месте, я прислушивался. Одну секунду, две секунды, одну минуту, две минуты, пять минут… Никто не приходил. Я понял, что комната слуги и кухня находятся очень далеко – возможно, на другом этаже.

Я установил полку и стал подбирать упавшие вещи.

Бильярдные шары! Два закатились куда-то, третий, красный, я с непонятным страхом держал в руке.

Зачем?

Сегодня я знаю.

На пол упали фотографии, в рамках и без них, – много незнакомых мне людей в парадных мундирах, во фраках, в бальных платьях, с надменными лицами, с презрением на меня взиравшими.

Но была еще одна фотокарточка.

Кадет, не старше тринадцати лет, правой рукой, будто по команде, опирается на перила лестницы; испуганное лицо смотрит в сторону.

Мистический страх!

Он жив еще, никак не хочет умирать, быть погребенным? Этот детский трупик – почему он не оставит меня в покое? Я разорвал снимок. Боже! Мое сердце чуть не разбилось.

Он, отец, не упустил возможности поставить этот военный трофей в своей комнате!

Еще что-то. Иисус! Одна из гантелей, с которыми мне приходилось делать гимнастику – тогда, в каникулы. Какая она тяжелая! Я вспомнил те мучительные часы и прижал к груди холодный металл, свидетеля страха и тоски, которые никогда меня не покидали. Через много лет мне было суждено найти ее здесь! Это не случайность.

Как долго она тут пряталась! Теперь же, в этот час, старая гантель встречает меня, будто ищет, заманивает, чтобы внушить мне мысль… внушить… нет, высказать, выкрикнуть мысль, которую я сразу пойму.

На мгновение я задумался.

А если я заблуждаюсь? Может быть, этот кусок железа просит меня за отца, который таскает его с собой десятилетие, не бросает ни в мусорную кучу, ни туда, откуда гантель отправится в плавильную печь и утратит свою форму?

Эта гантель моего детства благодарна моему отцу за защиту?

Почему после моего отъезда он сохранил ее в этой комнате?

Почему?

Обычная рассеянность?

Ах нет! От его взгляда не ускользнет и тусклое пятнышко на латунной пуговице!

Или это чувствительность, затаенное воспоминание о мальчике, который когда-то был его сыном?

Я подержал у уха железное ядро гантели.

Никакого ответа! Оно оставалось немым.

Для меня – достаточный ответ. Я его понял.

Это должно произойти.

Я проверил, прочно ли сидят ядра на стержне. Вещь была словно отлита из одного куска. Я засунул ее в карман.

Между тем стало совсем темно. На улице зажглись фонари. Окна домов рисовали на мебели и на полу желтые квадраты.

Я решил залезть под бильярд – так было лучше всего спрятаться.

В полотне чехла я перочинным ножом проделал дырку, похожую на прорезь в театральном занавесе; теперь было удобно наблюдать за тем, что происходит здесь и в смежных комнатах.

Не знаю почему, но меня охватило вдруг яростное желание выдать себя, заиграть на рояле – вдохновенно и свободно, божественно импровизировать, массивными благозвучными аккордами раздавить все отвратительное и ничтожное. С большим трудом я удержался. Пот у меня на лбу собирался большими холодными каплями – таких усилий стоило мне преодолеть этот порыв.

Лишь теперь я заметил, что в комнате размеренно тикают большие часы.

Я сцепил пальцы вокруг гантели.

Пробило восемь…

Пробило полдевятого, потом девять… На улице городской прибой стал стихать.

Собственно, что мне здесь было нужно?

Я не знал.

Я ничего не знал.

Тут… вдалеке я услышал звякание ключа. Я сжал руками ядро.

Было так же – тогда! Мне было шесть лет или еще меньше. Так же скрипел ключ. Я услышал его в глубоком сне. Затем послышались тяжелые шаги, они приближались, они все ближе… (О, я умирал от страха!) Я чувствовал мягкий свет за занавеской, и вот кто-то наклонился надо мной – тогда!

А теперь!

Моя щека горела огнем.

– Огнем! – громко выкрикнул я, будто еще надеялся себя выдать.

В передней – шаги и голоса.

Разговаривали двое. Один приказывал, другой повторял приказания.

Открылась дверь.

Вошел мой отец.

Юноша следовал за ним.

– Итак, он был здесь?

– Ваши распоряжения?

– Я спрашиваю: он здесь был?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Как он выглядел?

– Ну… так… Ваше превосходительство, покорнейше прошу меня простить, я не знаю.

– Впредь внимательнее смотрите на людей!

– Так точно, ваше превосходительство.

– Вы приготовили мне таблетки?

– Они на ночном столике, ваше превосходительство.

– И грелку?

– Я тотчас ее принесу, ваше превосходительство.

– Когда он здесь был?

– Ваши распоряжения?

– Когда Карл… когда мой сын был здесь, я спрашиваю.

– Так… в полшестого, а в четверть седьмого он ушел.

– Он что-нибудь сказал?

– Так точно, ваше превосходительство! Господин сказал, что придет завтра.

– Господин! Господин? Какой господин? Господин лейтенант!!

– Ваше превосходительство, осмелюсь доложить: господин лейтенант был в гражданском!

– Что, в гражданском? Во время следствия – в гражданском? Неслыханно!

Звеня шпорами, генерал расхаживал из угла в угол. Слова «таблетки» и «грелка» повергли меня в растерянность. Но это «неслыханно!», прозвучавшее под чванливый звон шпор, привело в бешенство.

Пришел ли офицер с грелкой?

Генерал кашлял.

– Господин лейтенант… ну… не выглядел больным?

– Так точно, ваше превосходительство! Легкое ранение.

– Где же господин лейтенант меня ждал?

– Здесь, в комнате.

– Ах так.

Генерал сделал паузу, сильно закашлялся, потом сказал, будто сделал вывод после долгого размышления:

– Скажите завтра господину лейтенанту, что по служебным делам я здесь не принимаю, что я вообще здесь не принимаю. Понятно?

– Как прикажете, ваше превосходительство!

От этой последней фразы я был вне себя. Он ударил меня, ударил хлыстом и продолжает играть комедию верховной власти.

Я крепче обхватил гантель. Теперь Слово было во мне: это скреплено печатью.

Кожа на моем лице напряглась от жжения и ажитации. Я чувствовал, что рана местами вскрылась и теплая кровь течет по щеке.

Это мне было все равно – пожалуй, даже приятно. Мой отец тем временем направился в спальню. Слуга помог ему раздеться. Я отвернулся. Стыд не давал мне смотреть.

Зато я отчетливо слышал охи, стоны и зевки больного старика.

Наконец юноша удалился.

Одним движением пальца (кнопка была около кровати) генерал выключил свет во всех комнатах.

Стало совсем темно.

Беспокойное тело металось в постели.

Мой лоб был влажен.

По щеке текла кровь.

От этого руки мои были совсем мокрыми.

Я ждал, когда пробьют часы.

Десять!

После финального удара я вылез из своего убежища.

Я не знал, что произойдет. Моим сознанием овладело бессмысленно повторяемое слово:

Договориться! Договориться!

Моя правая рука крепко сжимала гантель. Я сосчитал до трех, готовый на счет «три» дать знак к концу света.

Раз… два… три!

Я на цыпочках подошел к двери, к портьерам спальни, и встал так, чтобы меня не было видно.

Я долго простоял там. Потом поднял гантель и сильно ударил ею в косяк двери. Раздался глухой стук.

Кто-то вскочил с постели.

Хриплым полусонным голосом прокричали:

– Кто здесь?

Я не отвечал.

В комнате снова было все спокойно.

Но я чувствовал: он сидит на постели затаив дыхание и слушает.

Второй раз – три сильных удара по косяку.

Он вскочил с кровати. Частое прерывистое дыхание, стон. Рука нащупывает кнопку электрического света.

Размахнувшись, я стучу в третий раз и кричу:

– Отец!

Яркий свет вспыхнул во всех комнатах.

Что теперь?

Я высоко поднял гантель…

Но кто стоял напротив меня?

Ноги в шаркающих тапочках, длинный серый халат, пояс впереди не завязан, седые волосы растрепаны, усы не подрезаны и некрашены, серые, морщинистые, тяжелые мешки под маленькими, до смерти испуганными глазками, прозрачно-бледные скулы, синие искривленные губы, отвратительный оскал золотых зубов – этот шатающийся в дверях старик… был мой отец.

– Ты?! – спросил один хриплым голосом умирающего.

– Я! – ответил другой надтреснутым голосом, лязгая зубами.

Кровь медленно текла у меня по щеке, по воротнику, по костюму, крупными каплями падала на паркет.

Я с поднятой гантелью вернулся к бильярду и приказал отцу:

– Подойди!

Где генерал? Где гремящий шпорами полководец и властелин мира? Старик в халате, глядя подслеповатыми глазами на оружие в моей руке и на кровь на моем лице, молча повиновался и, дрожа, остановился поодаль.

Я топнул ногой:

– Ближе!

Видно было, что тело отца сотрясается от лихорадочного жара. Он будто боролся с кошмаром. Он согнулся, он пытался что-то сказать, но не мог выдавить из себя ни звука.

Всего меня охватило божественное опьянение. Ах, я ждал великой реплики, ключевого слова! Рука с гантелью поднималась все выше, выше!

Широко открытыми глазами отец молча смотрел на меня.

Как под сильным гипнозом, он не отрывал от меня взгляда и не бежал к двери, чему ничто не мешало. Замахиваясь, я отгибал руку назад. И тут произошло нечто невероятное.

В мои ноги вселился ритм, с которым я не мог совладать. Я властно простер руку с оружием. Отец сгибался еще ниже, обеими руками защищая затылок, а я – я, размеренно и размашисто шагая, преследовал его круг за кругом у бильярдного стола.

Он пыхтел передо мной, а я, выбрасывая вперед ноги в темпе этого зловещего триумфального марша, не сокращая и не удлиняя расстояние, шагал следом, подняв руку с гантелью и откидывая голову назад в безумном восторге.

Преследуемый все сильнее задыхался и хрипел. Его халат с широкими рукавами, развязавшись, сползал с плеч все больше и наконец упал совсем.

Это был уже не офицер!

Передо мной бежал, шатаясь из стороны в сторону, голый старик с худой, в глубоких складках, спиной.

«Вот она – правда», – думал я.

Наслаждаясь торжеством таинственного ритма, с высоко поднятой гантелью я, топая по полу, шел за ним.

Не знаю, как долго продолжался этот марш вокруг стола, эта мерная, как ход часов, охота.

Тот, один, потерял сначала одну тапку, потом другую и наконец бежал передо мной совершенно голый.

Я не останавливался. Я был словно под воздействием черной магии, я это понимал.

Внезапно нагой старик застыл, повернулся и, задыхаясь, упал передо мной на колени. Его умоляюще поднятые руки словно просили: сделай это быстро!

На коленях стоял не пятидесятивосьмилетний мужчина, а восьмидесятилетний старик.

Безумие, невыносимое торжество!

Вот теперь!

Я не хотел, чтобы отец стоял передо мной на коленях. Он не должен этого делать. Никто не должен! Это мой папа? Я не знаю. Раз я не уверен, я не убью больного старого человека.

Боль, сострадание!

Все еще мой отец стоял передо мной на коленях. Но что это? Повсюду на полу жирными кляксами – кровь! Что я сделал? Это его кровь? Я пролил его кровь? Боже! Что это? Нет, нет! Благодарю Тебя! Я не убийца. Это он пролил мою кровь! Это моя кровь! И все же… Это тайна! Его кровь, наша кровь здесь, на полу!

В этот миг мне было видение, мысль, в которой я пока не могу признаться.

Я поднял генерала и набросил ему на плечи халат:

– Иди спать!

То была единственная фраза, прозвучавшая в эти ночные часы.

Позже, на улице, я выбросил гантель и вместе с ней – болезнь моего детства.

Часть третья

Но эти бездонные часы не канули в лету, что и докажет дальнейшее повествование.

Меня признали виновным по всем трем пунктам обвинения – главным образом за оскорбление действием старшего по званию – и приговорили, по воинскому уставу, к девяти месяцам ареста в гарнизоне.

Во время заключения и после я не видел своего отца.

Позже, в начале мировой войны, в Нью-Йорке, я часто встречал в газетах его имя. Постепенно оно исчезло из сообщений. Сразу получив звание генерала пехоты, он мог оказаться в числе первых высокопоставленных военных, заслуженно или незаслуженно – скорее всего, заслуженно – признанных виновными.

Жив ли он еще, где он живет, после того как общественный слой, к которому он принадлежал, потерял власть и влияние; какой «стариковский надел» он получил, – этого я не знаю. Я не хочу оглядываться назад. Я, родившийся в старой, так называемой «военной среде», покончил как с ней, так и со своей прежней родиной.

Ave atque vale[39] им обеим!

Во время заключения я заработал немного денег, переписывая, сверяя и правя ноты. Сбережения мои после увольнения были несколько больше стоимости билета третьего класса и составили предписанную законом сумму, которую нужно было предъявить, чтобы сойти на берег.

Ах, когда я вышел из канцелярии гарнизона и мои сбережения вместе с последней офицерской зарплатой лежали у меня в кармане, я впервые в жизни почувствовал себя свободным человеком.

Я сразу же продал свой офицерский гардероб и приобрел гражданскую одежду и другие необходимые вещи, взял действительный на три дня билет на скорый поезд до Гамбурга и прекрасным июльским утром покинул столицу, которая весело жмурилась в своем рассветном мишурном блеске, даже не догадываясь об ожидающей ее судьбе. После нескольких часов пути поезд подъехал к зданию вокзала в большом городе, где прошло мое детство.

Не знаю, черт меня дернул или то было желание проститься в этом древнем имперском городе со старым миром, – я схватил чемодан, вышел из вагона и решил продолжить путешествие завтра.

Был полдень. Солнце плавало на еще мокрых от дождя улицах. Все мне было чужим, будто вынуто из меня. Воздух осыпал пылью напряженные лица людей; на меня напала сначала скука, потом необъяснимое уныние; я пожалел, что прервал свою поездку.

Бесконечно длинный день стоял, стеная, передо мной.

Тут мне бросился в глаза плакат на афишной тумбе: «Хетцинзель – Парк развлечений – Кинематограф – Scenic Railway[40] – Американские горки – Военный оркестр – Ресторан, превосходная холодная закуска и горячие блюда!»

Хетцинзель! Я помню, я там уже бывал! Я нашел, чем заполнить этот длинный праздный день.

Я вошел в воздушный каркас ворот, с арки которых свисало множество знамен. Звуки электрических органов волнами накатывали друг на друга, захлестывали меня… и мгновенно ожил во мне тот тринадцатый день рождения.

Только за прошедшие годы все стерлось и обтрепалось. Карусели вертелись медленнее, их пестрота потускнела, потеряла аромат волшебства; все продырявилось; от ветра при вращении колыхались выцветшие софиты.

Перед дорогой в грот стояли теперь не писклявый карлик и играющая на барабане великанша, нет, – господин в сюртуке с длинной цепочкой для часов, который мог быть и надворным советником, и директором городского театра. Конечно, куклы-автоматы у наружной стены здания все еще дергались и дрожали, все так же механический Моцарт задавал призрачно-неуловимый ритм своему невидимому оркестру, – однако кто из нас так сильно состарился?

Погода была не лучше. Тоска смотрела в небо. Грозовой ветер кружил по земле пыль, бумагу, мусор, скорлупу, тряпки и крапинки конфетти – ошметки умирающего летнего гуляния.

Поскольку был будний день, лишь немногие посетители – все по-другому, чем тогда! – неторопливо прогуливались по улочкам между балаганами. Лениво, молча куря трубки, изредка нехотя переругиваясь, стояли хозяева и продавцы лавок и балаганов, поодиночке или маленькими группами. Ничего, абсолютно ничего не позволяло предположить, что скучный до зевоты, вялый досуг второй половины душного буднего дня может быть омрачен каким-нибудь трагическим происшествием.

Варварская музыка осталась прежней, я узнал ее, – как и тогда, гремела она, путая мои мысли.

Когда я стоял в этом адском фейерверке божественных оперных арий, всплыло во мне воспоминание о балагане… о том балагане, где плясали на школьных скамьях и кружились на вращающемся диске гротескные фигуры… да, балаган, где я в свой день рождения промахнулся и вместо куклы попал в него, в майора.

Я пошел по площади и увидел чашу выключенного фонтана. На поверхности воды слегка рябило.

Я подошел к одному из глазевших по сторонам продавцов залежалого товара:

– Вы можете мне сказать, где находится балаган с куклами-автоматами, у которых с головы сбивают шляпу?

Мужчина посмотрел на меня так, будто ожидал именно этого вопроса:

– Вы говорите о балагане старого Календаря?

– Как зовут хозяина, я не знаю.

– Ну, тот Календарь, которого убили вчера рано утром.

– Календарь?

– Ну как же! Весь город об этом говорит. Старика убил его собственный сын, этот негодяй. Этот мерзавец Август.

– Я только сегодня сюда приехал.

– Я подумал, вы тоже хотите увидеть этот балаган. Люди бегут сюда толпами, весь день, вчера и сегодня. Любопытные бездельники! Если так будет продолжаться, вся торговля к чертям пойдет из-за одного подонка! Проклятие!

Мужчина осторожно сплюнул.

Тут меня осенило.

Предвидение!

Мужчина спросил:

– Так вы не читали газету? Сегодняшнюю «Моргенпост»?

– Нет.

– Вот так так!

Он оглядел меня с нескрываемым презрением. Тот, кто не изучает газеты, – плохой гражданин.

Внезапно он решился:

– Подождите!

Он ушел в лавку и вернулся через минуту.

– Вот, «Моргенпост». Эта статья, тут… нет, не эта… здесь, справа внизу. Можете оставить у себя. Правда. Мне она больше не нужна. Что? Где балаган? В нескольких шагах отсюда, господин. Вон там, видите? Где стоят люди. Направо от выхода!

– Спасибо!

Я взял газету и стал читать на ходу.

Я приведу дословно цитату из статьи, которую я сохранил.

ОТЕЦ И СЫН

КРОВАВОЕ ЗЛОДЕЯНИЕ ПРЕСТУПНОГО СЫНА

Времена становятся все мрачнее, нас ожидают катастрофы. Тяжелые грозовые облака скапливаются на политическом горизонте. Пролитая в Сараево королевская кровь непримиримо взывает к отмщению. Европа, весь христианский мир в зловещем напряжении готовы к прыжку.

Тени, от тяжести которых содрогается человечество, ложатся и на отдельных людей, на судьбы семей.

Преступления множатся; все человеческие отношения пожирает червь корыстолюбия, эгоистического цинизма. Мы видим, как ослаблены семейные связи, как брат поднимает руку на брата, как – кто может подумать об этом без ужаса! – горячо любимый, нежно опекаемый сын хладнокровно раскалывает топором голову своего доброго отца.

Да, мы видим это вокруг и, борясь с бульварной литературой, с неумеренным посещением кинотеатров и так далее, никогда не упустим случая указать пальцем на эту гнойную рану: выросла порочная молодежь, которая попирает ногами все законы, все, что создано и добыто тяжелым трудом отцов.

Разнузданность, лень, жажда развлечений, снобизм, жестокосердие – вот, видимо, основные свойства этой молодежи; стоит бросить лишь беглый взгляд на произведения литературы и искусства, которые создают эти юнцы.

Épater le bourgeois[41] – вот в чем их торжество; до сих пор это главная их цель, каковая, однако, никогда ими не достигается с тем добродушным юмором, о котором мы, старшие, думаем с любовью, вспоминая произведения писателей-натуралистов, которые вовсе не были робкими ягнятами и своими шалостями, шутками и сатирами весьма чувствительно трепали нервы обывателям. Тем не менее это ныне уже немолодое поколение отличалось сочувствием и терпимостью к людям, конструктивным умом, уважением к Отечеству и порядку и – при всем их пессимизме – бодрым жизнелюбивым юмором!

А нынешние молодые?

Их творчество – проявление ненависти ко всему сущему, можно сказать, это ненависть-в-себе!

Мы не можем ныне, перед лицом новейших изделий немецкой литературы, не провозгласить вместе с нашим классиком Гёте:

Но этот – молодого поколенья

И будет страшно дерзок, без сомненья[42].

Да, у молодого поколения есть, пожалуй, ярость разрушения Карла Моора[43], но нет того высокого героического духа, который наш поэтический герой влагает в уста этим юнцам, чтобы они в состоянии были разрушить все нравственное мироустройство.

При виде этих молодых необузданных людей даже либерально настроенного человека охватывает желание безжалостно вымести железной метлой всю эту грязь и гниль.

Да, это поколение киноманов, завсегдатаев кафе и героев баров рвется вперед; идеал их – авантюрист большого стиля, сексуальный психопат – одним словом, преступник.

Этот идеал, как и любой другой, требует жертв.

В высших слоях общества сыновья наши отдаются игре, безделью, расточительности и чувственным порокам, заражаются, наконец, венерическими болезнями. Но в низших классах до убийства – один шаг.

И в самом деле!

Один из этих полных надежд юношей, чье воображение испорчено чтением детективных романов, идет и убивает своего отца.

Кто не знал у нас старого Календаря? Его можно назвать известной всему городу фигурой.

Его балаган на Хетцинзеле знает и стар и млад. Кто из наших сограждан хотя бы раз не пытался сбить шариком шляпу с головы одной из этих смешных фигур? Эти полные выразительности куклы, несомненную художественную ценность коих никто не может отрицать, были любовным детищем Юлия Календаря. Он был единственным актером кукольного театра в старом смысле этого слова, он имел представление о настоящем немецком искусстве и напоминал героя прекрасного рассказа Теодора Шторма – Поле-Кукольника[44].

Юлий Календарь, приятный мужчина около шестидесяти, в фуражке, обличавшей в нем бывшего вахмистра, знаменит был своими шутками и находчивыми замечаниями, часто не без политической остроты.

Полная противоположность этому жизнерадостному мужчине – его сын Август Календарь. Если тот был всегда весел, этот – вечно чем-то недоволен и брюзглив; если отец, добродушный и законопослушный человек, вел здоровый образ жизни, то сын его был коварен, замкнут, совершенно не способен различать добро и зло. Если Юлий не только заботился о высоком доходе, но и откладывал в чулок, чтобы оставить наследство единственному отпрыску, то Август противодействовал этому похвальному намерению, как только мог, постоянно выклянчивая у отца в поте лица заработанные деньги, а тот с редкостной добротой оплачивал долги своего непутевого сына.

Единственное, в чем мы упрекнули бы бедного отца:

Почему ты не дал мальчику научиться чему-нибудь стоящему? Ярмарочные аттракционы, кукольные театры, паноптикумы, балаганы фокусников – разве это подходящее место для подрастающего ребенка? Но весельчак Юлий наверняка не понял бы этого упрека: сам он был, вопреки своей оседлости и гражданским правам, слишком большим цыганом, дитятей зеленого фургона.

Невозможно представить себе, как счастлив и свободен был Август в детстве и юности; у городского ребенка это вызвало бы дикую зависть.

Ни народная, ни частная школа не причиняли ему головную боль; отцу не приходилось ворчать из-за плохих оценок в табеле сына или жалоб на его плохое поведение. Когда другие мальчики весь день, а иногда и ночью, корпели над своими задачками, Август помогал отцу в балагане, что всегда было очень весело, наслаждался счастьем быть ребенком Хетцинзеля, вел жизнь, которая другим детям казалась высокой романтикой.

Установлено – несчастная мать сама это утверждает, – что старик никогда ни в чем не упрекал Августа, а отдавал, хоть и со вздохом, все, что тот требовал. Так он любил своего сына, который был уже не ребенком, а взрослым мужчиной двадцати пяти лет.

Не только мать – другие люди тоже свидетельствуют о безумной любви отца к своему сыну.

И вот двадцать четыре часа назад, в пять утра, Август, сын, под каким-то предлогом выманивает отца своего, Юлия Календаря, из балагана, втягивает его в разговор и на виду у гротескных фигур убивает топором!

В чем причина? Пока это загадка, и все дело в том, сможет ли человеческое правосудие разгадать ее.

Ведь сколь бы часто за эти годы сын ни обкрадывал отца, на этот раз он не взял ничего; нетронутым остался туго набитый бумажник хозяина балагана. Совершенно ясно, что это не было умышленное убийство с целью ограбления.

Август К., этот отпетый мошенник, после совершенного преступления не преминул бы из раскаяния прокутить деньги отца за то немногое время, что ему оставалось.

Во время убийства никто в парке не работал. Преступник хладнокровно оттащил свою жертву к расположенному поблизости, давно заброшенному строительному участку, где штабелями были сложены гнилые доски и стройматериалы. Все хорошо рассчитав, сын скинул убитого отца в известковую яму, сверху набросал хворост, мешок, тряпки, принес груду длинных досок и положил их поверх ямы вдоль и поперек, будто они давно уже так лежали.

Вся эта работа говорит о большой силе и грубой натуре преступника, этого изверга. По чистой случайности десять часов спустя один старьевщик увидел на досках следы крови и сообщил в полицию.

Август надеялся скрыть свое преступление – на это указывает весь образ его действий. И все-таки! Нетронутый бумажник остался в нагрудном кармане убитого.

Убийство с целью ограбления?

Нет!

В состоянии аффекта?

Нет! Мать клянется, что между отцом и сыном не было ссоры; отец всегда уступал, поскольку побаивался Августа.

А что говорит сам убийца?

Ничего! Он молчит. Он только пожимает плечами.

Мы стоим здесь перед Сфинксом души человеческой, перед необъяснимой тайной…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я не мог читать дальше. Столбцы этой статьи покрывали много полос газеты. У меня уже рябило в глазах.

Здесь… Я стоял перед выходом из парка. Справа – кучка людей. Они оживленно беседовали. Я подошел к балагану и…

Думаю, так бывает со всеми. По крайней мере, у меня весь накопленный опыт, интуиция, догадки, идеи, озарения – короче говоря, все духовные переживания тотчас выражаются в сильных физических ощущениях. Шутка, пошлая острота, ерничание и другие неприятные вещи будто оттягивают мои внутренности вниз от диафрагмы, как под действием сильной кислоты; религия, музыка, познание, всякое благо сотрясают мое сердце и легкие, вызывают истерический плач.

Но тут есть еще кое-что.

Врачи утверждают, что в человеческом теле существуют две нервные системы: центральная и периферическая; но я считаю – пусть меня высмеивают ученые медики, – что есть в нас еще третья нервная система (я, во всяком случае, ежедневно испытываю ее действие); да, третья, неисследованная нервная система, которую я с присущей мне скромностью назвал бы nervus magicus[45].

Все мы в молодости с упоением читали истории о привидениях; когда появляется призрак или описывается какое-нибудь другое ужасное явление, у героя «озноб пробегает по спине», и мы тоже чувствуем этот озноб.

«Озноб» – довольно удачное название для третьей нервной системы. Конечно, «по спине» – неточно сказано. Клавиатура, на которой играет этот озноб, nervus magicus, находится вне нашей материальной оболочки, в той неизвестной тонкой субстанции, которая окружает нас, нами излучается и нами воспринимается, – в той субстанции, которую одни называют perispirit[46], а другие – аурой, флюидами или одом[47] и которая действительно лучше всего ощущается в мышцах спины.

Когда, подобно струнам арфы, под воздействием беспредельной силы вибрирует третья нервная система, в нас просыпаются знания, состояния, возможности, что отступают потом в темноту, не оставив следа, неуловимые для слов и смеющиеся над памятью.

Меня поймут.

Я стоял перед балаганом убитого! Перед балаганом, в котором я тоже – много-много лет назад – пролил кровь своего отца.

Тогда, прежде чем со мной случилось тяжелое нервное расстройство, что так сильно испортило мои детские годы, склонилось надо мной смуглое, с глубокими глазницами лицо ребенка. Каким внимательным был этот пристальный взгляд! Это лицо – последний образ, с которым я погрузился в болезненный сон. И этот мой сверстник… он молчит перед судьей. Он не знает причину. Но не совершил ли он то, что в помянутый далекий день должен был перенять от меня?! Ах… возможно, слишком рано выпал мяч из боязливо дрожащей руки. И все-таки я научил этого мальчика, что есть и другие цели, кроме шляп беззащитных кукол.

А Юлий Календарь?

Я отчетливо его видел. Приветливо развевались на ветру его рыжеватые вахмистровы бакенбарды а-ля Франц Иосиф. Толстая золотая цепочка выдавала человека, умеющего жить.

Он не был канцелярской крысой или тираном казармы, у стола для завсегдатаев это был приятный гость, который весело всем подмигивает и уже после третьей кружки пива угощает навостривших уши приятелей скабрезными шуточками и анекдотцами. Но этот добрый и, очевидно, порядочный человек все-таки был отцом – и потому песенка его была спета.

Люди перед балаганом (туда нельзя было даже заглянуть) казались такими серьезными и напряженными, будто на одной ноге стояли.

Они говорили об убийстве, взволнованные, счастливые оттого, что наконец-то что-то случилось, и оно действовало на любопытство и восприятие как горячий грог.

Они вопили и выкрикивали проклятия Августу, убийце своего отца Юлия.

За доской, на которой в больших корзинах и чашах все еще возвышались пирамиды мячей, стояла старуха в палантине, в чепчике с завязками и в черных вязаных митенках.

На четком саксонском диалекте она уговаривала этих болтунов:

– Ну же, сюда, господа! Хоть разок попытайте счастья! Десять бросков за шесть зексеров![48]

Но что это? Рядом с ней внезапно появился ребенок – хилый желтушный мальчик с запавшими глазами в глубоких тенях; ему не могло быть больше тринадцати.

Август Календарь? Я? Кто?

Мальчик скрылся за занавесом.

Он тоже ученик. Он, вечно возвращающийся, всегда тринадцатилетний!

В это мгновение – будто все это время они прятались, чтобы не мешать моим раздумьям, – я увидел… меня захватил безумный ритм гротескных кукол.

О, страшный аккорд по nervus magicus!

Вскакивая и ныряя вверх и вниз, ухмыляясь, гримасничая, все они были тут: мандарин, негр, матрос, палач, офицер в экстравагантном мундире; издеваясь, глумясь, выпрыгивали они на школьную скамью из своего таинственного убежища и снова прятались, как люди, что, не отпуская добычу, не дают схватить себя и заковать; они так уверены в своей безнаказанности, что этим «вверх-вниз» дерзко насмехаются над своими преследователями.

А на вращающемся диске мимо воображаемой двери грустно брели, дергаясь и дрожа, курильщики опиума в черных обтрепанных сюртуках и цилиндрах с траурными лентами.

Кто вы? Кто вы все, идущие так невозмутимо и размеренно? Вы – наши предки, сверстники и потомки, миллионы неизвестных, что встречаются нам на улицах и в домах? Вы – сломанные жизнью мертвецы, по непостижимому закону вынужденные неповторимый замысел своей формы нести сквозь наши ряды в вечность? Вы – еще не рожденные, тени; грядущее бытие забросило вас в настоящее?

Вы – силы и мощь бездны и небес, необъятная сумма аморфных сущностей, иллюзорных образов, плетущих свои нити судеб, что теснятся между двумя единственно реальными полюсами мира – между Я и Ты?

Вы – создатели всех течений и движений с начала времен, прародители, искусители и свидетели всех убийств, войн, жертв, подвигов, дел, преступлений, влюбленностей, прогулок, свиданий, праздников, свадеб, путешествий, предсмертных вздохов, землетрясений и легкого ветерка в садах, великих основоположников и разрушителей, таинственных веретен, невидимые нити которых связывают все живущее? Кто вы? Кто вы?

Ничто не нарушало ритма этих сил. Только старая саксонка попросила меня «попытать счастья». Но я покинул Хетцинзель и в тот же вечер поехал дальше.

В Гамбурге я написал и отправил следующее письмо, и это были мои последние слова в старом мире:

В императорскую королевскую прокуратуру.

Господин прокурор!

Не будучи знакомым с Вами, обращаюсь к Вам по делу, которое сильно меня взволновало.

Если я должен выбрать себе псевдоним, чтобы придать смысл своему вполне заурядному имени, я назвал бы себя Паррицида[49].

Вы образованный человек и знаете, разумеется, что́ именно римляне понимали под этим словом; Вы, несомненно, вспомните и то, что прозвище «Паррицида» получил эрцгерцог Иоганн, который на конной прогулке отправил на тот свет своего отца, германского императора Альбрехта[50].

Я говорю это только для того, чтобы доказать: столичная газета (германская ежедневная «Моргенпост», основана в 1848 г., от 4 июля 1914 г.) не права, когда утверждает, что отцеубийство является привилегией низших классов.

Оно появилось, как говорит нам история, во времена седой древности, в высших слоях общества.

К примеру, я происхожу из семьи потомственных военных и тем не менее дважды убивал своего отца, причем в первый раз дело кончилось кровью.

Я упоминаю о моем случае, уважаемый господин прокурор, чтобы побудить Вас к более глубокому пониманию другого дела, которое Вы будете по долгу службы рассматривать, – я имею в виду, естественно, отцеубийство, совершенное Августом Календарем.

«Но, дорогой господин Душек, – слышу я Ваши слова, – как вы можете требовать от юриста сравнивать эти два случая; начнем с того, что ваш отец, его превосходительство господин фельмаршал-лейтенант, еще жив».

Тут, уважаемый господин доктор, я, к сожалению, вынужден Вас прервать, ибо с теоретической точки зрения не имеет никакого значения то, что мой отец жив!

Я вижу, что Вы насмешливо улыбаетесь; Вы соблаговолите заметить следующее:

«Для философа, теолога и вообще ученого человека теоретически это, может быть, безразлично, но для юриста это – реальный факт, очевидный и неоспоримый. И потом, вашего отца едва ли можно сравнивать с Юлием Календарем. Кто в нашем городе не помнит подтянутого элегантного офицера? Это был истинный сын Марса, суровый воин, солдат до мозга костей, сильный и непреклонный. Сын столь прямого, подчас резкого человека, разумеется, не почивал на перине, он должен был делать дело, слышал больше брани, чем похвалы, и мы, юристы, будучи знатоками душ человеческих и опытными психологами, можем допустить, что при таком строгом воспитании хрупкой неокрепшей душе ребенка нанесли незаживающие раны, а это привело позже к ненависти, вражде и дурным поступкам.

То, что сказанное вами действительно произошло и вы были наказаны, нам известно.

Вы видите, господин Паррицида, – иногда прокурор тоже может быть защитником.

Но относятся ли вышеупомянутые смягчающие вину обстоятельства к этому зверю Августу? Разве не был его отец добряком, своего рода художественной натурой, беззобидным остряком, мягким человеком, который никогда не устраивал скандалов и даже оплачивал девок своего смазливого сынка?»

Позвольте мне, господин прокурор, одно замечание.

Суров отец или мягок – это в конечном счете все равно. Его ненавидят и любят не потому, что он добр или зол, а потому, что он отец.

Знанием этой тайны, неясным, но глубоким знанием я обязан самым тяжелым часам моей жизни, особенно одному часу, когда мне открылось многое в сущности мира.

Вы спросите:

«Если ненависть к отцам – общий закон природы, которому подвластны сыновья, почему же они не убивают своих отцов, почему в правосознании всех народов всех эпох отцеубийство – самое отвратительное преступление? Ответьте, почему сыновья не убивают своих отцов?»

Но я говорю вам:

Они убивают!

Тысячей способов, в желаниях, в мечтах и даже в те минуты, когда думают, что боятся за жизнь отца.

Они, уважаемый, получили классическое образование. Я, к сожалению, нет. Ведь мой отец приговорил меня к кадетскому училищу, поскольку именно в этом разбирается он сам. Тем не менее даже я знаю греческую трагедию, в которой Эдип, не подозревая, что седовласый путешественник – его отец, убивает старика. Эта трагедия – настоящий кладезь мудрости, метафизика человека, и я не побоюсь сказать вместе с Софоклом:

Каждый отец – Лай, родивший Эдипа, каждый отец оставляет своего сына в пустынных горах из страха, что тот лишит его власти, то есть станет кем-то иным, займется другим делом, а не делом отца, не одобрит мировоззрение, образ мыслей, намерения, идеи своего отца, развенчает их и на их место поставит свой произвол.

Но каждый сын вместе с Эдипом убивает Лая, своего отца, не узнавая и все же узнав чужого старика, что преграждает ему путь. И – так мы лучше поймем друг друга – рассмотрите поколения, которые одно другому противостоят!

Вы хороший психолог и профессионал; вы знаете, с какой антипатией и страхом старые чиновники, офицеры, коммерсанты и художники следят за своими молодыми коллегами. Старики вообще хотели бы устранить молодежь или, по меньшей мере, заставить ее всю жизнь оставаться благодарными учениками, покорными последователями мастера. Движущая сила нашей культуры, господин прокурор, – насилие! И воспитание, которым мы на словах так гордимся, воспитание тоже – страстное насилие, обостренное ненавистью к самому себе, сознанием собственного рождения как ошибки повторения, которую каждый отец наказывает не в себе, а в своем сыне.

Трагедия отца и сына, как всякая другая, строится на понятии вины. Вы хотите знать вину в этой общечеловеческой трагедии? Это жадное, неутолимое желание власти, это неспособность вовремя покориться!

Ах, господин прокурор, что мы знаем? Не была ли доброта весельчака Юлия к опустившемуся Августу лишь одним из способов осуществления этой власти? Призна́емся в том, что мы очень мало знаем об отце и сыне Календарях и не ведаем сути их взаимоотношений, ведь Юлий уже не может ничего сказать, а Август – не хочет.

Однако установлено, что это преступление – не убийство с целью ограбления.

И еще одно!

Дело Календарей и случай Душеков (это ничего, что Вы считаете меня сумасшедшим!) являются классическими по следующей причине.

Профессия, к которой отец принуждал меня с детства, была профессией убийцы! Фехтование, стрельба, военная тактика, артиллерия – все, чему я должен был учиться, не преодолев свое отвращение, долгими горькими часами, – все это было наукой об убийстве.

А Август Календарь? Чем отец заставлял его заниматься? С детских лет, изо дня в день не видел он ничего, кроме тяжелых, как камни, шаров, которыми, грубо издеваясь, под истошные дикие крики ненависти бомбили человеческие головы.

Школа, уважаемый господин, куда послали нас учиться наши отцы, была школой человекоубийства!

Так кто виноват?

Есть старая албанская поговорка: «Не убийца, а убитый виноват».

Ах, я не хочу оправдываться. Я, убийца, и он, убитый, – мы оба виноваты! Но он… он – немного больше.

Однако должен ли он считаться только «соучастником» или, пожалуй, «главным виновником» преступления, носителем заражающих нас бацилл судьбы – доброкачественных и вредоносных, этих «духов ветра, что несут нас вперед, держа за край плаща»?

Посмотрите! Второй раз я поднял руку на отца тридцатого мая прошлого года – именно в тот день, когда мне поручено было (дело нешуточное!) совершить покушение на русского царя!

Кем поручено?

Чистейшими людьми, бессребрениками, фанатиками! Да, черт возьми, такими были все они, хотя иногда мне кажется, что это лишь образы моей фантазии, призраки сновидений, что я никогда не курил опиум. Но извините меня, это к делу не относится.

Я прошу Вас, господин прокурор, прежде чем Вы предложите суду обвинительное заключение, провести одну ночь в балагане Календаря среди его гротескных кукол.

Я очень хотел бы знать: отдыхают по ночам эти фигуры или даже в свободные от посетителей часы должны качаться вверх и вниз в навязанном им ритме?

Старые таперы, учителя танцев, зазывалы на похороны тоже крадутся в рассветных сумерках? Те, что покорно подставляют свои головы тяжелым мячам, они, наверное, думают: «О вы, маленькие и взрослые идиоты, вы мните, что можете поразить нас, – нас, к сожалению, неуязвимых! Мы – лишь фата моргана между вашими Я и Ты! В нас вы раните и убиваете друг друга».

Клянусь Вам, господин прокурор, что в окружении автоматов Календаря Вы оцените мое письмо.

Чистосердечно и правдиво хочу я закончить это неуместно, согласно служебным правилам, длинное послание.

Я много говорил о вражде между сыновьями и отцами.

О, поверьте, мне знакома и сыновняя любовь. Теперь я знаю: эта любовь была сильнейшим влечением моей души, изнуряющим достоянием моей жизни; она вытеснила всякую другую жизнь и наполнила меня моим несчастьем! Я знаю эту любовь. Ее можно назвать самой робкой и самой таинственной в мире, поскольку она – мистерия единства и самой крови.

В твердой уверенности, что Вы, господин прокурор, переночуете в балагане Календаря, остаюсь

преданный Вам

Карл Душек.

Здесь приводится точная копия моего письма прокурору второй столицы.

На следующий день в Куксхафене я поднялся на борт «Великого курфюрста». Через десять дней плавания я увидел статую Свободы на острове Либерти. Издалека доносились шум и музыка.

Это было 1 августа 1914 года.

Теперь еще несколько слов спасенного.

Эпилог

Свои детские годы и юность я провел в мире, где ни один человек не имел даже представления о настоящей жизни. В мире деятельных и ленивых глупцов я потерял невозвратные дни своей жизни.

Стеная под ложным весом действительности, моя душа создала фальшивые противовесы.

Когда я вспоминаю обо всех и обо всем, перед моими глазами встает вереница сбежавших из могилы образов, которые так сильно фосфоресцируют, что невозможно их описать. А я? Я сам – среди них.

Я изобразил их, себя, нас всех, но мы были – теперь я это понимаю – настолько нереальными, настолько неправдивыми, что описание мое содержит в себе много невероятного.

Покончим с этим!

Я хочу говорить о себе самом!

Тут можно многое, многое сказать! Например, как я преодолел последнюю для меня опасность, как я принес тяжелейшую жертву! Какую опасность? – спросите вы. Даже если меня не поймут, я должен ответить:

Музыку!

Я знаю одно.

Бессмысленно все, что не приносит в мир новую кровь, новую жизнь, новую реальность. Только в новом деянии весь смысл.

Всем остальным владеет дьявол. Прежде всего – мечтами. Этим ужасным вампирам отдаются все слабаки и трусы, все, кто никогда не выползал из угла своего детства. А выползать не хотят многие, многие тысячи мужчин; многие хотят спрятаться в темных задымленных углах своего детства. Мне кажется – эй, вы, там! – что ваш мир мундиров, королевских дворов, орденов, церквей, мишурных республик, промышленности, делового рвения, моды, художественных выставок, газет и мнений, – мне кажется, что весь этот мир ничего собой не представляет, это заплесневелый, гнилостный, затянутый паутиной декоративный угол, где, обманом и грезами прикрывая разврат, прячется великий детский страх человечества.

Спасайся кто может!

Что, однако, дает миру истинная реальность? Кто в силах сказать?

Это мысль, что впервые принесла людям огонь, хриплый радостный крик странника на рассвете! Взгляд, что впервые распутал клубок созвездий, рука, связавшая доски первого корабля, спокойный взгляд кормящей матери, божественная походка красивой женщины, душевная отвага.

Кто может сказать, что такое творчество?

Это свойство искренней, непосредственной души.

Поэтому остерегайтесь мечтаний людей криводушных, втаптывающих вас в грязь, извращенных, вздорных, остроумных, мстительных, – если они предлагают на продажу эти мечты как деяния Создателя!

С тех пор как я воспринял действительность, я тоскую по сыну.

Но нет!

Теперь я могу в этом признаться.

Впервые я подумал о моем сыне, отчетливо увидел моего сына в видении, когда с поднятым оружием гнался за своим отцом вокруг бильярдного стола.

Глубокая мистерия совершалась той ночью!

Мы оторвались от земли, она отомстила за себя, отняв у нас действительность и дав взамен множество иллюзий и злых грез.

Но я хочу снова связать братскими узами мой род с землей, с бесконечной свободной землей, чтобы она отпустила нам наши грехи: все убийства, тщеславие, садизм, разложение общего спаянного бытия.

Несколько месяцев назад я женился. Дела у нас идут неплохо, даже, пожалуй, хорошо.

Но… не будем забывать; в ближайшие дни мы договоримся о цене.

Хочу купить маленькую ферму на Западе.

1919–1920

Смерть мещанина

I

Квартира на пятом этаже дома на Йозефштрассе, рядом с Гюртелем[51], состоит из комнаты, кухни и кабинета. Супруги Фиала спят в кабинете, Клара, сестра хозяйки, – на соломенном тюфяке в кухне; для второй постели там места нет, поэтому Францлю приходится ночевать в комнате на клеенчатом диване. Комната выходит не на улицу, а на широкий двор. Хотя скудно освещенный двор не делает чести своему названию, терпеливые жители утверждают, что в его бездонной глубине нашла себе надежное убежище акация, а в квартирах если и темно, то тихо и спокойно. Впрочем, теперь, когда на улицах города царит бодрящая зима, солнце атаковало дом и бросило несколько дрожащих пятен света на стену комнаты в то самое мгновение, когда туда входит господин Фиала.

Он с удовольствием осматривается. У других дела идут хуже. Сколько людей спят на улицах! Причем – господа, стоявшие прежде бесконечно выше его: официалы и майоры! Что произошло за эти годы, кто может это понять? Надо переждать – это единственно важно. Счастье еще, если кто-то в шестьдесят четыре года продолжает работать! Правда, на полставки, но ведь фирма ежедневно увольняет своих служащих. Бог милостив, жалованье кладовщика слишком маленькое, чтобы на нем сэкономить! Все хорошо. Старики шестидесяти четырех и шестидесяти двух лет особо не голодают. Клара, плутовка, кормится в домах, которые обслуживает. Вот только с Францлем беда.

Тут ход мыслей господина Фиалы, днем и ночью одинаково, подходит к концу. Теперь ему подобает сделать то, что он всегда делает, когда вступает в дом и в комнату. Сначала он направляется к подставке для трубок. Он никогда не курил трубку и вообще не курил. Подставка – подарок его прежнего начальника, пожелавшего освободить свою квартиру от сомнительного сочетания табачного дыма и украшений. Господину Фиале приятно прикасаться к глазури трубок. Он чувствует себя в обстановке роскоши и уюта. Поглаживая трубки рукой, вспоминаешь лучшие времена, давно забытые. Теперь старик подходит к столику у окна. По виду это столик для шитья, отягощенный изысканными архитектурными деталями. Так, четыре грани столешницы плавно переходят в изображения четырех сказочных животных, напоминающих морских коньков или горгулий на сточных желобах готического собора. Но на столе лежит не шитье, а папка с бумагой и мраморный бювар. Господин Фиала слегка опирается на него: от этой искусно сделанной вещи веет чем-то тихим и благотворным, и это всегда взбадривает старика. Он не обращает внимания на два кресла у столика. Теперь он стоит перед своим сервантом, глядя на него с гордостью. Продавая другие вещи, сервант он оставил. (Прежде супруги Фиала жили в заставленной мебелью квартире из четырех комнат, две из них сдали потом внаем.) На сервант стоило поглядеть. На его колонны с узорчатыми верхушками, на его башенки. Стоит тут как крепость. Раньше красовался в доме богатого кондитера в Краловице[52], где Фиала встретил свою будущую жену. Если б он отдал сервант, получил бы, возможно, на два миллиона крон больше. Но ведь и человеком оставаться хочется. Слава богу, продажа его старой квартиры принесла немалые деньги! Но кто в такие времена может свои деньги сохранить? Он не так глуп, как его жена, которая хочет положить их в сберегательную кассу. Он уже узнал, чего стоили две его сберкнижки! Если пропадет последнее, каково окажется его будущее, что станет с женой, с Францлем? Для Марии – богадельня в Лайнце[53], для мальчика – больница Штайнхоф?! Господин Фиала знает, что́ это значит. Разве не шептались пожилые люди о том, как страдают и нуждаются обитатели домов призрения? Насколько ужасна жизнь там, если старики кончают с собой, выбрасываясь из окон! «День и ночь ездят туда-сюда похоронные машины». И даже если это лишь глупые россказни, все равно стыдно жить в богадельне. Он не опозорит своих покойных родителей: они были приличными людьми и кое-чем владели. Он не нищий, у него всегда был кусок хлеба на черный день. Его родные не умрут в Лайнце!

Тут Фиала, узловатыми пальцами поглаживая край серванта, добрался до своей тайны. Господин Шлезингер указал ему путь – господин Шлезингер, страховой агент компании «Тутелия», земляк и давнишний сосед по дому. Тайна, которая связывает Шлезингера и Фиалу, придает последнему уверенности. К ней примешивается, пожалуй, некоторое беспокойство. Но Фиала устал, туго соображает; речь Шлезингера, напротив, стремительна и искусна. И потом, скрывать что-то от женщин, не проболтаться – дело нелегкое. Шлезингер прав: не опускаться, не дать им встревать в разговор!

Господин Фиала отходит от серванта, чтобы завершить свой обычный променад там, где душа его лучше всего отдыхает, когда он один.

Довольно низко на стене висит групповая фотография, обвитая венком из старых веток; их буро-стекловидные листья похожи на крылья огромных насекомых. На снимке золотыми буквами выведено: «Господину Карлу Фиале от служащих Финанц-ландес-прокуратуры[54], Вена, 1910». Этот дар был чем-то необыкновенным: не следует вышестоящим господам дарить свое изображение подчиненному. Часто ли случается, чтобы два надворных советника собственной персоной, в дурном настроении и терпеливо улыбаясь, подставляли фотографу свои физиономии? Но этот знак отличия не пьянит теперь господина Фиалу. Он только мельком вспоминает о причине появления снимка. Конечно, в досрочном увольнении на пенсию виноват директор по персоналу, обер-официал Пех. Это ему вздумалось протолкнуть на место Фиалы своего протеже! Все-таки в пятьдесят лет уходят на пенсию только поневоле. Если бы Фиала тогда действительно сильно болел, разве остался бы он в живых? Разве врач, к которому он по совету Шлезингера ходил вчера на прием, не объявил его, внимательно прослушав пульс, абсолютно здоровым? Кто знает, может быть, этот злодей Пех и его протеже пали теперь еще ниже, чем он сам?

Но сейчас такие вещи мало трогают старика, рассматривающего этот прощальный подарок. Он целиком погружен в созерцание человека, полного и импозантного, сидящего между двумя худыми надворными советниками. На снимке только этот человек в головном уборе – в широкой, украшенной серебром треуголке. На нем толстая меховая шуба, что удваивает, даже утраивает его важность. Отвороты рукавов шубы оторочены золотом, как у генерала. Руки в толстых перчатках держат длинный черный жезл, увенчанный серебряным шаром. Во всем эта персона проявляется как внушительное и значительное подобие другого, высочайшего лица, в ту суровую законопослушную эпоху управлявшего государством. И этот человек был тогда болен? Тот, кто спокойно и степенно выходил из своей швейцарской и, стоя на посту, занимал все пространство ворот? На чью одиноко возвышавшуюся фигуру робко поглядывали, задрав головы, мимо идущие школьники? Тот, кто в силе и величии своем чувствовал себя уязвленным, уже когда посетители спрашивали его о лестнице, этаже или номере кабинета? Болен? Он, отвечавший ледяным тоном, приглушенно, морщась, снисходительно наклонив ухо к вопрошающему?

Господин Фиала впитывает отзвук былого величия. Он не связывает стоящего перед снимком старого, потрепанного жизнью человека с роскошным, великолепным образом минувшей эпохи. Тот импозантный мужчина и кладовщик, дрожащий от холода в залатанном халате допотопных времен, – представители разных видов человечества. Оба эти существа носят бороду. Но разве можно сравнить длинную королевскую бороду уверенного в себе человека в мундире с тонкими пучками серой щетины, что справа и слева свисают со щек?

Фиала и не пытается сравнивать. Он просто смотрит. Снимок – это алтарь. От него исходят радость и сила. Потому Фиала стыдится и боится долго смотреть на самого себя. Вот и теперь он опасливо оглядывается – не открыта ли дверь в кухню.

Только сейчас он замечает, что комната приятным образом изменилась. Перед диваном накрыт стол. Тонкая красная скатерть. Даже салфетки лежат, стоят красивые кофейные чашечки покойной тещи, кондитерши из Краловице.

Где только прячут женщины эти приборы?

Такой вопрос чуть не возник у Фиалы. Но до этого не дошло. Его обволакивает красное, как скатерть, облако приятного чувства. До войны всегда так было по воскресеньям. Ведь что происходит? Эти чашки и салфетки, эта скатерть способствуют воскрешению того мужчины с группового снимка, во всей его силе, обрамленной теплым мехом. Господин Фиала, растерянный, недоверчивый, окутанный розовым облаком, предается мечтам. Тайна, предложенный Шлезингером договор благодаря целительному заклинанию скреплен печатью и обостряет радость момента. Можно еще надеяться на достойный конец. Тут, на столе, всякая всячина. Сервиз и тонкая скатерть. В ее чистых складках покоится, сохранено старое время, когда он стоял, высокий и здоровый, в воротах, когда все было почти даром и никто не знал лишений. С Божьей помощью снова все станет как прежде. Богадельня не отбрасывает больше тень на дорогу, и у Францля столько всего будет, что идти в больницу ему не придется.

II

Господин Фиала пребывает еще в состоянии приятной рассеянности, когда в дверь протискивается его жена с подносом. Изумленный Фиала таращится на поднос, поскольку там не только кофейник и кувшинчик с молоком, которыми теперь не пользуются, но и блюдо с затейливой выпечкой, безе, рогаликами с орехами, вафлями и маленькими пирожками с начинкой. В этом госпожа Фиала, дочка кондитера, мастерица. Но ради кого она на этот раз показала свое искусство? Она ведь печет только для того, чтобы отблагодарить знакомых богатых дам, оказывающих ей благодеяния. Госпожа Фиала весьма смущена тем, что приходится объяснять, что торжественный полдник, которому она радовалась весь день, кажется ее мужу странным.

– Но ведь, Карл, сегодня твои именины!

Внезапно ей самой кажется неубедительным этот аргумент, она качает головой. Эта мысль, это желание пришло к ней совершенно неожиданно. У нее еще есть хорошая скатерть. А муж трудится, всегда возвращается домой грустный. Он никогда не гуляет, ничего не просит, он не курит, не пьет. Все это растрогало ее сегодня утром. Нужно же человека хоть раз порадовать, даже если он старик. Может быть, впрочем, не только эта мысль посетила ее. Возможно, она тоже взглянула сегодня на групповой снимок и что-то свое при этом почувствовала.

Господин Фиала еще не пришел в себя. Он щурится на жену, будто в полусне. Откуда эта черная шелковая блузка с гагатовыми пуговицами? Это еще с тех времен? И сегодня не заметно, что с годами Марии стала великовата ее искусственная челюсть.

Господин Фиала видит свою супругу в давно забытой роскоши. Он слышит, что сегодня празднуют его именины. Живут на свете десятки тысяч мужчин по имени Карл. И все они празднуют этот день. Это наполняет Фиалу благотворной гордостью. Ведь если другие празднуют, то и ему можно! Он вспоминает свою тайну, и она превращается в давно отзвучавшую польку. Неуклюже следует он ожившему в нем старому ритму и неловко прижимается к жалким бедрам жены, обнимая ее за плечи. Ведь поцелуя недостаточно.

Теперь они сидят за столом и блаженствуют. В кофе плавает толстая пенка. В каждую чашку с маленькой оттяжкой падает по два кусочка сахара. Комната тоже участвует в этой идиллии сытости. Она смягчает болезненную резкость света и в уютной полупустоте прячет бедность обстановки, будто признавая на время, что Карл Фиала и тот закутанный в меха швейцар в императорско-королевской Финанц-ландес-прокуратуре – одно и то же лицо.

Эта иллюзия длится, пока никто ничего не говорит. Но, увы, господин Фиала не может удержаться от резкого замечания, которое сразу открывает дверь будням:

– Слава богу, что Клары нет дома!

Хотя госпожа Фиала боится сестры и, пока слово не было произнесено, тоже радовалась уединению со своим стариком, теперь она, как всегда, вынуждена обороняться. Потому что Клара – вечный предмет спора между супругами. Господин Фиала тоже боится свояченицы. Иногда ночью он лежит тут, испытывая какой-то ужас перед женщиной в кухне. Разве она дважды не замахивалась на него метлой? Когда он станет совсем старым и беспомощным, она станет бить его безо всякой жалости! Он предчувствует, что когда-нибудь в приступе ярости она ткнет ему метлой прямо в правый глаз. Он уже ощущает, как горит и опухает этот глаз; тогда Фиала забывает о давно известных смягчающих обстоятельствах: что Клара – разочарованная женщина, что унизительное положение прислуги психологически ее истощает, что все старые девы – злобные кобылы, что, наконец, у нее золотое сердце и умелые руки.

Господин Фиала отвлекся от мыслей о злой судьбе, от которой не уйти:

– Где Францль?

– Пошел за дровами.

Хлопает дверь. Это господин Шлезингер, страховой агент. Он частенько заходит к Фиале побеседовать, поскольку он, во-первых, тоже из Краловице и, во-вторых, живет на том же этаже. Господин Шлезингер останавливается в дверях, несколько раз щелкает языком, а затем спрашивает скорее самого себя, чем стариков:

– Что тут происходит?

Фиала взволнован этим визитом. В смущении он вперяет голубые глаза в страхового агента, хранителя его тайны, его причуды. Напротив, госпожа Фиала не может скрыть гордости хозяйки дома, способной предложить знатокам и лучшим людям салфетки, красивый сервиз и вкусную выпечку. Она приносит еще одну чашку, наливает кофе, уступает гостю свой стул.

Но прежде, чем сесть, Шлезингер многозначительно изображает что-то выразительной мимикой:

– Сразу видно, где денежки завелись.

Ему тоже за пятьдесят, у него зеркально-гладкая лысина и очень маленькие, седые, будто приклеенные к верхней губе усики. Он остается и держится безукоризненно. С довольным видом смотрит на предложенную еду. Ему известно происхождение госпожи Фиала, он знает семейство кондитера Веверки. Но, уделив внимание этому имени, он сразу заговаривает о другом – собственно, о своем. Только одна тема волнует его. Это чувствуется, когда он спрашивает почти жалобно:

– Вы знали фирму «Маркус Шлезингер», в Краловице на Рингплац?

Госпожа Фиала живо это подтверждает.

– Трикотаж, сукно, пиломатерьялы, продукты, деликатесы, тропические плоды, табак. Универсальный магазин – уже тогда, прошу заметить! Без моего покойного отца весь Краловице и окрестности застрелились бы… Что, я не прав?

Старуха с умилением обращает взгляд в свое прошлое.

– Разве не был мой отец самым солидным торговцем на площади? Скажите сами, госпожа Фиала!

Госпожа Фиала никогда иначе и не думала. Но Шлезингер понижает голос и произносит с горечью, мягко и мелодично:

– А теперь я спрошу вас, госпожа Фиала: разве не был мой отец растяпой, продав такое доходное предприятие? Переселился в Вену и проиграл все деньги на бирже!

Господин Фиала замечает было, что это имеет отношение и к нему. Возможно, ему тоже было бы лучше никогда не покидать родной город. Но Шлезингер только отмахивается. Нельзя мешать ему в изложении его трагедии.

– Я мог бы стоять теперь на Рингплац перед своей витриной. Четыре зеркальных окна, и за ними как хорошо все устроено! Я мог бы смотреть на площадь. Входит посетитель? Мне незачем беспокоиться. Для этого есть персонал… А я гляжу себе на площадь! Но мой отец был растяпой – и теперь я бродяга!

Шлезингер широко расставленными резцами с остервенением откусывает кончик кубинской сигары, жадно обсасывает ее со всех сторон и зажигает.

– Вот моя профессия! Постоянно вламываться к клиентам! А клиент упрям, как осел на мельнице. Люди думают, что смерть – обман. Зачем им страховать жизнь? И они правы!

Фиала бросает на Шлезингера удивленный взгляд. Это вынуждает гостя сгладить сомнение в своем деле; с любезной улыбкой он восклицает:

– Да тут наш господин Фиала! Он со мной заодно!

Но, поскольку этот возглас не совсем понятен, господин Шлезингер, по обыкновению своему, неожиданно и со вздохом добавляет:

– Лучше б я стал фотографом.

Никто не спрашивает, почему вздыхающий старик стал бы лучше фотографом. Он тоже воздерживается от пояснений, встает со стула и говорит, расхаживая по маленькой комнате и беспокойно притрагиваясь к разным вещам или теребя рукава:

– По скольким лестницам, поверите ли, я поднимаюсь каждый день! Когда в восемь вечера прихожу в кафе, я так разбит, что карты не могу держать в руках. Учтите еще, какие комиссионные я выпрашиваю. Раньше все это не составляло труда. Но теперь! Иногда от боли не могу руку вытянуть. Через каждые десять шагов надо останавливаться, чтобы отдышаться. Я попрошайка, я старик. Чего еще от меня хотят?

Госпожа Фиала возражает, напевно восхваляет моложавость Шлезингера. Тот приостанавливается:

– Знаете что, госпожа Фиала? Мужчина пятидесяти лет старше мужчины семидесяти. С пятидесяти становится опасно жить. Ваш супруг миновал уже punctus spundus[55]. Живите до ста!

Этот тост он произносит, высоко подняв руку с рюмкой водки, которую налила ему хозяйка. Потом садится и стонет:

– Мы, евреи, слишком много курим!

Но сразу оговаривается:

– Пардон! Я не еврей, к вашему сведению. Я завербовался к Святой Деве.

Шлезингер, по-видимому, испугался своих слов. Он становится очень серьезным и втягивает голову в плечи. Но супруги Фиала не поняли его цинизма. Они только хлопают глазами. Наконец он бормочет с внезапной покорностью:

– Да! Так лучше для карьеры.

Потом он загадочно молчит. Фиала обеспокоен – ему нужно задать агенту важный вопрос. Жена ушла в кухню, но времени не хватило: она уже возвращается. Бахвальством, свойственным всякому жителю Краловице, подкрепляется ее природное хвастовство. Заметно, что она сняла свою челюсть, а теперь принесла черную деревянную шкатулку. Хозяйка сморщенными пальцами роется в клубке бархатных лент, отрезков шелка, ниток черного бисера; бренчат серебряные пряжки и разбитые стеклянные украшения. Но главные сокровища хранятся на дне семейной шкатулки. Мария Фиала тоже не на проселочной дороге родилась и должна предъявить реликвии – память о Краловице и родственниках. Господин Шлезингер – ничего не поделаешь! – с явным пренебрежением и усталостью берет в руки фотографию. Супруги Фиала чувствовали потребность запечатлевать на снимках события своей жизни. Для них искусство фотографии наполнено глубоким смыслом. У мужа свой образ души, у жены свой, и теперь представитель «Тутелии» нервно и равнодушно размахивает этими образами туда-сюда. Госпожа Фиала объясняет:

– Пожалуйста, это могила моих родителей на кладбище в Краловице.

Действительно, на снимке изображен надгробный памятник, и даже вечный спорщик Шлезингер должен признать, что это богатая могила, окруженная солидными добротными цепями и великолепным газоном. Он почтительно кивает и замечает в своей обычной манере, затемняющей смысл слов:

– На центральном кладбище вы могли бы проследить…

Но на снимке, кроме надгробия, есть кое-что еще. Сама госпожа Фиала в гордом пышном платье и в шляпке с перьями и вуалью. Стоит она между так же расфуфыренной, но более полногрудой Кларой и Карлом в жесткой чопорной шляпе; он протягивает жене руку.

Шлезингер думает про себя: «Весьма аппетитно», но вслух выражает снисходительное одобрение. Вдруг госпожа Фиала взвизгивает так, будто впервые в жизни ее опозорили и оскорбили. Она надрывно кричит:

– Мальчишка, озорник!

В самом деле, нельзя обмануться и смыть позор. Мальчишка очутился в тот же час на кладбище в Краловице и у прекрасного надгробного монумента, за спинами навеки запечатлевшего себя семейства издевательски гримасничает и показывает язык фотографу. Ныне и навсегда, как рок!

Что еще остается господину Шлезингеру, как не осудить сурово коварного уличного мальчишку и отдать карточку в руки ее владелицы? Та поспешно захлопывает черную шкатулку, так как в дверь квартиры стучат. Не остается времени показать гостю портрет двух красивых, одетых в воздушные платья племянниц – стяжавших громкую славу танцовщиц кабаре, что работают теперь по контракту в Южной Америке.

Не поздоровавшись, входит Францль; глядя безучастно, идет мимо стариков на кухню и с грохотом сбрасывает с плеч на пол вязанку дров. Названный Францль – высокий мрачный мужчина тридцати двух лет. Госпожа Фиала утверждает, что виной всему судороги. Францль эпилептик, у него часто бывают приступы; он сразу забывает, что́ ему поручено, и потому ничего не может делать, хотя целыми днями бродит в поисках работы. От подобных существ избавляются, помещая их, ко всеобщему благу, в созданные для этого общественно-полезные учреждения. Надо сказать, мать Францля не раз собиралась воспользоваться для своего сына услугами благотворительных заведений. Она слышала (говорила она мужу при таких припадках), что теперь, когда в Штайнхофе делами заправляют красные, кормят там отлично – лучше, чем дома. Но тут господин Фиала шутить не любит; тут он, обычно кроткий и покорный, может сыграть роль строгого привратника прежних лет. Францль останется здесь. Он, Фиала, будет заботиться о мальчике, пока жив, а может быть – кто знает? – и дольше.

Между тем госпожа Фиала предлагает сыну, показывая на блюдо:

– Хочешь чего-нибудь, Францль? Кофе, булочки?

Но Францль только молча вперяет в старуху мертвый взгляд, будто хочет сказать: разве я это заработал? Потом садится в кухне на ящик и смотрит, как темнеет на улице. Так происходит каждый день. С наступлением сумерек госпожу Фиала охватывает страх. Теперь домой придет Клара. Госпожа Фиала убегает в кухню и тщательно прячет чашки и кувшин. Усталыми руками складывает она тонкую скатерть и уносит ее в кабинет.

Господину Шлезингеру тоже становится не по себе. Появление Францля лишило его дара речи. Он не может видеть чье-то горе. Он чувствует себя оскорбленным, если рядом проносится смерть или болезнь. В конце концов, его профессия – страховать людей от злых капризов природы. Он быстро благодарит и прощается с господином Фиалой. Тот, однако, бежит за ним на лестничную площадку. Там он сможет спокойно задавать вопросы: ему видна будет лестница, по которой поднимется Клара. Дрожащей рукой он вынимает из бумажника страховой полис:

– Значит, все хорошо, все в порядке, господин Шлезингер?

Агент надевает на все случаи пригодное пенсне и меняет доверительный тон разговора на официальный – отмычку, с помощью которой он ежедневно «вламывается» к клиентам.

– Дорогой господин Фиала! В технических терминах страхования – вы получили главный выигрыш.

Затаив дыхание, старик ловит каждое слово в быстро несущемся потоке речи. Сначала он слышит несколько наукообразных «технических терминов страхования». Потом Шлезингер хватает его за пуговицу:

– Вы вернули себе несколько потерянных миллионов. Миллионы – это хорошо! Не раз уже геллер стоил не больше, чем кучка дерьма! Если бы вы пришли ко мне и спросили: «Шлезингер, следует ли мне проедать деньги?» – как вы думаете, что я вам сказал бы?

Печальные голубые глаза Фиалы напряженно ждут ответа, который он и получает.

– Я сказал бы вам: проедайте деньги! А что вы хотите с ними делать? Положить в банк – такую мелочь? Вы ожиреете от процентов? Но, дорогой мой, банки сейчас разоряются! Сейчас такое время, когда величайшие люди, боги объявляют себя банкротами. Итак, во-первых, деньги вы не приумножили бы, и, во-вторых, вы их лишились бы!

Эти доводы кажутся господину Фиале убедительными. Он полностью с ними согласен.

– Только по дружбе я интересуюсь вами, Фиала! Ведь на вас я ничего не заработаю. Боже упаси! Мне было бы стыдно за себя. Итак! Вы бодрый мужчина в расцвете сил. На то немногое, что у вас есть, вы можете жить. Хорошо жить. Это заметно. Сегодня и завтра вы можете кормить себя и свою семью. Итак, вы хотите проесть ваши денежки или потерять их при инфляции на мизерных процентах? Пока все идет хорошо, дорогой мой, но что, если когда-нибудь вы не сможете ползать по этой земле? Или еще хуже?

Старик чувствует, что его видят насквозь. Он энергично кивает в такт словам Шлезингера.

– Что потом, господин Фиала? Да, вот об этом «что потом» я уже позаботился. Потом происходит чудо. Вы не проели ваши денежки и не потеряли их в банке или в сберегательной кассе. Вы вкладываете умеренную сумму, «Тутелия» тут как тут и дает вашим родственникам не десять или двадцать, а двести, пятьсот, тысячу процентов со вклада! За вашу мелочишку им дадут капитал!

Фиала потрясен. Документ дрожит в его руке. Заплетающимся языком Фиала пытается выудить из агента последние сведения:

– А когда… будут… выплачены деньги?

По-деловому, послюнив палец, Шлезингер начинает листать договор:

– Тут должно быть написано… здесь… мы обязуемся… если смерть наступит после того, как исполнится шестьдесят пять лет…

Шлезингер с воодушевлением поднимает взгляд от бумаги. Смеется:

– Вам шестьдесят четыре, вы до ста лет доживете. А после шестидесяти пяти уже последует выплата. Годичного срока хватит. И вообще, можете мне поверить, договоры с небольшими суммами заключает теперь только «Тутелия».

Шаркающие шаги слышны на повороте лестницы. Фиала поспешно засовывает договор в бумажник и скрывается у себя в квартире. Господин Шлезингер, охая, достает из кармана ключ.

III

Первое, что делает Клара, придя домой, – снимает обувь и чулки. Дома она ходит – принципиально, из бережливости – только босиком. Ноги у нее уродливые, внушают страх. Для этих ног подходит лишь тот размер сапог, которые носит зубной врач, неуклюжий увалень, у которого она служит. Клара унаследует изношенные сапоги этого колосса. Груди ее, которыми некогда гордилась не только она, но и ее сестра, давно исчезли, как и бо́льшая часть волос на голове. Клара никогда не снимает грязную косынку, косо завязанную на шее. Под косынкой играет всеми цветами радуги и всевозможными гримасами костистое лицо. Никто не умеет так лицемерно-приветливо улыбаться и щуриться, как Клара, если господа застают ее в ту минуту, когда лакомства из вазы исчезают у нее во рту. Если в одном из домов, где она прибирает, пропадает купюра или драгоценность, никто не ищет ее с таким усердием и пылом, как Клара. Но никто, кроме нее, не способен на такие припадки бешенства. Клара сильно отличается от своих родных. Она не хранит значительные события своей жизни ни в душе, ни на снимках. Она не тоскует по красивым вещам или тонкой скатерти. Ее большой деревянный чемодан – она намекает иногда на спрятанные в нем сокровища – не распаковывался десятилетиями. Она никогда не сделала бы того, что сделала сегодня ее сестра Мария, в порыве доброты, втайне накрыв праздничный стол для своего бедного мужа в день его именин. Напротив, она угадывает, что происходит нечто странное, она принюхивается и щурится:

– Что сегодня готовили? Кофе?

Госпожа Фиала до смерти напугана и говорит робко:

– Но, Кларинка, я заварила чай, слабый чай, как всегда.

Неуверенность в голосе Марии вызывает в Кларе ярость, весьма опасную. Клара сжимает губы и дает кухне почувствовать свое душевное состояние. С грохотом она швыряет что-то по углам. На плите с такой силой толкает горшки, будто хочет их разбить. Сестра для нее больше не существует. Наконец Клара развязывает сверток, который принесла с собой. Обнаруживаются вещи, никому не принадлежащие, найденные в отбросах: два высохших яблока, куски фарфора, две пустые банки из-под сардин, остатки свечи, смятые пачки сигарет, обрывок веревки и – самое главное – старая рваная рубашка господина. Резким толчком Клара запихивает добычу в свой угол, к которому можно приблизиться только с риском для жизни. Подлизываясь, выказывая восхищение, госпожа Фиала спрашивает о происхождении этих сокровищ. Старая дева резко оборачивается:

– Я это украла?! Что? Я воровка?! Ты называешь меня воровкой, когда я получаю подарки!

Ее губы кривятся, нос и глаза краснеют и увлажняются, она всхлипывает, сопит, шмыгает носом, плачет и причитает: среди злых людей она живет, долго она этого не выдержит. Кров и ночлег найдет в другом месте. Она не воровка, но воры – повсюду. Ей приходится жить с расточителями, что тайком варят кофе, пекут ромовые бабы, от нее прячут, а угощают еврея. Эти транжиры не имеют никакого представления о жизни. Ничему они не научились за эти годы. Глупые люди, глупые моты, не знают, что вещи дорожают. Когда она приносит домой подарки, злые люди над ней смеются. За то, что она бережлива и знает цены…

Госпожа Фиала, понимая, что ничего уже не поделаешь, молча крадется из кухни в кабинет.

Клара, оставшись в одиночестве, кидается к тайникам, ищет спрятанные сладости. С первой же попытки находит. Берет с тарелки три булочки, одну оставляет. Но украденное не съедает, а кладет в одну из консервных банок, которые во множестве валяются в ее углу. Там эти булочки сгниют, как сгнили многие другие. Чтобы никто не посмел бросить на нее косой взгляд, она решает установить на сегодня более жесткую диктатуру, чем обычно. Для этого она поднимает крик: взломали ее чемодан! Услышав эти пронзительные вопли, госпожа Фиала пытается успокоить стенающую сестру, но не может ее убедить. Чемодан осквернен чужими дерзкими руками! Даже слепой увидит это по веревкам, которыми перевязан чемодан.

Между тем господин Фиала сидит в темной комнате. Без света. Свет горит только во время еды и когда ложатся спать. Зачем ему свет? Розовое облако счастья еще парит вокруг его головы. Оно так нежно его окутывает, что он не слышит привычную брань Клары. Кто избежал опасности для жизни, кто преодолел тяжелое препятствие, тот ощутит нечто подобное. Благодаря документу в кармане он чувствует себя воистину спасенным. Ему не угрожает «жестокое будущее», не подстерегает за каждыми воротами коварный случай. Лайнцский трамвай может спокойно следовать по своему пути. Увидев водителя и проводника, Фиала уже не испугается до смерти. После стольких ужасных лет его прижимает к креслу у столика для шитья приятная тяжесть безопасности.

Люди! Если подумать, даже смерть приносит им выгоду! Эта мысль изумляет Фиалу, он восхищается человеческим прогрессом, испытывает к нему глубокое уважение. Францль не будет спать на улице. Францля не запрут в лечебнице Штайнхоф. Это же главное! Остается ли еще чего-нибудь желать? Ничего! И все-таки!.. Мелочь, пустяк, но приятно. Снимок на стене потерял свою гнетущую силу. Не надо уже восторгаться своей былой пышностью, разглядывать двух жалких надворных советников, между которыми выделяется его величественная фигура. Зато теперь он отчетливо видит того, кто когда-то лишил его должности, своего единственного врага, воплощение мирового зла, его, персонал-директора и обер-официала господина Пеха! Если б господин Пех убедился воочию, что порядочный человек, претерпев несправедливость, пережив в шестьдесят лет войну и голод, может все-таки достойно завершить свой жизненный путь! Конечно, господин обер-официал давно уже обитатель Лайнца. И более важные люди, надворные советники и майоры, бледные и робкие, зимой без пальто побираются на улицах. Господину Фиале хотелось бы, прогуливаясь с Марией и Францлем по саду богадельни, очень медленно пройти мимо притулившегося на скамеечке господина Пеха и показать на него своим: «Посмотрите-ка, полюбуйтесь!»

Но эту приятную фантазию, сладкую грезу прерывает скандал, устроенный в коридоре. Клара разыгрывает свой последний козырь. Злая ведьма визгливо обвиняет соседей в том, что они ее грабят. Как часто бывает в старых домах, несколько жильцов вынуждены пользоваться общим отхожим местом, которое находится за квартирами, в конце коридора. Клара утверждает, что как раз в этом помещении устроила тайник, где прятала украденные теперь коробки. Во всем доме не найти уголка, защищенного от воров, потому она и выбрала это место. Жильцы кричат и громко смеются над жалобами Клары. Призывающий к порядку бас мягко осведомляется, какие драгоценности находились в хранимых столь странным способом и украденных ныне коробках.

Клара вопит:

– Довоенные веревки!

Тут вся свара разрешается диким весельем. Госпожа Фиала пробирается в комнату к супругу. Сама она покорно терпит от Клары любую несправедливость, но, если ссора выносится в коридор, на люди, ей становится стыдно за сестру, она хочет спрятаться. Теперь она боится, что и муж будет сердиться из-за свояченицы. Госпожа Фиала готова даже согласиться с ним, не спорить, оставить за ним последнее слово. Но что это с Карлом? Он не возмущается, он ее утешает. Пренебрежительно махнув рукой, он говорит:

– Оставь ее в покое!

Он поднимается с торжественным видом, он стоит твердо, как юноша, как строгий швейцар в Финанц-ландес-прокуратуре прежних лет. В темноте он развертывает документ, будто хочет прочитать вслух. Потом берет старуху за руку, и к застывшей в изумленном молчании женщине сходят из его уст слова – пусть и не его слова, слова Шлезингера. Карл все объясняет жене. Тайну и чудо страхования. Они оба навечно спасены. После его смерти Мария получит целое состояние, капитал в двести, пятьсот, тысячу процентов с небольшого вклада – из денег, вырученных за продажу старой квартиры и лишней мебели.

Эти именины – настоящий праздник. Предчувствуя это, Мария и разостлала тонкую красную скатерть. Но теперь она плачет. Она плачет и при менее важных событиях, но слезы радости редки.

– Муженек! – всхлипывает она.

Но вскоре Мария задает неизбежный вопрос:

– А когда… будут выплачены… деньги?

Хорошо, что в комнате темно. Но Фиала находит любопытство жены вполне естественным. Он объявляет:

– Если смерть наступит после того, как исполнится шестьдесят пять лет… – И как завещатель, уверенно и властно приказывает: – Ты слышишь? Францль останется здесь, Францль не уйдет из дома.

Францль убежал от теткиных воплей. Он стоит в воротах дома и тупо смотрит на улицу и город, обветшавший и измученный долгими страданиями, плохо освещенный, отдавшийся ночной сырости. Зло и пронзительно звенят трамваи. Вагоны, едущие в центр Вены, пусты; возвращающиеся оттуда – плотно набиты людьми. Францль устал. Он весь день бегал по биржам труда и посредническим конторам. Он знает, что не найдет работу, что выстаивание в очередях бессмысленно. Но таким образом он убивает время – долгое, злое. На стрелке, где рельсы сворачивают в Гюртель, вагон взвизгивает, как мучимое животное. Тут немощный мозг Францля схватывает судорога. Всплывают вопросы, изначальные, страшные вопросы! Но ни одного из них нельзя высказать, даже вопрос «зачем мне жить?» не возникает в сознании. Беднягу охватывает желание мчаться по Гюртелю в отдаленные кварталы, в пригород, бежать дальше, все дальше в ночи, пока не рухнет замертво.

Но Францль, что-то бормоча, крадется обратно в дом. Ему слишком хорошо знакомо это проклятое окрыляющее желание, всегда предшествующее припадку.

IV

Прошло время, уже ноябрь. Ничего столь же значительного не случилось с того дня именин, когда госпожа Фиала втайне от мужа приготовила ему праздничный полдник.

Каждый вечер возвращается домой Клара, всегда нагруженная «подарками». Ее умение ставить мир и людей в положение обвиняемых растет неуклонно. В Судный день она еще предъявит свой счет, и кто знает, справятся ли с ней Там. Сестра ее давно смирилась и сражается из-за нее со всеми. Господин Фиала, со своей стороны, каждый день с восьми часов утра до двух дня стоит на продуваемом сквозняками складе своей фирмы и отмечает в засаленном журнале увезенные и поступившие товары. Вернувшись домой, он начинает обычный обход комнаты, который заканчивался у фотографии на стене. Францль не прекращает свои бессмысленные поиски работы; каждая попытка заканчивается тем, что на вопрос «Вы здоровы?» он не отвечает. С наступлением сумерек он сидит в кухне на своем ящике.

Только С. Шлезингер однажды переехал – неизвестно куда.

Никто не замечал в господине Фиале никаких изменений. Никто из сослуживцев, соседей и посторонних. Только Францль один или пару раз взглянул на отца внимательно. Ничего особенного в отце не наблюдалось. Только странная молчаливость – в некоторые дни он вообще не разговаривал – и необычная твердость и решительность в манерах. Видимо, Францль не без причины взглянул на старика испытующе.

Был ноябрь. В этом месяце по утрам стена соседнего дома уже в двадцати шагах теряется и исчезает в плотном сером тумане – так же лицо господина Фиалы терялось и исчезало в плотном сером тумане.

Однажды, ближе к вечеру, женщин в квартире не оказалось. Что делать дома госпоже Марии Фиала и девице Кларе Веверка в День поминовения усопших? Ни Рождество, ни Пасха, ни Праздник Тела Христова, ни Троица не были для сестер главными календарными праздниками. Только День поминовения усопших для них – радостный день. К сожалению, в Вене, на кладбище в Зиммеринге, не было могилы их предков, чтобы украсить ее цветами и свечами. Это большое лишение, однако, не помешало обеим женщинам оказаться в праздничный день перед воротами огромного венского кладбища. Уже поездка в трамвае казалась более волнующей, чем обычно: на всех сиденьях переполненного вагона покачивались роскошные венки. К изумлению пешеходов, с наружной стороны его номер и фары были красиво и кичливо обрамлены гигантским венком белых астр. Это пожертвование покойникам от государства было самым роскошным в бесчисленном множестве священных даров, среди которых, впрочем, ютились и дешевые гирлянды из вечнозеленых листочков и жестких искусственных листьев. Внутри вагона стоял густой аромат надгробной флоры. Ведь могильные цветы потому так сильно и остро пахнут, что выросли из разлагающейся плоти, которую пытаются скрыть. Но еще один запах давил на грохочущие стены и дребезжащие окна тесного вагона. Этот запах исходил от плохого черного сукна, насквозь промокшего под дождем при многократных посещениях могил, – запах затхлых шляп, вуалей, бантов, траурной одежды, что надевали только на похороны и хранили в плотно запертых сундуках; над этим ароматом тления витал запах насморка, кашля, больных горл и катара. Но Марии и Кларе ничто не могло помешать в их волнующей радости ожидания. Им даже нравилось потолкаться. Толпа всегда обещает яркое зрелище. А площадь перед центральным кладбищем предлагала красочное массовое представление. Бесконечной вереницей, дребезжа, звеня, с пронзительными свистками, тянулись сюда красные трамваи и, сделав круг, уже пустые, дребезжали, звенели и свистели, уезжая обратно. Конная полиция тщетно пыталась направить беспорядочное течение толпы по прямым маршрутам. Упрямо и бездумно, как стихия, каковой она и была, толпа бушевала в узких проходах. Регулировщик уличного движения, для которого общество воздвигло высокую башню, тоже ничего не мог сделать и еще больше запутывал растерянных пешеходов патетическими сигналами трубы. За барьером стояла плотная колонна санитарных машин. На ярмарке мертвецов, на многолюдной осенней мессе душ дым стоял коромыслом, и с каким-нибудь слабаком могло что-нибудь случиться, так что в следующий раз он мог оказаться не в числе празднующих, а внизу, вместе с виновниками торжества. Сестры, благодаря острым локтям и бесцеремонности Клары, вскоре проникли в ворота. Они протиснулись в аллею знатных покойников, в роскошные вестибюли величественных мавзолеев, вошли на минутку в собор, чтобы второпях окропиться святой водой, перекреститься и сделать реверанс Господу, прошли по дорожкам, по шуршащей палой листве, и устремились на простор, где кладбище расстилалось в тумане, как огромное поле битвы, и молодые деревья были ненамного выше плотно стоящей уступами линии укреплений из крестов и могильных плит. Там сестры надеялись познакомиться с другими старыми женщинами из Богемии, которых они могли бы потом навещать.

Ведь все маленькие люди столицы устроили нынче банкет. Они пригласили друг друга на большой светский раут. Натянуто улыбаясь, элегантно жестикулируя, обмениваясь приветствиями, подходили они к святому месту чужих семейств. Охотно и часто изрекал вежливый посетитель сакраментальную фразу: «Как хорошо ему лежать тут!»; потом гости заинтересованно и учтиво опускали головы, глядя вниз на четырехугольник газона, – впрочем, безо всякого внутреннего трепета. Гостям раздавали пирожки и булочки с ветчиной, пускали по кругу бутылку, произнося тосты. Хозяйка надгробия очаровательно улыбалась, будто ее хвалили за вкусную еду и хороший прием. Она нежно проводила рукой по цветам, одергивала бант и поправляла светильники – наводила последний лоск. Но все ждали великого часа. И он пробил, великий час. Туман стал кофейно-коричневым и таким плотным, что хоть жуй. И над широкой шепчущей равниной медленно, одна за другой выплывали слабо мерцающие лампы и бесчисленные свечи – таинственный фейерверк глубины, нежно-мистическая иллюминация, стелющаяся по земле, как рудничные фонари перед входом в шахту, как блуждающие огоньки тщеславной памяти, мигающие в осенней дымке.

В тот же час господин Фиала сидит дома, в кухне, и пьет чай – его приготовил на этот раз Францль. Фиала держит чашку с блюдцем на коленях и медленно, как в полусне, крошит хлеб и бросает кусочки в несладкий настой. Долго продолжается эта трапеза, и ни отец, ни сын не произносят ни слова.

Вдруг Фиала незнакомым, чужим голосом командует твердо и решительно:

– Францль, иди в больницу! Беги к Вотаве, в управление, он уже знает. Спроси его, есть ли свободная койка. Сбегай – и сразу обратно… Прежде чем вернутся женщины.

Не случалось еще, чтобы отец что-нибудь поручал Францлю. Господин Фиала ничего не требовал от мальчика. Ни сделать что-то, ни пойти куда-то. На этот раз он приказывает – коротко, почти грубо. Но Францль совсем не удивляется. Он будто давно ждал такого или подобного поручения. Казалось, отцовскими словами разрешилось глухое напряжение, связывавшее их обоих, – прозвучало наконец невысказанное, изгнано что-то гнетущее. Эпилептик берет свою кепку и уходит, не прощаясь и не оглядываясь.

Фиала вновь окрепшими пальцами зажигает свечу – не слишком ли смело для него сегодня? – и направляется в комнату, но не обходит ее, как обычно, свечу держит невысоко, не обращая внимания на изумительную картину своего былого могущества, садится на диван у стола и вынимает из кармана календарь. Осторожно отрывает листок за листком нетронутого еще календаря, внимательно вглядываясь в название каждого дня и в черную или красную цифру, будто эти отпечатанные жирным шрифтом числа должны принести с собой чудесные события и придать значение его жизни. Постепенно доходит до ноябрьского праздника, до сегодняшнего дня. Теперь, когда не нужно ничего отрывать, руки его слабеют, он лениво приподнимает один за другим оставшиеся листки календаря, взгляд его застывает на каждой черной или красной цифре. С каждой страницей листать ему все труднее, будто вместе с бумагой приходится переворачивать весь труд жизни и всю тяжесть времени. Непросто, постоянно замедляя движения, добраться до тридцать первого декабря. Но вот он доходит и до этого дня, как до заветной цели странствий. Наконец поднимает с пола несколько листков – первые дни текущего года – и, непонятно зачем, прикладывает их к календарю, к концу.

Все это занимает много времени и, едва успевает Фиала собраться в дорогу, сунув несколько вещей в маленькую старую сумку, как появляется Францль и докладывает, что Вотава, знакомый Фиалы, готов служить тому всем, чем может.

Громко шагая, они спускаются по лестнице. Выходят на улицу. Сын сворачивает к трамвайной остановке. Отец, пренебрежительно махнув рукой, отказывается ехать, он хочет прогуляться и выдержит темп, если будет идти, выпрямив спину. Он даже беседует с Францлем – о том о сем, о чем обычно говорят на улице, – но ни слова не говорит о самом важном: о болезни, о больнице, о возможных последствиях и распоряжениях. Францль тоже не спрашивает о самочувствии отца. Говорят о том, что сегодня по семнадцатому маршруту трамваи идут с двумя прицепленными вагонами, а не с тремя, как обычно, поскольку все свободные вагоны отправились к центральному кладбищу. Говорят о разобранной мостовой, о том, как сократить путь, открыты ли сегодня киоски. Когда проходят мимо одного из них, Фиала просит Францля купить ему «Кронен цайтунг». Францль покупает, но отец не дожидается сына, шагает вперед быстро и размеренно, будто ему страшно или он не может остановиться.

Вскоре они оказываются на Альзерштрассе, минуют дворы больничного городка и разыскивают в управлении господина Вотаву. Тот был сослуживцем Фиалы по Финанц-ландес-прокуратуре. Вотава окидывает Фиалу подозрительным взглядом:

– Вы входите сюда, как гусар, а хотите лечиться. Дорогой мой, теперь каждый хочет за легкий насморк получить у нас награду – трехдневное питание и чистую комнату. Чего вам не хватает? Это будет нелегко. Ну, посмотрим. Пройдемте.

Все-таки господину Вотаве кое-что удается. В канцелярии приемной фамилию Фиалы заносят в список. Надо выписать талончик на прием. Служащий спрашивает Фиалу о дне и годе рождения. При этом, будучи в дурном настроении, неприязненно замечает, что старики часто не помнят дату своего рождения. Но в отношении господина Фиалы он глубоко заблуждается. С металлом в голосе – что было ему несвойственно – Фиала дает нужные сведения и, хотя его не просили, повторяет их, чтобы не вышло какой-нибудь ошибки:

– Родился пятого января тысяча восемьсот шестидесятого года в Краловице, в Богемии. Тридцать пять лет проживаю в Вене. Ныне – австрийский подданный. Католик.

Он строго смотрит на руку пишущего:

– Пятого января.

После этой процедуры пациента проводят в медицинский кабинет, где должно решиться, примут ли его. Дежурный – очень молодой человек, всего год работает в клинике, младший врач, называет себя «праздничная услада», потому что в любой свободный день и в выходной пользуется случаем подработать.

Младший врач, господин доктор Бургшталлер, лежит на диване и спит, откинув в сторону пожелтевшую от табака руку с давно потухшей сигаретой. В неприятном предвидении, что скоро его, как часто случалось, разбудят, он теперь «набирается сил».

Фиала приближается к нему так же, как тридцать лет назад, будучи солдатом, подходил к полковому врачу: высоко вскинув голову, руки по швам. Доктора Бургшталлера смущают такие ситуации. Он нерешительно обходит этого человека кругом. Он еще не усвоил холодное равнодушие врача. Он видит в Фиале одного из тех старых вояк, которые часто насмехались над его авторитетом. Предупреждая вероятное неуважение, он напускается на старика:

– Что тут еще? Чего вы хотите? Чем вы больны? Что вам тут нужно?

Фиала что-то бормочет и показывает на грудь. Доктор приказывает:

– Разденьтесь! – Но, сообразив, что рискованно сразу ставить диагноз, отменяет приказ: – Впрочем, не надо.

Но надо произвести обследование. Бургшталлер щупает у Фиалы пульс. Пульс старого вояки, если верить стрелке часов, очень ускоренный. Поэтому, мрачно взглянув на источник помех, молодой врач решает исполнить свой долг и сует под мышку Фиале градусник.

Ожидая результата, он задает пациенту неприятные вопросы, которые своей проницательностью и профессионализмом должны вызвать у собравшегося в комнате незанятого персонала признание и уважение. Фиала отвечает громко и четко, с той твердой решимостью, которая с некоторых пор охватила все его существо.

Наконец Бургшталлер смотрит градусник под лампой. Его лицо сразу становится по-детски любопытным.

– Мужчина! У вас ведь температура тридцать девять и три десятых градуса!

Только теперь, собственно, начинается наш рассказ о смерти. Но мы не посмели бы вести читателя в сей мрачный холодный мир, если б это происшествие не имело некоего особенного свойства.

V

Фиала коснулся застеленной белым покрывалом койки в наполненной спертым воздухом палате клиники, и вот тогда все тяжкие недуги его плоти словно вырвались на свободу. А было их немало. Вероятно, вытащила их наружу койка – этот хрупкий лакированный металлический предмет, не та кровать, в которой отдыхают, спят, грезят, любят, а некое остроумное приспособление, нарочно созданное для болезней. Удивительно, что человек, испытывая такие боли, может неделями держаться на ногах, ходить на работу и обманывать близких насчет истинного состояния своего здоровья. С самого начала обнаружили сразу несколько недугов, и черная доска у изголовья койки была испещрена записями мелом густо, как ни у кого другого в палате.

Оправившись от первого испуга, госпожа Фиала рассердилась на мужа за то, что не заметила, что он давно уже серьезно болен. Когда кто-нибудь упрекал ее в невнимании, злоба ее возрастала. Карл всегда был замкнутым и хитрым. А ходил с таким видом, будто не может до трех сосчитать. Что тут поймешь? Ох уж эти мужчины! Ее негодование живо поддерживала Клара. Ей-то было ясно, что за этим постельным режимом, жаром, бегством из дома скрывалось тайное намерение, коварство, чистый эгоизм, тщательно продуманный план: спрятать в безопасном месте что-то ценное. Кто уходит из дому и, ни с кем не посоветовавшись, ложится в больницу? Особенно мужчина, который еще вчера был полон жизни? Госпожа Фиала тоже считала, что она, несмотря на тесноту в квартире и бедность, лучше ухаживала бы за своим мужем, чем это делают там. Она злилась на больницу. Всем вокруг известно, что врачи в государственных больницах, чтобы учить студентов, не стремятся вылечить пациентов. Наоборот! Они заботливо культивируют болезни в телах своих жертв, чтобы в чистом виде продемонстрировать их ученикам.

В первые дни Фиала неизменно проявлял стоицизм. Он выглядел не хуже, чем в День поминовения усопших. Спокойно, в некотором напряжении лежал он в своей постели, будто этот покой был важной работой, которой, сосредоточившись, нужно полностью отдаться. Он вставал по нужде и чтобы поесть. В сине-белом халате сидел он вместе с другими «ходячими» за столом и медленно, с волевым усилием, съедал свою порцию до последнего куска. Каждый день в разрешенное для посещений время приходила его жена. Он принимал ее приветливо и отстраненно. Ежедневно она доставляла ему свежий отвар в базарной сумке, с преувеличенным страхом пронося ее в палату мимо санитара. Фиала послушно поглощал этот волшебный напиток, приготовленный в ведьминых кухнях пригорода. Иногда приходила Клара. Ей не хотелось скучать у постели больного, она начинала с лицемерно-сладкой улыбкой вертеть головой, возбужденно ерзать на стуле и, не удержавшись, вскакивала, чтобы стать вольной слушательницей на семинаре других больных. На цыпочках, с наигранной деловитостью подходила она ближе к докладчику; на ее лице была улыбка горького всезнания и всевидения, провоцирующая всех угнетенных заключить тайный союз. Она очень скоро узнавала о многочисленных позорных случаях и нарушениях. Она видела, что санитар выпил несколько чашек послеполуденного кофе, заваренного для пациентов, а остаток смешал с водой. Она видела, как другие санитары делили между собой пирог, испеченный для больных. Она проходила мимо главного санитара, когда тот ударил пациента, а потом тискал в коридоре хорошенькую медсестру.

– Я ни о чем не хочу говорить. Я ничего не видела, совсем ничего! Меня это не касается.

Так обычно шепчет на ухо испуганному собеседнику шпионка, доверяя ему свои неприятные открытия.

Известно, что Кларе нестерпимо было бы оставить дело без присмотра и без пользы для себя. Однажды ей пришлось здесь долго мучиться. Перед ее глазами был поднос с объедками. На тарелке тяжелобольного пища осталась нетронутой. Старая дева мобилизовала все свои стратегические способности, чтобы кусок мяса и три холодные картофелины оказались наконец в кармане ее платья. Фиала заметил, но остался невозмутим: он собирался с силами для другой борьбы.

Такое положение сохранялось примерно до конца ноября. Температура то поднималась, то опускалась. Но потом добавились двухстороннее воспаление легких и плеврит. Будто две кошки скреблись когтями. Фиала был обречен. Врачи распорядились перевести его в специальную палату.

Госпоже Фиала сообщили об этом в канцелярии главного врача. Профессор сидел за письменным столом. Первый ассистент стоял рядом. Повелитель с хмурым видом подписывал бумаги. Он проворчал ассистенту:

– Родственница?

– Жена Фиалы, господин профессор. Палата номер три.

Главврач описал полукруг на вращающемся стуле и поймал госпожу Фиала в поле зрения.

– Да, дорогая госпожа…

Тут он увидел, что нижняя челюсть у старухи отвисла в покорном, даже подобострастном страхе. Он, еще красивый мужчина, испытывал физическое отвращение к физиономиям старых женщин. Он сразу обратился к своим документам, буркнув ассистенту:

– Говорите!

Ассистент улыбнулся, потом сменил выражение лица, изобразив смирение и бессилие:

– Дорогая госпожа! Проявите самообладание. Все, что происходит, – неизбежно. Ваш бедный муж будет страдать еще восемь, самое большее десять дней. Не сомневайтесь, все средства будут использованы… Но как я уже сказал, проявите самообладание.

Старуха воззрилась на говорящего. Все еще покорно и заискивающе свисала ее челюсть.

Ассистент не знал, как выйти из положения, и протянул ей руку:

– Доброго дня!

Жалобно заскулив, потащилась она к двери. Но снаружи горе ее взметнулось ввысь, и она разразилась диким воем.

В каждом отделении больницы есть предназначенные для умирающих палаты поменьше, с несколькими койками. Обреченных на смерть отделяют от остальных больных. В такую палату и внесли господина Фиалу. В палате стояли четыре кровати. Одна из них была пуста. На другой лежал молодой человек с лицом белым, как подушка; казалось, он был без сознания. А на третьей койке, вплотную к новоприбывшему, лежал – по воле Господа! – господин Шлезингер. Страховой агент оказался прав: евреи слишком много курят! Но не только из-за курения отказывались работать изношенные кровеносные сосуды и сердце, эта разлагающаяся мышца жизни. Он почувствовал конец, когда стало сводить левую руку и было очень больно. Виной всему множество лестниц вверх, к «клиентам». Но ведь, боже мой, сколько людей умирает в пятьдесят лет, задолго до срока по договору! Еще вредило жадное беспокойство, страх, судорожная страсть, жизнь на ходу, вечное странствие; отдых – только с ноги на ногу переступить. Черт бы побрал все, за что приходится подыхать!

Ни Фиала, ни Шлезингер не удивились встрече. Они только кивнули друг другу. Страховщик и застрахованный лежали рядом. Поодаль лежал третий.

Всем троим казалось, что они мчатся вдаль на корабле или в автомобиле, и все трое с упоением отдавались этому странствию.

Когда здоровый человек входит в палату и видит три желто-коричневых лица, слышит утроенное дыхание, которое кажется тяжелой работой, он угадывает, что эти трое дышащих что-то шьют. Да, их дыхание – это нить, тяжелая толстая нить, они втыкают иглу в жесткое сукно и протягивают нить сквозь трескучую, визжащую ткань. Так они шьют свою смерть, и эта смерть – рубашка или мешок из самого грубого, самого обычного, но невидимого сукна. Они шьют часами, неутомимо и размеренно.

Только Шлезингер прерывает иногда свою работу. Кроме «новой свободной прессы», которую ему приносят ежедневно, на его тумбочке у кровати лежат три книги. Две из них – пикантные романы из библиотеки, третья – большой том стихотворений Гейне, в переплете с золотым обрезом, с иллюстрациями; такие книги были очень популярны десятилетия назад. Этот том – реликвия, воспоминание о юности. Наряду с молитвенниками он составлял библиотеку родителей Шлезингера, живших в маленьком богемском городке.

Теперь Шлезингер брался за газеты и романы, но читать не мог и клал их обратно; только толстый том полного собрания стихотворений подолгу лежал на его покрывале.

Однажды открылась дверь в палату, и в сопровождении высокого медбрата на пороге появилась миниатюрная женщина – по-видимому, очень старая. Женщина была так мала, что бархатный ридикюль в ее руке чуть не касался пола. Шлезингер зашевелился. Он узнал свою мать. Медбрат осторожно подвел старуху-лилипутку к постели и пододвинул ей стул. Минуты прошли в полном молчании. Наконец зазвенел тонкий и певучий, словно детский, голосок:

– Дитя мое! Я не вижу, как ты выглядишь!

И снова долгая пауза, пока сын не произнес:

– Мамочка, что новенького?

– Что может быть новенького?!

Так, вопросом на вопрос, певучий голосок отмел всякие вопросы о новом в этом мире.

Госпожа Шлезингер взволнованно теребила свою сумочку.

– Тебя хорошо кормят, мой мальчик?

Наконец замок открылся, и слабыми руками в черных нитяных митенках она вытащила сверток:

– Ты любишь пирожки. Я принесла пирожок.

Сын не ответил. Долгие минуты тишины.

– Мальчик мой, ты должен есть! Ешь, дитя мое!

С кровати донесся жалобный голос:

– Так я могу поесть, мама?

– Ты должен поесть, есть полезно для здоровья!

Детский голосок звучал недолго. Опять воцарилось молчание, и только усердно трудилось дыхание умирающего. Внезапно Шлезингер схватил том стихов и протянул матери:

– Мама! Видишь? Это еще из Краловице!

Тут произошло нечто неописуемое и ужасное. Старуха ощупала книгу со всех сторон, пробормотала что-то себе под нос, соскользнула со стула и, оказавшись еще более жалкой, скрюченной и низенькой, чем была на стуле, начала детским голоском не по годам умного ребенка читать наизусть, как в школе:

Зовусь я принцессой Ильзой

И в Ильзенштейне живу,

Тебя в мой дивный замок

Я для любви зову[56].

Всё кругом, болезнь, смерть – все было ненастоящим. Произнося эти звонкие слова, мать смотрела гордо и весело. Но не тут-то было. С третьей кровати, оттуда, где прилежно дышал неизвестный, раздался неистовый безумный смех, визг, хохот адского веселья, который перешел в свист и наконец в крики боли. Древняя старуха подумала, что на этот приступ смеха нужно ответить новыми строфами, но ничего не смогла вспомнить, кроме чешского детского стишка, который с полной серьезностью и продекламировала:

Хопай, Чиста, Краловиц[57] —

Много ходит там девиц!

Она села. Снова томительная пауза. Казалось, мать Шлезингера тоже участвует в дыхательной работе умирающих мужчин. Когда санитар уводил ее, было уже совсем темно. Но теперь она сказала:

– Дитя мое! Я вижу, ты очень плохо выглядишь.

Призрак удалился. Метавшимся в жару мужчинам снова казалось, что они мчатся в безжалостном трамвае-молнии по грохочущим мостам и улицам. И – стежок за стежком, вдох за вдохом – шили они дальше саван своей невидимой смерти.

Полумрак еще не покинул комнату, и тут чей-то голос разорвал тишину, прервал быструю езду и работу. Но на этот раз голос был не горячечным и безумным, а очень отчетливым и осмысленным. Голос обращался к господину Шлезингеру, и не один раз пришлось взывать к нему, прежде чем тот испуганно вздрогнул и повернул к Фиале искаженное гримасой лицо. Слишком несвоевременно вырвали его из пропасти, в которой он искал не поглупевшую от девяти беременностей старуху, а свою мать. Но земляку и товарищу по умиранию это было совершенно безразлично. Фиала даже не взглянул на соседа, а будто для протокола составил свой строгий и тщательно продуманный вопрос:

– А если смерть наступит прежде, чем исполнится шестьдесят пять лет, что тогда получат родственники?

Эта фраза, зрелый плод правового мышления, оттачивалась в течение многих дней, в горячечном жару и боли. Но господина Шлезингера, когда он ее услышал, охватила такая ярость, какой он не знал прежде, будучи здоровым. Вскочить с кровати он не мог из-за слабости, но сбросил покрывало и встал на колени в постели. Глаза у него вылезали из орбит, он стучал зубами от ненависти. Ведь тут, на соседней койке, лежал не какой-то господин Фиала, тут лежал он сам, слабый, беспомощный человек, тут лежала его испорченная жизнь, его несчастье, его оковы, тесная затхлая квартира, из которой он никак не мог вырваться, бедность, бессмыслица, ежедневные унижения! И пьяный от этой ненависти, от неистовой мстительности, с трудом подбирая слова, он вскричал:

– Вам исполнится… исполнится… уж пожалуйте ваши шестьдесят пять!.. Иначе вот вам шиш, шиш, шиш!!! Если даже молиться будете Ротшильду и Господу Богу… ни шиша не получите!..

Шлезингер повалился назад и стал тихо жаловаться, умолять, звать на помощь. Пришел санитар. Пришел врач. Укол положил конец истерическому плачу. Спустя час Шлезингер снова шил – торопливо, частыми стежками – свой невидимый мешок.

А Фиала не шил. Календарь по-прежнему лежал у него на коленях. Глаза старика, полные ужаса от жара и потрясения, смотрели теперь вверх, на лампу. Но между бровями отчетливо прорисовалась глубокая складка – знак мрачного волнения, – которая у здорового мужчины раньше не замечалась.

VI

Чудо случилось уже после того, как Фиала сподобился небесных таинств. Он принял их с полным сознанием, но с холодной деловитостью, как лекарство, хотя и божественное. Ночью, казалось, он был в агонии, и старший врач распорядился дать ему спокойно умереть. Конец, вероятно, наступит к полудню. Это происходило во вторую неделю декабря. Его оставили нестриженым, и во время дневного осмотра профессор на умирающего даже не взглянул. Наконец после обеда санитар вошел в палату проверить, нужно ли вызвать младшего ординатора, чтобы констатировать смерть. Санитар не любил эту неприятную возню и, согласно инструкции, решил поскорее избавиться от трупа.

Действительно, десятью минутами позже он вошел в комнату ассистента, но сообщил ему, что больной не умер, а сидит в постели и внятно и отчетливо просит молока. Врач не на шутку рассердился на упрямца. Бывало, конечно, что ошибались во времени, но столь явную неточность благожелательство природы никогда еще не допускало. Ассистент рассматривал это дело, как высокопоставленный чиновник, который в отношении одной из сторон допустил формальную погрешность; чтобы не выдать смущения, он держался непринужденно, как ни в чем не бывало. Ему представлялось, что не только медицина – сама власть просто опозорена. Конечно, умирающий в постели не сидел – это, видимо, санитару померещилось, – но нельзя было отрицать, что больной ясно и отчетливо просит молока. Ассистент мгновенно сориентировался в новой ситуации. Правда, редко случается, чтобы человек в таком возрасте прямо пред вратами Гадеса решил повернуть обратно, но это был именно такой случай, и на таком вот «случае» можно сохранить подмоченный, казалось бы, авторитет. Доктор – стоит, между прочим, заметить, что он начал блестящую карьеру и надеялся через год получить доцентуру, – доктор безо всяких церемоний хриплым ворчливым голосом пропел хвалебную песнь самому себе, что допускал обычно только в своей частной практике. Он установил, что хотя легкие, сердце, весь организм совершенно изношены, они все-таки имеются в наличии; что зрачки остро реагируют на свет, язык способен к членораздельной речи и сознание больного не помутилось. В будущем доценте проснулось веселое любопытство, научный интерес, азарт игрока; пока он в упоении набрасывал на листке бумаги названия всяких болеутоляющих, укрепляющих и тонизирующих средств и способы их применения, в голову ему приходили приятные мысли о соответствующих случаю публикациях. Ассистент был молод; в его характере практичность и литературное честолюбие еще удерживались в равновесии.

В течение последующей недели действительно создавалось впечатление, что с помощью инъекций, лекарств и хорошего питания жизнь умирающего можно продлить и даже спасти, поскольку симптомы его болезни постепенно исчезали. Иллюзия эта развеялась, когда за несколько дней до Рождества у пациента обнаружили, при бьющемся еще сердце, общее заражение крови.

Теперь организм Фиалы стал настоящим «медицинским случаем», почти сенсацией. Ведь больной никак не умирал.

День ото дня возрастал интерес врачей, и каждое утро в коридоре вывешивали бюллетень, будто не кладовщик Фиала, а великий герой боролся со смертью. Мельчайшие подробности выслушивали с огромным вниманием и передавали дальше.

Например: пациент, несмотря на мучительную боль, отказывается от морфия. В часы, когда сознание его затуманено, он сползает с постели и что-то ищет. Он никогда не отказывается от еды, хотя внутренности его – сплошная огромная рана, сплошной кипящий гнойник. К реальным фактам примешивались, естественно, легенды, которые находили особый отклик у вахтеров и санитаров больницы. Они приписывали бедняге Геркулесову силу. Будто бы, схватив сухой, как у скелета, рукой одну из сестер, он чуть не сломал ей кость. Она сама могла это подтвердить в любое время.

Господину Вотаве, много лет знавшему больного, оставалось только покачивать головой. Кто бы мог подумать: такой подкаблучник! Всегда так боялся своих женщин, а теперь не хочет умирать!

Между тем сгорающее и гниющее тело лежало, не зная о своей славе, как музейный экспонат агонии. Сострадательные люди охотно прикончили бы его. Но даже в бессознательном состоянии он отбивался, когда чувствовал близость шприца с морфием.

Целые дни в палате с этим музейным экспонатом копошился народ. Любопытствующие больные и посетители, санитары, врачи входили и выходили. Профессора приводили сюда студентов и пытались объяснить им этот особенный случай. Психиатры тоже не преминули взглянуть на Фиалу: не выдаст ли в бреду так медленно отмирающая душа что-нибудь подходящее из глубочайшей глубины своей? Здесь будто рассматривали смерть под лупой времени.

Преподавал тогда в университете один старый господин, скандинав Корнелиус Кальдевин, очень известный и востребованный кардиолог. Общение с ним необъяснимым образом придавало мужества пациентам совершенно независимо от их плохого или хорошего состояния. Эта вселяющая отвагу сила внушения была, вероятно, особым талантом Кальдевина, воспитующим и спасающим души. Ведь на самом деле он был затесавшимся в медицину теологом, и подпольный теолог с возрастом проявлялся в нем все ярче. Коллеги посмеивались над легким налетом эзотерики, импровизационностью, элегантностью и универсализмом его лекций. Он был гениальным диагностом, светилом науки, успешным исследователем, врачом с богатым опытом, поэтому ему легко прощали «ненаучные» замечания и вольные аналогии. Кальдевин с несколькими студентами тоже пришел к лежбищу Фиалы. Возвышенная красота была в том, как старый врач положил на лоб страждущего руку, которую убрал только перед уходом. Говорил он тихо, почти шепотом, хотя обычно в палате говорили громко, не предполагая, что больной слышит и понимает.

Вот что говорил Кальдевин, насколько можно было понять, ибо говорил он шепотом, а порой к тому же неразборчиво и с запинками:

– Взгляните только… господа… взгляните на это сердце. – Он пощупал пульс. – Пожалуй, оно еще работает… кое-как работает… друзья мои… сердце человека… теперь… это не только… анатомическое сердце… функционирующий орган… машина, как мы учили… мотор жизни, независимо от желания человека… и так далее… господа… есть в нас нечто… это царь сердца.

– «Сердцной царь»![58] – выкрикнул кто-то наглым голосом.

Пошутил один из студентов. Испуганный старик внезапно умолк. Он встретился взглядом с карьеристом-ассистентом. Это совсем его смутило, и он не смог больше сказать ни слова.

В приступе необъяснимой ярости ассистент прошипел себе под нос:

– Шут!

В этот же час два молодых человека вышли из ворот на Альзерштрассе: доктор Бургшталлер – тот самый, что в День поминовения усопших принимал Фиалу в больнице, – и его коллега и одногодка доктор Каппер. Они зашли в кафе. Каппер маленькими глотками пил молоко.

– Противная история с этим бессмертным!

Бургшталлер не разделял мнения своего коллеги. Другие люди тоже не умирали по команде медицинского факультета. Каппер почувствовал, что его неправильно поняли.

– Послушай! Я о другом. Посмотри на настоящего пролетария перед смертью. Возвышенное зрелище. Он не боится, у него нет долгов. Дело закрыто. Он покорен, доволен, спокоен. Все пролетарии умирают одинаково. Только обыватели умирают по-разному. Даже самые мелкие. У каждого мещанина – свой способ противиться смерти. Это оттого, что вместе с жизнью он боится потерять что-то еще. Банковский счет, тощую сберегательную книжку, уважаемое имя или шаткий диван. У мещанина всегда есть тайна…

Каппер смотрел прямо перед собой, изумленный и торжествующий. Темная, но убедительная сентенция ему удалась. Бургшталлер опорожнил вторую рюмку коньяка и предостерег коллегу:

– Осторожно, Каппер! Ты входишь в политический фарватер, а стоит ли драться уже в одиннадцать утра?

– Это вовсе не политика!

– Тогда литература. В этом я не разбираюсь.

Следует заметить, что Каппер уже опубликовал в радикальных эстетских журналах несколько изделий своего пера. Остро отточенные продукты мысли, блестящий стиль. Взяв слово, Бургшталлер с добродушным видом взглянул Капперу прямо в лицо:

– Дорогой мой! Ты говоришь о морали умирания! До сего дня я думал, что действительно не хочет умирать только одно племя человеческое. Хочешь знать какое? Вы, евреи!

Каппер смотрел на стакан с молоком. Он был не в настроении поддерживать эту тему. Что смыслит в этом Бургшталлер? Не то чтобы он, Каппер, хотел уклониться! Это не в его характере. Все работы он подписывал своим настоящим именем «Иона», хотя ничего не стоило переделать его в «Йозефа». Поэтому он с безразличием перенес нападки Бургшталлера и заговорил о том, что его занимало:

– Вчера я сам пробыл десять минут с этим Фиалой. Интересно было понаблюдать за таким вот медицинским казусом. Просто мещанин! Не более чем закоренелый мелкий буржуа! Но какое лицо у него было! Микеланджело! – думаю я про себя, и еще: самые простые обыватели в таком состоянии становятся «пластичными». Тут он начинает говорить – конечно, в беспамятстве. И что он говорит! Я просто окаменел, честное слово!

Бургшталлер пил третью рюмку.

– «Исполнилось!» Не могу поклясться, что прозвучало именно так, а не «исполнено» или «уже исполнилось». Да что там! Сотню раз он прохрипел: «Исполнилось!»

Тут Бургшталлер со злостью ударил ладонью по столу:

– Замолчи наконец, старая баба! Хватит морочить мне голову болтовней медсестер и сказками санитаров! Не хочу ничего слышать сегодня об этой дрянной больнице! Посмотри лучше на улицу!

И в самом деле! На улице жизнь била ключом. Ни снег, ни грязь не препятствовали бурному движению. Жизнь приняла вид сотен обнаженных до колен женских ног, роскошно-томной мелодии коих Бургшталлер внимал с дрожащими губами. Разговаривая дальше, он не мог отвести взгляд от окна.

– Что ты делаешь сегодня вечером?

– Я? Сегодня вечером? А что?

Бургшталлер все смотрел в окно.

– Вот человек! С ума сошел? Сегодня ночью – Новый год! Слава, победа и месть! Завтра я не работаю, праздник! Каппер! Знаешь что? Приходи сегодня вечером!

Но врач Каппер надменно и печально опустил взгляд:

– Не могу. Я должен работать.

В эти дни госпожа Фиала не искала уединения на кухне. Она навещала соседей, сидела у жены привратника, у лавочницы, и чем больше находила сочувствия, тем больше плакала. Она всем рассказывала о мучительных страданиях, которые испытывала и днем и ночью. Однажды она смотрела безумными глазами на его шляпу. В другой раз тут висел его пиджак, тихий и пустой; вдруг он будто наполнился упреками и укорами, и она упала в обморок. Потом он ей «являлся».

Заметно было, что, пока кипела эта долгая и странная агония, госпожа Фиала уже считала своего мужа отрезанным ломтем. Иногда она снова смотрела на людей насмешливо и кричала им сердито, что – они еще увидят! – муженек ее может выздороветь и подшутить над этим злым миром. Но и в таком настроении она плакала – плакала механически и регулярно.

Не так регулярно и со временем все реже навещала она больного. Она ничем не могла ему помочь, путь далекий, она стара, трамвайные билеты дорогие, приносить еду не имело смысла, и, самое главное, его вид так потрясал ее, что каждый раз она заболевала от страха.

Из трех близких родственников только Францль дни и ночи проводил в больнице. Сначала его хотели оттуда спровадить, но он умел быть полезным, и, когда приходили инспекторы, санитары брали его под свою защиту.

Счастье еще, что жалованье Фиалы продолжали выплачивать, и фирма по собственному почину выслала наградные – три миллиона. Старуха, по ее словам, уже потратила часть этой суммы на погребение. Ясно ведь, что ее супругу подобали хорошие похороны третьего класса и что, вопреки обстоятельствам времени, могила должна быть заметной.

К сожалению, душа госпожи Фиала была настолько же близорука, насколько глаза – дальнозорки и малопригодны для чтения. Теперь, когда она жила только с Кларой и не нужно было выгораживать сестру, все сильнее становились страх перед нею и беспомощная ненависть: Мария чувствовала, что навсегда остается беззащитной перед этой злыдней.

Она до сих пор ничего не сказала Кларе. Но так трудно было разбирать печатный текст, так трудно понять напичканный оговорками и ограничительными условиями язык «Тутелии»! Часами сидела она в кухне и читала по буквам. Но сколько ни передвигала она очки, сколько ни протирала их краем фартука, каждое напечатанное предложение туманилось перед глазами бессмыслицей. Клара моложе, зрение у нее острее и голова лучше соображает. Всегда она, умница, хорошо училась, хорошо считала. Но как раз ум ее был опасен. Еще какое-то время госпожа Фиала боролась самостоятельно. Но с каждым днем становилось все очевиднее преимущество Клары – когда та возвращалась домой, бросала в угол сверток с добычей, носилась как угорелая по кухне, вглядывалась в горшки, обнаруживала кражу и вторжение в ее чемодан и шумно скандалила в коридоре.

Однажды вечером госпожа Фиала не смогла больше выносить неизвестности. Она показала сестре страховой полис. Клара вышла из квартиры и развернула документ под лампой на лестничной площадке. Косо, почти под ухом были завязаны уголки ее грязной косынки, она щурилась, сопела носом, из открытого рта вылез жадный язык. Она прочла полис два, три раза, потом сунула его в карман.

– Пойду с ним к моему господину доктору.

Госпожа Фиала спросила недоверчиво:

– Что ты хочешь сделать, Кларинка?

Но та рассмеялась и готова была с возмущением бросить бумагу в лицо сестре.

– Вот! Ты думаешь, я хочу забрать твою мелочишку? Ты ведь ничего не получишь!

Голос смиренной Марии Фиала задрожал:

– Что ты говоришь? Почему я ничего не получу?

Клара сказала язвительно, не скрывая торжества:

– Потому что так написано! Если Карл умрет до пятого января, ничего не получишь…

Глубокая обида захлестнула Клару, когда она снова положила полис в карман:

– Только потому, что я честная, добрая женщина, только поэтому я пойду к господину доктору.

Госпожа Фиала вернулась в кухню. Она села на ящик, на котором всегда сидел Францль, и попыталась понять, ухватить мысль. Полчаса спустя все померкло в ее серой душе. Электрическим током проходил по ее телу страх – так сильно, что на кончике языка она ощутила металлический привкус. То был первый и единственный в ее жизни страх перед Богом.

Совершалось что-то огромное. Такое нельзя было даже вообразить. Ее муж, который давно уже был мертв, не умирал. Из-за страховки он не отпускал от себя жизнь. Ради нее, Марии, которая давно от него отказалась, предала его. Пошатываясь, коротко и бессмысленно вскрикивая, она, как была, без пальто, выбежала на зимнюю улицу. Привратник и лавочница смотрели ей вслед.

VII

Фиала твердо, как статуя, стоит в своих воротах, увенчанных гербом. Стоит не для кого-то – для самого себя. Ворота широкие и высокие. Он заполняет их своим телом. В меховой шубе тепло. Треуголка упирается в арку ворот. Жезл в его руке тяжел. Здесь Фиала должен ждать. Он не знает, кто приказал. Но приказ есть приказ. И то, что не исполнено, должно исполниться. Это великолепно – стоять на посту. Это великолепно – выполнять приказ. В кухне, рядом с женой, стареешь, а Фиала не стар, он не устал. Он бодр и весел, как молодой медведь. В пять он будет свободен. С боем часов наступит избавление. Часы на колокольне пламенеют, и, как в лотерее, выпрыгивают черные и красные цифры. Они выскакивают быстро друг за другом: двенадцать и семнадцать, восемь и сто двадцать шесть. Тысячи часов возвещают куранты, только не пять. Фиала в восторге, он знает свой долг: стоять на страже и не дать себя выманить! Никому! Стоять на страже и никого не впускать! Таков приказ! Одному Богу известно, о чем они наверху совещаются в зале заседаний. И господина обер-официала он отправит восвояси. Вот он идет, господин Пех.

– Посторонитесь, Фиала!

– Здесь мое место!

– Но мне нужно на службу!

– У вас есть пропуск?

– Я ведь тут служу!

– Это меня не касается. Приказ есть приказ!

Снова и снова подходит Пех – иногда один, иногда с маленьким мальчиком, которого он хочет незаметно протолкнуть в ворота. Но Фиала стоит на посту. Пех вытаскивает из кармана гульден, круглый серебряный гульден. Но Фиалу не подкупить. Только своим, своим хочет он обладать, им самим заработанным – и баста! Из часов выпрыгивают цифры, черные и красные. Они появляются, как пловцы на трамплине, чтобы броситься в реку. А улица живет своей жизнью, которая знакома ему издавна. Робко глядят на него, могущественного, мимо идущие школьники. Но лицо его невозмутимо. Они для него ничто, эти озорники. Они пытаются привлечь его внимание. Они бросают перед собой на мостовую мячики и ловят, звякают их коньки. Все напрасно. Он даже не смотрит на девушку, что проходит вплотную к нему, что-то нашептывая. Ему это знакомо. Его это не волнует и не смущает. Всему свое время! Грустно только становится, когда по улице марширует полк: императорско-королевский одиннадцатый полк, серые обшлага! «Батальон, сто-о-ой!» Сам господин полковник Свобода перед своими солдатами, с важностью развалившись в седле, поднимает вынутую из ножен саблю. У него на фуражке еловая веточка. Вся колонна топорщится еловыми иглами. Потом вдоль улицы раздается резкий крик: «Взводный Фиала!» Но Фиала не отзывается: «Здесь!» Он знает: ему нельзя откликаться. Уже издалека доносится крик: «Взводный Фиала!» Играет военный оркестр. Звучит марш полка, потом «О, моя Австрия!». Фиала узнаёт мула, который тащит большой барабан. Музыка переходит в танец. Оркестранты с инструментами в руках раскачиваются вправо-влево, в такт музыке. Шеренги солдат тоже раскачиваются вправо-влево в ритме марша, каски сверкают на солнце. Полк идет под звон ударных. На стрельбище, на маневры, возможно – на празднество. Фиала узнаёт своих друзей. На этот раз нельзя вместе с ними повеселиться: ни в карты сыграть, ни потанцевать, ни ночь прогулять в пивной. Он должен стоять в воротах. Они уже далеко. Только ритм ударных становится четче. Он пульсирует в его теле, в его крови.

Но часто наступает ночь. Все время наступает ночь. Тогда красные и черные цифры не выпрыгивают, как крампусы[59], из соборных часов. Колокольни нет. Но перед каждыми воротами вдоль улицы поставлены урны с прахом. Пепел рассыпан повсюду. Фиала стоит на посту. Тяжело у него на душе из-за этого приказа. Он в толстой меховой шубе, как в порожней бочке, она поддерживает его стоймя. Золотая кайма не спасает. Треуголка, мех, одежда покрывают и окутывают его тяжелой тоской. Подходит Францль, он волочит базарную сумку. Францль – маленький мальчик со впалыми щеками, калека, а он, Фиала, – его отец. Поэтому ради бедного калеки он должен делать нечто ужасное. Он должен в любое время выпивать чай, который приносит ему в черной сумке малыш. Но это не просто горячий чай, это кипяток – нет, нет, это синего цвета огонь, несладкий огонь, который он не залпом выпивает, а жадно втягивает в себя глоток за глотком. Язычки спиртового пламени лижут полость его тела, разъедают ее. Но внешний покров, кожа остается ледяной. Если б он мог закрыть глаза, он забыл бы обо всем. Но он должен все понимать, все знать, пока не наступит освобождение. Разве он не достаточно часто стоял на посту в одиннадцатом полку? А теперь он будто наказан за плохую службу, за плохую жизнь. Заключением в воротах должен он все искупить. Но кто отдал приказ? Даже думать об этом запрещено. Ведь тот, кто думает, – засыпает. Снова перед ним стоит Пех.

– Я вас не понимаю, Фиала! Чего вы пыжитесь? Сейчас все хорошо! Все так легко!

Для Фиалы все это совсем не легко. Он даже щекой не может дернуть, глазом моргнуть, гримасу состроить в ответ на такую нелепицу, на это подстрекательство. Лучше уж глядеть на пепельно-серую улицу. Там что-то гнетущее. Он видит декана Кабрхеля, священника из его родной деревни. Кабрхель толстый, он хромает. Он несет, как во время крестного хода, тело Господа нашего в сверкающем серебром ящике. Два капеллана, помогая ему, идут рядом. Перед ними, высоко подняв церковное знамя, выступает учитель Субак. А позади – несколько набожных прихожан. Они в крестьянской одежде. Фиала смотрит в сторону. Он боится разглядывать эти фигуры, их широкие шляпы и серебряные пуговицы, будто этих старых крестьян связывают с ним и с его наказанием какие-то отцовски-суровые отношения. А еще в процессии идут друг за другом благочестивые животные. Черные быки и коровы управляющего, их Фиала тоже узнаёт. Теперь декан поворачивается к воротам.

– На колени! – приказывает он.

Все шествующие опускаются на колени прямо посреди улицы. Быки и коровы тоже с благоговением становятся на колени. Тут высокочтимый Кабрхель подносит святыню к непослушному конфирманту; голос его дрожит:

– На колени!

Но Фиала, как бы ему ни хотелось, не может стоять на коленях. Он знает: должно закончиться то, что еще не закончено. Ах, большой грех он совершает, отказываясь встать вместе с другими на колени. За это его наказывают дерзкие животные. Самые вредные – гуси, они выходят из деревенского пруда, окружают его ступни и злобно гогочут. Он знает, как опасны эти вспыльчивые бестии. Вероятно, он убежал бы, если б мог двинуть ногой. Но вот улица начинает журчать и становится речкой на его родине. Он узнаёт кусты, места, где удят рыбу, где купаются, где ловят раков. Но почему другой берег теперь так далеко? Ничего удивительного. Разве может быть узким Дунай в конце парка Пратер? Как хорошо, что его мелкая зыбь достигает ворот! Но поток не добр к Фиале. Распространилась рыбья чума. Тысячи щук, карпов и других рыб плывут в воде с отвратительными ободранными, без чешуи, животами. Весь мир до облаков пропитал запах тины. Тут испытуемый молится Богу:

– Милостивый Боже! Я стою тут, потому что мне так приказано. Не потому стою я тут, что хочу чего-то для себя, не за плату. С детства я хотел иметь маленький домик. (Только чтобы в саду росли подсолнухи.) Дом ты мне не подаришь. Никакой радости мне не доставишь. Ах, почему я должен столько претерпеть, я, а не кто-нибудь другой?

Фиала давно знает, что искренняя молитва в нужный момент всегда поможет. Он хорошо сделал, что помолился. Обрушился сверху туман. Добрый осенний туман лежит на теплой голой пашне, такой густой туман, что горящей ботвы не увидишь, можно только учуять запах. Добрый туман проникает и во врата судьбы. Это успокаивает сердце стража. Потому что он не видит ничего вокруг. Высокий и одинокий, стоит он посреди невидимого Божьего мира и ждет. Он опирается на жезл с шаром на конце, выпрямившись в своей шубе, которая словно отвердела. Ничего больше не может случиться. Если б он помнил старую чешскую песню, он бы ее спел; ведь это так приятно – стоять в тумане, в испарениях земли; приятно – стоя лежать в пространстве. Его клонит ко сну… Вот он закрывает глаза…

Но так нельзя. Его окликают. «Фиала!» – слышится ему сначала, но это резкий крик «Тутелия!»; страх пойманного преступника пронизывает его! «Приказ!» – и он открывает глаза. Колокольня с часами исчезла. Сквозь круглое отверстие в тумане виден диск красного неба. Со всех сторон раздаются сигналы труб, возвещая о конце маневров. Играют вечернюю зарю. Приближается дикий топот. Фиале знаком этот радостно-величественный топот праздничной кавалькады от Шёнбрунна[60] до Марияхильферштрассе. Впереди конная полиция, за ней лейб-гвардия, и между гвардейцами – запряженная белыми конями королевская карета с золотыми колесами и фонарями. Государственный гимн гремит среди хлещущих на ветру, пьяных от радости знамен. Вдали приветливо раскачиваются зеленые плюмажи. Фиала знает, что в этом грохоте приближается избавление. Теперь нужно проявить самообладание, в нужный момент выйти вперед и крикнуть первому же офицеру:

– Честь имею доложить, наступает смерть!

Ему укажут его место в несущейся по улицам сверкающей кавалькаде.

Это апофеоз. Туман в коридоре превратился в густой дым, пронизан пламенем и жаром. Но кто теперь стоит на пути? Улица должна быть свободной! Никаких преград! Между ним и приближающимся великолепием должно быть открытое пространство. Но его окружает танцующая толпа. Она хочет затолкать его, освобожденного, обратно в дымящиеся ворота, которые ему больше не нужно охранять. Он смотрит на толпу. В ней кипит вся его жизнь, в ярости и отчаянии. Сотни Марий и тысячи Клар теснят его назад в темницу, когда он уже выстоял и победил. Марии несут в руках венки и плачут. Клары со злостью трясут перед его лицом метлами. Втихаря они пытаются связать ему руки за спиной довоенной веревкой. Эти ведьмы во всем виноваты. Они всегда его запирали. Даже теперь, когда избавление гремит все ближе и ближе, они, хныча и проклиная, преграждают ему путь. Но слава богу! Рука его снова крепка, и шар на жезле блестит…

Госпожа Фиала, скорчившись на стуле, сидит и смотрит на ужасное зрелище смерти, которая отказывается прийти. В последние дни, когда наступал вечер, силой приходилось тащить ее, кричащую, из палаты. Теперь Фиала уже не «медицинский случай». И эта сенсация себя исчерпала. Одна сердечная мышца крепче, другая слабее, сильные натуры – редкость, но вовсе не чудо. Женщина, не двигаясь, смотрит на разлагающийся ком под покрывалом; жадно дыша, он лежит в собственных нечистотах, так как никто его не моет. Но на подушке покоится голова умирающего – желтое лицо, огромный лоб пророка. Женщина уже не узнаёт это чужое лицо. Иногда страдалец вздрагивает и шевелится, пытается забраться руками под подушку; ноги при этом скрещиваются под одеялом.

Входит Клара и начинает читать окаменевшей от горя сестре свою обычную проповедь: пора идти домой, сидеть тут и глядеть на умирающего бесполезно. На три минуты в дверях появляется Францль. Он пристально смотрит в пространство, будто ему нужно бороться с собой, чтобы взглянуть на отца. Клара внезапно, как всегда, начинает говорить громче и резче. Существо, что носит фамилию Фиала, как будто проснулось. Глаза открыты, застывший взгляд устремлен на женщин, но это не чужой взгляд. Тело вздымается в постели, и вдруг необыкновенным рывком серые волосатые тонкие, как палки, ноги высовываются из-под одеяла и с героическим усилием пытаются достичь пола. И вот, издав гортанный победный крик, стоит перед ними, выпрямившись, дикий великан с поднятыми, словно для удара, длинными паучьими лапами. Этому существу удается сделать один тяжелый шаг, а потом оно рушится, превращаясь в кучу костей.

Здесь заканчивается рассказ о смерти мещанина Карла Фиалы. На два дня дольше, чем нужно было, мчался он, как хороший бегун. Наступило уже седьмое января. Установив факт смерти, санитары немедленно доставили труп в надлежащее место – как мусор, что слишком долго лежал на дороге.

Не видя больше чужого лица, вдова, к ее счастью, снова смогла плакать. Кровать умершего стояла пустой. Клара заметила, как рука мученика что-то искала под подушкой и – если это был не сон – как блеснула разок золотая монета. Теперь Клара, сопя и всхлипывая, неожиданно вошла в палату. Громко стеная, она вздрагивающими от боли пальцами пошарила по опустевшей подушке. И тут почувствовала, как кто-то железной хваткой судорожно вцепился в ее руку. И закричала:

– Проклятый мальчишка! Я ничего не хочу у тебя взять! Маринка! Взгляни-ка!

Францль молча приподнял подушку и засунул тетке в карман два никчемных предмета: пустой блок отрывного календаря и грязный обрывок тесьмы старой униформы.

1926–1927

Разрыв

Она не чувствовала боли, когда ее, покрытую белой простыней, отвозили на носилках в операционную. Только странное, бурное сочувствие к своему бедному телу – но оно будто принадлежало другой женщине. Когда ее везли мимо зеркала, она успела увидеть отражение своего лица, головы, обмотанной белыми бинтами, как чепцом монахини. «Белое мне к лицу», – решила она. В эти страшные минуты ее охватило грустное самодовольство.

«Я сейчас неплохо выгляжу, – вероятно, и Юдифь признала бы это».

Ассистент-ординатор, сопровождавший больную, думал, что она хочет что-то сказать, но не может. Он мягко пожимал ее ладонь. Габриель впитывала поток бодрости, исходивший из этой здоровой энергичной руки.

Когда они с братом были детьми, Эрвин так часто брал ее за руку. Беспокойно и жадно рука мальчика сжимала ладонь Габриели, вгрызалась в нее, как в сладкий плод.

Но крепкая рука врача была спокойна и придавала уверенность, действовала благотворно. Габриель глубоко дышала.

И вот она в операционной, на ложе страданий.

Медсестра осторожно сняла покрывало.

Точно Габриель – сверток с хрупкими осколками. Она не смотрела на себя вниз, чтобы не увидеть ужасного. И в самом деле, она ничего не знала про обрушившуюся на нее силу, словно несчастье случилось не два часа назад, а в баснословные доисторические времена.

Ей удалось все свое самоощущение сконцентрировать в лице, в сознании. А такой ясностью, такой силой сознание ее никогда еще не обладало. Совсем новым, незнакомым стало ее лицо. Габриель чувствовала это и радовалась той необыкновенной красоте, которая на него снизошла. Будто руками скульптора последние минуты вылепили из очертаний лица самую суть ее существа, которую она сама не знала и ощущала теперь с гордым честолюбием.

И потом – почему ей не больно? Она ведь должна испытывать невыносимую боль! Или настоящей боли вообще не бывает, только страх перед нею?

Профессор долго и пристально смотрел ей в глаза, и даже он, чужой человек, видевший ее впервые, заметил то «новое», – она это поняла, – то превращение, что в ней совершилось. Это «новое» казалось, вызывало к ней всеобщую бесконечную симпатию. Все любили ее. Профессор нежно склонился над ней:

– Есть ли у вас родственники в Берлине, милостивая госпожа?

Глаза Габриель скользили по бескрайнему снежному полю хирургического халата. Они видели зимний пейзаж. Она стояла на хрустящем снегу. Снег покрывал горы сверху донизу, вспомнила она, а ведь только начало ноября! В черном небе пылало солнце, будто в шаре из матового стекла. Со всех сторон приближались стада, звенящие бубенчиками на ошейниках, и сани звякали колокольчиками.

Профессор еще нежнее повторяет свой вопрос. На ее губах – странная улыбка. Она не хочет втягивать своего брата Эрвина в эту грустную историю. У него другие дела: через несколько дней состоится его концерт, в воскресенье он принимает гостей, а остальное время полностью посвящено служению Юдифи. Если она и умрет, пусть он узнает об этом позже или вообще не узнает, что было бы лучше всего. Габриель смотрела профессору в глаза и молчала.

Главный врач распорядился:

– Просмотрите в кабинете телефонную и адресную книги на соответствующей фамилии, как мы сделали вчера в отношении Штатецки и Барбера. Пациентку зовут Габриель Риттнер. Позвоните еще раз в полицию. Я хотел бы получить об этом случае исчерпывающие сведения.

Габриель с усилием оторвала взгляд от снежного пейзажа. Как глупы, глупы люди, злорадствовала она. Почему у Эрвина должна быть фамилия Риттнер? Ей самой не нравилась фамилия мужа, хотя бывали мужчины и похуже, чем покойный надворный советник Риттнер. Слово «полиция» было ей неприятно. Вдруг она испугалась: увы, я проговорилась о гостинице.

Человеческих голосов больше не было слышно. Только стада и сани что-то подгоняло к операционному столу. Но Габриель не хотела быть безмолвной и беспомощной жертвой. Она хотела знать, знать все…

Она попыталась приподнять голову. Оглядела комнату. Врачи серьезно и молча мыли руки. На стеклянных дисках раскладывались инструменты. Устрашающие ножи, щипцы, ножницы, пилы. Дребезжали острые металлические приборы. Вдруг будто второе солнце – огромная лампа – с шипением нависло над нею.

Тут Габриель закричала – впервые, не очень громко, словно пытаясь и перед лицом смерти соблюсти приличия. Профессор стоял рядом:

– Что такое, дитя мое? Ничего не бойтесь! Все произойдет очень быстро. Вы ничего не почувствуете!..

Габриель вскрикнула снова, еще тише, еще безнадежнее. Не от страха; просто созданиям Божьим приходится осознать когда-то свое глубокое одиночество.

Старик подбадривал ее:

– Габриель!.. красивое имя. Итак, больше отваги, Габриель!

Он подал знак.

Все готово.

Подошел ассистент с маской:

– Дышите глубже, пожалуйста!

Да, она старалась глубоко-глубоко дышать. Она чувствовала маску на губах и с истовой серьезностью послушного пациента пыталась дышать как можно глубже. Она явно проявляла свое усердие и готова была умаслить заботливых врачей своей услужливостью.

Голос профессора походил на плавные глухие раскаты грома:

– Любопытно узнать, насколько далеко вы от нас уйдете. Считайте, дитя мое. Раз… два…

Не только слова профессора – все вокруг гудело, как отдаленный гром. Будто она лежала под высоким сводом собора с гулким эхом.

– Считайте! Раз… два…

Габриель с удивлением вслушивалась в звонкий ровный голос, точно школьница отвечает на уроке:

– Раз… два…

Раз, два, три! Раз… два, три!

Поезд постоянно меняет ритм своих напевов.

Что это? Ведь еще мгновение назад Габриель была в заледенелых горах! Скользкая дорога утомила ее… Славная послеполуденная прогулка!..

Поезд не катится больше плавно и сонно. Энергично, с каким-то раздражением перетряхивает он наступающее утро.

Снег? Нет, снег шел вчера. Между вчера и сегодня пролегли долгая ночь и глубокий сон. В поезде только так и засыпают.

Все чаще бросаются навстречу путевые стрелки пересекающихся рельсов. Внизу многократно и рывками перекатывается мертвая земля.

Конечно! Поезд на Берлин! Поезд не остановишь, хотя Габриель знает, что попадет в Берлине в катастрофу, от которой, вероятно, вскоре умрет.

День наступил, а неделями длящееся ожидание, предвкушение радостной встречи – исчезли.

Серолицый, сидевший у окна, отодвинул занавеску. Туманное утро, сосны, домики путевых обходчиков. Кроме нее, еще пятеро пассажиров, выпрямившись в креслах, проводят ночь в запущенном неуютном купе второго класса. Почему все они на одно лицо? Мужчины не отличаются от женщин. Габриель пытается вспомнить, не во время ли поездки прочитала, что в чужой стране все лица кажутся одинаковыми.

Теперь тела ее попутчиков покачиваются из стороны в сторону, но люди не могут по-настоящему проснуться. Зачем вообще просыпаться? Спать можно везде, даже в чаду этого мерзкого запаха.

Габриель ищет в сумочке флакон с одеколоном. Но флакончик странным образом исчез. Зато сумка полна булавок и иголок, которые искололи руку, прежде чем Габриель успела ее вытащить. Какой беспорядок! Как ей теперь избавиться от этого запаха?

«Чую плоть человеческую!» – фраза из сказки. Любимое выражение Эрвина, кстати.

Все это можно было бы вытерпеть, если б Габриель точно знала, что ей нужно в Берлине. Почему она не дождалась ответа Эрвина? Боже мой, ему лень писать письма, как всем артистам. Или тут кроется что-то иное? Теперь Август уже несколько недель как умер. Габриель одинока, она свободна и может поехать, куда ей вздумается, если не принимать во внимание пятилетнюю Эрвину. Но Эрвин не одинок, он не вправе бесцельно разъезжать, ему не одиноко в этом мире. Он в совершенно другом положении. Но что же ей делать? Можно ли выпрыгнуть из мчащегося скорого поезда?

Из скорого поезда не выпрыгнешь, зато можно покинуть во время сеанса зрительный зал кинотеатра. Габриель какое-то время воображает, что находится в душном непроветриваемом кинозале и смотрит поучительно-трогательный фильм. Габриель не любит зря терять время. Она не видит никакого удовольствия в этой безвкусной бессмыслице женской мечтательности. Габриель уговаривает себя, собрав всю силу воли, что не витает в облаках, ни о чем не мечтает. Прижавшись лбом к слезящемуся влагой стеклу вагонного окна, она понимает, что не спит, а остается в поезде, а тот мчится вперед.

Сколько мы уже едем мимо грязных руин, башен из сырого кирпича, штабелей бревен, гигантских жестяных складов со слепыми окнами? И это «центр мира»? На обшарпанных огненно-закатных стенах домов тянутся ряды огромных вывесок, но Габриель слишком устала, чтобы читать всю эту рекламу с бесчисленными именами. В бесконечной череде пламенеющих стен зияют бреши. Внезапно улицы города взбухают дождливым ноябрем, в его холодной дымке хаотичное движение «транспортных средств» разделяет мечущуюся людскую массу, как киль корабля разрезает морскую пену. Вода каналов кажется не водой, а черной смолой, в которой накрепко увязли баржи и лодки.

Восемь лет не видела она брата, – разве это не достаточная причина для поездки? Когда они встречались в последний раз? Во фронтовом госпитале в Коломые[61], когда она навестила раненого и умоляла врачей и генералов перевести его. Конечно, это была самая короткая и беглая встреча. Восемь лет и гнетущая затхлость ее брака с Августом пролегли между ними… Теперь Август умер. Убедительная причина для встречи!

Серолицый вместе с другими встает и вынимает из сетки багаж. Ядовитая и презрительная складка лежит вокруг его кисловатого рта. От внимания Габриель ничего не ускользает. Соседи не удостаивают ее и взглядом, никто ей не помогает. Она догадывается, что они просто ее не видят. Руки свело судорогой; Габриель сама достает сумочку и маленькую шляпную коробку. Больше у нее с собой ничего нет.

Снимая коричневый реглан с крючка, она думает:

«Встречает ли меня Эрвин?»

Но ответ она знает сама.

«Эрвин меня не ждет».

И вопрос, и ответ эфиром обливают ее тело. Мгновенно сгорая, оно превращается в лед.

Носильщик, злобно вращая глазами, размахивает руками перед ее лицом:

– Сколько багажа?.. Один?.. Два?..

Она послушно считает дальше:

– Три… четыре… пять…

Рассерженный мужчина удаляется.

Впрочем, перрон вокзала переходит в эскалатор – спуск на улицу. Габриель, с ее двумя поклажами, почти налегке, не приходится даже идти самой. Серолицым, коих теперь сотни, тоже. Город заглатывает людей самым удобным способом – посредством всасывающего устройства. Серолицые делают вид, что, не теряя элегантности, прилагают самостоятельные усилия в перемещении, в то время как людской водоворот обеспечивается автоматически. Они выставляют напоказ воинственную энергию и раздражительность, преувеличенно выпячивая подбородки, – только затылки у них розовые, как у детей.

О, как внимательно смотрит Габриель по сторонам, смертельно уставшая, терзаемая страхом. То, что Эрвин ее не ждет (его нет даже там, за оградой), кажется теперь вполне естественным. Людей встречают на вокзалах в Зальцбурге и Вене, но не здесь.

Единственное существо среди этих людей, которое передвигается не механически, а ступает само по себе под дробный стук своих каблучков, – дама, вышедшая из спального вагона. Дама одета в тяжелую дорогую норковую шубу, а за нею кряхтит носильщик с целой башней багажа.

Габриель прикована взглядом к облаку меха и духов, в котором движется «небесное видение». Может быть, это Юдифь?

Что-то тяжестью ложится Габриели на душу. Ее собственное пальто – заношенный коричневый реглан. Ей стыдно за свою дешевую одежду.

Облако духов превращается в чад асфальта и бензина.

Шофер тормошит Габриель:

– Куда вам, фрейлейн?

Она называет единственную улицу, которую знает, адрес Эрвина: Хоэнцолленштрассе.

Тут Габриель слышит рядом довольное восклицание:

– Возьмите на заметку, коллега: Хоэнцолленштрассе!

Шофер повышает голос, будто разговаривает с глухой:

– Номер, фрейлейн?

Габриель боится выдать тайну. Но что тут поделаешь? Она ведь обязана считать. Она и считает:

– Один… десять… семь…

Снова довольный голос:

– Записывайте!

Но шофер, чтобы облегчить ей труд, начинает, заводя мотор, произносить нараспев цифры, будто напевая песенку:

– Восемь… четыре… десять… шесть…

Габриель натягивает одеяло до подбородка. Она не спала, а только притворялась спящей, чтобы отделаться от его родственников, предлагавших свои услуги, – составить компанию измотанной долгими ухаживаниями вдове. Да, она имела право улечься в постель, спасаясь от их назойливости. Ведь полчаса назад надворный советник Риттнер преставился, дабы обрести вечный покой в мире ином.

У Габриели еще звучит в ушах ее собственный голос, которым она в жажде одиночества заклинала карауливших шпионок оставить ее одну. И вот она одна!

Немедленно вскакивает она с постели и потягивается. Еще минуту назад она думала, что расставание с Августом дастся ей нелегко – ведь утрата есть утрата, даже если это потеря привычно-обыденного и надоевшего. Восемь лет привычки и четырнадцать дней беззаветной заботливости (что касается заботы – ей себя не в чем упрекнуть!) – это все-таки дело серьезное! Но почему сила привычки так внезапно потеряла над нею власть, что не осталось ничего другого, кроме вызывающего озорства, с которым Габриель едва могла совладать?

В ней пульсировало чувство свободы, чистоты, абсолютной новизны. Первым делом она достала платье, к которому не прикасалась долгие годы. (Траурное платье может и дальше лежать на кресле у кровати.) То, что Габриель надевает сейчас, – пестрое, причудливое утреннее платье.

В эти минуты госпожа надворная советница Риттнер чувствует себя вправе надеть мягкий небрежный утренний наряд. Во-первых, умер ее муж, которому не нравились столь фривольные одеяния; во-вторых, ей не исполнилось еще двадцати девяти; в-третьих, она дома одна, поскольку отправила маленькую Эрвину к друзьям, чтобы душа ребенка не узнала ничего о смерти.

Габриель действительно одна в доме. Чета Хаймцингеров, живущая на втором этаже, всецело занята похоронами. Как теперь выясняется, Август был известным и весьма уважаемым судьей.

Дом! Габриель сейчас наедине с этим домом и резвится в нем, как девочка. Когда-то он принадлежал ее рано умершим родителям. В комнате, где она провела восемь лет супружества, она жила еще ребенком. Она никогда не покидала своего уютного мирка, не то что Эрвин.

Она пронеслась мимо комнаты, в которой умер Август. Ее закрыли. Но острый запах дыма и дезинфицирующих средств проникает оттуда. Разве эта маленькая пуританская комната не была когда-то детской Эрвина?

Габриель стоит на лестнице. Смотрит вниз. Старый дом! Игрушечная узкоколейка ведет через входную дверь вдоль коридора во двор. С незапамятных времен находится в углу двора аптечная лавка, от которой веет запахами камфары, пряностей и спирта.

Звучит изящная, будто игрушечная музыка колокольчиков, которую Эрвин и Габриель так часто слушали вместе. Это стучат в прихотливом ритме тонкие и звонкие молоточки ювелира.

Все как всегда, как раньше!

Но для Габриели это не «как раньше» и не «как всегда», ведь долгие годы замужества она, как чужая, не глядя по сторонам, проходила по этому дому.

Теперь она снова принимала его (давно потерянное жилище) во владение. Теперь она летает вверх и вниз по лестницам. Ветерок еле поспевает за ней. Она где-то потеряла домашние туфли. Чудесное ощущение – босыми ступнями касаться холодного камня и холодного дерева.

Она промчалась мимо квартиры семьи Хаймцингер и задержалась перед открытой дверью чердака. Мансарда – тоска и трепет каждого ребенка! Но если и прожита половина жизни, хочется навести порядок и порыться в ящиках. Как в детстве! Теперь у нее самой пятилетний ребенок.

Габриель проворно и ловко пробирается в темноте. Где-то вдалеке свет сочится сквозь зарешеченный четырехугольник люка. Ее словно окрыленное тело без усилий вьется между чемоданами, ящиками, шкафами, зеркалами.

Зеркала? Почему их не занавесили? Ведь еще час назад в доме лежал покойник. Эта мысль немного угнетает ее.

Она стоит у стола. А на столе – покрытый пылью, но оставшийся в целости и сохранности кукольный театр, который ей и Эрвину доставлял столько радости! Она узнает кулисы и декорации некоторых пьес, странные, угловатые деревья и с размахом сделанные роскошные драпировки тронных залов, которые Габриель вместе с братом вырезали лобзиком. Боязливо выпрямленными пальцами, невольно бороздя ногтями пыль десятилетий, она расставляет фигурки: Геновева и Голо, Каспар, Макс и Ринальдо.

Но среди этих фигурок неожиданно оказалась фотография – портрет бабушки. Габриель не решается взглянуть изображению в глаза, будто сфотографированная женщина могла узнать то, что Габриели не хотелось выдавать. Габриели надоело бродить по мансарде, ее влечет в тесную тенистую садовую беседку. Слышно, как снаружи плещется вода. Потом ей кажется, что рядом кто-то дышит. Это уж совсем никуда не годится. С закрытыми глазами она выбегает на лестницу.

Комнату Габриели освещает самое приятное, веселое послеполуденное солнце. Она опускает занавески. Как безлюдна улица! Однако окна напротив открыты, а она не хочет, чтобы за ней наблюдали.

Перед зеркалом она пробует долго и заливисто смеяться – хочет убедиться, что в ней ничего еще не заржавело. Но, попытавшись танцевать, бросает это занятие после нескольких па, старомодных и неловких.

Внезапно она замечает, что ужасно хочет есть. Это не обычный голод, а дикий, звериный. Она бросается к шкафчику, где хранятся коробки бонбоньерок и корзиночка с засахаренными фруктами… Откуда это богатство? Август не был способен на подобную щедрость, да и среди его коллег по суду не нашлось бы галантного кавалера, тайком оказавшего ей такое внимание.

Габриель набрасывается на сладости. Она лакомится тропическими фруктами, потом жадно поглощает шоколадные конфеты.

Увлекшись, она не следит за входной дверью.

Между тем дверь открывается, и у порога стоит Август, надворный советник, ее супруг.

Покойник не слишком потрепан после тяжелой поездки. Только пушок на лысине слегка топорщится, фрачная сорочка выбивается из-под жилета, галстук перекосился, будто кто-то его сдвинул; зато белые перчатки из тонкой козьей кожи, цвета сахарной глазури, не морщатся на суставах, плотно облегают каждый палец.

Габриель сильно краснеет, так как ее застигли за поглощением сладостей. Она крепко прижимается к шкафчику.

Надворный советник не пытается перешагнуть порог. Открытой двери ему вполне достаточно. Он говорит торопливо, словно боится опоздать на слушание дела:

– Я опять забыл свой портфель. Ты знаешь, коричневый.

Габриель делает вид, что ищет забытый мужем портфель.

Дыхание мертвеца учащается, в легком приступе астмы угадывается нетерпение. Наигранная небрежность слышится в его словах:

– Не думаю, что мой портфель следует искать в моей комнате.

Габриель бросает вокруг вымученный, озабоченный взгляд, будто сомневаясь, что искомое найдут у нее.

В ироничном гневе покойник трясет головой:

– Дорогая моя Бела, кто ж еще тут в курсе дела, если не ты?

Ему это надоело, со скучающим видом он машет рукой.

– Оставим портфель в покое! Твое дело – вовремя принести документы. Но я не побоялся пуститься в путь, чтобы предостеречь тебя.

Габриель всем телом ощущает острый выступ шкафа. Покойник, которому, видимо, некуда больше торопиться, говорит с болью в голосе:

– Прежде всего предостеречь тебя от Эрвина.

Он делает паузу, он устал и собирается с силами. Затем продолжает:

– Твои столь очевидные родственные чувства – вероятно, сама ты этого не знаешь – отравили наш брак. Ты не только самым утонченным способом отдалила меня от моей бедной матери, ты, милая Бела, обманывала, обманывала меня на каждом шагу!

Габриель тщетно пыталась заплакать. Но мертвец не дает сбить себя с толку:

– Если б ты обманывала меня с любовником, с каким-нибудь балбесом, – Бела, клянусь тебе, я бы этим удовольствовался, я бы не вернулся. Хотя я не говорил тебе, я постоянно помнил, что старше тебя на двадцать пять лет…

Мертвец дает Габриели время собраться с духом. Ей удается выдавить из себя:

– Я ухаживала за тобой, десять ночей не спала!

От такой нелепой отговорки покойник только отмахивается. Он все еще скорее грустен, чем зол.

– Я ежемесячно отдавал тебе всю мою зарплату в восемь миллионов крон, всю, до последнего крейцера. И из этого скудного хлеба насущного ты крала значительные суммы, чтоб посылать деньги своему брату, бессовестному цыгану. Если б я в эти тяжелые послевоенные годы ел больше мяса, вероятно, я бы избежал безвременной кончины…

Мертвец убеждается, что возражать ему не осмеливаются. Он с трудом сдерживает ярость:

– Собственно, узнав это, я и пришел, Габриель. Я не вынес бы вечности, если б думал о том, как ты радуешься, что взяла меня когда-то в заклад. Я не говорил ни слова, но теперь ты знаешь, по крайней мере, что мне все известно. Я ведь не ангел. Наоборот, я – в твоем представлении – сухарь, судебная крыса, старик, не способный ничему радоваться… Но я, слава богу, не Эрвин, не трусливый предатель!

Тут Габриель находит в себе силы сказать:

– Эрвин – великий артист!

Мертвец высмеивает ее, не меняясь пока ни в облике, ни в одежде:

– «Великий артист»! В вашей семье свирепствует эпидемия гениальности. Твой отец был великим картежником, твой брат – великий скрипач, а ты сама – великая фокусница!

Тут у Габриели отчаянно вырывается:

– Если даже ты и с того света явился, Август, ты есть и останешься…

– Кем?! – гремит он в ответ, да так грозно, что она всхлипывает.

Но тут мертвец, прежде неподвижный, начинает меняться. Шея раздувается от ярости так, что воротник с треском лопается, руки безудержно и хаотично раскачиваются, сорочка лезет все выше и выше. Он неоднократно пытается, выбрасывая ногу вперед, шагнуть в комнату. Наконец ему удается переступить порог. Он приближается к Габриели, которой некуда скрыться. Изо рта у него хрипит:

– Разве в этой Богом оставленной республике смерть уже не достойна уважения? Я раскаиваюсь в том, что ни разу в жизни тебя не ударил…

Все сильнее шатает его из стороны в сторону, руки и ноги ходят ходуном.

Он пронзительно взвизгивает:

– Я научу тебя уважать смерть!.. Женщина!..

И наконец:

– На колени передо мной!

Вскрикнув, Габриель сгибается в коленях. Мертвец раздумывает. Он опускает голову. Он молчит. Думает ли он о своей старости, о ее молодости, о потерянных годах? Сожалеет ли о своей беспощадности?

Внезапно глубоко в груди у него раздается всхлип, он тоже тяжело и беззвучно опускается на пол.

Теперь они тихо стоят на коленях друг против друга. Поднятая рука постового застыла в воздухе, он не дает проехать колонне автомобилей, которая становится все плотнее и нетерпеливее.

Габриель тоже отчаянно нетерпелива. Всякое ожидание и задержка ей сегодня невыносимы. Как она рада, что профессор садится рядом с ней в машину! Он улыбается:

– Мы все еще не спим? У вас повышенная сопротивляемость.

В присутствии врача Габриель снова чувствует услужливое желание уснуть.

– Мне считать дальше?

Профессор благосклонно и терпеливо успокаивает ее:

– У нас еще есть время, мы можем немного подождать, пульс хороший (не так ли, коллега?). А куда вы собирались ехать, фрау Риттнер?

Габриель называет, конечно, Хоэнцолленштрассе. Профессор предостерегает:

– Но, дитя мое, сейчас еще слишком рано делать визиты. Вы же не можете появиться в обществе прямо из постели? Лучше всего поехать вместе с родственниками. Сходите пока в отель. Отоспитесь. Ночное путешествие выматывает нервы…

Габриель откидывается назад. Она счастлива, что этот мужчина думает и заботится о ней.

Портье в сером полевом военном мундире стоит за стойкой маленькой гостиницы «Австрийский двор». У него породистое, суровое лицо.

– Прежде чем провести даму в комнату, я по долгу службы должен ее опросить.

Дрожащими руками Габриель ищет в сумочке паспорт. Портье строго заявляет:

– В нашем отеле останавливаются только лица с австрийским гражданством. Дама понимает…

Габриель не может найти паспорт. Официальным тоном портье продолжает:

– Дама должна уведомить нас, с какой целью она прибыла в Берлин.

Габриель виновато шепчет:

– Мой брат…

Серолицый широко раскрывает глаза. Пронизывающий взгляд.

– Имя брата.

– Эрвин.

– Возраст, пожалуйста.

– Годом моложе меня.

– Женат, разумеется?

Габриель с отвращением слышит, что отвечает утвердительно, тихо и робко:

– Да. Женат три года. На урожденной Юдифи Маймон.

Портье снимает фуражку, чтобы освободить голову для раздумий.

– Сомнительное дело! Дама должна обещать мне, что это не приведет к каким-либо нежелательным последствиям.

Габриель понимает, что в такой близости от фронта не только приходится пребывать в постоянном напряжении, но и сносить неприятное обращение окружающих. Ведь войне конца не видно. Тот отдаленный шум, кажется, канонада артиллерии? Когда я найду Эрвина…

Мужчина в защитной форме осторожно и внимательно зажигает фонарь, пламя которого незаметно при ярком солнце, и идет вперед. Гостиничные коридоры и переходы тянутся бесконечно, пока не погружаются в абсолютный мрак. Шаги портье впереди становятся все короче, звенят шпорами. Дорога меняется. Габриель идет по грязной деревенской улице, мимо разрушенных домов, вдоль вереницы пыльных грузовиков и толпы пристально уставившихся на нее и ухмыляющихся солдат. Габриель готова рухнуть под тяжестью двух своих мелких поклаж.

Долго ли еще?

Она слышит за собой голос:

– Оставьте, милостивая госпожа, ваши вещи. Я потом донесу их.

В наглом и насмешливом голосе таится враг, вор. Руки Габриель усиливают хватку и волочат багаж дальше. Габриель выбивается из сил. Она ведь несет то, что не доверила бы никому, – подарки брату.

– Эрвин!

Глаза брата расширились и застыли. Они все еще отражают рваное, оглохшее от ежедневного ураганного огня небо.

– Эрвин!

Габриель сидит на сколоченном наспех стуле у койки брата. Ее рука мнет сукно отвердевшей от крови лейтенантской куртки на спинке стула. Палата для раненых тянется до холмистого горизонта. За теряющимися вдали койками Габриель видит красное заходящее солнце.

– Эрвин!

Раненый кричит. Исхудавшими руками он притягивает сестру к себе, обнимает ее:

– Спаси меня! Ты здесь, Габриель! Спаси меня! Только не уходи! Не уходи!

Он сжимает ее руку. Он прижимается простреленной головой к ее груди, будто хочет проникнуть в нее, спрятать свою жизнь в ее существовании. Она чувствует, как стучат его зубы, пот смертельного страха просачивается сквозь ее тонкое платье и ледяным холодом увлажняет ее кожу. Сама она опускает плачущее лицо в его мокрые волосы. На терпком и пряном лугу спрятала она свое лицо. Эти стебельки, эти колосья так хорошо пахнут. Так же, как ее собственные волосы, как ее подушка, когда она обнимает ее во сне. Все вокруг – чужое, только этот запах – домашний и родной. Теперь Эрвин полностью принадлежит ей. Теперь она в тихом блаженстве обладает им. Как трогает ее, что тщеславный мужчина, который так часто хвастался своей отвагой и силой, точно ребенок цепляется за нее, дрожа от страха без всякого притворства. Она гладит его, успокаивая:

– Поспи, Эрвин. Я не уйду. Я никому не позволю себя прогнать.

Брат лепечет:

– Ты спасешь меня… Габриель, я трус. Я боюсь смерти. Ты попросишь, ты добудешь мне «окончательное освобождение от военной службы»?

Габриель хотела бы укачивать раненого, как ребенка, пока он не уснет.

– Ничего не бойся, Эрвин!.. Я ведь женщина… Я поговорю с господами… Конечно, я освобожу тебя…

– Да, а потом мы поедем домой… И всегда будем жить вместе… Я буду зарабатывать… В крайнем случае соберу оркестр для кафе… В этом нет ничего позорного…

– Спи, Эрвин. Ты не должен размениваться по пустякам… Ты будешь великим виртуозом нашего времени. Спи…

Он поднял голову:

– Ты слышишь?

Тихая, жалобная, стрекочущая музыка. Она исходит из шарманки, которую толкает перед собой инвалид. Среди по-фронтовому серой и окровавленной людской массы больничной палаты этот седой калека одет в синюю служебную форму обитателя богадельни давно минувших времен. Из застывших от ужаса глаз Эрвина выпархивает вдруг, как птица с подбитым крылом, несмелый смешок:

– Это ведь пан Радецки… Ты его знаешь. Из Ланса. Озеро… где мы были вместе с бабушкой… Тогда, летом. Помнишь? Сад…

Инвалид не обращает внимания на детей – брата и сестру. Он катит вперед и крутит ручку своей шарманки, ковыляя дальше между шеренгами коек, между рядами матрасов, покрывающих землю до самого горизонта, дальше, к заходящему солнцу. Из органчика раздаются попеременно «Боже, храни…» и «Ах, мой милый Августин».

Лицо Эрвина вдруг становится злым.

– Отдаст ли мне тебя этот твой Август?

Габриель судорожно сжимает колени:

– Август умер… Четырнадцать дней назад. Но знаешь, Эрвин? Августа никогда не существовало.

Резкий возглас пронизывает пространство:

– Всем! Внимание! Визит!

Эрвин весь сжимается и шепчет:

– Барбаросса!

Группа мужчин переходит от койки к койке. Впереди – могучий рыжебородый человек. На нем обшитые ярко-красным кантом генеральские брюки и белый китель, увешанный тремя рядами орденов и знаков отличия. За ним бредут несколько фигур в странных масках, похожих на намордники, или в серых, с прорезями для глаз, капюшонах. Они напоминают средневековых рыцарей фемы.

Наконец проходят два солдата с обнаженной грудью, которые балансируют на плечах чем-то продолговатым и непонятным. Габриель со страхом догадывается, что это за предмет. Вероятно, гроб, в котором сразу можно унести умершего солдата.

Барбаросса с господами стоит перед койкой Эрвина.

Раздается голос командира:

– Ну, как дела, господин лейтенант?

Габриель спешит ответить:

– Плохо, господин генерал медицинской службы, плохо! Его лихорадит.

Барбаросса вытряхивает из рукава градусник и быстро касается им лба раненого. Затем держит градусник против света и прищуривается:

– Ничего! Нормально!

Габриель, несмотря на все старания, не может скрыть страх за Эрвина:

– Я думаю… Домашняя забота… Я могла бы его вылечить…

Барбаросса хмурится:

– Вы его жена?

Габриель молчит.

– Невеста?

У Габриели будто ком в горле.

Барбаросса не ждет ответа.

– Сквозное ранение самое безвредное. Никакой опасности. Такие раны обычно вылечиваются за четырнадцать дней без каких-либо осложнений. Господин лейтенант может спокойно ждать здесь, пока не будет снова призван на военную службу.

Габриель встает. Она чувствует, что ужасно покраснела. Она выдавливает из себя вымученную улыбку и кокетничает с рыжебородым, который смотрит на нее загоревшимися глазами. Затем она приоткрывает зубы. Она знает, что зубы ее очень красивы.

Барбаросса, одетый уже во фрак с белым бантом, щелкает каблуками:

– Могу ли я пригласить милостивую госпожу на следующий тур вальса?

Габриель послушно кладет руку ему на бедро. «Только кто это?» – размышляет она. Она вспоминает единственный бал, на котором была еще подростком, перед войной. Цвет государственных служащих! Она шепчет:

– У моего брата сильный жар.

Барбаросса хрипит:

– Как прикажет милостивая госпожа!

Звучит вальс из «Веселой вдовы»[62]. Огромная рука Барбароссы почтительно и осторожно покоится на спине Габриели. Пахнущий по́том мужчина старомодно исполняет все шесть фигур вальса. Во время танца его рыжие усы часто касаются ее щеки. Она выслушивает его галантные рассуждения:

– Я, милостивая госпожа, – не только Барбаросса, генерал и врач. Я играю роль в обществе – и как председатель благотворительных объединений, и как веселый собеседник. Моим девизом было и остается: «В любой ситуации будь добросовестным». Поэтому к дамам различных господ я отношусь с самыми серьезными и достойными уважения намерениями. Обладая неограниченной властью, я никого ни к чему не принуждаю.

Помимо воли Габриель с удовольствием отдается танцу.

– Завтра я заберу Эрвина домой.

Барбаросса галантно заверяет:

– Ну разумеется! Нужно только выполнить одну маленькую формальность.

Танец ускоряется.

Барбаросса крепче прижимает к себе партнершу.

– Ваш брат спасен. Если бы я послал его обратно в окопы, он неминуемо погиб бы геройской смертью. А героическая смерть – отнюдь не самое худшее: вы оплакивали бы своего брата как поверженного бога. Как бы он, однако, не разочаровал вас… сегодня… в Берлине!

Танец становится все необузданнее. Габриель пытается вырваться. Барбаросса шутит:

– Современные танцы волнуют меньше, чем такой вот старомодный вальс!

Люди в капюшонах, ритмично пританцовывая, приближаются к вальсирующим. Оба солдата, несущие нечто продолговатое и таинственное, плавно огибают танцующую пару. «Мой гроб, – отзывается в Габриели, – меня ведь как раз теперь оперируют». Барбаросса все сильнее прижимает ее к себе, так что ей становится трудно дышать. Он – будто пылающий дом. Дьявол! Габриель уверена, что дьявол – оборотень пылающего дома. О, как только она могла сомневаться в существовании дьявола, считать Сатану детской выдумкой! Из красновато-рыжих оконных проемов Барбароссы вырываются языки пламени. Дым и запах пожара! Габриель все стремительнее вертится волчком. Однако черт легко поднимает ее и подбрасывает высоко в воздух.

Она попадает на Потсдамскую площадь.

Габриель боится смерти. Она торопится перейти улицу. В это время постовой подает знак. Со всех сторон автобусы, грузовики, роскошные автомобили, такси с грохотом несутся вперед. В продолговатой сияющей машине она видит за рулем даму в мехах. Габриель пугается: это Юдифь! Габриель замирает в самом центре движения и закрывает глаза, осыпаемая бранью и проклятиями, оглушенная гудками и сиренами.

Чудо спасает ее на этот раз.

В прихожей дома она вздыхает с облегчением.

Она знает, что спит. Но ей безотлагательно необходимо подняться в верхний мир. Она должна задать вопросы, сжигающие ее.

Она собирает всю силу воли, напрягает мышцы, ныряет и плывет, как научилась в детстве.

Ей это удается.

Она лежит на операционном столе. Серый шар с прорезями для глаз – голова профессора – парит прямо над нею. Габриель ясно все различает, даже мутное стекло огромного окна. Голос профессора гремит в полной страха тишине:

– Тампон! Быстрее!

Габриель выдавливает из себя вопрос:

– Можно мне теперь отправиться с визитом?

Профессор напоминает, не поднимая головы:

– Наркоз!

Но больной шутливо говорит:

– Обратно, дитя мое! Вниз!

Габриель смеется про себя, словно удачно сострила. Затем быстро входит в лифт, ждущий наготове.

Габриель удивлена, что поднимается, а не опускается.

Наконец она стоит перед дверью дома, до которого добиралась из такой дали. Она оттянула визит до пяти часов дня, ее изводили дурные предчувствия и необъяснимая нерешительность, будто не встретиться с любимым братом пришла, а просительницей… Ведь Эрвин женат!

«Я уже не знаю, сплю ли я, – думала она, – но все должно быть на самом деле».

Бог внемлет ей. Мраморные стены, оконное стекло двери, к которой она прикасается, не отступают, не исчезают. Она слышит резкий звонок, на кнопку которого нажимает, только вот пронзительное дребезжание не прекращается, хотя она едва коснулась кнопки кончиком пальца. Звон колокольчика не заканчивается, чувствует она, ибо механизм его вмонтирован в глубины ее собственного сердца.

Первое унижение наносит ей слуга, открывший дверь. Он смотрит на нее холодно и удивленно.

«Это – слуга Эрвина? Возможно ли, чтобы бедный учитель музыки держал столь величественного, с таким строгим взглядом, слугу? Нет-нет, это действительно его слуга».

Габриель не спит. Все на самом деле. Пространство все то же. Она видит ясно и осмысленно, настолько ясно, что отчетливо ощущает то впечатление, которое производит на слугу. Портниха? Учительница? – читает она в его глазах.

Она поднимает воротник коричневого реглана, чтобы не видно было ее лица, благородство и утонченность которого она вполне осознает. Из упрямства подняв воротник, она не хочет выглядеть лучше, чем ее одежда. Не хочет ни с кем соперничать. Не вступает в борьбу с врагами.

Враги теснятся группками, слоняются из угла в угол по пурпурной прихожей. Некоторые из этих господ прогуливаются со скучающим видом, отличаясь друг от друга только моноклем или оригинально вздыбленным хохолком. Имена, которых Габриель не знает или знает понаслышке, лениво ворочаются в ее памяти. Йеснер, Фуртвенглер[63], Стравинский! От этих имен исходят потоки высокомерия и самонадеянности, которые приводят ее в трепет.

Механизм звона в глубине сердца работает неутомимо. Она ничего не может с этим поделать, ей прямо стыдно за себя. (Нужно разорвать сердце, чтобы воцарилась тишина.)

Кто-то снисходительно провожает ее в одну из комнат. Это большой чулан, откуда голоса гостей слышатся неразборчивым жужжанием. Почему, как невольное оскорбление, тут стоит огромная швейная машина? Это правда: военные и послевоенные годы тяжело на Габриели отразились, руки ее, увы, огрубели. Но можно ли позволить себе смириться, к тому же на глазах у собственного брата, перед богатой женщиной, снимающей роскошную квартиру?

Ах, лучше б всего этого не было!

Габриель примеривается и входит в воду. Но на сей раз это ей не помогает. Все на самом деле. Она не спит. И с испугом понимает: она не под наркозом.

Эрвин!

Габриель ясно видит лицо брата. Такой бодрой, трезвой она еще не была. Она пребывает в этой обновленной трезвости, как ледяной язык пламени таинственного костра. Да! Это лицо Эрвина. Это лицо семилетнего мальчика. Это лицо друга детства. Это лицо раненого лейтенанта, которого она избавила от войны. Ничего не изменилось, ничего не повзрослело в этом лице!

Но сама она совершенно другая, по-своему, до странности трезвая.

С пронизывающей ясностью она понимает:

Люди – сгустки пространства, как горы!

Голову Эрвина окутывает чужой холодный воздух. Неведомые ветры приносят его. Холодной становится комната, ледяной – близость Эрвина, по кому она столько лет тосковала. От его смущения понижается температура; смущение это болезненнее, чем оскорбление.

Эрвин хочет поцеловать Габриель.

Она подставляет щеку, отстраняясь, так что его поцелуй едва касается, холодно и неприятно, ее кожи.

Эрвин изображает радость:

– Так ты все же приехала? Замечательно!

Все же приехала? В телеграмме она сообщала о своем приезде вполне определенно! В это мгновение трель звонка в ее сердце сразу обрывается. Это пронзительное звучание было естественным шумом жизни; теперь же в ней звенит тишина, которая жизни неизвестна. Габриель прислушивается к себе. Эта тишина все же – монотонная последовательность звуков далекого хора, она напоминает навевающие скуку литании сорокадневной молитвы в маленькой церкви. Хор поет:

«Ты – мой брат…», «Летом мы были в Лансе…», «Лобзик и выжигание по дереву…», «Это я приучила тебя к скрипке…», «Чтобы посылать тебе деньги, я обкрадывала Августа в начале каждого месяца…», «Ты достиг того, чего хотел…»

Она говорит, чтобы что-то сказать:

– Моя телеграмма…

Эрвин в отчаянии оглядывается вокруг:

– Твоя телеграмма, конечно! Я был бы очень рад встретить тебя на вокзале. Но послезавтра у меня первый в этом сезоне концерт. Ты же понимаешь, что́ это для меня значит. Собственно, сегодня воскресенье. По воскресеньям мы принимаем гостей…

Эти оправдания так же мучительны, как его первое смущение. Габриель со своей новой трезвостью быстро распутывает клубок лжи и жестокости, нити ей ясно видны.

Эрвин говорит все торопливее:

– Не сердись, Бела! Но человек меняется. Здесь с сентиментальностью не пробьешься. Надо выбирать между молотом и наковальней. Лучше уж быть молотом! Нужно этому научиться. Иначе будешь плестись позади. Берлин, Берлин – это ведь такоедело!

Тишина поет:

«Изменник!», «Он предал тебя, предал родителей, дом, все, что есть в тебе, все, что есть в нем», «Он уже не может говорить своими словами».

Габриель слышит свой голос в молитвенной тишине далекого хора:

– Я уеду, Эрвин! Не волнуйся! Мне ведь топнуть пару раз, и я исчезну! Захочу – домой перенесусь. Но не думаю, что ты когда-нибудь вернешься домой, Эрвин.

Эрвин неестественно смеется. Его ответ звучит еще отрывистее и отчужденнее:

– Уехать? Что это тебе в голову пришло? Я тебе очень рад! Сейчас представлю тебя гостям. А потом вместе поужинаем.

Почему он говорит «поужинаем»? Это же ложь.

Но Габриель уже находится в высоком помещении, которое плавно и медленно вращается, среди множества людей…

Мягко вертится вокруг Габриели высокая комната. Изысканные предметы у стен скользят, как на медлительной карусели. Эрвин, бедный студент консерватории, живет в роскошном дворце! Но она этому не рада, ведь она одна чувствует, как страдает он среди этой фальши и предательства.

Почему она не может освободиться? Почему жизнь не бросает ее от образа к образу? Почему время тянется так медленно, медленно как никогда? Что произошло? Отстают часы Господа Бога? Бог до бесконечности удерживает секунду, что дарит ей отдых от горечи и оскорблений? Она должна вытерпеть встречу с противницей; ей нельзя сбежать.

Соперница выше и стройнее. Но Габриель зорко замечает, что голова ее – мертвая, тонкая желтоватая кожа слишком плотно обтягивает череп.

Юдифь раскачивается и вертится перед Габриелью, как перед зеркалом. С каждым поворотом она в новом платье.

Вот – в черном с серебром, с бриллиантовым ожерельем вокруг длинной шеи.

Вот – в белом с золотом, украшенном лебяжьим пухом, с облаком-веером в руке.

Как медленно тянется время, как неистощим гардероб Юдифи!

Наконец облик противницы остается неизменным и облачение – постоянным. Это платье изумительного аметистово-лилового цвета, созвучного ее черным волосам и темным глазам. Вопреки всему Габриель не может оторвать восхищенного взгляда от этого очарования.

Юдифь улыбается:

– Разве вы не хотите раздеться?

Габриель сильнее стискивает ворот коричневого реглана. Под пальто нет ничего, кроме ночного одеяния, провинциального и старомодного.

Ирония на лице Юдифи показывает, что она все понимает, хотя и замечает сердечным тоном:

– Почему бы нам не перейти на «ты»? Ведь мы сестры.

Они обмениваются опасливым, боязливым поцелуем.

Габриель крепко сжимает губы, чтобы ни капли яда в нее не проникло. Но у нее уже горит во рту. Это называется «ядом невестки» и продается в аптеках?

Сестра смотрит на брата, который, бесконечно смущенный, уклоняется от ее взгляда. Он скрывается, будто случайно, за спиной Юдифи. Да, с этим браком все ясно. Негоден к военной службе! Однако, если бы Габриель могла, отправила бы его теперь на войну.

Эрвин громко, с мальчишеским озорством, насвистывает какую-то мелодию. Но Габриель не даст ввести себя в заблуждение. Это ей уже знакомо. Он всегда свистит, когда что-нибудь уладил. На этот раз он хочет доказать, что достаточно мужествен и может быть бесшабашным.

Юдифь приказывает:

– Эрвин! У тебя ключ от моего шкафчика. Принеси мне… Чего ты ждешь? Ты ведь знаешь, что мне нужно.

Эрвин выбегает. Ясно, что госпожа хочет показать, как услужлив ее послушный раб. Она вздыхает:

– С ним не всегда было так легко, дорогая Габриель! Мне и Эрвину пришлось преодолевать столько недоразумений и противоречий! Мы ведь из таких разных миров! Но теперь он понимает самое существенное.

Эрвин протягивает Юдифи золотой пистолетик. Это предмет дамского туалета особенной утонченности? Или оружие, которое достал где-то муж?

– Ты все еще не знаешь, что мне нужно.

Эрвин спешит обратно.

Невестка выносит приговор:

– У твоего брата чудесный звук. Но он немного ленив, и в нем совсем нет энергии. Злой рок всех австрийцев. Душа музыканта и – никакого стержня, сути, глубины.

Возвращается нагруженный Эрвин. Он несет целые кипы шелковых чулок, батист, кружева. Юдифь принимает от него вещь за вещью и ссыпает все возле себя на пол, так как ничего этого ей не нужно. Эрвин каждый раз нагибается. Наконец красавица получает то, что хочет. Несколько писем, нераспечатанных писем. Габриель по почерку узнаёт свои собственные письма, ее письма Эрвину, нераспечатанные!

Почему заело часовой механизм Господа Бога? Почему время движется так медленно, будто все ленивее крутит пан Радецки ручку своей шарманки? Зачем нужно так обстоятельно проживать жизнь? И теперь так же тщательно переносить эту тяжесть, переживать самое тягостное?

Эрвин прижимается щекой к скрипке, как делал это раньше. Он вслушивается в тембр инструмента, как всегда закрыв глаза и покраснев. Слышит ли он в гуле божественного дерева шутки и шепот детства? И та ли это скрипка, – скрипка тирольца Штайнера[64], которую она подарила ему к двадцатилетию после года строжайшей экономии?

Нет, эту скрипку – определенно Страдивари или Амати – одним росчерком пера в чековой книжке купила ему в подарок Юдифь. Но куда делся сладкий звук старой скрипки?

Не Габриель, а Юдифь сидит теперь за фортепиано и пальцами, в прикосновении которых нет никакого благозвучия, ударяет по клавишам. Правая рука Эрвина оказывается вдруг прозрачной стеклянной трубкой. Габриель видит, как в эту трубку вливается темно-синяя, как чернила, жидкость и наполняет ее, пока рука снова не становится рукой. Яд Юдифи! Смычок дрожит в отравленной руке, и исполнение начинается.

Не концерт Мендельсона звучит, не Чайковский, не Григ, не Шуберт, не одна из тех пьес и сонат, которые Эрвин и Габриель когда-то вместе учили, а язвительная и бешеная музыка, музыка Юдифи. Ведьма избрала мечтательного предателя (ах, она его просто купила), чтобы благодаря его таланту совершенствоваться в мести. В мести ей, Габриели, ее сестринскому прошлому, ее душе, ее родителям и предкам!

Наэлектризованные пальцы Эрвина стремительно несутся по струнам. Мстительные пассажи суетливо снуют у подставки, мелькают в пространстве, визжат, словно взывая о помощи.

Судорожно дергающийся скрипач не знает, что это плененная его плотью подлинная душа Эрвина зовет на помощь. Но как парализованная бессилием Габриель может ей помочь?

Юдифь же сидит вовсе не за роялем, а за пультом управления, за распределительным щитом динамо-машины. Она нажимает аккорды контактных связей, она, торжествуя, приводит в действие рычаг педали. Эрвин – эта машина. Кукла, что от сильного тока дергается во все стороны и рвется. Габриель в собственном теле чувствует разряды тока, который так неумолимо и бесцеремонно расправляется с ее братом.

Только имени Иисуса Христа и таинственному кресту, за который она сражается, обязана она тому, что среди этих развращенных людей, так же мстительно и язвительно гримасничающих, как сама музыка, опекает ее нежная невидимая воля.

Наконец-то она вообразила себя в полном одиночестве в широком бесцветном пространстве, кое не было ни закрытым помещением, ни природным ландшафтом. Однако сразу же ей суждено узнать, что она здесь не одна.

Повернувшись к ней спиной, стоят Эрвин и Юдифь. На Юдифи опять другое платье, воротник из горностая светится на ее плечах. Эрвин покорно склоняет ухо к устам госпожи.

И Бог, так замедливший время, вынуждает Габриель внимательно прислушиваться. В голосе Юдифи звучат и скука, и раздражение:

– Дорогой друг, будь осторожней. Советую тебе: не показывайся в обществе с этой провинциалкой! Она – незначительная личность и пугающе похожа на тебя в своей миловидной светловолосой обыденности. А как она одета! Такая сестра – самый невыгодный для тебя фон.

И Эрвин, ее брат, ее товарищ, ее Эрвин, не задумывается, не вскакивает, не краснеет, не заикается, а произносит с непостижимым спокойствием:

– Не бойся, Юдифь, я уж как-нибудь от нее отделаюсь.

Габриель идет медленно, едва дыша, в бесцветной пустоте. Она будто освободилась от ужасной боли. Эта боль и она сама идут теперь бок о бок. Она спокойно переносит свое горе. Можно ли ей теперь уснуть?

Ее взгляд покоится на благоухающем цикламене, который она несет в руке.

Теперь Габриель понимает, что спит.

Только во сне скользишь так легко по миру, так спокойно плывешь в лодке. Это озеро Ланса. А кто гребет? Пан Радецки! Калека перечисляет сотню местностей и сообщает, относятся ли там к нему чистосердечно или принимают с прохладцей, где ему дают деньги, а где могут только накормить.

Габриель благонравно внимает бормотанию калеки.

Но при первой возможности спрыгивает на гравиевую дорожку сада. Она немного удивляется своему прыжку, ведь ей больше приличествует неторопливая солидная походка. Она пытается сделать несколько спокойных и ровных шагов. Но снова пускается вприпрыжку. По этим прыжкам и по старой шине, которую она катит перед собой, она понимает: сейчас она – ребенок.

Она громко смеется. Что-то глупое и путаное приходит ей в голову – то, что она почувствовала и не может осознать. Только колено у нее ужасно болит. Во время пустякового и каверзного приключения она упала и разбила колено.

Кто-то прыгает и подскакивает сбоку от нее. Кто-то мнет и жмет ей руку. Эрвин вопреки запрету бабушки надел новую матроску, что очень беспокоит Габриель. Эрвин не хочет носить старые вещи. Эрвин – «расточитель, кутила». Бабушка называет его аферистом. Собственно, это значит, что Габриель точно знает, как одет Эрвин, но сама его не видит и имеет такое же смутное представление о том, как он выглядит, как и о себе самой.

Итак, не воспринимая его внешности, она замечает все его жесты; к примеру, он показывает рукой вдаль:

– Что там?

Габриель видит белые с серым отливом вершины Альп и густые облака, верхушки деревьев леса и вплотную к берегу – будто взъерошенные и таинственные холмы.

Эрвин настойчиво объясняет:

– Это другая сторона. – И, пока эти слова робко отдаются в сознании девочки, хвастается: – Я еще раз туда удеру.

Габриель становится все боязливее:

– Эрвин, это опасно. Там разбойники и чужие племена.

Эрвин пренебрежительно замечает:

– В крайнем случае – золотоискатели. – Затем в его голосе вспыхивает жадность: – Без сомнений, я найду там аметисты и бабочку Мертвая Голова.

Бабочка Мертвая Голова! Это название волнует Габриель богатством ассоциаций.

Гимназист строго и высокомерно спрашивает необразованную сестру:

– Как называется бабочка Мертвая Голова на латыни?

– Аса-юдита[65], – выпаливает поспешно Габриель, уверенная в правильности своего перевода.

Тихое визгливое тявканье.

Это Амур, щенок, живущий в саду. Эрвин ложится на траву и играет с песиком.

Но Амур – не только маленькая собачка; Амур вместе с тем – Эрвина, дочка Габриели.

Внимательны ли к ней няньки? Тепло ли ребенку? В прошлый четверг я купила ей четыре шерстяных подгузника. Когда кормишь ее, нужно постоянно прилагать усилия. Малышка умерла бы с голоду, если ее неустанно не принуждать: «Одну ложечку – за маму! Одну ложечку – за дядю Эрвина! Одну ложечку – за па…»

Амур тявкает, Эрвина плачет. Тявкает Эрвина, плачет Амур. Эрвин же смеется.

Габриель чувствует его злую радость, его судорожное удовольствие. «Молот или наковальня». «Лучше уж молот». Эрвин дразнит собаку.

Амур переполнен злостью до предела. Он ожесточенно рычит, следит за движениями врага и вгрызается ему в руку.

Габриель кричит:

– Не мучай его, ты, истязатель!

Эрвин смеется все злее. Габриель узнает то низменное опьянение, которым одержим брат. Как ей больно! Она напоминает:

– Вчера, когда мальчишки Кирниха привязала тебя к столбу пыток, ты хотел получить окончательное решение об освобождении.

Он не хочет смириться:

– Вчера было вчера, а сегодня – сегодня!

– Не мучай его, Эрвин!

Эрвин поднимает взгляд на сестру:

– Лучше мучить тебя?

– Да, лучше меня, чем ребенка.

Эрвин вскакивает на ноги:

– Хорошо, я притворюсь мертвым! Я буду покойником!

Быть мертвецом – самая страшная из всех игр, что выдумывал Эрвин, дабы пугать сестру.

Она всхлипывает:

– Нет, ради бога, не умирай!.. Нет… Только не покойником!

Эрвин хватает Амура и бежит с ним к воде. Но до преступления не доходит, так как, спасая Амура, Господь ниспосылает жуткую грозу.

Ужасная гроза! Сад танцует. Деревья гнутся, вцепившись в землю корнями. Небо сталкивает с гор острые скалы грома. И дети кружатся, как листья.

Теперь они сидят в складном домике сада, в беседке. Там совершенно темно. Лишь когда сверкает молния, Габриель видит картинки на стене, которые сама вырезала и укрепила кнопками. Она узнает свои любимые иллюстрации из «Веночка», из «Доброго товарища», из «По земле и по морю»[66]. Она видит также кукольный театр, пыльный и заброшенный стоит он на столе. Фигурки на длинных проволоках прислонились друг к другу или лежат вперемешку. Иногда они резко вздрагивают, как рыбы, уже оглушенные и мертвые, в которых мечется толчками остаток жизни. Эрвин сидит, прижавшись к Габриели, на скамейке. Она тихо шепчет, чтобы Господь ее не услышал:

– Не зажечь ли керосиновую лампу, Эрвин?

– У меня… кажется… с собой нет спичек, Бела. А ты, ты боишься грозы?

Она вся дрожит от страха. Но Эрвин – мужчина.

– Я совсем не боюсь грозы. Страх перед крохой электричества? Собственно, Господь Бог – тоже не что иное, как электричество. Посмотри-ка.

И Эрвин бесстрашно распахивает дверь и шагает в гущу бури. Яростный зигзаг молнии и трескучий раскат грома. Смеясь, Эрвин возвращается в темноту.

– Это – пустяки для человека, который четырнадцать дней беспрерывно находился под ураганным огнем.

Габриель берет брата за руку. Она боится, что наказание поразит его за богохульство. Вместе с тем она восхищается. Да, таков Эрвин, для которого ради опасности и стоит жить. Он же гладит ее, его жадные пальцы лакомятся ее ладонью.

– Почему ты боишься, Бела, когда я рядом? Пощупай-ка мои мускулы! Я сильнее даже Хальдхубера из четвертого класса.

Он пододвигается все ближе.

– Ничто не может разлучить нас, Бела! Мы будем последними людьми на земле.

Габриель жалобно стонет. Но она счастлива. Голос Эрвина становится тише и глуше:

– Я никогда не женюсь, и ты никогда не выйдешь замуж, Бела!

Весь мир – сплошной ливень. Всемирный потоп. И беседка уплывет по воде, как ковчег. Несколько ласточек, которые перед дождем залетели в домик, щебечут и порхают над головами брата и сестры. Эрвин целует Габриель.

Теперь она знает, что это сон, и не отклоняется; губы их соприкасаются.

Однако сквозь бесчисленные голоса дождя, что рысью сотен карликовых лошадок дребезжит по древесной мостовой, – сквозь эти нескончаемые голоса звучит другой, далекий и неземной женский голос:

– Эрвин! Габриель!

Бабушка, стоя на террасе невидимого дома, зовет детей.

Габриель отстраняется, чтобы повиноваться зову.

Эрвин же хватает ее, причиняя боль, и тянет обратно во мрак:

– Останься, Бела, я хочу тебе что-то показать!

Габриель в волнении ищет дверь:

– Оставь меня, Эрвин, оставь!

Но, как поспешно ни ощупывает она дрожащими руками стены, дверной ручки не находит. Дверь утонула, исчезла.

– Габриель, Эрвин!

В далеком зовущем голосе звучит полное страха предостережение и угроза.

Габриель выплывает из сна.

Комната отеля. Ах да! «Австрийский двор»! Кто здесь?

Эрвин смотрит на сестру загнанным и недоверчивым взглядом:

– Я мешаю тебе, Габриель? Я пришел, только чтобы ненадолго взглянуть на тебя.

Он не снимает пальто. Она неподвижна. В дешевом номере гостиницы быстро темнеет, а Эрвин все мрачнеет.

– Ты можешь получить столько билетов в театры и на концерты, сколько захочешь.

Габриель неподвижна.

– Советую тебе походить по театрам, послушать музыку, современную музыку.

У Габриели в ушах звучат ужасные слова: «Я уж от нее как-нибудь отделаюсь». Она неподвижна.

– Таких прекрасных концертов и замечательных театров ты не можешь себе даже представить! Чего только нет у нас, в Берлине!

«У нас»! Габриель неподвижна. Но она всегда знает все, что происходит в душе Эрвина. Она знает, что он отходит от нее, что даже в отсутствие Юдифи он повторяет только ее слова. Еще она знает, что ему стыдно за себя.

– Поверь мне, Бела, в провинции лишь прозябают. Провинции свойственна отсталость, отсталость действует на человека разлагающе. Нужно приспосабливаться к современности. Если уж ты здесь, пользуйся временем!

Габриель будто издалека слышит свой голос:

– Для театров нужно красивое платье. И образованность, которая доступна здесь только Юдифи.

Она смотрит на землю, покрытую влажной и грязной осенней листвой. Она сидит с Эрвином на жесткой деревянной скамейке городского парка. Туман затемняет дуговую лампу. Серолицые плетутся по дорожке. А за спиной Габриели стоит Юдифь.

Как осторожно ни подбиралась она к скамейке в своих мягких замшевых туфлях, осенняя листва все же слегка зашуршала.

Габриель чувствует, что в этом пространстве направлено против нее что-то острое и колкое. Шляпная булавка, может быть, или взгляд. Она не уверена, подкралась ли Юдифь только для того, чтобы подслушать ее разговор с Эрвином и не оставлять мужа одного, или выбирает момент нанести удар. Она бы это сделала! И без раздумий! Габриель слишком устала, чтобы обернуться и разоблачить убийцу.

Она слушает Эрвина.

– Я чувствую, Габриель, что твое представление о Юдифи искажено. Она – чудесный человек, и ты должна приложить все усилия, чтобы лучше ее узнать. Она происходит, конечно, из другого слоя общества, чем мы, из намного более деятельного круга, но я нашел в ней первую и единственную умную женщину и прекрасно ее понимаю.

Габриель неподвижна. Юдифь стоит не шелохнувшись.

Эрвин не отступает, неустанно восхваляя Юдифь:

– Ты, конечно, не можешь верно об этом судить. Зато я после войны способен был оценить ее в полной мере. Тогда царила какая-то меланхолия гибели, безразличие конца. Что из меня получилось бы? Я не умел жить и никого не знал. Таких, как я, были сотни. Если бы Юдифь не встретила меня, я сидел бы сейчас на эстраде ресторана или вторым скрипачом в оркестре оперетты.

Габриель неподвижна. Юдифь словно застыла.

Речь Эрвина все проникновеннее.

– Юдифь происходит из высшего общества. Все блага жизни для нее привычны и естественны. У тебя нет критерия, чтобы увидеть Юдифь в истинном свете. Мы – из хорошего старинного рода, и о нашей юности я не могу сказать ничего дурного. Но эта ужасная узость, Бела, в которой мы выросли, эти суеверия, скованность, ограниченность! Мне почти стыдно за себя! Видишь ли, Юдифь показала мне иную сторону жизни!..

Габриель неподвижна. Юдифь тоже.

Эрвин настаивает:

– Кем я стал – я обязан ей… А мое искусство? Вот, читай сама!

Эрвин незнакомым, бесстыдным жестом лезет в карманы брюк и достает газетные вырезки. Но порыв ветра выхватывает их у него из рук и бросает в вихрь листьев и пыли.

Сестра изумляется собственным словам:

– За все, чем ты обязан Юдифи, Эрвин, мы должны быть ей благодарны. – В это мгновение Юдифь за ее спиной исчезает. Так долго находившаяся под угрозой, Габриель вздрагивает. Она не знает, ранена или нет.

Эрвин полон робкой нежности:

– Не думай, Габриель, что я забуду когда-нибудь, что́ ты для меня сделала.

Габриель неподвижна.

В голосе Эрвина слышны слезы.

– Ты жертвовала собой ради меня, где только могла. Ты вышла замуж за этого старика, надворного советника. Ты всегда держала меня на плаву и, вероятно, делала такие вещи, о которых я не хочу знать.

Габриель смотрит на Эрвина:

– Почему ты так много говоришь, Эрвин? Я уже не в Берлине. Тебе пора идти, на углу ждет Юдифь.

Эрвин стонет:

– Что за бессмыслица! Что прошло – то прошло! Мы ведь только брат и сестра. Чего ты хочешь от меня? Если я тебе нужен, я всегда буду здесь!

– Ты больше не нужен мне, Эрвин.

Он бьет себя по лбу:

– Безумие, сентиментальное безумие! Разве оно уместно в этом городе?

О Эрвин, потускневший человек, тусклый, как закопченное окно, что ты знаешь о своей сестре? Догадываешься ли ты о чистом восторге, о воодушевлении, которое наполняет ее теперь, когда ты разрушил непреходящее? Догадываешься ли ты об ангельской свободе, окрыляющей ее? Можешь ли ты хотя бы спросить в своем пресытившемся, отупевшем рассудке:

– Что с тобой, Габриель? Ты плачешь?

Взгляд Габриели оттесняет Эрвина в туманную даль.

– Я? Плачу? Почему? Я только говорю тебе: прощай!

Она оставляет его. Удаляясь с каждым шагом, она все свободнее, все выше поднимается от земли, и вот, возносимая неописуемо приятным безразличием, она улетает.

Однако это нечто совсем новое.

Уже не та самая Габриель играет с пространством. Уже не та женщина спит и просыпается в большом доме, где каждая дверь ведет в особую комнату сна или яви. Это приятное безразличие, эта легкость полета принадлежат новому существу, сбросившему коричневое пальто.

Необычно то, что Габриели открыты все пути. Она сама осознает безграничную свободу своей воли. Захотела бы она навестить ребенка – одно ее желание перенесло бы ее к Эрвине. Но не Эрвину ищет она, она ищет нечто более близкое – самое себя.

Так парит теперь Габриель по операционной, где на столе под руками врачей в собственной крови лежит она, Габриель. Парящее существо не связано с лежащим ни любовью, ни страданием; оно ощущает только спокойное любопытство и холодно наблюдает. Парящая Габриель рассматривает привязанную к столу женщину, ее желтое лицо с маленькой белой маской. Она с полной ясностью видит орудующую в ее теле руку профессора, она видит инструменты в его руке и скользкую резиновую перчатку на его пальцах. Она видит кровь, свою кровь, которая по особому устройству – сточному желобку – каплями стекает на кафельный пол. Она видит ассистента, щупающего ее пульс. Она видит подающую инструменты медсестру, та склоняется над ней с пылающими от возбуждения щеками. Утончившимся слухом Габриель воспринимает легкое жужжание вентилятора. Она слышит звяканье пинцетов и звон скальпелей внизу. Она слышит в тишине сдерживаемого дыхания короткие взволнованные команды профессора:

– Зажим! Быстрее!

Сестра бросается к стерилизатору.

– Пульс?

Ассистент приподнимает ее руку.

– Сорок пять!

Профессор бранится:

– Верблюд!

Все это Габриель слушает и видит с небрежным любопытством. Она не ощущает никакого сочувствия к женщине, которая борется за жизнь. Будто смертельно бледное лицо на операционном столе – лишь одно из бесчисленного множества ее лиц, как и тело ее кажется тысячекратно заменимым.

Но самое странное, что бестелесное парение Габриель ощущает как благо. Ведь парит она не в определенной точке пространства. Не двигаясь, она находится одновременно под шипящей дуговой лампой, над своим собственным лицом, у двери и возле окна. Она обладает ощущением ограниченного этим помещением всеприсутствия и невещественности и все-таки понимает, что ничто не могло бы ей воспрепятствовать пребывать одновременно здесь и у себя на родине.

Только присутствует здесь, вовне, еще что-то, своеобразной силой оно стесняет ее парение. Это место кажется полностью закупоренным существованиями, подобными ее собственному.

От этих существований и их волевых вихрей, друг на друга воздействующих, исходит одинаково направленный магнетизм, стремящийся к общей цели. Возникает течение, которое с каждым мгновением становится сильнее и из которого Габриель не может вырваться.

В ней самой живет эта цель, которую она не знает и не может назвать, хотя ее, Габриель, пронизывает звучание одного неопределимого слова, значение которого на языке сознания она примерно перевела бы как «место сбора».

Она больше не владеет своей волей, поток оглушает ее и выносит вместе с собой. Покорность этому могучему потоку доставляет ей удовольствие, как благочестивый поступок. Она наслаждается необъяснимой радостью самоуверенного небытия.

Лишь когда окружает ее электрическое световое облако, она собирается в нечто целостное. От этого облака исходит противодействие полному слиянию, которое влечет ее дальше. Бесконечное мгновение она раздумывает, какой из этих двух сил отдаться.

Это неописуемый момент решения. Со стыдом и брезгливостью она дает заманить себя, дает себе пасть, прекращает преследовать необъяснимую цель.

Теперь она одна. Она отпущена. Свобода и веселая бесшабашность овладевают ею. Ей кажется, что она пьяна. Вести себя так рискованно и раскованно ей по нраву. Оказавшись на улице, она не узнает собственного смеха – хриплого и распутного.

Прежде всего Габриель где-то и когда-то переоделась. Откуда взялось это красивое платье, блестящее и элегантное, ей неизвестно. Но новое платье – вместе с тем и новое тело, скрывающее корень, суть ее жизни.

Со сладострастием смотрит она, как ступают ее ноги, юбка почти не прикрывает колен. Она ощущает толстый слой помады на губах и темно-синие тени вокруг глаз. Она вполне осознает ту странную игру своих пристальных призывных взглядов и развязных кокетливых жестов, что чужды ей в глубине души.

Однако суть ее жизни вибрирует заносчивой и озорной мстительностью. Месть за что? Кому? Ее это мало заботит, так как до краев ее наполняет радостное влечение. Она покончила с прошлым. Она уже не наденет коричневое поношенное пальто, не будет скряжничать, мучиться и страдать, портить руки шитьем и стиркой. Наконец она свободна, вырвалась из заточения. Прошлое больше не имеет для нее никакого значения. На что и на кого оглядываться?

От божественной цели, к которой в слепом потоке устремлялись сонмы существований, она отреклась. Теперь ей хочется приспособиться к этому городу. Теперь она может жить. А жить (это убеждение огнем горит в ее крови) – значит унизиться, пасть ниц.

На улице нестройный шум. Еще не виденные ею световые рекламы бьют в глаза переплетением полос и линий красного, зеленого, синего и оранжевого. В бесконечной суете машин, среди роскошных кинотеатров, ресторанов и кафе, наполненных людьми с цинично-грустными лицами, Габриель видит большую церковь. Точно огромная чернильница, раскрывает она свой купол, и отвратительный трубный глас органа налетает шквальными волнами на широкое распятие. Возможно ли, чтобы божий инструмент с рокочущей важностью наигрывал пошлый шлягер? Кажется, в священные трубы и в регистры встроен джаз-банд. Этот нагловатый ритм органа будоражит улицу. И ноги Габриель пританцовывают в такт музыке. Она слышит:

– Маленькая протестантская вечерняя серенада![67]

Она не ускоряет шагов.

Голос продолжает:

– Зовут – Имярек. Джентльмен. Пойдемте в зал. Билетов достаточно.

Голос доносится из-под маленьких черных усиков и монокля. Орган гремит. Габриель говорит себе: все эти слова я должна точно запомнить. Но ее отвлекает бабочка Мертвая Голова, которая мечется перед глазами. Имярек осведомляется:

– Желаете, милая, скоротать вечерок?

Конечно! К ее услугам билеты во все театры и на концерты! Она должна просвещаться, чтобы можно было «как-нибудь от нее отделаться». Однако никто не заставит ее съесть отравленный ужин. Ей не нужна милость. Уже в первой минуте мести она находит удовольствие.

Голос из-под черных усиков любезен и приятно звучит, несмотря на смешно каркающие словечки. Теперь он шепчет ей на ухо:

– Первоклассные анекдоты и другие мои достоинства гарантирую.

Габриель останавливается и снова изумляется своему хриплому вульгарному смеху.

Затем берет любезника под руку.

– Пожалуйте ручку! Благодарю! Здесь ты увидишь последние круги шестидневной гонки.

Голос из-под маленьких черных усиков выдыхает:

– Финиш ровно в полночь!

Габриель пьет сладкий ликер.

Из своей ложи она трезвым взглядом наблюдает неистовствующую на трибунах публику Дворца спорта. Ее еще не отпустил остаток холодного безразличия, присутствия всюду и нигде, того неописуемого мгновения, когда она видела себя распростертой на ложе страданий. Этот остаток пребывает в ней как безучастная проницательность, острота взгляда, которую она в себе раньше не замечала.

Она ясно понимает правила шестидневных гонок, прежде чем ее кавалер с видом знатока берется их объяснить. Она вообще все понимает, слышит, видит мгновением раньше, чем оно происходит. Как форшлаг перед нотой в музыке. Имярек сейчас захочет пить, знает она, – и через секунду он действительно пьет. Сейчас кельнер уронит на пол поднос с тарелками, думает она, – и уже в следующее мгновение где-то что-то бьется и дребезжит.

Иногда Габриель вновь «воспаряет», одновременно присутствует во всем, что происходит в помещении, но порыв слаб, она способна лишь немного и ненадолго отделяться от своей ложи. Когда она возвращается, голос под черными усиками весело смеется.

Сейчас она бодрствует, как никогда. Она способна маршировать под цирковую музыку. Она слышит язвительные выкрики толпы, колкие замечания, не упуская при этом ничего из шуток, острот и комплиментов своего визави. Она читает на экране сообщения о результатах гонок, быстро запоминает номера победителей.

Она давно знает, что Юдифь тоже здесь.

У Габриели нет причины скрываться; ей совсем не стыдно, что она нашла себе кавалера. Ее пошлые светлые волосы пугают далеко не всех. Она в Берлине тоже не одинока, хотя Эрвин не встретил ее на вокзале и ранил своим предательством.

Юдифь стоит, выпрямившись, в соседней ложе.

Габриель отмечает прелестные смуглые очертания ее головы. Невестка, похоже, не видит ее. Юдифь и не может ее заметить, ибо, одержимая тщеславием, смотрит вниз, на манеж, который, точно белый сгусток мертвой тишины, убережен от гудящей, кипящей от возбуждения окружности арены. На наклонных гранях этой белой мертвой тишины неистовые борцы-велосипедисты, как беззаветно отдающиеся влюбленные, пригнулись к своим колесам.

Седьмой номер (Габриель узнает об этом на экране) – ее брат Эрвин.

Как стая чаек над водой, круг за кругом летит вереница мчащихся друг за другом велосипедов.

Слышится голос:

– Шесть дней, шесть ночей напролет каждая пара проводит в седле. Высшее достижение современного человечества! Можно только пожалеть рыцарей старинных турниров!

Кто-то ставит под сомнение разумность этой гонки.

Голос раздается со всех сторон, авторитетно проповедуя:

– Позвольте-ка! А предложение и спрос – ничто?! А первичное существование – ничто?!

Тысячеголосый крик:

– Вперед вырывается седьмой!

Затем:

– Впереди – седьмой!

Габриель видит, как Юдифь подняла обнаженные руки, слышит крик соперницы:

– Эрвин обгонит всех!

Она же холодно воспринимает напряженные усилия мужчины с цифрой семь, нарисованной сзади на куртке. Как она молилась Богу, чтобы ее брат был победителем в жизни! Но теперь она уже простилась с ним, теперь он ей чужой, просто номер семь. Эта победа для нее ничего не значит. Это победа Юдифи.

Эрвин, тяжело дыша и лежа горизонтально на колесе, отрывается от лидеров. Он добивается преимущества. Облаком пыли восторженные голоса взмывают ввысь.

Габриель спокойна.

О, Эрвин, что ты делаешь, пропащий! Никогда больше Габриель не защитит тебя! Ты на самом деле думаешь, что Юдифь тебя любит? Она отравляет тебя, она бичует тебя, она высасывает из тебя жизнь.

Трескучий триумф, громовая музыка. Револьверные выстрелы в стены. Имярек вертится волчком от восторга. Номер семь опередил трассу на целый круг. Он приблизился уже к плетущимся в конце цепи велосипедистам.

Тут Габриель потрясает божественное откровение.

– Теперь ты последний, Эрвин! Ведь первые становятся последними, так как все идет по кругу!

Старческая рука мягко гладит Габриель по голове.

– Первые станут последними!

Боже мой, ведь это – преподобный Франц Ксавер Юбербергер, преподаватель катехизиса, который вел в школе ее класс.

На уроках Закона Божьего старый господин обыкновенно сам нашептывал девушкам ответы на свои собственные вопросы. Даже когда более высокое должностное лицо приходило с инспекцией в класс, он не отказывался от применения этого метода. Теперь он снова нашептывал ученице:

– Все, моя маленькая Габриель Пахер, построено на песке.

Эти тихие слова были, казалось, ответом на сложный вопрос катехизиса, и стадион начинает шататься.

На лбу Габриели покоится подагрическая рука крестьянина.

– Ты еще помнишь, как мы с вами занимались ботаникой, собирали растения? Ну, наши горы еще наведаются сюда. Представь: сегодня на Хоэнцолленштрассе я нашел горечавку и цикламен.

Купол старой церкви парит над манежем. Франц Ксавер Юбербергер все шепчет:

– Шестидневная гонка – это гонка столетия. Дай им только побороться и пошуметь! Могучие цветы побеждают напоследок.

Габриель не оглядывается на умиротворяющего проповедника. Благословение для нее, что здесь ведется таинственная многовековая битва. Она не может ясно высказаться, но понимает, что все это имеет к ней отношение. Да, война искренних, тихих и неторопливых против бессмысленности и беспорядка. Последние станут первыми. Эрвин же перебежал к врагу.

Имярек напоминает:

– Все закончилось.

Голос преподобного Юбербергера звучит все нежнее:

– О чем я тут рассказываю тебе, Габриель Пахер, дорогая моя подруга? Ты же видишь намного больше меня.

И действительно, Габриель видит так много, что не может даже отделить одно от другого. Она видит украшенных лавровыми венками велосипедистов, молниеносно мчащихся вокруг высокого алтаря. Она видит, как мимо пробегает кельнер с церковным знаменем в руке. Толпа в беспорядке теснится к выходу. Однако среди толпы она замечает своих подруг в белых конфирмационных платьях: здесь – Мицци Тримбахер, там – Урсулу Хеплер и Франци Хуфшмидт. Они выглядят так же, как раньше. Но в пропасти манежа поднимается окруженное скалами темное зеркало озера Ланса.

Голос под маленькими черными усиками звучит нетерпеливо.

Габриель, тоже шепотом, спрашивает старого учителя:

– Этого достаточно? Можно мне теперь сесть? Можно обратно за парту?

Преподаватель катехизиса благосклонно и снисходительно улыбается за ее спиной:

– На этот раз десяти заповедей, ангельского приветствия[68] и «Отче наш» недостаточно. Инспекция еще не подготовила экзаменационные вопросы. Но ничего не бойся, Габриель Пахер! Я тебе подскажу.

Затем духовное лицо с комической грацией берет Габриель под руку и со старомодным поклоном подводит к ее ухажеру.

– Отчего все мужчины вешают на стул свои подтяжки? Оттого ли, что происходят от обезьян?

Так рассуждает Габриель, ясно различая в этом дешевом гостиничном номере темные разводы на узорах замызганных обоев, ветхие занавески, грязную лампу над бюро. Она ощущает спиной влажно-холодную простыню, которая определенно была не постирана, а только поглажена. Но сегодня она, такая чистюля, не вздрагивает от неприятного прикосновения, она знает: у каждой души – свои сотни тысяч тел… Можно ли все эти сотни тысяч уберечь от грязи?

Голос под маленькими черными усиками улещивает ее:

– Ты такая чистенькая! Как хорошо, что я тебя встретил!

Габриель лежит спокойно. Чего хочет этот чужой, чужой человек?

– Тебе совсем неинтересно узнать мое имя?

Чье имя? Он приближается; изо рта пахнет табаком. Мужское тело надвигается на нее.

Она ничего не чувствует. Она ничего не знает. Она сидит у кроватки маленькой Эрвины.

Ребенок просыпается, моргает и кривит личико.

– Мама! Ты скоро вернешься?

– Но я уже здесь, с тобой, Винерль!

– Нет, ты не здесь, мама!

– Только успокойся, Винерль! Ты хорошо себя вела?

– Нет, мама, я плакала. Я была плохой.

– Почему?

– Потому что тебя нет, мама. Я не хотела кушать.

– Ты всегда надеваешь рубашку, как я тебе наказывала? Сейчас, в ноябре, ты всегда должна ее надевать.

Нащупывая рубашку, мать проверяет, исполняется ли ее поручение. Ребенок начинает плакать.

– Почему ты плачешь, Винерль?

– Мама, мама, мне так страшно, что ты никогда не вернешься!

– Спи, Винерль! Я вернусь, когда узнаю его имя.

Теперь, в темноте, рот в маленьких черных усиках только храпит. Габриель тихо одевается в кровати. Она прислушивается, она дрожит.

– Как вас зовут?

Никакого ответа. Дыхание чужака идет своими путями, недоступными для других. Габриель всю трясет, сердце бешено колотится.

– Как вас зовут?!

Дыхание его прерывается. Жирный язык щелкает и чавкает. И вот это уже не голос чужого человека. Это чеканный, насмешливо уличающий голос, лепечущий в полусне что-то непонятное.

Габриель пулей выскакивает из постели:

– Как вас зовут?!

Каркающий голос наконец отзывается:

– Август!

Одновременно с ужасным криком Габриели зажигается яркий свет.

Покойник поворачивается на ложе. Но это лишь наполовину постель. Огромные комья черной земли скатываются на простыню. Прогнившие деревянные доски лежат поперек кружевного одеяла, бурые листья покрывают подушку, проволочный скелет похоронного венка висит сбоку. Тщетно пытается мертвец высвободиться из тисков могилы, дергая руками и ногами, – только фрак рвется и развевается черными лоскутами. Покойник хрипит:

– Полиция! Воровка! Прелюбодейка! Она украла мой бумажник! Задержите воровку! Погодите же!..

В полном мраке мчится Габриель вниз по сотне извилистых лестниц высокой башни. Рев мертвеца ей вслед:

– Держите ее!

Функция тайной полиции – не обезвредить и арестовать подозреваемого, а, по высочайшему распоряжению, вести с ним рискованную и непредсказуемую игру. Тайная полиция не подсылает к обвиняемому служащих в форме или агентов в цивильном. Она довольствуется тем, что осуществляет свою власть особыми способами, и с непредумышленными намерениями иногда приближается к объекту, а чаще всего держится от него на почтительном расстоянии. Во всяком случае, Габриель и все остальные пользовались неограниченной свободой действий.

Так что непонятно, почему она с такой настойчивостью гонит жизнь из своей плоти. Вероятно, она лишь подражает своим товарищам по несчастью. Ведь рядом с ними бежит она размеренной рысцой, невидимая в ночи. Она не прочь познакомиться со своими приятелями. Но в скачке рысью темной ночью нет ничего приятного. Бегут в заброшенные рудники, тоннели и шахты метрополитена. Бегут лишь потому, что бег – единственная форма жизни, а затормозить и остановиться никому бы не удалось. Среди попутчиков – немало женственного. Это успокаивает Габриель. Она радуется свежему воздуху.

Товарищи где-то теряются. Габриель бежит теперь одна. Она чувствует себя такой свободной, но в глубине души знает, что каждый ее шаг, каждое мгновение свободы предопределены. Все, что встречается на пути, подозревает она, – череда ловушек, поставленных нарочно, чтобы способствовать ее падению.

Она мчится по дамбе какого-то зачумленного канала. Она видит, как несколько мужчин при свете вонючей карбидной лампы пытаются вернуть к жизни утонувшую женщину. Габриель догадывается, что в этой утопленнице скрывается одно из ее тел, что это отказывается от самой себя ее собственная судьба. Горькое, почти непреодолимое желание охватывает ее – посмотреть покойнице в лицо. Но ее подозрительность тотчас подсказывает: это ловушка! Габриель бежит дальше.

В следующее мгновение она слышит за собой короткие прерывистые вздохи, одновременно ритмично звякает ожерелье, подскакивающее на бегу. Она сразу понимает: бедный ребенок!

Дитя плачет:

– Помогите, милая дама! Я не могу попасть домой. Мама больше не вернется!

Мучительное искушение взять ребенка на руки властно охватывает Габриель. Но она противится всеми силами. Ведь и это – только ловушка.

Издалека, на покрытой песком и лужами болотистой равнине, коя только благодаря густому кустарнику не превратилась еще в трясину, кто-то воет, жалобно стонет и звенит колокольчиком. Теперь это, вероятно, Амур.

Сколько еще будет длиться это бегство – снова и снова по покатым улицам, опасным перекресткам, скрещеньям железнодорожных путей, где с обеих сторон грохочут локомотивы? Затем – равнина, пашни и луга прорезаны полосами паров. Ничто не пребывает в покое, все – в неустанном движении, будто весь мир – ленивое и бессмысленное бегство от еще более бессмысленного преследования.

За свои ноги Габриель не боится. Они достаточно молоды и сильны, чтобы еще много часов подряд бежать по чертополоху и по болотам. Но голод и жажда мучают ее непереносимо.

Что еще ей остается, как не пойти домой? И поискать, что можно поесть и попить. Она сворачивает на свою улицу, она входит в дом. Ювелир выстукивает изящную молоточковую музыку, запах камфары из аптеки ударяет в нос. Она ищет во всех шкафах конфеты. Но коробки с шоколадом и корзиночка с засахаренными фруктами пусты. Вероятно, что-то найдется на кухне.

Она пристально смотрит на открытую дверь в комнату покойника, наполненную густым дезинфицирующим дымом. Ловушка! Габриель бросается вон из дома.

На какой-то улице бедная душа ищет, как бы утолить смертельную жажду. Кто даст ей попить? Ах, если бы она могла найти другой ответ! Но ответ один-единственный: Эрвин! Можно жить в одиночестве и одинокой умереть. Но каждому нужно пить. От жажды нельзя избавиться. Он жажды вянет всякая гордость.

Поэтому, когда последние силы покидают ее, бредет она сквозь свинцовую тяжесть своей жизни к Эрвину, к дому Юдифи. Ее ведь пригласили на ужин.

Но в ярко освещенной прихожей она теряет решимость. Как она выглядит? Растрепанная, в рваной ночной рубашке. Голые ноги грязны от уличной пыли.

Воскресное общество, кажется, все еще в сборе. Слуга с суровым взглядом и служанка с графинами, бутылками и тарелками быстро проходят в буфет. Звон бокалов и смех доносятся сквозь двери.

Габриель едва не падает от усталости и жажды. Тут выходит Эрвин, рыщет взглядом по сторонам. Еще раз собирается Габриель с силами. Лучше эту муку переносить, чем смущенный при виде надоевшей сестры взгляд Эрвина. Скорее прочь отсюда!

Габриель бродит по улицам. Просыпающиеся опасности и все более злые напасти испытывает она: злобные взгляды, враждебные слова и преследующие ее несчастья сыплются, как из рога изобилия.

Наконец она на вокзале, в огромном зале, в зале ожидания третьего класса. Всякий сброд толпится здесь. Бедняки – вероятно, эмигранты, ждущие поезда, – спят на своих узелках и вязанках.

Слава богу! Буфет открыт! Габриель просит пить. Кельнер без воротничка (она видит, что у него не хватает двух пальцев на правой руке) небрежно придвигает к ней грязный стакан. Наконец она может пить. Но уже после первого глотка она роняет стакан на пол. Жидкий перец обжигает ей горло.

Так же неудачно все происходит и дальше. Ей хочется съесть два кусочка хлеба. На залитой пивом стойке буфета лежит поднос с нарезанным хлебом. Габриель берет одну булочку. Но когда она подносит ее ко рту, маленькая рыбка дергается на плоском блюде и бьет хвостиком. В ужасе Габриель отбрасывает блюдо в сторону.

Она пытается скрыться.

– А кто заплатит, милая дама?

У Габриели кровь бросается в голову. Она хватает руками воздух. Ее сумочка пропала. Потеряла или оставила где-то.

Кельнер замечает с утомленной наглостью:

– У дамы нет мужчины, способного ее защитить?

Габриель сдается. Она угодила в ловушку. Кельнер начинает громко бранить и высмеивать ее.

– Какая утонченная бережливость! Набедокурить и ускользнуть на цыпочках! Я в полиции запру вас под замок!

Кельнер травит ее и дальше. Люди окружают Габриель, смеются и негодуют. В толпе внезапно появляются «палачи», о которых Габриель знает по историческим романам. Одеты они необычно. На них сапоги с отворотами и совсем короткие зубчатые камзолы, которые едва достают им до пупка. Живот обнажен. Странным образом у них отсутствует член, на месте него заметен толстый красный рубец.

Один из палачей указывает на портфель, который несет под мышкой:

– Портфель господина надворного советника. Я ношу его за ним.

Другой ощупывает кожу портфеля:

– Что там?

– Погашенные счета господина концертмейстера. Теперь ему больше не нужно влезать в долги. Но господин надворный советник должен был в этом убедиться.

Кельнер осведомляется:

– Отчего умер господин? От воспаления легких, не так ли?

Палач:

– Что это вам взбрело в голову, господин официант? Он умер от голода. – Сообщение возбуждает всеобщий интерес. Толпа уплотняется. Палач продолжает: – Господин надворный советник трижды в день получал предписанные ему мясные блюда. Но послевоенные годы были очень тяжелы, и жена господина хотела сэкономить. Так вот! Деньги на образование ее брата поглотили половину жалованья господина.

Кто-то осмеливается спросить:

– Это наказуемое деяние?

Палач подтверждает:

– Конечно, это наказуемое деяние – преследовать своего брата. В Берлине! Так оно и бывает! А он никак не может от нее отделаться.

Габриель слышит, как старуха, живущая в ее родном городе, объясняет палачу:

– Все потому, что она не ушла в монастырь.

– В какой монастырь?

Женщина шипит:

– Вы не знаете? Она в двенадцать лет дала торжественный обет, а потом его нарушила. Тогда она будто почувствовала, что с ней что-то не в порядке.

Господин в наглухо застегнутом черном сюртуке поучает:

– Хранить свою детскую веру – опасно. Потерять свою детскую веру – еще опаснее. Но ни… ни… – ни того ни другого – опаснее всего. От этого происходит только невообразимое свинство.

Старший палач дает знак:

– Лучше всего было бы вызвать пятый департамент: царство мертвых!

Протестующие голоса:

– Невозможно! Разве вы не знаете, что мертвецы бастуют?

– Что?! Даже телефон и телеграф?

– Почитайте вечерние газеты! Всеобщая забастовка!

Тем временем спящие бедняки проснулись и подошли. Настроение людей все враждебнее. Сильные удары сыплются на голову пленницы и отдаются в воздухе звонкими хлопками.

– Чужестранка! Взять с нее анкетные данные!

Будь что будет! Дольше Габриель не может сопротивляться. Хоть бы теперь глава всего сущего явился и покончил с ней!

Но приходит помощь, хоть это старый и слабый помощник. Пан Радецки со скамьи, на которой спал среди бедняков, вскакивает на ноги:

– Дайте ей бежать, люди! Съела ли она то, за что должна заплатить? С каких это пор платят за то, чего не ели? Оставьте ее! Она всего лишь беженка и ждет поезда.

Ропот затихает. Люди возвращаются на свои места. Габриель видит, как пан Радецки качает головой и вздыхает среди попутчиков:

– Платить! Платить еще и за то, чего не съел! Можно подумать, жизнь стала ростовщиком!

Но тут резко звенит колокольчик, и в кафе раздается грубый голос:

– Пять часов! Освободить помещение!

Беспорядочная толпа вытесняет Габриель наружу.

Серые утренние сумерки окутывают улицу, ее глаза, глаза всех прохожих. Матовые и светлые, как зрачки слепого от катаракты, – таковы глаза бедных душ, которых выталкивают навстречу дню. И день мира сего – сам серая катаракта, которая только предшествует свету Божьему.

Людской поток несет ее. Но уже не тот радостный поток легкого, безмятежного существования, а ужас и отвращение, течение шлаков и отбросов. Мерзкие, вонючие платья и тела давят на Габриель со всех сторон. Вот он, вероятно, вынесенный ей приговор: стать беспомощной частью этой скорбной, отчаявшейся массы, которая уныло движется к месту своего безрадостного труда. И тело ее изнемогает от жажды, отвращения и стыда. Все плотнее сивушное дыхание тысяч и тысяч окутывает ее затхлостью, которая ее душит.

Габриель понимает: если не удастся разжечь в себе крохотный, слабый огонек, она погибла навеки.

Молиться? Но все молитвы погашены в ней тяжелой дланью. Имя Христово уже не может всплыть в памяти.

День наступает. Масса движется вперед. Разносчики газет мечутся как угорелые. Город откашливается хрипло и зло. Все пропало!

Тут вспыхивает в ее памяти: считать! Считать! Я ведь должна считать!

Сначала никакого счета! Забыто каждое слово, забыта каждая буква! Со всей силой бьется она в воздушную дверь, преодолевая сопротивление пустоты.

Улица пенится людскими потоками, вытекающими на огромную площадь. Можно вздохнуть свободнее. Асфальт вибрирует, как длинная резиновая лента. С треском взлетают ставни на шарнирах.

И вот взрывается что-то в ней свободным криком:

– Раз… два… три…

Тотчас возникает вокруг пустота, и сила числа «три» шквалом подбрасывает ее к небесам.

Первым делом Габриель выпивает большую деревянную кружку молока. Она бросается к кружке, приникает к ней, затем, утолив жажду, пьет медленно, пока солнце, жужжащие насекомые, тени деревьев, сотни парящих образов невесомо раскачиваются вокруг, вызывая неописуемое, звериное наслаждение.

Она берет хлеб, который придвинула к ней бабушка, крошит и жует, внимательно и бессознательно. Это хороший домашний ржаной хлеб, и все-таки есть в нем другой, более пряный вкус – сила, что сразу сообщается крови не только удовольствием, но и тонким непосредственным знанием.

Габриель жует не спеша. Безопасность ощущает она как погружение в водную стихию. Она смотрит неподвижными, широко раскрытыми глазами вдаль. Старый, хорошо знакомый сад. Вершины холмов на другой стороне. Вот – местечко под ореховым деревом в невысокой траве, по которой так приятно ходить.

Бабушка перочинным ножом раскалывает скорлупу грецких орехов. Пальцы ее – совсем коричневые. Зеленую кожуру она бросает на землю, орехи – в корзину. Габриель пытается вспомнить бабушку, под чьей суровой опекой выросла после ранней смерти родителей. Бабушка сильно изменилась; можно усомниться, действительно ли это она. Кажется, бабушка стала выше, костлявее; лицо вдумчивее, проницательнее. Часто она выглядит как старая крестьянка, часто – как управляющая большого имения.

Сейчас она очищает новый орех, изящно и тщательно отделяет от ядра тонкую желтую кожицу. Ядрышко она сует внучке в рот.

Габриель с удовольствием пробует сладость ореха. Она сразу замечает, что ее язык наделен новым и сильным чувством вкуса. Ей кажется, что она еще ни разу не ела орехи. Она спрашивает:

– Что это? Что там, в этом орехе?

Женщина продолжает раскалывать кожуру смуглыми пальцами.

– Вглядись лучше в это ядрышко, девочка. Каждый орех – голова, мозг! До нынешнего мира существовал другой мир, где обитали высшие существа, тогдашние люди – орехи. Бог разрушил тот благодатный мудрый мир. Но во вкусе ореха что-то от него осталось. Даже масло в их кожице было злой горечью, без которой тоже нельзя было жить.

Габриель очень увлекла эта сказка. С ребячьим любопытством она жаждала больше услышать о природе, о новых, необычных ее свойствах. Однако женщина снова усердно занялась орехами и, не выпуская ножа, неопределенным жестом показала вокруг, будто хотела сказать: «Посмотри сама!»

Габриель видит на столе букет цикламенов. Она нюхает цветы. Она и не подозревала, как терпок этот аромат, – ведь ее обоняние тоже обострилось. Она не только наслаждается, но и понимает духовный смысл наслаждения. Пораженная жизненной силой альпийских лугов, она восклицает:

– Цветы поют!

Лицо женщины не меняется.

– Так вслушайся!

Скорлупки падают на землю, плоды – в корзину, Габриель же вдыхает песню цикламенов:

Мы – порождение гор,

Знатнейший род среди всех фиалок.

Потому мы гордимся собой.

Мы привет шлем друг другу

И звеним, если близко живем

Между мхов, средь корней, горных сосен, камней.

Мы вечно от радости дрожим,

Ведь радость нам придает

И аромат, и песнь, как всем созданиям.

Как радость наша сильна и тиха!

Как обострился слух внимающих нам зверей,

Так складываем мы наши лепестки

В молитвенном внимании

И открываем круглые наши чаши,

Чтоб свет и воду в себя вобрать.

Благословляем стихии жизни:

Влагу и свет!

Мы не клянем силы разрушения:

Ночь, грозу и мороз!

Даже смерть благотворна:

Ведь длится она недолго!

Со слезами на глазах перестает Габриель слушать нескончаемую песнь цикламенов. Огромная жизнь раскрывается перед нею. Она хотела бы слышать речь всех цветов. Но бабушка берет ее за руку. Они идут по гравиевой дорожке. Травы, кусты, деревья словно созданы не из твердого вещества, а из нематериальных потоков и завихрений красок.

То, что слышится теперь, – не звонкое стрекотание цикад, а звук прилива света, отражаемого землей и травой. Ведь свет – не спокойно господствующая стихия, а кристаллический ливень. Габриель держит ладонь против солнца. Она знает, что кровь – тоже медленно и густо текущий свет, омраченный только тенью сердца.

Она начинает охоту за тайной: что такое кровь? В крови этой женщины они – Эрвин и Габриель – когда-то крепче были сплетены тесными узами, чем в крови их родной матери. Но именно бабушке так тяжело об этом рассказывать. Все-таки с губ Габриели срывается:

– Это ведь дурно, что я так люблю Эрвина?

Бабушка молчит и грустно смотрит на нее. Габриель защищается, пытаясь объяснить необъяснимое:

– Когда растут вместе… Я думаю его мыслями, дышу его дыханием, предчувствую его желания… Я ощущаю каждую его дрожь, о которой Юдифь и не догадывается… Какая фальшь в этих словах: «Я его люблю»!.. Ведь все намного проще… Наши волосы пахнут одинаково… Цикламены тоже любят друг друга… Разве это дурно?.. Если б мы росли на деревьях, в этом не было бы ничего плохого…

Старуха осуждающе кривит рот. Но Габриель не может успокоиться:

– Бабушка! Если бы он остался бедняком, я была бы счастливейшим человеком на свете. Но он продал себя и предал. И самое скверное: он перестал быть самим собой, и потому я тоже не такая, как раньше. Он не говорит больше своими, нашими словами; он говорит – подумай только! – совсем по-берлински! То, что он смутился, – это я могу ему простить. Но простит ли его Господь, что он не остался самим собой, а превратился в такого ненадежного, неуверенного и подавленного человека? Ах, он был моей гордостью, образцом для меня! Я ждала, что он покорит мир звуками нашей скрипки. Но теперь он скачет как сумасшедший и скребет струны, по воле Юдифи, на скрипке Юдифи. Ведь эта женщина доверху наполнила его своим черным маслом. Она – желтая кожура, злая горечь в орехе, и ядро уже на вкус ядовито. Сделают ли все эти чужие женщины своим маслом мужчину ядовитым на вкус?

Все это и многое другое – чувствует Габриель – исходит из ее души. Но сад и полдень полны такой ясности и света, что скорбные слова признания выходят из ее рта, как пар зимой. Она очень собой недовольна.

Бабушка возражает:

– Ты устала, Габриель. Я уложу тебя спать.

Да, она устала, и любопытно – что ей приснится? Сон будет чудесным переживанием, как хлеб, молоко и песнь аромата цикламенов.

Женщина первой входит в дом – обычный крестьянский дом, но не такой, как всегда, – знакомый и вместе с тем незнакомый. Бабушка открывает дверь:

– Вот твоя комната.

Габриель сразу узнаёт: конечно, это ее комната, ее и ничья другая; ничто на свете не соответствует так ее существу: маленькое помещение с узкой кроватью, светлым окном, множеством цветов, с широко открывающимися ставнями, со стеклянной дверью на маленький балкон.

Эта комната… эта комната – она сама. Только здесь она – дома. Она думает:

«Итак, это и есть вечность! Почему бы и нет?»

Бабушка, на которой теперь чепец монахини, открывает дверь в смежную комнату. Габриель следует за ней. Помещение точно такое же, только здесь нет цветов и стоит маленький книжный шкаф – на верхней полке лежит скрипичный футляр. На столе приготовлены чашка с молоком и хлеб. Но балкончика здесь нет.

Габриели не нужно даже вспоминать старые учебники и скрипичный футляр, чтобы тотчас узнать комнату Эрвина. Старухино лицо становится непреклонным и жестким. Сильным рывком она закрывает окно и ставни. Теперь здесь темно. Она забирает молоко с буханкой хлеба и властно уводит Габриель из комнаты Эрвина в ее собственную.

Потом она ставит на стол еду, осмотрительно и основательно закрывает дверь в комнату брата. Все происходит в молчании. С растущим страхом Габриель спрашивает суровую женщину:

– Что ты делаешь, бабушка?

– Запираю дверь.

– А Эрвину нельзя домой?

– Нет.

– И я больше его не увижу?

– Нет.

Габриель хочет схватить женщину за руку, но хватает пустоту. Она выкрикивает:

– А сюда привести его мне тоже нельзя?!

В два шага бабушка выходит на балкон. Ее спина крестьянки решительно склоняется к перилам. Широко размахнувшись, бабушка бросает ключ вниз, в бездонную глубину. Ответ красноречивый! Она могла бы и не говорить:

– Если достанешь ключ!

Что переживает Габриель в это головокружительное, переполненное отчаянием мгновение? Комната и сон манят ее, мысли об Эрвине и – с неменьшей силой – страстная тоска по запутанным и грязным проявлениям жизни тянут ее вниз. На внезапно налетевшем ветру стоит она на балконе. Еще короткий острый приступ страха… И она бросается, падая все стремительнее, в объятия бесконечного пространства.

Пространство не убивает ее.

Как верный верблюд опускается оно на колени и дает ей мягко соскользнуть посреди самого оживленного перекрестка Берлина.

В это мгновение постовой подает знак. Со всех сторон мчатся вперед автомобили, грузовики, роскошные лимузины, такси. Габриель пропускает, отпрыгивая в сторону, длинную сверкающую великолепную машину, когда вся мощь тяжелого омнибуса наваливается на нее. Нескончаемая сверхчеловеческая боль заставляет ее проснуться.

Когда Габриель после тяжелой операции проснулась в своей больничной палате, никто этого не заметил.

Заметить это было трудно, поскольку больная не подавала никаких признаков жизни. Она одна знала, что проснулась, что снова пребывает в этом мире. У нее не было сил открыть глаза. Но веки ее стали такими тонкими и прозрачными, что она видела все, что происходит вокруг, и слышала каждое слово, сказанное и даже не высказанное.

Сначала она узнала медсестру и ассистента у постели. Ассистент все считал ее пульс. В центре больничной палаты Габриель увидела профессора – доброго человека, который так ей нравился! Он был уже не в белом халате, а в меховом пальто и собирался уйти. В тени от двери Габриель заметила еще две фигуры, которые, казалось, стеснялись войти в комнату. Одна – незнакомый господин с блокнотом в руке, другой мужчина – Эрвин, ее брат.

Да! Она слышала тихий голос Эрвина:

– И нет никакой надежды, господин профессор?

Каким властным, каким спокойным выглядел профессор в своих мехах! Хоть бы он остался! Габриель услышала:

– Все зависит от ее сердца.

Естественно, от этого зависит все. Как быстро приехал Эрвин! Слышалось его запыхавшееся хриплое дыхание. Он все время вытирал платком лоб. Его пальто – тоже коричневый реглан – расстегнуто. Влажная прядь светлых волос свисает на глаза. Он жалобно спросил:

– Как только это могло случиться?

И стал повторять снова и снова, будто в забытьи:

– Ужасно, невероятно, ужасно…

Слова ассистента, совсем близко, болезненно резанули слух:

– Если б вы знали, сколько пострадавших от несчастных случаев доставляют за день в Шарите![69]

Незнакомый господин старался придать своему трескучему голосу выражение мягкого сожаления:

– Прошу прощения, но мой долг заставляет задать господам несколько вопросов. Всего лишь формальность! Но, судя по показаниям свидетелей, нельзя исключить попытку самоубийства.

Габриель почувствовала, как возмутился Эрвин, что ее сочли способной на самоубийство.

– Но это ведь бессмыслица, вопиющая бессмыслица!

Господин вежливо заметил:

– По наблюдениям одного очевидца, дама, как слепая, долго бродила у перекрестка, а потом побежала прямо под колеса автобуса.

Эрвин, терзаясь и мучаясь, причитал:

– Вздор, совершеннейший вздор! Никакой логики!

Незнакомый господин тоном служебного соболезнования осведомился:

– Сколько времени ваша сестра находится в Берлине?

Эрвина, казалось, охватила суетливая разговорчивость:

– Совсем недолго! Вчера рано утром, в семь пятьдесят, она приехала из Австрии поездом через Пассау. К сожалению, случилось недоразумение. Моя сестра послала телеграмму, а я, при той суете, в которой вынужден жить, день и час прибытия прочел неверно. Я ошибся. Поэтому вышло так, что меня не оказалось на вокзале. Я страшно испугался, а потом было слишком поздно. Вы должны знать, господа: Габриель… моя сестра… очень восприимчива ко всему внешнему… я имею в виду… тонкая, чувствительная женщина, слишком расположенная к восторженности. О боже, мы ближе друг другу, чем просто брат и сестра. Мы с детских лет были хорошими товарищами. Она всегда была моим добрым ангелом, ангелом-хранителем, до фанатизма даже. И это – в то время, когда никто в меня не верил… Ах, что я вам тут рассказываю, боже мой, боже мой…

Эрвин замолчал, бросил на Габриель взгляд, полный ужаса, и лицо его исказилось, будто он хотел заплакать и не мог.

– И вот… это ужасное несчастье!

Незнакомец посмотрел в свой блокнот:

– Ваша сестра заказала номер в отеле «Австрийский двор».

Эрвин вытер лоб и затараторил еще быстрее, так что Габриель прилагала все усилия, чтобы не пропустить ни слова.

– Да! В таком дешевом отеле! Это так странно! У нас хватило бы места. Наша квартира очень велика. Хотя она принадлежит моей жене. Но это же все равно. Тут целая куча нелепостей. Хотя бы это проклятое воскресенье! У нас – то есть у моей жены – бывает по воскресеньям много гостей, друзей, художников. Беседуют об искусстве, музицируют. Ни моя жена, ни я не ожидали встретить Габриель… мою сестру…

Габриель услышала тихий голос профессора:

– Произошло ли между вами какое-нибудь… недоразумение?

Оскорбленный, Эрвин ответил:

– Совсем нет! Как вы могли такое подумать, господин профессор? Какое еще недоразумение? Была просто небольшая неразбериха. Я был несколько ошарашен, захвачен врасплох, когда Габриель возникла передо мной. Когда испытываешь неожиданное удовольствие, лицо становится глупым. А ведь у моей сестры было полное право на безумнейшую радость свидания. Мы же много лет не виделись. Теперь я в этом глубоко раскаиваюсь. Внезапно оказываешься друг против друга, а многие годы… Что вы говорите, господин профессор?

Профессор ничего не говорил.

Эрвин нервно обернулся к незнакомцу:

– Зачем такие крайние предположения? Объясните мне, в чем причина ваших коварных приемов? Мы вчера вполне мирно побеседовали… Моя жена, естественно, еще меньше была подготовлена к ее посещению. Вы же знаете, каковы женщины! Другой мир! Ревность к настоящему, существующему! Ревность ко всему прошедшему! Стоишь между ними… Но я говорю и говорю. А там лежит она…

По голосу профессора Габриель почувствовала, насколько глубоко он проник в ее судьбу.

– Ваша сестра замужем?

Почему так торопливо заговорил Эрвин?

– Вдова, господин профессор! Он три недели назад умер. Надворный советник Август Риттнер, высокопоставленный чиновник, приличный человек, только, увы, на двадцать пять лет старше ее. При более благоприятных условиях я согласился бы с этим браком, который, впрочем, был вполне счастливым, ни в коем случае не вынужденным.

Эрвин прислонился к стене, будто его охватило головокружение, и закрыл глаза:

– Такова жизнь, господа!

Незнакомец, не отходя от двери, безучастно-деловым тоном вставил, вопреки волнению Эрвина:

– Ваша сестра не провела вчерашний вечер в вашем обществе.

– Вот именно! Она обещала, что останется на ужин, и вдруг исчезла.

– Ваша сестра вчера ночью в сопровождении одного господина присутствовала на финише шестидневных гонок.

Эрвин в глубоком изумлении взглянул на незнакомца:

– Но я об этом и не догадывался. Сам я никогда не видел шестидневных гонок.

В голосе следователя уголовной полиции угадывалось наслаждение от перечисления фактов.

– Несчастный случай произошел в восемь тридцать утра. В пять часов ночи даму видели в вокзальном ресторане возле зоопарка.

Рука Габриели почувствовала напряжение гнева в руке, что щупала ее пульс. Гнев прозвучал и в вопросе ассистента:

– Ваша сестра впервые в Берлине?

Эрвин ответил тихо, словно защищаясь от упрека:

– Она молодой вышла замуж и поэтому очень редко выезжала из Зальцбурга.

Ассистент произнес твердо и ясно:

– Господа, я не считаю неправдоподобным, что больная слышит бо́льшую часть того, что здесь говорится. Кроме того, совершенно бесполезно делать предположения о различных отношениях и причинах тех или иных поступков. Никому это не поможет. Есть много оснований для самого невероятного. Впрочем, я сам родом из маленького австрийского городка и оказался однажды утром на перроне вокзала… Поймите меня правильно! Уличное движение само по себе не опасно для приезжего, если только он сам…

Ассистент умолк, будто не надеялся, что его поймут. Он пробурчал себе под нос:

– Во всяком случае, уличное движение в Лондоне намного оживленнее.

Вдруг он схватил ее руку, наклонился и прислушался.

Сквозь закрытые веки Габриель видит многозначительный взгляд профессора – тот смотрит на ассистента. Затем, будто по тайному сговору, ассистент громко произносит:

– Если господин профессор распорядится, я введу инъекцию.

Профессор застегивает пуговицы мехового пальто и приказывает с грубоватой прямотой:

– Прошу господ покинуть помещение!

Габриель ничего больше не видит.

Но она слышит возле себя короткие всхлипы. Она знает, что это Эрвин встал около нее на колени. Она знает, что он плачет. На своей бесчувственной руке она ощущает его поцелуи и слезы. Ее руку он держит как раньше, как прежде, как всегда, он сжимает и давит ее, лакомится ею, как сладким плодом.

Но Габриель тоже держит Эрвина за руку. Это ей удалось. Все чуждое растаяло. Годы рассеялись. Она снова обрела брата. Она может отвести его домой.

Но ни к дому, ни к саду дороги нет. Ей нужно пройти по дну озера. Нежно смыкается над нею свод прохладной воды. Божественно легко дышать в зеленовато-синем пространстве. Ей так хорошо здесь, что она не помнит, когда отпустила руку Эрвина.

В глубине она видит бабушку. Женщина торопится, и Габриели нужно поспешить, чтобы не остаться без проводника. Ей еще недостает ловкости, чтобы свободно передвигаться в этой стихии. У бабушки мало времени, она нетерпелива. Габриель слышит издалека ее зов:

– Иди скорее; наконец-то я расскажу тебе о твоей жизни!

1927

Стесненные обстоятельства

Хуго исполнилось одиннадцать, когда в воспитании его возникло междуцарствие, вызванное двумя особенными обстоятельствами. Во-первых, внезапно покинула дом мисс Филпоттс; во-вторых, что гораздо важнее, Хуго заболел скарлатиной и сразу после нее – дифтерией. Эта опасная неприятность, приковавшая его на несколько недель к постели, вместе с жаром лихорадки принесла также радость необузданных мечтаний.

Только из страха перед детскими болезнями изнеженного мальчика не пускали в школу; он учился дома. Вопреки горькому опыту, доказавшему, что от судьбы защиты нет, перепуганные родители оставались в нерешительности относительно дальнейшего воспитания Хуго. По крайней мере одно было ясно: несколько недель бледному ослабевшему ребенку нужно отдохнуть от всякой работы и занятий. Поэтому не опытный в педагогике гувернер или педантичная англичанка наследовали мисс Филпоттс, а фрейлейн Эрна Тапперт, принятая воспитательницей по обычному газетному объявлению, которое произвело на мать Хуго благоприятное впечатление. Против фрейлейн Тапперт говорило, казалось, то обстоятельство, что она была соотечественницей и в объявлении не представила сведений о знании иностранных языков; за нее говорил сданный экзамен на право преподавания, а также прекрасные светлые волосы, восхитившие милостивую госпожу при первом же знакомстве. Тогда стричь голову не вошло еще в моду, и пышные густые светлые волосы были знаком преданной и деятельной души. Поэтому в глазах благородной дамы тяжелые золотистые узлы Эрниных волос служили доказательством нетронутой добродетели, гражданской благонадежности и безупречной нравственности.

Фрейлейн Эрна вселилась в комнату рядом с детской. Детская была чрезвычайно просторна, светла и содержалась в сияющей чистоте. Покрытый каучуком пол, сверкающие гимнастические снаряды, массивная школьная парта и доска, встроенные в стену шкафы, белая мягкая постель – все это производило такое впечатление, будто в помещении этом гигиена, искусство воспитания и роскошь слились воедино, дабы из благословенного ребенка по всем правилам создать образцового, совершенного человека.

Видимо, владельцы дома принадлежали к числу тех избранных, которых приметы времени касались лишь для того, чтобы послужить темой серьезного разговора. Судьба их текла за такой крепкой запрудой, что о бурных наводнениях они знали только понаслышке. Тяжелые капли горькой полыни времени просачивались сквозь сотню все более частых решет, а затем ароматной водяной пылью оседали в сознании этих счастливцев, в коем горечь ее в виде благородных убеждений приправляла их жизненные суждения.

Мисс Филпоттс делила детскую со своим питомцем. Фрейлейн Тапперт же, после краткого совещания господ, получила в свое распоряжение отдельную комнату, так как Хуго все-таки исполнилось одиннадцать, а прогрессивная наука распространяла всякие теории о раннем половом созревании. Несмотря на принятые меры, мать Хуго убеждена была, что это грозно предрекаемое прогрессивной наукой раннее взросление является лишь признаком некультурности, а к их благополучному ребенку не имеет отношения.

Фрейлейн Эрну Тапперт наставляли, что в течение ночи дверь, соединявшая ее комнату с детской, должна оставаться открытой, дабы Хуго был под присмотром и, как уже случалось несколько раз, не проводил всю ночь за книгой. За время долгой болезни мальчик привык к неумеренному чтению. С голодной страстью, происходившей от жизненной пустоты, что так часто мучает детей Империи, проглатывал он книги любого рода: классику, бульварные романы, связки журналов, Хаклендера, Карла Мая[70], военные истории, путешествия и приключения. Просьбами, слезами, вспышками гнева, даже высокой температурой умел он добиваться этой пищи от родителей и сиделок. При этом у Хуго был удивительный способ читать. Он не листал страницу за страницей, следуя ходу повествования, из которого понимал иногда лишь ничтожную часть; он читал книгу крест-накрест и поперек. Подчас он даже не читал, а экстатически впивался взглядом в одну из перелистываемых страниц или долго держал том в руке, будто впитывая его пальцами, сжимая при этом веки. Между двумя обложками невзрачной вещи, которая была всего-навсего книгой, лежали неисчерпаемые миры, лишь незначительной своей частью принадлежавшие автору, – миры, которые Хуго сам создавал, всегда заново и каждый раз по-другому. Текст, который нельзя было достаточно быстро прочитать по буквам, служил лишь трамплином для полета внутренних образов мальчика, обгонявших строчку за строчкой стремительной, призрачной авиационной эскадрой фантазии. Каждая страница (застывший, выдвинутый вперед войсковой порядок слов) вплетала в себя диких охотников, скачущих духов, убийства, крики, тропические пейзажи, которые не имели отношения к прочитанному, а поднимались из души маленького читателя, не имевшей ни времени, ни возможности вобрать все эти необузданные создания, лихорадившие ее расточительной избыточностью.

Мисс Филпоттс, неподкупный приверженец холодных обливаний, закаливания и невозмутимого душевного спокойствия, эту одержимость чтением ненавидела. Хуго же, обладая тонким чутьем, благодаря которому дети распознают под принципами взрослых их личные антипатии, ощущал, что за этой ненавистью скрывается не благожелательность воспитательницы, а надменное презрение к его излюбленному состоянию – рассеянной мечтательности.

Эрна Тапперт, напротив, завоевала симпатию Хуго уже в те минуты, когда у него на глазах распаковывала свой чемодан, где обнаружилось множество книг, целая связка вырезанных из газет романов, два альбома с фотографиями и открытками, блокнот для записей, полный засушенных цветов. К тому же у фрейлейн были большие спокойные глаза, не излучающие опасной энергии, высокая, отнюдь не худая фигура, двигавшаяся несколько лениво, а это опять-таки означало, что на гимнастических снарядах надрываться не придется. Все эти признаки обнадежили Хуго. Если рядом с мисс Филпоттс он ощущал себя пленником или заключенным, что вынужден с гневом и скрежетом зубовным защищаться от ее высокомерного превосходства, то во фрейлейн Эрне он увидел существо, готовое, казалось, уступить, даже более того – склониться пред его мужским первенством.

Поэтому не было ничего чудесного в том, что частые споры, а также доносы и жалобы, которыми донимала родителей угрюмая англичанка, прекратились. Прежде всего, мама требовала, чтобы воспитательница присутствовала при купании и утреннем умывании мальчика, следила за чистотой и, если нужно, сама бралась за дело. Из-за этого распоряжения Хуго чувствовал себя униженным в своей гордости, и при мисс Филпоттс каждое утро разражался спор и крик. Теперь одним махом стало все по-другому. Нежные руки Эрны не оскорбляли самолюбия Хуго, они были так приятны, и даже в быстрых движениях жесткой мочалки, которой она натирала мальчику спину, ощущалась спокойная мягкость ее пальцев. Так утреннее умывание превратилось из ненавистной церемонии в желанное и предвкушаемое событие. Проснувшись, Хуго лежал в мягкой постели, заранее радуясь появлению Эрны, и когда она входила, сама еще не одетая, набросив на себя голубой халат, с небрежно забранными волосами, мальчик тотчас вскакивал. Тогда фрейлейн Тапперт подвертывала широкие рукава, обнажая по-утреннему свежую кожу, и бросала в воду губку, щетку и мыло. Хуго между тем жмурился с наигранно-равнодушной сонливостью и, сохраняя достоинство, оповещал таким образом об отказе самолично участвовать в происходящем. Он забыл даже о своем отвращении к холодной воде и не ежился, когда Эрна стремительно терла щеткой его шею, плечи и добровольно протянутые руки. Он смотрел в зеркало на свое маленькое, тощее тельце. Эрна же перемещалась вокруг него, шумно дыша; она вся была поглощена работой; душевная сила исходила от нее, окутывая мальчика со всех сторон плотным ароматным облаком.

Ничем не омрачаемая дружба завязалась между ними. Эрна обладала удивительной способностью выслушивать фантазии Хуго. Ни тени невнимания не мелькало в ее глазах, ни складки снисходительного терпения не было на ее лице, когда он развивал перед нею свои причудливые выдумки.

– Вы, вероятно, знаете пьесу «Злой дух», фрейлейн?

Мальчик задал этот вопрос, хотя сам не знал произведения с таким названием. Достаточно того, что в дебрях его чтения ему однажды встретилось нечто вроде злого духа. Эрна с полной серьезностью покачала головой.

– Это же из Шиллера, – настаивал Хуго, не сомневаясь в правдивости этого утверждения. Ему даже некогда было сомневаться – он уже страстным голосом и в трагической манере громоздил одно на другое бессмысленно-прекрасные слова. Эрна, напрягши брови, с доверчивым изумлением отдалась одухотворенному потоку, из которого подчас молниями сверкали имена греческих богов. Почему это не может быть классикой? Это ведь так же непонятно! Она внимала с тупым удивлением, думая: «Шиллер!..» и «Какой малыш!..». Но эту бурю бессознательно рождающихся слов, и это благоговение крупной взрослой женщины одиннадцатилетний мальчик наполнял ядовитым дурманом, от которого потом болела голова.

Сама Эрна очень редко рассказывала питомцу о собственной жизни; и потом, то были в основном незначительные вещи и короткие ответы. Фрейлейн Тапперт вообще мало разговаривала. Но ее молчание сильно отличалось от отстраненной замкнутости мисс Филпоттс, возникшей из презрительного самомнения расы господ, которая вынуждена прислуживать. Полная, немного неуклюжая фигура Эрны, напротив, так мирно уживалась бок о бок с Хуго, будто не было у нее собственной судьбы и иной мысли, кроме как о будничных заботах дня. На ее гладком невыразительном лице, однако, проступала иногда приглушенная гримаса сновидца, который борется со словами и вынужден оставаться в немоте. Связь между воспитательницей и ребенком нарушалась родителями лишь изредка. Папа часто бывал в поездках, а мама обнаружила в себе склонность к художественному промыслу. Теперь она открыла ателье и нашла смысл жизни.

Была весна. Эрна и Хуго по распоряжению мамы дважды в день совершали продолжительные прогулки. Город испещряли чарующие сады. Эрна больше всего любила Хазенбург – парк, прилегающий к пологому скату горы лабиринтом дорожек, широкими полянами с высокой травой, террасами, искусственными гротами, пенистыми ручьями, цветущей таинственностью лепестков. Хуго тоже нравилась эта широко раскинувшаяся местность, где со ступенчатых прогулочных площадок из-за увитых плющом парапетов можно обозревать весь тесный сжавшийся город вплоть до пригородов на горизонте. Тяжелая сонная река делила надвое старинную скученность центра. Множество каменных и железных мостов раскачивалось от берега к берегу разнообразными мелодическими линиями. Самые старые удерживали застывшее страдание прикованных к ним статуй в буром или серебряном освещении, что менялось ежесекундно. На темные друзы кристаллов походили эти движущиеся фигуры, которые давлением истории выворачивало из скалистых дуг мостов. Взгляд Хуго, однако, застывал прежде всего на массивном куполе Национального театра, широком и зеленом: среди готической устремленности ввысь сотен башен и башенок этот купол словно высиживал птенцов в солнечном свете или архитектоническим призраком зверя выныривал из тумана, всегда под вечер источаемого городом. Хуго уже два или три раза водили в этот театр. С тех пор его душа осаждала здание – ярь-медяной купол содержал вещи, глубоко восхитившие Хуго: патетически раскрашенный занавес, полный сияния свод, звучание инструментов, единственный в своем роде запах тонкой пыли, затхлости, духов и женщин, колдовскую тайну сцены, – тайну нереального пространства, которое сильнее прорезает реальное, чем божественное пространство вырисовывается в земном пространстве церкви. Однако не только возвышенный вид на прекрасный город открывал Хазенбург. В нем была еще таинственная «Стена Голода», которая отделяла цветущий сад от глинистого плоскогорья, откуда раздавались иногда военные сигналы горна, золотистыми распростертыми крыльями на мгновение воспаряли над городом в долине. Эта старая скорбная каменная стена, если верить хроникам, являлась историческим памятником. Какой-то король времен Средневековья велел возвести ее, чтобы в период голода таким бесхитростным и баснословным способом отделаться от проблемы безработицы. Как всегда, «Стена Голода» послужила Хуго прекрасным поводом к безудержному фантазированию, и он болтал доверчивой Эрне всякую всячину о чуме, войне, штурме, таранах, брешах и, естественно, о внезапном захвате. Это, однако, составляло самую суть единственного в своем роде города: какой-нибудь старый камень, деревянные перила, фонтан во дворе, оставленная стоять сгоревшая мельница, серая башня с пустыми глазницами, где продавец старого железа устроил товарный склад. Неожиданный проход, грустные ворота с гербом, за которыми шумели грубые завсегдатаи пивного ларька, седые, слепнущие днем углы и закоулки, что с нетерпением подстерегали опустившуюся, беспутную ночь. Ничего значительного, лишь звон и треск, большей частью лишенные красоты и искусства. Но мертвецы мельтешили на старых камнях, мертвецы жались к деревянным перилам, мертвецы череды столетий сидели на корточках в сгоревшей мельнице, мертвецы лезли по ржавым железным прутьям, мертвецы мешались в уличную толчею, со свечами в руках, омрачавшими день, мертвецы не покидали этот город. Лишь старый песчаник, ветхие стены. Но вдруг задрожит в сиянии полдня страдающая тень, несказанно бледная, изможденная фигурка, словно высвеченная магическим фонарем нашего детства, тлеющим в каком-то чулане.

Разумеется, на солнечных, посыпанных гравием дорожках, на скамейках и террасах сада Эрна не так всецело занята была собой, как казалось Хуго; в полпятого пополудни она даже начинала бросать вокруг встревоженные взгляды. Ведь в этот час появлялся обычно господин обер-лейтенант Целник. Хуго с радостным волнением и удовольствием смотрел, как вдали, на парковой дорожке, покрытой крапинками тени, появлялась, покачивая узкими бедрами, облаченная в мундир фигура офицера. Военный блеск действовал на Хуго как на всякого другого мальчика: он наполнял Хуго своеобразным благоговейным страхом, который, когда Целник здоровался с ним гнусаво-покровительственным «Приветствую!», оборачивался благодарной гордостью. Все-таки к гордости этой примешивалось сознание, что доверительность офицера лишь временный дар, – дар, который можно забрать назад, если того потребуют обстоятельства. Целник, несмотря на всю свою любезность, казался высоко вознесшимся и недосягаемым. Хуго же – и этим он отличался от других подростков – вопреки сей лихой дружбе не собирался сам стать солдатом. Он почитал блеск обер-лейтенанта с благоговейной дрожью, но как нечто чуждое, следовать чему не подобало. Ему очень нравилось, когда Целник вплетал в речь крепкие выражения, характерные для его службы. Эти словечки Хуго чеканил в памяти как драгоценности, проявления благородства, как бы знаки отличия. У обер-лейтенанта вошло в привычку привешивать к каждой просьбе слова «честь имею». Хуго эта рыцарственность очень импонировала, и, когда она мало-помалу исчезла, ему ее весьма недоставало.

Одно, впрочем, было ясно: Хуго следовало постараться не уронить себя в глазах этого блестящего человека. Хуго должен доказывать (если уж не случилось ему быть взрослым и сильным), что может все-таки вести себя как мужчина. А мужское поведение – разве это не учтивая деликатность в первую очередь? Хуго понимал ее так, что нужно незаметно оставить парочку наедине, самому же – что было для него прямо-таки жертвой – принять участие в играх других детей. Чаще, однако, он просто садился в сторонке и витал в облаках, если не утыкался носом в книгу, которую заботливая Эрна тайком приносила с собой. Он не ревновал к чужому мужчине, совсем наоборот – он им гордился; он гордился тем, что его фрейлейн Эрна, шепчась с обер-лейтенантом, решала какие-то важные дела, пока сам он, добровольно и не проявляя любопытства, как хороший часовой, держался в отдалении. Он не строил никаких предположений о деле, которое с таким усердием обсуждалось; просто близость Целника и Эрны, тянущихся друг к другу, обволакиваемый вздохами восхищения взгляд женщины, которая не замечает, как играют на ветру ее волосы, вздрагивающие ноздри мужчины, его усы в звериной улыбке – все это пронизывало Хуго возбуждающим излучением.

По воскресеньям у фрейлейн Тапперт был выходной. Она уходила из дому после завтрака и возвращалась только в полночь. Эти бесконечные воскресные послеполуденные часы в одиночестве мучили Хуго грустью и скукой. Даже безудержное чтение не помогало, – так не хватало ему Целника и Эрны. Он тосковал по тем дням, когда любовался издалека двумя рослыми фигурами на зеленой скамейке парка, за которой куст красного рододендрона бился на ветру распущенным павлиньим хвостом. Когда поздно вечером фрейлейн Эрна тихо, на цыпочках, кралась через его комнату в свою, он не спал и окликал ее.

В обычный будний день, на одной из совместных прогулок, когда Эрна отстала и, жмурясь, с интересом наблюдала игру с легким звоном струящегося фонтана, что маняще расправил свои хрустальные пальцы, обер-лейтенант Целник взял мальчика за руку:

– Вы – храбрый маленький человечек, Хуго, не так ли? Я давно это понял.

Хуго, который часто слышал от родителей заботливые предостережения, но никогда – слов одобрения, был счастлив от похвалы офицера. Мальчик, слегка побледнев, смотрел на сверкающую никелем гарду салонной сабли, которая покачивалась на бедре мужчины.

– Итак, Хуго, слушай внимательно, я дам тебе важное поручение.

Хуго подмывало тронуть гарду сабли или блестевшую сбоку золотую портупею. Отчаянная радость озарила его, будто прикосновение благотворным током соединило его с этим великолепным господином. Обер-лейтенант продолжал с доверительной многозначительностью, пытаясь с товарищеской серьезностью идти в ногу с подростком:

– То, о чем я прошу, – вещь, которую вы не вполне еще можете понять. Но, Хуго, не только штатский, но и офицер получает ежедневно множество распоряжений, цели которых не понимает. У нас говорят поэтому: приказ есть приказ, служба есть служба! Впрочем, дело, о котором идет речь, касается единственно и исключительно интересов фрейлейн Эрны, заботу о которой мы вдвоем рыцарски должны взять на себя… ну, тут нет необходимости что-то вам объяснять.

Хуго незаметно потрогал золотую портупею – с опаской, будто она могла оказаться расплавленным металлом. Он широко шагал. Целник положил ему руку на плечо:

– Безусловно, необходимо, чтобы фрейлейн Эрна присутствовала на переговорах, которые ведутся в интересах ее будущего. А теперь слушайте внимательно, молодой человек: это будут, собственно, секретные переговоры… сугубо конфиденциальные… разумеется, по ночам…

Целник остановился и многозначительно взглянул на Хуго, словно этим было сказано более чем достаточно.

– Вы понимаете, что это значит – секретные переговоры?

Перед внутренним взором Хуго быстро промелькнули тома грез.

– Итак, вы меня поняли, Хуго! И вам, именно вам поручено заботиться о том, чтобы ни один человек не знал, если фрейлейн Эрны ночью не будет дома. Прежде всего ваши почтенные родители! Об этом я имею честь просить особо. Вы должны твердо и торжественно обещать мне: молчать как могила и тем самым защитить фрейлейн Эрну от опасных осложнений.

Хуго чувствовал, как его ладонь плавится от крепкого пожатия мужской руки. Он поклялся. Эрна приблизилась. Обер-лейтенант грациозно встал с нею рядом.

– Наш друг Хуго принес клятву… – И с самодовольной улыбкой ослабив двумя пальцами воротник мундира: —…воде, земле и небесам.

Вечером – Хуго уже лежал в постели – из своей комнаты вышла нарядная и благоухающая Эрна, которая ни словом не перемолвилась со своим питомцем об этом деле. Она сказала только:

– Ну, Хуго, я пойду!

При этом она притянула его руку к груди и умоляюще на него взглянула. Ее волнение пронизало его тело. Эта сцена иногда повторялась вечерами и в последующие недели. Когда фрейлейн Эрна Тапперт покидала комнату Хуго, ее щеки были красны и шершавы от страха, как от резкого ветра. И каждый раз она говорила:

– Ну, Хуго, я пойду!

Как много все же скрывалось в этих глухих словах! Мальчик чувствовал это и напрягал мускулы, будто каждое мгновение готов был защитить Эрну от затаившихся врагов. В такие ночи он лежал под тонким одеялом в лихорадке без сна или в беспокойном полузабытьи. Далеко внизу на мостовой раздавалась рысца запряженных в повозки лошадей. Словно ритмичное и гулкое бульканье воды из огромной бутыли, улавливал эту рысцу его болезненно-чуткий слух. Лишь когда Эрна возвращалась и, затаив дыхание, прокрадывалась через его комнату, окутывал его веки гордый покой, и усталость победителя навевала на него глубокий сон. Часто, когда тайное отсутствие слишком затягивалось, Хуго едва мог сдерживать себя от страха за Эрну. Его душили страшные картины нападений, убийств, похищений, в которых Эрна была жертвой, Целник же никогда не был злодеем. Все, что Хуго слышал и прочел об уголовных преступлениях и самоубийствах, преследовало его в такие минуты. Он отчетливо видел тело Эрны, вынесенное грязной рекой к старой плотине. Конечно! Обер-лейтенант стоял в отчаянии на берегу и искал помощи, не догадываясь, впрочем, скинуть с себя военный мундир – цвета какао, с красными артиллерийскими обшлагами – и спрыгнуть за нею. Нельзя и требовать такого поступка от господина при полном параде. Подобное неприлично для офицера. Самое ужасное, однако, что он, Хуго, самого себя винил в этой трагедии.

Когда затем в рассветном сумраке раздавались тихие шаги Эрны, Хуго от внезапного стыда притворялся спящим. Но иногда не мог сдержаться и кричал в открытую дверь:

– Фрейлейн! Вы можете сегодня поспать подольше, я уж помоюсь сам.

Но фрейлейн Тапперт делала все как всегда. Свежая, без каких-либо признаков бессонной ночи, усердно выполняла она щеткой и губкой свою работу. Хуго заметил, что ночные опасности не утомляли Эрну, а взбадривали. Движения ее стали проворнее и энергичнее. Она столько ночей скользила на благородных судах, которые с надутыми парусами в солнечном великолепии устремлялись по водным просторам к радостно-благословенным побережьям, где проводили лето люди, подобные родителям Хуго! Никакой усталости не замечал он в чертах ее лица, никакой опустошенности; нет, лицо ее до краев было наполнено сочным внутренним светом зрелости, который ослеплял мальчика. Он же становился все бледнее и истощеннее. Родители посоветовались с врачами. С общей телесной слабостью боролись рыбьим жиром, гематогеном и всякой другой горечью.

Между обоими заговорщиками словно существовало твердое соглашение никогда не заводить речь о ночных тайнах. День и ночь оставались разделенными и ничего не знали друг о друге. С искренне-благосклонным вниманием слушала Эрна Хуго, когда тот начинал декламировать, щеголяя своим воображаемым Шиллером. Она слушала даже явно самозабвеннее, чем раньше. Казалось, вплоть до полуночных прогулок она всецело принадлежала Хуго, лишь потом обер-лейтенант входил в свои права, которые мальчик с радостью признавал.

Дважды, однако, сохранению тайны угрожала серьезная опасность, подвергшая испытанию храбрость и присутствие духа Хуго. Однажды вечером он, воспользовавшись отсутствием Эрны, с головой погрузился в книгу. Бог знает, как поздно уже было, когда он услышал шаги. Он сразу узнал: мама! Молниеносно выдернул он из розетки вилку торшера и зарылся головой в подушку. Мама, должно быть, видевшая свет в комнате Хуго, низко склонилась над ним, долго прислушиваясь. Он дышал ровно, глубоко и боялся, что мать дотронется до него и заметит, что пот сочится у него изо всех пор. Прошла целая вечность, пока мать выпрямилась и позвала: «Фрейлейн Эрна!» Не услышав ответа, она повторила свой зов тихо, только чтобы убедиться, что Эрна крепко спит. Затем она поправила сыну одеяло – но уже несколько небрежно, будто поиграла немного в материнскую заботливость – и ушла.

Менее безобидно, однако, протекало другое событие.

Однажды Хуго неожиданно для себя крепко заснул. Вдруг он подскочил. Все его тело пронзила уверенность, что Эрна пребывает в тяжкой подавленности. Это было словно сильное втирание эфиром или одеколоном. Он выпрыгнул из постели, растерянный, не зная, что делать. В комнате он, без сомнения, оставаться не мог. Поэтому открыл дверь и очутился один, в ночной рубашке, босой, среди темных окон родного дома.

Этот дом был одним из тех небольших изящных аристократических дворцов, что служат славе города. Отец Хуго купил его несколько лет назад и обновил, то есть умножил окостеневшую роскошь феодальных времен несколькими укромными местечками, выложенными сверкающим кафелем.

Хуго не раздумывал. Его тянуло к входной двери, дальше по фойе. Чтобы достичь парадной лестницы, он должен был пройти так называемую «галерею». В галерее стояли и висели папины, единственные в своем роде, сокровища. Все глубоко почитали эти шедевры искусства не потому, что понимали их красоту, а потому, что слышали постоянно, как прославлены они своею ценностью и редкостью. Хуго с раннего детства знал каждое из этих несравненных произведений, но именно поэтому ни одно из них не знал по-настоящему. Ибо ничто не отчуждает больше, чем каждодневный взгляд. Он едва ли мог бы перечислить их или описать, – эти шедевры искусства отцовской галереи. Они, несмотря на постоянное присутствие, не проникли в его сознание. Запрет приближаться к ним, вбитый в голову страх что-то повредить, сознание их необыкновенной ценности сделали их столь же знаменитыми, сколь и незаметными. Почти казалось, что за огромные суммы совершенных торговых сделок вместе со всеми этими святыми и мадоннами проданы были также их души. Они выглядели несчастными, когда солнечный свет врывался в окна, и радовались теням и сумеркам, в которых могли скрыть свое бесчестье. Для Хуго они всегда надевали шапку-невидимку. Все же в те немногие минуты, когда он спешил по галерее в необъяснимом страхе за Эрну, получили они бледную и, можно сказать, отраженную жизнь. В помещении всегда горел свет. Та древняя разбитая деревянная кукла с изможденным лицом трупа, – какой же это Христос? А дальше слева – азиатский божок рассматривает свой противный складчатый живот. Безмерно дорогие и необыкновенно безбожные боги не внушали полуголому ребенку никакого страха, они наполняли его тихой ненавистью и глухо растущей яростью.

Хуго брел вниз по мягкому ковру лестницы. Он остановился в высокой, с выгнутым сводом, прихожей рядом с паланкином в стиле рококо.

Тут в замке щелкнул ключ. Ребенок едва успел спрятаться в паланкине. Домой вернулся папа и включил старинный фонарь в прихожей. Как только что дорогих богов и святых, теперь и папину фигуру Хуго увидел будто в первый раз. Ведь эта фигура всегда была рядом, а он не мог бы сказать раньше, были у папы светлые или темные глаза. Теперь он видел, что, по крайней мере в этом потусторонне-бледном освещении, глаза у папы водянисто-голубые. И Хуго изумился этому. Его вообще удивляло, что этот чужой господин в вечернем костюме был тем самым существом, которое он привык называть папой, которому часто посылал перед сном поцелуй и желал доброй ночи, которого ежедневно видел за столом. Отец с минуту стоял в прихожей и в глубокой задумчивости что-то бормотал. Никем – как ему думалось – не замеченный, он, казалось, надеялся, что вот-вот его настоящая сущность, искаженная лживой мускульной конвульсией общительности, вновь обретет свое выражение. Однако ничего не возникало в чертах его лица, кроме желтовато-апатичной скуки, которая разродилась наконец долгим недовольным зевком. Хуго заметил с изумлением, что папа не зевал в открытую, а прикрывал рот ладонью. Сам Хуго, когда был один, вел себя в чем-то иначе, нежели при людях. В папиной жизни подобных слабостей не было.

Хуго, вжавшись в глубину паланкина, едва дышал. Папа медленно сделал несколько шагов, снова остановился в мучительных раздумьях, вынул из портсигара и зажег сигарету. Он легко покачивался на носках туфель, и жест этот Хуго, несмотря на сильное сердцебиение, тоже счел образцовым. Почему папа не уходит из прихожей? Возможно, ждет, чтобы между отрезком ночи, проведенным вне дома, и остатком ее возник достаточно долгий промежуток, накопилась нейтральная временная масса, чтобы легче было пойти спать, лечь рядом с мамой? Не приходилось ли папе тоже вести секретные переговоры?

Хуго заполз под сиденье паланкина и ничего больше не видел. Через непереносимо долгую минуту папа – незнакомый господин – внезапно громко вздохнул, как бы напоследок, и, отмахнувшись от мрачных мыслей, легкой походкой зашагал вверх по лестнице. Фонарь в прихожей потух. Хуго слышал папины шаги вдоль галереи – они показались ему теперь ближе и реальнее, чем сам отец.

Снова щелкнул в замке ключ. Открывшаяся створка двери нарисовала на голубоватом фоне замирающей ночи фигуру Эрны. Хуго тут же очутился подле нее. Эрна вскрикнула в безотчетном страхе. Потом замерзшее тело мальчика в тонкой рубашке и горячее тело женщины во влажном от дождя растрепанном платье впились друг в друга и застыли. Мокрая ткань жгла члены Хуго, точно крапива. Оба стояли неподвижно, прижавшись друг к другу, пока шаги отца не удалились из галереи и не затихли в его комнате.

В спальне Хуго Эрну будто охватило безумие взбаламученных чувств. Она прижимала мальчика к груди, она целовала его руки, она громко вскрикивала, ничего не боясь. Хуго от страха, что они разбудят весь дом, бросился в постель. Она села с краю. Волосы ее растрепались. Хуго умолял: «Тише, ради бога!» Она лепетала: «Все равно!» Ее голова качалась из стороны в сторону. Вдруг она скинула туфли. При этом неудержимо смеялась, изо рта и от волос пахло вином. Наконец она бросилась к изножью кровати, зарылась головой в одеяло и все повторяла с бесчувственной монотонностью:

– Это конец, Хуго! Это конец!

Хуго очень удивился, когда на следующий день Эрна не пошла по дороге к Хазенбургу, а заявила, что прежняя прогулка ей надоела и что Бельведер-парк намного красивее. Что-то в душе мальчика не позволило ему удивиться вслух. Молча взбирались они по крутой гравиевой дорожке на холм Бельведера. Лишь через несколько дней Хуго спросил про обер-лейтенанта. Его, мол, перевели. Эрна вынула из своего столика открытку, которую написал ей Целник. Хуго уклонился от того, чтобы взглянуть на карточку. Вчера, во время поездки с мамой по городу за покупками, он узнал обер-лейтенанта, когда тот медленно брел по тротуару Фердинандштрассе. Эта встреча подействовала как странный легкий удар в сердце. У Хуго немного закружилась голова. Он понимал, что потерял друга, что человек, которым он восхищался, теперь настроен против него. И все-таки ночами он чувствовал себя свободнее и спокойнее, ведь ему не нужно было теперь тревожиться за Эрну, к дыханию которой он сквозь открытую дверь долго прислушивался.

Наступили тихие дни. Новое знакомство, которое фрейлейн Тапперт и он свели в Бельведере, было гораздо менее волнующим и близко не подходило к блеску миновавшего военного эпизода. Конципист[71] канцелярии наместника Титтель не умел обращаться с мальчиком так хорошо, как обер-лейтенант Целник. Молодой офицер относился к Хуго вполне серьезно, часто и по-деловому с ним разговаривал, что-то рассказывал и объяснял, не становясь при этом слишком назидательным. У него не было привычки ради восприятия ребенка заменять или смягчать речевые обороты своего окружения. А главное, Хуго был им завербован. Титтель, напротив, ни разу почти и словом с ним не перемолвился; Хуго был для него ничто, еще хуже – тягостный привесок Эрны. Это взрослое высокомерие так подействовало на Хуго, что он начал скучать в Бельведере, затосковал по широкому виду на город, который открывался из Хазенбурга, на башни и купола. Далее: конципист, в противоположность красавцу Целнику, был низкорослым мужчиной с перекошенным лицом щелкунчика, которое делилось на две симметричные поблескивающие половины очками без оправы; вопреки или как раз благодаря своему блеску они казались безглазыми. Математическая выверенность этого лица не нравилась Хуго. Так же не нравились ему, хотя он не отдавал в том себе отчета, некоторые детали одежды Титтеля. Хуго, сына своих родителей, коробило все убого-практичное, всякая педантичная бережливость. Титтель заключал морщинистую шею в воротничок из целлулоида, а вокруг худых волосатых запястий виднелась манжетная пленка. Даже в сухую погоду он носил галоши и при всяком удобном случае выказывал озабоченность состоянием собственного здоровья. Что касается образа жизни, то он обладал большим запасом золотых правил, который не скрывал и от Эрны: «Сон до полуночи – лучше всего», «Кто рано встает – до глубокой старости доживет», «Перед едой отдыхай, после – не засыпай», «Люби солнце, но опасайся его», «Не смешивай еду с питьем!». Разговаривая с Эрной, он пичкал себя всевозможными лекарствами; когда она признавалась в каких-то своих «состояниях», его раздвоенное очками лицо, казалось, становилось страстным, почти нежным. «Общая анемия», – устанавливал он диагноз, и голос его так же ласкал это слово, как рука, щупавшая пульс, гладила запястье Эрны. Справа и слева в его жилетные кармашки засунуты были коробочки, которые он частенько оттуда извлекал. В одной была пищевая сода в таблетках, в другой – черные лакричные конфетки. Таблетки принимал он сам, лакрицу предлагал и Эрне, Хуго же оставался и вовсе обделенным. Часто вынимал Титтель из кармана часы – довольно массивную золотую вещь, – которые всякий раз приходилось вытаскивать из футлярчика оленьей кожи. Без видимой причины вглядываясь в циферблат, Титтель забывался в молчаливом созерцании неумолимого времени, не менее педантичного, чем он сам. Приближалось воскресенье, а с ним – возможная экскурсия, которую конципист намеревался предпринять вместе с Эрной; поэтому значительную роль играл затрепанный железнодорожный справочник. То было любимое произведение Титтеля, эпос его неизбывной тоски и неисполнимых желаний, авантюрный роман его упущенной в молодости романтики – ведь все дороги Европы были внесены туда. Обладание этим всеохватывающим печатным изданием до некоторой степени ставило владельца в ряд сиятельных космополитов международного пассажирского сообщения. Тот, кто с ухватками посвященного доставал его из кармана, – тот превращался украдкой в лорда, переодетого в костюм из грубого домотканого полотна. Взгляд его должен был пробежать сначала по маршрутам аристократических экспрессов до Праги, Остенде, Лондона, Рима и Лиссабона, прежде чем остановиться в заключение на воскресных пригородных, со скидкой, поездах на Кухельбад и Бенешау[72]. С отвращением смотрел Хуго на мизинец Титтеля, смуглый мумиеподобный мизинец, точно выбравшийся из гроба. Этот палец заканчивался чрезвычайно длинным, желтым, согнутым на острие ногтем, который медленно подчеркивал в расписании нужные направления. Возможно, этот мизинец и виноват в том, что Хуго так никогда и не научился разбираться в железнодорожном справочнике.

Это, однако, было еще не все. В Хазенбурге Хуго держался в сторонке; он даже приносил жертву, вопреки своей робости и неловкости участвуя в играх других подростков. Он почти боялся близко подойти к Эрне и Целнику, красивой паре под распустившимся павлиньим хвостом рододендрона, как боялся дотронуться до заряженной электричеством вещи. Но вместе с тем сверкающее сияние этой пары возбуждало его и воодушевляло. Между Титтелем и Эрной Тапперт не было никакого электрического поля. Можно было без всяких последствий оставаться с ними на одной скамейке и слушать их благоразумную болтовню. Почему? Разве Титтель уже в первые дни не обнаружил общего у них с Эрной знакомого, даже дальнего родственника? Несомненно, этот факт доставил фрейлейн мало радости, поскольку она старалась избегать дальнейших открытий. Не происходили ли оба из одного общественного слоя, который Хуго не мог себе представить? Когда Эрна однажды упомянула при Хуго о Целнике (чего почти никогда не случалось), она назвала его «господин обер-лейтенант». О Титтеле она говорила безо всякой робости и упоминала даже его имя – Карл. Это имя нередко звучало в контексте, который был для Хуго неясен. Эрна, напряженно раздумывая, смотрела вдаль из окна детской и высказывала мнение, что Титтеля ожидает прекрасная служебная карьера, что он, как чиновник-секретарь, стоит выше ее и большинства прочих людей, в то время как ей самой уже, увы, по меньшей мере двадцать один.

Хуго слушал это и говорил себе: двадцать один! Как божественно, как печально стара! Ее зрелая красота, казалось, пронизана была золотистым светом заката, который болезненно отдалял ее от него. Они жили рядом друг с другом. Но ему никогда ее, как некое божество, не догнать! И потому он жался к Эрне в обилии грустных и восхищенных чувств.

Титтель, со своей стороны, не заботясь о мальчике, ежедневно, на одной и той же скамейке Бельведера, проникновенно и настойчиво уговаривал фрейлейн Эрну. Его речи действовали на Хуго усыпляюще, его не будило даже какое-нибудь необычное словцо. Стоило оберлейтенанту Целнику на утренней прогулке употребить военный термин, как Хуго весь обращался в слух. Как бойко исправлял он собственную оплошность выражением «так точно»! «Соединение», «лошачье копыто»[73], «марш-бросок» – в этих смутных словосочетаниях звенели оружие и бокалы с шампанским. Когда гуляли по парку, Целник давал направление веселым командирским тоном: «Курс – такса старой дамы!» У него лошади были «щеколдами», дрожки – «местными фурами». Как артиллерист, он казался себе весьма сведущим и щеголял такими терминами, как «траектория», «конечная скорость», «равнобедренный» – в самом забавном смысле этого слова. Он никогда не говорил «война», а всегда – «серьезное дело». И это «серьезное дело» было для него одним из самых веселых дел, когда «споро» работающая смерть существенно улучшала виды на продвижение по службе. Ох, насколько иначе звучали необычные слова, которые Хуго слышал от Титтеля! Частью они относились к области здоровья и пахли аптекой, или к явлениям, о которых Хуго мог только догадываться: «пенсионное обеспечение», «вдовья рента», «вещевая льгота», «единовременное вознаграждение», «больничная касса» и «восьмой разряд». Однажды, когда непреодолимая последовательность этих и подобных слов снова навалилась на Эрну, Хуго внезапно понял, будто осознав смысл всех этих речений, что Эрне необходимо порвать с этим субъектом! Разве не приносил ей Титтель иногда подарки? Конечно, то были всего лишь лакричные конфетки и леденцы от кашля в бумажных кульках да маленькие паршивые букетики фиалок, выглядевшие так, будто кавалер подобрал их где-то в дорожной пыли. Но подарок есть подарок! Красивый веселый Целник не думал о подарках. Ясно было: Титтель серьезно ухаживал за Эрной. Титтель гораздо опаснее для нее, чем все обер-лейтенанты мира!

На обратном пути мальчик поборол свою робость и спросил:

– Эрна, – после того ночного приключения он обращался к фрейлейн Тапперт на «ты», – Эрна, ты когда-нибудь от нас уйдешь?

Она меланхолично пококетничала:

– Ты скоро сам меня прогонишь, Хуго!

Однако Хуго, боясь заплакать, ни звука больше не произнес.

Ночью он проснулся от какого-то неприятного сна. Тут он услышал, что Эрна ходит босиком по своей комнате. Он угадывал свет в дверной щели, но не поднимал головы. Затаив дыхание, прислушивался он к этим нагим шагам. Мягкое постукивание пяток, от которого предметы в комнате дрожали так тихо, так по-свойски, так по-человечески, было не таким, как раньше. Бесцельно бродила Эрна по комнате. Что случилось? Что готовилось? Что замышляли эти грустно-неприкаянные шаги? Эти любимые, близкие ему шаги? У Хуго от боязливого предчувствия пересохло во рту. Эрна прервала свое рассеянное блуждание, она что-то искала, она налила воды в кружку. Эта кружка успокоила Хуго. Слава богу! Эрна здесь! Никаких тайных ночных дел не готовит, никаких переговоров с незнакомыми мужчинами не ведет. Это утешало. Была надежда, что она никогда его не оставит.

Все-таки в дальнейшем снова возникла, хотя и один-единственный раз, та же настоятельная необходимость, и фрейлейн Тапперт в полдесятого вечера, красиво одетая, вышла из своей комнаты и, бросив знакомый взгляд на своего питомца, сказала:

– Хуго, я пойду!

Вскоре после того произошло нечто в высшей степени неприятное. Был один из тех летних дней, когда словно кошки на душе скребут, – дней, сдавленных сводом катаральных небес, что в глухой неподвижности не могут излиться дождем. Короткие порывы ветра надрывно кашляли по улицам, но и они ничем не могли помочь. Хотя не упало ни капли, с земли парка поднимался расслабляющий мышцы болотистый пар. Свечки каштанов давно отцвели. Лапы широких листьев бессильно свисали с по-детски хрупких суставов ветвей. Кое-где виднелись колючие плоды, еще сочные и недозревшие. Хуго вспомнил бурый толстокорый каштан, у которого любил играть, когда был маленьким.

Однако не только природа, но и внутренний мир отбрасывал на происходящее зловещие тени. Пока бонна и ее питомец поднимались по узкой извилистой дорожке бельведерского холма, все было еще ничего. Искусственные скалы сдерживали разросшиеся вдоль тропы кусты и папоротник, который от нездешней сырости этих тропических дней налился соком, как темно-зеленая губка. Однако, едва добирались до плоской вершины холма, в карточном пасьянсе скал возникала брешь, дававшая свободный путь зеленому сумбуру городских джунглей. И тут на дорожке, прямо под ногами Эрны и Хуго, завозилось какое-то бурое гадкое животное.

– Жаба, Хуго! – За этим звонким восклицанием легкого испуга сразу последовала фраза, полная теплой жалости: – Смотри, она ранена, бедняжка. Кто-то, должно быть, наступил на нее.

Хуго прижал локти к бокам и, выпрямившись, застыл. Он всегда так делал в неприятные минуты, когда, к примеру, родители представляли его своим знакомым. Ему хотелось закрыть глаза или отвернуться. Все же он остался в такой принужденной учтивой позе и уставился, завороженный, на смертельно раненную жабу, которая не могла, несмотря на свой страх, отползти. Для городского ребенка, только в каникулы узнававшего покоренную и наполовину подделанную природу, разные породы животных не были равнозначными и само собой разумеющимися. Возможно, Хуго до этого никогда еще не видел жабы живьем. В его сознании жаба давно была образом, вызывающим отвращение, сказочным существом, мерзким и злым, наряду с ядовитыми змеями. Наблюдение подтверждало теперь внутренний образ. И все-таки злому и мерзкому тоже приходилось так ужасно страдать! Рой черных мух жужжал над телом волочащегося животного. Маленькие стервятники преследовали даровую гниющую добычу. Хуго потянул Эрну за руку, вялую от рассеянности и жалости.

На обычном месте – в ротонде с маленькой, но возбуждающей статуей посередине – уже расхаживал Титтель. В первый раз он пришел раньше Эрны. В его облачении было сегодня что-то новое, своеобразное, неумолимо-решительное. На его канареечно-желтые, со шнурками, ботинки надеты были, как всегда, галоши, охраняющие ступни от нездоровой почвы. Через руку висело потрепанное пальто, которое защитило бы его от приближающейся непогоды. Его рука – она походила на выцветшую и севшую от плохого мыла тряпку – держала трость. Эта трость заканчивалась странной, прямо-таки дерзкой клюкой, косо выгнутой вперед, подобно носу марабу, и как будто вырезанной из рогов какого-то опасного зверя. Человек был полностью вооружен и огражден, как крепость, и одновременно весь на взводе, как заряженное ружье. Его большой, с тонкими губами рот готов был поглотить, казалось, все лицо. Это было вовсе и не лицо, а симметричный, от носа раздвоенный блеск очков. На правой щеке больше чем обычно бросался в глаза рубец от удара рапирой; сегодня он воинственно пылал. Титтель церемонно и укоризненно засунул часы в кожаный футляр, замирающим голосом поздоровался:

– Моя дорогая фрейлейн, мне нужно с вами серьезно поговорить, очень серьезно…

Он сказал: «Моя фрейлейн». Хуго до глубины души испугался этого ядовито-утомленного голоса. Титтель, как прежде, не замечал мальчика. Обвинитель же прошелестел дальше: «Сядем!..»

Как медленно, оцепенело, опустилась на скамью Эрна! Хуго передвинулся на самый край. Титтель, сложив обе руки на грозной клюке трости, начал готовиться дальше.

– Я действовал весьма активно при некоем удачном соединении, черт возьми! Вы ведь это знаете…

Он пробормотал это, словно упомянув о героическом поступке, о котором не хотят трезвонить, сохраняя наигранное равнодушие. Даже удушье слышалось в затихающем голосе, душевная простуда, которую подхватил Титтель среди низостей мира:

– Требования, которые предъявляются румяному новичку, отнюдь не ничтожны. В некотором отношении – полное напряжение сил личности… Но, моя дорогая фрейлейн, по части здоровья я никогда не понимал шуток. Что касается этого, я всегда знал, чего хочу. Наконец, я – моральный человек…

Титтеля знобило, он встал и, хотя сад задыхался от жары, принялся с лихорадочной торопливостью надевать пальто. Он застегнул его сверху донизу, полез в карманы и натянул на пальцы пару старых коричневых лайковых перчаток. Теперь его голос дрожал уже от сдерживаемой злобы:

– Один-единственный раз в своей жизни я был доверчив и неосторожен… да-да… ради вас, Эрна, именно ради вас… вокруг вас я строил замки!.. Воздушные замки, как оказалось… Жестокое жизненное разочарование и беспредельное несчастье… да-да…

Вдруг он прошипел сквозь зубы:

– Скажи мне сейчас же, с кем ты путалась все это время, ты, ты…

Эрна схватила Хуго за руку:

– Молчите! Вы же помешанный! – И взмолилась: – Здесь ребенок!

Титтель уже ругался без удержу:

– Ты лжешь, ты все лжешь! Я в этом еще удостоверюсь… есть средство – пригвоздить тебя к позорному столбу… есть полиция… ты низкая личность, ты!..

Эрна рванула мальчика за собой и понеслась прочь. Тяжелыми каплями сжалился над миром дождь. Хуго мчался вслед и не мог обогнать Эрну.

Позади громом гремела ненависть Титтеля:

– Моя прекрасная фрейлейн, вы нанесли мне удар…

Оба, Хуго и Эрна, укрылись от дождя в парковой беседке. Девушка не плакала, но зубы ее стучали. Крупная, немного грузная фигура прислонилась, тяжело дыша, к деревянной стенке. Она шептала, как в забытьи:

– Это неправда, Хуго, это неправда – то, что он сказал, ради бога, не верь этому, это неправда!

Хуго тоже задыхался – от усилий разгадать загадку. Ах, как помочь Эрне, если он не понимал, где правда, а где ложь? Колени женщины дрожали, она цеплялась за хрупкое тело ребенка.

– Это неправда, Хуго, но кое-что другое – правда; что-то ужасное, страшное близится, Хуго! Что мне делать? Хоть в воду бросайся!

Резкие порывы ветра отшвыривали проливной дождь. Вскрытое, с разодранными тучами, грозовое небо усеяно было множеством синих ран.

Дома Эрна заперлась в своей комнате. Хуго не прочел ни строчки. Он сидел за широкой партой и размышлял. То, что Титтель был негодяем и преследовал какие-то низкие цели, – в этом сомнений не было. Эрна уверяла: «Это неправда». В то, что это и не могло быть правдой, он верил. Какая тяжелая у нее жизнь! Эти взрослые мужчины втянули ее в какой-то заговор, а потом выбросили игрушку своих замыслов, когда больше в ней не нуждались. О чем-то подобном он уже читал. В «секретные переговоры» Целника Хуго уже не верил. Он представлял себе свирепо вздрагивающие усы обер-лейтенанта. Конечно, самого Хуго принимали за простака. Разумеется, читал он кое-что о любви и любовном страдании, но «любовь и любовные страдания» были смутно-прекрасны, как закат солнца, как театральный занавес с гениями, венками и обнаженными телами, как совместное пение одетых в мантии людей в опере; эти «любовные страдания» были, и все же их не было. Это непостижимое воспринималось так же, как, например, «мать носила» кого-то «под сердцем» и однажды утром «родила в муках». Раздумывая, Хуго выцарапывал карманным ножом на зеленой плоскости парты – его дурная привычка – всякие рунические знаки. Целник оставался Целником. Но Титтелем Эрна была трусливо и подло оскорблена. Похоже, щелкунчик коварно спровоцировал эту сцену. Нет-нет, выглядело скорее так, будто в дьявольском поведении Титтеля скрывались гнусные намерения. Кто мог бы выяснить их? Должен ли он, Хуго, просить родителей спасти Эрну от грозящего ей бесчестья? Господи, это же невозможно! Почему он не мог поговорить с ней об этих вещах? Почему горло его сковывали стыд и волнение? Никогда не произнесет он ни слова. Но она ведь тоже молчала. Нет, сегодня она застонала. Отчаянный вырвался вопль: хоть в воду бросайся! Хуго вспомнил несчастную любовь классических героинь, о которых читал. Ах, эти героини говорили божественными стихами, и фимиам необыкновенных слов окутывал голые факты их судьбы, придавая им ценность. До сих пор Хуго нравилась расплывчатость выражений. Можно было следить, грезя наяву, за шествующими словами, как за тянущимися облаками. Теперь же все ему казалось облаками и па́ром. Будто раз за разом взбираешься по усеянному окатышами склону (воспоминание детства) и скользишь обратно. Правда все время отступала. Мальчику чудилось, будто нос и уши у него заткнуты толстыми кусками ваты. Впервые он физически ощущал отчаяние, вызванное нехваткой знания. Это ведь что-то ужасное, раз Эрна хотела утопиться! Броситься в море, в океан с высокой скалы, в белом одеянии, как Сафо, – это еще можно понять. Но бурая здешняя речушка, вспухшая, противная вода, в которой возникают эпидемии тифа! Ох, все – пыль и облака! Школьная парта окружала Хуго тесным кольцом, сжимала со всех четырех сторон, как застенок, как подземелье пыток, как само детство. Обладать недоделанным телом, над которым все (особенно папа) сочувственно посмеиваются, телом, что растет по ночам незаметно для других! И все знать, все уже пережить, все нести в себе – и все-таки в этом могучем изобилии ничего не понимать, совсем ничего! Жить дома рядом с Эрной, ежедневно отдавать свое тело для мытья, прислушиваться ночью к шагам босых женских ног – и все-таки оставаться вечно чужим ей, никогда не узнать о ней правду, – о боже, почему?

Когда Хуго проснулся на следующее утро, фрейлейн Тапперт стояла уже в комнате полностью одетая. Мальчику пришло в голову, что она изменилась, даже кажется некрасивой. Глаза и щеки распухли, она не пахла свежестью, как обычно, и ни взгляда не бросила на Хуго. Она торопила его – чего раньше не делала – быстрее вставать и одеваться. Вдруг она сказала, словно это невиннейшая вещь:

– Мне нужно зайти сегодня на минутку домой. Ты ведь пойдешь со мной, Хуго? Только никому не рассказывай! Хорошо?

Домой! Это слово странно задело Хуго. Так у Эрны был свой дом! До сих пор ему казалось, что не существовало другого дома, кроме его собственного. Естественно, он знал, что каждый человек, каждый ребенок живет в каком-либо здании, в какой-то квартире. Но ведь точно так же он знал, что верблюды пересекают пустыни, а в Америке живут индейские племена. «Домой» – это ведь было только в этот дом, здесь, эта комната с партой и спортивными снарядами, галерея, прихожая с паланкином, столовая. Эрна даже упоминала иногда о своей матери, о парализованном брате. Но если и было у нее в том же городе жилище, где она выросла, для Хуго это не имело значения: оно служило лишь второстепенной подготовкой к истинному существованию Эрны – здесь, с ним, при его родителях, в единственном в мире собственном доме. Когда он услышал теперь, что Эрна хочет взять его с собой в квартиру своей матери, его охватил легкий озноб. Нечто подобное должны чувствовать путешественники, собираясь войти в экзотический храм. Мать Хуго постоянно внушала воспитателям и гувернанткам, что они обязаны сообщать ей, если ведут ребенка в чужие дома (о квартирах и речи не было), вообще в незнакомые места. Мисс Филпоттс доходила до того, что ни разу не взяла Хуго с собой в лавку, где делала покупки. Бедняга должен был всегда оставаться перед дверью в поле зрения мисс, не сходя с места. Теперь же впервые в жизни ему подмигнуло чужое, и в его робости слились боязливое любопытство и страх пренебречь строгим родительским запретом.

Эрна и Хуго ушли из дому раньше обычного. Переживания, которые навалились на мальчика, были так сильны, что о них (даже если простое нетерпение считать чем-то незначительным) следует подробно сообщить. Думается, этот одиннадцатилетний мальчуган, способный сочинять экспромтом высокопарные стихи, был все-таки отсталым подростком, которого мог многому научить любой шестилетний ребенок из менее защищенных, жизненно-свежих слоев общества.

Наплыв чужого, натиск нового начался уже в прихожей дома. В материнском доме Эрны – отец умер уже три года назад – была не одна, а три прихожие, – ведь ее жилище окружало несколько дворов, полных деятельной жизни, детских криков и женской болтовни. Это был, впрочем, не густонаселенный дом рабочего квартала, а внушительное, старое, теперь уже немало обветшалое здание, о старинном достоинстве которого свидетельствовали некоторые подпорные арки, выпуклости лоджий, толстые стены и осевшая, проросшая травой мостовая. Раньше, вероятно, здание заселено было несколькими благочестивыми буржуазными семействами; теперь угнездились здесь многочисленные и далеко не столь добропорядочные семьи. Эти семьи и даже домовладелец мало смыслили в старинной красоте здания, – ведь внутренняя, обращенная во двор сторона каждого этажа обнесена была круговой железной галереей, которую называли здесь «полатями». С этих «полатей» свисало для просушки белье, а несколько более состоятельных жильцов свистящими выбивалками чистили тут свои ковры, половики, стеганые одеяла и перины.

Во мраке первой прихожей, прямо около входа, висело огромное распятие, у ног его горела вечная лампада, а вверху парил столь же вечный венок из розовых бумажных цветов. Подобное, хотя и меньшего размера, распятие вместе с олеографией Мадонны и святого Антония Хуго увидел позднее в квартире Эрниной матери. Так что первое впечатление, полученное здесь мальчиком, было религиозным. Его родители не были религиозными людьми, они редко водили Хуго на богослужения. На последнюю Пасху его взяли с собой в Рим. В соборе Святого Петра он простоял «папскую мессу». Однако все эти ясные своды, торжественные или мистические витражи разных церквей не были мальчику чужды; они вызывали не священно-глухой ужас, а благочестивую отрешенность и неявно, но несомненно связаны были с комфортабельным миром отцовского дома. В Риме он стоял подле родителей перед сотней святынь, алтарей, Мадонн и крестных мук. Но папа скупо и сухо говорил об этих Богом освященных изображениях и реликвиях, ронял необычные слова: «манера», «красочный слой», «скорчо»[74], «Кватроченто»[75]. Казалось, между папой и ему подобными существовало тайное соглашение, – не потому преимущественно почитать священные предметы, что они священны, а потому, что представляли собой редкую и высокую ценность для знатоков. Посвященные говорили о них в надменных, узкоспециальных выражениях, звучание которых весело и элегантно развеивало все божественно-страшное в этих образах. Кто знает, возможно, папа римский на своей седии[76], овеваемый облаками и опахалами из павлиньих перьев, возглашаемый серебряными трубами, был божественным главой этих посвященных. Но где Бог? Конечно, Он жил во всех церквах, в деревнях, в образах святых на крестном пути, и там – жил в полную силу. Но нигде не висел Он на кресте весомее и реальнее, чем во мраке этой прихожей, в волшебно-жутких бликах света масляной коптилки. Бесстыдно интимно, до смешного близко ко всем обитателям, ко всем мимо идущим висел Он в этом помещении, и все же держал их, отбрасывая длинные тени, в устрашающем отдалении. Он висел тут – живее, одушевленнее, чем в любой церкви, этот выкрашенный желтым, безропотно-терпеливый страдалец, о художественной ценности которого никто, разумеется, не говорил. Как часто прикасался Хуго к изможденному Христу в папиной галерее – к чудесной деревянной статуе четырнадцатого столетия, хотя это и было запрещено! Перед милым Божеством, которое купил отец, он не чувствовал никакой робости. Этого же Бога Эрны он никогда не отважился бы коснуться. Не Он принадлежал Эрне, а Эрна принадлежала Ему. Теперь Он отбрасывал на нее вздрагивающую сеть своей тени. Хуго чувствовал, как Эрна изменилась, как ускользала от него, уходила на чужбину – в свой родной дом.

Мать Эрны открыла дверь узкой темной передней. Хуго стукнулся о гладильную доску, прислоненную к стене. Из кухни рядом клубился облаком незнакомый запах, пахло водяным паром, искусственным жиром и пригоревшим молоком. Вошли в кухню. Мать Эрны была сильно смущена и быстро закрыла кастрюли на маленькой плите, прежде чем ввести посетителей в комнату. Эрна сказала: «Это Хуго!»

Мать только повторила: «Так это господин Хуго!» И бросила недовольный взгляд на свою красную руку кухарки, прежде чем пожать детскую ладошку. Женщина ни минуты не стояла спокойно. Казалось, она от кого-то спасалась бегством в своей клетке. Преследователь скрывался в ней самой. Тощее существо с тонкой шеей и очень крепким телом, которое повязанный передник делал еще выпуклее. Если она на мгновение останавливалась, то складывала обычно беспокойные руки на этой выпуклости. Когда оба вошли, она застыдилась и поспешно сняла с головы платок. У нее было совсем немного волос, сквозь седину просвечивала розовая кожа. Ее длинное лицо, являвшее взгляду застывшую, почти равнодушную скорбь, выражало желание: «Пожалуйста, не задерживайте меня! Очень мило, что вы здесь и не мешаете мне. Но не все еще готово, у меня забот полон рот. И не рассказывайте, ради бога, никаких новостей! Все новое неприятно и требует внимания. Как мне тогда все успеть?»

У Эрны же было что рассказать нового. Движением головы она показала на кухню. Скорбную маску материного лица омрачила еще одна тень. Секреты не обещали ничего хорошего. Она беспокойно бегала туда-сюда, с досадой передвигала предметы на комоде, наконец принялась старательно вытирать стул, который предложила Хуго. Присутствие этого изящно одетого мальчика, излучавшего роскошь неведомой жизни, сковывало ее. Перед Хуго, посреди убогого жилища ее охватило неприятное чувство своего рода социального стыда. И сам Хуго ощутил нечто подобное – и даже вдвойне: за себя и за хозяйку.

Эрна и ее мать стояли в дверях между кухней и комнатой. У Хуго было теперь время оглядеться. На стене над громоздкой кроватью не только висели распятие и цветная олеография Матери Божьей с мечом в сердце, но и несколько увеличенных фотографий торжественно-скорбно взирали на мальчика сквозь стекло между рамками. Это были, разумеется, портреты семейных усопших. Бога и мертвецов воспринимали здесь очень серьезно. Старший по рангу покойник, отец Эрны, с суровостью во взгляде господствовал над убогой комнатой. Подтянутый, бодрый мужчина в солидном парадном костюме, ровную темноту которого украшал «Крест за заслуги» на красной ленте. Он с трудом примирился с тем, что легкомысленный художник раскрасил его фотографию, изгнав вечное весеннее небо ателье над его смиренной головой. Хуго чувствовал, как испытующе смотрит на него портрет, полный живейшего неприятия.

Бог и покойники! Как по-другому все было дома! Там не говорили ни о Боге, ни о беднягах-усопших, которые в виде маленьких невзрачных фотографий стояли на папином письменном столе. Так, по крайней мере, представлялось Хуго в эти меланхолические минуты. Вообще, казалось, дома жизнь не воспринималась вполне серьезно. Всегда бережно сохраняемый налет несерьезности окрашивал все в приятные и красивые тона. Так было, к примеру, с тем, что люди называют смертью. Хуго знал, но не верил, что однажды должен умереть. Так же не верил он в будущую смерть родителей. Смерть не соответствовала его белой комнате, папиной галерее, маминому ателье и ее туалетам. На улицах часто можно было видеть похоронные процессии. Огромные траурные экипажи, неуклюже покачивающиеся, сверкающие черным от отвратительного лака, украшенные башенками, завитками, коронами, кистями и увешанные драпировками, – образ ужаса и мерзости! Как серебристая фольга, мерцала противная краска гроба среди тяжелых венков. И сами эти венки, противоестественно переплетенная проволокой зелень, – унижение для астр и хризантем, что прятались в тесном сплетении ржавчины и мха. Смерть была весьма и весьма неэлегантна. Смерть выглядела как старинный немецкий сервант в комнате фрау Тапперт: Хуго и ему подобные едва обращали на него внимание. Прежде чем умереть, нужно ведь заболеть. Болезням, однако, противостояли доктора и всевозможные облицованные белым кафелем и никелированные атрибуты гигиены. Если хорошенько подумать, болезнь, какой ее знал Хуго, не имела ничего общего со смертью. Ему нравилось состояние жара, когда можно так упоительно грезить. Ему вспомнились сейчас иллюстрированные издания классиков, которые у него имелись. Да, там изображались война, поединки, убийства, смерть. Однако этот вид пленительной смерти относился к той же главе, что и «любовь и любовные страдания». Это было и этого не было. Проливаешь слезы умиления над прекрасным, блаженно потягиваясь в постели, читая и выздоравливая. Здесь же, в этой комнате и в этой жизни, было все, что было.

А Эрна? Ее место здесь. Она стала значительнее в этой комнате, под властью Бога и семейных покойников. Она была дочерью женщины, которая складывала руки на животе.

Как же случилось, что дочка этой старой женщины всегда носила хорошие изящные платья, что она даже больше нравилась Хуго, чем мама, чьей красотой все восхищались? Старуха шаркала войлочными туфлями. Эрна же – Хуго с удовлетворением заметил это с первых дней знакомства – чрезвычайно заботилась о своей красивой обуви. Для Хуго красивая женская обувь была высшим проявлением всего самого восхитительного и напоминала ему о чем-то близком. Эрна свои туфли – пять пар – крепко натягивала на колодки и ставила открытыми на низкую полку этажерки. Хуго никогда не проходил мимо, не погладив их. И все же, несмотря на элегантную обувь, Эрна принадлежала не ему, не его светлой комнате, а этой, темной. Очевидно, она была предана тягостной серьезности этого дома, который не позволял с собой шутить. Внутренним взором Хуго внезапно увидел блестящего Целника и подумал о грязной реке, в водоворотах которой могла погибнуть Эрна.

Прежде чем скрыться с дочерью в кухне, фрау Тапперт еще раз вошла со смущенным видом в комнату и спросила мальчика, жеманясь:

– Господин Хуго, вы не голодны? Можно вас чем-нибудь угостить?

Хуго учтиво вскочил:

– Большое спасибо, милостивая госпожа, я совсем не голоден.

При этом он поклонился, прижав руку к груди, и покраснел из-за выражения «милостивая госпожа», которое показалось ему неуместным и могло обидеть хозяйку. Эрна вмешалась, с гневом, будто мать ее чем-то себя унизила:

– Что тебе вздумалось, мама? Хуго можно есть только дома и нельзя перекусывать между едой.

Затем старая женщина последовала за дочерью в кухню, но забыла запереть дверь на замок. Сквозь щель Хуго время от времени слышал то или иное слово. Однако подслушанное, внезапно обрывающиеся куски разговора, только больше спутало его сумбурные мысли о несчастии Эрны. Он мог бы даже прохаживаться по комнате и раз за разом незаметно приближаться к дверной щели, чтобы лучше слышать. Однако остался сидеть прямо и неподвижно. Его руки застыли на голых коленках. К его досаде, мама настаивала на том, чтобы он носил короткие штаны, хотя ему шел уже двенадцатый год. Он не сводил глаз с легковесно раскрашенного отца Эрны, который опирался розовым с голубыми венами кулаком на украшенный прихотливым орнаментом край стола и отвечал на взгляд мальчика взглядом враждебным и неумолимым.

Кажется, Эрна плакала. Хуго еще никогда не слышал, как она плачет. Ему были знакомы лишь ее внезапные и быстро проходящие приступы молчаливости и подавленности. Теперь же из кухни проникали по-детски жалобные всхлипы, совсем короткие и каждый раз одинаковые. Мать молчала. Слышно было только, как ее беспокойные руки громко возятся с посудой. Эрна заканчивала свой рассказ. Тут Хуго услышал голос фрау Тапперт:

– Дай мне ступку! – Затем снова молчание, ропот раскалываемых кусков сахара, кухонная возня, и немного погодя: – На котором месяце, ты говоришь?

Эрна, всхлипывая:

– На третьем…

Мать произнесла несколько неодобрительных слов, но Хуго понял только:

– Почему ты так долго выжидала?

– Боже мой, – ответила Эрна, – я, мам, все откладывала!.. – И снова заплакала.

Хуго вжался в стул. Он сам не знал, почему засели у него в голове мамины слова, когда она отвечала ему на вопрос, как он появился на свет: «Я носила тебя под сердцем, Хуго…» Однако в более подробные объяснения она не углублялась, заявив, что ей нужно написать письмо. Хуго с тех пор избегал это «носимое под сердцем» представлять себе телесно. Это была неприятная, даже неаппетитная мысль, которая, однако, теперь, именно в это мгновение, мучительно ему навязывалась. Вообще казалось, что женщины обладают множеством секретов и хитростей. Некоторые даже заметны. Что означали десятки флакончиков, горшочков, коробочек на мамином туалетном столике, для чего нужны все эти резиновые штучки, на которые наталкиваешься, когда тебе, обуреваемому грубым любопытством, предоставляется случай порыться в потаенных выдвижных ящичках? Зачем лежала мама целый день в постели, если не была больна? Хуго ненавидел эти полные подозрительности, неотвязные размышления. Он принудил себя уставиться взглядом на комод, на котором среди всякого фарфорового хлама стояли два старинных кроваво-красных рубиновых бокала. Мучительные представления смягчились. Голоса зазвучали громче. Фрау Тапперт сказала:

– Сходить, что ли, к Зейферт…

Волнение Эрны, казалось, все усиливалось. Хотя она почти шептала, шепот ее становился все пронзительнее и злее. Тут мать тоже посетовала, сама уже безутешная: «Ах, дитя, дитя!»

Как? Даже фрау Тапперт не могла помочь своей дочери? Судьба Эрны бесповоротно решена. Мрачная, медленно текущая река со множеством мостов ждала ее. Хуго поднялся и робко пересек комнату. Он шел на цыпочках, будто боялся кого-то разбудить – вероятно, отца Эрны, раскрашенного покойника, не сводившего с него глаз. Во время этой осторожной прогулки в нем начало вызревать решение, испугавшее его самого. Но ведь другого выхода нет. Сквозь узкую дверную щель голос Эрны звучал все резче:

– Кто за это заплатит?

– Поставь картошку, – ответила мать.

Эрна не отступалась:

– Я вам месяц за месяцем все отдавала – все, до последнего геллера…

Вместо возражений достаточно красноречиво застучали кастрюли и крышки. Лишь после этого прозвучал спокойный, с сознанием правоты, голос фрау Тапперт:

– Что до меня, ты же знаешь, мне ничего не нужно. Но подумай об Альберте.

Хуго остановился и закрыл глаза. Если из сказанного он и не все понял, одно ему было ясно: мать и брат живут за счет Эрны, благодаря деньгам, которые она зарабатывает в доме его родителей. Вызревающее решение властно зашевелилось в его душе. Одновременно его потянуло к обеим женщинам в кухне, и он бесшумно скользнул поближе. Однако затем отпрянул, когда совершенно изменившийся голос старухи, язвительный, неприятно дрожащий, ударом поразил его:

– Чего же ты хочешь? Мужчин? Они только до болезни доведут, так или этак, а потом еще и деньги требуются!

Хуго снова чинно уселся на свой стул и опустил голову. Перед его внутренним взором красавец Целник и отвратительный Титтель сплавились в одну уродливую фигуру. Узкобедрая и сверкающая очками, она приблизилась к фрейлейн Эрне, держащей кувшин под водяной пальмой фонтана. Видение оборвал грохот тяжелых шагов. Домой вернулся Альберт.

Эрна сказала однажды о своем брате, что он калека с тех пор, как двенадцати лет заболел детским параличом. «Калека» – ужасное слово. Стоило усилий выговорить эти позорно-мучительные слоги. Почему Альберта разбил детский паралич, а Хуго болел только скарлатиной без каких-либо осложнений? Альберт ходил на костылях. Ноги его не слушались. Ему приходилось далеко и с силой отбрасывать их от тела, и лишь потом ступни жестко падали на землю и застывали в равновесии. Юноша со страстным усердием углублялся в изматывающие сложности своей походки. Ничто не заботило его так, как собственные шаги, когда ступни его громко топали об пол. Он направился к креслу у окна, там остановился, взял оба костыля в правую руку и осторожно опустился. Его лоб влажно блестел. Тяжелая работа сделана. Лишь теперь стали видны его глаза, голубые, немного настороженные; он взглянул на мать и Эрну, которые вышли из кухни.

– Ну, Эрна, вот это сюрприз! Надеюсь, сюрприз и ничего больше.

Фрейлейн снова представила мальчика:

– Это Хуго!

Альберт едва заметно кивнул и насмешливо взглянул на него:

– Твой питомец, Эрна?

Он протянул Хуго руку, которую тот, подойдя к креслу, с поклоном пожал. Сразу после этого приветствия Альберт отвернулся от мальчика и заметил покрасневшее лицо сестры и неуверенный взгляд матери.

– Что это с вами? – спросил он.

Фрау Тапперт сразу начала суетливую хозяйскую возню, прошлась фартуком по краям мебели и поменяла некоторые вещи местами.

– А что, – бормотала она, – с нами ничего. А что может случиться?

Торопливыми, виноватыми пальцами Эрна сунула брату в карман пачку сигарет. Альберт сделал вид, будто не заметил, покраснел, скорчил недовольную, даже брезгливую гримасу, но сдержался.

В эти минуты Хуго испытал странное переживание. Он вгляделся в лицо Альберта, он сравнивал его с лицом Эрны. Бесспорно, они были похожи. Те же волосы, тот же массивный рот, у Эрны – невозмутимый, у Альберта – упрямый. Хуго вдруг бурно полюбил этого уклончивого, даже недружелюбного человека. Однако не это было самым существенным. А нечто совсем и вовсе безумное. Хуго внезапно полюбил и восхищался Альбертом, ибо тот был калекой. Молниеносное бездонное чувство: страдалец ценнее счастливого. Эрна и фрау Тапперт обращались с Альбертом как со значительным и благородным человеком. Недуг, увечье – нечто возвышенное, почти святое. Молниеносное, безмерное чувство, благодатное, безоглядное, – и никакой рассудочности! Ведь чувство это будет сопровождать Хуго всю жизнь, не давая впоследствии догадаться, откуда оно произошло.

Хуго так глубоко погрузился в изучение Альбертова лица, что совершенно не заметил, как Эрна расхваливает брату его, Хуго, искусство декламации и прекрасную память. Он снова поразился тому, как покорно красавица-сестра, которая отдавала этой семье весь свой заработок, заботилась о благосклонности калеки. Альберт обратился к Хуго:

– Когда я был в вашем возрасте, я хотел стать инженером.

Мать с гордостью добавила:

– До того как с ним случилось это несчастье, он в реальной школе всегда был лучшим. Его отец тоже был очень образованным человеком… на железной дороге.

Альберт раздраженно прервал ее:

– Молчи, мать!

Хуго щурился на старшего по рангу покойника – тот, казалось, бессильно сжимал розовым выкрашенный кулак на столе. Эрна же все пыталась польстить брату:

– Как твое новое изобретение?

Альберт счел излишним ответить. На лице Эрны, как будто всякие несчастья забыты, отразилось едва заметное самодовольство, когда она стала назидательно поучать Хуго:

– Тебе следует знать: он – великий изобретатель, получил уже два патента!

Альберт с пренебрежительным нетерпением пропустил мимо ушей бабью похвалу и обратился к Хуго как мужчина к мужчине:

– Вы занимаетесь техникой?

Мальчик чувствовал вокруг себя давящее, чуждое пространство, которое теперь переполнилось людьми, их заботами, ложью, коварством. Но одновременно возникла удивительно сладкая раскрепощенность оттого, что Альберт, страдалец, одарил его своим доверием. Занимается ли он техникой? Хуго виновато подумал об электрических машинках и других механических игрушках, которые лежали, ненужные, в его стенных шкафах. Он ведь не мог побожиться перед техником Альбертом в том, что пренебрегает своей страстью к чтению ради единственно важных и достойных мужчины естественных наук. Тем не менее он выдохнул лживое: «Да!»

Вслед за этим Альберт скомандовал:

– Принеси модель, мать!

Фрау Тапперт испугалась и медлила – она как раз собиралась поставить на стол тарелки к обеду. Лицо Альберта исказилось, он закрыл глаза. Мать тотчас все ему доставила; она опустилась на колени и вытащила из ящика хаотическое переплетение проводов, катушек, колес, батареек, которые заботливо разложила на столе. Теперь в переполненной комнате находилось новое непонятное существо. Альберт и не думал объяснить смысл и цель своего изобретения. Он с трудом поднялся и со скучающим лицом виртуоза, которого вынуждают, безо всякого желания с его стороны, играть на бис, подошел к столу. Ватными руками начал он приводить детали в порядок. После первых же манипуляций он, однако, прервал работу и спросил Хуго:

– Вы, конечно, знаете, что такое переменный ток?

Хуго опустил глаза и молчал. Переменный ток? У каждого из этих взрослых господ был в запасе целый мешок необыкновенных слов: у папы, Целника, Титтеля, а теперь и у Альберта. В каждом из этих слов Хуго что-то мерещилось, но выразить это было невозможно. То, что в течение всего этого часа холодом и жаром пробегало у него по спине, и есть, возможно, «переменный ток». О, эта комната переполнена переменным током! Альберт, впрочем, не заинтересовался этими таинственными раздумьями, а повторил, весьма насмешливо, свой вопрос:

– Так вы не знаете, что такое переменный ток?

Экзаменуемый опускал голову все ниже, чувствуя при этом живой ток укора, даже ненависти, которым пронизывал его взгляд калеки.

– Если вам незнакомо такое простое понятие, то все это, разумеется, ни к чему. Однако молодой человек в вашем возрасте и с вашими средствами должен бы, собственно, знать, что такое переменный ток. Вы ходите в гимназию, не так ли? Начальные основы теории электричества входят в учебный материал младших классов. Но естественно, молодые господа из высшего круга не имеют никакого представления об индукции!

Он, казалось, был сыт по горло всякими изобретениями; движением руки он сдвинул все в кучу. И, не оглядываясь, прикрикнул на женщин:

– Чем вы обе только что занимались?

Эрна засмеялась: «Прошу тебя, Альберт…» Но брат уже кричал:

– Ладно! Я ведь знаю, что я здесь никто! Я знаю, что вы меня только терпите, еле выносите! Вы не обязаны терпеть! Каждый кусок, который я съедаю, душит меня! Но все будет иначе! Я вас еще удивлю! Пока приходится быть осторожным.

Последние слова Альберт произнес жалобно.

Эрна нежно проводила его обратно к креслу. Ее глаза блестели от слез, но лицо было веселым.

– В самом деле ничего важного, Альберт… Мы только немного посплетничали, мама и я… Почему у тебя такие дурные мысли, Альберт? Вечно он придирается к нам, правда, мама?.. Однако уже пора, Хуго! Пока, я скоро приду опять… И не распускайся, Альберт…

Фрау Тапперт расхаживала из угла в угол, будто вся сцена не имела к ней отношения, потом принесла кастрюлю с супом. Прощаясь, Хуго почувствовал, как рука Альберта дрожала от слабости.

У квартирной двери ждала уже, оглядываясь с опаской, мать. Подозрительность ее бедняги-сына была адом для нее. Хотя она говорила шепотом, Хуго расслышал ее слова:

– Приходи сегодня днем снова… Его не будет дома… а на следующей неделе… ну, там посмотрим… Я заскочу вечером к Зейферт… Надеюсь, ты сможешь взять несколько дней отпуска…

Снова мрачные трескучие деревянные лестницы! Снова шумный двор! Снова могучий, отбрасывающий тени Христос в прихожей, под чьей божественной властью и пристальным вниманием так реально и всерьез складывались судьбы обитателей дома. До крайности измученный, Хуго вышел вместе с Эрной на яркий солнечный свет.

Что это накатило на него, почему он шел, спотыкаясь, маленькими шажками? Какие такие важные вещи нашел он в чужом доме, что весь груз мечтаний и волшебства спал с него, как пелена с глаз? О нет, ничего значительного или особенного ему не встретилось. Он видел узкую комнату, где теснились кровать, стол, комод, шкаф, софа, покойники и святые. Воздух комнаты был пронизан неприятным запахом пищи с кухонной плиты. Запах всех многочисленных квартир этого дома, мимо которых проходишь, – будто запах изо рта. Он познакомился со старой женщиной, которую Эрна называла мамой и которая, однако, носила войлочные домашние туфли и передник, как дешевая прислуга, и едва успела стянуть перед гостями платок с головы. Эта «мама» была вовсе не мама, а мать. Затем он услышал плач Эрны и уловил несколько темных обрывков возбужденного разговора. Поможет ли фрау Тапперт дочери? Это оставалось в высшей степени сомнительным. После своих признаний Эрна вовсе не казалась несчастнее и безутешнее, чем когда впервые появилась перед Хуго. Что означала эта беспокойная озабоченность, которая преследовала старуху и беспрестанно понуждала ее бессмысленно хвататься за все руками? Лишь минуту могла она постоять спокойно, затем ее красные кухаркины руки судорожно дергались, и приходилось складывать их на выпирающем животе, чтобы дать наконец старым трудягам отдохнуть. Да, до смерти заработавшейся казалась фрау Тапперт, настолько смертельно заработавшейся, что не выносила уже пустоты и покоя. Помощь – от нее? Никогда! Хуго узнал также Альберта, калеку. Он сразу уловил и принял на свой счет укор в его глазах. Он стыдился, что больной мог в чем-то его упрекнуть, и счел этот упрек справедливым. Как ужасно, что он так опозорился, не зная, что такое переменный ток! Но за этим переменным током Хуго ощущал и другой, гораздо более тяжкий укор, который наполнил его неопределенным чувством вины. Словно он причинил Альберту какую-то несправедливость. Мать и сестра несчастного тоже, казалось, чувствовали нечто подобное – ведь они обращались с ним с почтительной робостью и позволяли оскорблять себя, как ему вздумается. Но, несмотря на его властный и ущемленный характер, возможно ли быть достойнее уважения человеком, нежели Альберт, изобретатель?

И на Альберта и фрау Тапперт, на покойников и святых, даже на саму Эрну накладывалась эта комната, этот насквозь продымленный воздух, который так отличался от воздуха дома Хуго.

Ничего значительного, ничего особенного Хуго не испытал. И все-таки он чувствовал себя больным и разбитым. Не случилось ли с ним в обычнейшей повседневности нечто роковое? До сих пор он считал, что весь мир – только вариация ему принадлежащего мира, его жизни, его дома. Мир? Облако фантазии из множества книг, и в центре – он сам, потягивающийся в постели с книжкой. Сегодня впервые у него на пути встало что-то гнетуще-чужое, другое.

Маленькая, душная квартирка, больше ничего!

(Однако это намного больше того, что довелось увидеть юному царевичу Гаутаме за садовой стеной отцовского дворца, – увидеть, чтобы отречься от своего мира. Какой-то нищий, похороны. Больше ничего!)

Тяжелыми шагами, точно оглушенный, уходил Хуго. Эрна шла намного впереди него. Какой все-таки нарядной она казалась! Все мужчины оглядывались ей вслед. Маленькие лаковые туфельки блестели на ее ногах. Ни одна черта ее облика не напоминала о матери, о душной комнате, о перенаселенном доме. Эти подлые эгоисты, Целник и Титтель, – какого ангела они истязали! Догадывались ли эти господа, что мысли, гнавшие Эрну вперед, возможно, толкали ее к самоубийству?!

Хуго не пытался ее догнать. Он охотно отстал, чтобы грустно-восхищенным взглядом следить за Эрной, которую неумолимый фатум делал такой одинокой. Если никто на свете не мог помочь фрейлейн, то он, Хуго, должен что-то предпринять, чтобы спасти ее.

Теперь все болезненно изменилось, даже улицы. Всего два часа назад пересек Хуго приятно-безразличную волну красок, шумов и человеческих образов; теперь отправилась вся суетливая дневная жизнь под тяжестью своею будто на дно морское, враждебное каждому отдельному лицу, стирающее определенность очертаний. Фрейлейн Эрна присоединилась к людской толпе. На проезжую часть упала лошадь и лежала, тяжело дыша, на мостовой. Кучер выпряг ее из массивной грузовой повозки, свисавшие железные оглобли раскачивались с тихим скрипом. Теперь мужчина спокойно стоял, опираясь на кнут, переговаривался с зеваками, курил трубку и, казалось, считал дальнейшую судьбу животного зрелищем, достойным надлежащего беспристрастного рассмотрения. Прижавшаяся к земле морда лошади, жаждущей смерти, выражала глубоко благодарное безразличие. Большие добрые глаза чаяли избавления и смотрели, в согласии с Богом, в насыщенное пара́ми летнее небо. Этот полный покоя страдальческий взгляд, так же как вчера – судорожные предсмертные движения ползущей под облачком жужжащих мух жабы, принес Хуго весть из глубин жизни, – весть, предназначенную единственно и только ему. Он не понимал ее, но его душа понимала, что призвана. На мгновение Хуго унесло далеко от Эрны, от участи Эрны, от фрау Тапперт, от Альберта, от этой улицы и упавшей лошади. Он стоял на пляже Сорренто (путешествие на Восток с родителями) и смотрел на дикое звериное стадо прибоя, что подпрыгивало к скалам и белыми лапами пыталось вцепиться в них, неустанно и тщетно.

Фрейлейн Эрна между тем отделилась от толпы зрителей и пошла дальше, не заботясь о Хуго. Прежде чем устремиться следом, он глянул еще раз на мостовую, чтобы проститься с бедной клячей. Кучер, который казался таким жестокосердным, опустился теперь на колени перед своим животным и любовно подложил мешок под удивительно длинную лошадиную голову.

На обратном пути бонна тоже не сказала мальчику ни слова. Когда же она обогнула последний угол, и в поле зрения Хуго попал манящий отцовский дом, он решил – страх грыз сердце, но решение бесповоротно, – осуществить ту мысль, что пришла ему сегодня на ум. То была вполне естественная и весьма губительная мысль.

Когда на вторую половину дня фрейлейн Тапперт отпустили, погода для прогулки была скверная, и Хуго, который сам этого захотел, сидел наедине с мамой в ее маленьком салоне. Мальчик щурился, полузакрыв глаза, на множество ярких украшений этой комнаты. Мамин антиквариат, шкатулки, чашки, бокалы, миниатюры были, в противоположность папиной старине, атрибутами идиллического, уютного быта. На белом столике лежал только что разрезанный том издательства «Таухниц». Хуго прочел название: «The Sorrow of Satan, by Marie Corelli»[77]. Между маминым лицом и его собственным стоял в вазе букет роз. Хуго хотелось спрятаться вместе с мамой в этих розах. Всё – этот салон, цветы, мама, он сам – казалось ему сегодня гнетуще незнакомым, неуютным, не таким, как обычно. Он сидел за букетом, чтобы розы заполняли его поле зрения, и морщил лоб. Ему нельзя отвлекаться. Чтобы бороться за Эрну, ему придется, хотя бы отчасти, ее предать. Как это горько и тяжело! Он не мог придумать, с чего начать. Мама скоро поняла, что в ее ребенке происходит внутренняя борьба, она видела морщины раздумий на его лбу, который попеременно краснел и бледнел. Она испуганно встала, провела рукой под воротником рубашки Хуго – нет ли жара – и пощупала ему пульс. При этом она понимала, однако, что эта физическая заботливость – лишь проявление собственного чувства вины и что мальчик ни в чем не нуждается. Упреки самой себе, даже некоторого рода раскаяние ворвались в ее душу – эти волнения были не новы для нее, но до сих пор она скрывала их от самой себя за правдоподобными отговорками. Ребенок стал для нее чужим. Она уже не узнавала это суровое юное лицо, которое, казалось, с волевым напряжением прислушивалось к неслышимому голосу. Хотя вчера еще она распорядилась подстричь Хуго волосы особенным образом. Красивую голову мальчика следовало привести в соответствие с новой формой колледжа. Какой отвратительной и внешней виделась ей теперь эта торопливая заботливость! И какие пустяки беспокоили ее, когда она отдала душу своего сына чужим людям! Ну, последствия она должна самой себе приписать. Хуго ей больше не принадлежал.

Внесли чайный столик.

Она спрашивала себя: откуда эта внезапная неуверенность? Она не могла скрыть от себя самой – как ни смешно, – что это смущение, смущение перед своим ребенком, который сидел напротив нее такой строгий, такой замкнутый! И не как мать, а как провинившаяся любовница, желающая помириться с мужчиной, начала она ухаживать за мальчиком, наливая ему чай и нарезая пирог.

Хуго, взяв уже чашку, поставил ее снова и неожиданно сказал:

– Мама, я должен тебя о чем-то спросить…

И решившись наконец, после паузы, с колотящимся сердцем:

– Эти Тапперты— ну, семья Эрны – бедняки?

Мама слегка удивилась. Потом подумала: «Это детский вопрос» – и ответила:

– Бедняки? Нет, они, конечно, не бедняки. Просто они стеснены в средствах.

– Кто же тогда – бедняки?

Мама поймала себя на том, что сама не может точно сформулировать. На всякий случай она перечислила:

– Бедные люди, например, – рабочие, которым не платят, бездомные или сироты… Все-таки фрейлейн Эрна где-то училась, она сдала экзамены, кончила курсы, стала воспитательницей, она может сама зарабатывать себе на хлеб… О таких людях говорят, что они живут в стесненных обстоятельствах.

– А мы, мы – богатые люди, мама, правда?..

– Ну, Хуго! Я нахожу, ты задаешь весьма неприятные вопросы. Разве в этом все дело? Разве это главное? Все зависит от других вещей, намного важнее: от духовности, образования, души.

Мама сама была недовольна своим ответом. Она понимала, что уклонилась от простого вопроса и вместо спокойного обсуждения проблемы глупо и лицемерно морализировала. Особенно сопоставление духовности, образованности и души с социальной любознательностью Хуго испортило ответ лживой банальностью и стало воспитательным промахом. Хуго же, который слушал невнимательно, все повторял: «Стесненные обстоятельства… стесненные обстоятельства…»

Он откинулся назад и принялся вдумываться в это выражение. Итак, на квартире фрау Тапперт мир не кончался. Хуго ясно видел перед собой странную, бесконечную анфиладу комнат. И Эрна удалялась, медленно переходя из комнаты в комнату. Двери, которые она проходила, становились все у́же и ниже. Она не могла уже пройти не нагибаясь. Кажется, последняя комната, самая тесная, была покойницкая. Тут Хуго сказал:

– Я все-таки думаю, что они бедняки.

Мама вздохнула:

– Откуда ты знаешь, Хуго?

Мальчик пытался обдумать ответ. Но у него не было сил думать.

– Эрна ведь отдает им все свои деньги – все, что у нас зарабатывает… Знаешь, это, должно быть, из-за Альберта.

И затем признался:

– Мы сегодня там были.

– Так, – сказала мама, неприятно удивленная.

Она страдала навязчивой идеей чистоты. Все чужое, особенно если оно принадлежало к более низкому классу, казалось ей «негигиеничным». «Чужое» и «опасность заразиться» были одним и тем же. Кашлянул где-то бедно одетый ребенок – это, конечно, коклюш. Попадалась на пути толпа школьников – значит несла с собой тучу болезней. Пахло на улице чем-то сомнительным – определенно дезинфицируют поблизости чей-то дом. Шел мимо человек с красным родимым пятном на щеке – нужно задержать дыхание: кто знает, не дурная ли это опухоль? Дверные ручки, перила, монеты – все, к чему прикасаешься, что часто трогаешь, – все это угрожало рукам слоями кишащих бацилл, если не надевать из предосторожности перчаток. Сами бациллы – мстительное испарение, посланное в светлый мамин мир из глубин враждебной, чужой и некомфортабельной бедности. В том, что Хуго, вопреки всем предосторожностям, заболевал скарлатиной или дифтерией, мама видела лишь подтверждение своих опасений. Теперь же она язвительно спросила:

– Чего ты искал у чужих людей?

Хуго, сбитый с толку маминой нервозностью, позабыл всю последовательность изложения, которую наметил себе, и все свалил в кучу:

– С Эрной случилось ужасное несчастье… Кто ей поможет?.. У нее нет больше денег… И у матери ничего… Альберт, кстати, – изобретатель, а это ведь чего-то стоит, особенно если в детстве заболеешь параличом и не можешь двигаться… Эрне нужны деньги, иначе произойдет что-то ужасное… Фрау Зейферт, с которой хочет поговорить ее мать, ничего не сделает без денег… И вот я подумал, не могли бы вы с папой помочь… ты… и папа…

В отчаянии выкрикнул он последние слова и понял, что плохо сделал свое дело. Он понял это по маминым глазам и по сухому ее тону, когда она спросила:

– Что это за ужасное несчастье случилось с Эрной?

– Я не знаю, мама… Откуда мне это знать? Но я думаю…

Все неумолимее подталкивала его мама к новым признаниям:

– Ну, что ты сам думаешь?

Хуго понимал, что неудержимо соскальзывает в пропасть, но не мог больше сдерживаться:

– Я думаю, что господин обер-лейтенант Целник… или господин Титтель… виновны в этом… Я ведь не знаю…

Ошибка, предательство. Кровь бросилась мальчику в голову и помутила сознание. В мгновение ока в этом ни о чем не подозревающем салоне оказались, вызванные волшебством несчастного ребенка, артиллерийский офицер и служащий канцелярии наместника. Военный китель цвета какао и канареечно-желтые зашнурованные сапоги, на которых начертаны были имена «Целник» и «Титтель», все испортили. Мама уже вроде бы спокойнее и равнодушнее осведомилась:

– Господин обер-лейтенант… господин Титтель… что это за великолепные видения?

Хуго, не зная уже, как спастись, залепетал:

– Это господа… с которыми мы всегда гуляли…

– С которыми вы всегда гуляли…

Мама насладилась поразительной неожиданностью этой новости, прежде чем погрузиться в долгое и ироничное молчание. Хуго же стиснул зубы и встал:

– Мама! Обещай мне, что ты поможешь Эрне!

Ответ несколько задержался, поскольку мама с большой осторожностью вынимала из маленького золотого портсигара длинную сигарету, прежде чем объявить:

– Я обещаю тебе, Хуго! – Затем, после едва заметной заминки: – Впрочем, с папой я тоже посоветуюсь.

Хуго судорожно вздохнул:

– И обещай никогда, никогда, никогда не сказать ей ни слова о том, о чем мы тут с тобой говорили.

После нескольких безуспешных попыток сигарета наконец зажглась.

– И это я тебе обещаю, Хуго!

Мама любила носить дома широкие и довольно экстравагантные одеяния. Сегодня то был белый атласный бурнус. Ее затененное белым шелком лицо притягивало взгляд сына. С Хуго, однако, происходило что-то странное. Он часто – в минуты нежности или когда надеялся лестью чего-то добиться – находил для мамы ласковое прозвище, называл ее «пушок», «шерстинка» или как-то в том же роде. Теперь, в это мгновение, он тоже хотел назвать так свою маму, просительно, умоляюще и одновременно благодарно. Но не мог себя заставить, ни звука не сходило с его губ, он оставался нем. В ту же минуту мама спрашивала себя: «Он дрожит за эту распутную особу. Волновался бы он так обо мне?» И настоящая, деятельная ревность горечью своей нарушила ее самообладание.

Хуго смущенно оправдывался:

– Это в самом деле большое несчастье, мама!.. Эрна сказала, что готова в воду броситься… Так и сказала.

Но мама легко рассмеялась и заявила, сурово и отнюдь не педагогично:

– Это ты в своей жизни еще не раз услышишь, сынок!

Вечером – его родители долго беседовали – папа вызвал Хуго в галерею. Отец, стоя перед столиком с коллекцией монет, протянул мальчику старинную серебряную монету:

– Взгляни на эту монету, Хуго! Большая редкость! Сегодня ее обнаружил. Дионисий из Сиракуз![78] Изумительное время, в которое жили великие мужи!

Хуго повертел в руках серебряную монету и ничего не сказал. Папа подождал немного, прежде чем подчеркнуть еще раз:

– Великие мужи! Ты слышал когда-нибудь такое имя – Платон?

Хуго читал уже об этом мудреце в «Сказаниях классической древности» Густава Шваба, но, оттого ли, что его больше интересовали изображенные там герои и героини Троянской войны, или оттого, что им овладела легкая враждебность к отцу, он ответил на вопрос отрицательно. Отец положил монету обратно на бархат.

– Милый мальчик! Ты читаешь слишком много пустого вздора. Мы должны учиться теперь более систематически. Не так ли?

И Хуго, который от этого «систематического» ничего хорошего для себя не ожидал, выдохнул из сдавленного горла: «Да…»

Папа удовлетворенно улыбнулся, он был само дружелюбие:

– Ты теперь здоров, Хуго, ты ведь взрослый парень. Твои ровесники сидят уже, чего доброго, в четвертом-пятом классах. Игры и мечтания пора оставить. Через несколько дней к нам придет господин доктор Блюментритт. Я убежден, что он тебе очень понравится и ты с ним за несколько месяцев все упущенное играючи наверстаешь.

С этим известием папа взял своего сына под руку и, веселый, стал расхаживать туда-сюда по галерее.

– Надеюсь, мы оба, втайне от мамы, провернем знатное дельце. Не хочешь ли ты со следующего семестра пойти в ту же гимназию, где я просидел восемь лет? Я ведь уже показывал тебе это здание…

Хуго сказал тихо, что очень этого хочет. Отец обещал дать в будущем сражение маме с ее фантастической боязнью инфекции, в чем рассчитывает, однако, на всемерную поддержку Хуго.

Темные образы Святого семейства на картине, висевшей в отдалении на стене, заметно зашевелились, будто им надоела клетка их рамы и они хотят отправиться в лучшие края. И другие фигуры, ценные экспонаты этого дома, тоже задвигались. Хуго, уловивший все эти таинственные перемещения, смотрел в пол, когда спросил:

– Но ведь фрейлейн Эрна останется с нами, папа?

Внезапной живостью отец показал, что делом Эрны он тоже подробно занимался.

– Да, действительно! У тебя с мамой был интересный разговор. Она мне обстоятельно о нем сообщила. Даю тебе слово, Хуго, что для фрейлейн Эрны будет сделано все, что пойдет ей на пользу. Мама уже сегодня с ней поговорит. О тебе и твоем вмешательстве, разумеется, ничего не будет сказано. Это, впрочем, очень мило, что ты так заботишься об окружающих.

Папа повторил, близорукими глазами рассматривая кончики пальцев (элегантный жест элегантной нервозности), свою пустую похвалу:

– Доброе сердце – это очень мило…

Словно на этом необходимое согласие было достигнуто, он принялся бродить взад-вперед между старинными священными сокровищами длинной галереи, добавив при этом к произнесенным словам критическое послесловие:

– Однако мягкая чувствительность и романтичность – не те добродетели, с которыми можно чего-то достичь в наше время… Что из тебя выйдет, сынок? Тебе нужны ясная голова и железные нервы! Нигде не сказано, что ты целую вечность будешь обеспечен!

Наставляемый подобным образом, стоял Хуго, такой маленький, в высоком помещении. После Альберта теперь еще папа! Но не этот мягкий упрек тяготил его. Едва Хуго выслушал его, как выше живота быстрорастущим цветком расползся щемящий страх и все в нем искорежил. Папа замедлил шаг и широким жестом выпрямил руку, будто указывая на невидимый портрет:

– Твой дед, мой отец, был сильный человек. Он основал нашу фирму, он создал все. А почему, ты думаешь, он так возвысился? Благодаря своей мощи, милый мой, благодаря целеустремленной твердости, благодаря безоглядной энергии.

Хуго и не думал воскрешать бледное воспоминание о дедушке, чья легендарная сила воли контрастировала с образом беспомощного старого господина в кресле-коляске. Причиняющее боль растение в области диафрагмы росло и росло. Папа, напротив, с большим удовольствием пустился в воспоминания об этом энергичном основателе и деспоте.

– Иногда дедушка мог и погорячиться! Горе нам, сыновьям, если мы не справились с каким-нибудь заданием! Ты знаешь, Хуго, когда я получил от него последнюю оплеуху? В двадцать лет!

Папа улыбнулся, вспомнив это давнее наказание. Затем бросил удовлетворенный взгляд на свои чрезмерно узкие лакированные туфли и закончил рассуждение:

– Возможно, этот старый прием воспитания был наилучшим.

Губы Хуго тоскливо раскрылись. Его глаза искали помощи.

Фигуры святых становились все беспокойнее. Некоторые будто чем-то рассержены. Особенно распятый четырнадцатого столетия, чей изможденный торс отделялся от креста все сильнее и загребал уже своими культями, как веслами. Ему надоело быть купленным рабом. Хуго чувствовал его ненависть и отвернулся, чтобы без помех узнать правду, о которой требовательно вопрошало его отчаяние.

– Но Эрна все-таки останется с нами?

Издалека и одновременно словно усиленный рупором, прозвучал папин добродушный смех:

– Послушай, Хуго! Собственно, я тебя не понимаю. Если бы от меня в твоем возрасте потребовали хотя бы день провести в женском обществе! Для меня это было бы просто одиозно и неприлично; господи боже, я пошел бы напролом, честное слово! Но я тогда, поди, был уже мужчиной, Хуго, мужчиной…

При слове «мужчина» торс стал совсем плоским, вскочил на плащаницу, яростно и угрожающе закружился волчком. Хуго тоже завертелся и свалился на пол.

Головокружение, короткое беспамятство, легкий обморок. Впрочем, мальчик не впервые падал от внезапного отлива крови в мозгу. Этот обморок, однако, вряд ли можно сравнить с прежним. Когда Хуго через несколько минут очнулся на диване и увидел испуганные лица склонившихся над ним родителей, его наполнило опьянение изнуренного борьбой победителя. Теперь Эрна спасена, он в этом больше не сомневался, теперь она до конца дней останется с ним. Более того, благодаря этому обмороку он пострадал, необъяснимо и непонятно как, но пострадал. Глаза Альберта уже не посмотрят на него с упреком, ведь теперь – теперь он стал Альберту ровней.

Фрейлейн Тапперт, вернувшись, очень тихо и очень обстоятельно объяснялась с мамой. После этих переговоров она зашла к Хуго со спокойным, почти веселым лицом и взглянула на воспитанника так умиротворенно и молчаливо, будто каждое мгновение готова была преданно выслушивать тирады из воображаемого Шиллера. Тут Хуго понял, счастливый: папа ей поможет!

Два обстоятельства могли бы пробудить его подозрительность, если бы нескончаемый дурман обморока не затуманил на несколько дней ясность его рассудка. Первое: туфли Эрны разом исчезли с колодок, где красовались как истинная гордость владелицы. Во-вторых, в противоположность всем последним месяцам Хуго и Эрна оставались наедине едва ли в течение минуты на дню. Прогулки в солнечных парках прекратились. Их место заняли поездки на автомобиле и чаепития с мамой.

Через три дня после обморока родители провели вечер вне дома. Было десять часов. Хуго сидел в ванне. Ему очень нравилось принимать ванну вечером. Этим можно было несколько оттянуть неприятное укладывание в постель. К тому же нигде так легко, так нежно не мечталось, как в теплой воде.

Когда Хуго полностью ушел в себя, когда он ни о чем больше не думал и малейшее напряжение воли не влияло на его дух, – тогда пришли слова, властвующие над ним слова. Они упали на него, а не вышли из него, они были сами себе господа, он ими не управлял. Слова эти оказались бытием особого рода и самодостаточной материи, они стремительно и любовно пронизывали мозг, который сам будто потерял дар речи. Так тянутся самопроизвольные цветовые пятна, огненные круги и завихрения перед закрытыми глазами, только что смотревшими на солнце. Хуго даже не догадывался, что сочиняет, сидя в ванне и внимая тому, что говорило в нем:

Я – бог Нептун, владыка вод. Плыву куда хочу. Меня щекочут волны – это для них забава. Большие, маленькие рыбыменя встречают с левой стороны и справа. И рыбицы явились, мне сдается. Потом плывем все вместе – и рыбицы, и рыбы, плывем куда хотим. Вот мы плывем по морю, ленивому, большому. Вот подплываем к рекам – стесненным обстоятельствам морей. Бывает, мы заблудимся в ручьях, они текут по дворикам домов убогих, ручьи ведь – бедняки воды.

Голос Эрны прервал эту Нептунову балладу фразой, весьма на нее похожей:

– Ты, Хуго, не готов еще? Уже ведь очень поздно!

– Войди же, Эрна!..

– Нет! Вылезай сейчас же из воды!

Что за новости? Эрна до сих пор наблюдала, как Хуго принимает ванну и умывается. Почему же теперь она остается за дверью? Немного погодя Хуго вырвался наконец из объятий воды и вышел из ванны. Эрна все еще не входила.

– Ты вышел? Ты уже в полотенце?

Только теперь, когда Хуго ответил утвердительно, она вошла. Она тоже, по-видимому, основательно освежилась. Голубой халат облегал ее тело, чисто вымытые волосы закутаны в платок, на нагие ступни надеты сандалии. В этом патетическом облачении, высокая и статная, Эрна напоминала греческих богинь и героинь, которых Хуго знал и любил по иллюстрированным книгам легенд Густава Шваба. Теперь она высоко закатала рукава своего неглиже и начала, с преданностью и силой, которые исходили, казалось, из глубины души, растирать тело мальчика. Он охотно отдался ее властному господству, которое тепло обнимало его со всех сторон. Затем она опустилась перед ним на колени, поднимая каждую его ступню до уровня своей груди и добросовестно вытирая ему бедра. При этом намотанный из полотенца тюрбан на голове распустился, и ее волосы свободно упали на плечи. Облако фиалкового аромата ударило Хуго в лицо: запах Эрны, запах женщины, отныне – на всю жизнь.

Он уже лежал в постели. Она не торопилась выйти из комнаты и медленно сказала:

– Доброй ночи, Хуго!

Он вытянулся, полный блаженного покоя, и прищурился на нее:

– Правда, Эрна, теперь все хорошо?

Она, словно счастлива была еще на минуту задержаться, села на край кровати:

– Да, не беспокойся, все будет хорошо, Хуго. – И со вздохом: – Я очень благодарна тебе за все!

Хуго сел в постели:

– Послушай-ка, Эрна!.. Мы должны поскорее сходить к твоей матери и Альберту!.. Нет?.. Как только можно будет… Как ты думаешь, Альберт объяснит мне свое изобретение?

– Да, конечно. Мы скоро пойдем туда, Хуго… А теперь… Спи спокойно!

Она поднялась и выключила верхний свет, так что теперь горел только ночник у постели. Но Хуго воскликнул:

– Нет! Подойди еще сюда.

Эрна поддалась соблазну и медленно подошла. Мальчик схватил ее за руку и твердо на нее посмотрел:

– Ты не уйдешь! Да?

Она беспомощно засмеялась. Ее лицо слегка исказилось. Затем она склонилась к Хуго, не говоря ни слова. Его голос вдруг стал хриплым и глубоким:

– Нет! Ты не уйдешь! Но знаешь, что я сделал бы, если б ты ушла?

Эрна ниже склонилась над постелью. Ее губы вопросительно раскрылись. Ногти Хуго больно впились ей в ладонь.

– Я бы ушел с тобой, Эрна… очень далеко… далеко отсюда… пусть мы и жили бы в стесненных обстоятельствах… Эрна, ты должна мне доверять!

Он бросал возбужденные взгляды в мягко освещенную темноту большой комнаты, будто с ненавистью к белой лакированной мебели и спортивным снарядам. Эрна, все еще склоняясь над ним, не шевелилась. Тут он схватил и другую ее руку таким резким рывком, что ее халат сдвинулся, обнажив часть плеча. Хуго же тяжело дышал, почти плача:

– Я бы ушел с тобой, Эрна… далеко отсюда, от мамы… Мне вовсе не нужно идти в гимназию… Я мог бы учиться у Альберта… стать его помощником… Мы вместе зарабатывали бы деньги… Но ты ведь останешься у нас, Эрна… Ты останешься со мной…

Губы Эрны все еще не смыкались, будто она хотела что-то сказать. Хуго со спокойным блаженством чувствовал, как ее красивое крупное лицо, ее милые, волнистые от мытья волосы приближаются к нему, склоняются над ним. Но Эрна сказала только: «Спокойной ночи, Хуго!» – и нежно поцеловала его в губы.

Этот поцелуй был всего лишь более сильным дуновением фиалкового аромата. Она уходила. Синева длинного одеяния играла вокруг поступи ее сандалий. В отдаленности темного помещения ее фигура казалась исполинской. Вот она исчезла и закрыла за собой дверь. Впервые с тех пор, как поселилась в доме, закрыла за собой на ночь дверь.

Была глубокая темная ночь. Хуго бился с упрямой мыслью. Эта мысль не имела отношения не только к стесненным обстоятельствам и изобретениям Альберта, но и к папиной коллекции и гимназии. В этой неугомонной мысли смешались мучительные картины. Папа в своей величественной изысканности играючи справлялся со всеми сложными задачами жизни, в то время как Хуго бездеятельно и неловко терпел в них неудачу. Оба, папа и Хуго, плыли в море: папа – легкими уверенными рывками, Хуго же, напротив, не двигаясь с места. Не лучше обстояло дело с упражнениями на спортивных снарядах и с устным счетом. Мальчик метался в кровати. Каким отвратительным было это состояние – блуждать среди незаконченных, коварно ускользающих представлений!

Тут он почувствовал – и сердце его замерло, – что не один лежит в постели. Он сжался в комок. Но в этом не было никакой нужды – ведь то, другое, было неотвратимо тут, около него, мягкое, огромное, теплое. Оно дышало. Его жаркое дыхание размеренными волнами достигало затылка Хуго. Никакого сомнения, оно лежало за его спиной! Увы, теперь оно прикасалось к нему, прижималось к нему, могучее, пышущее жаром, нагое: женщина! Эрна! Хуго хотел закричать: «Чего ты хочешь? Я ведь не сплю!» Но жуткое блаженство вцепилось в его тело и душило его. Он колотил вокруг себя руками. На мгновение ему удалось столкнуть с себя пахнущую фиалками вязь. Он мчался по улицам и улочкам родного города. Но вот опять могучее, жаркое и дышащее держало его в объятиях. Даже когда он бежал, оно прижималось к нему, божественно и ужасно, все такое же близкое, такое же горячее. Эрна уже вталкивала его голыми руками и грудями в темную прихожую дома. Он свалился в тени большого креста. Теперь он должен умереть – ведь он истекал кровью.

С криком: «Я ведь не сплю!» – Хуго вскочил с кровати. Он стоял в совсем чужой теперь комнате. Он долго не мог сориентироваться. Где окна? Ах да, там… Это, наверное, дверь… Никакой светлой щели! Она закрыта. Дрожа, крался он обратно к своей постели, которая была уже не прежней его постелью, а влекущим и опасным логовом.

Когда наутро Хуго проснулся, он увидел в комнате маму. Она только что открыла ставни и засмеялась:

– Вставайте, мой господин! Не отвергайте всемилостивейше мое присутствие. Фрейлейн Эрна взяла на некоторое время отпуск. Так что мы теперь предоставлены самим себе. Я прошу о возможно бережном со мной обращении.

Хуго ничего не ответил, а скорчил гримасу, будто собираясь повернуться на другой бок и заснуть снова. Но мама настойчиво подсовывала ему чулки:

– Серьезно, Хуго, поторопись! Внизу тебя ждет уже господин доктор Блюментритт. Замечательный ученый, а еще молодой человек! Я с ним сама с удовольствием побеседовала!

Хуго, не двигаясь, смотрел в пол. Он еще не проснулся, думала мама. Она стала его тормошить. Он не кривил рта, не спрашивал, когда вернется Эрна. Он начал медленно одеваться.

1927

Дом скорби

I

Эта ночь пронеслась бы как обычно, если б два решающих события не нарушили ее хода.

Из пяти столов Большого Салона четыре были заняты уже в десять; к столь раннему часу был полон гостей и Голубой Салон, который посещала обычно верхушка органов власти, высокородная аристократия и магнаты финансов и промышленности. В этой голубой комнате непременно полагалось заказывать шампанское; она открывала врата свои лишь избранному обществу из командного состава армии и властей предержащих и увешана была гобеленами как утонченным ограждением, которое, как гласила молва, весьма удобно для совместного осуществления благородного порока. Посетители Большого Салона знали о голубой комнате, разумеется, лишь по слухам; обычной публике даже заказать бутылку кислого вина довольно накладно. Поскольку, однако, не выпивка была главным назначением дома, в Большом Салоне близкие друзья соответственно числу их обеспечивались ограниченным ассортиментом кофе и шнапса.

Ничего плохого о Большом Салоне сказать нельзя: позолоченная мебель в стиле ренессанс, увенчанные коронами зеркала, красные бархатные гардины и инкрустированный, гладкий как лед паркет придавали ему немало шика. Мы ведь имеем дело с учреждением, которое по праву может отвергнуть то наименование, что дает ему наш грубый и скудный словарный запас. По меньшей мере, перед этим названием следовало бы поставить буквы «и.-к.» («императорски-королевский»): мебель с плюшем, золотые завитки украшений, зеркала, гардины, эстампы на стенах, изображающие не только весело-пристойные любовные сцены, но и конские бега, роскошный ренессанс заносчивого, давно уже забытого десятилетия, портрет императора в кухне – из всего этого блеска, запыленного и слегка запаршивевшего, глядела на зрителя залежалая двойная монархия.

В нашем городе до разгара войны имелись три учреждения, что хранили в чистоте сей высокоофициальный статус: кондитерская Штутцига, танцевальная школа господина Пирника, открытая в прекрасном барочном дворце у знаменитого моста (изысканное место, где славные отпрыски городских обывателей разучивали, помимо вальса, «короля Рогера», польки и тирольена, даже классическую кадриль), – и тот дом, в коем мы в настоящее время пребываем.

По-моему, он исчез последним.

II

Дамы до отправления интимной службы находились на своем посту. Пошатываясь, пересекали они комнату, вертелись перед зеркалом с неизменным восхищением на лице, с холодной вежливостью выпрашивали сигареты, снисходительно и равнодушно присаживаясь «на минутку» к столу. Казалось, они проникнуты были особенным чувством собственного достоинства, которое разделяла каждая пансионерка этого прославленного и благородного заведения. Попасть сюда считалось наивысшим достижением. Это достоинство находило разнообразное выражение. В противоположность подобным домам, лишь немногие дамы ходили тут в коротких платьях; большинство носило фантастические неглиже, развевающиеся пеньюары; Фалеска, самая важная из всех, одета была в настоящее бальное платье, которое на театральном или судейском балу получило бы высокую оценку в светской хронике. Несмотря на сковывающие одеяния, та или иная дама нередко обнажала ногу, чтобы достать из чулка портсигар или пудреницу.

Только Людмила ходила в юбке выше колен; при ее хрупкой детской фигуре она не смогла бы носить ничего другого. Примечательно, что ей совсем несвойственно было то внешнее беспокойство, то равнодушное волнение, которое входило в профессиональные особенности дам, гоняло их с места на место, принуждало бессмысленно носиться по комнате, подобно взбудораженным зверям в клетке. Людмила, напротив, спокойно сидела за офицерским столом справа и с глубокой серьезностью выслушивала разглагольствования лейтенанта Когоута, будто не хотела упустить случая чему-то поучиться. Казалось, ничто не могло ее взволновать.

Лейтенант Когоут из полка полевой артиллерии № 23 появился здесь вместе с двумя одногодками-добровольцами той же военной части. Между ними царила фальшивая и опасная доверительность начальника и подчиненных, что сидят, упразднив всякую субординацию, за одним столом. Учения ждали за дверью и вместе с ними – грозный призрак экзаменов на звание офицера резерва.

Когоут, не сводя с Людмилы водянистых глаз, утешал обоих добровольцев, со страхом смотревших в будущее.

– Видите ли, вам следует знать, – говорил он, следя за Людмилиным лицом, – что мне тоже нелегко дались экзамены на прапорщика, а у вас была все-таки школа, вы образованные люди. А тогда воззрился на меня господин полковник фон Вурмзер: «Исполняющий обязанности кадетского офицера Когоут! Что вы знаете о Юлии Цезаре?» Я собираюсь с духом и кричу: «Господин полковник, честь имею доложить: ничего!» Второй вопрос: «Исполняющий обязанности кадетского офицера Когоут! Что вы знаете о Карле Великом?» Я беру себя в руки и кричу еще громче: «Господин полковник, честь имею доложить: ничего!» Господин полковник фон Вурмзер выжидает мгновение, затем спрашивает: «Исполняющий обязанности кадетского офицера Когоут! Что вы знаете об императоре Иосифе?» И тут я кладу полковника на обе лопатки. Щелкаю каблуками так, что пол трещит, и: «Господин полковник, честь имею уточнить: о каком императоре Иосифе? Их ведь, собственно, двое?..» Господин полковник фон Вурмзер говорит: «Смотри-ка!» Однако я проскочил. Так что видите? Военной косточкой нужно быть, а не мямлей, – в этом все дело!

Людмила смотрела на лейтенанта с участием и пониманием. Она не смеялась. Детский лобик оставался нежен и строг под тяжелой копной русых волос, которыми одарил ее Господь. Она, казалось, полностью одобряла мораль сей басни: военной косточкой, а не мямлей! Строгая дисциплина везде и во всем вызывала ее симпатию.

Когда один из добровольцев начал поглаживать ей ногу под столом, она стерпела эту вольность и только отодвинулась немного. Умница хорошо понимала, что военная субординация, обоюдная стеснительность неравноправия, умеряет пыл желаний и какие-либо притязания. А сегодня именно это ей и нужно.

Во всяком случае, здесь ей лучше, чем было бы за соседним столом, где Илонка, жирная венгерская дрянь, навязывалась двум старикам. И что это были за люди! Один, без сомнения, приехал из деревни, из местечка, которое она, Людмила, заочно ненавидела. Огромная часовая цепь лежала на животе провинциала: неизвестно, служил ли живот подушкой для часовой цепочки, или цепочка – украшением живота. Это было ей знакомо до ужаса. И в ее проклятом родном гнезде мужчина пользовался уважением, только если наедал брюхо как подходящее ложе для часовой цепочки. Баальбот это был – вот кто.

Это мрачное чужеземное слово «баальбот» принесла с собой еврейка Йенни – мифическая предшественница нынешних дам, что живет теперь в Вене и владеет большим кафе на набережной Франца Иосифа. Йенни была легендарным образцом трудолюбия и успеха. И дня не проходило, чтобы ее светлая личность не упоминалась в качестве вдохновляющего примера. Что же до выражения «баальбот», то обозначало оно богатого мужчину из провинции, который ночи напролет, основательно и обстоятельно, освежает в столице свою любовную жизнь, ни геллера, впрочем, не платя сверх таксы.

И к этому-то баальботу подлизывалась сейчас свинья Илонка. За десять гульденов он на все имел право. Однако Людмила искренне ей желала, чтобы даже оба эти «дядюшки» – (постыдился бы такой отец семейства с ожирением сердца в публичный дом идти!) – чтобы ни тот ни другой на нее не польстились. Баальбот, отнюдь не пренебрегая Илонкой, на Людмилу все глаза проглядел; но Людмила даже презрением на взгляды его не отвечала. Для нее такие посетители – все равно что воздух. Тогда ему вздумалось напрячь голос, дабы понравиться ей своими напыщенными высказываниями. Так что презираемый ею провинциал заговорил так громко, что по всему Большому Салону раздалось:

– Система, господин Краус, система!

Голос звучал требовательно, хотя глаза попрошайки смотрели не на господина Крауса, а вымаливали благосклонность Людмилы.

– Когда вы смотрите на небо, господин Краус, что вы там видите? Систему! А когда наблюдаете за ничтожным муравейником? То же самое! Немецкие братья там, в Рейхе, знают в этом толк: система в промышленности и политике! А мы… в Австрии…

Баальбот вздохнул, опечаленный плачевным состоянием отечества и взволнованный тщетностью своего призывного взгляда.

Господин Краус, в свою очередь, присоединился к этому вздоху:

– Да! Как раз то же самое я прочел сегодня в «Тагеблатт».

Людмила озиралась. В отдалении – стол молодежи, который пользовался у девушек дурной славой благопристойности: молодежь лишь изредка бывала платежеспособна и использовала Большой Салон прежде всего как возбуждающее средство для танцев и дискуссий. Маня и Анита, обе дурнушки, уже, естественно, сидели там и смеялись со своими только что пришедшими друзьями. Однако Оскара не было, как и вчера, и позавчера; вновь он отсутствовал! Людмила скорее из окна бы выбросилась, чем подошла к столу спросить об Оскаре. Ни разу не ответила она на приветствия юнцов. Маня сейчас звонко смеялась. Ей бы только посмеяться; была и останется дочкой могильщика из Рокюкана – с этими ее грязными ножищами, которые еще в прошлом году топали босиком за деревенскими гусями. Могильщик? Это сразу за палачом и живодером…

Тут Людмила внимательно взглянула на «всезнаек» в углу, на евреев, которые никогда не пили ни вина, ни шнапса, а всегда кофе. Там заправляла берлинка Грета, «чокнутая». Людмила приветливо кивнула Грете, – любезность, вызвавшая у дам немалое изумление. Такое дружелюбие необычно со стороны женщины столь чопорной. К тому же Грета из-за ее «образованности» вызывала всеобщую неприязнь. Однако Людмила увидела, как Грета обнимает и целует своего доктора Шерваля. И ощутила вдруг веселую зависть, захотела послать коллеге знак участливого понимания. Относительно Шерваля она, разумеется, Грете не завидовала. Если можешь любить мужчину, который беспрестанно говорит и говорит, терпит на своем лице такой носище и беспрерывно щиплет пальцами свою черную жесткую щетину… Что он делает, этот человек, когда не говорит? Способен ли он молчать, спать, любить?.. Он не имеет никакого представления о нежности.

Но комната Греты вся увешана портретами писателей. А ее альбом со стихами и автографами, который несносная девица вечно другим дамам под нос сует!.. Чокнутая!

Людмила уже стыдилась своего дружелюбия, поскольку Грета, увлеченная каким-то высказыванием Шерваля, пронзительно завизжала:

– Чтоб ему сдохнуть!.. Чтоб башке его в земле сгнить!..

Как избавление для Людмилы вошла фрейлейн Эдит, экономка, принесла двум старикам новую бутылку вина и поставила на стол «всезнаек» поднос с чашечками кофе на четверых.

Взгляд фрейлейн Эдит, тепло излучающий энергию и силу, всегда подбадривал Людмилу.

В любой человеческой деятельности присутствует естественная иерархия и старшинство. Что для лейтенанта Когоута значило звание командира полка, тем же примерно было для дам заведения – по крайней мере, для дам порядочных – положение экономки. Импозантная в особенных случаях, Эдит была хорошенькой, не старой женщиной, никак не больше тридцати; ее крепкие и пышные формы вызывали уважение. Все-таки она свободна от службы. Вызовы не имели к ней отношения, она могла следовать зову сердца. Она одна заведовала расходными книгами, счетами пансионерок, квалифицировала их рабочую ценность и ко всему этому гарантировала по контракту два абонемента в Новом немецком театре.

В то время как девушки, ко всеобщему удовлетворению, лишь каждый четырнадцатый день проводили время на дневном воскресном представлении, Эдит дважды в неделю восседала в партере, и сесть рядом с нею – необыкновенная честь для счастливицы.

Людмила, собственно, при таком именно случае – давали «Пожирателя фиалок» – и увидела впервые Оскара. Никто не мог утверждать, что сей тощий, с впалыми щеками новичок в маленькой роли персидского офицера производил благоприятное впечатление. Она же, в прозорливости своей, влюбилась в невзрачного юношу.

Теперь она отделилась от стола протестующего артиллериста и вошла к фрейлейн Эдит. Экономка нежно обняла ее за талию:

– Оборванец снова не пришел?

Людмила сдержала слезы, от бранного словца тотчас защемило сердце. Эдит уговаривала:

– Болван! Ты еще с ним намучаешься. Что такое мужчина? Он вполне хорош только с купюрой в сто крон в штанах! А такая, как ты? Ты ведь ему пользы не принесешь! Стыдись!

– Что же мне делать, Эдит, если кто-нибудь захочет со мной пойти?

Эдит была ко всему готова. Ради Людмилы она, надсмотрщица, могла плотно закрыть глаза.

– Знаешь что, Мильчи? – прошептала она. – Я тебя прикрою. Пойди наверх и запрись.

Людмила, однако, затопала ногами:

– Иисус-Мария! Я не могу! Я наверху не выдержу…

Эдит успокаивала ее, но уже несколько рассеянно:

– Я все понимаю, я все это испытала, милая… Разве мне навредило? Посмотри на меня и плюнь на все это!

Тут экономка оборвала разговор. Пришли еще гости, и Большой Салон был полон. Из голубой гостиной тоже доносились звяканье и смех. Все-таки что-то не так. Фрейлейн Эдит пришла в негодование, и ее глубокий голос зазвучал угрожающе:

– Где же этот Нейедли?..

Но господин Нейедли появился в то же мгновение и уже любезно раскланивался с избранными гостями:

– Прошу у всех прощения! Я был приглашен на детский бал… Весьма затянулся… До сих пор!

Строгий взгляд экономки не давал себя обмануть. Рука Нейедли старательно и виновато шарила над полом.

– Такие маленькие детки, скажу я вам, госпожа Эдит, исключительно душевные детишки…

Старик уже спешил к фортепиано и забарабанил, дабы поднять всеобщее настроение, «Марш гладиаторов» Фучика[79].

III

Господин Нейедли, тапер, обладал четырьмя замечательными свойствами. Во-первых, он носил на голове «котика» – легкий паричок на макушке, – который в данном случае составлял цветовой контраст с волосами, обрамлявшими голову его владельца. «Котик» был каштановым, волосы же по краям – белоснежными. Можно ли, в конце концов, требовать от пособника ночных оргий, тапера, чтобы он на каждой стадии поседения обзаводился соответствующим набором искусственных волос?

Второе свойство сомнительнее. Оно касалось весьма сложного аромата, каковой окружал господина Нейедли и состоял из запахов жирной помады, анисового шнапса и старости.

Третьим его свойством было умение живо представлять себе разнообразнейшие несчастные случаи, которые могли произойти с его дочерью Розой. Трагизм этих несчастий возрастал соразмерно степени алкогольного опьянения господина Нейедли. Не было еще на белом свете настолько достойного жалости существа, как эта Роза, о которой проницательные знатоки душ утверждали, что она расцвела в действительности, а не являлась только сказочным вымыслом и порождением табачного дыма.

Существовала ли она вообще и кем бы ни была на самом деле, в устах своего отца сегодня она самым жалким образом умирала от чахотки, вчера выбрасывалась из окна, на следующей неделе должна была попасть в железнодорожную катастрофу и окончательно себя угробить. Всякий раз, однако, по щекам искренне и глубоко взволнованного рассказчика текли обильные слезы.

Важнейшей характерной чертой Нейедли было все же то, что восьмилетним ребенком он состоял в тогдашнем придворном штате императора Фердинанда Доброго[80] в Градчанах императорски-королевским титулярным вундеркиндом, как он сам обозначал свой необыкновенный ранг. Воспоминание о лучезарном прошлом часто и сильно возбуждало его.

Теперь и доктор Шерваль, который любил изображать посвященного и опекал чужаков, подошел к роялю и представил высокого, полного мрачного достоинства человека:

– Позвольте познакомить уважаемых господ. Наш великий виртуоз Нейедли! Господин президент Море…

– Без имен, если осмелюсь попросить!

Угрюмец страдальчески скривился, будто кто-то крепко наступил ему на ногу.

Шерваль попросил извинения:

– Забудьте это имя, Нейедли! Но не забывайте, что перед вами стоит президент Общества Спинозы и мастер ордена «Сыновья Союза»…

Старик Нейедли подпрыгнул:

– Большая честь для меня, господин президент! Нижайше знаком уже с господином президентом! Имел удовольствие встретить вчера господина президента на поминках императорского советника Хабрды…

Море оборвал приветствие. Он не любил напоминаний о похоронных процессиях, связь коих с его жизненным поприщем желал бы утаить. Дабы называться более обтекаемо, господин президент Общества Спинозы вошел в анналы делового мира как «агент по надгробиям». Он посредничал между скорбящими близкими покойного, фирмой по возведению памятников и гражданской посмертной славой преставившегося. Вовсе не удивительно, что изобилие почетных должностей, с одной стороны, и деловое общение со смертью, с другой, были причиной степенной серьезности и пасторски длинного сюртука господина президента.

Казалось, в таком злачном месте он очутился впервые. Он медленно поводил неразвернутым платком по губам. Этим малоубедительным, но символическим жестом он явно хотел намекнуть, что такому человеку, как он, уместно в подобном окружении чуть-чуть скрывать известные всему городу черты лица.

Однако доктор Шерваль хотел предложить нечто вниманию президента и обратился к пианисту:

– Как там обстояло дело с императором Фердинандом Добрым, Нейедли, и с вашими концертами?

Старик опасливо пригнулся к клавиатуре:

– Мне кажется, вы, господа мои, хотите склонить меня к государственной измене и оскорблению Величества? Сплошь балмехомы сидят в Салоне.

Море сверкнул мрачным взглядом.

Нейедли поторопился добавить:

– Балмехомами – готов служить господину президенту – господа иудеи называют весь рядовой состав и служащих в войсковых частях.

Шерваль успокаивал:

– Во-первых, никто вас не услышит, а во-вторых, мало кому ведомо, кто такой император Фердинанд.

Нейедли обстоятельно разъяснял:

– Но это ведь – покойный дядя нашего императора. Его свергли в сорок восьмом году в Ольмюце. Вижу его как сегодня. Наверху в замке была его резиденция, и на роскошном животном – на сивом липицианце[81], естественно, – он ежедневно прогуливался по Баумгартену или в парке с каналами.

Глубоким ораторским голосом президент Море спросил:

– А он действительно был добр?

При этих словах его торжественное лицо изобразило слащавую почтительность верноподданного, чьи мысли в умилении касаются высочайшей персоны.

Нейедли таинственно завращал глазами:

– Добрым он не был, а вот глупым – был.

Шерваль подначивал:

– Вы ведь были вундеркиндом, давали концерты в замке. Как это было?

Узловатые пальцы Нейедли безуспешно попытались сыграть блестящий пассаж.

– Вы можете мне всецело доверять, господин доктор, – я был вундеркиндом и пользовался большим успехом. Концертировал я в испанском зале. Присутствовала вся титулованная высшая аристократия, двор и общество. Здесь сидел его сиятельство господин граф Коловрат, а там – ее светлость графиня Лобковиц. Я вижу ее перед собой как наяву. Красавица, верьте моему слову! А далее – его преосвященство господин штатгальтер фон Бёмен и господин командующий корпусом граф… граф… проклятье… как бишь его звали?..

Доктор Шерваль с любопытством протиснулся вперед.

Пальцы Нейедли прокатили пассаж обратно.

– Могу вам почтительнейше заявить, господа мои, что тогда и память у меня была, и пальчики бегали. Весь свой репертуар я исполнял наизусть: «Вечерние колокола», «Воспоминание», увертюру к «Вильгельму Теллю» и аранжировку оперы «Жидовка»[82]. Да-да, сейчас я мало что могу сыграть на память, да и по нотам – почти ничего, по слабости глаз. Выплакал я свои глаза. Господин доктор знает, что с тех пор, как случилось это несчастье с моей Розочкой…

Доктор Шерваль поспешил незаметно вернуть рассказчика к его теме. Руки Нейедли раскалывали на куски музыкальную пьесу, пока он докладывал дальше:

– Итак, господа мои, тогда я действительно хорошо играл. Двор и общество аплодируют и вызывают на бис. Дамы растроганно рассматривают меня в лорнеты. Даже его величество император хлопает мне; «Браво, браво», – кричит он, и я, малыш, хочу поклониться и поцеловать ему руку. Он в самом деле начинает очень ласково гладить меня по голове. Однако – и это так же верно, как то, что я стою перед вами, – вдруг словно что-то взрывается в его руке, и он дает мне оплеуху…

Глаза президента мрачно сверкнули. Однако Нейедли с мягкой улыбкой продолжал:

– Я ничего не хочу сказать против его величества. Император ведь ничего не мог с этим поделать. Я отчетливо ощутил, как он сопротивлялся этой оплеухе, которая засела ему в руку. Раздача затрещин была, видите ли, характерной его особенностью. Его адъютант, господин управляющий артиллерией граф Кински, при выезде на прогулку всегда крепко держал его за руки – ведь ничего не знаешь наперед. Едут они как-то по каменному мосту. Там стоит золотое распятие, которому евреи должны платить, поскольку они перед святая святых шапок не снимают. Ничего плохого против господ иудеев я этим сказать не хочу. «Отпустите меня, ваше сиятельство», – говорит его величество адъютанту. Тот только сильнее сжимает руки императора. Его величество просит еще красноречивее: «Отпустите меня, ваше сиятельство, мне ведь необходимо перекреститься!» Тут генерал согласно предписаниям строевого устава ничего другого сделать не может и отпускает высочайшие руки. Тут он и схлопотал!

Доктор Шерваль был просто восхищен этой историей. Его друг, агент по надгробиям президент Море, напротив, казался менее удовлетворенным. Под маской безобидного анекдота скрывались разрушительные умонастроения и чехословацкая государственная измена против императорского дома, верноподданным коего он был.

Нейедли пока что отгонял от рояля Аниту и Маню:

– Отойдите, девочки! Сейчас я сыграю вам кое-что для танцев. – Затем повернулся к Шервалю. – Знает ли господин доктор народные песнопения, которые бытовали в Вене во времена приснопамятного императора Фердинанда?

И он запел тихонько, аккомпанируя себе только басами:

В Шёнбрунне, говорят, живет макака, говорят, ее лицо, говорят, как у монаха, говорят, сахар жрет, говорят, вина пьет, говорят, что за макака, скажите, там живет?

Пианист смотрел президенту Море прямо в глаза; тот печально покачивал головой:

– Грубый народ эти венцы! Вообще, покорнейшую верность императору находишь только у нас.

– Что вы там поете? Громче, пожалуйста! – крикнул лейтенант Когоут.

Нейедли, однако, вытянулся, как по команде смирно:

– Честь имею доложить, господин лейтенант: один старый мотивчик, который господина лейтенанта не заинтересует.

– Я люблю только модные песенки, – подтвердил лейтенант. – Ну, Нейедли, сыграйте что-нибудь шикарное!

Тут Нейедли своими подагрическими пальцами принялся выколачивать из рояля вальс по меньшей мере десятилетней давности. Дамы танцевали большей частью друг с другом. Только Грета вцепилась, блаженствуя, в доктора Шерваля, который был значительно ниже ее ростом.

Людмила стояла в дверях, повернувшись ко всем спиной.

IV

Девушки мгновенно исчезли из Большого Салона. Фрейлейн Эдит была большим мастером замаскированных войсковых передислокаций.

Видимо, прибыли именитые гости, которых проводили обыкновенно в одно из уединенных помещений Голубого Салона, прозванное Японским кабинетом и находившееся двумя дверьми правее от входа в прихожую.

Позаботились и о том, чтобы эта прихожая была достойна высоких гостей и не расхолаживала их желаний, но усиливала их. Едва привратница открывала дверь, входящего обдавала волна теплого воздуха и аромат, сладость коего он не забудет никогда в жизни. Пахло горячей водой в ванне с духами, а еще мыльной пеной, вазелином, кремом для кожи, косметикой, по́том, алкоголем и пряной пищей.

Недолго оставалось в тайне, что высокопоставленные персоны потянулись в Японский кабинет. Доктор Шерваль наделен был острым слухом, различавшим не только грохот фиакра на узкой улочке, но и кичливый звон шпор внизу, в прихожей. К тому же о многом говорило исчезновение девиц. «Величественность драгун отборных!» – уверенно заключил Шерваль. Море сделал непроницаемое лицо. Он будто молчаливо признавался, что сопоставлять и умозаключать ему нет необходимости, поскольку имена тех лиц давно ему известны, а разглашение тайны не в его духе.

В те времена не было еще огромных танцевальных дворцов, которые ныне царят в ночах крупных городов. Весьма ограниченным было число всяких «Табаренов», «Максимов» и «Альгамбр». Отсюда следовало, возможно, что посещение дома на Гамсгассе мало компрометировало. Офицеры могли спокойно появляться там в мундире; общественные деятели, если их там заставали, не ожидали порицания; высокие гости часто там бывали. Исторически мыслящие умы объясняли эту свободу нравов тем, что в военном 1806 году прусский генералитет несколько раз праздновал в Голубом Салоне победу и тем самым освятил весь дом.

Дамы очень скоро вернулись в Салон. Только Аните, Фалеске и польке Ядвиге выпало счастье войти в доверительные отношения с элегантными новоприбывшими. Грета бранилась:

– Невоспитанные мальчишки!

Она снова бросилась в услужливые руки своего доктора Шерваля. Странно, однако, что вернулась и Людмила – она, венец, по-детски невинная краса дома. Надо надеяться, никто из коллег не заметил, что она – благодаря Эдит, которая по собственному опыту сочувствовала ее роману, – спряталась в одном укромном местечке, скрывшись там от господ.

Людмила пошла через комнату своей колюче-решительной походкой и, судя по ее лицу, снова хотела сесть за безопасный столик с артиллеристами, когда баальбот – тот громогласный гость с пузом, часовой цепочкой и «системой!», – тяжело поднявшись, подошел к ней и, исполнив неловкий, уместный разве что в танцевальном кружке, поклон немолодого провинциала, пробубнил:

– Милая барышня, позволено ли мне будет осведомиться о драгоценном вашем самочувствии?

Он сказал это, и на лбу у него выступили капли пота – испарение похоти, самопринуждения и кислого смущения нечистой совести. Людмила смерила его взглядом – так верная супруга отшивает мужчину, заговорившего с ней на улице, – пренебрежительно отмахнулась и села на прежнее место. Униженный тяжело и одиноко давил ногами зеркальный танцевальный паркет. Потом зашагал на своих крупных, стыдливо шаркающих ступнях обратно, но в его застывшем взгляде читалась не только озадаченность.

Никто не заметил этой сцены, ведь с порога прокаркал высокий и тягучий голос:

– Вы для меня – как дети любимые, вы все, вместе!

Обладателя этого протяжного голоса и еще более протяженного туловища встретили аплодисментами и оживленным одобрением. То был не кто иной, как господин и хозяин дома Макс Штейн, странный и любимый всеми призрак, которого друзья заведения называли просто «Максль».

Обычно утверждают, что декаданс – признак позднего побега избыточно культивированной семьи и дворянского происхождения. Максль был отпрыском старинной фамилии, хотя дворянским родом ее не назовешь. Что же касается декаданса, то Максль ни в чем не уступал позднему плоду княжеского рода.

Если дом на Гамсгассе и не был рыцарским замком, все же он обладал древним историческим прошлым и, более того, собственной мифологией.

Разве еще сегодня не называли эту улочку «неразрешенной»? Так Карл IV[83], градостроитель высочайшего ранга, окрестил в гневе эту улицу, поскольку она не была предусмотрена и начерчена в его плане города. Однако пришлось ему самолично отдать распоряжение о возведении лупанара, и место на эскизе он отметил собственноручно. Как ни прославлена была политическая осторожность великого сего властителя, он все-таки вынужден был, дабы воспрепятствовать начавшимся ересям и новому протестантскому движению, отвести потаскухам и ночным тавернам прелестный уголок ремесленной слободы и назвал его, как город Венеры, – Венецией. Подлинный очаг растущей ереси следовало искать в только что основанном университете, который впервые засиял светом просвещения по всей Священной Римско-Германской империи. Не будет особой непристойностью предположить, что его священное императорское величество задумало Большой Салон в ближайшем соседстве с университетом с той именно целью, чтобы привести надменную аскетическую ересь к падению и тем самым – к вразумлению. Ведь, как установила строительная комиссия, подземные ходы вели от Гамсгассе в «Дом Каролины». Студенты в камзолах и колетах уже вовсю бражничали здесь. И сам Валленштейн[84], бывая в столице при дворе, частенько захаживал, если верить источникам, в Большой Салон ради мимолетных наслаждений.

Древние учреждения обладают той же таинственной ценностью, что старое вино и старинные скрипки. Если же из-за конкуренции даешь своему заведению самое звучное название, то вполне уместно именоваться «Наполеоном», когда приходится довольствоваться лишь оборванцами и чернью.

С давних времен этот дом наследовался и управлялся семьей Штейн. Бабушка, урожденная Буш, известная в этих местах благотворительница, принесла этот дом в приданое супругу; но прадед Максля добился уже от высших полицейских чинов привилегии вести дело в официальной должности трактирщика. Теперь господина Максля в самом деле можно было отнести к последышам.

Его родители умерли. Его брат, господин Адольф, хозяйничал здесь еще два года назад. Это был, однако, сухой, безжалостный управляющий, который, если дела в Большом Салоне шли весело, но без пользы, объявлял с досадой: «Не устраивайте тут театр, расходитесь по комнатам!» Такого рода бесцеремонный тон был невыносим в этих романтических покоях. Адольф, к счастью, вынужден был по крайне убедительным причинам отправиться в Америку. Теперь у Максля никого другого не осталось, кроме Эдит. Но Эдит была твердая женщина, содержала все в роскоши, а что касается честности и добросовестности, Эдит считалась подлинным сокровищем.

Максль невозмутимо выслушал овации, которыми его встретили. Его по-детски старческое лицо, возраст которого невозможно определить, было совершенно желтым. На бугристом, заостренном носу криво сидело пенсне, и безвольная нижняя губа тряпкой свисала на подбородок. Человек этот был так немощен и изможден, что посторонний не смог бы понять, почему вызывал Максль так много веселья и так мало сочувствия. Ведь с подгибающимися коленями, жалкими шажками добравшись до рояля, чтобы усесться на свое любимое место на скамеечке рядом с Нейедли, Максль услышал со всех сторон насмешливое требование:

– Максль, расскажи нам новый анекдот!

Максль сопротивлялся:

– Оставьте меня в покое! Сегодня я ничего не расскажу. Я так устал! У меня глаза слипаются.

Это сочли артистическим тщеславием. С этим не посчитались. Максль повернулся к своему другу-пианисту:

– Нейедли, не надо меня сегодня подначивать. Я действительно устал. Я плохо спал.

Однако даже у Нейедли он не нашел поддержки. Тогда начал наконец больным и вялым тоном:

– Два еврея идут по улице. Навстречу им шикарная женщина. Один говорит: «Хотел бы я ее снова». А другой…

Максль обрывает свой анекдот, напряженно смотрит в пространство и завершает:

– Конец я забыл.

И заблеял в хохочущем круге слушателей:

– Славно? Ну ка-а-а-ак?

Его, однако, не желали оставить в покое. Подстрекаемый доктором Шервалем, поднялся теперь мрачный президент Море и ленивыми, полными достоинства шагами направился к роялю:

– Мое почтение, господин! Не желаете ли, милейший, угостить нас песенкой?

Максль в ужасе уставился на черное привидение:

– Вы выглядите, господин президент, как Мелех-ха-Мовес[85], ангел смерти.

Ангел смерти не дал себя запугать. Максль, обладавший тщеславной душой артиста, обернулся:

– Ты знаешь, Нейедли, что я не в голосе. Я в крайне отвратительном состоянии…

Президент подбадривал:

– Вам ведь не «Нежную Аиду» петь!

Хозяин дома постепенно сдавался:

– Так что же мне исполнить?

Названия популярных песенок тех лет зазвучали одно за другим: «В Мансанарес», «Неглиже», «Сигизмунд», «Можешь плакать, словно милое дитя».

Максль выбрал именно тот куплет, вязкая музыкальная ткань которого требовала крепких голосовых связок и страстной выразительности дикции. Он сделал знак Нейедли, откашливался с минуту, и из его морщинистой напрягшейся шейки изошло тихое блеющее пение. В этом голосе вибрировало старческое недомогание, доведенное до плаксивого безразличия. И это плаксивое безразличие, все больше заплетаясь и запутываясь, пело:

Он воет в извивах волос золотистых,

взгляд твоих глаз улыбается чистых,

чудесная женщина, едем со мной —

ах! – в Мансанарес, в Манса…

Тут крупная голова на тонкой шее закачалась, и пенсне со звоном упало с шишковатого носа на пол. Максль, ко всеобщему веселью, в ярости заполз под рояль и появился наконец, после долгих поисков, совершенно выбитый из колеи. Его желтое лицо истекало по́том. Он жалобно запричитал:

– Ну, с меня довольно! Пока вы тут прохлаждаетесь, мне одному приходится надрываться. Лучше уж я себе в убыток одно дельце сделаю. Эдит, коньяк по кругу! А ты, Нейедли, играй!..

Нейедли встал и объявил:

– Я угощу высоких господ божественной арией из божественной оперы «Жидовка»!

Людмила, которая всегда любила послушать грустную музыку, подошла к инструменту.

Максль, очарованный этой девушкой, пролепетал:

– Сядь ко мне на колени, Мильчи!

Людмила, однако, серьезно спросила:

– Зачем, господин Максль?

Знаток с нежностью оглядел ее с головы до пят и вывел из осмотра пророческое заключение:

– Тебе, шикса[86], еще «милостивая госпожа» будут говорить!

Тут Нейедли загромыхал по клавишам и запел:

Великий Бог, услышь меня,

услышь меня, великий Бог,

верни дитя мое скорей,

верни мне Реху, дочь мою!

– Розу, Розу, – исправляли посвященные. Но Нейедли ехидно косил из-под очков взглядом по сторонам, прежде чем незаметно смодулировать в «Баркаролу» Оффенбаха[87]:

Сладостная ночь любви,

утоли мои желанья!

Максль стал проявлять беспокойство, засуетился на своем сиденье, зажал себе уши и захныкал:

– Прекрати, Нейедли! Этого я не выношу! Буду реветь, как малое дитя!

Гости, угощаемые по кругу соседями и многократно повторившие по рюмочке коньяка, ощущали на себе его действие. Тупой восторг и ритмическая беспорядочность подобных часов воцарились в Салоне. Большинство дам сняли с себя приличные покровы и танцевали в рубашках. Гвалт внезапно разразившегося литературного спора существенно усилился. К столу «всезнаек», за которым сидели Грета, доктор Шерваль и Море, прибился новичок – конципист резиденции наместника и поэт Эдуард фон Пепплер. Несчастному выпала тяжелая судьба – сочетать рутинные обязанности чиновника девятого класса с долгом «про́клятого» сатанинского поэта. Лучше всего было бы назвать его откомандированным в президиум императорски-королевского наместничества Бодлером. Кровь господина фон Пепплера пришла в состояние кипящего пойла из-за присутствия одного юного писателя за столом молодежи. Усердный малыш, собственно, мог уже записать на свой счет некоторые литературные достижения. Пепплер кричал, что его поколение требовательно искало жизни, но нашло сифилис, а эта трусливая, малодушная молодежь ищет жизни безо всякого пыла, зато находит издателя. Он парировал, покраснев, иронический смех юного поколения:

– Вы обыватели! Лирики травоядные! Вы – потерпевшие кораблекрушение у домашнего очага! Тьфу, жвачка для мещан!

Разъяренный, схватил он справа и слева рюмки с коньяком Море и Шерваля и осушил обе.

Тут и доктор Шерваль решил не отставать. Он тоже вскочил и заявил, что настанут другие времена, что мир большей частью состоит из «вытеснителей» и что в «вытеснении», в плохом половом переваривании и заключается все мировое зло. Есть лишь одна цель – эротическое освобождение!

Словно чтобы положить начало этому освобождению, он запел, не обращая внимания на полные ужаса глаза президента, ту песню, которую называл «Гимном Союза» и которая была, к сожалению, более скабрезной, нежели остроумной:

Пока ваш зад лежит в штанах, —

он без работы б не зачах…

Нужно заметить, что это утверждение в устах певца было ложью и явным бахвальством. Сотрудник известной всему городу адвокатской конторы Юлиус Шерваль был пунктуальным и усердным работником, который помимо юриспруденции питал свое честолюбие еще на политическом и артистическом поприще. В течение многих лет он читал в выставочном зале свободных художников цикл лекций под возбуждающим названием «Французский имморализм от Стендаля до Андре Жида». После лекций в тех же помещениях проводился курс обучения танго, и провозвестник имморализма с торжественной серьезностью принимал участие в исполнении этого томительно-разболтанного танца. Президент Море, напротив, не был любителем ни танго, ни французского имморализма, ни тем более откровенной непристойности. Он был испытанным гетеанцем. Одно из любимейших его занятий состояло в том, чтобы в разнообразнейших изданиях «Фауста» – как первой, так и второй части – выискивать типографские ошибки, стилистические упущения, небрежности в стихосложении и смысловые противоречия. Теперь же, оскорбленный бесстыдной песенкой Шерваля, Море смущенно опустил голову.

Пока все болтались туда-сюда и шумели, господин Максль сидел, тихий и осунувшийся, рядом с Нейедли, чьи пальцы со скрюченными суставами бессмысленно и безжалостно отбивали танцы. Во время работы тапер прислушивался к хныкающей речи хозяина.

– Ты, Нейедли, должен, собственно, знать: я сплю очень быстро…

Нейедли кивнул: дескать, понял.

Лицо Максля, однако, выражало тихое страдание человека, который не способен выразить отчетливо какую-то особенную тонкость.

– Пойми меня правильно, Нейедли. Можно спать медленно, можно спать как обычно, можно спать быстро и можно спать очень быстро. Знаешь ли ты, дорогой мой, что можно проспать за четверть часа…

Нейедли согласно хрюкнул, но свидетельство его понимания было недостаточно убедительным. Тут по облику Максля пробежала дрожь, пелена жара, как едва заметное движение проходит по мутному зеркалу вод. Он выпучил глаза:

– Ты не поверишь, Нейедли. Но это истинная правда: только что за один час я проспал десять лет и потому так устал…

В это мгновение баальбот со скрипучими сапогами вышел из комнаты. Настроение гостей все еще оставалось утрированно приподнятым. Минутой позже в Салон вошла фрейлейн Эдит и пылко заговорила о чем-то с Людмилой.

V

В противоположность такому вульгарному заведению, как «Наполеон», к славным традициям дома относилось то, что любовные сговоры не происходили бесстыдно, у всех на глазах. Господа для вида прощались со своей компанией, неприметным образом оповещали Эдит о выборе дамы, и экономка незаметно посредничала в любовном свидании, не преминув заранее вытребовать у сомнительных и незнакомых господ полагающуюся сумму. Сразу нужно сказать, что последнее происходило крайне редко: здесь вращалось исключительно серьезное общество. Чужаки почти никогда не появлялись, и прежде всего фрейлейн Эдит была большим знатоком мужчин и всецело могла положиться на свою интуицию. Как редко – и этот факт тоже стоит в существенном противоречии с более низким классом «Наполеона», – как редко происходили тут скандалы! Естественно, среди пансионерок случались расколы, ссоры, припадки ненависти, но неписаный закон требовал, чтобы, по меньшей мере, в течение ночных служебных часов поддерживались мир и дружба.

Потому тем неслыханнее было происходящее. Перед открытой дверью Большого Салона разом поднялся отвратительный шум. Хриплый от пива голос неуклюжего провинциала рокотал все громче, все несоразмернее старому, ветхому уже дому. Сначала протестующий ропот оставался одиноким, но хорошие манеры девушек нельзя испытывать до бесконечности; вскоре визгливые бабьи голоса схлестнулись с бранчливым басом. Кто видел радостную толпу, что скапливается на улице, когда падает старая, смертельно уставшая лошадь, – тот может судить, с каким болезненным любопытством здесь, в таком месте, в такой час, все сбежались насладиться бесстыдным скандалом. Даже завсегдатаи Голубого Салона строили возбужденно-злорадные гримасы сквозь портьеру.

Дело было вот в чем: старый аграрий с огромной часовой цепочкой на животе, по обычаю и по праву, через фрейлейн Эдит призвал на службу Людмилу. Напрасно перепробовала Эдит искуснейшие отговорки, излагала убедительнейшие причины, чтобы избавить юную подругу от нежелательного, даже отвратительного эпизода. Экономка проклинала про себя неверность Оскара. Несчастная любовь приводила дам лишь к заблуждениям, нарушению дисциплины и забвению долга. Вся сообразительность Эдит, однако, ничем не помогла. Баальбот был не только хитер, но и в высшей степени черств и зол. Упрямство оскорбленного руководило им. Эдит не видела иного выхода и должна была предоставить в его распоряжение Людмилу. Та, однако, с холодным безразличием заявила баальботу прямо в лицо, что и не подумает следовать его желаниям. Так и разразился скандал.

Разъяренный провинциал выкатился на лестничную площадку и крепко держался правой рукой за позолоченную Венеру, которая приметой дома стояла там на посту. (Пролетом ниже возвышался не менее озолоченный трубач из Зекингена, ничего собой, впрочем, не символизируя.) Девушки ругались друг с другом, гости смеялись, а голос униженного, не успокоенного увещеваниями Эдит посетителя непрестанно взывал к владельцу дома.

Наконец в сопровождении Нейедли притащился господин Максль, и надо заметить, что, несмотря на смертельную бледность, телесную немощь и на то, что у него зуб на зуб не попадал, он не только сохранял присутствие духа, но вел себя как верный рыцарь своей дамы.

– Господин хозяин! Что это за дом, куда я попал? – крикнул ему баальбот.

Максль пролепетал:

– Эдит, сходите вниз и принесите с собой номер дома.

Взбешенный гость не давал сбить себя с толку:

– Если я захожу в хлебную лавку и хочу купить булочку…

Слабое блеянье Максля перебило его:

– Так сходите в хлебную лавку и купите там булочку!

– Вы так думаете?

– Что же мне еще думать?

Баальбот приспособил теперь свой лающий бас к мягкому спокойствию рассудочной диалектики:

– Господин хозяин! Предположим, покупатель идет в магазин и его не обслуживают товаром, который имеется в наличии?

Максль устало взглянул на сутягу и повторил со вздохом:

– В наличии…

Терпение жалобщика было исчерпано. Раздалось его рычание:

– Господи боже, я больше не позволю морочить себе голову! Так не обращаются с приличной клиентурой! Вы думаете, нет других знаменитых заведений? Есть и получше! Тетя Полли в Аузиге тоже не лыком шита! Там еще есть система! Я вновь обращаю ваше внимание на то, что мой поезд отходит в семь часов тридцать пять минут утра. Я намерен провести остаток ночи здесь, в этом доме, и именно с той девкой, которую выберу и которой заплачу!

Максль проявил в ответ полное смирение:

– Извините… господин… господин советник лесничества… готов служить вам! Человек ли вы? Естественно, вы – человек! А Людмила – человек? Тоже человек! Извините… господин… господин дорожный инспектор… должен же человек понимать, что человек с ним идти не хочет…

Громкий хохот вокруг. Максль торжествующе обернулся:

– Славно? Ка-а-ак?..

Людмила все это время находилась наверху, точно это дело не имело к ней никакого отношения. Но настроение начало меняться. Девушки обозлились: слишком много возомнила о себе эта гордячка! Эдит опасливо поглядывала вокруг и раздумывала, как встретить грядущую бурю. Стали скучиваться группами, ненависть и зависть нельзя больше сдерживать – казалось, самообладание девушек на исходе.

Вдруг Илонка, жирная венгерка, развалилась в кресле перед Людмилой:

– Скажи, почему ты, собственно, шлюха?

Грета с жаром вмешалась:

– Оставь ее! Разве и у нас нет человеческих прав?

– Человеческих прав… – повторил чей-то голос.

Илонка становилась все враждебнее:

– Если б каждый так поступал! Вот было б дело! Или еще лучше! Самой выбирать себе гостя! Для меня это тоже не всегда – удовольствие!

– Для тебя – всегда, – тихо сказала Людмила.

Грета со своими возвышенными идеями, к ужасу Эдит, ухудшила ситуацию:

– Вам не стыдно? Людмила права. Мы должны завоевать себе свободу.

Эта высокопарная фраза больше, чем строптивость Людмилы, ожесточила дам. Они ненавидели в берлинке самое высокомерное из всех зазнайств – зазнайство образованности.

Илонка воскликнула:

– Тебя-то мы и дожидались, мешугене![88]

Грета скорчила чопорнейшую мину:

– Я не виновата, что научилась читать. Никто не обязан расти в хлеву.

И вот беда разразилась. Илонка бросилась на Грету и ударила ее крепким кулачком в лицо. Битва разгорелась тотчас. Некоторые уже катались по полу. Шелковые рубашки рвались, и выгибалась упругая плоть непристойной женственности. Маня, пышная девица из Рокюкана, недолго думая, стянула рубашку, прежде чем с радостным кличем броситься в гущу дерущихся. Даже в гневе она осталась хорошей хозяйкой. Зато потом, как фурия, колотила во все стороны кого ни попадя. Месть дочери могильщика стоила ярости всей ватаги.

Несколько грубых пьяниц ради такого зрелища бессовестно разжигали пламя борьбы. Зачинщик же этой битвы, баальбот, пытался, задыхаясь, добраться до Людмилы, чтобы добиться ее силой. Ловкачке все же удалось незаметно ускользнуть.

Бесплатное представление, бушевавшее на лестничной клетке между Большим и Голубым Салонами, чрезвычайно взбудоражило господ. Доктор Шерваль блаженно ржал. Служащий резиденции наместника и поэт-сатанист Пепплер излучал из широко раскрытых глаз восторг светопреставления и науськивал разошедшихся воительниц, побуждая их к новым подвигам. Только лейтенант Когоут и президент Море покинули поле битвы. Когоут вспомнил о предписании, призывавшем офицеров ограждать по возможности свои персоны от порочащих честь происшествий; Море тоже следовало беречь достоинство профессии. Оба господина без единого слова вернулись к роялю.

Нейедли, однако, был одним из немногих, кто пытался разнять вцепившихся друг в друга женщин. Он кряхтел от напряжения, его «котик» сполз, а вышитый галстук сбился.

Эдит застыла в отчаянии, Максль как громом пораженный взирал на драку. Такого никогда еще здесь не случалось. До сих пор вопреки всем раздорам и склокам дамы в этом первоклассном заведении вели себя разумно.

Кто знает, когда бы закончилось это безобразие, если бы в ту же минуту молния чрезвычайного события не ударила и в этотдом.

Будто внезапно выросший из-под земли, возник гонец – ординарец шестого драгунского полка. Обычно если по какой-либо причине появлялся тут представитель государственной власти – господин из санитарного ведомства, к примеру, или служащий полиции, – то свое присутствие он умел деликатно скрывать. А этот солдат, русый юнец из чешских крестьян, вышел на пустую сцену тяжеловесно и неожиданно. Он стоял посреди ведьмовской пляски, разорвав полную пота и дыма атмосферу вихрем румяно-свежего воздуха. Истинно по-фронтовому действовал солдат в мундире, в шлеме, с патронташем, с палашом и крупными колесиками шпор…

В одно мгновение драка прекратилась. Дамы торопливо приводили себя в порядок, будто ничего не произошло. Внезапно воцарилась глубокая тишина. Каждый ощущал веяние рока. Даже в призрачный облик Максля вошла действенная жизнь. Он лично провел посланца куда требовалось.

Двумя минутами позже внизу, в прихожей, заскрипели тяжелые кавалерийские сапоги и захлопала входная дверь. Медленно, задыхаясь, карабкался ошарашенный Максль вверх по лестнице. Он бормотал невнятные жалобы.

Мало-помалу вытянули из него ужасное известие: в Сараево убит наследник престола.

Никогда еще столь уважаемый дом на Гамсгассе не пустел так быстро, как в эти ночные часы. Казалось, дионисийское изобилие, беззаботный шум Большого Салона в значительной части были фальшивы, – так скоро господа влезли обратно в свои шкуры. Доктор Шерваль, остроумный ночной пират, превратился вдруг в солидного человека, который с тревогой – он был офицером запаса – прозревал будущее. Господин президент, как пыльцу с сюртука, смахнул с себя легкую небрежность, которую допускал в предыдущие часы. Он укоризненно бормотал: «Так и бывает, когда выходишь по вечерам». Почему он так думал, какую зловещую связь нашел между разразившейся катастрофой и легкомысленно проведенным вечером, – осталось неясным.

Баальбот больше не был обязан ради своей гордости настаивать на том, чтобы Людмила его обслужила.

Лейтенант Когоут и оба добровольца сделали решительные непроницаемые лица, будто готовились председательствовать на военном суде. Господин фон Пепплер романтически закутался в плащ и, с жаром оповещая о событиях, заключил мир с молодым поколением. Все кинулись толпой вниз по лестнице. Хотели отыскать газетные редакции, чтобы узнать об истинных обстоятельствах трагедии. Вслед за основным потоком гостей в тени прошмыгнуло еще несколько смущенных фигур, которые могли потерять или особо чувствительную репутацию, или исключительное супружеское счастье.

В покинутом Салоне рядом с Нейедли сидел только хозяин дома. Сокрушенный, скорчился он на скамеечке у рояля. Казалось, он забыл обо всем ужасном, когда пролепетал:

– Мне пора идти спать, Нейедли?

Тапер зевнул:

– Идите-ка спать, господин Максль, никто сегодня больше не придет.

Испуганный взгляд Максля пронзил старика.

– Но я сплю слишком быстро, Нейедли, я только что проспал десять лет… Я боюсь спать, Нейедли…

Нейедли больше не отвечал: он был занят тем, что сливал остатки коньяка в один стакан, который потом с продуманной тщательностью осушил. Не обнаружив больше спиртного и взглянув на хозяина, сидевшего с закрытыми глазами, Нейедли сгреб с тарелки чаевые и, тихо постанывая, улизнул на цыпочках.

Он не слышал уже боязливого вопроса, прозвучавшего вслед ему:

– Надо идти спать, Нейедли?..

Большой Салон подвергся полному разгрому. Осколки разбитых рюмок покрывали пол, упавшие стулья не давали пройти, отовсюду пахло пролитым вином, кофе, шнапсом. Мутное облако стояло в воздухе. Максль жмурился в этом опустошении. Он глубоко вдохнул, будто хотел позвать Эдит и распорядиться привести все в порядок. Складки бессильного гнева проре́зали внезапно его лоб. Однако он только хватал ртом воздух, и ни звука не сходило с его дряблых губ. Наконец он встал и пошел, шатаясь, из комнаты. Долго еще слышно было его тяжелое шарканье, пока не затихло наверху, в мансарде.

Когда снаружи, на узкой улочке, воцарилась тишина, Людмила не могла уже бороться с собой и – что дамам строго запрещалось – открыла дверь в ночную мглу.

За дверью стоял Оскар.

Людмила хотела убежать обратно, но, судорожно вскрикнув, остановилась, обессиленная.

VI

Теперь Людмила сидела подле Оскара в кухне, где уже были накрыты столы.

Кухня – настоящее святилище этого дома: кафельные стены, четыре обтянутых белой клеенкой стола, – кухня действительно была роскошным помещением. Кто мог проникнуть сюда, тот не считался более гостем, чужаком, приправой, в любовных связях оставался свободным от обложения, принадлежал к шайке, разделял тайны широко распространенной профессии.

Наступили между тем четырехчасовые летние сумерки, и пришло время обеда. По значительности это время дня, в четыре часа, превосходило только вечернее, когда било шесть, – дамы тогда начинали прихорашиваться для службы, и Фигаро со своими щипцами для завивки спешил от одной к другой. Уютнее, однако, бывало утром, когда горячим супом смываешь всю дурь сивухи и туман никотина, радостно предвкушая время сна.

На столе перед каждым сиденьем ставили две тарелки, одну на другую; конус салфетки покоился в их окружности, и – чего не было и в благороднейших заведениях – серебряные приборы лежали рядом с посудой. Серебряные приборы обязывали того, кто хоть недолго пользовался этими ложками и вилками, на все будущее время как бы приобщиться к аристократии. Тот, кто ими пользовался, уже с трудом опустился бы до уровня «Наполеона». Намного чаще путь вел наверх.

Людмила простила Оскара. Простила?.. Какое странное слово! Что еще она могла сделать, что ей, собственно, оставалось? Дуться, мучить его, испортить то краткое время, что он мог с ней провести? Когда он выходил за ворота и стоял в десяти шагах от Эйзенгассе, она была уже ничто для него, беднейшей из бедных, ничем не могла угрожать ему, как любая другая женщина, ни одарить его, ни испугать, не в силах была причинить ему ни добра, ни зла. Разве не мог он отказаться – и с полным основанием – провести с нею ночь, когда у нее выходной? Она вполне это сознавала. Могла ли она показаться рядом с ним и не скомпрометировать многообещающего артиста? Она и не хотела быть вместе с ним там, на улице, в чужих комнатах. По этой причине она отдавала свое право на выходной другим девушкам.

Только здесь, в этом доме, в этой кухне, он мог ее найти. Она же нигде больше не могла его встретить. Разве не достаточно и того, что он пришел? Кто вообще вынуждал его прийти? (Вот когда он женится – та уж его вынудит!) Людмила даже не знала его адреса, чтобы написать письмо, нет, она никогда и не спрашивала! Но эта свинья, этот мужчина сего совсем не ценит.

Теперь он сидит здесь. Она должна быть благодарна, только благодарна. Она горько радовалась, что в течение двух дней никому не уступила, что здесь, в этом доме, вопреки всякой вражде, смогла доказать себе свою силу и свою волю. Она умолчала о своей борьбе, ведь Оскар и к отваге ее не выказал бы особого интереса.

Теперь же он сидит рядом с ней, теперь ей все равно, и она счастлива, что может накормить голодного и отдать ему свой суп. Пока Оскар, не поднимая глаз, хлебал и глотал, Людмила быстро, как разбойник, схватывала все жесты любимого и вбирала их, чтоб ей побольше от него осталось…

Между тем явились к обеду и другие дамы. Пустая склока, драка не оставила никаких следов. О нескольких синяках и царапинах не стоило и говорить. Странно, что взрыв словно очистил всякую неприязнь, и стыд за отвратительное происшествие даже связал противниц друг с другом. Царили совершенное товарищество и сердечность – немного преувеличенные, впрочем, и настороженные. Даже ворчливая Маня тягуче-жалобными звуками славянской песни свидетельствовала, что склонна теперь к радостному примирению.

Девушки сняли прихотливые вечерние наряды и одеты были в грязные халаты, ночные рубашки; серебристые и позолоченные бальные туфельки сменились шлепанцами и тапками. Волосы тоже были растрепаны, и чулки, слабо натянутые, висели на ногах складками.

Ложки подносились ко ртам, и чавканье слышалось отовсюду. Оскар, обедая вместе с дамами и сидя рядом с Людмилой, тихонько объяснял ей причину долгого отсутствия. Дирекция театра предложила ему в последний момент исполнить роль заболевшего коллеги. Хорошая роль, классическая роль, которую играл здесь в последний раз Кайнц[89], и прежде всего Оскарова первая большая роль. Он без колебаний пожертвовал двумя ночами для разучивания.

Людмила, обычно столь недоверчивая, глядела на него зачарованными глазами. Ему она всецело доверяла. Причина ведь так понятна. Слово за словом громко повторяла она оправдания Оскара, не стыдясь своей любви перед подругами.

Грета спросила название драмы, не преминув при этом похвастаться:

– Мой папа брал меня в театр на все представления. Вы знали Кристианса[90], господин Оскар?

Оскар на мгновение смутился. Людмила не спрашивала об имени персонажа. Он проболтался, назвал драму, которая теперь не шла. Быстро взглянул на Людмилу. Однако та была полна веры. Она и более неуклюжую ложь не замечала.

Так и случилось, что Оскар, захваченный любовью девушки и ее просветленной прелестью, вопреки обыкновенно вялому течению своих страстей придумывал даже всякие нежности и предсказывал своей слушательнице прекрасное будущее.

Илонка, очевидно, что-то уловила из его шепота, так как громко рассмеялась:

– Слышали? Содержать он ее хочет!

И обратившись к Людмиле:

– Да, будет он тебя содержать – задом в окне держать!

Людмила долго и напряженно раздумывала, нахмурив лоб и опустив глаза, прежде чем внезапно спросить чужим, глубоким голосом:

– Ты знаешь, Оскар, что было твоей величайшей подлостью? – И сама ответила, медленно выговаривая каждое слово: – То, что ты сегодня вернулся, – вот твоя величайшая подлость!

Однако не успели Оскар и другие осознать эту неожиданную фразу, как вошла Эдит, экономка, и слова ее едва скрывали ужасные предчувствия:

– Дети, я не знаю, что случилось, но в комнате господина Максля кто-то странно так стонет. Я не решаюсь постучаться – так мне страшно…

Тут все взглянули друг на друга, и перед взором каждого встал жалкий образ хозяина. И все сразу поняли – как безотчетно понимали всегда, – что Максль – тяжелобольной человек. Все же эта мысль никогда никому в голову не приходила, – ведь даже старшая по рангу дама, давно знавшая господина Максля, не помнила, чтобы он не был желтушным, вечно задыхающимся, смертельно усталым и забавным. Это ведь было ему свойственно. Потому никто не хотел слушать жалобы из его уст. А старая крестьянская поговорка гласит: к лошаку, пока жует, врача никто не приведет.

Теперь же стало ясно, что свиное жаркое с капустой и клецками останется холодным. Вспышка испуганной, даже материнской нежности встретила известие фрейлейн Эдит.

Все сборище поднялось, даже Людмила оставила Оскара. И по лестнице, охраняемой Венерой и трубачом из Зекингена, двинулась цепочка небрежно одетых молодых женщин, уже не замечавших манящего вращения своих округлых задниц и колен. Эта цепочка напоминала, скорее, толкотню служанок и опустившихся приказчиц, взбирающихся по ступенькам конторы по найму.

Однако чем выше поднималась толпа и чем ближе подходила к комнате хозяина, тем более давящим и смутным становился страх, который стягивал затылки, точно влажное полотенце. Девушки, дрожа, тесно жались друг к дружке, когда Эдит, не получив ответа, постучала в дверь три, четыре, пять раз. Наконец – стоны больше не доносились изнутри – Эдит осторожно отворила дверь, и еще прежде, чем рука нащупала выключатель, самые отважные протиснулись в комнату мимо Эдит.

Никому нельзя было входить сюда. Это строго запрещал особый параграф домового уложения.

Свет странным образом прежде всего упал на множество изображений Мадонн и святых по стенам и лишь затем обнаружил хозяина, который половиной туловища безжизненно свисал с кровати.

Он в обмороке, он мертв?

Эдит и Фалеска подняли тело на постель. Другие бегали одна за другой и таскали, причитая, из своих комнат одеколон, духи, ненужные флакончики с лекарствами, кои в неумеренных количествах лили на совершенно желтый лоб и в открытые губы.

Грета кричала все время, что не может выносить это зрелище. Илонка, напротив, возбужденно болтала и утверждала, вполне в своем духе, что в таких случаях помогает лишь одно средство: нарезанную луковицу растереть слюной и мазать ею ноздри впавшего в беспамятство. Она узнала про это средство от своей бабки – а кто разбирался в таких вещах лучше, чем ее бабушка? Эдит вспомнила об инструкции в рамке, что висела в кухне: «Первая помощь при несчастных случаях». Однако не нашла в себе мужества еще раз коснуться ставшего чужим тела.

Только Маня, дочка могильщика из Рокюкана, презрительно рассмеялась, подошла к кровати, по-деловому оттолкнула других, несведущих, и приподняла веко лежащего. Потом обернулась и с убежденным, чиновничьим лицом сказала:

– Он мертв!

Врач, которого тотчас вызвала Эдит, только подтвердил Манины слова.

VII

Скопились всякого рода трудности. Во-первых, если не предполагать всерьез баснословный, стародавних времен, удар кинжалом, – в доме все-таки лежал мертвец. А покойник, коего настигла не бесчинная и насильственная гибель, как случайного гостя, а мирная смерть у домашнего очага, – со служебно-врачебной точки зрения умер надлежащим образом.

Посмертных распоряжений не осталось, чему не удивился ни единый человек, хоть раз видевший господина Максля. Усопшему ведь часто не хватало сил, чтобы закончить обед, – где же ему было почерпнуть энергии, дабы заняться делами этого мира и его интересами после своей кончины?

Долю в домовладении, завещанную его родителями, он уже много лет назад продал за чечевичную похлебку своему брату Адольфу, которому, со своей стороны, пришлось, разумеется, уступить ее вскоре темным дельцам-заимодавцам. Господину Макслю ничего другого и не оставалось, как переехать на Гамсгассе и жить в одной из комнат в качестве главы своих пансионерок.

Первоначально отношения между домом и хозяином оставались неясны. Законные наследники, дальние родственники, объявились лишь – почему о них и узнали – на четвертый день после смерти. Оттого все заботы лежали на плечах фрейлейн Эдит. Но плечи эти многое способны были вынести.

Даже интересы полиции и учреждений по имущественному наследованию с особенной настойчивостью направлялись на внезапно осиротевшие заведения подобного рода. Но отношения, которые Эдит поддерживала не только с полицией, но и со всеми муниципальными и государственными учреждениями, были в высших сферах желанными, доверительными и прочными. После беглой проверки положения вещей руки Эдит оставили свободными, а она была достаточно дальновидна, чтобы уладить дела в свою собственную пользу и к соразмерной выгоде персонала, обеспечив торжественные почести трупу.

Нельзя не поставить ей в заслугу, что большую сумму, вчера еще полученную от хозяина – он обыкновенно с небрежной щедростью отпускал экономке деньги на деловые расходы, – что эту неучтенную пока сумму она честно отложила про запас, даже запечатав ее в почтовом конверте, на котором изящными буковками написала «Господин Максль» и благоговейно нарисовала после имени крест. Она была достаточно бескорыстна, чтобы потратить эти деньги на похороны по высшему разряду. Однако именно в самом погребении и лежала основная причина всех затруднений.

Прежде всего – религиозный вопрос.

Господин Максль был иудейского происхождения. Она, Эдит, насладилась в свое время воспитанием монахинь-урсулинок и всегда признавала, что без этого строгого обучения, без блаженства искренней церковной веры ей никогда не довелось бы достичь столь многого – то есть в такие молодые годы стать экономкой одного из благороднейших домов Европы. Если ей ставили в упрек, что профессия, которой она служит, никак не совмещается с религиозным чувством, она рассказывала обычно историю одной исповеди. Молодой священник отпустил ей грехи в исповедальне со следующим утешением:

– Дитя мое, – таковы были его слова, – жизнь твоя в самом деле весьма грешна. Однако Господь по собственной воле наделяет людей их свойствами и занятиями. И твою профессию Он – как это ни непостижимо – всегда допускал. Тебе было бы лучше найти другое дело; если ж не можешь, помни постоянно, что ты – дитя Церкви. Тогда не впадешь в отчаяние. Обрати внимание на то, что пошлейшие непотребства людские всегда происходят лишь от отчаяния.

Фрейлейн Эдит не поменяла профессии и грешила дальше, но впредь фанатически предана была Церкви.

Этим же фанатизмом объяснялась ее склонность к миссионерству. Кто другой мог стать ближайшим объектом ее усердия, если не господин Максль? И в самом деле, когда хозяин бок о бок с Эдит впервые насладился зрелищем мессы в церкви Святого Галла, он словно переменился.

С тех пор каждое воскресенье он вместе с Эдит посещал утреннюю мессу, что никакого насилия над собой не означало, если учесть, как изматывающе и суматошно обычно шли дела именно в субботние ночи. Однако Эдит была способна и на большее: она помогла господину Макслю понять сущность Царицы Небесной и украсить его комнату изображениями святых. Лишь в одном, решающем пункте – в крещении – он оказывал сопротивление. Каждый день приходила Эдит поговорить с ним об этой последней необходимости, без которой невозможно спасение души. Однако господин Максль всегда отвечал на трогательные упреки миссионерки одной и той же сентенцией:

– Милым я был бы ребеночком!

Если Эдит надоедала ему просьбами, он блеял с плаксивым безразличием:

– Увы, что вам со мной делать?

И когда ревнительница веры огненно-красными красками рисовала затем все отвратительные метафизические последствия отказа от крещения, Максль обрывал разговор признанием:

– Готов служить тебе чем угодно, Эдит, но еврей останется евреем.

Нельзя все-таки умолчать и о том, что господин Максль еще задолго до появления Эдит составил документ с печатью, который называется «Объявление об отсутствии принадлежности к конфессии» и избавляет гражданина от религиозных обязанностей и от выполнения связанных с ними действий.

Сердечным желанием Эдит было добиться для хозяина дома христианского погребения со всеми соответствующими случаю обрядами. Поэтому она пошла к настоятелю церковной епархии Святого Галла. Но какую бы добрую волю ни проявил святой отец относительно крещения, у него были связаны руки, а без свидетельства о крещении не могло быть и речи о церковных похоронах. Напротив, он обратил ее внимание на то, что проведение святой мессы о спасении души покойного ни с какими условиями не связано, и Эдит тотчас заказала даже три такие мессы. На прощание преподобный с улыбкой и весьма благосклонно дал также понять, что в столь гнусные времена появление священника в таком месте вызвало бы возмущение и злые насмешки вольнодумцев.

Зло или благо вынудило тогда Эдит искать иудейскую религиозную общину, в матрикулах которой записано было имя усопшего. Там ей сказали, что она может купить место для могилы в еврейской части Ольшанского кладбища. Однако нельзя и думать о церемониальных торжественных проводах. Мол, господин Штейн был отщепенцем, нарушил верность отеческому культу и вообще не являлся личностью, которая могла бы послужить украшением какой-либо религиозной или национальной общины. Если захотят провести похороны из морга Центрального кладбища, то, вероятно, сие возможно, если милостиво закрыть на это глаза. Но ведь договаривающаяся сторона не думает всерьез, что раввин войдет в заведение на Гамсгассе?

Когда Эдит получала разрешение на могилу, она спросила служащего, не оставил ли господин Штейн сыновей, – следовало бы произнести по усопшему кадиш – молитву о поминовении души. Ей объяснили, однако, что над могилой никто не будет скорбеть, кроме нескольких существ женского пола. Тут старик неодобрительно взглянул на экономку поверх очков и иронически кивнул, будто хотел сказать: «Никаких сыновей! Это похоже на господина Штейна…»

Не требуя от заказчика выполнения каких-либо условий, уже после полудня фирма Франсуа Блюма личным обращением предложила произвести погребение дешево и наилучшим образом.

Каждый, кто вырос в описываемом городе, видел большую вывеску фирмы: «Франсуа Блюм. Entreprise des Pompes funebres»[91]. Более того, каждый вспомнит черно-серебристые витрины, которые названная фирма соорудила в самых оживленных уголках города. В этих витринах располагались в ряд – обычно по обе стороны роскошного гроба, по величине определенно предназначенного для смертного сна древнего великана, – другие гробы, все меньше и меньше по размеру, вплоть до убогих ящичков для младенцев. Весь этот сверкающий ужас обвивало, точно пыльный реквизит небесного блаженства, черное полотно в эффектных складках и пальмовых ветках.

Обеспечение фирмы «Франсуа Блюм» включало богатый ассортимент memento mori[92] суетящемуся городу: ибо как только радостный взгляд насладится витриной, полной омаров, дичи, ананасов и икры или разложенным женским бельем, драгоценностями, цветами и духовно соблазнительным обилием книг и нот, – вдруг пугается он застывшего взгляда черной, серебристой смерти, что похваляется засохшими пальмовыми ветками и взирает из своего зеркального окна. Ах, это не Танатос, малыш с опущенным факелом, не жница с косой, нет, это обывательская смерть, смерть больших городов, современная смерть, смерть без образа и смысла, забавная вещица, намешанная из серебряной краски, бумажных пальм, черного полотна, извести и тления.

Эта смерть всегда оставалась одним из немногих праздников, которые знала человеческая жизнь. Никто не сознавал этого лучше, чем дамы из заведения на Гамсгассе. Поэтому фрейлейн Эдит решилась, несмотря на значительные дополнительные расходы, заказать у фирмы Блюма установку гроба для торжественного прощания.

После первой ночи, полной трепета и страха, зная, что в доме – в их доме – труп, девушки уже наутро впали в скорбное и удрученное состояние духа.

Разумеется, заведение должно было после похорон до вечера оставаться закрытым. Уже эти неожиданные каникулы, связанные со всякими поручениями и отлучками, которые опрокидывали обычный распорядок дня, радовали как нечто новое, полное перемен. С этим соединилось возбужденное рвение – кроить себе со всей поспешностью, хотя и со скудными средствами, необходимую траурную одежду. Кухня превратилась в мастерскую штопки и шитья, швейные машинки трещали, пол покрывали лоскутки ткани, плита и посуда робко ежились. Работы была прорва. Так как дамам жутко было заходить на верхние этажи, жизнь кипела только на первом.

Ночь отступилась от падших созданий, как отступает болезнь. Все эти дети рано встающих работяг, дочери крестьян, рабочих, мелких дельцов, служащих, кондукторов, приходящей прислуги с неистовой жадностью наслаждались запретной дневной жизнью. Временно освобожденные внезапной смертью, слонялись они, счастливые, по улицам и, одержимые жаждой движения, бездумно ездили из одного конца города в другой в трамвае.

Даже Людмилу, несмотря на ее актера, охватил общий пыл. Она шила, перелицовывала, примеряла, как все другие. И то, что она в облегающем черном трауре скорбящей городской девушки окажется самой хорошенькой из всех, – в этом в глубине души не сомневалась даже Илонка.

Большой Салон был предназначен для установки гроба. Хотя посетителей не ожидалось, подобало на всякий случай приготовить где-нибудь немного закуски и выпивки. Для этой цели отвели Голубой Салон.

На следующий день загремели могучими сапогами по ветхой лестнице плотники, и в Салоне поднялся дикий крик и стук молотков. Это помещение никогда не видело дневного света, оно раздраженно мигало, как полуслепой ночной зверь, которого потревожили в его норе. Ах, каким маленьким, каким ничтожным показался в трезвом свете дня этот зверек, который в свой час умел так фантастически раздуваться!

Призраки танцев, песен, куплетов, шуток и непристойностей, которые звучали тут прежде, крались, покрывшись пылью, вдоль стен. Это им не помогло. Стены обили черным, гроб медленно поднимали с пола, чахлую рощицу пальм и лавра вносили в дверь то направо, то налево. Даже большой крест Эдит, безо всякого на то права, установила у изголовья гроба.

Фирма «Entreprise des Pompes funebres» соответствовала своей доброй славе. Это еще вопрос – она ли поместила в газете объявление, которое некоторым читателям бросилось в глаза роковым парадоксом:

«Вчера, на сорок восьмом году жизни, скончался господин Макс Штейн. Церемония похорон начнется в доме скорби на Гамсгассе, 5».

Все шло своим чередом, в наилучшем порядке. Одно лишь обстоятельство неприятным образом обратило на себя внимание: специфический запах в прихожей дома, – запах горячей воды в ванне с духами, а еще мыльной пены, вазелина, кожной мази, косметики, по́та, алкоголя и пряной пищи – нельзя было изгнать никакими средствами. Дамы часами жгли в прихожей ладан, но от этого запах становился – никак иначе не скажешь – еще непристойнее.

VIII

Можно отнести к числу тех неправдоподобных вещей, которые легко прощают жизни и неохотно – авторам, то обстоятельство, что господин президент Море – конечно, аккуратнейший читатель городских газет – проглядел это парадоксальное извещение о смерти. Объясняется сия странность, разумеется, особенностью тех дней, большими волнениями и тревогами, когда газеты полнились всевозможными политическими новостями и в каждой строчке на карту были поставлены война и мир, судьба всей планеты.

Господин Море покинул кафе в глубокой задумчивости. Патриотическое волнение будоражило его душу, и перед духовным взором бушевала война. Война в представлении господина Море была войной весьма далекого прошлого. Ни «современной пустоты поля битвы», ни бетонированных окопов, ни авиационных эскадр, ни газовой атаки – война батальной живописи, полная веселья и кавалерии. Великолепные кони с постаментов вздымались к небесам, снаряды разрывались красным, зеленым, желтым и синим, подобно затейливым ракетам фейерверка, раненые хватались за сердце, как певцы на высоких нотах.

Представляя себе мировую катастрофу столь красочно, президент пересек овощной рынок и шагал вдоль фасада университета к Эйзенгассе, когда увидел справа на маленькой площади замершие в ожидании три траурные повозки и сдвоенный фургон третьего класса. Море подумал тотчас, кто бы это мог здесь умереть, – ведь узнавать такие вещи впрямую относилось к его профессии, – и тщательно перебрал в уме известные фирмы и семейства, обитавшие в этом квартале. Он сам удивлялся, что чья-то смерть могла ускользнуть от него. Однако, едва он понял, где находится, им овладело то настроение, которому он иногда уступал в молодые свои годы.

Господин доктор Шерваль зря воображал, что именно ему обязан президент знакомством с «этим великолепным домом». Не в характере Море ночь превращать в день и срамиться перед всем народом. Но, господи боже, один-единственный раз как-нибудь сойдет!

Он ведь давно знал дом на Гамсгассе – и в лучшие времена, а не при этой черни! Молодым мужчиной он часто заглядывала сюда украдкой после полуночи и всегда находил здесь умиротворяющее удовлетворение. Его образ действий казался ему не только скромнее, но и моральнее, и даже гигиеничнее, чем поведение остальных.

Президент остановился. Потрясенный, в это мгновение он ощутил наступление новой эпохи. Она была двойственна по сути своей. С одной стороны, как приглашение на похороны – свита серьезных бородатых мужчин в цилиндрах и имперских сюртуках; с другой – молодцеватые и бодро-веселые ландскнехты. Фантазия Море в самом деле кишела ландскнехтами и образами из соответствующей литературы, как то: обозная стража, игра в кости, лагерные девки.

Море смотрел на похоронную повозку, думая и о трудных временах, и о порче нравов, витавшей в воздухе, и решил, поскольку ничего определенного в ближайшие часы делать не собирался, не препятствовать сегодня своим желаниям. Мимо фургона, запряженного вороными с черными качающимися перьями на головах, направился он, тоже покачивающейся походкой, в узкую улочку.

Он нашел обычно крепко захлопнутую и плотно занавешенную дверь широко распахнутой.

Между тем в доме все было готово к обряду прощания. Гроб стоял на возвышении, несколько разрозненных цветов и один жалкий венок сверху – на украшения побогаче суммы, что благородно сберегла Эдит, уже не хватило.

Из-за гроба, впрочем, между «Entreprise des Pompes funebres» и фрейлейн Эдит возникли разногласия. Это был просто ящик из сырого дерева, какой предписывает мертвым еврейский обычай. Господь ведь сам говорит через Писание: «Прах ты и в прах возвратишься»[93]. Потому всякое убранство, всякое приукрашивание этого Богом желаемого процесса нечестиво и кощунственно. Экономка же придерживалась на сей счет другого мнения. Гроб должен быть красив и великолепен, обит серебром, украшен эмблемами, не обделен и белым кружевным кантом. Большие деньги заплатить – чтобы доставили такой вот деревянный ящик? «Чисто по-еврейски!» – восклицала она. Даже религия служит им, чтобы раббах[94] получить и облапошить клиента. Очень трудно было убедить раздосадованную женщину, что земля еврейского кладбища примет лишь предписанный обычаем гроб.

Собрались дамы в своем скудно импровизированном и одновременно франтовском трауре. Пришли также несколько мелких людишек из соседей, сразу же проскользнув на цыпочках, с грустным видом, в Голубой Салон, где можно было на даровщинку подкрепиться ликером и творожником. Там хозяйничал господин Нейедли, уговаривая соседей, служащих «Entreprise des Pompes funebres», да и самого себя немного выпить и закусить.

К сожалению, не было никого из постоянных гостей: ни из шестого драгунского, ни артиллеристов, ни интеллектуалов, ночных птичек, ни Шерваля, ни Пепплера, ни Оскара – словом, ни одной пары глаз, которую изумил бы вид неузнаваемого Большого Салона. Значительную часть паркета захватило возвышение с гробом, закутанные лампы мрачно тлели, амурчики над зеркалами оделись в черное неглиже, крест возвышался у изголовья еврейского гроба, горели высокие церковные свечи, и плакало в трауре многочисленное семейство сильно напудренных дочек мелких буржуа – потому что так полагалось, потому что покойного хорошо знали, потому что жизнь грустна, а смерть потрясает и редкое празднование ее приносит радость.

Пока сморкались красные носы и раздавались всхлипы, у Большого Салона не было прошлого. Напротив, незамеченным осталось мгновение, насыщенное возвышенными, шекспировскими противоречиями жизни.

Однако невозможно вечно всхлипывать, сморкаться и пялиться на гроб. Что-то теперь должно случиться, кто-то должен сказать слово, обратиться к мертвецу с прощальной речью. Растерянность Эдит всё усиливалась. Болезненно ощущалось отсутствие священника – огромный недостаток мероприятия, которому Эдит так бескорыстно пожертвовала кругленькую сумму. Она была вне себя – ведь как продолжаться торжеству без Бога и священного обряда? Все прекрасно устроено, каждый ожидал потрясающего душу прощания, и слишком долго уже стояли вокруг катафалка; мучительные вопросы, казалось, наполняли воздух; то был тихий скандал. Эдит кусала губы, ничего спасительного не приходило ей на ум. Она отчаянно украдкой озиралась…

И внезапно отчаявшийся взгляд упал на президента Море, который стоял в дверях, высокий и одетый в черное. Никто из «гостей» не явился. Его же привело сюда доброе сердце и благородный образ мыслей. Эдит воздала хвалу мудрости Провидения и душевности Море.

Видение это высилось, будто созданное для траурной церемонии; теперь ничего дурного не могло случиться, когда появился этот несравненный деятель смерти, чье имя[95] само о ней напоминало. Экономка кинулась к нему, что-то прошептала, и в течение десяти секунд положение было спасено.

Само собой разумеется, что президент Общества Спинозы и мастер ордена «Сыновья Союза» обладал значительным даром красноречия и что агент по надгробиям в совершенстве владел ораторским искусством кладбищ. Этому дару вполне соответствовала (вредное следствие таланта) необузданная мания при всяком удобном случае: на открытии и закрытии заседания, собрания, конгресса, по поводу торжественных и обыденных событий, на свадьбах, юбилеях, поминках и безобидных пирушках – всюду, где это уместно и неуместно, – необузданная мания произнести речь! Поэтому Эдит была в неменьшей степени обрадована его согласием, чем он – ее просьбой.

Бегло и подозрительно оглядевшись вокруг, он убедился, что никто из недостойных, даже из журналистов, не получил сюда доступа. Лишь потом Море встал у гроба, поднял голову, ловя вдохновение, и закрыл полные страдания глаза.

Он начал свою речь, которая так много и так мало имела значения для мертвеца, лежащего здесь в саване, как для всякого другого покойника. Однако то была – а все зависело единственно от этого – поистине прекрасная речь.

Президент вначале цитировал, похоже, Гёте – утверждение, что упорно трудившийся человек может получить избавление. Близкой опасности процитировать перед лицом стольких баядер «огненные руки Бессмертных», которые «детей заблудших на небеса возносят»[96], Море избег в последний момент и спасся в не вызывающей сомнений строфе, где новичок требует у гурии перед вратами рая «впустить его без лишних слов, поскольку он», мол, «человек»[97]. Слушательниц, трепещущих от непонятных слов поэта, не удивило предложение Море вообразить господина Максля в виде упорно трудившегося и опоясанного мечом борца.

Возможно, только господин Максль удивился этому образу, если оправданно предположение некоторых учителей священных тайн о том, что «интеллигенции»[98] мертвеца наблюдают собственные похороны.

Но одним Гёте дело не обошлось. Оратор призвал также Спинозу, Лессинга, Исайю, Геккеля[99] и привел по столь прискорбному поводу в Большой Салон на Гамсгассе одухотвореннейших мужчин мира.

Речь достигла кульминации, когда президент на «ты», по-мужски сурово, обратился непосредственно к покойному, пророчествуя о предгрозовом сумраке будущего и восхваляя усопшего как символ жизнерадостного, веселого и беспечного времени, кое возлежало теперь на смертном одре, чтобы отлететь навсегда. В Божьем Совете решено, что приходится ныне прощаться с достойным любви человеком и, возможно, – кто знает? – с собственной легкокрылой юностью.

На этом месте тлеющие всхлипы взметнулись пламенем громкого рева. Людмила, терзаемая безнадежной любовью, рыдала себе в платок. Ведь Оскар тоже лежал тут и ждал, что еще сегодня его похоронят.

Илонка во внезапном и мрачном неистовстве била себя в грудь. Маня, суровая дочка могильщика, отвернулась, страдая. Эдит упала перед гробом на колени, не сдерживая слез раскаяния. Одна Грета сухими, но горящими глазами следила за красноречивыми устами оратора.

Завершилась речь утешительным и торжественным заключением.

Пробужденные от сна страданий дамы застеснялись, как школьницы или служанки, когда каждой из них господин президент – сама сдержанность и сочувствие – пожал руку.

Эдит быстро оправилась от потрясения. Она была счастлива и благодарна, видя, что этот праздник – ее ведь создание, ее заслуга – проходит столь возвышенно. После такой глубоко волнующей речи одна музыка могла еще что-то сказать. Поэтому экономка решительно подтолкнула господина Нейедли к роялю.

Однако выяснилось, что в течение долгих лет репертуар бывшего императорски-королевского титулярного вундеркинда рискованно подтаял. Танцы, мазурки, песенки – да, они жили еще у него в пальцах, но нельзя же отметить вынос покойного подпрыгивающим «Маршем гладиаторов»!

С серьезной музыкой дело обстояло весьма скверно. Руки господина Нейедли не сильны были ни в народных хоралах, ни даже в «Траурном марше» Шопена. В целом его лирическая программа ограничивалась тремя номерами: «Свадебным шествием» из «Лоэнгрина»[100], арией из «Жидовки» и «Баркаролой» из «Сказок Гофмана».

Старик не мешкая отбросил «Лоэнгрина» и выбрал «Жидовку»:

Великий Бог, услышь меня, Услышь меня, великий Бог…

Никто не счел неуместной оживленную, почти веселую страстность этого аллегро, и когда Нейедли запретными обходными путями смодулировал в «Баркаролу», все переглянулись: «Баркарола» была любимой музыкой Максля, при звуках ее он всегда «ревел, как малое дитя»! Невозможно разумнее, светлее закончить его торжественные похороны – только этими вечными звуками, что скользят на освещенных, украшенных венками гондолах по темной воде:

Сладостная ночь любви, утоли мои желанья…

Носильщики с гробом охали и громыхали мимо позолоченной Венеры и трубача из Зекингена по больной, хрипящей лестнице. Дамы следовали за ними. Однако не слова скорби слышались теперь, а шепот и тихие смешки. Раньше, да, там выплакали они все свои слезы. Слезы утоляют божественную жажду нашей души, и потому мы счастливы и сыты, когда выплакались.

Дамы были счастливы и сыты. Более того, их наполняла радостная гордость, произрастающая из всякого удачного исхода.

IX

Фирма Блюма не только осуществляла срочную работу по возведению аксессуаров траурной церемонии; еще лучше проявляла она себя в быстром демонтаже своих шлейфов, обшивок, драпировок и подиумов. Стремительно произвела она смену декораций между смертью и жизнью, как хороший мастер сцены – свои превращения.

В данном случае спешка была особо настоятельной необходимостью – ведь уже к вечеру дом должен снова открыться для удовольствий, и никакой осадок смерти не должен тяжестью лечь на души посетителей.

Скорость в самом деле была колдовской. Едва торжественная церемония завершилась, как все окна распахнулись, крики и стук молотков зазвучали заново, и Большой Салон, освободившись от неестественных для него уз, вновь обрел самого себя. Так же сквозь ладан, чад свечей и другие неестественные же испарения мутный запах дома, становясь самим собой, распространился по прихожей. Когда через два часа скорбящие вернулись в экипажах с кладбища, комнаты уже не были затенены – они стали прежними.

С легким ощущением чего-то незнакомого дамы прошли по обновленным старинным парадным покоям – каждое жилище меняется с течением времени, и обитатели чувствуют это. Между сегодня и сегодня лежала бездна, зияла могила, куда час назад опустили простой, необструганный деревянный ящик.

Президент Море после погребения вернулся вместе со всей компанией. Будучи на Ольшанском кладбище известной личностью, ради сохранения репутации он держался несколько в стороне, однако сдержанность эту вполне возможно было истолковать как тихую скромность.

Благодаря своему потрясающему надгробному слову президент пользовался безграничным уважением. С робким смущением посматривали на него девушки. И потом, он был единственным из старых «гостей», кто проявил человеческое отношение к ним и к их жизни. Он ведь пришел сюда без всякого иного намерения, кроме как отдать последний поклон усопшему и высказать сочувствие скорбящим. Фрейлейн Эдит умела ценить оказанную честь. С искренней благодарностью во взгляде подошла она к Море и, нежно держа его за руку, объявила, что знает теперь, кто из друзей дома – настоящий мужчина и душевный человек.

Президент печально пожал плечами и заметил, что знает жизнь и ясно понимает движение мира. Однако то, что доктор Шерваль, как и остальные, не нашел сегодня дороги сюда, – это все же приводит его в изумление. Эдит с горечью намекнула, что мужчина остается мужчиной, и единственная его цель – чисто мужское скотство. Президент – исключение. Это она сразу почувствовала. Никакое надувательство ее не обманет; у нее ничего нет, но знание людей – уже неплохой капитал.

Тут честного обывателя слеза прошибла, поскольку судьба предоставила возможность именно ему доказать на деле свою добродетель, когда эта понимающая людей женщина ожидала сего от мужского племени в целом. Истинная причина его прихода была забыта. Он и сам поверил, что это гуманность, классическим мастерам и шедеврам которой он служил неустанно, привела его сегодня на Гамсгассе.

Дамы окружили этот полный сумрачного достоинства монумент, будто учи́теля, вслушиваясь в его слова; они не отваживались еще произносить соответствующие месту фразы и замечания, что не слышны были в течение целого дня, хотя Илонку и мучил почти непреодолимый соблазн ввернуть в разговор несколько сочных, ядреных словечек профессионального жаргона.

Большой Салон с его освещением, с его плотно закрытыми, как обычно, ставнями, с розовым плюшем, мраморными столами, ренессансными зеркалами и заново натертым танцевальным паркетом тосковал уже по ночному гомону. Девицы, несмотря на траурные платья, снова пробовали свою покачивающуюся вечернюю походку, которой три дня избегали.

Не хватало только Людмилы, оставшейся в пригороде, чтобы навестить родственников.

Президент, в высшей степени довольный собой, долго раздумывал, не следует ли ему, солидному коммерсанту, и в этом доме приобрести клиентуру. Несмотря на определенные возражения морального порядка, он решил наконец, что при таких благоприятных обстоятельствах упустить клиента – признак начавшейся спячки и неспособности вести дела. Поэтому, собравшись с духом, он снова заговорил, на сей раз безо всякого пафоса, зато звонким задушевным голосом.

– Дети, – так обратился он к девушкам, усадив рядом с собой Грету и Аниту и глубоко вздохнув, – человек смертен, и все мы умрем. Что такое смерть – никто не знает, а тот, кто знает, дети, – тоже уже не знает. Хорошо. С этим приходится смириться. Но у истории этой есть и другая сторона…

Его голос был полон теперь понимания и покорности:

– Ведь могила, если за ней не ухаживают, разрушается и – даю слово – за несколько месяцев становится навозной кучей. Я знаю это по опыту.

Маня подтвердила, и Море продолжал:

– Однако уход за могилой, дамы, стоит денег; как это ни отвратительно, память стоит денег. Кто даст эти деньги? Порядочный и честный близкий родственник. А если у человека никого нет, что тогда?

Президент, готовясь потрясти сердца, многозначительно глядел то на одну, то на другую:

– Что тогда? Спросите себя, будет ли у вас кто-нибудь когда-нибудь!

Аргумент усвоен. Разве у них когда-нибудь кто-нибудь будет? Больница, богадельня, анатомичка и в лучшем случае корка хлеба – так звучал конец сказки, которую им часто рассказывали. Президент отечески улыбнулся:

– Ну, у господина Макса Штейна вместо близких родственников есть, по крайней мере, такие добросердечные девушки, как вы! Но куда занесет вас в будущем году? Вы не знаете!..

И этот аргумент усвоен. Сегодня работаешь на первоклассной Гамсгассе и ешь серебряными приборами. Но годы проходят, и не каждая возвысится до экономки. Главный выигрыш и в лотерее, и в жизни – редкость. Дюжины Мань, Анит и Илонок опустились до «Наполеона» и потом все глубже и глубже увязали в провинции.

Президент никого не хотел огорчать, внезапный свет излучало теперь его лицо.

– Мне только что пришла на ум прекрасная мысль! Что, если бы вы учредили между собою маленькое благотворительное общество, чтобы поставить на могилу покойному камешек с его именем? Я говорю по опыту! Такой мрамор (естественно, не обязательно мрамор; песчаник тоже был бы вполне хорош), но мрамор в особенности сохраняет могилу навечно молодой. Разумеется, со вкусом исполненная – никаких скульптур! – простая надпись золотом! Кто мимо пройдет за долгие годы – прочтет: «Макс Штейн», скажет: «Ага!» – и вспомнит. Как вы считаете? Разве нам не захочется устроить маленький сбор? То есть если вас это действительно убеждает. Мне самому ведь все равно. Однако я думаю обо всем и случайно принес с собой прейскурант. По цене от трехсот крон можно получить вполне сносные надгробия…

С сердец дам не сошла еще тяжесть последнего дня. Все еще не чувствовали они себя как дома на паркете Большого Салона. Картина кладбища так и стояла у них перед глазами. Вопрос «Будет ли у вас кто-нибудь?..» звучал в ушах. Они охотно откупились бы от мыслей о грозящей им судьбе, что страшнее все-таки для них, чем для других людей. И не является ли смерть явлением природы, кое во всех примитивных народах и личностях возбуждает желание принести жертву?

Поэтому слова Море упали на благодатную почву. С большим или меньшим рвением все направились в свои комнаты. Наличные деньги и сбережения были сосчитаны и пересчитаны. По мере добросердечия, веры, скупости и щедрости выпала и принесенная жертва.

Фалеска, самая честолюбивая и добрая душа, сошла – поскольку сбор застал ее за переодеванием, или потому лишь, что хотела показаться во всей красе, – короче, сошла вниз совершенно голая, чтобы двадцать пять крон своей дани смерти лично вручить поверенному. И удивительно! Когда в удрученной еще мгле Большого Салона расцвел внезапно радостный телесный цвет женской плоти, показалось, будто впервые после смерти Максля он, Салон, действительно хочет стать самим собой. Обессиленное пространство слабо улыбнулось и нерешительно вздохнуло, как больной, что возвращается к жизни. Фалеска же в упоении самовлюбленности вертелась волчком. То было интимное, даже сокровенное мгновение.

Следующие четверть часа президент Море вносил гражданские имена девушек и соответствующие суммы в список жертвователей. Только фрейлейн Эдит, которая свое уже отдала, и Маня – посвященная, знакомая со всеми этими фокусами – отказались участвовать.

Агент по надгробиям внес в записную книжку замечательные распоряжения и даже – растроганный самим собой – снизил свои комиссионные со злостных пятнадцати процентов до семи с половиной.

Пришло время одеваться, и вместе с ним явился Фигаро. Обычное возбуждение охватило дам. Толпились с криками по лестнице на этаж с гардеробом. Полновесно звучали любимые Илонкой ругательства, которые она вызывала из освободившейся груди на «бис».

Одна Грета осталась в Салоне подле президента. Она схватила его за руку:

– Что ж! Большая яма! Куда тебя вытряхивают. Грязь – и готово!

Президент Общества Спинозы коротко возразил, не раскрывая свое мировоззрение отчетливее:

– Это несущественно!

– Скажи-ка, президент, ты ведь не веришь в Небеса, как Эдит?

Президент довольствовался тем, что заметил, вместе с доктором Фаустом:

– Я вижу только – ничего мы знать не можем[101].

Однако Грета не развернула еще до конца свою метафизику. Она взглянула на Море и подчеркнула каждое слово:

– Если возможно, что мы попадаем на небо, почему всякий раз идет дождь, когда кого-нибудь хоронят?

Она торжествовала. Однако президент опроверг ее тонкий силлогизм ссылкой на сухой профессиональный опыт:

– Я в своей практике помню и прекрасные дни во время похорон.

– Эй, президент! Что говорил Спиноза? – внезапно спросила Грета.

– Он многое говорил, дитя мое!

– Это Спиноза написал: «Сир, дайте свободу мысли!»?

– Нет, это из Шиллера[102]. Но Спиноза думал точно так же. Он говорил, например: «Блаженство не есть награда за добродетель, но сама добродетель»[103].

– Счастье – не награда за нее! По-моему, так и есть! Это бесподобно, президент…

Грета клокотала, потрясенная цитатной сокровищницей Море. Голос ее стал задушевным:

– Спиноза, он ведь испанец, да? У меня был как-то один испанец… Нет, двое!

– Спиноза был голландцем, – поучал президент.

Грета скорчила брезгливую гримасу:

– Голландец! Тьфу, черт! Не выношу голландцев! В Гамбурге, видишь ли, было тогда много голландцев…

Президент, все мысли которого были о политике, коротко оборвал это признание:

– Они, вероятно, сохранят нейтралитет.

Тут Грета плотно прижалась к нему:

– Эй, президент! Знаешь ли ты, собственно, что я на тебя запала? Намного сильнее запала, чем на Шерваля! Как можно вообще зваться Шерваль? Ему, вероятно, за «ер» в своем имени массу денег пришлось выложить? Да? Чрезвычайно тонко с твоей стороны, президент, что ты сегодня пришел!

Президент снисходительно улыбнулся и осторожно провел большой волосатой рукой по длинной ноге Греты. Она вздыхала у него на груди:

– Ты можешь стать моим любовником и денег мне не давать.

Однако она плохо знала президента.

Он поднялся во весь рост и объяснил, что он тут гость, как всякий другой, и отказывается быть исключением. Он хочет сейчас же отправиться с ней в комнату. Но подарки он не принимает. Так подобает и ей, и ему. Порядок должен быть!

Парочка исчезла.

В это же время Эдит получила от Людмилы известие, что та не вернется больше на Гамсгассе.

X

Приходится в силу обстоятельств закончить сии краткие и беглые заметки, ведь здесь кончается история старинного дома на Гамсгассе. Наши страницы представляют собой малозначительную хронику его «последнего дня», если безо всякого исторического энтузиазма, трезвым рассудком понимаешь, что этот прославленный дом построен был после битвы на Белой Горе[104]. Увлекательное предположение, что уже тремя столетиями раньше Карл IV фон Люксембург был его творцом, принадлежит лишь к области преданий. Но таково свойство славы: даже деяния и достижения неизвестных людей приписывает она блестящим именам. Почему не мог Карл, великий градостроитель, которому обязаны мы Новым Городом, университетом и старым мостом, положить также краеугольный камень в основание Большого Салона на Гамсгассе?

Во всяком случае, великие эпохи и долгая жизнь были дарованы ему между Тридцатилетней и мировой войнами. Эта великолепная долговечность заслуживала более романтичного завершения, чем угасание в личности разложившегося, слабоумного последыша. Однако разве могучие державы мира гибнут эффектнее? Они надеются устоять, ведут войну и – не успеют понять как и почему – захвачены и поделены, став чужой добычей.

В трагический момент, когда господин Максль лежал в гробу в Большом Салоне, решилась и судьба заведения, хотя оно дотянуло еще до крушения империи. Наследники никуда не годились. Это доказывается сполна тем обстоятельством, что фрейлейн Эдит, самая благочестивая и осторожная из экономок, уже в первые дни новой власти подала уведомление об уходе. Это уведомление и строгость нравов новых государственных мужей положили конец предприятию.

Дом еще стоит. Однако торговля кожами по соседству завоевала его, и даже своеобразный, непреодолимый запах прихожей, по достоверным слухам, полностью истреблен запахом березового дегтя.

Впрочем, всякая смерть – верховный вердикт, и ничто не умрет, если время еще не пришло. Когда сегодня идешь ночной порой по улицам, пронизанным светом рекламы, – на каждом углу читаешь вывески кафе, освященных не радостью, а танцами. Квакает саксофон негра. В сияющие порталы входят и выходят настоящие дамы, и их великолепные обнаженные ноги манят сильнее, чем принято было даже на Гамсгассе.

Злая из-за непредсказуемого и почти бесконечного любовного соперничества, лишенная куска хлеба, бредет уличная девка по пустой мостовой. Кто знает, остались ли вообще публичные дома? Тогда наше описание может иметь если не какую-либо иную, то хотя бы историческую ценность.

Никому не интересны незначительные судьбы совершенно незначительных личностей. Ведь они в этом изображении служат лишь фоном. Сведения о них даже привели бы спрошенного в смущение. Естественно, он тотчас выпалит:

– А знаете, Оскар стал знаменитостью и живет в прекрасном загородном доме в американской столице кино?

Однако этот вопрос теряет смысл, если каждый негр-зулус узнаёт Оскара на экране.

Напротив, Людмилу можно видеть несколько раз в неделю на всех важных вечерах в театрах города.

Собственно, полнее она не стала, только в ее борьбе с двойным подбородком подбородок сей, кажется, норовит остаться победителем. Ее все еще можно назвать хорошенькой. Ее стройные классические ноги, пользуясь благосклонностью моды, празднуют на улицах каждодневный триумф.

Ее старые знакомые давно не отваживаются здороваться с ней. Она отвечает на приветствия лишь тех господ, которых узнаёт, а своих старых знакомых она как раз не узнаёт. Пристальным детским взглядом смотрит она в их лица, но – пусть они при этом понимающе улыбаются и льстят – при всем желании не может их вспомнить.

И с Оскаром, который совершает теперь триумфальную поездку по Европе, произошло ранее то же самое. Напряженные детские глаза не узнавали его, и ничего не мог он в них прочесть, кроме равнодушия светской дамы, удивленной назойливым взглядом. Оскар, однако, недолго оставался в смущении, ничего не сказал, и это еще раз доказывает, что мужчина тщеславнее женщины.

Кто упрекнул бы Людмилу за ее плохую память? Кровью своей война смыла и все другие воспоминания. Давно уже она – жена влиятельного депутата Республики. Случай распорядился так, что он в дни свержения монархии, полные энтузиазма, был членом той парламентской комиссии, что под председательством известного защитника прав женщин уничтожала «казарменную проституцию» и тем самым решила судьбу Большого Салона. Супруг Людмилы относился к идеалистам, не был замешан ни в одном из многочисленных коррупционных скандалов и, говорят, как политик подает большие надежды. Ну, стоит искренне пожелать ей и государству, чтобы при формировании следующего кабинета он стал министром.

1933

Вайсенштайн, правдолюбец

Европа 1911 года! Золотая вечерняя заря века, самые тяжкие заботы которого кажутся нам теперь блаженно-легкими. От заголовков газет не веяло ненавистью, не лилась кровь. Мир лихорадило от новой оперы, смелой книги, нового взгляда в искусстве. Сенсации еще не грозили уничтожением и бесправием миллионов. Те мрачные химеры, которые теперь называют «политическими идеологиями», распространялись тогда колоритными всклокоченными типами – одинокими мечтателями, шутами и апостолами-дилетантами. Спасители народа и общества, полностью и безмятежно располагая всеми своими слабостями, обитали еще не в имперских канцеляриях, а в ночлежках. Они, агитируя обывателей, были завсегдатаями затхлых пивнушек или, в лучшем случае, литературных кафе. Эти кафе в Париже, Вене, Берлине – их насмешливо называли «кафе „Мания величия“» – были не только теплицами переменчивой моды в искусстве, но, более того, духовными ведьмиными кухнями будущего ужаса, который стал теперь нашим настоящим.

Эта история начинается в одном из таких кафе. Находилось оно на перекрестке в таинственной Праге – городе серых устрашающих башен, тяжелых теней и образцовых чудаков. В молодости я очень любил это кафе. Как магнит притягивали меня бесконечные дискуссии в сигаретном дыму, эта крайне опасная атмосфера, смесь товарищества и враждебности, трогательной готовности помочь и ядовитейшей критики и высокомерия. Для каждого молодого художника это «кафе „Мания величия“» было необходимым испытанием огнем, которое надлежало выдержать, чтобы войти в круг избранных, преодолевших в себе «буржуазность». В весьма редких случаях это кафе становилось веселым чистилищем славы; причем, разумеется, в глазах завсегдатаев слава была рецидивом буржуазности.

Тогда, туманным декабрьским вечером, я сидел в этом кафе с друзьями, хотя был солдатом. Именно тогда я год служил по призыву капралом «императорски-королевского артиллерийского полка». Несколько недель назад вышла моя первая книга – томик стихов под названием «Друг мира». Книга вызвала определенную сенсацию. (В моей родной Праге сенсация получилась исключительно неприятная.) Все-таки среди своих друзей-сверстников я обладал преимуществом: я стал «напечатанным автором», которого одни газеты благосклонно оглаживали, а другие – насмешливо одергивали. Поскольку мне удалось вызвать общественную дискуссию, за столом я оказался в центре нашей компании. Помнится, в тот декабрьский вечер мы говорили о Достоевском. Впрочем, в какой вечер, в какое время года мы не говорили о Достоевском? Он был святым заступником нашего поколения. Вероятно, мы как раз обсуждали «Идиота», когда к нашему столу приблизилось существо, которое будто бы спрыгнуло со страниц этой книги. То был маленький человечек, гном, домовой-доходяга, хотя, несомненно, еще молодой. Он странно держал руки – скрещивал их на животе, и они вяло свисали, как нераскрывшиеся листья. Домовой склонил голову на правое плечо. У него была большая голова, такая огромная, что ее по праву можно было бы обозначить медицинским термином «голова гидроцефала». Над сильно выпуклым лбом рос пучок черных растрепанных волос. Из-под тонких бровей испуганно глядели на нас красивые темные глаза. Никогда больше ни у кого, даже у животных, я не видел такого проникновенного взгляда, в котором накрепко спаяны были страх, страстность и грусть. Вишневые губы – или лучше сказать «губки» – были по-детски сложены сердечком, что контрастировало с гигантским черепом и грустными глазами. Но когда ротик раскрылся, дыра на месте выпавшего зуба больше бросалась в глаза, чем здоровые зубы. Гном дважды обошел наш стол кругом. Голову он все время клонил на правое плечо. Она была слишком тяжела для тонкой шеи. Еще я обратил внимание на праздничную протершуюся визитку, которая бесформенным мешком висела на маленьком тельце. Словно карлику в наследство досталась одежда великана. Внезапно я почувствовал, как это существо подошло ко мне сзади вплотную. Мое ухо просквозил шепот, в котором дрожь ужаса разбавлена была певучестью, с какой ребенок декламирует стихотворение.

– Спасите меня, господин В., – умолял человечек. – Анархист Ворицек посягает на мою жизнь.

– Прежде всего сядьте, – сказал я и пододвинулся.

Существо, дрожа всем телом, опустилось рядом со мной на стул.

– Кто такой господин Ворицек, анархист, и какие у вас с ним дела? – спросил один из нас, не сумев подавить смешок.

Преследуемый гном, пригибаясь, уставился в пространство.

– Анархист Ворицек сегодня провел собрание в танцзале, – тремолировал он. – Там были сотни рабочих, все честные бедные люди. Он говорил об освобождении женщин. Но он лжец, плут, насильник, алкоголик, этот авантюрист Ворицек. Я встал, взял слово и сказал: «Если вы за освобождение женщин, господин Ворицек, почему вы каждый день бьете вашу жену?» Случился ужасный скандал. Он поклялся убить меня. Взгляните только, взгляните…

За соседним столом поднялся мужчина. Был он действительно анархист, какими их описывают в книгах. Иссиня-черные кудрявые волосы, развевающийся галстук «Лавальер»[105], в руке дубинка. В Неаполе, на виа Партенопе так же выглядят торговцы порнографическими снимками. Мужчина угрожающе уставился на нас. Хотя я и не был особенно воинственным человеком, я все же носил форму и широкую кавалерийскую саблю. Я встал и ответил ему грозным взглядом. Анархист Ворицек сплюнул, взял со стола свою дряблую шляпу и улетучился. Гном застонал от облегчения:

– Вы спасли меня! Могу я быть вашим слугой?

– Кто вы такой, собственно?

– Я Вайсенштайн.

– А кто вы еще, кроме того?

Гигантская голова нашего гостя чуть не касалась грязной столешницы.

– Я тринадцатый ребенок в семье, – сказал он.

Певуче, причудливо перемешивая лирический пафос, неправильный выговор и оттенок неявной самоиронии, Вайсенштайн приступил к истории своей жизни. Как ни трагична она была, перед лицом гротескного рассказчика в гротескной ситуации мы часто разражались жестоким смехом. Вайсенштайн не обижался на нашу веселость. Он довольствовался ею как особым видом одобрения. Этот домовой из сказки действительно был тринадцатым ребенком. Его родители владели водочным заводом и трактиром в каком-то городке на юге Богемии. Рос он в трактире; из-за его уродства над ним часто издевались братья и сестры, пьяные крестьяне, торговцы и возчики с рынка. Он довольно рано познакомился с дьявольской природой алкоголя. Он ненавидел водку, как ненавидел и своего отца, и кирпичный водочный завод. Однажды – было это в базарный день недели – он, подросток, вспрыгнул на стойку трактира и произнес перед собравшейся клиентурой пламенную речь против водки, которая кормила его семью. В ответ на это вредительство отец в естественной ярости избил его до полусмерти. Тем не менее в следующий базарный день повторилось то же самое. После этого отец сложил вещи своего тринадцатого ребенка в рюкзачок, сунул сыну в карман немного денег и вытолкал его на улицу. Вайсенштайну запрещено было переступать порог отцовского дома. После недолгого странствия он нашел в соседнем городе, столице округа, место младшего официанта. Однако судьба распорядилась так, что попал он из огня да в полымя. Вдобавок к тому гостиница, где он жил, была самым просторным помещением в округе, и там проводили собрания. Здесь алкоголь был менее опасен, чем политика. Но политика была духовной сивухой века. Очень скоро внимательный взгляд большеголового помощника официанта распознал, какого рода были все эти политики, что важничали на трибуне. Они не делали того, что говорили, и не говорили о том, что делали. В задней комнате социалисты играли в покер с фабрикантами. Аграрии оплачивали свои счета из благотворительного фонда для покрытия убытков от потравы полей и пожаров. А председатель клерикального Союза добродетели насиловал в туалете хорошеньких девочек-кухарок. Помощник официанта был очевидцем этих противоречий. Из-за своей бедности он долго терпел и молча созерцал этот лживый ад. Но потом в большом зале собраний произошло то же самое, что в отцовском трактире. Мальчишка-официант с пивными кружками на подносе прервал одного из великолепных ораторов и возвысил свой голос, обвиняя и обличая. Змеями и скорпионами из детских губок сердечком поползли слова правды. Его избили и вышвырнули на улицу. Его били еще много раз, выгоняли со многих должностей, иногда самых странных. Из сердца тринадцатого ребенка текла, по словам поэта, «огненная правда». (К этой лаве, конечно, примешивался едкий дым, из-за которого глаза слезились от смеха.) Как ни мал и ни жалок был Вайсенштайн, мужество, с каким он противостоял лжи, несправедливости, угнетению человека, было неукротимым. Он показал нам шрамы, покрывавшие его голову и тело, – следы удивительной битвы.

С этого часа тринадцатый присоединился к нашему кружку. Рано утром он появлялся в моей квартире с газетой в дрожащей руке. Точно лозоходец, он умел обнаруживать все мерзости, что происходили на свете. Его зоркие глаза извлекали из мелкого шрифта местных новостей поразительнейшую чертовщину.

– Нужно сделать что-нибудь для незамужних матерей, – говорил он, например, или: – Вы знаете, господин В., что в городской психиатрической больнице избивают пациентов? Вы должны написать об этом стихотворение…

Мы пытались найти тринадцатому постоянную работу. Он выучился ремеслу ювелира. «Золото есть золото, – говорил он, – в нем нет грязи». После долгих уговоров его взял к себе помощником ювелир по фамилии Гольдшмит[106]. На несколько недель Вайсенштайн исчез. Когда он снова появился в кафе, голова его тряслась, а глаза покраснели.

– Люди такие плохие, – посетовал он. – Господин Гольдшмит хочет обвинить меня в клевете.

– Что вы там опять натворили, тринадцатый?

– Ничего! Я только сказал господину Гольдшмиту, что госпожа Гольдшмит – мадам Потифар[107].

– О, вы неисправимый наглец, Вайсенштайн!

– Но ведь это правда, госпожа Гольдшмит – мадам Потифар! Каждый день, когда старика не было дома, она ходила в неглиже и делала мне гнусные предложения. Я их строго отклонял. Тогда она отомстила мне, совсем меня унизила. Теперь господин хочет предъявить мне иск. Я должен покинуть этот злой город. Я хочу в Вену.

Вайсенштайн побледнел от страха. Мы собрали деньги на поездку. Мы послали его в Вену, надеясь, что в беззаботной столице найдется местечко для нашего правдолюбца.

Примерно три месяца спустя он снова стоял перед нами. Он приветствовал нас странным шипением. Когда он открыл рот, мы увидели, что у него выбиты последние зубы. Он грустно ответил на наши вопросительные взгляды:

– Да, снова неудача, господа. Случилось несчастье, на этот раз из-за религии…

Он рассказал о случае с Хуном и Ламмом. Это произошло в ночлежке для мужчин на Вурлитцергассе, ставшей всемирно известной из биографии современного немецкого путешественника. (Он остановился там как раз в то время, что и наш тринадцатый.) Хун был протестантским студентом-теологом, Ламм – кандидатом в раввинат. Оба претендента на должности по спасению души имели удовольствие стать соседями по постели нашего правдолюбца. Случилось то, что должно было случиться. Тринадцатый сказал прямо в лицо теологу, что он, Вайсенштайн, сознательно и намеренно солгал бы, утверждая, будто верит, что Господь Бог в образе Святого Духа оплодотворил земную женщину. С другой стороны, кандидата в раввины Ламма Вайсенштайн застал с поличным, когда тот поедал булочку с ветчиной. Вайсенштайн и его разоблачил как обманывающего свой народ неверующего лжеца. На этом оба вероисповедания заключили союз, напали ночью на тринадцатого и избили его под одобрительные крики половины обитателей ночлежки. Дело дошло до общей потасовки. Вмешалась полиция. Вайсенштайна как надоевшего всем переселенца выслали на родину.

И таких историй с тринадцатым – легион. Позволю себе ограничиться этими. Хочу только упомянуть о случае со слепой. Вайсенштайн познакомился со слепой девушкой. Хотел на ней жениться. «Она не видит, что я противная гадина. Она меня не обманет. О, как это прекрасно – нежно вести по миру бедное создание, которое полностью зависит от тебя…» Через некоторое время выяснилось, что слепая лгала, что она не совсем слепая и одним глазом распознала необычные контуры своего странного жениха. Разочарованный тринадцатый сразу ее покинул.

В своей жизни я познакомился с несколькими незабываемыми личностями. Среди них Вайсенштайн, правдолюбец и утопист, – не самая, конечно, значительная. Я рассматриваю его как второстепенный характерный персонаж в большой трагикомедии Бога. Я не вызвал бы его из царства мертвых, если б сама жизнь не придала смысл его истории – резче и смелее, чем мог бы выдумать автор.

Наступил август четырнадцатого. Разразилась большая война. Завсегдатаев кафе и наш кружок раскидало по свету. Я провел несколько лет в австрийской армии на Восточном фронте. Позже меня откомандировали в штаб-квартиру военных журналистов в Вене. Между тем война опустошила людской резерв. Мобилизовали осадок: стариков, калек, больных, полуинвалидов. Теперь все бежали рысцой в грязном обмундировании по улицам голодных городов. В последнюю зиму войны меня послали со служебным поручением в Боденбах, город на границе Германии и тогда еще Австрийской империи. Ранним утром я покинул свою жалкую гостиницу и по мосту через Ользу зашагал в Тешен. Этот великолепный железнодорожный мост был еще почти пуст. Передо мной двигалось немногочисленное воинское подразделение. Впереди тащились два исхудалых быка. За ними вразвалку плелись погонщики – трое старых солдат, седых, трясущихся от холода, – вероятно, словацкие крестьяне. Позади шло нечто в военной форме, у которого до смешного маленькая фуражка плясала на огромной голове. Это нечто размахивало дубиной и каркало:

– Солдатами хотите быть? Вы, паразиты! Для вас снова надо порку ввести!

Я схватил его сзади за плечо:

– Вайсенштайн, вы, борец за человечество, перешли к его мучителям, живодерам?!

– Я комендант транспорта убойного скота, – гордо возразил он. – А эти тут – это не люди, а рабы, давить их надо!

Я остановился. Мне было не до смеха. Я еще не понимал духа времени, который социальных идеалистов, последователей Толстого и Достоевского, превратил в новых безжалостных господ Кремля. Я смотрел вслед «транспорту убойного скота». За идущими впереди двумя быками и плетущимися следом тремя рабами тяжело ступал утопист Вайсенштайн – до мозга костей диктатор.

Январь 1939

Бледно-голубое женское письмо

Глава первая

Апрель в октябре

Почта лежала на накрытом для завтрака столе. Внушительная пачка писем, поскольку Леонид отпраздновал недавно свое пятидесятилетие и ежедневно приходили поздравления от опоздавших друзей. Леонида действительно звали Леонидом[108]. Этим именем, сколь героическим, столь и тягостным, он был обязан своему отцу, бедному учителю гимназии, который, помимо имени, оставил ему в наследство полное собрание сочинений греческих и латинских классиков и десятилетний комплект «Тюбингенских исследований по классической филологии». К счастью, торжественное «Леонид» легко сокращалось до обиходного «Леон». Друзья так и звали его, и Амелия к нему обращалась только так, мелодично растягивая второй слог на высокой ноте.

– Ты несносно популярен, Леон, – сказала она. – Снова по меньшей мере дюжина поздравлений.

Леонид смущенно улыбнулся жене, будто извиняясь за то, что ему удалось дожить до пятидесяти, достигнув вершины блестящей карьеры. Уже несколько месяцев, как он стал заведующим отдела в Министерстве религии и образования и оказался таким образом в числе сорока-пятидесяти чиновников, действительно управлявших государством. Белыми холеными руками Леонид рассеянно перебирал пачку писем.

Амелия медленно вычерпывала ложечкой грейпфрут. Больше она по утрам ничего не ела. Накидка соскользнула с ее плеч. Амелия сидела в черном купальном трико, в котором ежедневно занималась гимнастикой. Стеклянная дверь на террасу была полуоткрыта. Было довольно тепло для этого времени года. Со своего места Леонид далеко за морем садов западного пригорода Вены видел склоны гор на окраине. Он внимательно оглядел ландшафт; природа сильно влияла на его настроение и работоспособность. Стоял теплый октябрьский день, своей причудливо-неестественной моложавостью похожий на день апреля. Над виноградниками окраины быстро плыли плотные облака – белоснежные, с резко очерченными краями. Там, где небо оставалось чистым, оно показывало голую, в это время года почти бесстыдную весеннюю синь. Сад перед террасой лишь слегка поблек, упрямо сохраняя по-летнему пышную листву. Легкие ветерки, как уличные озорники, резвились и дергали за листья, крепко уцепившиеся за ветки.

«Очень хорошо, – подумал Леонид, – пойду на работу пешком». Он снова улыбнулся. Это была странная двусмысленная улыбка, восторженная и насмешливая одновременно. Когда Леонид был всем доволен, он улыбался насмешливо и восторженно. Как многие другие здоровые, хорошо сложенные красивые мужчины, достигшие высокого положения в обществе, он в первые утренние часы был всем доволен в жизни и безоговорочно принимал ход вещей, иногда довольно извилистый. Сходным образом из пустоты ночи переходишь по мостику легкого, каждый раз нового удивления к полному осознанию своего жизненного успеха. А успех очевиден: сын бедного учителя восьмой степени в гимназии! Никто, без семьи, без имени… нет, хуже – обремененный претенциозным именем. Каким грустным, холодным было время учебы! С трудом проталкиваться вперед со скудной стипендией и грошовым заработком домашнего учителя у богатых, толстых, бездарных мальчишек! Как это тяжело – скрывать голодный блеск в глазах, когда ленивого воспитанника зовут к столу! Зато в пустом шкафу висит фрак. Новый, отличный фрак; только чуть-чуть пришлось кое-где подправить. Собственно, этот фрак – наследство. Соученик и сожитель по квартире оставил его Леониду по завещанию и в соседней комнате пустил себе пулю в лоб. Словно в сказке, эта официальная одежда станет решающей вехой на жизненном пути студента. Владелец фрака был… умным израэлитом (так осторожно называет его – даже мысленно – тонко чувствующий Леонид, испытывая отвращение к слишком откровенному выражению некоторых неприятных фактов). В те времена дела у этих людей шли настолько хорошо, что они могли позволить себе такой изысканный мотив для самоубийства, как философия мировой скорби.

Фрак! Тот, у кого он был, мог посещать балы и другие общественные мероприятия. Тот, кто хорошо выглядит во фраке и обладает, как Леонид, особым талантом танцора, сразу вызывает симпатию и легко проникает в женское общество, знакомится с блистательными молодыми дамами, получает приглашения в лучшие дома. По крайней мере, так было в том удивительном волшебном мире, где существовала социальная иерархия, а победитель, избранник мог достичь недостижимого. Карьера бедного домашнего учителя началась с чистой случайности – с подаренного ему билета на большой танцевальный вечер. Фрак самоубийцы приобрел таким образом провиденциальное значение. Отдав его вместе с собственной жизнью, отчаявшийся идеалист помог счастливому наследнику на пороге блестящего будущего. При этом Леонид вовсе не погиб при Фермопилах своей бедной юности от натиска численно превосходящей надменной аристократии. Не только Амелия, но и другие женщины утверждали, что никогда не встречали такого бесподобного танцора и вряд ли когда-нибудь встретят. Нужно ли говорить, что царством Леонида был вальс – легкий, парящий, с поворотами налево, нежный, зыбкий вальс? В летящем двухшаговом вальсе той удивительной эпохи ведущий даму мастер любви мог еще проявить себя, в то время как (по мнению Леона) хаотическая толкотня – танцы современного человека толпы – представляют собой лишь механические движения частей тела в тесном помещении.

Когда Леонид вспоминает о своем шумном успехе танцора, на его лице с красными губами, блестящими зубами и мягкими светлыми усиками играет характерная двусмысленная улыбка. Несколько раз за день он принимает позу вечного любимца богов. Если б его спросили о его «мировоззрении», он честно сказал бы, что единственная цель и смысл мироздания состоит в том, чтобы вести из ничтожества к вершинам подобных ему любимцев богов, наделять их властью, почестями, блеском и роскошью. Не является ли его собственная жизнь исчерпывающим и приятным доказательством того, что именно в этом заключается смысл бытия? В его убогой студенческой квартире за стенкой раздается выстрел. Леонид получает в наследство совсем новый фрак. И дальше все идет как в балладе. Во время карнавала он посещает несколько балов. Он прекрасно танцует, хотя никогда не учился. Падает дождь приглашений. Уже через год он входит в круг молодых людей, которые нарасхват. Когда в зале называют его классическое имя, у всех на устах появляется благосклонная улыбка. Трудно добывать оборотный капитал для такого рода публичной двойной жизни. Это удается благодаря его усердию, выносливости и неприхотливости. Он досрочно сдает все экзамены. Блестящие рекомендации открывают ему врата государственной службы. Он быстро добивается расположения начальников; они не могут нахвалиться его любезностью, ловкостью и скромностью. Несколько лет спустя его, на зависть многим, переводят в центральные органы власти, куда попадают обычно люди из лучших семейств или по протекции. А потом – безумная любовь восемнадцатилетней красавицы Амелии Парадини…

Легкое удивление, которое охватывало его каждое утро при пробуждении, вполне оправданно. Парадини?! Не ошибетесь, услышав это имя. Да, действительно, речь идет об известной во всем мире фирме Парадини, которая владеет отраслевыми филиалами во всех мировых центрах. (С тех пор, конечно, акционерный капитал поглотили крупные банки.) Но двадцать лет назад Амелия была самой богатой наследницей в городе. И никто из значительно превосходивших Леонида претендентов из родовой знати и крупных промышленников не завоевал юную красавицу; это удалось ему, сыну вечно голодного преподавателя латыни, юнцу с пышным именем Леонид, у которого не было ничего, кроме фрака – красивого, по фигуре, но напоминавшего о смерти. Впрочем, слово «завоевал» – неточность. Если присмотреться к этой любовной истории, то не он ее добивался – это она его домогалась, ухаживала за ним. Упрямая, энергичная молодая девушка вышла за него замуж, преодолев ожесточенное сопротивление всех своих родных с их многомиллионным состоянием.

И сегодня, как каждое утро, она сидит напротив него – Амелия, самый большой успех в его жизни. Странно, но основа отношений между ними не изменилась. Он все еще чувствует себя опекающим, дарящим, дающим, несмотря на семейное богатство, которое всюду окружает его простором, теплотой и уютом. Впрочем, подчеркивает Леонид с неподкупной строгостью, собственность Амелии он не рассматривает как свою. С самого начала он возвел высокую стену между этими, весьма неравными, Твое и Мое. В этой прелестной, слишком большой для двоих вилле он считает себя оплачивающим жилье пансионером; для поддержания одинакового уровня жизни он тратит всю свою зарплату государственного служащего. С первых дней брака он неуклонно настаивал на этом разделении. С понимающей улыбкой Амелия восхищалась мужской гордостью своего возлюбленного, своего избранника. Недавно он достиг вершины своей жизни и теперь медленно пойдет вниз по лестнице. В пятьдесят лет он обладает тридцативосьмилетней женщиной, все еще ослепительно красивой. Он смотрит на нее.

В трезвом разоблачающем свете октября обнаженные плечи и руки Амелии сияют безупречной белизной – ни пятнышка, ни волоска. Этот аромат, эта белизна мрамора – следствие не только благородного происхождения, но и постоянной заботы, косметики, к которой Амелия относится так же серьезно, как к богослужению. Ради Леонида она хочет оставаться молодой, красивой и стройной. Да, стройной прежде всего. А это требует постоянной строгости к себе. С крутой тропы этой добродетели Амелия не отступит ни на шаг. Под черным трико вырисовываются ее маленькие, упругие и острые груди. Грудь восемнадцатилетней девушки. Мы платим за эти девичьи груди бездетностью, думает мужчина. И сам удивляется этой мысли, поскольку, храбро защищая свои удовольствия и покой, он никогда не высказывал желания иметь детей. На секунду он погружает взгляд в глаза Амелии. Сегодня они зеленоватые и очень светлые. Леонид хорошо знает этот переменчивый и опасный цвет. В определенные дни у его жены меняется цвет глаз, в зависимости от времени года. Однажды он назвал их «апрельскими глазами». В это время надо быть осторожным. Скандалы витают в воздухе и возникают безо всякой причины. Впрочем, именно глаза странно противоречат девичеству Амелии. Они старше, чем она сама. Подрисованные брови делают взгляд застывшим. Синеватые тени усталости окружают эти глаза первыми предвестиями старости. Так в самых чистых комнатах в определенных местах скапливаются пыль и копоть. В прикованном к нему женском взгляде видна какая-то опустошенность.

Леонид отвернулся. Амелия сказала:

– Ты не хочешь посмотреть почту?

– Скучно, – пробормотал Леонид, с удивлением разглядывая пачку писем, на которой лежала его рука, медля и будто отталкивая.

Наконец он, как карточный игрок, веером разложил перед собой дюжину писем и осмотрел их с опытностью чиновника, который умеет с полувзгляда определять ценность нового поступления. Всего одиннадцать писем, десять напечатаны на машинке. В однотонном ряду призывно светилось одиннадцатое – письмо, написанное от руки бледно-синими чернилами. Длинное письмо, женский почерк, строгие прямые буквы. Леонид невольно опустил голову, чувствуя, что бледнеет. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Его руки замерли; он боялся, что Амелия спросит его о бледно-голубом письме. Но Амелия ни о чем не спросила. Она внимательно смотрела в газету, лежавшую рядом с ее прибором, так смотрит на газеты человек, который чувствует себя обязанным следить за надвигающимися тревожными событиями. Чтобы не молчать, Леонид выдавил из себя:

– Ты права… ничего, кроме поздравлений.

Потом жестом карточного шулера сложил письма и с показной небрежностью засунул в карман. Руки слушались его лучше, чем голос. Не отрывая взгляда от газеты, Амелия сказала:

– Если хочешь, Леон, я отвечу за тебя на этот пошлый вздор…

Но Леонид уже встал, он полностью овладел собой. Разгладил свой серый пиджак, выдернул из рукавов манжеты, уперся руками в тонкую талию и несколько раз встал на цыпочки, проверяя гибкость и упругость своего великолепного тела и испытывая от этого удовольствие.

– Как секретарша ты для меня слишком хороша, радость моя. – Он улыбнулся восторженно и насмешливо. – Это одним махом сделает моя молодежь. Надеюсь, сегодня тебе будет чем заняться. И не забудь: вечером мы идем в оперу.

Он наклонился и с утрированной сердечностью поцеловал ее волосы. Она посмотрела на него. Ее взгляд был старше ее самой. Лицо было узким, розовым и восхитительно гладким. Оно сияло золотистой гладью, той неразрушимой пленительной гладкостью, о которой она так давно заботилась.

Глава вторая

Возвращение былого

Простившись с Амелией, Леонид не ушел из дома сразу. Бледно-голубое женское письмо горело у него в кармане. На улице он обычно не читал ни писем, ни газет. Это не подобало солидному человеку его ранга. С другой стороны, он не мог ждать до тех пор, пока окажется в своем большом кабинете в министерстве, где ему никто не помешает. Поэтому он сделал то, что часто делал в детстве, когда хотел спрятать что-нибудь, рассмотреть непристойную картинку или почитать запрещенную книгу. Опасливо озираясь, пятидесятилетний мужчина, за которым никто не следил, как пятнадцатилетний юнец, заперся в отдаленной комнате дома.

Там он в испуге уставился на женское письмо со строгими прямыми буквами, беспрерывно качая и взвешивая в руке легкий конверт, не решаясь его вскрыть. Все более лично и выразительно смотрели на него скупые строчки письма, постепенно наполняя его душу ядом, парализующим биение сердца. Ему и в кошмарном сне не могло присниться, что он еще раз увидит письмо от Веры. Какой непостижимый, постыдный страх овладел им, когда среди безразличной ему почты он наткнулся на это письмо?! То был страх из самих истоков жизни. Так нельзя пугаться мужчине на вершине жизненного пути. К счастью, Амелия ничего не заметила. Откуда этот страх, который Леонид еще чувствует во всем теле? Это ведь просто старая глупая история, обычная ошибка молодости, неподсудная, двадцатикратно прощенная за давностью лет. У него на совести грехи потяжелее, чем этот случай с Верой. Как высокопоставленный государственный служащий, он вынужден каждый день принимать решения, влияющие на жизнь людей, – иногда весьма неприятные решения. В его положении чиновник – немного Господь Бог. Вершишь людскими судьбами. Кладешь их ad acta[109]. Они странствуют с письменного стола жизни в архив смерти. Со временем – хвала Господу! – все безропотно растворяется в пустоте. Вере тоже, казалось, суждено было безропотно раствориться в пустоте…

Это должно было произойти по меньшей мере пятнадцать лет назад, когда он в последний раз держал в руках письмо Веры, в похожей ситуации и в таком же жалком месте. Тогда, правда, ревность и недоверчивость Амелии не знали границ, она всегда чуяла недоброе и находила следы. Тогда ему не оставалось ничего иного, как уничтожить письмо. То, что Леонид порвал его, не читая, – конечно, совсем другое дело. Жалкая трусость, ни с чем не сравнимое свинство. Любимец богов Леонид в тот миг себя не обманывал. Тогдашнее письмо я порвал непрочитанным и сегодняшнее порву, не читая, – просто чтобы ничего не знать. Кто ничего не знает, с того взятки гладки. То, что я не впустил в себя пятнадцать лет назад, я тем более не должен впускать сегодня. С этим покончено, положено в архив, этого больше нет. Я, безусловно, по праву считаю, что этого больше нет. Просто неслыханно, что эта женщина снова так близко проходит у меня перед глазами. Какая она теперь, как она выглядит?

Леонид не имел никакого представления о том, как выглядит теперь Вера. Хуже того: он не помнил, какой она была тогда, во время его единственного в жизни любовного опьянения. Он не мог вспомнить ни взгляда ее, ни цвета волос, ни лица, ни фигуры. Чем упорнее старался он вернуть ее странно исчезнувший образ, тем безнадежнее становилась пустота, которую она в нем оставила, – будто насмехаясь, назло ему. Вера была досадным пробелом в обычно ясных, каллиграфически четких картинах его памяти. Черт возьми, почему она не захотела остаться тем, чем была эти пятнадцать лет, – ровно засыпанной могилой, которую уже не найти?

Личность женщины, с явным коварством лишившей неверного любовника своего образа, проявлялась в немногих словах адреса. Они были ужасно реальны, эти легкие росчерки пера. Заведующий отделом министерства вспотел. Он держал письмо в руке, как вызов в уголовный суд – нет, как приговор. Внезапно, как и пятнадцать лет назад, в мельчайших подробностях предстал перед ним тот сияющий июльский день.

Отпуск! Великолепное альпийское лето в Сен-Жиле. Леонид и Амелия еще молоды, не так давно поженились. Они живут в восхитительной маленькой гостинице на берегу озера. Сегодня договорились с друзьями о пикнике в горах. Через несколько минут к пристани прямо перед гостиницей причалит пароходик, на котором они доплывут до исходной точки намеченной прогулки. Холл гостиницы похож на большую комнату в крестьянском доме. Сквозь зарешеченное, затененное лозами дикого винограда окно густыми текучими каплями меда пробивается солнечный свет. В комнате темно. Но это темнота, впитывающая свет, – она слепит глаза. Леонид входит в швейцарскую и просит свою почту. Три письма, среди них – то, написанное строгими прямыми буквами, бледно-синими чернилами. Леонид чувствует, что за ним стоит Амелия. Она доверчиво кладет руку ему на плечо. Она спрашивает, нет ли чего-нибудь для нее. Он сам не понимает, как ему удается незаметно положить письмо Веры в карман. Помогает окрашенный в цвет амбры сумрак. К счастью, появляются друзья, которых они ждали. Весело поздоровавшись, Леонид незаметно скрывается. У него есть еще пять минут, чтобы прочесть письмо. Он не читает, вертит в руках конверт, не распечатывая. Вера написала ему после трех лет полного молчания. После того, как он поступил со своей любимой на редкость подло и пошло. Прежде всего – низкая трусливая ложь: он скрыл от нее, что женат уже три года. Потом – наглый обман, прощание у окна вагона. «До свидания, жизнь моя! Еще две недели – и ты будешь со мной!» С этими словами он просто исчез и забыл о существовании Веры Вормзер. Если такая женщина пишет ему сейчас, она это делает после страшной борьбы с собой. Значит, это письмо – отчаянный крик о помощи. И что самое скверное? Вера написала письмо здесь. Она в Сен-Жиле. На обратной стороне конверта написано об этом совершенно ясно. Она живет в пансионе на другом берегу озера. Леонид уже вытаскивает перочинный нож, чтобы разрезать конверт, – забавная и предательская педантичность! Но он не открывает лезвие ножа. Если он прочтет письмо, если убедится в том, что́ угадывает, – тогда ему не будет пути назад. Несколько секунд он обдумывает возможность и форму покаяния. Но какой бог потребует от него, чтобы своей молодой жене, Амелии Парадини, страстно его любящей, вышедшей за него замуж на удивление всему свету, – чтобы этому восхитительному созданию он признался в том, что уже через год после свадьбы коварно ее обманул? Этим он только разрушит собственное существование и жизнь Амелии и ничем не поможет Вере. Растерянный, стоит он в узкой комнате, а секунды бегут. Ему дурно от своего страха и низости. В его руке легкое письмо наливается тяжестью. Бумага конверта очень тонка. Неясно просвечивают строчки письма. Он пытается их рассмотреть. Тщетно. Шмель жужжит в открытом окошке; Леонид ловит его, пойман вместе с ним. Его охватывают одиночество, грусть, чувство вины и внезапно – сильный гнев на Веру. Она должна была все понять. Краткое безумное счастье по воле случая, благодаря обману. Он, как античный бог в обличье земного существа, снизошел к дитяти человеческому. В этом было благородство, красота. Казалось, Вера с этим смирилась, он был уверен. Что с ней произошло? Она не давала о себе знать три года после его отъезда – ни строчкой, ни словом, ни через посредника. Все было понятно, все встало на свои места. Такое приятие неизбежного он считал ее заслугой. И вдруг это письмо! Лишь по счастливой случайности оно не попало в руки Амелии. И не только письмо. Вера сама здесь, преследует его на этом горном озере, где в июле собирается весь свет. Как это пошло! Леонид думает со злостью: Вера – всего лишь «умная израэлитка». Каких бы высот эти люди ни достигали, в конце концов у них что-то не ладится. Преимущественно – не хватает такта, этого тонкого искусства не причинять ближним своим душевных неудобств. Почему, например, его друг и сокурсник, завещавший ему великолепный фрак, застрелился в соседней комнате, в восемь часов вечера, когда все дома? Разве он не мог сделать это в другом месте или в то время, когда Леонида не было поблизости? Но нет! Всякий поступок, даже самый отчаянный, нужно подчеркнуть и поставить в жирные кавычки. Всегда слишком много или слишком мало! Доказательство – столь характерный недостаток такта. Ужасно бестактно со стороны Веры – приехать в июле в Сен-Жиль, где Леонид проведет с Амелией две недели своего тяжелым трудом заработанного отпуска, о чем она, Вера, конечно, знала. Предположим, он встретит ее на пароходике – что ему тогда делать? Ясно, что он будет делать: не узнает Веру, не поздоровается с ней, будет беззаботно смотреть мимо нее и, не моргнув глазом, весело разговаривать с Амелией и друзьями. Но как дорого ему это обойдется! Это будет стоить ему нервов и самообладания на целую неделю короткого отпуска. Пропадет аппетит. Будут отравлены последующие дни. Придется срочно выдумать для Амелии убедительную причину уехать завтра днем из восхитительного Сен-Жиля. Но куда бы они ни отправились – в Тироль, на Лидо, к Северному морю, – повсюду его будет преследовать возможность, о которой он не решается думать.

Быстрое чередование этих мыслей заставило его забыть о письме. Но теперь его охватило внезапное любопытство. Он хочет знать, на что ему рассчитывать. Возможно, эти мрачные фантазии и опасения – лишь плод его легко возбудимой мнительности. Вероятно, прочитав письмо, он вздохнет с облегчением. Толстый летний шмель, такой же, как Леонид, пленник, нашел наконец щель в окне и жужжит на свободе. В убогой тесноте комнаты становится пугающе тихо. Леонид раскрывает лезвие перочинного ножа, чтобы разрезать конверт, но тут гудит старый пароход, маленький и шумный, – забытая игрушка ушедших времен. Слышно, как, вспенивая воду, стучат лопасти колеса. На миг застыв в неподвижности, узорчатая тень виноградной лозы вновь начинает свою причудливую игру на стене. Времени больше нет. Амелия нервничает, зовет его: Леон! Сердце колотится, пока он рвет письмо на мелкие кусочки и разбрасывает их…

Вечное возвращение! Действительно, есть тут что-то в этом роде, удивился Леонид. Сегодняшнее письмо Веры возвращает постыдную для него ситуацию, возникшую пятнадцать лет назад. Исходную ситуацию греха – перед Верой и Амелией. Все полностью совпадало. Почта пришла в присутствии его жены – тогда и сегодня. Лишь теперь он прочел на обратной стороне конверта адрес отправительницы: «Вера Вормзер, loco»[110]. Далее следовало название гостиницы около парка, которая находилась поблизости, через две улицы. И тогда, и теперь Вера приехала, чтобы найти его, застать врасплох. Только вместо летнего шмеля с ним делили плен несколько старых, осенних, астматически жужжащих мух. Леонид услышал свой тихий смех и удивился. Этот страх, эти замирания сердца не просто постыдны – да он глупец. Разве не мог он на глазах у Амелии спокойно разорвать письмо, прочитанное или непрочитанное?! Докучное прошение от общественности, как сотни других, не более того. Пятнадцать лет, нет – пятнадцать и три года! Легко сказать. Но восемнадцать лет – это постоянное превращение. Период жизни, который полностью меняет человека; любые проступки растворяются в этом океане времени, как трусость и непристойность – в любви. Какая же он тряпка, если не смог освободиться от этой мумиеподобной истории, если из-за нее на все утро потерял душевный покой – он, пятидесятилетний, на вершине своего жизненного пути! Все зло, решил он, в двойственности его души. Она оказалась одновременно мягкой и ветреной. Всю жизнь он страдал от «испорченного сердца». Правда, эта формула – он сам чувствовал – грешила против хорошего вкуса, но удачно выражала нездоровое состояние его души. Однако не была ли пугающая чувствительность к бледно-голубому женскому письму доказательством угрызений совести, тонкой натуры джентльмена, которая по прошествии столь долгого времени не может смириться с безнравственным поступком, простить его себе? На этот вопрос Леонид мгновенно и безоговорочно ответил утвердительно. Он одобрил самого себя с некоторой грустью, поскольку за все время его брака с Амелией он, по общему мнению красивый и соблазнительный мужчина, помимо страстного эпизода с Верой мог упрекнуть себя только в девяти-одиннадцати мелких любовных интрижках.

Он глубоко вздохнул и улыбнулся. Теперь он покончит с Верой навсегда. Доктор философии фрейлейн Вера Вормзер. Уже в выборе профессии волнующе проявилась склонность к превосходству. (Фрейлейн? Нет, надо надеяться – фрау. Замужем и не вдова.) В открытое окно видно было облачное небо. Леонид решительно надорвал конверт. Но разрыв был лишь в два сантиметра, когда его руки замерли. Теперь происходило противоположное тому, что случилось в Сен-Жиле. Тогда он хотел распечатать письмо, но разорвал. Теперь хотел разорвать письмо, но распечатывает. С порванного листка насмешливо смотрели на него несколько строчек бледно-голубого женского письма.

Наверху, в начале, уверенными четкими штрихами была написана дата: «7 октября 1936 г.». Сразу видно математика, рассудил Леонид; Амелия ни разу в жизни не датировала письмо. Затем он прочел: «Уважаемый господин заведующий отделом!» Хорошо! Против этого сухого обращения нечего возразить. Оно закончено и тактично, хотя, пожалуй, за этим скрывается тонкая, но явная насмешка. Во всяком случае, это «уважаемый господин заведующий отделом» не дает оснований опасаться чего-то слишком интимного. Почитаем дальше.

«Я вынуждена обратиться к Вам с просьбой. Речь идет не обо мне, а об одном талантливом молодом человеке, который по всем известной причине не может продолжать обучение в гимназии в Германии и хотел бы закончить его здесь, в Вене. Как я слышала, осуществление и облегчение такого перевода находится, многоуважаемый господин, в Вашем особом ведении. Так как здесь, в моем бывшем родном городе, я не знаю никого, кроме Вас, я считаю своим долгом обратиться к Вам с этим крайне важным для меня делом. Если Вы готовы исполнить мою просьбу, служащим Вашего ведомства достаточно известить меня об этом. Тогда в назначенное Вами время этот молодой человек засвидетельствует Вам свое почтение и даст необходимые сведения. Глубоко Вам благодарная Вера В.».

Леонид прочел письмо от начала до конца два раза без остановки. Потом засунул его в карман, осторожно, как драгоценность. Он чувствовал такую слабость и усталость, что ему трудно было открыть дверь и выйти из своей темницы. Каким до смешного ненужным казалось ему теперь мальчишеское бегство в эту тесную комнатушку! Незачем было в смертельном страхе скрывать письмо от Амелии. Леонид мог оставить письмо на столе, а она – взять его. Это было самое невинное письмо в мире – самое коварное в мире письмо. Такие прошения о протекции и вмешательстве он получал по сотне в месяц. Но в этих лаконичных и прямых строках были отстраненность, холод, точно отмеренная осмотрительность, перед которой Леонид чувствовал себя нравственно умаленным. Когда-нибудь – кто знает? – всплывет на Страшном суде такой коварный отточенно-бесстрастный документ, понятный только кредитору и должнику, убийце и жертве, для всех остальных незначительный по содержанию, но для пострадавшего ужасный вдвойне из-за своей невинной оболочки. Бог знает какие внезапные легкомысленные фантазии и припадки могут поразить высокопоставленного чиновника посреди великолепного октябрьского дня! Откуда возникла в этом обычно невинном, чистом сознании мысль о Страшном суде? Леонид уже знал письмо наизусть. «…Находится, глубокоуважаемый господин, в Вашем особом ведении». Так оно и есть, глубокоуважаемый господин! «…Считаю своим долгом обратиться к Вам с этим крайне важным для меня делом». Сухой стиль заявления, и все-таки для понимающего, для виновного – фраза тяжелая, как мрамор, и тонкая, как нежная паутина. «…В назначенное Вами время этот молодой человек засвидетельствует Вам свое почтение и даст необходимые сведения». Необходимые сведения! В этих двух словах раскрывалась бездна, и они же затуманивали ее. Этими словами гордились бы и правовед, и прокурор.

Леонид был оглушен. После вечности восемнадцати лет правда настигла наконец защищенного со всех сторон человека. Для него не было выхода, некуда отступать. Он не мог больше уклоняться от правды, которой открылся в минуту слабости. Теперь мир изменился для него до основания, и он для мира тоже изменился. Последствий такого превращения нельзя было предвидеть, он не мог разумно судить о них в угнетенном состоянии духа.

Простое прошение! Но в этом простом прошении Вера объявляла ему, что у нее есть взрослый сын, его сын.

Глава третья

Высокий суд

Хотя время было уже позднее, Леонид шел по Аллеештрассе в Хитцинге медленнее, чем обычно. Он опирался на зонт, шагая в задумчивости и притом внимательно глядя вокруг, чтобы вовремя отвечать на приветствия. Ему довольно часто приходилось приподнимать свой котелок, когда с ним громко здоровались уволенные на пенсию служащие и почтенные обыватели этого старого квартала. Пальто он перебросил через руку, так как неожиданно потеплело.

За то короткое время, когда из-за письма Веры его жизнь коренным образом изменилась, погода тоже внезапно поменялась. Небо сплошь заросло тучами и нигде не показывало бесстыдно оголенные части своего тела. Облака не спешили дальше; уже не белые и не резко очерченные, но густые и неподвижные, они нависли над городом и цветом походили на грязные чехлы для мебели. Царило безветрие, обтянувшее все вокруг плотной фланелью. Стук моторов, звон трамваев, уличный шум вдали и вблизи словно обили кожей. Каждый звук опух и помутнел, будто историю этого дня мир рассказывал с полным ртом. Неестественно теплая погода и духота внушали старым людям страх внезапной смерти. Эти тучи могли разразиться грозой, градом, угрюмым затяжным дождем или ленивым заключением мира с осенним солнцем. Леонид от всей души порицал эту погоду, что душила его и, казалось, двойной тяжестью ложилась на его собственное душевное состояние.

Но наиболее вредоносным в этом патологическом безветрии было то, что оно мешало господину заведующему отделом министерства логически мыслить и принимать решения. Его академически воспитанный мозг работал не легко и быстро, как обычно, а будто в неудобных толстых шерстяных рукавицах, в которых нельзя уловить и обдумать мгновенно возникавшие вопросы.

Итак, Вера его погубила. Сегодня. После безмолвной восемнадцатилетней борьбы, которая происходила будто вне жизни, но при этом вполне реально. Только ее сила принудила Леонида прочесть письмо, вместо того чтобы разорвать его и еще раз бежать от правды. Было ли это ошибкой, он еще не знал; во всяком случае, это поражение, более того – решающий поворот в его жизни. Уже четверть часа его жизнь катится в неизвестном направлении по новым рельсам. Ведь за эти четверть часа у него появился сын. Его сыну приблизительно семнадцать. Мысль о том, что он, Леонид, – отец незнакомого молодого человека, само это осознание не набросились на него нежданно из пустоты, как из засады. В темном царстве его чувства вины, страха и любопытства ребенок Веры жил своей угрожающе-призрачной жизнью с неизвестного дня своего рождения. Теперь, после бесконечного периода инкубации, в течение коего страх почти уже рассосался, этот призрак внезапно обрел плоть и кровь. В письме Веры невинно-коварное утаивание правды не смягчало беспомощности побежденного. Хотя характера когда-то любимой женщины Леонид не знал, теперь он думал, нервно скривив губы: это подлинная Вера, это военная хитрость! Она остается в тени. Остается в тени, чтобы не компрометировать меня? Или не хочет лишить меня надежды? Очевидно, письмо дает мне возможность уклониться. «Если Вы готовы исполнить мою просьбу…» А если я не готов? Боже мой, так и есть! Оставаясь в тени, она связывает меня еще прочнее. Я больше не могу быть пассивным. Именно потому, что она не пишет всей правды, она, так сказать, верифицирует, проверяет правду. В связи с Верой заведующему отделом министерства действительно приходит на ум юридический термин «верифицировать».

Несмотря на свои хорошие манеры, он, переходя улицу в неположенном месте, остановился на середине мостовой, выдохнул со стоном и снял с головы котелок, оголив лоб. Яростно прогудели две машины. Возмущенный полицейский угрожающе взмахнул рукой. В несколько прыжков Леонид достиг другого берега. Ему ведь пришло в голову, что его новый сын – юный израэлит. Которому в Германии нельзя ходить в школу. Однако и здесь жили в опасном соседстве с Германией. Никто не знает, как пойдут дела по эту сторону границы. Борьба неравная. Со дня на день могли вступить в силу те же законы, что приняты там. Уже сегодня для высокопоставленных чиновников недопустимо публичное общение с представителями Вериной расы – только, в виде исключения, с несколькими известными особами. Давно миновали те времена, когда можно было унаследовать фрак несчастного сокурсника, который застрелился только потому, что не мог перенести обвинительный приговор своему племени, вынесенный обожествленным Рихардом Вагнером[111]. А теперь, в пятьдесят лет, получаешь ребенка из этого племени. Невероятная перемена! Осложнения нетрудно предугадать. Амелия?! Но так далеко мы еще не зашли, уговаривал Леонид сам себя.

Снова и снова пытался он добросовестнейшим образом «обдумать» дело, в которое вовлечен был как обвинитель и как жертва равно. Хорошо обученный чиновник умеет составить акт о любом положении вещей и тем самым вырвать его из текучего потока жизни. Леониду удалось восстановить только это сухое «положение вещей», но не живое дыхание шести недель своей пламенной любви. Сама Вера препятствовала этому – так же, как лишила его ее облика. То, что осталось, оказалось весьма скудным. В эти мучительные минуты он не смог бы нарисовать перед судом (каким судом?) картину инкриминируемого ему злодеяния красочнее, чем примерно следующая:

– Это произошло, высокий суд, после тринадцати месяцев моего брака, – такова была бы его сухая оправдательная речь, его последнее слово. – Амелии сообщили, что ее бабушка с материнской стороны тяжело больна. Бабушка, англичанка, была важной персоной в чванливой семье этого сноба, миллионера Парадини. Старуха безумно любила свою младшую внучку. Амелия, чтобы обеспечить значительную часть своего наследства, поехала в Девоншир, в поместье умирающей. Интриганы, пытаясь заполучить наследство обманом, трудились вовсю. Я счел неизбежным, что моя жена будет подле старой дамы в последние часы ее жизни. К сожалению, эти часы растянулись на полные три месяца. Безо всякой фальши могу сказать теперь, что мы оба, Амелия и я, были прямо в отчаянии от этой первой в нашей супружеской жизни разлуки. Но если быть совершенно откровенным, я чувствовал в себе приятное напряжение оттого, что на короткое время останусь в одиночестве и буду сам себе господин. В то время Амелия была навязчивее, капризнее, раздражительнее и ревнивее, чем теперь, когда она, несмотря на свою природную необузданность, научилась приспосабливаться к моему умеренному ритму жизни. Благодаря своему богатству она была госпожой надо мной, часто досаждала мне своими прихотями и причудами. Грубые в основе своей отношения между людьми нельзя искоренить личной культурой, образованием, воспитанием и общими предметами роскоши. Во всяком случае, на Западном вокзале мы простились тяжело, со слезами на глазах. В это же время в министерстве решено было послать меня в Германию, чтобы я мог лучше ознакомиться с системой образования в высшей школе. Как известно, организация и управление в университете – предмет моего исследования и моя сильная сторона. В этой области я достиг кое-чего, что трудно будет вытравить из истории образования в моем отечестве. Амелия, со своей стороны, радовалась тому, что на время нашей разлуки я уеду в Гейдельберг. Она страдала бы, оставив меня в большом городе, в полной соблазнов Вене. Напротив, искушения милого немецкого университетского городка казались ей легкими. Мне даже пришлось обещать ей покинуть Вену на следующий день после ее отъезда и безотлагательно приступить к моему новому заданию. Я сдержал свое обещание, ибо, должен признаться, даже теперь Амелия внушает мне страх. Я не сумел преодолеть ее превосходство. То, что ей взбрело в голову вопреки всем возражениям выйти замуж за мелкого конторского служащего, было экстравагантным поступком избалованной девушки, любое желание которой необходимо исполнить. Кто имеет, тому все дается. Никаких сомнений: я стал собственностью Амелии. Есть свои преимущества в том, что принадлежишь независимой, твердой как камень женщине из богатой и влиятельной семьи. Но и недостатков не меньше. Даже строго раздельное владение имуществом, на котором я принципиально настаиваю, не помешало тому, что я, в соответствии с законами природы, стал некой ограниченной в правах собственностью. Прежде всего, если я потеряю Амелию, то потеряю значительно больше, чем потеряет она, лишившись меня. (Впрочем, не думаю, что Амелия пережила бы такую утрату.) Из-за всего этого с первых дней нашего брака я стал неуверенным и боязливым. Приходилось проявлять постоянное самообладание и осторожность, чтобы не выдать эту унизительную слабость и оставаться веселым человеком, который принимает свой успех, небрежно пожимая плечами, как нечто вполне естественное.

Через сутки после нашего трогательного прощания я прибыл в Гейдельберг. В портале великолепного отеля я повернул назад. Я вдруг почувствовал отвращение к роскошной жизни, которую вел с начала моего супружества. Это было как тоска по родине, по горечи и нужде моих студенческих лет. И потом, мне надлежало изучать жизнь и поведение здешних студентов. Я снял комнату в тесном дешевом пансионе. Уже во время первого обеда за общим столом я увидел Веру. Снова увидел Веру.

К тому, что я хочу теперь рассказать, высокий суд, я прошу вашей особенной снисходительности. Дело в том, что я, собственно, ничего не могу вспомнить об обвинительных процессах; у меня весьма смутное о них представление. Я знаю только то, что давно где-то читал. Можно кое-как пересказать. Но это не живет в душе как собственное прошлое. Это абстрактно и бессодержательно. Мучительная пустота, от которой человек в поисках нового эмоционального переживания в страхе отшатнется. Прежде всего – моя возлюбленная, сама Вера Вормзер, в то время студентка факультета философии. Я знаю: когда мы снова встретились, ей было двадцать два, на девять лет меньше, чем мне, на три года больше, чем Амелии. Я знаю, что никогда не встречал такого тонкого, изящного создания, как Вера Вормзер. Амелия – высокая и стройная женщина. Но ей приходится постоянно бороться за эту стройность, от природы она склонна к полноте. Хотя об этом не было сказано ни слова, Амелия инстинктивно уловила, что все пышно-женственное оставляет меня холодным, что меня непреодолимо влечет к инфантильным, эфирным, прозрачно-нежным, хрупким женщинам, особенно когда эти качества сочетаются с умом и неустрашимым духом. Амелия темно-русая, у Веры черные, как ночь, волосы с пробором посередине и – волнующий контраст – темно-синие глаза. Я говорю так, потому что помню это, а не потому, что вижу. Я не вижу Веру Вормзер, мою возлюбленную, внутренним взором. Таким же образом человек плохо запоминает мелодию, но не может от нее избавиться. Уже много лет я не могу представить себе Веру в Гейдельберге. Зато постоянно маячит передо мной другая Вера. Четырнадцати- или пятнадцатилетняя Вера, какой я увидел ее впервые, нищим студентом.

Семья Веры Вормзер жила здесь, в Вене. Отец, вечно занятой врач, низкорослый худой мужчина с черной с проседью бородкой, разговаривал очень мало; даже за обеденным столом он вытаскивал медицинский журнал или брошюру и читал, не обращая внимания на окружающих. Я познакомился в нем с «умным израэлитом» par excellence[112], обожествляющим печатное слово, глубоко верующим в науку, заменившую этим людям естественные инстинкты и спокойствие души. Как импонировала мне тогда эта строгая нетерпимость, не признававшая без возражений ни одну общепринятую истину! Я был испуган, я чувствовал себя ничтожным перед этой все анализирующей остротой ума. Он давно уже был вдовцом; его печаль и усталость прятались под неизгладимой насмешливой улыбкой. Хозяйство вела пожилая дама, вдобавок работавшая медицинской сестрой. Говорили, что врач Вормзер своими познаниями и точностью диагностики превосходил некоторых светил факультета. Меня порекомендовали в этот дом, чтобы я подготовил к экзаменам семнадцатилетнего Жака, брата Веры. Из-за болезни Жак пропустил несколько месяцев учебного года, и теперь нужно было быстро восполнить пробелы в его знаниях. Это был бледный сонный юноша, замкнутый до враждебности; своей рассеянностью и внутренним сопротивлением (теперь я знаю причину) он доводил меня до белого каления. Потом он ушел на войну добровольцем и погиб в первые же недели при Раве-Русской[113]. В тот тяжелый период моей жизни мне нужно было место домашнего учителя на длительный срок. У меня не было будущего. То, что уже через семестр мне удастся выпрыгнуть из глубокой бездны на свет божий, – об этом не могла мечтать и более грубая натура. Так что я считал, что выиграл главный приз в лотерее. Уже потому, что, хотя это не было обусловлено в договоре, меня оставляли за столом во время обеда. Доктор приходил обычно около часа. Жак и я еще сидели за учебниками. Он звал нас обоих к столу, причем из-за моего злосчастного имени часто пародировал знаменитую античную надпись на могильной плите, посвященную Леониду и его героям:

«Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне, Что, их заветы блюдя, здесь пировать сели мы»[114].

Невинная шутка; я, как ни странно, обижался и стыдился ее. Обед у Вормзеров стал для меня обычаем и законом. Вера приходила поздно. Она была гимназисткой, как и ее брат. Но ее школа находилась в отдаленном районе. Вера долго шла домой. Тогда у нее были длинные волосы. Они падали на узкие плечи. На ее лице, словно вырезанном из лунного камня, царили большие затененные глаза, раздражающая синева которых, гостья из холодных стран, заблудилась среди черных бровей и ресниц. Ее взгляд редко встречался с моим – самый высокомерный и презрительный девичий взгляд из всех, которые я когда-либо видел. Я был домашним учителем ее брата – обычный студент, творожистый, белый как полотно, прыщеватый, с вечно горящими глазами, невзрачное ничтожество, неуверенная в себе сомнительная личность. Я не преувеличиваю. До странного оборота, который приняла моя жизнь, я был, несомненно, некрасивым, неуклюжим юнцом и чувствовал, что каждый мужчина и каждая женщина высмеивают меня и презирают. В какой-то мере я достиг тогда самого дна своего существования. Никто не дал бы гроша ломаного за карьеру жалкого студента. Даже я сам. Вся моя уверенность в себе была исчерпана. Как я мог в течение этих злосчастных месяцев предвидеть то, что меня и самого скоро ввергнет в безграничное изумление? (Все дальнейшее произошло помимо моей воли.) В моей нищете в двадцать три года я был недоразвитым лемуром[115]. Вера же, ребенок, казалась не по годам зрелой и твердой. Всякий раз, когда встречались наши взгляды, я застывал в арктическом холоде ее безразличия. Я хотел раствориться в пустоте, чтобы прекрасные глаза Веры не смотрели на самого неинтересного и несимпатичного человека в мире.

Помимо рождения и смерти, человек на своем земном пути переживает третье катастрофическое событие. Я назвал бы его «социальным разрешением от бремени», не вполне соглашаясь, впрочем, с этой остроумной формулировкой. Я имею в виду судорожный, вызывающий потрясение переход от духовной недееспособности молодого человека к первому его самоутверждению в рамках существующего общества. Сколько людей при этом гибнет или, по меньшей мере, портит себе жизнь! Это уже крупное достижение – стать пятидесятилетним, да еще с честью и славой. В двадцать три года – запоздалый случай! – я каждый день желал себе смерти, особенно когда сидел за семейным столом врача Вормзера. С сильно бьющимся сердцем ждал я, когда в комнату парящими шагами войдет Вера. Когда она появлялась в двери, я испытывал страх и наслаждение, у меня сжималось горло. Она целовала отца в лоб, давала подзатыльник брату и рассеянно протягивала мне руку. Иногда даже разговаривала со мной. Обычно о том, что обсуждалось сегодня у нее в школе. Я со своим трескучим голосом начинал было разглагольствовать, желая блеснуть умом. Никогда мне это не удавалось. Вера умела спросить так, будто вовсе не нуждалась в безошибочном источнике знания, каковым я себя считал, будто я был экзаменуемым, а не экзаменатором. Вера ничего не принимала, так сказать, на веру. В этом она была истинной дочерью врача. Будто бы пропустив мимо ушей мою цитату из Зенона – его взгляд с портрета был устремлен вдаль поверх моей головы, – она внезапно спрашивала: «Почему?» – а потом своим истолкованием изречения запутывала меня до потери дара речи. Сам я никогда не спрашивал: «Почему?» – нисколько не сомневаясь в истинности научного знания. Недаром я был сыном учителя, который считал зубрежку лучшим методом усвоения материала. Иногда Вера ставила мне ловушки. В своем рвении я попадался на крючок. При этом врач Вормзер улыбался, устав от своей иронии или иронизируя над своей усталостью – кто его разберет? Интеллект Веры, ее критическое чутье и беспристрастность превосходило только неприступное очарование ее облика, от которого у меня перехватывало дыхание. Чем больше я терпел поражений, тем отчаяннее любил эту девушку. В течение нескольких месяцев я был ужасно сентиментален. По ночам плакал в подушку. Я, кому двумя годами позже покорилась красота всей Вены, в те злосчастные недели считал, что никогда не буду достойным любви строгой школьницы Веры. Я был пьян в стельку от безнадежности. Две основные черты обожаемой ввергали меня в бездну моего ничтожества: чистота ее ума и восхищавшее меня до озноба сладостное своеобразие. Единственная моя победа в том, что я так и не выдал ей, что́ со мной происходит. За столом я почти не смотрел на Веру и, надувшись, сохранял равнодушное выражение лица. Я сам себе казался сентиментальным неудачником. Я постоянно попадал впросак и совершал неловкости, выставляясь смешным и жалким. Я столкнул на пол бокал венецианского стекла, который Вера особенно любила. Я пролил на чистую скатерть красное вино. От смущения и глупой гордости я отказывался от еды и, не надеясь поужинать потом в другом месте, вставал из-за стола таким же голодным, каким за него садился, – бессмысленный, но героический отказ, не производивший на Веру никакого впечатления. Однажды я принес с собой, не заплатив из-за этого за комнату, букет прекрасных роз с длинными стеблями, но не решился отдать его Вере и засунул за шкаф в прихожей, где они бесславно завяли. Короче, я вел себя как робкий влюбленный из старой комедии, только более упрямый и притворствующий. Однажды, когда мы сидели уже за десертом, я почувствовал, что мои слишком узкие штаны лопнули в самом неприличном месте. Мой пиджак его не закрывал. Как мне спастись, боже мой, проходя после обеда мимо Веры?! Ни прежде, ни потом я не испытывал такого унижения, как в те минуты.

Заметно, высокий суд, какими текучими становятся мои воспоминания о семье Вормзер и о моей первой и последней в жизни несчастной любви. Я не возражал бы против строгого выговора. «Не отвлекайтесь от сути дела, обвиняемый. Мы не психологи, а судьи. Зачем вы беспокоите нас душевными волнениями юноши? Это лишь следствие позднего полового созревания. Согласитесь, со временем вы одержали над своей робостью блестящую победу. Унаследовав фрак самоубийцы и увидев в зеркале, что он очень вам к лицу, что вы выглядите в нем приятным молодым человеком, вы сразу стали другим, то есть самим собой. Так кого вы хотите разжалобить этой скучной историей? В детской восторженности, о которой вы нам поведали, вы видите оправдание вашего последующего поведения?» Я не ищу оправданий, высокий суд. «Установлено, что во время службы в доме Вормзеров вы ничем не выдали ваших чувств к четырнадцати- или пятнадцатилетней девушке». Ни одним движением, высокий суд. «Продолжайте, обвиняемый. В Гейдельберге вы поселились в студенческом пансионе, где снова встретили свою жертву». Да, я снял комнату в маленьком пансионе и сразу же, за первым обедом, спустя семь лет, встретил Веру Вормзер. После того как Жак благодаря мне выдержал выпускной экзамен, семья переехала в Германию. Вормзеру предложили руководство частной клиникой во Франкфурте, и он согласился. Но когда я увидел Веру, ни ее отца, ни брата не было в живых. Она осталась совсем одна, однако утверждала, что чувствует себя скорее свободной и независимой, чем покинутой и одинокой. Случаю было угодно, чтобы за длинным столом мы оказались соседями.

Я прервусь, высокий суд, так как сам чувствую, что моя речь становится путаной и бестолковой. Я пытаюсь сосредоточиться, но мое воображение слабеет. Я приближаюсь к табу, к закрытой зоне моей памяти. Там находится, к примеру, спор, разгоревшийся между нами на том первом обеде. Я помню, что спорили о какой-то модной тогда научной дисциплине, что Вера была ее яростным противником. При моей обычно надежной памяти я ничего не помню о сути этого спора. Полагаю, что против разрушительной критики Веры я выдвигал обычные, традиционные доводы и снискал тем самым одобрение большинства. Да, действительно, на сей раз я не потерпел поражение, как когда-то за семейным столом доброго доктора. Мне исполнился тридцать один год, я в красивом дорогом костюме представлял министерство, меня уже видели в обществе его превосходительства господина ректора, у меня было много денег; и внутренне, и внешне я по своему положению значительно превосходил всю эту молодежь, к которой принадлежала и Вера. Я многому научился за последние годы, я заимствовал у своих обладающих властью и правом начальников любезные и обязательные жесты и ужимки – особенность нашей мудрой староавстрийской чиновничей традиции. Я умел говорить много, говорить так уверенно и невозмутимо, что другие молчали. Я близко соприкасался со многими важными персонами, чьи взгляды и мнения легко, мимоходом приводил теперь в качестве аргументов в поддержку собственных воззрений. Я не просто был знаком с элитой общества – я сам был ее частью. Перед своим «социальным разрешением от бремени» молодой буржуа переоценивает трудность прыжка в «высший свет». Я, например, моей блестящей карьерой обязан не основным качествам личности, а трем музыкальным талантам: тонкому слуху к человеческому тщеславию, чувству такта и – самое важное – гибкому искусству подражания, корень которого, конечно, в слабости моего характера. Иначе как стал бы я в молодости, ничего не зная о хореографии, популярнейшим в свете танцором вальса? Смешной домашний учитель явился бывшей возлюбленной в образе важной персоны. Смутно припоминаю, что Вера смотрела на меня большими синими глазами – сначала неодобрительно, потом удивленно и внимательно. То, что моя старая влюбленность мгновенно пробудилась, я не просто предполагаю, а знаю точно. За прошедшее время я научился играть людьми, мужчинами и женщинами. Но это была не преступная игра, а одержимая потребность шаг за шагом приближаться к признанной ранее вине. Полагаю, я хорошо владел собой и не выдал своего волнения – не из жалкой гордости, как когда-то, а из самодовольной целеустремленности. Я хорошо обдумал, как день за днем представать перед ней во все более выгодном свете, и внешне, и духовно. Я домогался Веры, не только расчетливо оказывая ей маленькие знаки внимания; главное – я дал ей понять, что в душе разделяю ее беспечно-радикальные воззрения и только мое высокое положение и государственные интересы принуждают меня держаться «средней линии». Думаю, она радостно вспыхнула, поверив, что сможет вылечить меня от «лжи условностей». Я действовал осторожно и ждал подходящего момента. Он наступил скорее, чем я надеялся. Вера отдалась мне на четвертый или пятый день моего пребывания в городе. Я не вижу ее лица, но чувствую оцепенение и изумление, наполнявшее ее, пока она не стала всецело моей. Я не помню, где это произошло. В комнате? Все черно. Качались ли под ночным небом ветви деревьев? Ничего не вижу, но несу в себе ощущение этого божественного мига. Тут была не повелительно требовательная сила Амелии, а испуганная судорога, потом слабый выдох мягких губ, сонная уступчивость детского тела в моих руках, позже – робкая податливость, нежная доверчивость, полнота, прошу прощения, веры. Никто не мог так беззаветно, так наивно верить, как этот беспощадный критик. Я понял тогда: несмотря на вольные речи и свободное поведение, я был у нее первым. Раньше я не предполагал, что девственность, защищаемая с горечью и болью, есть нечто святое…

Здесь я должен остановиться, высокий суд. С каждым следующим шагом я рискую заблудиться в девственном лесу. Хотя я проник в него сознательно и злонамеренно, я уже не нахожу выхода. Да, наша любовь была своего рода девственным лесом. Где я только не бывал тогда с моей любимой! В скольких городках и селениях на вершинах Таунуса, Шварцвальда[116] и в долине Рейна, в скольких гостиницах, увитых виноградом беседках, садовых домиках и сводчатых залах! Я потерял все это. Все пусто. Но не об этом вопрос суда. Меня спрашивают: признаете ли вы себя виновным? Я признаю себя виновным. Но моя вина не в простом факте соблазнения. Я взял девушку, которая готова была мне отдаться. Моя вина в том, что я тогда male fide[117] не сделал ее целиком своей женщиной, как и никакую другую, даже Амелию. Эти шесть недель с Верой были в моей жизни настоящим супружеством. В убежденном скептике Вере я взрастил беззаветную, опять же, веру в меня только для того, чтобы ее разрушить. В этом мое преступление… Пожалуйста, извините меня! Я замечаю, что высокий суд не ценит высокий слог. Я поступил как тщеславный болван, как обычный женатый ловелас. В таком стиле все и началось, с тривиальнейшего жеста: я спрятал свое обручальное кольцо. С неизбежностью первая ложь потянула за собой вторую и сотню последующих. А теперь – изюминка моей вины. Вся эта ложь и чистая вера обманутой женщины чрезвычайно обостряли мое наслаждение. Я старательно и убежденно строил наше с Верой общее будущее. Без единого шва кроил я основу быта, который очень ее увлекал. В своих планах я не пренебрегал ничем: ни обстановкой нашей будущей квартиры, ни поиском удобного для нас городского района, ни отбором людей, которых я считал достойными общаться с нами, – конечно, в их числе были и сильные умы, и неукротимые мятежники. Моя фантазия превзошла самое себя. Все было продумано. Я создавал ежедневное расписание нашей счастливой супружеской жизни вплоть до мелочей. Вера прервет обучение в Гейдельберге и закончит в Вене, рядом со мной. Во Франкфурте мы заходили в самые дорогие магазины. Я начал делать покупки для нашего домашнего хозяйства; в частности, для возбуждения похоти приобрел разные интимные предметы первой жизненной необходимости. Я завалил Веру подарками, чтобы сильнее укрепить ее, не побоюсь этого слова, веру. Несмотря на ее бурные протесты, я накупил целое приданое. Единственный раз в жизни я был расточителен. Денег не хватало. Большую сумму я получил переводом. Целый день, как маньяк, я копался в камчатой ткани, в полотне, шелках, кружевах, в кучах нежноцве́тных дамских чулок. Какой неописуемый соблазн для меня: в Вере таял лед еврейской интеллигентности и выступала наружу восторженная самочка во всей своей милой непосредственности и присущей женщине безоглядной преданности мужчине. Я не вижу ее, высокий суд, но чувствую, как мы идем по улице, взявшись за руки и сцепив пальцы. О, эти хрупкие пальцы, я сжимаю их! Как я ощущаю мелодию шагов в такт рядом с собой! Ничего прекраснее я не испытывал в жизни, чем эти рука в руке и шаг в шаг. Но, переживая это, с глубоким ужасом наслаждался я насильственной смертью, которую уготовил нашему единению. Потом мы расстались. Для Веры это было радостное прощание: после короткой разлуки я собирался взять ее к себе навсегда. Я не вижу ее лица за вагонным окном. Наверное, она улыбалась, спокойно и доверчиво. «До свидания, жизнь моя! – сказал я. – Еще две недели, и ты будешь со мной». Но когда я потом сидел один в купе, рухнув в кресло и расслабившись после многих недель напряжения, я предался своего рода наркотическому сну. Я проспал много часов, меня не будили, я пропустил пересадку на большой станции. Проездив так без толку, однажды ночью я оказался в городе под названием Апольда[118]. Я помню его. Я не вижу Веру, но отчетливо вижу наполненный грустью вокзальный ресторан, где мне пришлось дожидаться утра…

Так говорил бы Леонид. Так, связно и наглядно, говорил бы он перед судом – ведь каждый камешек этой мозаики впечатался в его сознание. Любовь и чувство вины оставались, отдалялись только образы и сцены, когда он пытался их поймать. И прежде всего сковывало его представление о внезапно устроенном суде. Погода, это гнетущее безветрие на улицах, самый центр которого, как ему казалось, он проходил, снова и снова расстраивала всякую попытку «классификации». Глухо и смутно ощущал он цепкость своей мысли, и это было приятное чувство. Не лучшее ли время прийти к решению? Разве не утвержден приговор высокого суда, с бюрократическим упорством заседавшего где-то внутри и вне его? «Искупление вины – в заботе о ребенке», – гласила статья первая приговора. И еще строже – статья вторая: «Признание, правда». Но может ли он сказать правду Амелии? Эта правда разрушит его брак. Несмотря на восемнадцать лет совместной жизни, такое существо, как Амелия, не простит ему обман, не смирится с годами длящейся ложью. В эти минуты он зависел от своей жены как никогда. Он стал слабаком. Почему он не разорвал это проклятое письмо?!

Леонид поднял глаза. Он проходил мимо фасада паркового отеля Хитцинга, где жила доктор Вормзер. Балконы, увитые диким виноградом разных оттенков красного цвета, весело приветствовали его. Должно быть, приятно тут жить сейчас, в октябре. Окна выходят на парк дворца Шёнбрунн, справа – на Тиргартен, слева – на так называемый «кавалерский каблук» бывшего императорского замка. Перед входом в отель Леонид остановился. Было часов десять. Конечно, не то время, когда хорошо воспитанный мужчина позволил бы себе навестить почти незнакомую даму… Войти! Объявить о себе! Без долгих размышлений импровизировать!.. Из дверей вышел господин из дирекции и почтительно поздоровался с заведующим отделом министерства. Боже мой, неужели нельзя пройти мимо незамеченным?

Леонид пробежал в парк замка. Его не беспокоило, что сегодня он опаздывает и министр, возможно, о нем уже спрашивал. Аллея между иссеченными барочными стенами тисов извивалась до бесконечности, уходя вдаль в искаженной перспективе. Где-то там, в туманной пустоте, висела Глориетта[119], архитектурное астральное тело, призрак торжественных врат славы, который, не связанный с лишенной чар землей, будто бы открывал путь на благоустроенное небо старого режима. Вокруг, над пылью и пеленками грудных младенцев, пахло увядающими цветами. Мимо Леонида длинными колоннами катились детские коляски. Матери и бонны вели за руки падающих и поднимающихся плачущих трех- и четырехлетних детей. Леонид видел, что в колясках все младенцы похожи друг на друга сжатыми кулачками, выпяченными губами и глубоким детским сном; их легко можно было перепутать.

Сделав сотню шагов, Леонид бухнулся на скамейку. В этот момент сквозь облака струйкой пробились солнечные лучи и обрызгали газон мелкими крапинками света. Пожалуй, он переоценил всю эту историю. Возможно, «молодой человек» Веры – не его сын. Pater semper incertus est[120], по определению римского права. Верификация его сына зависит не только от Веры, но и от него самого. В любом суде можно оспорить его отцовство. Леонид взглянул на своего спящего на скамейке соседа. Какой-то старый господин. Собственно, не старый господин, а просто старик. Потертый котелок и допотопный высокий воротник выдавали одну из жертв эпохи, знававшую лучшие дни, если угодно употребить эту безжалостную фразу. Может, давно потерявший место камердинер. Узловатые руки старика, будто укоряя кого-то, тяжело лежали на его тощих ляжках. Никогда еще Леонид не видел таких спящих, как его сосед. Рот приоткрыт, видна дыра на месте выпавшего зуба, дыхание незаметно. На неухоженном лице глубокие морщины и складки кругами сходились к глазам – точно горные тропы, борозды в известняке, подъездные дороги жизни, засыпанные и заросшие в покинутой стране. Полная неподвижность. Но будто внутрь повернутые глаза образовывали две затененные песочные ямы, в которых все заканчивалось. От смерти этот сон невыгодно отличался тем, что сохранял еще слабые судороги и спазмы страха, неописуемую вялую оборону…

Леонид вскочил и пошел было по аллее. Он сделал лишь несколько шагов, и тут заковылявший за ним старик забормотал:

– Господин барон, покорнейше прошу, уже три дня нечем согреться…

– Сколько вам лет? – осведомился заведующий отделом у этого сновидца, чьи глаза и в бодрствовании казались двумя пустыми сухими ямами.

– Пятьдесят один год, господин граф, – сказал старик жалобно, будто выдавая такой запредельный возраст, в котором, по справедливости, нельзя рассчитывать на поддержку.

Леонид вынул из кармана крупную купюру, подал ее потерпевшему крушение старику и больше не оглядывался.

Пятьдесят один год! Он не ослышался. Он только что встретил своего двойника, брата-близнеца, другую возможность своей жизни, от которой ускользнул лишь на волосок. Пятьдесят лет назад везли по аллеям этого парка двух младенцев – старого засоню и его, Леонида, похожих друг на друга до неразличимости. Но он, Леон, все еще красавчик, в хорошо выглаженном красивом костюме, с ухоженной бородкой, безупречно чистый, образцовый мужчина, бодрый и подтянутый. На его гладком лице дороги жизни не засыпаны и не пусты – по ним весело путешествуют. На этом лице сменяли друг друга всевозможные улыбки: приветливая, насмешливая, вымученная, веселая и лживая – самых разных оттенков. Он спал не на скамейке парка прерывистым агонизирующим сном, а здоровым спокойным сном каждую ночь под защитой широкой французской кровати. Чья невидимая рука спасла его, домашнего учителя у Вормзеров, облаченного в треснувшие штаны, от неминуемой гибели и вместо него столкнула в бездну другого? Теперь он не считал счастье и успех своей заслугой, плодом собственных талантов. Лицо старика-погодка показало бездну, предназначенную и ему самому, и другому, – бездну, от которой уберегла его та же необъяснимая несправедливость.

Черный ужас охватил Леонида. Но в этом мраке мерцало неясное светлое пятно. Оно увеличивалось. Оно доросло до мысли, которая никогда еще не осеняла столь мало верующего человека: иметь сына – дело нешуточное. Только благодаря ребенку человек полностью увязает в мире, в безжалостной цепи причин и следствий. Становится ответственным. Обретает не только продолжение своей жизни, но и смерть, ложь, боль, вину. Вину прежде всего! «Призна́ю ли я себя ответственным за судьбу молодого человека или нет, я не изменю действительности. Я могу спрятаться от него. Но не могу от него убежать. Что-то случится», – рассеянно шептал Леонид, проникаясь поразительной ясностью.

За воротами парка он нетерпеливым кивком подозвал такси:

– В Министерство образования.

Пока в нем росло мужественное решение, он невидящим взглядом вперивался в немного проясневшую даль.

Глава четвертая

Леонид сражается ради сына

Как только Леонид вошел в здание, ему сообщили, что в десять минут двенадцатого господин министр ждет его в красном салоне. Заведующий отделом невнимательно посмотрел на секретаря и ничего не ответил. После странной короткой паузы молодой служащий с мягким нажимом положил на письменный стол папку. Видимо, предположил он с подобающей ему скромностью, предстоит совещание о назначении глав вакантных кафедр в высшей школе. В этой папке господин заведующий найдет необходимый ему материал.

– Благодарю, друг мой, – сказал Леонид, не удостоив папку взглядом.

Помедлив, секретарь скрылся. Он ожидал, что начальник, как обычно, при нем просмотрит бумаги, о чем-то спросит и сделает пометки, чтобы не оказаться неподготовленным, явившись к министру с докладом. Но сегодня Леонид об этом не думал.

Как и к другим высокопоставленным чиновникам, к господам министрам заведующий отделом не питал особого уважения. Они ведь менялись при взаимодействии политических сил, он же и его коллеги оставались на своих местах. Министры от партий возносились на гребне волны и снова падали в пучину; болтая руками в воздухе, пловцы отчаянно цеплялись за обломки разбившегося судна. У них не было правильного представления о ходе дел, тонкого понимания священных правил игры самодовлеющей бюрократии. Это была жалкая кучка пошлых надоедливых простаков, которые не учились ничему другому, кроме как напрягать голос на массовых сборищах и вторгаться через задние двери в солидные учреждения, пристраивая своих товарищей по партии и их родственников. Леонид же и ему подобные годами учились управлять, – так музыкант изучает контрапункт, постоянно упражняясь в течение многих лет. Они обладали тонким чутьем к тысяче нюансов управления и принятия решений. На их взгляд, министры были политическими марионетками, согласно духу времени игравшими диктаторов. Но заведующие отделами бросали на этих тиранов свою неподвижную тень. В заведующих нуждались, в их руках были все нити, какие бы партийные помои ни заливали учреждение. С напыщенным высокомерием мандаринов они держались на заднем плане. Они презирали публичность, газеты, фимиам героям дня; Леонид – больше других: он был богат и независим.

Он отодвинул папку подальше, вскочил и стал расхаживать широкими шагами по своему большому кабинету. Все же какая сила вливалась в его душу из этого делового помещения! Здесь было его царство, здесь, а не в роскошном доме Амелии. Массивный, ничем не заставленный стол – это выглядело очень благородно, – два красных, обитых гладкой кожей кресла; книжная полка с греко-римскими классиками и – бог знает почему! – филологическими журналами отца; шкафы с деловыми бумагами, высокие окна, камин с позолоченными стенными часами эпохи Венского конгресса[121], на стенах – потемневшие от времени портреты давно забытых эрцгерцогов и министров; все эти потертые вещи из придворного хранилища мебели были опорой для его расстроенных чувств. Полной грудью вдохнул он достоинство этой комнаты вместе с пылью. Решение принято без права отзыва. Еще сегодня он скажет жене всю правду. Да! За столом! Лучше всего – за десертом или черным кофе. Как политик, подготавливающий речь, он слышал сам себя внутренним слухом.

– Если ты не против, радость моя, посиди за столом еще немного. Не пугайся; кое-что гнетет мою душу много лет. До сегодняшнего дня мне просто не хватало мужества; ты знаешь меня, Амелия, – я вытерплю все, кроме скандала, бури чувств, катастрофы; я не могу видеть, как ты страдаешь… Я люблю тебя так же, как любил всегда, и всегда любил тебя так, как люблю сейчас. Хотя я – ты знаешь! – избегаю патетики, наш брак – святое в моей жизни. Надеюсь, что я в своей любви к тебе допускал мало ошибок. Собственно, есть одна-единственная большая вина. В твоей воле наказать меня, жестоко наказать. Я на все готов, любимая Амелия, я безропотно склоняюсь перед твоим приговором, я сделаю все – то есть покину твой дом, если ты этого потребуешь, и где-нибудь поблизости от тебя найду себе квартирку. Но прошу тебя, прежде чем судить, подумай о том, что я провинился перед тобой восемнадцать лет назад, что ни одна клеточка наших тел и ни одно движение наших душ не остались такими же, какими были тогда. Я не хочу ничего приукрашивать, но я знаю теперь, что во время нашей злосчастной разлуки я не то чтобы обманул тебя, а скорее поступил по дьявольскому принуждению. Поверь мне! Разве наш долгий счастливый брак – не живое тому доказательство? Ты знаешь, что через пять-шесть лет, если ты этого захочешь, мы отпразднуем серебряную свадьбу? К сожалению, по неопытности моей то заблуждение имело последствия. У меня есть сын, юноша семнадцати лет. Я узнал об этом только сегодня. Клянусь тебе! Пожалуйста, ни одного необдуманного слова теперь, Амелия, не решай ничего поспешно, в гневе. Сейчас я выйду из комнаты. Оставлю тебя одну. Чтобы ты могла спокойно подумать. Что бы ты ни решила насчет меня, я буду заботиться о сыне…

Нет, не то! Изнеженно и жалостливо. Я должен говорить короче, грубее, по-мужски, без обиняков, без ловушек, не как трус, не как нищий, не так сентиментально. Снова и снова всплывает во мне эта старая отвратительная сентиментальность! Амелия мне не поверит, она жестоко накажет меня изгнанием, а я, избалованный, капризный, привыкший к комфорту, безнадежно и целиком завишу от ее денег. Она, слава богу, не может вообразить, каким обездоленным я чувствовал бы себя вне нашего дома, без двух автомобилей, без прислуги, изысканной пищи, гостей, путешествий, – а без этой чертовой, милой мне суеты мне было бы не по себе.

Леонид искал для своей исповеди новую, лаконичную форму. Не удалось. Сочинив уже четвертый вариант, он в ярости стукнул кулаком по столу. Оправдывать пылкую страсть чиновника, все обосновывать! Разве настоящая жизнь – не в непредвиденном, не в мгновенной интуиции? Разве он, забыв об этом за пятьдесят лет, испорченный успехом и благополучием, не может теперь жить по-настоящему? Постучался секретарь. Одиннадцать часов. Пора. Леонид раздраженно, рывком схватил папку, вышел из кабинета и шумно зашагал к владениям министра по длинным коридорам старого дворца и вниз по великолепной лестнице.

Красный салон был небольшой затхлой комнатой, которую почти целиком занимал покрытый зеленым сукном стол для заседаний. Здесь обычно проводились совещания в узком кругу. Четверо уже собрались. Леонид поздоровался, выдав свою восторженно-насмешливую улыбку. За столом сидел прежде всего «председательствующий» Ярослав Скутеки, мужчина за шестьдесят, – единственный, кто по чину стоял выше Леонида. В старомодном сюртуке, с острой и седой, отливающей металлом бородкой, с красными обветренными руками и жестким выговором, Скутеки был полной противоположностью заведующему отделом, моднику и позеру. Он темпераментно рассказывал двум молодым советникам министерства и рыжему профессору Шуммереру, как замечательно провел в этом году летний отпуск – вместе с семьей «в семь голов», как он всегда подчеркивал.

– У прекраснейшего озера в стране, заметьте, у величественного горного массива, заметьте, местечко – будто ларец с драгоценностями, без элегантности, но сок и сила, купание на пляже, танцевальные площадки для веселой молодежи, автобусы по всем направлениям, заметьте, красивые аллеи для прогулок больных подагрой и грудной жабой. Три лучшие комнаты в гостинице; никакой роскоши, но вода – когда угодно, горячая и холодная… и все, что нужно. О цене господа сроду не догадаются. Всего пять шиллингов за каждого! Еда, заметьте, великолепная; днем – три блюда, вечером – четыре. Слышите? Суп, закуска, жаркое с двумя овощными гарнирами, десерт, сыр и фрукты – все приготовлено на масле или хорошем жире, честное слово, я не преувеличиваю…

Этот гимн прерывался лишь хрюканьем восхищенных слушателей, причем особенно обращало на себя внимание молодое обрюзгшее лицо с курносым носом. Леонид подошел к окну и уставился на сурово-одухотворенную каменную стену готического собора миноритов, стоявшего напротив здания министерства. Благодаря Амелии, то есть благодаря ее бесплодию, Леонид не потонул в вязкой банальности мещанства, как старик Скутеки и другие чиновники, искупавшие свое высокое положение крайне скудным жалованьем. (Служащий не имеет ничего, но это ничто ему обеспечено, как сказано у одного венского комедиографа.) Леонид касался лбом холодного оконного стекла. Слева от приземистой церкви на газоне выросло несколько чахлых акаций. Неподвижные листочки на них казались восковыми. Всегда такая красивая, сегодня площадь походила на тускло освещенную шахту лифта многоквартирного дома. Неба не видно. В комнате становилось все темнее. Леонид настолько глубоко погрузился в пустоту своей рассеянности, что не заметил, как вошел министр. Только высокий, немного надменный голос Винцента Шпиттельбергера разбудил Леонида:

– Здравствуйте, господа, приветствую, приветствую.

Министр был невысокого роста, в мятом, будто выжатом костюме, словно проспал в нем несколько ночей кряду. Все в Шпиттельбергере было серым и странно размытым: волосы, которые топорщились на макушке, как щетка, плохо побритые скулы, выпяченные губы, эксцентрично косящие глаза – здесь это называли «закатить очи к небу» – и брюшко, странно и нелепо выступавшее под хилой грудью. Человек этот был родом из альпийской деревни и через каждые две фразы называл себя крестьянином – без всяких оснований, так как всю жизнь провел в больших городах, а двадцать лет – в столице, преподавателем, потом директором училища. Шпиттельбергер походил на слепого в дневное время зверя. Казалось, упрямо-старомодное пенсне перед его к небу подъятыми глазами не помогало ему видеть. Как только он занял председательское место за совещательным столом, его большая голова равнодушно свесилась на правое плечо. Служащие знали, что за последние дни министр провел ряд политических митингов по всей стране и только рано утром прибыл ночным поездом из отдаленной провинции. Природа Шпиттельбергера взывала к укрепляющему сну.

– Я пригласил вас, господа, – начал он торопливо хриплым голосом, – так как хотел бы к завтрашнему заседанию Кабинета министров договориться о назначениях. Господа, вы меня знаете. Я простой человек. Я спешу. Итак, дорогой Скутеки, прошу вас.

Фамильярным, почти пренебрежительным жестом он предложил присутствующим сесть, но притянул профессора Шуммерера к стулу справа от себя. Рыжий профессор был представителем университета и любимчиком Шпиттельбергера, этого «политического сфинкса», как иногда называли министра. К неудовольствию заведующего отделом, Шуммерер всегда появлялся в учреждении после полудня, обходил, шаркая ногами, разные кабинеты и, задерживая работу, обменивал сплетню из администрации на сплетню политическую. Специальностью его была история Древнего мира. Его историческая наука начиналась как раз там, где заканчивается научное знание. Иногда его пытливый ум выуживал рыбку из темноты прошлого. Но любопытство Шуммерера охватывало не только Древний мир, но и нынешний каменный век. У него был тонкий слух к переплетениям и быстрым сменам отношений, влияний, симпатий и интриг. Как на барометре, можно было читать на его лице колебания политической погоды. На чью сторону он склоняется, у того, с уверенностью можно сказать, будет завтра власть.

– Господин заведующий отделом… – сказал старик Скутеки с жестким выговором и требовательно поглядел на лежащую перед Леонидом папку.

– Ах да…

Леонид откашлялся и начал с приобретенным за двадцать пять лет профессиональным блеском читать свой доклад. В разных институтах страны будут назначены шесть новых заведующих кафедрами. Последовательно, сверяясь с лежащими перед ним заметками, он сообщал о предложенных кандидатурах. Он делал это с расщепленным сознанием. Его голос странным образом звучал как бы отдельно от него. Царило глубокое молчание. Никто не возражал против кандидатов. Каждый раз, когда соискателя утверждали, Леонид подавал соответствующий листок молодому чиновнику с одутловатым лицом, который с услужливым видом стоял за министром и осторожно складывал бумаги в большой портфель. При этом сам Винцент Шпиттельбергер, положив пенсне на стол, спал. Он засыпал, где и когда только можно было; более того – он спал про запас. Здесь полчасика, там десять минут и так далее; всего набиралась значительная сумма времени, которой возмещался постоянный недосып по ночам. Ночь же нужна была для друзей, для работы – чтобы наверстать упущенное за столом для завсегдатаев в кафе, – для поездок и главным образом для приносивших ему огромное наслаждение тайных заговоров. В общении по ночам прорастает посаженный днем нежный росток интриги. Поэтому даже политик на высоком посту и в почете не может отказаться от ночей, этой по-цыгански кочевой, непостоянной, но продуктивной стихии. Сегодня играешь министра какой-то там отрасли. Завтра захапаешь всю власть в стране, если правильно прочтешь знаки времени и не свяжешься по неосторожности с какой-нибудь партией. Шпиттельбергер спал особенным сном, который, как занавес, был весь в дырах и трещинах, но освежал не меньше, чем глубокое забытье. За этим занавесом спящий постоянно был начеку, чтобы в любой момент уловить и осознать сказанное.

Леонид говорил уже двадцать минут, оглашая биографию, дела и научные работы приглашаемых профессоров, составляя по этим данным характеристику их политической и общественной благонадежности. Его голос звучал приятно, негромко и текуче, сам по себе, отделившись от сознания, хотя никто этого не замечал. В руки чиновника с одутловатым лицом перешли уже листы с именами пяти мудрецов. Стало так темно, что кто-то включил верхний свет.

– Теперь перехожу к медицинскому факультету, – плавно произнес голос и вдруг сделал длинную паузу.

– Теперь – заведующий кафедрой терапии, господин министр, – напомнил Скутеки приподнятым, почти благоговейным тоном, будто дело происходило в церкви. Но этот мягкий способ разбудить спящего оказался ненужным, так как Шпиттельбергер давно уже раскрыл свои выцветшие глаза и «закатил их к небу» безо всякого смущения или сонливости. Несомненно, этот артист сна мог бы без ошибок перечислить имена пяти обсуждавшихся кандидатов – во всяком случае, быстрее, чем Леонид.

– За медициной, – засмеялся министр, – нужно присматривать. Народ ею интересуется. Это переход от науки к гаданию. Я, как вам известно, господа, простой человек, безобидный крестьянин, поэтому если заболею, пойду к травнику или цирюльнику. Но я здоров.

Историк древности Шуммерер захохотал услужливо, с перехлестом. Он знал, как любит Винцент Шпиттельбергер юмор такого рода. Скутеки, поддержанный вымученными ухмылками молодых коллег, разродился лишь одним словом: «Блестяще!» – и быстро добавил:

– Итак, вернемся, господин министр, к кандидатуре профессора Огарока.

В приступе своего признанного всеми остроумия Шпиттельбергер широко улыбнулся и громко сглотнул слюну:

– У вас нет в запасе более крупного светила, чем этот Огарок? Если нет, я лучше черта сделаю профессором терапии…

Леонид между тем безучастно смотрел на несколько лежащих перед ним листков. Он прочел имя и фамилию известного кардиолога: «Профессор Александр Блох». Выше его собственной рукой красным карандашом было начертано: «Невозможно». Воздух сгустился из-за сигаретного дыма и сумерек. Трудно было дышать.

– Факультет и академический совет единодушно высказались за Огарока, – поддержал Шуммерер рекомендацию Скутеки и победно кивнул.

Но тут возвысил голос Леонид, заведующий отделом:

– Невозможно!

Все резко подняли головы. От природы бледное лицо Шпиттельбергера напряглось и заблестело.

– Как, простите? – жестко сказал старый председательствующий, которому почудилось, что он неправильно понял коллегу, – ведь только вчера он говорил с ним об этом щекотливом деле и о том, что недопустимо в настоящее время доверить столь важную кафедру профессору Александру Блоху, будь он даже величайшим знатоком в своей области. Коллега полностью разделял это мнение и не скрывал своей антипатии к профессору Блоху и его соплеменникам. А теперь? Господа были удивлены, поражены этим необычно драматическим «невозможно!», и Леонид не меньше других. Пока голос спокойно обосновывал его возражения, другой человек внутри признавал почти весело: я не изменил самому себе и начинаю сражаться ради своего сына.

– У меня нет желания ближе познакомиться с господином Огароком, – сказал он громко. – Возможно, он хороший врач и преподаватель, но до сих пор он работал в провинции, его публикации немногочисленны, о нем мало кто знает. Между тем профессор Блох известен всему миру, он лауреат Нобелевской премии по медицине, почетный доктор восьми европейских и американских университетов. Он лечит королей и глав государств. Всего несколько недель назад его пригласили на консилиум в Лондон, в Букингемский дворец. Ежегодно он привлекает в Вену самых богатых пациентов – аргентинских магнатов и индийских магарадж. Такая маленькая страна, как наша, не может пренебрегать гигантами и оскорблять их. Этой обидой мы настроим против себя общественное мнение всего Запада…

Ироническая складка скривила губы докладчика. Он вспомнил, как в блестящем светском обществе его спросили недавно о «деле Блоха». Тогда он решительно опроверг только что приведенные аргументы: такие всемирные сенсации, как Блох и компания, не основываются на настоящих ценностях и достижениях, они возникают при содействии мирового еврейства, благодаря послушной ему прессе и беззастенчивой рекламе по известному принципу «из уст в уста». Это не просто слова, таковы его убеждения.

Историк древности озадаченно тер лоб:

– Замечательно и прекрасно, уважаемый господин заведующий. Но к сожалению, личная жизнь этого господина небезупречна. Вы знаете, господа, что он азартный игрок в покер и баккара, проводит за карточным столом ночь за ночью. Речь идет об огромных суммах. У нас есть секретный отчет полиции. А гонорары этот господин умеет взимать, это известно. От двухсот до тысячи шиллингов за один осмотр. Сердце у него открыто только для единоверцев; разумеется, их он лечит бесплатно. Особенно когда они в лапсердаке входят в приемную… Я со своей стороны считаю, что такая маленькая страна, как наша, не может позволить себе ублажать этого Авраама Блоха…

После усердствующего специалиста по древней истории слово взял старик Скутеки. Снисходительным и бесстрастным тоном он сказал:

– Я прошу вас подумать о том, что профессору Александру Блоху уже шестьдесят семь и что преподает он всего два года, если не засчитывать год почетного докторства.

Леонид, покатившись по наклонной, процитировал шутку, часто повторяемую в городе в определенных кругах:

– Конечно, господа! Раньше он был слишком молод для заведования кафедрой, а теперь слишком стар. При этом зовут его, к несчастью, Авраам Блох.

Никто не засмеялся. Разгадывая загадку, старики с морщинистыми лицами строго смотрели на бунтовщика. Что происходит? Какие темные влияния вмешались в игру? Конечно! Он муж госпожи Парадини! С такими деньгами и связями можно позволить себе плыть против течения. Парадини входят в международную элиту. Ага, вот откуда ветер дует! Этот Авраам Блох все средства пустил в ход и, вероятно, английский королевский дом в руках держит. Все это махинации масонов и золотой мировой клики, а наш брат не знает, где денег достать на новый костюм!

Между тем рыжий сплетник снял нагар со своего пористого носа и задумчиво рассматривал находку.

– Наш великий сосед, – сказал он грустно и одновременно угрожающе, – радикально очистил высшую школу от чуждых элементов. Если какой-то Блох получит у нас кафедру, тем более кафедру терапии, это будет демонстративный жест, удар кулаком в лицо Германии; я предложил бы господину министру подумать об этом… Мы ведь хотим, чтобы защитить нашу независимость, перехватить ветер, надувающий паруса их корабля, не так ли?..

Метафора ветра, который следовало перехватить, вырвав штурвал у будущего штурмана корабля с наполненными парусами, была очень популярна в те дни. Кто-то сказал: «Совершенно верно»; стоявший за стулом министра опухший подпасок подхватил эту реплику. Леонид пронзил его взглядом. Этот чиновник служил в отделе, с которым господин заведующий соприкасался редко. Непредсказуемый Шпиттельбергер принял этого толстяка под свое покровительство, отчего тот и участвовал в сегодняшнем совещании. Взгляд его водянисто-светлых глаз излучал такую ненависть, что Леонид выдержал с трудом. Одного имени «Авраам Блох» было достаточно, чтобы пухлое лицо этого флегматика покраснело от ярости. Из каких источников питалась его жгучая ненависть? Почему он с дерзкой откровенностью направляет ее на Леонида, своего в этом учреждении человека, двадцать пять лет добросовестно здесь прослужившего? Лично Леонид никогда не выказывал пристрастия к таким типам, как профессор Блох. Наоборот! Он таких избегал, хотя и не осуждал слишком строго. Теперь – это несправедливо! – он как будто связан с этим подозрительным племенем. Все из-за чертова письма Веры Вормзер! Надежная основа его существования опрокинута. Он вынужден, вопреки своим убеждениям, представлять кандидатуру модного врача-идола. И вдобавок приходится терпеть наглые замечания и бесстыдные взгляды этого кашеобразного балбеса, будто Леонид – не просто защитник Блоха, но сам Блох. Как далеко зашло! Леонид первый опустил глаза перед человеком, который так внезапно оказался его врагом. Лишь тогда он заметил, что Шпиттельбергер внимательно смотрит на него сквозь косо сидящее пенсне.

– Очевидно, вы кардинально изменили свою точку зрения, господин заведующий?..

– Да, господин министр, я изменил свою точку зрения по этому вопросу.

– В политике, дорогой друг, иногда бывает полезно возбуждать злость. Все зависит от того, кого злить.

– Я не политик, господин министр. Я служу государству из лучших побуждений.

Холодная пауза. Скутеки и другие чиновники замкнулись в себе. Но Шпиттельбергер, кажется, нисколько не обиделся на язвительную фразу. Он осклабился, показав гнилые зубы, и объяснил добродушно:

– Ну-ну, я сказал это как простой человек, как старый крестьянин…

Не было на белом свете, чувствовал Леонид, человека менее простого, более коварного и сложного, чем этот «старый крестьянин». Ощущалось, как за ясным лбом этого обросшего щетиной упрямца по многим друг над другом построенным путям железной дороги и метрополитена мчатся поезда его неутомимой целеустремленности. Мгновенная уступчивость Шпиттельбергера, более мучительная, чем враждебность Шуммерера и опухшего балбеса, повисла в пространстве, как скопление облаков. Не хватало воздуха.

– Если господин министр позволит…

Леонид вскочил и распахнул окно. В этот момент хлынул ливень. Испещренная черными штрихами стена воды загородила мир. Не видно церкви миноритов. Будто копыта коней при кавалерийской атаке били по крышам и мостовой. Хотя молнии не сверкали, внутри гигантской пирамиды дождя рокотал гром.

– Самое время, – проговорил Скутеки жестко.

Шпиттельбергер встал и, приподняв левое плечо, с руками в карманах мятых штанов, шаркая ногами по полу, подошел к Леониду. Теперь он действительно походил на крестьянина, который на воскресном базаре пытается втридорога продать корову.

– А что, господин заведующий, если мы наградим этого Блоха Большим золотым крестом за заслуги в области искусства и науки и, сверх того, титулом надворного советника?..

Это предложение доказывало, что министр считает своего подчиненного не обычным чиновником вроде бравого Ярослава Скутеки, а влиятельной персоной, за которой скрывается невидимая, но непреодолимая власть. Решение проблемы было достойно Шпиттельбергера. Кафедра и критика – реальная сила, обладать которой должна чисто отечественная наука. А орден, которым награждают крайне редко, настолько почетен, что сторонники противоположной партии не посмеют и рта раскрыть. Этим можно услужить обеим сторонам.

– Что вы об этом думаете? – завлекал Шпиттельбергер Леонида.

– Я считаю такой компромисс недопустимым, господин министр, – сказал Леонид.

Старик Винцент Шпиттельбергер широко расставил свои короткие ноги и, как бодливый козел, нагнул поросшую серой щетиной голову. Леонид посмотрел сверху вниз на плешь на макушке министра и услышал, как тот, сглотнув слюну, спокойно произнес:

– Вы знаете, что я очень ловок, дорогой друг…

– Я не могу помешать господину министру совершить ошибку, – сказал Леонид коротко, опьяненный своим неведомо откуда взявшимся мужеством. Ведь о чем шла речь? Об Александре Блохе? Смешно! Несчастный Блох был лишь случайным поводом. Но Леонид мнил себя достаточно сильным для правды и обновления своей жизни.

Министр Шпиттельбергер в сопровождении Скутеки и советников покинул Красный салон. Леонид стоял у окна. Дождь не ослабевал.

Глава пятая

Исповедь, но другая

Когда Леонид возвратился домой, дождь лился сплошными, но слабеющими струйками. Слуга сообщил, что милостивая госпожа еще не вернулась. Редко случалось, что Леонид вынужден был ждать Амелию, когда приходил днем со службы. Сейчас он вешал на крючок капающее на пол пальто, и все в нем вибрировало – так озадачен он был своим сегодняшним поведением. Возражая министру, он впервые в жизни нарушил служебные правила, проявил бестактность. Не дело чиновника – бороться с открытым забралом. Надо быть гибким, плыть в потоке жизни, осторожно им управлять, избегать водоворотов и скал, стремиться к желанной пристани. Он изменил этому тонкому искусству и силой довел дело Александра (Авраама) Блоха и самого себя до кризиса, до недоверия правительству. (Дело, впрочем, скучное до зевоты.) Если он все-таки благодаря тайному влиянию Веры и сына ввязался в эту борьбу, надо было, согласно старому обычаю, действовать по «негативному методу». Выступить не за Авраама Блоха, а против профессора Огарока; не с аргументами по существу дела, а с формальными возражениями. Скутеки оказался мастером своего дела, когда не проявил против Блоха прямого антисемитизма, а привел вполне объективный и неопровержимый довод – его преклонный возраст. Сходным образом и Леонид должен был доказывать, что Огарок как кандидат не отвечает необходимым требованиям. Если завтра Кабинет министров примет решение о назначении этой «затычки», то он, заведующий отделом, потерпит в своей сфере жестокое поражение. Теперь слишком поздно. Его поведение сегодня и поражение завтра принудят его уйти в отставку. Он вспомнил ненавидящий взгляд толстяка. То была фанатичная ненависть юного поколения, которое приняло свое решение и задумало безжалостно изгнать «ненадежных». Мстительный Шпиттельбергер обижен, толстяк и молодежь, видите ли, возмущены, и этого достаточно, чтобы все пошло к черту! Леонид, который только сегодня утром с радостным удивлением думал о своей блестящей карьере, теперь, днем, отказался от нее без боя и без сожаления. Слишком великой перемены требовал остаток дня. Тяжелым бременем лежала на Леониде предстоящая исповедь. Но да будет так!

Он медленно поднялся по лестнице на верхний этаж. Его роскошный халат, выглаженный, как всегда, лежал на стуле. Леонид снял серый пиджак и тщательно вымыл в ванной лицо и руки. Потом гребнем и щеткой заново расчесал волосы на прямой пробор. Пока он рассматривал в зеркале свои по-молодому густые волосы, его охватило вдруг странное ощущение. Ради самого себя он пожалел об этой приятной моложавости. Непостижимая пристрастность природы, в пятьдесят лет превратившая того засоню из парка Шёнбрунна в старую развалину, сохранив Леониду юношескую свежесть, была, как ему теперь казалось, потрачена на него впустую. Он, с мягкими густыми волосами и розовыми щеками, совершенно выбит из колеи. На душе полегчало бы, если б из зеркала смотрело на него старое опустошенное лицо. Хорошо знакомое, привлекательное, холеное лицо показывало ему, что все потеряно, хотя солнце еще в зените…

Заложив руки за спину, он медленно прогуливался по комнатам. В гардеробной остановился, принюхиваясь. Он редко заходил в эту часть дома. Запах духов, которыми пользовалась Амелия, слабо повеял на него как обвинение, которое именно из-за своей слабости действовало вдвойне. Этот аромат новой тяжестью лег на душу. Запах сожженных волос и спирта еще обострил его боль. В комнате царил легкий беспорядок. Несколько пар туфелек грустно стояли друг за другом; туалетный столик со множеством бутылочек, хрустальных флакончиков, чашечек, коробочек, жестянок, ножниц, кисточек и напильничков для ногтей был не прибран. Душа Амелии парила в комнате, как отпечаток нежного тела на оставленных подушках. На секретере, рядом с книгами и журналами мод, небрежно лежали кипы распечатанных писем. Какое-то наваждение: в эту минуту Леонид страстно пожелал, чтобы Амелия провинилась в чем-то таком, что тяготит ее совесть, а ему вернет потерянное самообладание и невинность. Он впервые сделал то, что всегда презирал. Он бросился к письмам и стал рыться в куче холодной бумаги, читая строчку здесь, фразочку там, лихорадочно перебирая письма от мужчин в поиске доказательств неверности; он был старательным кладоискателем своего позора. Мыслимо ли, чтобы Амелия все эти двадцать лет оставалась его верной женой, – его, тщеславного труса, закоренелого лжеца, скрывавшего обиды и грусть своей жалкой молодости под лоском фальшивой общепринятой заурядности? Он никогда не мог преодолеть дистанцию между ними, расстояние между урожденной Парадини и прирожденным глотателем грязи. Он один знал, что его самоуверенность, непринужденные манеры, небрежная элегантность были подражанием, натужным притворством, что не оставляло его даже во сне. С бьющимся сердцем он искал письма, которые сделали бы его рогоносцем. Но то, что он находил, было чистейшими оргиями невинности; письма добродушно посмеивались над ним. Тогда он рванул к себе выдвижной ящик изящного письменного стола. Леониду покорно отдался милый беспорядок женской забывчивости. Между бархатными и шелковыми лоскутами, настоящими и фальшивыми драгоценностями, кольцами, перчатками без пары, затвердевшими шоколадными конфетами, визитными карточками, матерчатыми цветами, губной помадой и коробочками с лекарствами лежали перевязанные пачки старых счетов, банковских бумаг и писем – и они тоже подшучивали над ним своей безгрешностью. Напоследок в руки ему попался календарь. Бесстыдно нарушив тайну, Леонид его просмотрел. На некоторых листках – беглые записи Амелии: «Сегодня снова наедине с Леоном. Наконец! Слава богу!», «После театра – удивительно красивая ночь. Как когда-то в мае. Леон восхитителен». Эта книжечка была трогательно точным конспектом их любви. Последняя запись состояла из нескольких строк: «Нахожу, что Леон после празднования своего дня рождения изменился. Он чересчур галантен, снисходителен, при этом невнимателен. Опасный возраст для мужчины. Нужно понаблюдать за ним. Нет! Я твердо в него верю!» Слово «твердо» было три раза подчеркнуто.

Она верила в него! Как она простодушна при всей своей ревности! Абсурдные, грязные надежда и страх обманули его. Вина жены не облегчит его вину. Скорее, Амелия вложила ему в душу последнюю тяжесть – свою веру. Поделом ему. Леонид сел за столик и бессмысленно уставился на трогательный беспорядок, который он осквернил и увеличил своими грязными руками.

Когда вошла Амелия, он не вскочил в испуге, а остался за столом.

– Что ты делаешь? – спросила она.

Тени и синева у нее под глазами стали резче. Леонид нисколько не смутился. Для такого прожженного лжеца, как я, подумал он, нет такого положения, которое изменило бы мои планы.

– У меня болит голова. Я искал таблетки. Аспирин или пирамидон.

– Пирамидон лежит прямо перед тобой.

– Боже мой, я и не заметил…

– Вероятно, тебя слишком заботит моя переписка… Дорогой мой, если женщина так небрежна, она просто не может ничего утаить…

– Нет, Амелия, я знаю, какая ты, я твердо в тебя верю.

Он встал, хотел взять ее за руку. Она отступила и сказала с нажимом:

– Не слишком галантно, если мужчина так уверен в своей жене…

Леонид сжал ладонями виски. Только что вызванная ложью головная боль немедленно явилась. Амелия что-то в нем почуяла. Еще сегодня утром она что-то почувствовала. И теперь это чувство укрепилось. Если она сейчас устроит мне сцену, будет оскорблять меня, надоедать, признание дастся мне легче. Если будет добра и заботлива, – не знаю, хватит ли у меня мужества… К черту, нет больше никаких «если», я должен все сказать!

Амелия стянула с пальцев фиалкового цвета перчатки, сняла по-летнему тонкое каракулевое пальто, молча взяла из коробочки таблетку, пошла в ванную и вернулась со стаканом воды. Ах, как она добра ко мне! Увы! Растворяя таблетку, помешивая ложечкой в стакане, она спросила:

– У тебя неприятности?

– Да, неприятности. На службе.

– Конечно, Шпиттельбергер? Мне кажется…

– Оставим это, Амелия…

– Винцент похож на засохшую жабу перед дождем. И господин Скутеки, этот деревенский школьный учитель из Богемии! Каким людям позволено теперь править!

– Князья и графы прежних времен, хотя и выглядели получше, правили еще хуже. Ты неизлечимая эстетка, Амелия…

– Не сердись, Леон. Зачем тебе эти пошляки? Брось их!

Она поднесла к его губам ложечку и протянула ему стакан. От внезапной грусти у Леонида защемило сердце. Он хотел прижать Амелию к себе. Она наклонила голову набок. Он заметил, что сегодня она, по-видимому, часа два провела у парикмахера. Облако ее безупречно завитых волос пахло, как сама любовь. Не безумие ли то, что я хочу сотворить с призраком Веры Вормзер? Амелия строго на него взглянула:

– Я настаиваю, Леон, ты будешь отдыхать один час после обеда. В конце концов, ты в опасном для мужчины возрасте…

Леонид ухватился за эти слова, будто они могли служить ему защитой:

– Ты права, любимая… С сегодняшнего дня я знаю, что мужчина в пятьдесят лет уже старик.

– Дурачок! – засмеялась она не без едкости. – Полагаю, мне же лучше, если ты пожилой господин, а не тот вечный юноша, всеми признанный красавец, на которого все женщины глазеют.

Гонг позвал их к обеду. Внизу, в большой столовой, у окна был накрыт маленький круглый столик. Массивный семейный стол посреди комнаты, окруженный двенадцатью стульями с высокими спинками, стоял пустой и мертвый – нет, хуже – изначально безжизненный. Леонид и Амелия не были семьей. Они сидели как ссыльные, изгнанные собственным семейным столом, сидели будто за детским столиком бездетности. Видимо, Амелия тоже острее, чем вчера, почувствовала себя изгнанной, потому что сказала:

– Если ты не против, с завтрашнего дня стол к обеду будут накрывать наверху, в общей комнате…

Леонид рассеянно кивнул. Все его мысли были заняты первыми словами предстоящей исповеди. Безумная идея озарила его. Что, если по ходу своего длинного рассказа он, вместо того чтобы молить о прощении, пойдет напролом и прямо потребует от Амелии принять в своем доме его сына, чтобы тот жил с ними и питался за общим столом? Несомненно, ребенок его и Веры обладает превосходными свойствами. Разве молодое счастливое лицо не осветит их жизнь?

Принесли первое блюдо. Леонид наполнил свою тарелку до краев, но отложил вилку после третьего куска. Амелии слуга не подал это блюдо, а поставил рядом с ее тарелкой сосуд со стеблями сырого сельдерея. Вместо второго она получила лишь слабо обжаренную котлетку без гарнира и пряностей. Леонид посмотрел на Амелию с удивлением:

– Ты больна, Амелия, у тебя нет аппетита?

Она взглянула на него обиженно и насмешливо.

– Я умираю от голода, – сказала она.

– На такой воробьиной диете ты всегда будешь голодна.

Она поковыряла вилкой в зеленом салате, специально для нее приготовленном без уксуса и масла – лишь несколько капель лимонного сока.

– Ты только сегодня заметил, – спросила она колко, – что я живу как святой в пустыне?

Он ответил грубо и неловко:

– И этим ты хочешь обеспечить себе Царство Небесное?

Она с отвращением отодвинула от себя салат:

– Веселенькое Царство Небесное, мой дорогой. Тебе совершенно безразлично, как я выгляжу… Для тебя не имеет значения, бочка я толстая или сильфида.

Леонид, у которого был сегодня плохой день, и дальше блуждал в чаще нелепостей.

– Мне все равно, какая ты, любимая… ты преувеличиваешь мое внимание к внешнему и побочному… ради меня, право, не стоит жить как святые.

Ее глаза, старше, чем она сама, сверкнули на него в неприятном, даже вульгарном возбуждении.

– Ах, так я для тебя уже по ту сторону добра и зла? Мне, по-твоему, ничего уже не поможет? Я для тебя только старая дурная привычка, которую ты за собой тащишь. Дурная привычка, у которой есть, однако, своя практическая сторона…

– Ради бога, Амелия, подумай сама, что ты говоришь!

Но Амелия не думала, что говорит; она вся клокотала:

– Амелия, глупая гусыня, даже обрадовалась, что ты так гадко рылся в моих письмах… Все-таки он ревнует, подумала я. Ничего подобного… Наверное, тебя интересовали более ценные вещи, чем любовное письмо; я даже испугалась, так подозрительно ты выглядел – как кавалер-плут, обманщик, как соблазнитель служанок по воскресеньям…

– Ну спасибо, – сказал Леонид, глядя себе в тарелку.

Но Амелия уже не владела собой и громко всхлипнула. Итак, она устроила ему сцену. Совершенно бессмысленную и возмутительную сцену. Никогда она не высказывала мне таких меркантильных подозрений. Мне, кто всегда настаивал на строгом разделении имущества, выходил из комнаты, когда она принимала своих адвокатов и банкиров. Все-таки… она промахнулась и при этом попала в точку. Соблазнитель служанок по воскресеньям. Ее ярость не облегчает мне задачу. Я не могу начать… Измученный, он поднялся, подошел к Амелии, взял ее за руку:

– Чепуху, которую ты нагородила, я просто не понимаю. Ты с ума сойдешь из-за своей дурацкой диеты… Прошу тебя, соберись с силами… Не надо играть комедию перед людьми…

Это напоминание привело ее в чувство. В любой момент мог войти слуга.

– Прости меня, Леон… прошу тебя… – Она заикалась, еще всхлипывая. – Я сегодня очень слаба: эта погода, этот парикмахер, и потом…

Ей стало лучше, она прижала к глазам платок, стиснула губы. Слуга, пожилой мужчина, принес черный кофе, убрал тарелки с фруктами и устрицами и ничего, кажется, не заметил. Серьезный и безучастный, он возился вокруг них довольно долго. Они оба молчали. Когда они снова остались одни, Леонид как бы между прочим спросил:

– У тебя есть определенная причина не доверять мне?

Своим вопросом он будто перебросил мостик через бездонную пропасть и, затаив дыхание, нетерпеливо ждал ответа. Амелия в отчаянии взглянула на него покрасневшими глазами:

– Да, у меня есть определенная причина, Леон…

– Могу я ее узнать?

– Я понимаю, ты не выносишь, когда я тебя расспрашиваю. Поэтому оставь меня! Вероятно, я об этом забуду…

– Но я об этом не забуду, – сказал он тихо, подчеркивая каждое слово.

Некоторое время она боролась с собой, потом опустила голову:

– Ты сегодня утром получил письмо…

– Сегодня утром я получил одиннадцать писем.

– Но одно из них было от женщины… Притворное, лживое женское письмо…

– Ты считаешь, это письмо лживое?.. – спросил Леонид.

Он медленно вытащил из кармана бумажник и извлек из него corpus delicti[122], немного передвинув свой стул от стола к окну; свечение дождя упало на письмо Веры. В комнате замерли весы судьбы. Все идет своим путем! Не надо беспокоиться. Не надо импровизировать. Все на свете происходит по-разному, но само собой. Наше будущее зависит от того, умеет ли она читать между строк. Холодно наблюдая, он протянул ей тонкий листок бумаги.

Она взяла. Она стала читать. Вслух, полушепотом:

– «Уважаемый господин заведующий отделом!»

Уже при этих словах на ее лице – с выразительной силой, какой Леонид никогда в ней не замечал, – отразились облегчение и покой. Она шумно вздохнула. Потом стала читать, все громче:

– «Я вынуждена обратиться к Вам с просьбой. Речь идет не обо мне, а об одном талантливом молодом человеке…»

О талантливом молодом человеке. Амелия положила письмо на стол, не читая дальше. Она снова всхлипнула. Потом засмеялась. Смех и всхлипы чередовались. Наконец смех пересилил, наполнив ее, как звенящая вибрирующая стихия. Внезапно она вскочила со стула, бросилась к Леониду, упала перед ним на колени и положила голову на колени ему – жест покорно отдающейся жизни. Но поскольку она была высокая женщина с длинными ногами, этот эффектный жест покорности всегда пугал Леонида.

– Если б ты был неотесанным мужланом, – лепетала она, – ты бил бы меня, задушил бы или не знаю что, я ведь так ненавидела тебя, любимый, как никого еще не ненавидела. Не говори ни слова, ради бога, дай мне исповедаться…

Он не сказал ни слова. Он дал ей исповедаться. Он пристально смотрел на ее русые, в ажурной прическе уложенные волосы. Она же, ни разу не взглянув на него, торопливо говорила, опустив голову:

– Когда сидишь так у парикмахера, голова в фене, часами, в ушах звенит, воздух нагревается, нервы на пределе, каждый волосок кричит, при холодной завивке приходится все это терпеть, вечером опера, а при таком ветре волосы все время разлетаются… я рассматривала снимки в «Вог» и «Жардин де мод», только чтобы не видеть самого скверного, чтобы с ума не сойти, ведь ты знаешь, я была непоколебимо убеждена в том, что ты мошенник до мозга костей, хитрец, плут и льстец, действительно нечто вроде соблазнителя служанок по воскресеньям, всегда безупречный с виду, этакий скользкий угорь, а меня ты дурачил все эти двадцать лет, мистифицировал, как это называется в суде, ведь со дня нашей помолвки ты играл мной, чтобы стать тем, что ты есть, а я всю жизнь положила и молодость растратила, чтобы напомнить теперь тебе, что у тебя есть любовница, Вера Вормзер loco, потому что ее письмо я увидела на столе перед завтраком, это было как страшное озарение, я должна была собрать все силы, чтобы не выкрасть письмо, но это было ни к чему, я ведь знала, было ясно как день, что ты один из тех, кто ведет двойную жизнь, как показывают в кино, что у вас есть общая квартира, общее хозяйство, у тебя и у Веры Вормзер loco, просто идиллия, – разве я знаю, что ты делаешь в служебное время, на частых совещаниях до глубокой ночи, и дети у вас есть, двое или даже трое… и квартиру я видела, к слову, где-нибудь в Дёблинге, около парка Куглер или Вертхаймштайн: свежий воздух для детей; я была уже в уютном гнездышке, которое ты свил для этой женщины, я нашла там безделушки, которые пропали в доме, я и твоих детей видела, так и есть, их трое, подростки, бастарды, противные, они прыгали вокруг тебя и называли тебя дядей, а иногда, безо всякого стыда, – папой, ты проверял у них уроки, а самый младший ползал по тебе, ты ведь был «счастливым отцом», как пишут в книгах. И все это я пережила и вытерпела в моей бедной голове, зажатой феном, как в шлеме, я не могла убежать, приходилось еще любезно отвечать, когда пришел цирюльник, чтобы меня развлечь: «Госпожа заведующая выглядит ослепительно, будет ли госпожа заведующая на маскараде в Шёнбрунне, госпожа заведующая должна появиться там, как юная императрица Мария Терезия, в кринолине и в высоком белом парике, ни одна дама из венской аристократии не сравнится с госпожой заведующей, господин заведующий будет восхищен», – а я не могла ему сказать, что вовсе не хочу восхищать господина заведующего, потому что он тряпка и «счастливый отец» в Дёблинге… Молчи, дай мне высказаться, самое скверное еще впереди. Я не только ненавидела тебя, Леон, я тебя ужасно боялась. Твоя двойная жизнь стояла передо мной, как… как… ах, я не знаю как, но вместе с тем, Леон, я была настолько уверена – теперь мне трудно это вообразить, – что ты хочешь убить меня, потому что должен избавиться от меня на всякий случай, ведь Веру Вормзер ты убить не можешь, она мать твоих детей, это каждый поймет, я же связана с тобой только свидетельством о браке, листком бумаги, – следовательно, ты убьешь меня и сделаешь это искусно: отравишь меня медленно действующим ядом, ежедневными дозами, лучше всего – капая в салат, как научились у людей эпохи Ренессанса – Борджиа и… Почти ничего не чувствуешь, но малокровие растет день ото дня, пока не наступит конец. О, клянусь тебе, Леон, я хотела видеть себя в гробу, который ты красиво поставишь для торжественного прощания, я была бы такой молодой и восхитительной, с только что завитыми волосами, вся в белом, в мягком плиссированном крепдешине, только не думай, что я говорю с иронией или шучу, ведь сердце мое разбито, я слишком поздно, уже после смерти, узнала, что мой горячо любимый муж, которому я пылко верила, – коварный женоубийца. И потом, конечно, пришли бы все они – министры и президент, чиновники и знать, – чтобы выразить тебе соболезнования; ты бы выглядел до ужаса безупречно – ты во фраке, как в первый раз, когда мы встретились, ты еще помнишь? тогда, на балу юристов, – а потом ты бы шел за моим гробом рядом с президентом – нет, не шел, вышагивал и кивнул Вере Вормзер, которая вместе с детьми наблюдала бы за всем с трибуны… а теперь представь себе, Леон, с какими картинами в голове я прихожу домой и нахожу тебя перед моими письмами, чего ни разу не случалось за эти двадцать лет. Я не поверила своим глазам, но это уже была не игра воображения – ты обернулся совершенно чужим человеком: мужчина с двойной жизнью, муж другой женщины, кавалер-плут, думающий, что его никто не видит. Не знаю, сможешь ли ты простить, но в это мгновение будто молния меня ударила: он хочет после моей смерти заполучить мое состояние, мое богатство. Да, Леон, за моим письменным столом с выдвинутым ящиком ты выглядел точно так, как застигнутый на месте преступления подделыватель завещания, искатель наследства. Я еще не думала о том, чтобы написать завещание. Все будет принадлежать тебе! Молчи! Дай мне сказать все, все, все! После этого ты накажешь меня, как строгий исповедник. Пусть наказание будет ужасным! Ну, пойдешь один к Аните Ходжос, она до безумия в тебя влюблена, просто пожирает тебя глазами. Я буду терпеливо ждать дома и не стану к тебе приставать, потому что точно знаю, что не ты виноват в моих отвратительных фантазиях сегодняшнего дня, а одна я и письмо ни в чем не повинной дамы, – впрочем, неприятный у нее почерк. Отпетый негодяй не способен так… так… для этого нет слов… как женщина под никелевым шлемом парикмахера. При этом, думая о тебе, я вовсе не была в истерике, рассуждала вполне разумно. Ты должен меня понять: я знала, что ты не можешь вести двойную жизнь, что деньги тебя никогда не интересовали, что ты благороднейший человек и всеми признанный наставник юношества, что тебя чтит весь свет и ты возвышаешься надо мной. Но так же точно я знала, что ты, мой милый, мой любимый, – настоящий отравитель. Это не было ревностью, поверь мне, это нахлынуло на меня извне, как озарение. И тут я принесла тебе стакан воды и собственной рукой дала своему отравителю пирамидон, и сердце мое разрывалось от любви и отвращения, Леон, это правда, будто я сама себя испытывала… Ну вот, теперь я тебе во всем призналась. Не понимаю, что произошло со мной сегодня. Может быть, ты объяснишь?

Не поднимая головы, без передышки, все время с очами долу, торопливо изливала Амелия свою исповедь, лишь иногда от горячего стыда вставляя в свою монотонную речь иронический оборот. Леонид не встречался еще с такой откровенностью, даже не предполагал, что эта женщина на нее способна. Теперь она прижалась лицом к его коленям, безудержно плача. Сквозь тонкую ткань брюк он уже чувствовал теплую влагу. Было неприятно и вместе с тем очень трогательно. Ты права, дитя мое! Верная мысль осенила тебя сегодня утром и не покидала весь день. Письмо Веры вдохновило тебя. Как близко к огню правды ты порхаешь! Я не могу объяснить тебе твое прозрение. Для этого я должен наконец все сказать. Начать со слов: ты права, дитя мое, это была верная мысль… Но могу ли я теперь это сказать? Решился бы сказать это человек с более сильным характером?

– Это действительно не очень красиво, – громко произнес Леонид, – что нашептала тебе твоя старая ревность. Но как педагог я, так сказать, по долгу службы знаток душ человеческих. Я давно уже чувствую, как ты возбуждена. Мы прожили вместе двадцать лет и лишь один-единственный раз расставались надолго. Неизбежно наступают кризисы – сегодня у одного, завтра у другого. Твоя огромная нравственная победа в том, что ты поделилась со мной своими оскорбительными подозрениями. Я завидую твоей откровенности. Но подумать только, я уже забыл, что я отравитель и подделыватель завещаний…

Вздор, ложь продолжается. Я ничего не забыл. Соблазнитель служанок по воскресеньям – это останется во мне.

Лицо Амелии просветлело, она внимательно слушала.

– Разве не удивительна эта неожиданная радость, когда исповедуешься и получишь отпущение грехов? Теперь сразу все прошло…

Леонид напряженно смотрел в сторону, пока рука его нежно гладила ее волосы.

– Да, это большое облегчение – исповедаться, раскрыть душу. При этом ты не совершила никакого греха…

Амелия успокоилась. Внезапно она взглянула на него холодно и испытующе:

– Почему ты так страшно добр, мудр, невозмутим, так далек и чист, как тибетский монах? Разве не благородней было бы взять реванш собственной откровенностью, своей исповедью?

Конечно, это было бы благородней. Глубокая тишина. Но он только нерешительно откашлялся. Амелия встала. Тщательно напудрила лицо, накрасила губы. Это была пауза, вздох, которым женщина заканчивает возбужденную сцену, всплеск жизни. Она еще раз взглянула на письмо Веры – безобидное прошение, лежащее на столе.

– Не сердись, Леон. – Амелия помедлила. – Есть один вопрос, который меня тревожит. Почему из всей сегодняшней почты ты носишь в бумажнике письмо незнакомой тебе особы?

– Мы знакомы, – коротко и серьезно возразил он. – В давние времена, в самые печальные дни моей жизни я был учителем в доме ее отца.

Он схватил письмо резко, даже со злостью, и сунул обратно в бумажник.

– Поэтому ты должен что-то сделать для талантливого молодого человека, – сказала Амелия, и теплая задумчивость появилась в ее апрельских глазах.

Глава шестая

Вера появляется и исчезает

Сразу после обеда Леонид вышел из дома и поехал в министерство. Теперь он сидел, подперев голову руками, и глядел сквозь высокие окна на деревья в ватно-облачном небе, окутанные жемчужного цвета дождевым туманом. Леонид был изумлен и восхищен Амелией. У любящих женщин есть шестое чувство. Как дикий зверь в лесу чует своих врагов, так женщины обладают непогрешимым чутьем. Они – провидицы мужской вины. Амелия все угадала, хотя, по обыкновению своему, преувеличила, исказила, истолковала ошибочно. Даже подозрительно – будто обе женщины заключили тайный союз: одна воплотилась в бледно-голубых буквах, другая при беглом взгляде на письмо поражена в самое сердце. В двух строчках адреса Вера нашептала Амелии правду, которую та восприняла из пустоты как внезапное озарение. Какое противоречие в том, что ясновидение это обманулось потом в сухом дословном тексте письма! Но, не подозревая об этом, она сорвала маску с Леонида. Соблазнитель служанок по воскресеньям! Разве не назвали его сегодня брачным аферистом? И не был ли он таковым на самом деле – в обычном, криминальном значении слова? Амелия могла прочесть это в его лице. А ведь он перед тем взглянул на себя в зеркало и не увидел ничего подлого и пошлого – только благородство в правильных чертах, внушившее ему сочувствие к себе. И как это получилось, что его решение непроизвольно превратилось в свою противоположность и не он исповедовался, а она? Эта исповедь – поразительное доказательство не заслуженной им любви! Таким правдолюбием, таким беспощадным, даже бесстыдным мужеством он никогда не обладал. Видимо, из-за своего низкого происхождения и бедности в прежние годы. Его молодость была наполнена страхами, желаниями; он переоценивал высший класс, трепетал перед ним. Он должен был торопливо взращивать в себе невозмутимость при появлении в салоне, высокомерие в светской беседе («вести диалог»), непринужденное поведение за столом, точно отмеренную почтительность в поклоне и в ответе на приветствие – все эти тонкие и естественные добродетели, с какими рождаются представители касты господ. В свои пятьдесят он все еще постоянно и напряженно проводил различия положений и уровней. Силу, которую нынешняя молодежь тратит на спорт, он расходовал на особенную атлетику – на преодоление робости и компенсацию вечного чувства неполноценности. О, незабываемое время, когда он во фраке самоубийцы впервые стоял перед зеркалом как победитель! Хотя он в совершенстве постиг эти тонкие врожденные искусства и уже десятилетиями неосознанно ими пользуется, он все-таки принадлежит к тем, кого римляне называли «вольноотпущенниками». Вольноотпущенник не обладает ни природным мужеством и правдивостью урожденной Парадини, ни дерзким превосходством надо всем постыдным. Притом его, вольноотпущенника на краю пропасти, Амелия знала лучше, чем он сам. Да, это правда: признавая свою ответственность за сына Веры, он боялся ярости Амелии, ее мести. Боялся, что она немедленно начнет бракоразводный процесс. Больше всего боялся потерять благосостояние, которым так небрежно пользовался. Теперь он знал: он, благородный человек, для которого «деньги ничего не значат», высокопоставленный чиновник, наставник и воспитатель, не сможет вынести скудную жизнь своих коллег, эту ежедневную борьбу с соблазнами и желаниями. Он был испорчен деньгами, привык потакать своим прихотям. Как он понимал теперь, многих его сослуживцев погубили искушения: они брали взаймы, чтобы порадовать своих одержимых жадностью женщин. Он опустил голову на папку с бумагами. Ему очень хотелось стать монахом-аскетом…

Леонид собрался с духом. «Нечего ходить вокруг да около». Он громко вздохнул. Потом взял лист бумаги и стал писать министру Винценту Шпиттельбергеру докладную записку о том, что в интересах государства необходимо предоставить вакантную кафедру и клинику внештатному профессору Александру (Аврааму) Блоху. Он сам не знал, зачем упрямится и идет напролом. Но, набросав десяток строк, он отложил ручку и вызвал секретаря.

– Будьте добры, дорогой друг, позвоните в парк-отель Хитцинга и попросите сообщить фрау или фрейлейн Вере Вормзер, что я лично навещу ее около четырех часов.

Нервничая, Леонид говорил стертым плоским голосом. Секретарь положил на стол чистый лист бумаги.

– Могу я попросить господина заведующего написать имя дамы? – сказал он.

Не говоря ни слова, Леонид с полминуты таращил на него глаза, потом сунул незаконченный меморандум в папку, поправил, будто прощаясь, вещи на столе и встал:

– Нет, спасибо, это ни к чему. Я ухожу.

Секретарь счел своим долгом напомнить, что господина министра ожидают на службе в пять часов. На Леонида, снимавшего с вешалки шляпу и пальто, это не произвело никакого впечатления.

– Если господин министр спросит обо мне, не говорите ничего определенного, скажите просто, что я ушел…

Обогнув молодого человека, Леонид удалился упругим шагом.

У господина заведующего вошло в привычку – впрочем, вполне осознанную – никогда не подъезжать к порталу здания министерства в своем роскошном автомобиле – если он вообще пользовался автомобилем; Леонид выходил уже на Герренгассе. Он боялся зависти коллег и чувствовал (особенно в служебное время), как «бестактно» выставлять напоказ свое материальное благополучие и демонстративно нарушать границу владений спартанского чиновничества. Министры, политики, кинозвезды могли со спокойной душой восседать в своих сияющих лимузинах – они были созданиями рекламы. Сохраняя скромную элегантность, заведующий отделом обязан подчеркивать некоторую стесненность в средствах. Эта утрированная скромность была, возможно, самым неприятным видом высокомерия. Как часто он, с необходимой осторожностью, пытался убедить Амелию в том, что ее нескончаемые траты на украшения и одежду явно не соответствуют его положению. Напрасная проповедь! Амелия высмеивала его. Это был один из тех жизненных конфликтов, какие часто приводили Леонида в растерянность… На этот раз он поехал на трамвае и вышел около Шёнбруннского замка.

Дождь ослабел уже час назад, а теперь совсем прекратился. Но это походило на затянувшийся перерыв в течении болезни, на темный провал отсутствия боли между двумя приступами. Окутанный облаками день, сырой и вялый, повис, как мокрый флаг на середине мачты, и каждая тягучая минута словно спрашивала: досюда мы дошли, но что теперь? Леонид всем существом чувствовал, как изменился мир сегодня утром. Но причину этой перемены он понял, лишь когда торопливо шел по широкой, засаженной платанами улице вдоль высокой стены замка. Под ногами неприятно елозил толстый влажный ковер палой листвы. Обесцвеченные листья платана вспухли так ощутимо, что лопались при каждом шаге – будто жабы валились с неба вместе с дождем. За несколько часов с деревьев сдуло половину листьев, а оставшиеся вяло висели на ветках. Молодое апрельское утро во мгновение ока стало старым ноябрьским вечером.

В цветочном магазине на углу Леонид непозволительно долго колебался, выбирая между белыми и кроваво-красными розами. Наконец он купил восемнадцать светло-желтых чайных роз с длинными стеблями; его привлек их мягкий, немного с гнильцой, аромат. Потом, справляясь в холле гостиницы о мадам Вормзер, он вдруг испугался предательского числа восемнадцать, которое выбрал совершенно неосознанно. Восемнадцать лет! Ему вспомнился тот одиозный букет роз, который он, смешной влюбленный мальчик, принес Вере и не решился отдать. Теперь ему казалось, что тогда тоже были светло-желтые чайные розы и пахли они точно так же – мягко и округло, как цветки райского винограда, которого нет на земле.

– Мадам просила господина заведующего подождать здесь, – заискивающе сказал портье, проводив Леонида в одну из гостиных на первом этаже. Нельзя было ожидать бо́льшего, чем салон отеля, успокаивал себя Леонид, которого необычайно нервировали тусклый свет и обстановка. Это ужасно – встретить любовь своей жизни у всех на виду, безо всякой интимности, в этой ничем не примечательной комнате; любой бар был бы лучше, даже битком набитое кафе с музыкой. Теперь, непонятно почему, Леонид уверен был в том, что Вера действительно была любовью его жизни.

Комната была сплошь заставлена массивной мебелью. Вещи громоздились, точно мрачная декорация отзвучавшей оперы. Они стояли, как на покинутом зазывалой аукционе, где на часик или два угнездились слонявшиеся по улице случайные прохожие. Роскошные гарнитуры кресел, японские шкафы, торшеры-кариатиды, восточный мангал, резные сундуки, тяжелые табуреты и так далее. Вдоль стены вытянулся целомудренно прикрытый рояль. Плюшевое черное покрывало окутывало его сверху донизу. Теперь он походил на катафалк для мертвой музыки. Этот плюшевый саван был обременен выставленными будто на продажу предметами из бронзы и мрамора: пьяный Силен, балансирующий чашей для визитных карточек, изогнувшаяся танцовщица (без видимого практического применения), роскошный письменный прибор (достаточно солидный, чтобы служить для подписания мирного договора) и тому подобные вещи, стоящие на посту, чтобы не дать сбежать мертвой или впавшей в глубокий сон музыке. Леонид подозревал, что этот рояль выпотрошен и представляет собой достойный почитания макет, ибо живой инструмент владельцы отеля использовали бы снаружи, для танцев во время чая. В этой комнате живыми были только два игорных стола с раскиданными на них картами для бриджа – картина уютной рассеянности и безмятежного душевного покоя, снова и снова привлекавшая к себе завистливый взгляд. В этой игре Леонид был, разумеется, мастером…

Он все время шагал из угла в угол, ему приходилось лавировать между ребристыми нагорьями шкафов и столов. Он держал в руке завернутые в тонкую бумагу розы; хотя прихотливые цветы начинали вянуть от жара его тела, у него не хватало силы воли их положить. Слабый аромат вился по комнате вместе с ним, ему это было приятно. Размеренно шагая, он замечал: «Мое сердце сильно бьется. Не помню уже, когда в последний раз оно так билось. Это ожидание меня очень волнует». Он констатировал далее: «У меня ни одной мысли в голове. Это ожидание полностью меня захватило. Не знаю, с чего начать. Не знаю даже, как к ней обратиться». И наконец: «Она заставляет меня ждать. Ни один министр не заставлял меня ждать так долго. Уже минут двадцать я хожу туда-сюда в этом сарае. Но на часы не посмотрю, чтобы не знать, как долго я жду. Конечно, это святое право Веры – заставить меня ждать столько, сколько ей угодно. Поистине ничтожное наказание. Не могу даже представить себе, как она ждала меня в Гейдельберге – недели, месяцы, годы». Не останавливаясь, он ходил из угла в угол. Из холла доносилась приглушенная танцевальная музыка. Леонид продолжал: «Еще и это! Лучше бы она вообще не пришла. Я могу прождать здесь целый час, даже два часа, а потом уйти, не сказав ни слова. Я свое дело сделал, мне не в чем себя упрекнуть. Надеюсь, она не придет. Ей ведь тоже неприятно снова меня увидеть. Мне не по себе – как перед трудным экзаменом или операцией… Теперь, конечно, минуло полчаса. Видимо, она ушла из отеля, чтобы не встретиться со мной. Ну, подожду еще час. Этот шумный джаз, впрочем, мне не мешает. Послушаю, скоротаю время. Да и стемнеет скоро…»

В холле звучал третий танец, когда в салоне внезапно появилась маленькая щуплая женщина.

– Я заставила вас ждать, – начала Вера Вормзер, не потрудившись извиниться, и протянула ему руку. Леонид поцеловал хрупкие пальцы в черной перчатке, восторженно-насмешливо улыбнулся и стал раскачиваться на цыпочках.

– Но, право, это ничего, – заговорил он в нос, – это ничего… Я сегодня как раз все закончил, милостивая… – робко добавил он.

При этом, не разворачивая, протянул ей букет. Она сняла бумагу, освобождая из плена чайные розы, сосредоточенно и неторопливо. Потом в захламленной неуютной комнате поискала глазами какой-нибудь сосуд. Нашла вазу – кувшин с водой стоял на одном из карточных столов; она наполнила водой вазу и поставила в нее розы, одну за другой. Желтые цветы светились в полумраке. Женщина молчала. Несложная работа, казалось, занимала ее целиком. Ее движения были осторожны, как у близоруких. Она отнесла вазу с нежными розами к гарнитуру у окна, поставила на круглый столик и села спиной к свету в углу дивана. Комната преобразилась. Леонид, с глупым студенческим поклоном попросив позволения, тоже сел. Увы, белое сияние предвечернего тумана за окном слепило ему глаза.

– Милостивая госпожа пожелала… – начал он тоном, от которого ему самому стало противно. – Я получил утром письмо и сразу явился… и сразу… Разумеется, я полностью в вашем распоряжении…

Прошло некоторое время, пока из угла дивана ответили. Голос был все еще звонкий, детский, даже враждебный тон сохранился.

– Вам не стоило беспокоиться лично, господин заведующий, – сказала Вера Вормзер. – Я этого вовсе не ждала. Достаточно было телефонного звонка.

Леонид укоряюще и испуганно взмахнул рукой, будто хотел сказать, что долг повелевает ему ради милостивой госпожи в любых обстоятельствах преодолеть значительно большее расстояние, чем путь от здания Министерства религии и образования на площади Миноритов до парк-отеля в Хитцинге. Здесь и без того вялая беседа застопорилась, а лицо Веры будто окаменело. При этом дело обстояло следующим образом. В темной комнате, и особенно в первые волнительные минуты, его астигматические глаза отражали, будто в расплывчатой плоскости, не только стершийся с годами образ возлюбленной, но и все видимое им. Итак, до сих пор у Веры не было лица, видна была только изящная фигура в сером дорожном костюме, под которым смутно высвечивалась шелковая лиловая рубашка и ожерелье из золотисто-коричневых ядрышек амбры. Хотя и была эта фигура прелестно-девичьей и казалась именно «девичьей», принадлежала она некой милой особе неопределенного возраста, в которой Леонид не узнавал свою возлюбленную из Гейдельберга. Лишь теперь лицо Веры стало проступать сквозь эту пустую светлую плоскость – пока еще из дальней дали. Казалось, кто-то наугад вертит винт полевого бинокля, чтобы отчетливо увидеть отдаленную цель. Было это примерно так. В темной еще линзе бинокля проступали волосы, черные как ночь волосы, гладкие, с пробором посередине. (Высвечивались, если приглядеться, седые нити и пряди?) Потом появились глаза василькового цвета, затененные длинными ресницами; серьезный, испытующий и удивленный взгляд направлен был, как когда-то, на Леонида. Потом – рот, довольно большой; губы строго поджаты, как у женщины, много работавшей, чей отточенный ум и опыт держат в узде воображение. Какая противоположность пухлым, надутым, капризным губкам Амелии! Леонид заметил, что Вера не позаботилась ради него о своей красоте. Час, который она заставила его ждать, она не использовала для того, чтобы «накраситься». Она не выщипывала и не подводила брови (о, Амелия!), не затемнила веки синей тушью, не умягчила кремом щеки. Губная помада лишь бегло коснулась ее губ. Что она делала, пока он ждал? Наверное, подумал он, пялилась в окно…

Теперь лицо Веры было закончено, но Леониду что-то мешало узнать портрет. Это лицо походило на плохую репродукцию, на перевод исчезнувшего образа на чужой язык иной реальности. Вера молчала, спокойно и упорно. Он же, продолжая «беседу», заботился только о том, чтобы найти «верный тон». И не находил. Какой тон соответствовал такой встрече? С ужасом слушал он самого себя – как он говорит с ней, утрированно подражая обычному в этой стране тону наглого сановника, уверенного в том, что может выйти из любого, самого неприятного положения.

– Милостивая госпожа, надеюсь, останется у нас на более продолжительное время…

После этих слов Вера покосилась на него с удивлением. Теперь она не может понять, как влюбилась тогда в такого плоского субъекта, как я. При ней я всегда глупел. Его руки похолодели от злости. Она ответила:

– Я останусь здесь на два-три дня, пока все не будет сделано…

– О! – сказал он испуганно. – Зачем же милостивой госпоже возвращаться в Германию?

Помимо его воли в интонации вопроса послышался вздох облегчения. Тут он впервые увидел, как гладкий, будто из слоновой кости, лоб дамы покрылся прямыми складками.

– Нет, совсем наоборот, господин заведующий, – возразила она. – Я не поеду отсюда в Германию…

Теперь какая-то часть его существа вспомнила этот голос – дерзкий, упрямый голос пятнадцатилетней девушки за отцовским столом. Леонид жестом извинился, будто совершил непоправимую ошибку:

– Простите, милостивая госпожа, я понимаю. Теперь, должно быть, не так уж приятно жить в Германии…

– Почему? Большинству немцев очень приятно, – холодно констатировала она. – Только нашему брату – нет…

Леонид пустил в ход патриотизм:

– Тогда милостивая госпожа должна подумать о том, чтобы вернуться на свою старую родину… У нас теперь кое-что сдвинулось с мертвой точки…

– Нет, господин заведующий. Хотя я здесь недолго и не берусь об этом судить… Но нашему брату хочется наконец подышать вольным и чистым воздухом…

Итак, снова оно – старое высокомерие этих людей, их возмутительная самонадеянность. Даже если их запереть в подвале, они станут смотреть на нас будто вниз с седьмого этажа. Не пасуют перед ними только примитивные варвары, которые с ними не спорят, а безо всяких церемоний сбивают их с ног дубинками. Еще сегодня мне следовало отыскать Шпиттельбергера и отдать ему в жертву Авраама Блоха. Вольный и чистый воздух! Она просто неблагодарна. Негодующий и злой порыв своей души Леонид воспринял как благодать. Поддался ему. Одновременно лицо дамы в углу дивана достигло новой, конечной станции пути, последней стадии перемен. Теперь оно было не репродукцией или переводом, но оригиналом, пусть даже немного высохшим и потемневшим, но сохранившим тот строгий свет чистоты и своеобразия, который однажды свел с ума бедного домашнего учителя, а позже – мужа другой женщины. Чувствовалось, что ни одна мысль за этим белым лбом не соответствовала всему сущему. Только еще жестче и безмятежней прежнего проявлялась эта чистота. Кто может ее выразить? Своеобразие стало своеобразнее, хотя и не таким милым, как раньше. Танцевальная музыка снова расшумелась. Леонид заговорил громче. Какая-то неведомая сила заставляла его говорить, чеканить слово за словом. Слова эти звучали до безумия сухо и напыщенно:

– Где же милостивая госпожа намерена поселиться?

Отвечая, Вера Вормзер глубоко вздохнула:

– Послезавтра я буду в Париже, а в пятницу корабль выходит из Гавра.

– Так милостивая госпожа едет в Нью-Йорк, – сказал Леонид утвердительно и кивнул, соглашаясь, даже одобряя.

Она слабо улыбнулась, будто ее забавляло, что сегодня ей приходится постоянно возражать, – ведь до сих пор почти каждый свой ответ она начинала со слова «нет».

– О нет! Нью-Йорк? Боже упаси, это не так просто. Так высоко я не воспаряю. Я еду в Монтевидео…

– В Монтевидео? – просияв, сказал Леонид по-простецки. – Это ведь так далеко…

– Далеко от чего? – спросила Вера спокойно, процитировав грустную шутку ссыльных, потерявших географическую точку отсчета.

– Я закоренелый венец, – признался Леонид. – Что я говорю? Закоренелый хитцингец. Мне было бы тяжело переселиться в другой район. Жить там, внизу, у экватора? Я чувствовал бы себя смертельно несчастным, несмотря на все эти колибри и орхидеи…

Лицо женщины в полумраке стало еще серьезнее.

– А я счастлива, что в Монтевидео мне предложили должность преподавателя. В большом колледже. Многие мне завидуют. Наш брат должен быть доволен, если находит где-нибудь убежище и даже работу… Но это вам не интересно.

– Не интересно? – перебил он, вновь испугавшись. – Для меня нет на свете ничего интереснее… – Он тихо договорил: – Мне трудно выразить, как я вами восхищаюсь.

«На этот раз я не лгу. Я действительно восхищаюсь ею. В ней есть великолепная стойкость и отвратительная бесцеремонность ее расы. Что стало бы со мной рядом с нею? В самом деле, кем бы я стал? Во всяком случае, кем-то совсем другим, не заведующим отделом министерства перед уходом на пенсию. Мы с ней и часа без ссоры не прожили бы». Его замешательство все возрастало. Внезапно в салон проникла другая, более светлая комната, в которой они жили в Бингене. «Всё на своих местах, честное слово! Я вижу старинную изразцовую печь». Воспоминания исчезли, будто пелена спала с глаз.

– Чем тут восхищаться? – сердито спросила Вера.

– Я имею в виду… вы ведь все бросаете здесь, в Старом Свете, где вы родились, где прожили всю свою жизнь…

– Я ничего не бросаю, – сказала она сухо. – Я одна, я, к счастью, не замужем…

Это новый груз на чаше весов? Нет! Леонид воспринял это «я не замужем» как тихое торжество, которое приятно пощекотало его нервы. Он откинулся назад. Дольше нельзя было вести безразличный разговор. Слова сами сорвались с его губ; он сказал, немного запинаясь:

– Полагаю, вы должны заботиться об этом молодом человеке… По крайней мере, я так понял из вашего письма…

Вера Вормзер внезапно оживилась. Теперь она вела себя иначе. Она наклонилась вперед. Ее голос будто вспыхнул:

– Если возможно, чтобы вы помогли в этом случае, господин заведующий…

Леонид довольно долго молчал и наконец произнес непроизвольно, тепло и глубоко:

– Но, Вера, это ведь так естественно…

– Нет на свете ничего естественного, – сказала она и стала стягивать с пальцев перчатки.

Как будто мягкая любезность, добровольная попытка сделать нечто большее, чем требуется, отдать что-то от самой себя. Теперь Леонид видел маленькие нежные руки – те же доверчивые партнеры в давних прогулках рука об руку. Кожа была желтоватой, выступали вены. На пальцах не было колец. Голос мужчины дрожал:

– Сто раз естественно, Вера, что я исполню ваше пожелание, устрою молодого человека в лучшую гимназию, в Шоттене, если вы согласны. Семестр только начался, он уже послезавтра может пойти в класс. Я буду заботиться о нем, как только смогу…

Ее лицо еще ближе подалось к нему, глаза засветились.

– Вы в самом деле этого хотите?.. Ах, тогда мне намного легче будет покинуть Европу.

Его обычно четкие черты лица будто расплылись. Взгляд был молящим, как у собаки.

– Зачем вы смущаете меня, Вера? Разве вы не видите, что все во мне…

Он потянулся к ее рукам, лежащим на столе, но не посмел их коснуться.

– Когда вы пришлете ко мне мальчика? Расскажите что-нибудь о нем! Скажите, как его зовут!

Вера посмотрела на него с удивлением:

– Его зовут Эммануил.

– Эммануил? Эммануил! Разве вашего покойного отца звали не Эммануил? Красивое и неизбитое имя. Я жду Эммануила завтра в пол-одиннадцатого у себя, то есть в министерстве. Без трений не обойдется. Будут большие затруднения. Но я все возьму на себя, Вера. Я приму решительные меры…

Она снова стала холодной и отодвинулась.

– Да, я знаю, – сказала она. – Мне сообщили об этих затруднениях. Теперь в Вене даже при высокой протекции…

Он не хотел ее слушать. Он судорожно сжал пальцы.

– Не думайте об этом! У вас нет причин верить моим обещаниям, но даю вам слово: дело будет сделано…

– Все-таки это в вашей власти, господин заведующий…

Леонид понизил голос, будто хотел выведать тайну:

– Расскажите же, расскажите мне об Эммануиле, Вера! Он талантлив. Иначе и быть не может. В чем он силен?

– В естествознании, я думаю…

– Могу себе представить. Ведь ваш отец был великим ученым. А какой он, Эммануил?.. Я имею в виду – как он выглядит?

– Он выглядит так, – ответила фрейлейн Вормзер с некоторой резкостью, – что вам не придется стыдиться за вашу протекцию, чего вы, вероятно, боитесь.

Леонид посмотрел на нее озадаченно. Он прижал ладонь под дых, будто хотел побороть волнение.

– Я надеюсь, – выдавил он из себя, – что он похож на вас, Вера!

Ее взгляд медленно наполнялся пониманием и удовлетворением. Она затягивала неопределенность:

– Почему Эммануил должен походить на меня?

В ажитации Леонид прошептал:

– Я просто убежден, что он – ваша копия.

Выдержав длинную паузу, Вера наконец произнесла:

– Эммануил – сын моей близкой подруги…

– Сын вашей подруги?.. – запинаясь проговорил Леонид, прежде чем понял смысл этих слов.

Снаружи громко зазвучала залихватская румба. Лицо Веры стало пугающе жестким. Заметно было, что она с трудом сохраняет спокойствие.

– Моя подруга, – сказала она, – моя близкая подруга умерла месяц назад. Она лишь на девять недель пережила своего мужа, знаменитого ученого-физика. Его замучили до смерти. Эммануил – их единственный ребенок. Его доверили мне.

– Это ужасно, действительно ужасно, – сказал Леонид после короткой паузы.

Но он не чувствовал дыхания этого ужаса. Он постепенно осознавал суть, испытывая неописуемое облегчение. У меня нет ребенка от Веры. У меня нет семнадцатилетнего сына, за которого я должен отвечать перед Амелией и перед Богом. Благодарю тебя, Господи, все останется по-старому. Все мои страхи, все страдания сегодняшнего дня были чистым воображением. Я встретился с возлюбленной, которую обманул восемнадцать лет назад. Только и всего! Трудная ситуация – и грустная, и неприятная. Но говорить о неискупленной вине – преувеличение, высокий суд. Я не какой-то Дон Жуан, это единственная история подобного рода в долгой, почти безупречной жизни. Кто бросит в меня камень? Сама Вера об этом больше не думает, она современная, независимая, свободомыслящая женщина, она находится в гуще кипучей, деятельной жизни и очень рада, что я не взял ее тогда с собой.

– Ужасно то, что происходит, – повторил он почти ликующе. Он встал, склонился к руке Веры и прижался к ней горячими губами в долгом поцелуе. К нему вернулось свойственное ему красноречие. – Клянусь вам, Вера, что к сыну вашей подруги я буду относиться как к вашему сыну. Не благодарите меня. Это я должен вас благодарить. Вы великодушны, вы одарили меня…

Вера не благодарила его. Она молчала. Она будто хотела проститься, чтобы разговор не перешел священную границу. В загроможденном салоне совсем стемнело. Вещи расплавились в бесформенную массу. Настоящий вечерний сумрак пришел на смену поддельному сумраку дождливого октябрьского дня. Только чайные розы излучали свет. Леонид чувствовал, что теперь лучше всего смыться. Все, что нужно было сказать, сказано. Каждое следующее слово могло привести на зыбкую почву морали. Прямота, отчужденность Веры запрещали малейший намек на сентиментальность. Простой такт требовал немедленно удалиться, попрощаться без ранящих душу слов. Если у этой женщины изгладился из памяти тот эпизод в Гейдельберге, зачем к нему возвращаться? Наоборот, Леонид должен радоваться, что пугавшая его встреча прошла так гладко, так быстро, – и достойно закончить визит. Но он тщетно предостерегал сам себя. Он слишком разволновался. Каждая счастливая развязка жизненного конфликта укрепляла, омолаживала его. В миниатюрной изящной даме он видел уже не муки совести, не обретение старой вины, а Веру в ее настоящем, которой он уже не боялся. Не было больше необходимости менять свою жизнь, к нему вернулось его веселое превосходство и вместе с тем – одышливая, но безумная нежность, что появилась внезапно, как призрак, дабы навечно исчезнуть и избавить его от чувства вины, – нежность к серьезной благородной женщине без притязаний. Он сложил вместе ее невесомые руки и прижал их к своей груди. Он будто воскресил те любовные переживания, которые так гнусно оборвал восемнадцать лет назад.

– Вера, дорогая, любимая Вера, – простонал он, – я так виноват перед вами. Нет слов это выразить. Вы простили меня? Вы смогли простить? Вы можете простить?

Вера смотрела в сторону, чуть отвернувшись. Как жив в его душе этот легкий отклоняющий жест! Непостижимо – ничего не исчезло! Все шло само по себе в таинственной одновременности. Ее профиль был для него открытием. Здесь стояла во плоти дочь врача Вормзера, девушка из Гейдельберга; не было больше стертого пятна в его памяти. И седые нити в волосах, вялые губы, морщины на лбу только усиливали его горько-сладкий мимолетный восторг.

– Простить? – повторила Вера его вопрос. – Это красное словцо. Я не могу. То, о чем стоит сожалеть, можно простить только самому себе.

– Да, Вера, это сто раз правда! Когда я слышу, как вы говорите, я сразу понимаю, какое неповторимое вы существо. Вы правильно сделали, что не вышли замуж. Вера, правдивость слишком хороша для брака. Не только я – всякий мужчина будет рядом с вами лжецом…

Леониду захотелось стать неотразимым мужчиной. Теперь у него хватило бы смелости притянуть Веру к себе. Но он предпочел пожаловаться:

– Я себя не простил и не прощу никогда, никогда!

Но прежде, чем он это выговорил, он простил себя раз и навсегда – удалил вину со своей совести, будто стер пятно с доски. Поэтому сказанная им фраза звучала так весело. Фрейлейн Вормзер легким движением отняла у него свои руки. Взяла со стола сумочку и перчатки.

– Мне нужно идти, – сказала она.

– Останьтесь еще на несколько минут, Вера, – прошептал он. – Мы не увидимся больше в этой жизни. Попрощайтесь со мной по-доброму, тогда я буду вспоминать о нашей встрече как о полном помиловании.

Она все еще смотрела в сторону, продолжая застегивать перчатки. Он сел на подлокотник кресла, и лицо его приблизилось к ее лицу.

– Знайте, любимая, любимая Вера, что за все эти восемнадцать лет и дня не проходило, чтобы я не страдал молча, как собака, из-за нас с вами…

Его признание не имело никакого отношения к правде или неправде. Это просто была парящая мелодия свободы и приятной грусти, что наполняли его, не пересекаясь. Хотя он близко видел ее лицо, он не заметил, какой бледной и утомленной была сейчас Вера. Перчатки она застегнула, сумочку держала в руке.

– Не лучше ли теперь, – сказала она, – разойтись?..

Но Леонида уже было не остановить.

– Знайте, любимая, что сегодня весь день, час за часом, я думал только о вас. Вы одна были в моих мыслях с самого утра. Знайте, что до последних минут я был твердо уверен, что Эммануил – ваш и мой сын. Знайте, что из-за Эммануила я был близок, очень близок к тому, чтобы уйти на пенсию, потребовать у жены развод, покинуть наш роскошный дом и начать новую, полную лишений жизнь.

Впервые в голосе усталой женщины прозвучала прежняя откровенная насмешка:

– Как хорошо, что вы были к этому только близки, господин заведующий…

Леонид не мог заставить себя замолчать, страстная исповедь срывалась с его уст:

– Все эти восемнадцать лет, Вера, с тех пор как я в последний раз протянул вам руку в окно купе, я был твердо уверен, что с нами что-то произошло, что у нас есть общий ребенок. Иногда эта уверенность возрастала, потом надолго слабела, иногда тлела, как огонь под пеплом. Но это так неразрывно связало меня с вами, как вы вряд ли могли предвидеть. Я был связан с вами моей предательской трусостью, хотя она мешала мне искать вас и найти. Вы, Вера, все эти годы, конечно, не думали обо мне. Но я, Вера, думал о вас каждый день, пусть со страхом, из-за угрызений совести. Мое вероломство принесло в мою жизнь сильнейшую скорбь. Я жил в странном единении с вами – могу наконец в этом признаться. Знайте, что сегодня утром из трусости я чуть было не разорвал непрочитанным ваше письмо, как сделал тогда, в Сен-Жиле…

Сказав это, Леонид замер. Не желая того, он разоблачил себя до самых глубин, до придонного ила. Внезапный стыд будто тер его затылок жесткой щеткой. Почему он не ушел вовремя? Черт его дернул исповедоваться! Его взгляд устремился в окно, за которым шипели дуговые лампы. Снова моросило. Будто в комарином танце, плясали вокруг светящихся шаров крохотные дождевые капли. Фрейлейн Вера Вормзер застыла. Было совсем темно. Ее лицо было как бледное видение. Леонид в страхе отвернулся. Ее увядшее лицо он почитал за святыню. Голос ее, деловой и холодный, как в начале разговора, казалось, удалялся.

– Это было очень практично с вашей стороны, – сказала она, – не читать мое письмо. Я с трудом заставила себя написать. Но я была совсем одна и беспомощна в тот день, когда умер ребенок…

Леонид не повернул головы. Тело его окаменело. Слова «церебральный менингит» всплыли в сознании. Да, как раз в тот год эпидемия унесла в могилу множество детей в Зальцбурге. Сообщение об этом, неизвестно почему, осталось в его памяти. Хотя он был как камень, из глаз его полились слезы. Но он не чувствовал боли – то была какая-то странная растерянность и еще нечто необъяснимое, что заставило его сделать шаг к окну. Из-за этого ясный голос отлетел еще дальше.

– Это был маленький мальчик, – говорила Вера, – двух с половиной лет. Его звали Йозеф, в честь моего отца. Все-таки я сказала о нем. А я твердо решила не говорить. С вами. Ведь у вас нет никакого права…

Человек из камня пристально смотрел в окно. Ему казалось, он не ощущает ничего, кроме бессмысленной череды секунд. Он глядел глубоко в землю деревенского кладбища Сен-Жиля. Одиноко возвышающейся горы в окрестностях Зальцбурга. Там лежали рядом засыпанные черной сырой землей косточки, которые произошли от него. Лежали до Страшного суда. Он желал хоть что-то сказать. Например: «Вера, я любил только вас одну». Или: «Вы попробуете со мной еще раз?» Все это было смешно, глупо и лживо. Он не сказал ни слова. Его глаза горели. Когда он, много позже, оглянулся, Вера уже ушла. Ничего от нее не осталось в темной комнате, только восемнадцать нежных чайных роз на столе сохраняли еще отблеск ее света. Аромат, поощряемый мраком, поднимался к потолку круглыми волнами слабого гниения. Леониду было больно оттого, что Вера забыла его розы или пренебрегла ими. Он взял со стола вазу, чтобы отнести ее портье. Но у двери передумал и оставил умирающие цветы в полной темноте.

Глава седьмая

Во сне

Леонид стоит в ложе оперного театра, за спиной Амелии. Он наклоняется к ее волосам, которые благодаря долгим мучениям под никелевым шлемом в парикмахерской превратились в бесплотное облако и окружают ее голову темно-золотистым туманом. Безупречной формы руки и спина обнажены. Только узкие бретельки удерживают на теле мягкое, велюровое, цвета морской волны платье, надетое сегодня впервые. Дорогостоящая парижская модель. Из-за этого у Амелии праздничное настроение, она прекрасно себя чувствует, ей кажется, что в лучах ее света у Леона тоже настроение должно быть великолепное. Она скользит по нему взглядом и видит элегантного мужчину, у которого к ослепительно-белой рубашке в вырезе фрака будто привинчено сверху смятое серое лицо. На нее падает мимолетная тень страха. Что случилось? Между обедом и оперой, за один вечер вечно юный танцор превратился в пожилого джентльмена, чьи мигающие глаза и опустившиеся уголки губ выдают смертельную усталость.

– Ты намучился сегодня, бедный мальчик? – спрашивает Амелия рассеянно. Леонид пытается натянуть на лицо, как маску, свою восторженно-насмешливую улыбку, но это ему не вполне удается.

– Не о чем говорить, сокровище мое! Всего одно совещание. Потом, как обычно, целый день бездельничал.

Она ласково прижимается к нему мраморно-гладкой спиной.

– Моя сумасбродная болтовня выбила тебя из колеи? Я виновата? Ты прав, Леон. Вся беда в этом голодании. Но мне скоро тридцать девять. Скажи, что мне делать, если я не хочу ходить, переваливаясь с боку на бок, с роскошным двойным подбородком, с толстым крупом и ногами как ножки рояля? Ты был бы благодарен мне за это, – ты, фанатик красоты? Уже теперь – не возражай! – я не могу носить некоторые модные платья, не перешивая. Я не имею счастья быть худенькой манекенщицей, как твоя Анита Ходжос. До чего же вы, мужчины, несправедливы! Если бы ты душевнее ко мне относился, я была бы не беспардонной мерзавкой, а такой же чуткой, тактичной и восхитительно стыдливой, как ты…

Леонид едва заметно машет рукой:

– Не беспокойся об этом! Хороший исповедник забывает грехи своего прихожанина…

– Ну, это мне тоже не нравится, что ты так быстро забываешь мои мучения и страдания, – говорит она обиженно, отворачивается и подносит к глазам бинокль. – Какой великолепный зал!

Зал действительно великолепен. Сегодня вечером в опере собрались все обладатели высоких чинов, званий и имен. Ожидают важную персону из-за границы. Кроме того, прославленная певица прощается с публикой перед своими гастролями в Америке. Амелия неутомимо закидывает сеть своей приветливой улыбки и так же неутомимо вытягивает ее, та́я от света ответных улыбок. Как Елена на зубчатой стене Трои, она в возбужденной тайхоскопии[123] снобизма перечисляет имена и титулы собравшихся персон:

– Швитикис в третьей ложе бельэтажа уже второй раз тебе поклонилась, почему ты не отвечаешь, Леон? И эта Безенбауэр, мы дурно относились к ней, еще в этом месяце пригласим ее на партию в бридж en petit comité[124], прошу тебя, будь с ней особенно любезен. Теперь английский посол сюда смотрит, прими это к сведению, Леон. В правительственной ложе уже восседает эта толстуха и дылда, жена Шпиттельбергера, – кажется, у нее под платьем шерстяной свитер; что бы ты подумал, если б я была такой же, тебе это не понравится, чти же мой тайный аскетизм! Торре-Фортеццас с нами здороваются, как изумительно выглядит молодая графиня, а она на целых три года старше меня, – клянусь, ты должен меня благодарить, Леон…

Леонид, ухмыляясь и кланяясь, вертится во все стороны. Он кланяется наугад, как слепой, которому на ухо шепчут имена идущих навстречу. Таковы уж эти Парадини, приходит в голову ему, но он забыл, что его самого, как и Амелию, завораживает поток громких имен… Снова и снова уговаривает он себя быть счастливым, потому что все разрешилось так неожиданно просто, таким превосходным образом, что он может не принуждать себя к тяжелым решениям и признаниям, что его мрачная тайна отправилась на тот свет и он может теперь дышать как никогда свободно и легко. Но увы! Он не может принять свое приглашение к счастливой жизни. Он даже как-то экзальтированно страдает оттого, что Эммануил – не его сын. О, Эммануилом, взрослым мужчиной, юношей стал бы со временем маленький Йозеф Вормзер, умерший пятнадцать лет назад в Сен-Жиле от менингита! Ничего не поделаешь, у Леонида в голове грохочет по рельсам поезд. И в этом поезде Вера уезжает из страны, где она не может свободно дышать, в страну, где она сможет дышать свободно. Кто поверит, что в тех странах, где эти спесивцы не могут дышать, талантливых людей, вроде отца Эммануила, мучают до смерти? Ясно, что все это – страшные сказки. Я в это не верю. Даже если Вера – сама правдивость, я не хочу верить. Но что это? Мне кажется, я тоже не могу свободно дышать. Как? Мне, коренному венцу, трудно здесь дышать?.. Да, настаиваю на этом! Надо бы на днях сходить к врачу, – может быть, что-то с сердцем? Вероятно, послезавтра, тайком, чтобы Амелия ничего не узнала. Нет, уважаемый коллега Скутеки, на прием я пойду, естественно, не к этой торжествующей посредственности Огароку, а к Александру (Аврааму) Блоху, и без стеснения. Но перед тем, уже завтра утром, я скажу Винценту Шпиттельбергеру: «Покорнейше прошу господина министра простить меня за вчерашнюю неприятность. Я спокойно обдумал за ночь предложения господина министра. Господин министр заново открыл колумбово яйцо. Я принес реляцию об ордене профессору Блоху и декрет о назначении профессора Огарока. Пора вспомнить наконец о своих национальных деятелях и взять верх над международным сговором. Господин министр очень ловок и, разумеется, уже на сегодняшнем заседании кабинета даст подписать оба документа господину федеральному канцлеру». – «Спасибо, господин заведующий, спасибо! Я ни минуты не сомневался в том, что здесь, в этом учреждении, вы – моя единственная опора. Скажу вам по секрету: если я займу вскоре пост канцлера, то возьму вас с собой как председательствующего на совещаниях. О вчерашнем не стоит беспокоиться. Вчера вы были несколько раздражительны… из-за погоды». – «Да, конечно, погода! Скверная погода». У Леонида еще звучит в ушах сводка погоды по радио. Переодеваясь к опере, он включил приемник. «Понижение атмосферного давления в Австрии. Надвигается буря». Вот почему он задыхается. Леонид продолжает кивать, механически, в пустоту. Чтобы угодить Амелии, он кланяется впрок.

Появились приглашенные сегодня в театр гости. Фрак и серебристо-черное вечернее платье под накидкой будто из металла. Дамы обнимаются. Леонид прижимается губами к надушенной пухлой руке с коричневыми родинками. Где вы теперь, бесплотные, сладко-горькие руки с хрупкими пальцами без колец?

– Милостивая госпожа становится с каждым днем моложе…

– Если так будет продолжаться, господин заведующий, вы скоро превратитесь в младенца…

– Что нового, дорогой друг? Что говорит высокая политика?

– В политике мне, слава богу, делать нечего. Я простой школьный учитель.

– Если даже ты так скрытен, дорогой господин заведующий, дела действительно плохи. Надеюсь только, что Англия и Франция нам помогут. И Америка, прежде всего Америка! Мы ведь последний оплот культуры посреди Европы.

Эти слова гостя непонятно почему взволновали Леонида.

– Обладать культурой, – говорит он в ярости, – это значит, другими словами, спятить. Видит Бог, мы все здесь спятили. Я не рассчитываю ни на какую силу, даже самую мощную. Богатые американцы охотно приезжают летом в Зальцбург. Но театралы – еще не союзники. Все зависит от того, достаточно ли мы сильны, чтобы самим провести у себя ревизию, прежде чем прибудут строгие ревизоры.

Он глубоко вздыхает, потому что осознает себя недостаточно сильным, и перед ним раскачивается в воздухе пухлое, полное ненависти лицо толстяка.

Аплодисменты его сиятельству! Иностранный сановник в окружении сановников местных подходит к парапету почетной ложи. Свет в зале гаснет. Лицо капельмейстера, освещенное единственной оставшейся гореть лампой под пультом, судорожно сжимается; он, как гигантский коршун, расправляет черные крылья. Не выпадая из пятна света, коршун размеренно и сильно машет крыльями перед чрезмерно большим оркестром. Опера начинается. Раньше она очень нравилась Леониду. Весьма упитанная травести выпрыгивает из роскошной постели еще более пышной примадонны. Восемнадцатое столетие. Примадонна, немолодая дама, пребывает в меланхолии. Травести, по-мальчишески болтая ногами и подчеркивая этим свои чрезвычайно женственные формы, возвращается с завтраком на подносе – чашечками с шоколадом[125]. «Отвратительно», – думает Леонид.

Он на цыпочках отходит вглубь ложи. Садится на обитую красным плюшем скамью. Непрерывно зевает. Все отлично. Дело с Верой окончательно отправлено на тот свет. Поразительное существо эта женщина. Она ничего не требовала. Если б я сам, как одержимый, не стал сентиментальничать, я ничего не узнал бы, ничего, и мы бы вежливо попрощались. Жаль! Мне было бы легче без правды! Никто не может прожить две жизни. По крайней мере, у меня нет сил вести двойную жизнь, на что считала меня способным Амелия. Добрая милая Амелия; с первого дня она переоценивала меня. Оставим это, слишком поздно. Нельзя позволять себе и столь бестактные сентенции, как вот эта, насчет ревизии. Что за ревизия, черт возьми! Я ведь не Гераклит Темный[126], не умный израэлит, я просто чиновник, мне не к лицу мудрые изречения. Наконец, разве я не научился быть таким же ослом, как все прочие? Нужно довольствоваться тем, что есть. Находить вкус во всем достигнутом. В этом дворце собралась тысяча лучших, но я принадлежу к высшей сотне. Я пришел снизу. Я победитель. Когда отец умер так рано, мы – моя мать и пятеро братьев и сестер – жили на тысячу двести гульденов пенсии. Когда тремя годами позже умерла моя бедная мать, пенсии уже не было. Я не погиб. Сколько людей осталось домашними учителями у разных Вормзеров; они даже не осуществили свою дерзкую мечту: работая учителем где-то в захолустье, посидеть в трактире в комнате для знати. А я?! Все-таки это исключительно моя заслуга, что я, ничем не владея, кроме унаследованного фрака, стал всеобщим любимчиком, приятным молодым человеком и прекрасным танцором, что Амелия Парадини, настояв на своем, вышла замуж за меня, именно за меня; что я теперь не просто заведующий отделом министерства, а важная персона; что Шпиттельбергер, Скутеки и иже с ними хорошо знают, что я не якшаюсь со всякой шушерой, что я – исключение, что Швитикис и Торре-Фортецца, старые дворяне-феодалы, улыбаются мне и здороваются первыми, а завтра утром в кабинете я позвоню Аните Ходжос и скажу, что зайду к ней на чашку чая. Но одно хотелось бы знать: я действительно плакал сегодня из-за маленького мальчика или задним числом это вообразил?..

Музыка все сильнее давит на Леонида. Женские голоса подолгу тянут высокие ноты. Монотонность чрезмерности! Он засыпает. Но во сне он знает, что спит. Он спит на скамейке в парке. Слабо дрожащий свет октябрьского солнца окропляет газон. Длинной вереницей тянутся мимо него детские коляски. В этих белых, хрустящих по гравию повозках по-детски глубоко спят следствия причин и причины следствий с выпуклыми младенческими лбами, с надутыми губами и сжатыми кулачками. Леонид ощущает, как его лицо становится все суше. Следовало бы второй раз побриться перед оперой. Теперь поздно. Его лицо – большая поляна с пожухлой травой. Медленно зарастают тропы, дорожки и подъездные пути к этой одинокой поляне. Это уже смертельный недуг, таинственно-логическое соответствие вине жизни. Пока Леонид спит под тяжелым куполом постоянно возбужденной музыки, он понимает с необыкновенной ясностью, что сегодня ему была названа цена Спасения – темно, невнятно, смутно, вполголоса, как все предложения подобного рода. Он знает, что потерпел неудачу. Он знает, что нового предложения не будет.

1940

Манон

Я не был отцом Манон[127]. И все-таки она была моим ребенком. Всю нашу жизнь мы были вместе. Когда я увидел ее в первый раз, ей не было и года. Тогда у нее были чудесные длинные темные волосы. Она еще не умела говорить. Но когда ее спрашивали: «Как лает собака?» – она показывала: «Гав-гав!» – и отвечала: «Цок-цок!» – когда спрашивали о лошадке. Мы стояли у ее деревянной кроватки, и я сказал ее матери: «У вас прелестный ребенок». Манон посмотрела на меня спокойно и испытующе.

Позже ее мать стала моей женой. Мы жили втроем. Я не был отцом Манон. Но она стала моим ребенком.

Малышке было, вероятно, лет пять, когда мы открыли ее сценический талант. В это время мы были в большом городе, где ставилась в театре одна из моих пьес[128]. Пьеса была, кажется мне теперь, фантастическая и сумбурная. Содержание ее составляла череда снов. В одной из таких сцен-снов герой встречает свою возлюбленную на кладбище. «Где мой ребенок?» – спрашивает он. «Ты стоишь у его могилы», – отвечает женщина[129].

Генеральная репетиция этого претенциозного произведения продолжалась пять часов. Поскольку мы не хотели оставлять Манон одну в гостинице, мы взяли ее с собой в театр и уложили на диван в одной из лож, надеясь, что она скоро уснет. Она не спала ни минуты, даже во время длинных перерывов. Но к концу пьесы она так побледнела, что ее мать испугалась, взяла Манон в охапку и, несмотря на дикие детские крики, увела домой.

В последующие недели мы поражались тому, как малышка, завернувшись в какой-нибудь платок, представляла сцену на кладбище из моей комедии. Патетически раскинув в стороны ручонки, она повторяла раз за разом вопрос и ответ: «А наш малыш?» – «Ты у его могилы».

– Почему ты не выберешь себе что-нибудь повеселее? – спросил я ее. – Ведь в пьесе много комических сцен.

– Я не люблю веселое, – ответила пятилетняя девочка. – Мне нравится грустное. Грустное гораздо красивее.

Из-за моей профессии маленькая Манон постоянно бывала на репетициях и спектаклях. Своим неотразимым волшебством театр влияет на всех впечатлительных детей – не то что фильмы. Тщеславные родители часто путают подражание, передразнивание с настоящим талантом, призванием. Мы не были тщеславны. Прошло семь лет, прежде чем я узнал, к своему изумлению, что в Манон скрывался настоящий художник, который стремился к самовыражению.

Я всегда был восторженным почитателем и герольдом Джузеппе Верди. Великий мастер итальянской музыки написал около тридцати опер. Известны только семь или восемь. Но во всех его операх живет величайшая драматическая сила и мелодическая красота. С помощью своей жены, музыкантши, я выискал несколько неизвестных опер Верди, написал новый текст и переработал их сценически. Одной из них была «La forza del destino» – «Сила судьбы»[130].

Судьба была благосклонна к «Силе судьбы». Блестящую премьеру в Дрезденской государственной опере[131] публика приняла с восторгом. Манон, тогда двенадцатилетняя, присутствовала не только на представлении, но и на последних репетициях. Ее личико не было бледным – оно пылало… Она знала весь текст наизусть.

Летом мы жили в маленьком домике в австрийских горах. Компанию Манон составила ее подруга, неуклюжая немузыкальная девочка. Ей пришлось слушать текст «Силы судьбы» дни напролет. Я уже не помню, чье было предложение, но я устроил вместе с детьми представление главной сцены этого либретто.

С тех пор прошло пятнадцать лет, но незабываемы эти дни репетиций, когда я учил с Манон роль – лучше сказать, роли, так как она играла несколько ролей. Я уверен: ни один режиссер, впервые столкнувшийся с целомудренным, тонко чувствующим талантом, не испытал большей радости, чем я. В доме было несколько маскарадных костюмов. Для Манон – она играла главную мужскую роль, испанского офицера, ставшего позже монахом, – я выбрал фрак-рококо, танцевальные туфли и парадную шпагу. Сшили монашескую сутану. Соорудили сцену на переднем дворе. Публика сидела внизу, под открытым небом. Зрителей – среди них люди театра – двенадцатилетняя Манон удивила не меньше, чем меня. Она двигалась в офицерском костюме непринужденно, с несравненной грацией. Она полностью перевоплотилась в персонажа. В ее низком голосе слышалось детски-милое волнение. Она играла так, что заставила зрителей забыть о невольном комизме ее партнера – неуклюжей толстой девочки. Когда в сцене в монастыре она преклоняла колени и молила своего врага о прощении, я забыл, что это ребенок, мой ребенок; я был по-настоящему растроган.

С этого дня для нас – для меня и моей жены – было делом решенным, что Манон рождена для театра и станет актрисой. Это было так естественно, по крайней мере для меня, что мы об этом не говорили. Мы не предвидели, что это детское представление «Силы судьбы» окажется единственным выступлением Манон.

В последующие годы Манон в художественном отношении сильно нас разочаровала. Она стала красивой девушкой, нежной, очень высокой, с длинными руками и ногами. Вопреки моде волосы спускались ей до бедер. К ее старому пристрастию к патетике и грусти примешивался юмор, который иногда переходил в насмешку или сарказм. Она видела людей насквозь. Напротив, ее страсть к декламации и театральной игре затухала. Я уже предполагал, что Манон была очарована театром, как богатый воображением ребенок, ничего серьезнее. Я не думал, что это был стыд перед сильным выражением чувств, робость перед самообнажением, какая охватывает тонкие натуры в пору полового созревания. Нам казалось, что Манон стала поверхностной и легкомысленной девушкой. Можно было подумать, что она больше всего на свете интересуется платьями. Часами она сидела с журналами мод. «Увы, в ней нет экспрессии, силы характера», – говорили мы про нее. И действительно, взрослая девушка выказывала уступчивую слабость и вялость, противоположные прежней драматической страстности ребенка.

Лишь когда Манон казалось, что за ней никто не наблюдает, она пела в своей комнате. Это происходило так редко, что я сам только два-три раза услышал ее настоящий певческий голос. У нее было звучное цветущее сопрано с удивительно сильными верхними нотами. Когда мы просили Манон помузицировать с нами, ее прекрасное сопрано исчезало и из перехваченного горла пробивался детский писклявый чирикающий голосок. Тут не помогали ни просьбы, ни мольбы. «Я не могу по-другому». Обычно это заканчивалось слезами.

О театре и актерской игре больше не говорили. Внезапно появились другие, весьма странные интересы. Теперь Манон день и ночь читала «Жизнь животных» Брэма. Она до безумия любила животных – так, по крайней мере, мне казалось. Но чего я не мог понять – из всех живых существ больше всего она любила змей. Когда в нашем саду мы убили однажды большую змею, Манон не могла успокоиться несколько дней.

О театре снова зашла речь, когда Манон был уже восемнадцатый год. Однажды вечером она увидела Макса Рейнхардта[132]. Рейнхардт – самый проницательный искатель актерских талантов, какого только можно себе представить. Его глаза, будто по мановению волшебной палочки, выявляли сценическую одаренность. Он видел чье-то лицо – и понимал все. Не было необходимости играть перед ним или декламировать. Макс Рейнхардт сказал Манон, которую увидел впервые: «Я собираюсь ставить „El teatro del mundo“ Кальдерона – Гофмансталя[133]. Я хочу, чтобы вы сыграли в этой пьесе роль первого ангела».

Первый ангел в «Театре мира» – большая и важная роль. Я считал рискованным ради опасного эксперимента доверять ее молодой, наивной девушке, которая не имела никакого представления о театре, ничему еще не училась и никогда не стояла на подмостках. Мои глаза видели хуже, чем глаза Рейнхардта. Я ошибся, и теперь меня утешает только то, что постановка драматической поэмы не осуществилась.

Манон, казалось, страдала от моего твердого «нет». Близилась Пасха. На Пасху мы обычно уезжали в Венецию. Манон до безумия любила этот город. Я же только что приехал из Италии, и мне не хотелось сразу туда возвращаться. Но Манон сказала служанке: «Я уверена: если я теперь не поеду в Венецию, я умру». Служанка передала эти слова моей жене, которая очень удивилась такой экзальтации своей обычно сдержанной дочери. Мы поехали в Венецию. Там нас и Манон настигла сила судьбы.

Италия была тоталитарным государством. В газетах не писали об эпидемии в Венеции. Через неделю после Пасхи Манон заболела полиомиелитом. Это был очень тяжелый медицинский случай. На четыре недели Манон зависла между жизнью и смертью. Ее центральная нервная система была совершенно истощена. Однажды, в невообразимо страшный час, когда ее дыхание остановилось на несколько минут, мы уже сочли ее умершей. Это была настоящая смерть до смерти. В своей короткой жизни Манон суждено было умереть дважды. Иногда я спрашиваю себя: «Не лучше ли было бы, если б ребенок умер тогда, первой смертью, и избежал бы второй, еще ужаснее?»

Я снова и снова отрицательно отвечаю на этот вопрос. Если бы тогда Манон унес от нас паралич дыхательных органов, то прекрасное чистое юное существо исчезло бы из мира, только и всего. Случай трагический, но обычный. Мы не узнали бы о силе и воле к совершенству, которые скрывались в этой душе.

Когда врачи объявили, что непосредственная опасность миновала, мы с большими трудностями привезли Манон домой, в Вену. Настало время мучительных болей. Так всегда бывает при тяжелом течении этой дьявольской болезни. Воспалившиеся нервы отмирают, но больные мышцы сокращаются. Жестокий признак жизни. Если это прекращается, значит разрушение завершено, жизни уже нет, нечему причинять боль.

Однажды я попросил крупного врача и специалиста с глазу на глаз сказать мне всю правду. Я не был отцом Манон. Поэтому он, не медля ни минуты, сказал правду.

– Внутренняя часть конечностей отмерла, – сказал он. – По моему опыту, несмотря на современные вспомогательные средства, любое улучшение иллюзорно. Ваша падчерица, увы, не сможет ходить. Надо еще радоваться, если будут двигаться руки.

Эта правда вдвойне меня оглушила, потому что я сохранил ее для себя и ничего не сказал жене. Всеми силами души я старался не верить, считал крупного невролога неучем и шарлатаном. Но этот правдолюбец указал мне на одно обстоятельство. С больной следовало обращаться с душевной чуткостью и осторожностью. У парализованных часто возникает то, что называют «комплексом калеки». Они становятся подозрительными, ревнивыми, эгоцентричными, тиранят и мучают окружающих.

Ничего такого я в Манон не замечал. Она лежала в постели и была прелестна как никогда. Ее щеки округлились. Ей шел девятнадцатый год. Она расцвела. Глядя на нее, никто не поверил бы словам врача. Правда, ее лицо выражало какое-то новое превосходство, иногда черты его становились строже и резче. Что это было? Она знала правду? Или угадывала? Все вокруг выражали радостную надежду, уверенность в ее скором выздоровлении. Она охотно поддерживала этот тон. И все же я так и не узнал, разделяла она эту надежду или знала правду.

Хорошая подруга Манон училась в самой известной театральной школе. Эта подруга приходила к нам каждый день, рассказывала о своих занятиях, советовалась с Манон. Она попросила их общего друга, преподавателя сценического искусства, давать Манон уроки. Когда он появлялся, Манон переносили в отдельную комнату. Она не хотела, чтобы об уроках знали и говорили. Актерские занятия должны были оставаться тайной. Мы ни о чем не спрашивали. Мы об этом не заботились. Но я вижу перед собой Манон: как она, неподвижно лежа в постели, с пылающими щеками часами учит роли. Если кто-нибудь входил, она прятала книгу. Вернулась прежняя страсть. Эти занятия прерывались только чтением любимого Брэма, чью книгу она раскрывала перед сном на главе «Рептилии».

Так проходили месяцы. В чертах лица Манон проступала странная призрачность. Манон казалась совершенно счастливой, будто не ожидало ее страшное будущее, которое безжалостно расписывал старый врач, – будущее жалкой калеки. В Вербное воскресенье она позвала нас в комнату, где обычно в такой тайне проходили ее актерские занятия.

– Сегодня я кое-что сыграю для вас, – сказала Манон с улыбкой. Ее учитель был взволнован не меньше ее. Нежное девичье тело застыло, как всегда, в глубоком кресле. Черные волосы с пробором посередине спадали на тонкие плечи. Длинные руки покоились на подоле платья. На коленях лежало красивое покрывало, так что ног не было видно.

Она продекламировала известный монолог из «Жанны д’Арк» Шиллера. Потом сыграла две сцены из шекспировской «Виолы»[134]. В конце был эпизод из сентиментально-веселой пьесы из народного быта на диалекте. Вся сила игры парализованной заключалась в слове, в голосе, во взгляде, вздрагивании губ, в улыбке, в скупых жестах. Но именно эта скованность придавала драматическому искусству девушки такую неожиданную и неподражаемую значительность. Глухой голос вибрировал, глаза вспыхивали и затуманивались, губы вопрошающе раскрывались, руки дрожали… От бедер вниз все было неподвижно. Не думаю, что моя любовь и моя боль переоценили этот час. Мне не нужны были изумление и потрясение великого актера – он услышал Манон на следующий день, – чтобы понимать, какой талант осужден на вечное молчание. Дар, который чудесно проявился в детском представлении «Силы судьбы», а потом как будто исчез на наших глазах, – теперь он достиг совершенства, несмотря на противодействие смертельной болезни. Нет, Манон сама довела свой дар до совершенства благодаря серьезности, упорству, энергии, подаренным ей болезнью, которая других делает злобными мучителями своих близких. Она развивала свой дар, зная в глубине души, что это бессмысленно и напрасно. Будто истинная благодать, вложенная в человеческую душу, не может погибнуть, должна расцвести – пусть на час, на миг, безо всякой цели.

– Ты много потрудилась за последние полгода, – сказал я, чтобы хоть что-то сказать.

– Это были прекрасные полгода, – ответила она.

В Чистый четверг Манон испытала еще одну радость. Один друг подарил ей двух изумрудного цвета ужей – это безвредные существа, у которых самец носит на голове украшение, нечто вроде короны. Манон положила змей себе на грудь. Я немного испугался такой интимности.

– Ты выглядишь, как Клеопатра перед смертью, – сказал я.

– Хорошая роль. – Она рассмеялась.

В субботу она начала умирать. Внезапно отказала нервная система. Вторая смерть превосходила по жестокости первую, которую Манон пережила. Это была такая смерть, что, наблюдая ее, самый верующий человек усомнился бы в том, что Бог – это доброта. Почему маленькая невинная Манон в свои восемнадцать должна была страдать сильнее, чем другие люди?

Был сияющий понедельник Пасхальной недели, когда она наконец отмучилась.

1942

Геза де Варшани, или когда наконец обретешь ты душу?

I

– Фредди, Фредди, – спрашивала мама озабоченно, – когда наконец обретешь ты душу?

Сидели за завтраком. Фредди во вторник исполнится четырнадцать. Мама страдала оттого, что ее единственный сын угловат и неловок, у него рано начал ломаться голос, он даже не раскрывал хорошие книги, которые она умоляла его прочесть, и выбирал себе друзей среди глупых юнцов, подонков общества. Мама, напротив, была президентшей «Дамского клуба по распространению на Западе восточной мудрости».

– Что ты, собственно, читаешь в газете, Фредди? – спросил папа; он, бесхарактерный человек, всегда готов был услужить маме. Папа вращался в сфере промышленности. И поскольку в молодости выступал вторым тенором в мужском квартете, законным образом считал себя причастным к музыкальной культуре. Он был одним из учредителей и покровителей городского концертного общества. Это усиливало его позицию относительно мамы и Будды.

Покраснев, Фредди спрятался за широкими листами утренней газеты. Только что он прочел высокодраматичное сообщение о вчерашнем футбольном матче. Ломающийся голос внезапно и предательски сорвался в глубины, когда Фредди сказал:

– Таинственное убийство двух старух.

Это был заголовок статьи, за который по неосторожности зацепился его взгляд.

– Вечно эти истории об убийствах и гангстерах, – вздохнула мама.

Папа довел свою энергичную бесхарактерность до кульминации.

– Ты никогда не читаешь рубрику об искусстве, музыке и книгах, Фредди? – спросил он будто вскользь, но с нажимом.

Фредди предпочел оставить вопрос без ответа.

– Ты слышал когда-нибудь это имя – Геза де Варшани? – Свой инквизиторский допрос папа продолжал теплее и глуше.

Фредди почувствовал, как в горле поднимается резиновый ком: он никогда не слышал имени Геза де Варшани. Одно звучание этого имени пронзило его сердце предчувствием неминуемой катастрофы.

– Гезе де Варшани двенадцать лет, – восторгался папа. – Он на два года младше тебя, Фредди.

В беспощадной арифметике ничего не исправишь.

Фредди за газетой опустил голову. Его жизнь кончена. Он слышал папин голос, как водолаз слышит голос с земли.

– Геза де Варшани – один из величайших скрипачей нашего времени. Это единодушно утверждают критики, даже Самуил Порицкий. И вчера вечером на концерте я в этом убедился.

Фредди подумал о том, что он мог стать одним из худших скрипачей нашего времени, если не худшим. Его учитель по скрипке, профессор Анджело Фьори, после года взаимных мучений капитулировал со словами: «Это абсолютно безнадежно, мое доброе дитя! Это настоящая вивисекция!»

Отец закончил, до краев наполнив чашу мучений:

– Если б ты, Фредди, проявил хоть самый незначительный интерес, я взял бы тебя вчера вечером с собой. Это переживание нелегко забыть. Ах, этот концерт Мендельсона! В мальчике поистине пламенная душа артиста! А какое изящество, какая уверенность при выходе на сцену, когда он кланяется…

– Не могли бы мы, Томас… – сказала мама, не закончив фразу и глядя в себя мечтательно и алчно.

– Я это уже устроил, Мелани. – Папа улыбнулся и прикрыл веки – так выражалось у него чувство превосходства. – Сначала я предложил вечером во вторник, чтобы доставить Фредди особенную радость в день его рождения, но де Варшани свободны только в четверг днем. Профессор, отец Гезы, обещал, что мальчик возьмет с собой своего Страдивари. Что ты теперь скажешь, Фредди? Надеюсь, ты не против, чтобы наш маленький праздник состоялся через два дня после твоего дня рождения?

– Нет, – сказал Фредди.

Папа протянул маме листок:

– Вот список людей, которых я хотел бы пригласить, Мелани, если ты согласна…

Мама начала изучать список, но отвлеклась:

– Если Фредди будет за столом, ему нужен смокинг.

– Хорошо, – кивнул папа, полный великодушия. – По такому случаю он наденет первый в своей жизни смокинг. Я позвоню портному Кжемаку.

Фредди давно хотел черное одеяние такого рода. Тем не менее, поскольку это было связано с Гезой де Варшани, величайшим скрипачом нашего времени, неожиданное осуществление этого желания наполнило Фредди беспричинной горечью.

II

В прихожей мальчика Гезу де Варшани распеленали из шерсти и шелка, будто он и сам был превосходным, трепетно оберегаемым Страдивари, как тот, в большом черном скрипичном футляре, что нес за ним его отец. Папа подчеркнуто называл отца Гезы «профессором», хотя сегодня в присутствии Фредди заметил неосторожно, что Ладислав де Варшани кажется ему чем-то средним между иезуитом и цирковым артистом – например, чревовещателем. Тем не менее у Фредди тонкий причудливый облик этого человека вызывал безоговорочное почтение. Ладислав де Варшани необычайно походил на священника. Но был он священнослужителем при своем сыне. Он носил очень длинные, будто отбеленные шелковистые волосы. Вероятно, подумал Фредди, у него такие длинные волосы потому, что его сын – один из величайших артистов нашего времени.

Ладислав де Варшани разговаривал с сыном в какой-то неподражаемой манере. В его речи сливались в гармоническом единстве три интонации. Первая: он не говорил с Гезой, а обращался к нему со словами. Так, к примеру, регент или визирь отеческим тоном, законченными фразами, немного чопорно обращается к принцу, всходящему на трон. Вторая интонация выдавала робкую нежность, глухое беспокойство и выражала примерно следующее: возможно ли, чтобы мне, именно мне положили в колыбель это воплощение благодати? Не подстерегает ли повсюду жестокий рок в виде кори, скарлатины, дифтерита и злых критиков, чтобы погасить свет, наполняющий мою скромную хижину? Третья интонация – речь эрудированного и энергичного светского человека, каденция авторитета, который не собирается выходить раньше времени в отставку, крепко держит в руках, воспитывает и направляет этого благословенного и потому окруженного опасностями ребенка.

Остальное – забота о здоровье слабого, нервного двенадцатилетнего мальчика – было доверено матери Гезы, толстой, низкого роста женщине в туго натянутом, сверкающем черным бисером вечернем платье. У нее были темные, разделенные на прямой пробор волосы; в разговоре она почти не участвовала.

На этот раз хозяину было легко за столом. Ему не приходилось, как обычно в большой компании, поддерживать вянущий разговор плоскими шутками. Хотя к обеду собрались двенадцать человек, солировал Ладислав де Варшани. Он начал с того, что с вежливой, но непреклонной решимостью отверг твердо установленные мамой правила застольного поведения. Мать вундеркинда непременно должна сидеть рядом с оным, чтобы бдительно следить за тем, что он ест. Профессор сразу же направил разговор в такое русло, что беседа ни разу не сбилась с единственного предмета, завладевшего всеобщим вниманием. Прежде всего Ладислав внимательно выслушал, одно за другим, восторженные высказывания о концерте Гезы. Ладислав застыл, развесив уши, слегка пригнув голову с тонкой бледной кожей и шелковистыми волосами; он затаил дыхание, чтобы ничто не мешало ему впитывать похвалы. Эти восхваления он будто собирал в коллекцию своей памяти. Несмотря на постыдную униженность такого слушания, темные глаза Ладислава де Варшани выдавали скрытую снисходительность – болезненную смесь легкой скуки и нетерпимости к банальным суждениям мещан об искусстве. С подчеркнутой скромностью принимая славословия своему ребенку, он вытянул смуглые крапчатые руки из безупречно чистых манжет рубашки, будто держал сложенную колоду карт и собирался показать фокус. В самом деле, каждую только что услышанную похвалу он клал, как выигрыш, на стол и сдавал каждому по очереди почтительное замечание. Это правда, сказал он папе с поклоном, что одно из удивительнейших достижений Гезы – знаменитый концерт Мендельсона. Теперь никто его так не играет. А из мастеров прошлого только трое достигали в свои зрелые годы уровня интерпретации Гезы и (добавил он с беспристрастной объективностью) в некоторых пунктах превзошли его: Сарасате, Хубаи и, может быть, Кубелик[135]. Конечно, он, Ладислав де Варшани, предпочел бы этому классическому, но эффектному произведению исполнение Гезой сольной сонаты старика Баха. Здесь, без поддержки оркестра или фортепиано, чудесно проявляется истинная музыкальная натура ребенка. Он сам, непреклонный и даже безжалостный критик Гезы, не может не восхищаться той чистой и ясной полифонией, какую мальчик умеет извлечь из такого гомофонного инструмента, как скрипка, мощью двойных нот и прямо-таки сокрушительной энергией ведения смычка.

– Именно Иоганн Себастьян – величайший из всех. – Ладислав кивнул в подтверждение своих слов. – И того, кто не провалился, исполняя его произведения, он возвышает до самого себя.

Тут одна дама по наивности своей осмелилась заявить, что она тоже предпочитает сольную сонату Баха в исполнении Гезы таким выигрышным пьесам, как «Тарантелла» этого канатного плясуна Паганини, которой мальчик начал бисы.

Немного растерянный, Ладислав де Варшани наморщил свой лоб аббата, оставил в покое тарелку с супом и сложил перед собой руки:

– Не говорите плохо о Паганини, милостивая госпожа, Паганини был великим волшебником своего века. Паганини умел одним движением смычка извлечь звук из четырех струн. Его музыка, с ее невероятными техническими трудностями, неопытному уху может показаться бессодержательной. Но под Богом благословенными пальцами, – он не назвал имени Гезы, – она выражает демоническую душу ее автора. Римский «Мессанджеро» признал это в заметке из двух столбцов.

Папа восстановил нарушенное равновесие, удачно поставив вопрос:

– Скажите, дорогой профессор, когда и как осознали счастливые родители, что подарили миру гения музыки?

– На это, уважаемый господин, – сказал Ладислав де Варшани, – нельзя ответить без пояснений. Мы, Варшани, – старинный род музыкантов. Прошу правильно меня понять. Варшани принадлежат к так называемому мелкому венгерскому дворянству, что доказывает хотя бы буква ипсилон в нашей фамилии[136]. Но в каком венгре нет звонко поющего цыгана? Я сам неплохой пианист, хотя не учился в консерватории. Я служил в министерстве, это традиция в семье Варшани…

Разочарованный Фредди на секунду закрыл глаза. Чем министерский чиновник лучше циркового артиста?

– Происхождение может чему-то способствовать, – продолжал профессор как по писаному, – и все-таки я бы не придавал ему существенного значения. Посмотрите, это ведь божественная тайна индивидуума. Сталкиваются мужская и женская индивидуальности, и из их союза возникает третья индивидуальность – не смешение и не конденсация их качеств, а совершенно самостоятельная, самоценная личность, которая носит в кармане паспорт своего бессмертия… Так я сказал бы, с вашего благосклонного разрешения…

Уверенно и ловко угощаясь жарким, Ладислав де Варшани не прерывал потока своей речи:

– И вот живет это самоценное существо – сначала младенец, потом, скажем, восьмимесячный ребенок, годовалый, полуторагодовалый… Наконец я замечаю… Как вы думаете, господа, – что́ я замечаю?..

– Любовь к звукам, – посмел ответить кто-то.

– Совсем наоборот, если позволите возразить! – воскликнул Ладислав. – Отвращение к шумам, звукам, благозвучию! Более того – страдание, страх перед шумами, звуками, благозвучием и так далее… Ребенок бледнеет, дрожит, плачет, когда, например, кукарекает петух в деревне. Так заявляет о себе абсолютный слух еще прежде, чем детские ручонки подберут на клавиатуре первые песни кормилицы…

Тут в разговор вмешалась мать Гезы с разделенными на пробор черными волосами:

– Но, Ладислав, ты забыл, что Геза, когда был маленьким, часами слушал нашу канарейку!

– Хорошая моя, ты бы лучше разрезала мясо своему сыну! – сказал на это Ладислав де Варшани, и лицо его стало таким же напряженным, как голос.

Обидело ли его возражение, опровержение его теории главной свидетельницей или упоминание о канарейке, этой мастерице колоратуры для маленьких людей? Мать испуганно опустила голову, будто выболтала что-то постыдное, придвинула к себе тарелку Гезы и стала резать мясо. Возникла напряженная пауза, показавшая, что Ладислав де Варшани – глава семьи, с ним шутки плохи. Но в следующее мгновение он снова превратился в любезного собеседника и наставника.

– Вероятно, вы, господа, удивлены тем, что я не разрешаю такому большому мальчику самому резать мясо. Но прошу заметить, что как раз средний сустав указательного пальца правой руки нажимает на нож. Однако этот же сустав указательного пальца правой руки нажимает и на смычок. За левую руку – слава богу! – я меньше боюсь – тьфу-тьфу, только бы не сглазить! Левая рука – для грифа. Это рука силы, энергии. Но правая со смычком – это рука души. А душа находится в среднем суставе указательного пальца. Вот почему этот сустав не следует чрезмерно утруждать…

– Вы философ, дорогой профессор де Варшани, – заметила мама. – Вы так глубоко обо всем размышляете. У вас можно многому научиться. Но мне все-таки кажется, что это не случайность – то, что ваш сын – музыкальный гений…

– Конечно, милостивая госпожа, – ответил Ладислав. – Мой жизненный путь был не так легок, чтобы я мог принять божий дар, не задумываясь об этом. Но слово «гений» в сочетании с моим именем и фамилией моей семьи я должен решительно отвергнуть. Гений – это усердие, сказал великий человек – кажется, Гёте или Мор Йокаи[137].

И внезапно с интонацией регента он обратился к Гезе, принцу, вяло ковырявшему вилкой в тарелке:

– Мой дорогой сын, сколько времени ты упражнялся сегодня по «Школе» Шевчика?[138]

– Три часа утром и три днем, – рассеянно ответил Геза.

– Что ты скажешь на это, Фредди? – Пристальный взгляд папы устремлен был теперь на четырнадцатилетнего мальчика.

III

Фредди ждал, пока этот взгляд соскользнет с него.

Он даже не расслышал папиного вопроса и не понял заключенного в нем страшного упрека: он во все глаза смотрел на Гезу де Варшани, который был на два года младше и стал уже одним из величайших артистов нашего времени. Облик вундеркинда – тот никак не мог справиться со своей порцией – доказывал святую правду этого факта. Незнакомое прежде болезненное наслаждение осенило Фредди, когда он смотрел и смотрел на Гезу, – нет, вдыхал образ этого небожителя, всех превосходящего существа.

Даже костюм Гезы Фредди рассматривал с восхищением. В то время как ему, Фредди, портные Кжемака по поручению папы сшили обычный вечерний костюм, уменьшенную копию смокинга, обязательного в высшем свете, Геза де Варшани – благодаря, вероятно, заботливости, тонкому вкусу и умной любви своего отца – носил совсем особенную одежду: пиджачок из черного бархата с очень широкой блестящей шелковой подкладкой. Складчатая батистовая рубашка под ним цвела матовой белизной подснежника; рукава ее выглядывали наружу пышными, как жабо, манжетами. Широкий итонский воротничок и очень тонкий шелковый галстук дополняли картину, которая виделась Фредди пленительной, как театральное представление. Весь костюм ясно показывал: тот, кого я украшаю, стоит над условностями, он вместе с немногими избранными странствует в высших сферах человечества, но он – ребенок, дитя малое. Пошли поиграем!

Действительно, Геза для своего возраста был мал и хрупок. Рядом с ним Фредди чувствовал себя великаном – будто толстый слуга в пивнушке рядом со святым. Обычно Фредди хвастался своими мускулами, был рабом переполнявшей его силы; теперь ему захотелось стать худым, слабым и благородным, как Геза де Варшани, – его охватило горячее и противоестественное желание быть больным и прозрачным как воск…

Геза был прозрачным как воск, но вовсе не больным. На бледном личике сверкали черные, близко посаженные глаза. Его взгляд рассеянно блуждал, выдавая усталость ребенка, которому в этот час пора спать. Геза, казалось, не обращал внимания на застольную беседу, которая вращалась целиком и исключительно вокруг него. Ему уже знакома была каждая фраза этого разговора, каждая интонация отцовского голоса. Он не пытался скрыть от себя тот неприятный факт, что снова находится среди совершенно чужих людей, чьих лиц завтра не вспомнит; что происходит это из-за его профессии и повторяется в каждом городе. Отец, управлявший его жизнью, как Господь Бог, при каждом удобном случае объяснял жене, что безусловно необходимо принимать приглашения состоятельных любителей музыки и вербовать сторонников, так как конкуренция среди скрипачей очень велика и нельзя снижать цену, к которой и сводится весь смысл концертной деятельности. Меланхолический взгляд Гезы де Варшани выказывал так же мало интереса к собравшемуся обществу, как и к высокой цене, которая держится благодаря светским визитам. Все это касалось отца, но не его. Бог его знает, отчего вспыхнул бы интерес в этом взгляде, что не удерживал ни одного образа, ни одной фигуры. Геза то и дело постукивал по столу сильными пальцами левой руки, будто играя на рояле.

Поскольку рассеянность Гезы бросалась в глаза, в по-венгерски широком потоке речи Ладислава де Варшани появилась тень, почтительно-угрожающая нотка, призывавшая Гезу к порядку. Мальчик встрепенулся, взгляд его стал осмысленным, чтобы вскоре снова кануть в пустоту, столь огорчительную для отца. Но лишь на несколько секунд сына предоставили самому себе; незаметно натягивая поводья своего голоса, отец возвращал сына на путь истинный. Это постоянное жадное внимание отца, не оставлявшего сына в покое, было одновременно великолепным и страшным. Геза мастерски играл на своем Страдивари, а Ладислав так же мастерски играл своим Гезой.

Весь обед Фредди не сводил с Гезы глаз. От такой концентрации страсти у Фредди заболели корни волос. Затаив дыхание, он смотрел, как вундеркинд вежливо и взвешенно отвечает на вопросы; как он ест – на грани приличия, небрежно и лениво отправляя на вилке в рот кусок за куском, в то время как другая рука, точно парализованная, лежит на коленях. Фредди наблюдал, как Геза, взмахнув рукой, отбрасывает назад густые кудрявые волосы, когда они падают на смуглый детский лоб. Каждый жест казался Фредди проявлением неподражаемого благородства, гордости, неповторимого артистизма – короче, всего того, что охватывает странное и чужое слово «гений», которое профессор отверг и тем самым отнес на счет своего сына. До сих пор Фредди думал, что это слово подобает только светилам прошлого, о которых так неинтересно рассказывают в школе. (То, чему учат в школе, – это ведь не по-настоящему.) А теперь настоящее воплощение этого слова сидит напротив. Фредди молчал, хотя в многозначительном мамином взгляде прочел, что собравшиеся за столом считают его тупицей. Мамин язык взглядов снова и снова призывал его заговорить с Гезой. Но лучше Фредди сквозь землю провалиться, чем спросить гостя противным ломающимся голосом: «Ты тоже ходишь в школу?» Или: «Ты интересуешься футболом?» Нет! Такие вопросы застряли бы у Фредди в горле; они были бы варварским унижением, развенчанием Гезы. Все-таки, втайне желая соприкоснуться с высшим существом, Фредди снова и снова искал взгляда этого пугающего чуда.

Но тут он потерпел неудачу. Он не сумел поймать равнодушно блуждающий взгляд вундеркинда. Для Гезы он был пустым местом. Да и с какой стати ему быть чем-то бо́льшим? Фредди находил это совершенно нормальным, хотя за тщетными попытками сближения неизменно следовала горько-сладкая боль презираемого. Только один раз – к столу подали уже шарики мороженого – Фредди поймал взгляд Гезы. Черные как ночь глаза младшего Варшани остановились на нем.

Сначала это было лишь знаком благодарности, – так кланяются на сцене, отвечая на аплодисменты. Но к этому выражению постепенно примешивалось любопытство. Вдруг Геза заговорщицки ему подмигнул. Потом возникла улыбка – обаятельная, озорная, почти дружеская. Более того, губы Гезы округлились, будто он хотел просвистеть приятелю какой-то сигнал… Сердце Фредди забилось сильнее. Он тоже округлил губы.

Но это начало начал пресек громкий голос Ладислава де Варшани. Он задал сыну вопрос на французском. Геза сосредоточился. Он понял, о чем идет речь, и ответил отцу на чистом французском. Профессор продолжил конфиденциальную беседу с сыном на итальянском, потом перешел на английский, получая ответы на соответствующих языках, правильно построенными предложениями. Но этот удивительный экзамен проходил не как эксцентрический цирковой номер, а очень непринужденно, естественно, как бы между прочим, в тоне легкой беседы, будто разговаривать каждый день на иностранных языках было в семье Варшани старой доброй традицией. Тем самым профессор продемонстрировал собравшимся за столом лингвистический десерт своего искусства воспитания. У него была на это веская причина. Никто не мог теперь сказать у него за спиной, как бывает обычно в таких случаях, что он сверх меры развивает односторонний талант, пренебрегает общим образованием своего чудо-ребенка. Все шепотом согласились, что не только Геза во всех отношениях выдающаяся личность, но и воспитатель его – значительный человек.

Позже, когда, чтобы увенчать удачный вечер, Ладислав де Варшани осторожно разворачивал и вынимал из бархатных, шелковых и шерстяных покрывал святыню Страдивари, Фредди, совсем разбитый, прислонился к пианино. Он смотрел, как маленькое божество хватает скрипку, которая казалась слишком большой для него, как бодро и решительно прижимает ее к подбородку и, низко наклонившись, энергичным двойным движением смычка настраивает струны. Геза был уже не хрупким изящным мальчиком, а кряжистым коренастым мужчиной. Ноги в лакированных туфлях он расставил крепко и устойчиво, так что тело его могло свободно раскачиваться в буре музыки. Он повелительно откинул голову, давая отцу знак начинать аккомпанемент. Отношения между ними внезапно изменились. Теперь королевское дитя тиранически властвовало над покорным попечителем. Тот покаянно объявил:

– После того как в этом гостеприимном доме нас удостоили превосходным ужином, мы начнем не с серьезной, а с праздничной музыки. «Полонез» Венявского[139].

Геза закрыл глаза. Потом в него что-то вселилось – оно пыталось сбить его с ног. Сатана ритма. Ноздри его раздувались, рот стал грубым и старым. Он дышал с такой силой, будто хотел разорвать хрупкую грудную клетку. Веками хранимое благозвучие кремонской скрипки разлилось слишком сильно, слишком гордо для этой комнаты.

Но так как Фредди во всем этом «благозвучии» ничего не понимал, а чувствовал только все сметающую на своем пути силу, освобожденную этим благозвучием, он склонялся под ее напором все ниже. Пока полнозвучные пассажи бесились на струнах и грациозные флажолеты скользили к подставке, он думал о гнусно прерванной улыбке Гезы, о его округленных губах. Лучше бы убежать отсюда…

IV

После концерта мама оставила Фредди наедине с гостем, чтобы мальчики поговорили с глазу на глаз. Она многого ожидала от этого разговора для своего неуклюжего, толстокожего сына, который проявлял так мало интереса к духовности и недавно чуть не заснул, когда она читала ему вслух увлекательную книгу о тибетских монастырях.

Фредди и Геза сидели одни в маленькой угловой комнате. Снова грустные глаза вундеркинда рассеянно блуждали от предмета к предмету, не останавливаясь на сыне хозяев дома. Навсегда забытым казался тот тайный сговор, то начало начал. Геза де Варшани не был уже усталым, рутинно-любезным мальчиком за столом. Несомненно, полчаса игры на скрипке его взбудоражили. Его правая нога нервно отстукивала ритм той внутренней музыки, что нельзя удержать, как нельзя осадить лошадь, которая понесла. В его лице цвета слоновой кости сквозило мучительное нетерпение и своенравие. Он не говорил ни слова.

Фредди тоже молчал. Он понимал, что сейчас надо отпустить несколько восторженных замечаний об игре Гезы де Варшани и поблагодарить гостя за концерт в доме его отца по случаю его же, Фредди, четырнадцатилетия. Но как ни хотел он выразить Гезе то полное покорности и муки почитание, что душило его несколько часов, нужных слов он не находил. Должен ли он, например, высказаться о музыке вообще или об искусстве Гезы? Что он в этом понимает? Он непременно сморозит какую-нибудь глупость. Профессор Фьори отказался от него; Фредди – безнадежный случай. Нет, он не хотел ни лгать, ни позориться. Поэтому сжал пальцы в кулак и упорно молчал еще две минуты. Но дольше нельзя было выносить тишину, и пришлось уступить. В умении молчать Геза тоже его превосходил, обладая крупным преимуществом – беспредельным небрежением и безразличием ко всему; он был полностью погружен в себя.

Итак, Фредди откашлялся, набрал воздуха в грудь, и голос его противно сорвался в глупом вопросе:

– Вы каждый день упражняетесь по шесть часов?

Отвечая, Геза де Варшани рассматривал азиатское мифическое существо из позолоченной бронзы, которое как будто слегка покачивалось на камине.

– Нет, не каждый, – сказал он. – Воскресное утро выпадает из-за мессы, в среду и в субботу днем я отдыхаю. Конечно, на гастролях я работаю много, сколько сил хватает.

Геза избегал слова «упражняться» – оно звучало как-то по-школьному. Слово «работать», напротив, Фредди счел холодным, неприятным, деловито-отстраненным.

– Вы всегда работаете по Шевчику? – спросил он немного погодя, чтобы не угас разговор, и еще потому, что Фьори целый год мучил его состряпанными Шевчиком пальцевыми упражнениями и смычковыми штрихами. – Разве это не скучно?

Геза, вжавшись глубоко в кресло, так что его ноги не доставали до пола, скопировал заученную отцовскую интонацию.

– Шевчик, – сказал он, – в своих постепенно усложняющихся упражнениях ставит трудные задачи. Он знает инструмент как никто другой. Мне доставляет удовольствие решать эти задачи…

Фредди выслушал надменные поучения о том, что мужественное преодоление технических трудностей – основа основ искусства, что эмоциональная сторона искусства Гезы, блеск и чудо, так удивляющие профанов, – лишь следствие упорной, но приносящей радость работы, разрешения «проблем». Фредди ничего не понял в этом холодном снобизме холодильника, который в то время входил в моду. Он уловил только высокомерие вечного превосходства и вновь ощутил горечь презрительно отвергнутого.

– Вы все играете наизусть? – спросил он тихо.

Геза, не глядя на собеседника, сделал пренебрежительный жест, будто давно уже сыт по горло глупостью надоедливых дилетантов.

– Наизусть? – повторил он. – Нельзя ведь по-другому играть, кроме как наизусть, исключая камерную музыку. Разумеется, наизусть. Это не проблема. В любом возрасте заучивать очень легко…

Этими словами Геза де Варшани решительно отмежевался от своего детства, которым часто объясняли бо́льшую часть его успеха. Он говорил с полным пониманием, как зрелый мужчина с телом чудо-ребенка. Но Фредди израсходовал все свои патроны. Он ничего не сказал. Вновь воцарилось молчание. Но тут Геза повернул голову к сыну хозяина дома и строго на него посмотрел.

– А вы чем занимаетесь? – спросил он с некоторой резкостью.

– Я… я… – заикался Фредди; он будто коснулся губами электрического провода. Во рту до корня языка разлилась кислятина.

– Да, вы; я спрашиваю, что вы делаете.

Голова Фредди отяжелела, когда он ответил:

– Я… ничего не делаю…

Он был уверен, что говорит правду. Ведь ходить в школу, играть в футбол правым нападающим, кататься на коньках, плавать, собирать марки и читать детективы – это ничего, хуже, чем ничего!

– Ничего? – спросил Геза резко. – А что вы делаете дома?

– Дома я тоже ничего не делаю, – признался Фредди, вжав кулаки под дых и уставившись на ковер.

– Это немного, – решил Геза де Варшани, и его черные глаза снова отправились блуждать по комнате; он будто спрашивал себя с тоской: почему я должен тратить время в таких домах и на таких людей?

– Извините, пожалуйста… – Фредди сглотнул слюну, встал и ушел.

V

Фредди стоял один в своей комнате. Ужасаясь, моргал он в зеркало, откуда пялился на него противный мальчишка, оболтус с широкими плечами, квадратной головой, узким лбом, растрепанными волосами и торчащими во все стороны зубами. Он был тождествен этому безобразному юнцу, хотя ему вовсе не казалось очевидным и нормальным, что он равен самому себе – сейчас и в будущем. Для него было бы естественнее и желаннее прогнать мальчишку в зеркале, как плохого слугу, и превратиться в стройного узколицего юношу, похожего на Гезу де Варшани и достойного его. Но изображение в зеркале не отступало. Тут ничем не поможешь. Придется всю жизнь терпеть самого себя, этого противного чужака.

А что еще ему остается? Во-первых, можно себя убить! Но это совсем не легко, и Фредди, при всем отвращении к себе, не чувствовал особой потребности себя убивать. Во-вторых, можно стать лучшим правым нападающим в Европе на чемпионатах в Париже, Вене, Риме, Берлине и даже Лондоне.

В газетах о таких соревнованиях сообщали под жирными заголовками на первой полосе, а не на пятой или шестой, коротко и мелким шрифтом, как о концертах скрипачей. Но это тоже нелегко – стать великим правым нападающим и чемпионом. Фредди слишком много знает о спорте, чтобы предаваться дешевым фантазиям. Он от природы хороший бегун, это так! Но ему не хватает целеустремленности, как сказал недавно тренер. Даже Филипп Мэлер, его соперник, хотя бегает и не быстрее, легче встраивается в игру и находчивее в комбинациях. А если Фредди и станет лучшим в Европе правым нападающим? Что он этим докажет Гезе де Варшани?

Что тогда остается? Вот – таинственное убийство двух старух, живших в уединении, в пригородном доме на окраине. В пику десяти лучшим детективам Скотленд-Ярда Фредди расследует это убийство, которым безуспешно занимается полиция. С высочайшей математической точностью по скудным и сомнительным уликам он вычислит неизвестное число X и, безжалостно преследуя, поймает наконец преступника, не просто бандита – кто в этом сомневался? – а мрачного духа мести. Фредди найдет последнее звено в цепи умозаключений и, торжествуя, собственными руками схватит убийцу на глазах у всего мира, изумленного и трепещущего от ужаса.

Фредди, хотя и клубился у него в мозгу этот патетический мысленный хаос, не питал ни малейшего желания расследовать таинственное убийство двух одиноких старух. Эти туманные беспорядочные мечты о значительной роли в жизни были лишь отзвуком его сонных грез. Они никак не отражали побудительную необходимость, наполнявшую его после встречи с Гезой де Варшани. На самом деле Фредди не заботился о победе своего «я». Он знал, что ему нечем обеспечить собственное величие и равноправие. Он ведь не был великим и равноправным Гезе, – наоборот, он был ниже среднего и не хотел ничего доказывать; он не хотел даже, чтобы Геза де Варшани, недосягаемый гений, высоко вознесенный над людьми, заметил его; он хотел только быть поблизости и служить Гезе. Да, служить! Фредди вовсе не находил абсурдной мысль, которая обожгла его всего, до кончиков пальцев: сейчас я спущусь и попрошу господина Ладислава де Варшани взять меня к себе слугой и секретарем. Я могу печатать письма на пишущей машинке. Папа иногда меня об этом просит. Я могу чистить обувь, пришивать пуговицы, гладить костюмы и рубашки. Ездить в поездах я мечтал с детства. Наизусть знаю расписание скорых поездов. Мадрид – Стокгольм, Палермо – Москва, София – Кельн! Составлять маршруты; сложные комбинации для меня не проблема. Я буду это делать лучше любого туристического бюро. Когда Геза отдыхает от музыки, я буду читать ему вслух серьезные книги. Я сейчас же попрошу родителей отпустить меня с Гезой. Родители знают, что больше я ни на что не гожусь. Не желаю для себя ничего лучшего, господин профессор де Варшани, чем быть слугой и секретарем вашего сына. Считать и вычислять проценты я умею.

Это был серьезный момент в жизни Фредди; он нажал на дверную ручку, чтобы сойти вниз и осуществить свое намерение. Но вышло по-другому: в дверях он столкнулся с мамой.

Мама была до крайности раздражена. В таком состоянии голос у нее становился резким, как крик павлина; в нем слышалось горячее желание оскорбить. Внезапно спадала с нее вся мудрость священного Востока, прятался куда-то Будда Гаутама с покрывалом Майи, пропадали иллюзорность явлений действительности и предосудительность желаний и чувств – короче, весь тот возвышенный мир, который мама рекламировала в женском клубе. Когда мама издавала павлиньи крики ярости, папа тихо выходил из комнаты, а Фредди вертелся на стуле от неловкости. Он чувствовал отвращение к маме, когда она вот так сердилась; она жаловалась и клокотала от бешенства:

– Фредди, это неслыханно, ты испортил этот вечер, твой день рождения, праздник, который мы с папой устроили для тебя, только для тебя. Один из величайших артистов нашего времени оказал нам честь: одаренный Богом ребенок, которого почитает весь мир, играет программу своего концерта в нашем салоне, а глупый мальчишка, бестолочь, вместо того чтобы целовать ему руки и благодарить родителей, потягивается за столом, как неотесанный слуга; ты молчишь, наполняешь до краев свою тарелку и не притрагиваешься к еде, будто мисс О’Коннор не учила тебя хорошим манерам, пока тебе не исполнилось одиннадцать; когда говорит профессор де Варшани, чье каждое слово ты, четырнадцатилетний мальчик, должен ловить как манну небесную, ты демонстративно отворачиваешься. После этого я, неисправимая идеалистка, устраиваю тебе тет-а-тет с нашим уважаемым гостем, с этим великим маленьким мастером, чтобы в беседе вы обменялись своими мнениями – но есть ли у тебя вообще свое мнение? – чтобы ты из этого вечера почерпнул что-нибудь для жизни, взял и припас для будущего. И ты, ты оставляешь гостя одного – артиста, которого нежат и лелеют короли, президенты и министры, а ты от него уходишь! Почему ты сбежал?

– Не знаю, мама, – искренне сказал Фредди.

– Это в тебе говорит упрямство! – сказала мама; она выглядела очень несчастной. – Мне это знакомо. Ты поклоняешься грубой силе, а не духу и культуре. Увы, это безнадежно! Ты ничего не хочешь воспринять – ни от чего и ни от кого… Ты думаешь, я не заметила, как критически, будто обличая, смотрел ты все время на Гезу де Варшани?..

В ответ на это странное заключение Фредди смолчал.

– Теперь ты немедленно сойдешь вниз, – приказала мама, – и попросишь прощения у Варшани. Они уходят…

– Я не спущусь, мама, – ответил Фредди сдавленным голосом.

– Сейчас подходящее время, – настаивала она. – Не задерживай меня. Де Варшани прощаются. Они уезжают завтра утром в девять. Пойдем со мной, Фредди…

– Нет, мама, я останусь здесь, – сказал Фредди, будто напряженно размышляя.

Важное решение растаяло от саркастического маминого голоса. Фредди был как сошедший с путей поезд. Он не будет слугой и секретарем Гезы. Завтра в девять утра Варшани уедут из города. У них гастроли в Стокгольме, Бухаресте, Буэнос-Айресе, Нью-Йорке. Геза меня уже забыл. Я никогда его не увижу…

В голосе мамы, встретившей сопротивление своей воле, зазвучала откровенная враждебность.

– Не понимаю, – пожаловалась она, – почему мой, именно мой сын стоит на такой низкой ступени духовного возрождения… Делай, что хочешь, Фредди! Ты никогда не обретешь душу!

Нанеся этот удар кнутом, мама уже собиралась выйти из комнаты. Но прежде, чем она успела открыть дверь, Фредди медленно, с каким-то задумчивым видом опустился на колени перед диваном и уткнулся в него лицом. Мама испугалась. Она подбежала к сыну и, как всякая мать, положила руку ему под воротник рубашки.

– У тебя жар, Фредди, – сказала она неожиданно мягким, виноватым тоном.

Фредди сильно тряс головой, судорога сводила мышцы спины. У него не было жара. У него было нечто посерьезнее, чем жар. У него была душа. Душа, которую его мать в нем не признавала. Но что понимают отцы и матери? Душу Фредди пробудило из состояния куколки внезапное и непонятное восхищение пред недосягаемо высоким. Даже любовь горячит не так яростно, как восхищение перед высшим, в ком бы это высшее ни воплотилось. Но душа – такой недуг, от которого уже не оправишься вплоть до смертного часа и даже, возможно, после. И Фредди от него не избавится, что бы ни стало с ним сегодня или через двадцать лет после этого памятного вечера с давно пропавшим куда-то Гезой де Варшани.

Санта-Барбара, лето 1943

Черная месса

Фрагмент романа

I

Кощунство

Верьте или не верьте, я был тогда монахом; моя мать дала торжественное обещание посвятить меня Богу, – ведь когда она была беременна, я находился во чреве ее в положении столь неудобном, что роды грозили ей смертью. Мне было десять лет, когда она исполнила обет и отвела меня к братьям Арпата, которых хорошо знала. Там, в монастыре и на вершинах Хиллигенхилла, я вырос, учился и скоро постиг троякий смысл Писания.

В молитвенном усердии я за короткое время превзошел прочих послушников; в посте и самобичевании моя полная страстей юность возвысилась над рвением лучших из братьев; приор и старейшины вселили в меня надежду, что со временем во всем христианском мире будут почитать их монастырь как родину Святого.

Но там, где Бог могуч, и Дьявол не слаб.

Без труда преодолевал я соблазн чревоугодия, сонливость, леность сердца и духа; тем сильнее пришлось мне сражаться с похотью, ибо хотел я стать ее господином.

Под рубашкой я носил в семь кругов обвивавшие мое тело цепи. Тщетно! Несколько секунд держал я в огне руку и босые ступни на горящих углях. Тщетно! Зимней ночью стоял я по бедра в ледяной воде, пока братья пели хорал и служили мессу. Тщетно!

Я никогда не спал на деревянных досках, а еженощно – на камнях крытой галереи. Тщетно! Попросил я как-то на исповеди у приора кастрировать себя. Коллегия это обсудила, но просьба была отклонена как нарушение Божественной воли и законов. В рассветных сумерках я изнемогал: усыпляющие средства не властны были более над моей плотью, и рукою освобождался я от желания. Тут уж Дьявол был в своем праве. Ничего я не мог поделать с требовательной волей руки моей, которая с одержимостью собирала запретные плоды и не сдерживала своего вожделения. Но никто и не думает, что на бренной земле можно унять жажду. Каждое удовольствие создает десяток новых желаний, и нет здесь пути назад. Скоро мой грех совсем отравил меня. Но самое ужасное, что содержанием моих порочных снов была не женщина только, не множество женщин (как мало я видел их в своей жизни!); что не одни лишь женские груди, ноги, задницы или еще какие вожделенные вещи всплывали перед моим внутренним взором; нет! – о жестокость ада! – все, все способно было принять передо мною обольстительный облик и привести меня к падению.

Отдаленное звучание шагов братьев по галерее, округлость умывальника, пасущееся животное, тюльпан в саду – все, все, когда наступала пора, превращалось в непреодолимое очарование; молитва на моих устах была развратным заклинанием, и руки дрожали, совершая свою работу. Я не отваживался исповедоваться. Робко хранил я в себе свою отвратительную тайну. Однако чем больше я скрывал ее, тем противоестественнее и грязнее она становилась. Я жаждал ночи напролет бродить босиком с грубой деревенской девкой по вязкой проселочной дороге по колени в дерьме или медленно погружаться в болото; я не мог изгнать из мыслей своих образ огромной, медленно жующей скотины; запах хлева наполнял мое воображение; воспоминание об упругих цветах бузины вызывало во мне мучительный зуд.

Я стал слаб и ленив. Мое прежнее усердие, моя истовая вера растаяли. Я непрерывно тосковал по мертвой глине, из которой мы слеплены. И так как я слишком презирал ее, мстила она мне за себя сверх меры, в тысячу раз сильнее, чем другим. И тут случилось самое страшное.

Однажды утром сидел я на своем месте среди других братьев на ранней мессе. Открылась дароносица. Резкий звон и невыносимый блеск от алтаря. Некоторые братья благоговейно замерли, другие будто задыхались в экстазе… Меня же, меня повлекло тело Господа к развратному зуду – все слабее и тише бормотал я проклятия Сатане, его теплое ароматное дыхание щекотало мне затылок, моя рука не могла больше сдерживаться, и я излился, испуская яростные крики.

Я рухнул без чувств на плиты пола. Когда я очнулся, приор стоял передо мной, братья робко толпились в отдалении.

Я слышал их бормотание: «Он призван… он избранник…»

Приор тихо сказал:

– Сын мой, ты крайне изнурен своими видениями.

Подошел старый монах и опустился подле меня на колени.

– Возлюбленный, – сказал он умоляющим тоном, – покажи мне свою ладонь. Возможно, я распознал бы на ней будущие стигматы, священные чудесные знамения.

Тут я почувствовал себя тайно осмеянным и про́клятым и вновь впал в беспамятство.

В ту же ночь я тайком покинул монастырь.

II

«Лючия ди Ламмермур»

В мое время религиозная вера оказывала еще сильное воздействие на народ, и платье священника пользовалось значительным авторитетом. Повсюду во мне видели посвященного, а вовсе не бродягу или беглого монаха. Этому могли способствовать моя обманчивая внешность и мое лицо, казавшееся непорочным и будто не знающим ничего о жадности, о коварном рассудке, что лишь к обыденному устремлен. Я был скромен, любезен, умел красиво говорить, и потому крестьяне, ремесленники и уличная толпа относились ко мне благожелательно. Не зря дух мой долгие годы пребывал в созерцании и аскезе; изучение священных наук отпечаталось на моем челе, и не мог я преодолеть огромную разницу в благородстве между мной и прочими людьми, как ни тосковал порой по совершенной с ними близости. В подаяниях я не нуждался. Добрый родственник, которого я нашел в Уленховене, щедро одарил меня. Я бродил, как мне хотелось, из селения в селение, от города к городу и радовался в непрестанном изумлении счастливой юности – ведь позади остался мир монастыря, впечатления о жестоком изнуряющем духе которого будто выброшены были в кучу мусора.

А когда я оказался на свободе, избегал меня даже демон похоти, и в наполненном ветром воздухе первых месяцев странствий я почти избавился от своего порока.

Лишь одного я не мог сделать. Снять с себя рясу! Я ощущал ее как свою принадлежность, и в любой другой одежде казался бы чужим самому себе.

Однажды вечером, в час, когда зажигают фонари, прибыл я в один большой город и снял себе комнату в гостинице на рыночной площади. Я выглянул из окна и увидел, что множество людей входит в широкие ворота. Меня охватило любопытство. Я побежал вниз и смешался с толпой. Ворота вели через проход, заваленный всяким хламом, в широкий четырехугольный двор, обрамленный высокими вязами. В середине квадрата возвышалось здание театра. У входной двери стоял человек в пышном серебристом одеянии и с массивным шестом. По кругу театр обнесен был деревянными мостками. На одной галерее висело белье для просушки. Лампы горели в небольших решетчатых клетках; пожарные лестницы с крыши, где курилась дымом большая труба, спускались к земле, как веревочные лестницы – с корабельной палубы.

Ах, я вижу перед собой то приятно волнующее зрелище, будто это происходит сегодня! По обе стороны стеклянной двери на веревочных сетках висела театральная афиша:

ЛЮЧИЯ ДИ ЛАММЕРМУР

Опера в 4 актах

Гаэтано Доницетти

Я купил билет и вошел в зрительный зал. Впервые я был здесь, в театре. Сердце мое трепетало, будто я ребенок и вижу чудо из чудес.

Всё подо мною (ведь я сидел на балконе) было красным и золотым. Огоньки газа, точно руки с растопыренными пальцами, горели в своих клетках. Вверху, вокруг потолочной люстры, все было испещрено небесно-голубыми и золотыми блестками – красивее и одухотвореннее, чем в любой церкви. Занавес, освещенный снизу снопами света, будка посередине занавеса – все это было как в магическом сне. В оркестре на пультах горели масляные лампы, нарядные девушки вокруг меня шуршали кульками и совали в рот большие красные конфеты; внизу в первом ряду стояли молодые мужчины в ярких жилетах, небрежно прислонясь к оркестровой перегородке и играя лорнетами; у некоторых на затылках были высокие черные, коричневые или серые цилиндры.

Уже настраивались струнные; чистые струны звучали как духи леса и воды, лишенные души. Иногда же чей-то вибрирующий палец скользил по грифу, и порыв мелодии вплетался в бессмысленный шум – быстрый взгляд сути человеческой, полной мгновенного восторга. Голоса кларнетов и гобоев были прохладны и бесстрастны, их короткие мотивы отчужденно порхали один за другим. Звучание фагота походило на урчание сонного жирного брюха у трактирного стола, визгливая флейта – на злую бабу, басы – на строгих ворчливых стариков, скрывающих свое доброе сердце. Я дрожал всем телом. Это непрерывное звучание было внове для меня. Я не знал до сих пор других инструментов, кроме органа, и никогда не слышал светскую музыку.

Вдруг стало темно.

С первых же тактов я почувствовал, что могу умереть от счастья, внимая этой музыке. Горло мое сжалось, безумные слова срывались с губ, слезы брызнули из глаз. Целостность моя распалась, и в каждой секунде умирал я божественной смертью.

Поднялся занавес.

Компания охотников бойко пела хором. Вперед выступил красивый господин в благородной разноцветной одежде, вокруг бедер у него была надета короткая юбка в широкую клетку, в руке он держал длинное копье. Казалось, он был чем-то очень рассержен и, будто готовясь к прыжку, упругими яростными шагами ходил туда-сюда перед остальными. Он пел сытым густым голосом, мелодия его песни становилась иногда необузданной и стремительной; вдруг он вышел широким шагом вперед, словно хотел броситься в толпу зрителей; его вытянутая рука дрожала, он откинул голову, и, над приведенным внезапно к молчанию оркестром, возникнув из тишины, набухла постепенно сильная, высокая и звонкая нота и осталась парить над всеми нами, как буро-золотистая орлица с распростертыми крыльями, чтобы мы тоже откинули головы и, затаив дыхание, закрыли глаза.

Потом лес на сцене исчез. Кладбище со сводами склепов и с крестами лежало во мраке, оснеженное только белыми световыми пятнами. И вот появилась она! Быстрой шуршащей походкой подошла она к суфлерской будке, оставив позади покорную служанку. Ее одну любил я и знал, что полюбил с давних пор. Где, однако, было сладострастие моих злых, проклятых монастырских ночей? Нет! Это возвышенное поклонение только укрепится! Никогда больше не развратит меня нечистое желание! На ней было белое, со шлейфом, платье из атласа или шелка, чудесные драгоценные камни сверкали с ее ушей и пальцев. Ее туфли были из мерцающего серебра. Однако под этой застывшей роскошью таилось тело, которое невозможно было себе вообразить, – по нездешнему трогательное, парящее дуновение.

Она пела и для прохлады обмахивалась белым веером. Переливы ее мелодии зачастую были неглубокими, короткими и тихими, но иногда неудержимо и стремительно взлетали до предельной высоты, и эти верхние ноты звенели во все нарастающих трелях, с полнотой и силой вплетаясь в мощную мелодическую линию; тогда певица расправляла руки, захлопывала веер и не опускала больше голову, как прежде в пиано. То была божественнейшая песнь моей жизни.

Навстречу ей спешил молодой благородный мужчина, вынужденный, однако, задержаться в середине пробежки, – ведь публика аплодировала и кричала «браво!», отчего он повернулся к ней и, улыбаясь, поклонился.

Наконец они все-таки обнялись и запели, сначала каждый по отдельности, затем их голоса слились воедино в страстной, полной страдания мелодии, слова которой на моем родном языке означали примерно следующее:

Тоской невыразимой

охвачен я к любимой,

и буду в дальнем море

я помнить облик твой[140].

Я молился Господу, чтобы занавес не опускался и это божественное непостижимое видение передо мной не исчезало. Когда наступил антракт, я устал, как альпинист, чьи глаза видят пред собою только черные клубящиеся облака.

Вдруг возник золотом сверкающий праздничный зал. Кулисы раздуваются ветром, но мне все равно. Благородные пары в нарядных платьях, в золоте и парче, прохаживались по сцене. Пели веселый марш. За столом сидели должностные лица в завитых париках и готовились подписать акт о бракосочетании.

И она пришла, печальная и нерешительная. Под глазами у нее были большие черные круги. Сама она была смертельно бледна. Она протянула руку толстому молодому мужчине, обутому в красные туфли с пряжками и очень высокими каблуками, чтобы казаться повыше. Благородный мужчина с густым глубоким голосом, ее жестокий брат, с достоинством приблизился к ней.

Теперь это должно было свершиться!

Двери распахнулись, и с яростью во взоре, с рукой на сердце он оказался здесь! Снова раздались неудержимые аплодисменты. На сей раз он, вернувшийся домой после долгого плавания, не обратил на это внимания. Медленно, несколько скользящей походкой, подошел он к подножью лестницы и жестом человека, чье сердце разбито, с легкой небрежностью уронил свой черный плащ, который льнул к его стопам, как верный пес. И вот голоса их нашли друг друга, и началось то, что называется «знаменитым секстетом из „Лючии ди Ламмермур“». Оркестр задавал все тот же, обрывающийся на полуслове вопрос; оставляя его без ответа, юноша пел свое; ее же голос, отчаявшийся и отвергнутый, искал его мелодию, что шествовала в застывшем страдании. Тихое пение дворян пряталось сначала под балдахином, который наполнили потом голоса влюбленных; но злодей-брат недолго это терпел и энергичным мотивом оборвал их притаившееся счастье. Еще раз попытались они с яростными криками приблизиться друг к другу, но слишком много тут было свидетелей и мелодий, и ломаемые в отчаянии руки бессильно опустились.

Я наслаждался этой высшей гармонией голосов, пока голова моя не закружилась и властная сила не подняла меня с места. Я исторг крик восторга и очнулся, лишь когда окружающие обернулись и, улыбаясь, стали показывать на меня пальцами: «Поглядите на монаха!..»

Между тем одетый в черное юноша обеими ладонями сжимал виски: его изгнали. Его плащ остался на лестнице и лежал как упрек, как труп. Однако праздник еще не кончился, хотя свечи становились все короче и короче. Лючия давно исчезла. Вдруг танец оборвался, гости расступились, и в просвет между ними в белом пеньюаре свадебной ночи выбежала она, она улыбалась и танцевала. С первого взгляда я понял: она безумна! В руке она держала подсвечник с тремя свечами. Она уронила его, свечи потухли. Она подняла голову и смотрела неподвижно, застыла, замерла, даже не мигая, – и я понял: она смотрит на меня! Трепет и дрожь пронизывали все мое существо. Она запела и не сводила больше с меня взгляда. Здесь искала она то, что потеряла там, – здесь, наверху!

Для нее, как и для меня, это было далекой далью! О тогдашнее бесконечное пение! Затем она, будто не могла больше удержать тяжести своего взгляда, нагнулась якобы к ручью ее родины и в последний раз увидела в нем, под звуки арф и флейт, отражение своего лица. Я убежал из театра. Шепча бессмысленные слова, до самого утра носился я по городу, попадая порой на узкие улочки окраин, на неосвещенные мосты, в подозрительные кварталы.

Женщины, увидев меня, визжали и смеялись: «Монах, монах!» Пьянчуги с угрожающим видом крутились по соседству, городской полицейский поворачивал голову, следя за мной. Все это и многое другое я замечал. Только утром вернулся я в гостиницу.

Рыночные торговки в страхе крестились, завидев меня.

III

Речь любителя оперы

С тех пор я каждый вечер приходил в этот театр. Много еще замечательных произведений я там услышал. Еще сегодня наполняет меня нежность, когда я произношу про себя их названия: «Пуритане», «Фаворитка», «Норма», «Пират», «Чужестранка», «Беатриче ди Тенда», «Дон Паскуале», «Мария ди Роган», «Анна Болейн», «Любовный напиток», «Лодоиска», «Медея», «Фернан Кортес», «Сомнамбула»[141]. О, я видел ее в пятидесяти представлениях! Будучи молодой крестьянкой, носила она высокую шапочку на светлых завитых локонах, корсаж с золотистыми шнурками, красные чулки и маленькие черные башмачки; она парила в роскошных одеяниях неприступных принцесс и графинь и плавно опускалась красивыми складками платьев на сцену, когда после одухотворенной арии добровольно принимала смерть. У юной цыганки висели две черные косы на затылке; она танцевала с кастаньетами в изящных, но рваных чулках. При любых превращениях она оставалась неизменной, даже когда, одетая индианкой или рабыней-негритянкой, высматривала что-то на глади морской.

Но я всегда чувствовал, что взгляд ее искал меня, – меня, которого она никогда раньше не видела; я ощущал это, когда ее голос поднимался ввысь и звенящие капли соскальзывали с белого оперения. Какие ужасные образы запятнали дух мой в монастыре! Мое сладострастие не останавливалось перед воображением разлагающихся трупов! Теперь это проклятие с меня спало. Чистейшее пламя горело во мне. Я пребывал в каком-то мягком упоении, пронизываемый нежной болью, лишь с одним желанием в душе – тайно пролить кровь на каком-то неизвестном мне жертвоприношении. Как только может быть любима молодая женщина – так я любил эту певицу, что каждый вечер выплывала из неизвестности, из ничего, из дождливой мировой ночи в неестественном розовом и голубом свете, чтобы потом в объятиях закованного в латы мужчины выдохнуть свою жизнь.

Ее называли по имени – Лейла.

В маленьком театре я вскоре стал известен. Человек в сутане, каждый вечер на галерке – это бросалось в глаза. Мне угрожала опасность пойманным беглецом и изменником предстать перед церковным судом. И все-таки я приходил, окруженный непроницаемым сном. А сон, греза – всегда надежная шапка-невидимка для мечтателя. Истинный сновидец владеет даром быть прозрачным. Еще одной способностью обладает человек, пребывающий в глубоком сне: он вызывает симпатию, как всякий, кто не по мерке умников скроен, кто не мешает жить другим, кого тайком можно счесть безобидным глупцом.

Служащие театра и гардеробщицы ко мне благоволили, приветливо со мной здоровались и предоставляли некоторые льготы. Я был для них театральным шутом. Таковым я представлялся, однако, и тем, кто такими шутами действительно были. И вечера не проходило, чтобы дюжина мужчин, шумя как у себя дома, не собиралась на стоячих местах балкона. В большинстве то были молодые люди в до блеска заношенных костюмах, но в чрезвычайно пестрых галстуках, с то и дело выпархивающими из нагрудных кармашков платками. Однако среди них я заметил двух пожилых мужчин и одну старую деву. Один мужчина, что всегда сидел на стуле, приходил как раз перед тем, как гас свет, и, если, затаив дыхание, видел, что пьеса еще не началась, усаживался с блаженной миной на лице оттого, что не упустил ни единой ноты. Он отдувался; его лысина, только теперь повлажневшая, блестела; затем он сбрасывал кожаные нарукавники конторского писаря и с жадностью ожидал первого звука. Он излучал нежную одухотворенность и благодарность. Я ни разу не слышал, чтобы он выражал недовольство каким-нибудь певцом или оперой.

Его противоположностью был старый горбун, который ежедневно первым приходил на балкон. Он постоянно был полон негодования, ужасался каждым певцом, мучился на протяжении каждого номера, и, когда весь зал разражался громкими аплодисментами, он только покачивал издевательски головой и не скупился на злобные насмешки.

Однажды вечером во время антракта он обратился ко мне:

– Господин мой, вы священник. Это замечательно! Вы – энтузиаст искусства. Еще лучше! Я чувствую к вам братскую симпатию. Вы, привыкший к чистым блаженным голосам церковного хора, как вы должны страдать от этой халтуры там, внизу! Я, к чести для меня, постоянно выхожу из себя. Вы знали Рубини?[142] Ах, вы его не знали! Я скажу вам и не потерплю никаких возражений: Рубини был богом! Для меня он был богом. Кому посчастливилось слышать Рубини – разве может тот вынести грубость этих плоских крикунов кулис? Какое хлипкое пиано у этих бандитов, какой противный фальцет! Как неизящны их переходы, как приземлены их голоса в ансамбле! Конечно, хорошая дикция не может придерживаться строгого ритма! Ее свобода, однако, должна соответствовать такту, быть плодотворной, чуткой! А речитатив? Очевидно, что его благородный смысл приходит в упадок! Это вовсе не драматическая поддержка, как полагают дилетанты, не невзрачная ниточка, на которую нанизываются бриллианты! Речитатив – безмолвное небо перед грозой! Это напряженное безветрие души, которая чувствует приближение бесконечно блаженной муки каватины или стретты[143]; в то же время это самоопределение оперы, господин мой, превосходная ирония, которой должно быть вдоволь в каждом шедевре. Что, однако, знает наша эпоха, которая весьма весело проводит время в пыточной камере «свободного духа» и материализма, об иронии? Ирония – это стыдливый, полный любви взгляд высокоорганизованных людей, чье близкое божеству и никогда не затухающее сознание одной ипостасью своей находится на земле, другой же – в той архимедовой точке опоры, с которой оно движет миром. Ирония – талант святых, их улыбка на костре, это милость – никогда полностью не погружаться в земное. Без нее шедевр – неуклюж, обманчив, тяжеловесен, он прилипает грязными сапогами к земле! Ирония – знание о том, что вся любовь, вся боль, месть, любое убийство, всякие излишества – не то, что они обозначают, подобно взятой напрокат маске, а всего лишь фантазия, безумная карнавальная игра, призванная загримировать истинную реальность наших душ, – мысль о смерти и о рассыпанном, но неразгаданном шифре, которым мы вскоре станем. Как видите, с точки зрения иронии нужно рассматривать и формы искусства оперы! Эти стретты, кабалетты[144], дуэты, терцеты, ансамбли, финалы, бальбиллы, триумфальные марши, шествия, арии, каватины – красотой мелодии они насмехаются над обыденной жизнью, которую представляют искаженной и смешной. Чего же хотят они, эти реалисты, обо всем толкующие фанатики правды? – жизнь бессмысленна! Наполнено смыслом только пение – думающая душа, парящая над всей этой суетой.

Жаль! Жаль!

Повсюду военные и педанты начали весело болтать об опере. Они принесли на сцену смешные конфликты, они говорят: прежние были искаженным изображением жизни. А что их «жизнь» – лишь бессмысленное либретто без музыки божественного Винченцо Беллини из Катании, – этого они не понимают!

А немецкие обыватели в музыке прямо раздуваются от важности! Тут один пишет в «Ревю», приговорившем своих читателей к смерти от скуки, что стиль итальянского оркестра похож на чахоточное козье блеяние; другой острит об «огромной пошлой мандолине».

Так они заменят аккорды этой «мандолины» арпеджио своего инструмента-подростка – фортепиано!

В воздухе Катании для них слишком мало жира. Боже, как закоптят они его своей выдумкой – контрапунктом! Ведь люди, которые не в состоянии испытывать радость, живут тем, чтобы отравить ее другим!

Как-то встретил я одного такого адепта. Он утверждал, что человеческий голос не должен иметь в музыке более высокого значения, чем другие инструменты, которые будто бы ему равноценны.

Как возмутил меня этот пошлый бурш! «Ваши слова, – кричал я ему, – кратчайшее доказательство того, что Господь проклял этот век, нигде и ни в чем не хочет его признавать! Вы высказываете музыкальную теорию атеизма, враждебности религии, материализма, копрофилии!»

Вы знаете, что такое инструменты из дерева и жести, дорогой мой?

Они – голоса природы, неразумной, пассивной природы. Голоса лугов, рек, бурь, вулканов, морей!..

Понимаете ли вы значение человеческого голоса?

Нет, вы этого не понимаете; вы – несчастное дитя Хаоса!

Человеческий голос выражает идею нравственной свободы, страстную тоску человека по душе Господней. Его диапазон – телесная лестница Иакова, по которой ангелы скользят вверх и вниз. Уже язык, голос – единственное неопровержимое средство благой и свободной человеческой воли. И когда он отбрасывает заботы кухни, спальни и трактира – он поет. Пение – не священный ли это символ единственного диалога между Богом и человеком? Слово склоняется перед пением, как пожизненно приговоренный преступник в своей камере – к единственному лучу света, что проникает к нему в полуденный час. Слово – бедный грешник, запертый в темнице своей речи, но пение, могучее, как Самсон, рушит колонны дома и победными руками возносит жалкого грешника к небесам.

Спетое слово высказывает уже не заимствованную однозначную мысль, а свою собственную, многозначную. Поэтому почти безразлично, поет ли мужчина в театральном костюме «Проклятая неверная жена!» или что-нибудь другое.

Ирония улыбается на скорлупках слов, и оболочки эти сохраняются, пока невыразимый смысл вызревает в них. Чем более хрупки и преходящи эти скорлупки – тем лучше! Теперь же они начали сочинять «философию», впихивают в музыку системы и озвучивают опухоли своего «мировоззрения». Эффект тот, что не дух взлетает к небесам, а множество остроумных и плохо рифмованных слов вертится среди софитов. Вы священник, друг мой, и энтузиаст искусства – вы меня поймете. То, что пение, признак богатой искусством эпохи, гибнет, узнаю́ я по тем пошлым гло́ткам внизу. Певец должен освятить свое горло, как пророк – свое тело! Вместо того берет верх это неблагородное блеющее voce bianca[145] провинции.

Толпа уже не теснится целовать ноги Рубини; свободомыслящие квакерские души развенчивают комедианта, не доставляющего больше наслаждения, то есть делают его себе подобным.

Бельканто свободно от сентиментального сивушного звука учителей физкультуры и приказчиков винных лавок, которые экстатически загребают руками и в фальшивом целомудрии вращают глазами, издают гло́тками своими медвежий рев, и ни на пфенниг нет у них ни ритма в жестах, ни такта в душе.

И как видите, я ухожу с мировой арены вместе с бельканто: я ведь тоже принадлежу к старой школе шутов, для которых театр был единственным и наивысшим счастьем в жизни. О Рубини, Рубини!

Щеки горбуна побагровели. Он взял меня под руку и тихим голосом, который когда-то, вероятно, был очень красив, пропел:

Tombe degli avi miei[146].

Он оборвал пение, судорожно сжал мне локоть и сказал:

– У меня было призвание, как мало у кого! Но! – вы видите, моя фигура не соответствует требованиям сцены.

Прозвенел звонок. Антракт закончился. Прежде чем войти в зал, он задержал меня и заметил:

– Мой приговор был слишком жесток. Есть еще некоторые корифеи, которых смело можно поставить рядом с великанами прошлого. Главным образом ради одного из таких талантов и стою я здесь на страже.

– Кого вы имеете в виду? – спросил я.

– Мадам Лейлу, – ответил он.

Я постарался запомнить все его речи. Я ведь еще не раз беседовал с ним. Многое из его суждений о музыке я забыл – я же был тогда в этом искусстве настоящий пескарь.

Звали его Кирхмаус.

IV

Доктор Грау

Каждый вечер после спектакля я торопился выйти из театра и становился перед дверью на сцену. Толпа зрителей, казалось, подобно мне, ждала актеров. Я знал, что Лейла снимает теперь свое сверкающее платье, смывает с лица краску и копоть и надевает обувь, в которой ходят по улицам. Работники сцены и хористы, громко болтая, появлялись из театра и быстро исчезали. Каждый раз, когда открывалась дверь, надеялся я на мгновение увидеть великую, сбросившую покровы тайну. Торопливо выходили актеры, игравшие маленькие роли, например крестьян, нотариусов, солдат, священников, дуэний и старух. Они выглядели жалкими. Мужчины держали платки у губ, у женщин были беззаботные лица, они несли в руках старые, потрепанные кожаные сумки.

Праздные зеваки бросали им добродушные и оскорбительные шуточки. Они кричали: «Браво!», «Здорово ты сегодня отчебучил!». Иной раз какой-нибудь пересмешник запевал с преувеличенной выразительностью фразу из чьей-то роли в одном из эпизодов:

Пред дверью, железом обитой,

ждет король со всей своей свитой.

Смех был наградой шутнику. Осмеянный же равнодушно, прижимая к губам платок и не глядя по сторонам, спешил удалиться.

Перед дверью на подмостки всегда стоял экипаж. Кнут был прислонен к тормозному колесу у козел, но кучер сидел в трактире, который назывался «В гроте». Мужчины в синих робах выносили огромные букеты цветов с лентами и складывали их в салон кареты.

Я знал, что это экипаж Лейлы. Мое сердце при виде его трусливо колотилось, и мужество покидало меня.

Действительно ли взгляд ее искал меня? И кто я был такой?

Бедный бродяга, беглый монах, ночами предающийся нечестивым мыслям.

А она? Ее ожидал экипаж. К ее стопам склонялись сильные мира сего, умелые и опытные в наслаждениях, широко шагавшие над головами вечно жаждущих и тоскующих. Взглянула бы она на меня, узнала бы? А хоть бы и так, разве это не было бы ужасно?

Что делать со мной этой великой актрисе, этому многоликому видению – и что мне с ней делать?

Подобает ли мне войти в ее мир? Разве, несмотря на ужасное кощунство, не нес я на себе посвящения? Ночи казни, ногти, вонзенные в плоть, посты, вечера, проведенные за чтением жизнеописаний святых, когда отблески костра, как далекая утренняя заря, играли на моем лбу. Можно ли изгладить все это? Нет! Я пал и низвергся в бездну. Но если суждено мне полюбить женский облик, то пусть происходит это втайне и издалека! Я хочу нести в себе эту теплую лампаду, не предавая ее, и попытаться, насколько это в моих силах, не спалить ее, опрокинув масло.

Так говорил я себе (постоянно сомневаясь, упрекая себя в трусости) и покидал место ожидания еще до того, как кучер возвращался из трактира.

Однажды вечером – давали «Эрнани»[147], произведение мастера, собравшего впоследствии богатый урожай славы, – стоял я снова в тяжелой борьбе с самим собой перед дверью на подмостки. Тут я увидел среди ожидающих господина Кирхмауса. Он разговаривал с человеком, чья внешность сразу очаровала меня. Стройная фигура наклонилась, доверчиво внимая собеседнику и усердно кивая. Человек был одет в оливково-зеленый, доверху застегнутый сюртук и стоял в напряженном размышлении, беспомощный, будто с ватными коленями.

У него были мягкие, густые, зачесанные назад волосы, шляпу он держал в руке, и нельзя было в свете газового фонаря рассмотреть, были они светлыми или седыми. Огромный нос на его лице отбрасывал резкую тень на его рот и подбородок.

Вдруг Кирхмаус подтолкнул его, что-то произнес и показал на меня. Оба пришли в движение, и ко мне, казалось, подскочил, подпрыгивая, не привыкший к земной тверди ощипанный орел.

– Господин, – сказал горбун, – это – доктор Грау. Рад случаю познакомить вас.

Он загадочно взглянул на меня, попрощался и исчез. Я почувствовал, что мою руку долго и крепко сжимает другая, горячая, будто в лихорадке, ладонь.

Отсутствующий глубокий взгляд голубых глаз осматривал меня так, словно я был удивительным ландшафтом. Лицо морщинистое, осунувшееся и все-таки не старое.

Доктор Грау ничего еще не сказал. Его рот был открыт. Я видел, что многих зубов у него недостает, и все-таки лицо это было необыкновенно красивым.

Вдруг он вздрогнул и сказал:

– Пойдемте.

– Пойдемте, пойдемте! – радостно воскликнул я в свою очередь, так как исходившая от этого места опасность снова была развеяна.

Мы молча и долго шли рядом. Время от времени спутник мой посматривал на меня, и я заметил в его взглядах нежность, которую объект их давно утратил.

Он, человек, ходивший в школу, посещавший университет, несомненно близко знавший женщин, – он казался более смущенным и застенчивым, чем я – монах, человек неопытный! Он снова схватил меня за руку:

– Я рад встрече с вами! Я думаю, мы сможем что-то получить друг от друга. Вы – духовное лицо и – как я вижу и как сказал мне господин Кирхмаус – человек особого рода. Я сам – что-то вроде религиозного философа.

Я ответил на пожатие его руки.

Этот человек сильно действовал на меня.

– Я уже однажды видел вас, – продолжал он. – Ночью вы стояли на мосту и пели что-то непонятное реке. Тогда я сразу понял, что вы – один из нас. Мы, немногие избранные, должны собираться вместе и стоять друг за друга.

Эту последнюю фразу он произнес совсем тихо. Он, впрочем, часто принимал вид заговорщика. Его походка была упругой, но не как у здоровых, энергичных людей; на мгновение мне почудилось: так шагает тот, кто боится оглянуться; так убийца выходит ночью на цыпочках из комнаты, где истекает кровью его жертва.

Мы остановились у газового фонаря, вокруг которого мелькали мотыльки во множестве.

Едва, однако, Грау вступил в круг света, как бабочки отлетели от фонаря и затанцевали вокруг его головы. Казалось, это доставило ему удовольствие.

– Видите, – сказал он, – со мной так всегда бывает.

Затем он вынул из кармана табакерку и взял оттуда щепотку. Однако я отчетливо видел: то, что он вдыхает, не было нюхательным табаком.

Сверкнула молния, в ночи прокатились раскаты грома.

Доктора Грау это взбодрило. Он все время улыбался и кивал мне.

– Я тоже люблю грозу, – сказал я.

– Еще бы! Еще бы! – Он меня чуть не обнял. – Ах, я так люблю гром, бурю, любой пожар, наводнение, бурлящую толпу!

О, я люблю светопреставление!

Еще ребенком стоял я часами у окна и боязливо смотрел на небо – не покажется ли наконец стремительно растущий диск неизвестной, страшной звезды!

Иногда солнце становилось красным и блеклым. У окна я, дрожащий и торжествующий, предвкушал апокалипсическую катастрофу!

– И все же, – говоря это, я стыдился своего малодушия, – сначала огонь, потом землетрясение, буря и наконец нежный шелест?

Суд – только предвестие любви!

Он задумался.

– Вы цитируете пророка, которого я считаю более всего ответственным за то, что человечество оказалось на ложном пути.

Пророка Илию!

– Да, ему, своему наводящему ужас слуге, Бог явил себя дуновением ветра!

– Какое противоречие! – воскликнул доктор Грау.

Этот несущий гибель вождь, который, когда ему нужно, сжигает детей своих в огне, вымоленном пророками, этот работорговец – является вдруг в тихой благости? Настоящее изделие святоши, фокус лицемерного зелота-фанатика!

Разразился ливень.

– Если мы зайдем в этот винный погребок, – сказал странный человек, – я охотно изложу вам свои воззрения на эту тему.

V

Происхождение Сатаны

Мы укрылись от дождя в этом чадном, с низким потолком трактирчике. Под зарешеченным мутным окном эркера располагался столик. Там мы и уселись. Хозяин принес и поставил перед нами светильник. Сразу же множество разнообразных насекомых, прежде всего громко жужжащих мух, заплясало сначала в круге света, потом вокруг головы доктора Грау. Нам принесли флягу коричневого ахайского вина.

– Не думайте, – начал доктор Грау, – что я намерен надоедать вам какими-то учеными причудами. С тоски зрения той науки, которая классификацию фактов и замену одних наименований другими считает уже познанием, я вовсе не ученый. Я просто хочу вложить вам, именно вам, в руки ключ к пониманию сути вещей.

– Почему именно мне? – спросил я.

– Мне сообщили о вас в духовных сферах, – сказал он в ответ.

При этих словах меня захлестнула волна симпатии к этому человеку. Лишь теперь я увидел, как сильно испорчено и как прекрасно его лицо. Волосы, ни белокурые, ни седые, гармонично обрамляли его лоб.

Он пил понемногу из своей рюмки, вдыхая что-то, не показывая, однако, содержимого своей табакерки, затем вынул другую коробочку из кармашка и поспешно скрутил сигарету. Взгляд его соскользнул с меня. Он пристально смотрел, открыв рот и словно забыв обо всем, на поверхность стола, где прихотливым узором растекалась маленькая лужица пролитого вина. Внезапно он без обиняков спросил:

– Вы никогда еще не касались женщины?

Я покраснел и не мог вымолвить ни слова.

– И вам, посвященному, пришлось пожертвовать таинствами и совершить кощунство из-за похоти?

Я покраснел еще пуще и задрожал, в то время как он широко раскрыл глаза, не задерживая все же на мне взгляда.

– Вот и славно, вот и славно, вот и славно…

Он повторял это снова и снова, точно ребенок, которому удается решение арифметической задачи.

Он зажег себе сигарету – я еще не понимал, что глаза его могли прочесть тягостную тайну на моем лице, – наклонился ко мне вплотную и начал:

– Вы говорили только что об Откровении пророка Илии. Так Илия – второе воплощение той сущности, первым воплощением которой был Енох, а третьим – Христос.

Воплощается эта сущность в такие времена, когда тот, кого называют «Господь», «Владыка воинств», «Высочайший», опасается свержения с престола и своего развенчания.

Услышав это кощунство, мне захотелось вскочить, стиснув сутану, и бежать прочь. Но мальчишески торопливый и благожелательно-убедительный голос так заворожил меня, что я с жадностью открыл поры своего существа и впитывал дождь льющихся на меня слов.

Между тем доктор Грау, дабы усилить убедительность собственной речи, лихорадочно-влажной рукой сжимал мою, и я, чтобы заглушить бьющийся во мне голос противоречия, все чаще опустошал свою рюмку.

– Диалектическую пару противоположностей мира, которая проявляется также в духе того опытного образца, что зовется «человеком», мы обозначаем как единство и множественность.

Типично человеческое мышление нашего века считает единство первоначальным и окончательным.

Древнеегипетская «Книга мертвых» говорит так: «Я-есмь (а это одно слово) первичный и единственный Бог, победивший всех своих врагов». И Парацельс утверждает: «У всех созданных вещей, пребывающих ныне в распавшемся бытии, было единое начало, в котором и заключено все Творение».

Почему я называю эти мысли «типично человеческими», вы тотчас узнаете. Я придерживаюсь иудейской версии космогонии – ведь в общем и целом все космогонии, как они открываются людям, соответствуют друг другу.

Поворотным пунктом в демонической истории Творения является тот момент, когда Эль побеждает равноценных и одинаково вечных демонов, Элохим, порабощает их и соединяет в своем собственном имени. И этот час неблагоприятной для множественности, роковой гигантомахии, или, говоря по-христиански, час падения ангелов, является не только временем учреждения противоцарствия, но и часом рождения человечества.

Итак, нужно осознать значение того момента. Творение до этого государственного переворота было взаимодействующей гармонией вместе танцующих, вечных и находящихся в согласии демонических сущностей, жизненное проявление каждой из которых составляло одну мысль, а мысль каждой соответствовала одной форме.

Природа была тогда бесконечной сокровищницей форм бессмертных образов, о роде которых мы, конечно, не имеем никакого представления, но, вероятно, не ошибемся, если предположим, что сокровищница форм известной нам природы – в бренность и гниение сосланное извращение первичного демонического мира образов. Ведь языческие религии видят в каждой вегетативной форме, в горе, в дереве, в источнике или в животном, совершенно особенное божество.

Теперь, однако, наступает время этого инстинктивно-радостного, первобытно-музыкального умиления вечных, вперемежку бродящих мысленных форм.

В одном из этих демонов, и именно в том, чья сила мысли не может выразиться в единой форме, в том демоне, которого мы называем демоном духа, постижения, сознания и которого апостол на самом-то деле называет «логосом» (поскольку он, подобно министру без портфеля, не имеет в своем распоряжении реальности, с которой был бы идентичен), – в этом демоне возникает, как электрический ток, беспокойство недостаточной тождественности самому себе, и этот ток побуждает его к деятельности.

Сознание своего превосходства над сонно витающими в облаках братьями, высокомерие его абстрактности наполняют этот дух, и мгновенно просыпается в нем стремление к власти, желание господствовать, восторжествовать и первенствовать – и вот он выходит вовне; братья-демоны, испуганные в полусне, не понимают, что с ними происходит, их мысли, природные формы притягиваются магической силой гравитации вниз; они вянут и тлеют, аморфные и бессильные, блуждая в темнице Имени Того, кто с этого часа зовется «владыкой воинств» и утверждает volens nolens[148] свое управление полицией страха и милосердия.

Я вскочил, дыхание у меня перехватило, я взывал в душе: «Изыди!» – но злосчастная симпатия к этой физиономии и странное желание внимать таким речам вынудили меня сесть обратно.

Между тем лицо Грау стало бледным и безжизненным. Взгляд его потух, нижняя губа обмякла, сквозь кожу рук просвечивали старческие вены.

Он опять взял щепотку, жизнь вернулась к нему, и тогда он снова заговорил:

– Первая причина! Нетождественность самому себе! И отсюда – все последующее!

Жажда власти как древнейший грех, отразившийся в человечестве первородным грехом. Учреждение противоцарствия того демона, которым был полярно уравновешен победитель до-бытийного мира и установлен поистине благой принцип, – демона, дарящего свет и свободу! Затем – создание человека, этого единственного и собственного изделия Высочайшего: ведь человек несет в себе родовое проклятие своего Творца – дисгармонию внутри себя – и древний грех своего Создателя – жажду распространения собственного «я», которая проявляется на земле в миллионах форм испорченной сексуальностью первоначальной любви.

Творец вынужден был, однако, создать человека, – человека или противостоящее миру существо. Он вывел вселенную из равновесия, опустошил ее; вечные формы подчинились силе гравитации, то есть смерти; обессиленные братья-духи стенали в темнице Его Имени – кроме одного непорабощенного, обозначавшего другую оболочку Себя самого – обвинителя самого Себя! Да, Он должен был создать человека в оправдание собственной персоны; мистерию эту следует понимать так, что человек сотворен из комка глины, то есть представляет собой не органически-демоническую мысль, как все другие обреченные на бренность и все же гармоничные формы, но является произведенной на обочине природы парадигмой – так называемым «подобием»! Да, подобием своего Творца: ведь он несет на себе его печать дисгармонии и тщеславия. Создание человека – псевдотворящее деяние. Он – рагу из нескольких свойств первичных форм (демонических идей), ставших тленной природой, и из некоторых атрибутов демонической сущности, каковым является, к примеру, прямохождение.

В последнее время естествознание включает в свою смешную систему эволюции форм так называемый missing link, потерянное звено[149]. Удался и все же не вполне удался этот обман: то есть лукаво замолчать опасный повод для революций – множественность, систематизировать кажущуюся единой цепь развития и вместо единственно реального статичного политеизма провозгласить истинность динамического монотеизма! Воистину человек, это произведение механики, послан в проявленный мир как защитная речь своего Создателя. Но пространство, вмещающее в себя этот missing link, пространство, кое лежит между вегетативной природой и природой богов, – это пространство, в центральной точке которого стоим мы, жалкие печеные изделия, есть сама бесконечность. Да, я громко кричу об этом: человек – противоестественный, искусственный продукт, Голем догматики, произведение тирана, его неудавшееся оправдание!

Пот катился у меня по лбу. Комната плясала перед глазами. Я вскочил и закричал:

– Ты лжешь, ты лжешь! Сам сын Божий, собственный Его любимый сын, предан был мучительной смерти, чтобы избавить нас!

Я не мог говорить дальше. Нежные голубые глаза доктора Грау остановились, улыбаясь, на мне. О, мне хотелось обнять и поцеловать его!

– Да, сын и посредник – именно так, – сказал он. – Во времена гармоничного первобытного мира сообщество сущностей жило в состоянии, так сказать, демонической анархии, а нашим Создателем они были сброшены в ад абстрактного авторитета. И человек – туда же, – этот глиняный паладин шаткого трона, тот, чье дыхание уже умышленное убийство. Он не чувствует ничего, кроме своей греховности, ничего, кроме механической бессмысленности своего появления на свет, и потому страстно жаждет патетического «избавления», как претворяется в его устах постоянно нашептываемое ему в уши слово величественного Другого, дарующего свет освободителя, – слово, которое здесь означает «уничтожение». Иногда же кричащая об «избавлении» искусственная глина из-за шепота возвышенного суфлера-подсказчика становится валкой и слабой, и часовщик должен снова завести пружинку.

В одном таинственном месте лежит первая глиняная фигурка, человеческая конструкция, сохраняющая идею, и снова приходит время, когда она воплощается.

И затем зовется она Илия или Христос.

Моя голова упала на стол, и я пролил вино.

– Да, – продолжал доктор Грау, – человек оказывается абсолютно инородным телом и чуждым духом в этом мире, и эта чужеродность проявляется в нем даром абстракции и разумом, которые по видимости возвышают его над прочими существами и в самом деле позволяют над ними господствовать. Так господствует лишенная корней, вторгшаяся извне раса конкистадоров над покорными аборигенами.

Человек, чужак, живет, однако, в мире, который из-за возвышения одного духа над другими лишился гармонии и подвластен смерти, а человек тоже способен пребывать в мире, лишь принимая его судьбу и приспосабливаясь к нему.

Если подумать, первое заблуждение механика состояло в том, что его Адам в мире тяжести мог оставаться бессмертным. Нет! Этот Адам должен был приспособиться к законам размножения и смерти. Однако пока он привыкал к вещам, ряд поколений которых не восходил к Творцу, перетекало и в него что-то от их святой крови; он скоро стал подобен привитому к одному из благородных деревьев плоду и неуклонно ускользал из рук господина и мастера.

Но когда он приближается, сохраняя двойственность своей натуры, к ранее сотворенным и не созданным Творцом вещам, он манит демонов, отделившихся от этих заколдованных тленностью вещей, и заключенные в темнице Элохимы начинают бунтовать и жаловаться в груди Имени Того, кто держит их под стражей. А для тирана это – опасное время, так как порабощенные силы сотрясают стены тюрьмы; тогда прибегает он к своему плану, берется за свою фигурку, запертую за семью замками куклу, и посылает ее на землю, чтобы оторвать людей от манящей их природы и напомнить им об их предназначении, состоящем в оправдании их Творца!

Посланника же своего в «чистом случае» называет он Сыном и дает ему после осуществления деяния сгинуть в огне, чтобы снова хранить его за семью печатями.

Я попытался молиться, прочесть про себя «Отче наш». Однако вино и ужасные слова, услышанные мною, оглушили меня и не дали закончить. Доктор Грау снова взял меня за руку:

– Такой посланец – пророк Илия, о котором вы говорили!

Как раз историей того дня, когда появился Илия, я и занимаюсь в настоящее время. Ведь тогда в мире арестованных во Имя Божие демонов разразился один из тех кризисов, когда наделенный свойствами природы и духов автомат снова должен был воплотиться, чтобы, показав человечеству пример, вывести его на верную дорогу. Побежденные боги становились сильнее; тоскуя, взывали они к стихиям, которые когда-то были их спокойными и счастливыми идеями; противник был могуч в деле, и его слово правды мягко вело чужаков, людей, к воссоединению с природой. Призыв к избавлению звучал все слабее, у человека пропадало желание оправдывать своего Творца и выстраивать мир по его тираническому образцу. Высочайший был в ярости, когда увидел, что вражда усилилась и его орудие, гениальная конструкция его мудрости, сражается на другой стороне. Он вынашивал месть. Чума, голод, мор и засуха приходили ему на ум изо дня в день. Так хотел он человека, своего взбунтовавшегося солдата, вновь принудить к повиновению.

А происходило это во дни Ахава[150], сына Амри, царя Израиля, как записано в Третьей книге Царств Ветхого Завета.

VI

Паломничество к Сатане

Свеча на нашем столе чадила. Пришел хозяин с ножницами и обрезал ее.

Я размышлял. Почему монашеская ряса не опалила мне тело? Что мне пришлось выслушать!

О ночи в моей келье и вечно возвращающийся сон, когда вечный Бог в образе Троицы являлся мне в язычке пламени свечи!

Но это был злой Бог, злобный, властолюбивый Бог-деспот?!

И я должен в это поверить?

Да, я этому верил. Бился ли я в паутине колдовства?

Почему полюбил я страшного еретика за этим столом, почему наполняли меня его голос и облик дружеским чувством? Разве не было все, что он говорил, проклятием Богу и благословением Сатане?

И я жадно внимал им, мое сердце соглашалось с ними? Я – отверженный монах, которому и бежать нельзя было, и даже короткая молитва на уста не шла? Члены мои отяжелели от густого, необычного вина. Я смотрел на доктора Грау, который опять очнулся от новой слабости и, устремив страстный мальчишеский взгляд на мой рот, не способный ни сказать ничего, ни ответить, продолжал дальше:

– В то время два Элохим, томившиеся в темнице Высочайшего, окрепли и осмелели. С силой рвали они свои цепи. Люди служили им все вернее и охотнее и на посвященных им мистериях избавлялись от ига абстрактного авторитета, достигали полноты жизни, радости и счастья.

Эти демоны звались на языке того времени Баал и Астарот, были особенно дороги народу финикийцев и высоко им почитались. Этот народ был расой равнин и благого, плодородного, одухотворяющего Средиземного моря.

Их страна кишела большими городами, и главным из них был Сидон, огромный, обильный храмами и парками город с рынком, где продавалась добыча тысячи морей, от Офира до янтарного побережья Севера. Я так и вижу этот обширный рынок, размерами вдесятеро превышавший римский форум. В лавках, построенных из тончайшей древесины, в шатрах из огненно-желтых и пурпурных тканей стоят торговцы и продавщицы. Мужчины носят одеяния, похожие на бурнусы нынешних бедуинов, только окрашены они не в сверкающий цвет песков пустыни, а в разнообразные яркие и нежные цвета и усеяны тысячами таинственных печатей, рисунков и символов. Женщины, даже матроны, не носят, кажется, под своими пеплумами иной одежды, кроме нежных рубашек из тонкого шелка или дорогой материи, сотканной из волокон растений с крупными цветами, таких как кувшинка и лотос, плавающих по ночному зеркалу озер. Солнце – яркое, и краски пылают. Между множеством лавок прогуливается гомонящая толпа. На столах, свесив вниз перерезанные шеи, на красиво разложенных листьях латука и толстых стеблях петрушки лежит редкая дичь и домашняя птица. На лотках манят взор изящные стеклянные изделия со всей страны, животные и растительные эссенции в больших графинах и крохотных флакончиках. Торговец разбивает один флакон, и тотчас распыляется и испаряется пьянящее резким запахом масло, так что толпа разражается возгласами одобрения и топает ногами от восторга. Видно кишащую людьми карусель, помост, где труппа актеров, танцоров, заклинателей змей и провидцев готовится к выступлению. С первого взгляда ясно, что эта труппа большей частью состоит из иудеев, пришедших по широкой дороге через Ливан. Они бранятся друг с другом. Только трое заклинателей змей держатся особняком и молчат. Они принадлежат к другому, очень смуглому народу.

Стойте! Гром множества литавр. Шествие. Жрецы в желтых паланкинах проносят большие пурпурные знамена. Народ сильно напирает. Я не смотрю на колонну. Я даже хочу отвести взгляд от Сидона, к югу, к горной стране, к бедной полупустынной стране, где бунтовщик против первоначальной гармонии, Яхве, терпит ныне притеснения. Пойдите туда и скажите мне, где вы и что видите.

Давно уже я не замечал лица и фигуры доктора Грау. Догоревший огарок восковой свечи внезапно вырос и превратился в огромный, безжалостно палящий шар Солнца.

Не знаю, сообщил ли я мои впечатления и переживания тому, кто послал меня в эту страну, еще во сне. Позже Грау знал все.

Солнце жжет, пот течет со лба. Я иду вприпрыжку в толпе пилигримов по желтой, будто вареной улице. Нас более сотни мужчин. Наши бороды серы от пыли. Притом одеты мы в тяжелую дерюгу из шерсти, в черную и белую полоску, а через плечо перекинуты плащи с обтрепанными косматыми краями. Тяжелые мягкие капюшоны давят на головы. Справа и слева от улицы, по всей видимости, тянется пустыня. Все же я сразу замечаю, что эту страну постигла засуха, речной песок запорошил сожженные ивы – их желтый песчаный мех способен обмануть глаз.

Мы проходим мимо омертвелых рощ из оливковых и лимонных деревьев, высохших ручьев, в которых находим еще признаки травы, мимо покинутых глиняных хижин. Мы идем все дальше, глотки высушены жаждой, языки шевелятся в ножнах пыли. Мало живых людей встречает нас на этой улице. Кое-где – погонщик верблюдов со своим животным, повозка с пустыми мешками, шатающийся нищий.

И зловещее множество трупов людей и животных, высохших или еще раздувшихся, лежит в ямах.

– Долго еще?.. – спрашиваю я на незнакомом языке: голос мой цепью заднеязычных и глухих гласных повисает в воздухе.

– До полудня, – слышу я в ответ. Мы идем дальше, все дальше, иссохшие, хрипло дыша.

Вдруг чей-то голос начинает причитать: «О Боже, Боже, Боже, что Ты сделал с нами?»

Раздается сотня голосов, все мы причитаем, и наш жалобный вопль пляшет на плечах взвихренной пыли. Кто-то кричит: «Проклятье Самуилу, что уступил унизительным тщеславным просьбам и помазал царя над Израилем!»

Другой: «Проклятье этой клике князей, властителей и иноземных льстецов, что призывают нас стать язычниками!» Третий: «Мы не хотим, не хотим быть такими, как эти язычники-иноземцы!»

И этот призыв звучит как строевая песня! Нам становится веселее; чахнувшие, шаткие тела набираются сил, наша походка становится ритмичной, горячие пятки бодро топают по дороге: «Не хотим быть как язычники, как чужаки, как чужаки-язычники!»

Мой сосед, старик, задыхающийся от пения, говорит мне: «Как нам предсказано было, так и вышло!

Он забирает сынов наших и сажает их в боевые колесницы, делает их всадниками, а иных, самых благородных, – гонцами перед своими четверками и шестерками коней!

А дочерей наших заставляет смешивать мази, кухарничать во дворце и печь пироги!»

Кто-то из заднего ряда перебил старика: «Не он, не Ахав – злодей!» Его прерывают яростные голоса: «Горе ему, жокею, хлыщу, лакомке, павлину, неженке, онанисту и сластене, горе царю!»

«В стране ничего не осталось, кроме рощ, где они приносят в жертву голубей!» – «Ха-ха, бассейны да фонтаны иссякли у них – желтых жрецов, лжецов!» – «Огонь, хвала ему, да истребит их!» – «Их и их бога Солнца и мух!» – «Поистине бог Солнца превратил все у нас в пустыню!» – «Проклятие Солнцу, злому, злому Солнцу!»

Меня пригибает в земле. Мы валяемся в пыли. Сотни рук тянутся к небесам. «Проклятие, проклятие Солнцу, богу мух!» И снова идем мы, безмолвные, задыхающиеся, дальше. Я слышу позади голоса: «Не в Ахаве зло – в Иезавели!»[151] Мы останавливаемся. Мужчины дрожат от возбуждения, когда слышат это имя. Они повторяют: «Да, в ней… в Иезавели!»; «Господи, ты поразил нас иноземкой!»; «Долой царицу!»; «Долой ее вместе с сидонскими проститутками!»; «Что с нашими пророками, с нашими святыми мужами?»

Это последнее восклицание обрывается, будто кому-то перехватило горло. Все зажимают себе рты руками.

«Тихо, тихо, тссс…» – бормочут некоторые.

«Они надежно спрятаны от надушенной гадины!»

Вдруг один пилигрим, почти еще ребенок, кричит: «Самария!»

Вдали виднеется город. Большие белые купола прячутся в рощах и парках. Здесь ландшафт не так жестоко опустошен солнцем. Мы даже проходим маленькое озерцо, которое съежилось до вонючей трясины посередине жирного венка из камыша и тростника, но все-таки это вода, вода! Многие из нас не могут совладать с собой, бросаются туда и начинают жадно черпать горстями грязную жижу. Старики крепко держат их за пояса, бранят и проклинают: «Не пейте, вы, сыны Баала, малодушные! Вы пьете чуму, вы прокляты! Не видите разве навозных мух на тине? Не пейте соки мертвых крыс и мочу Сатаны!»

Ужаснувшись, возвращаются испуганные странники в колонну. Кто-то кричит: «Чуму на Иезавель!»

Мы бредем дальше. Солнце в зените. Улица все оживленнее. Повозки, запряженные изнемогающим от жажды скотом, скрипят рядом. Бичи свистят по лопающимся крупам животных, тяжело ступающих в жужжащей туче слепней.

Отряд лучников в рваной одежде возвращается с учебного стрельбища. Трое музыкантов – один с четырехструнной арфой, другой с инструментом вроде волынки, третий с тамбурином – играют на обочине. Вместе с ними одноглазая старуха, спутанными волосами встряхивая свою высокую шапку с колокольчиками, поет непристойную уличную песенку, по словам и мелодии которой я сразу понимаю, что сочинена она не в этой стране, а прибыла с Севера или даже из-за моря. В ней бесстыдно рассказывается о женской менструации.

Несколько дальше сидит помешанный, который, разорвав на груди одежду, черпает из стоящего рядом горшочка пепел горстями и осыпает им голову.

Он вращает глазами и монотонно напевает, почти блеет:

Увидел я лик его.

Трижды позвал он, хвала ему:

Гераз, Гераз, Гераз!

Трижды позвал он меня: отрок мой,

плохо ты кормишь противень, ковш,

совсем забыл жертву мне приносить.

Побью я тебя и дом твой сожгу,

чтобы и впредь ты глазами вращал.

Ты и весь дом Авраамов.

Мы идем дальше. Все выше сверкающие на солнце купола Самарии, все оживленнее – улицы. Навстречу нам движется паланкин на плечах четырех бритых слуг – первых безбородых мужчин, которых мы видим. Сидящий в паланкине – тоже без бороды, лысый и тучный. Он, вероятно, евнух и одет в ядовито-желтую столу. Грудь его татуирована священным иероглифом. Два сухощавых, в желтых одеяниях, жреца следуют за ним, ритмично обмахивая его опахалами. Гордо, неподвижно, с закрытыми глазами сидит он, спрятав руки под платьем.

Завидев его, мы втягиваем головы в плечи. Однако едва он минует нас, вслед ему несутся проклятие за проклятием. «Посмотрите-ка на откормленный шлюхин послед!»; «Взгляните на жреца заклятого Врага!»; «Видите этот помет злых звезд?»; «Солнце наделило его лысиной и вонючей бесплодной кровью, а луна, матерь его, – житом, что глаза ему залепило!»

Все ближе мы подходим к городу. Видим уже толчею перед воротами. Нас обгоняет кавалькада. Крики, визгливый наигрыш рога, звон уздечек и блеск брони. Впереди – мужчина с разлетающимися рыжими волосами, в красном плаще, в белых узких рейтузах и красных сапогах со шнурками.

Вонзаются шпоры, вперед рысью, топот – и мимо! «Слава царю!» – кричит самый юный из пилигримов, тот самый, что первым увидел Самарию.

«Чтоб тебя проказа разъела!»

Какой-то верзила бьет его по затылку.

Мы – за воротами.

Сразу нас окружает толпа продавцов воды и лимонада. Начинается бешеный торг.

«Возьми мою воду! Она начерпана из ручья Иезавели, из фонтана дворца, охотничьего замка в землях племени Гада, никто другой не вхож туда, кроме меня! День пути я потратил, чтобы принести эту воду! Серебряный шекель за три налитые кружки!»

«Возьми мой лимонад! Он лжет! Его вода застоялась, она затхлая, как щелочь дубильщика! Выпей сладкий сок арбуза! Господь тебя благослови! Ты избегнешь лихорадки и впредь не заболеешь!»

Я выпиваю тепловатую, противную жидкость, хотя и не сильно хочу пить, – я ведь страдаю не совсем так, как они…

Едва я отпил этой воды, как до того столь ясные образы спутались передо мною; будто оглушенный, я ничего не могу понять. Но я слышу голос доктора Грау, побуждающий меня ступать тверже.

«На гору Кармель, на Кармель!» – слышу я все время.

Запах пота многих тысяч людей вокруг меня!

Пыль, пыль, пыль!

И все-таки мало-помалу у меня возникает такое призрачное чувство, будто я стою на сцене в отведенном мне месте среди хористов. В душе моей высоко вверху будто парит ястреб, являющийся сознанием другой действительности. Я – все еще пилигрим в толпе негодующих, скрежещущих зубами, проклинающих всех и вся, стоящих в сторонке пилигримов. Я догадываюсь, что мы отправлены сюда по тайному поручению. По-видимому, многие из нас принадлежат к посвященным и доверенным лицам. Мы избегаем толпы; в тенистой чаще мы стоим, тесно прижавшись друг к другу, но так, что можем отчетливо видеть большую поляну посреди священной рощи. Эта поляна – огромный, тщательно выстриженный в траве рисунок, который медленно выгибается вверх. Все дорожки, посыпанные гравием и расходящиеся лабиринтом по густому ухоженному парку, исчезают в траве.

Место это походит на необыкновенно широкую площадку для детских игр. Оно полого поднимается к вершине холма. А там стоит, пылая в свете искусственного солнца, гигантское святилище – два алтаря и две статуи одна подле другой. Статуи изображают великую супружескую пару, брата и сестру: Баала и Астарот. Алтари возвышаются на круглой террасе, с которой наружная лестница ведет вниз, на поляну. Каждый алтарь имеет цоколь высотой в двенадцать ступней, на котором выдолблена в ленте рельефа история божества. Дверь из матового металла ведет внутрь цоколя. Сами жертвенные камни – плиты из отполированного прозрачного кварца, они особенным образом впитывают лучи солнца или луны, а теперь их отражают, таинственно воздействуя на человеческое сознание. Контур божественных фигур, каждую из которых можно отмерить тридцатью ступнями, ярко мерцает.

Я вижу, что оба божества вытянули руки над головами, оба держат в ладонях отполированные кристаллические диски. Камень Баала – из горного хрусталя, сверкающего, как смарагд, Астарот показывает селенит, но не бледный, а багровый.

Я сразу понимаю значение этого символа. Богиня со времен ее женской слабости постигла таинственную судьбу субстанциального превращения женской крови в молочного цвета камень! На наружной лестнице, на помосте стало по священному уставу подниматься и опускаться все воинство желтых жрецов. Я замечаю, что алтарь Астарот обслуживается жрицами в таких же желтых одеяниях, но с длинными шлейфами.

Эти жрицы носят вокруг бедер пурпурные шарфы, тогда как жрецы Баала – шарфы цвета глубокой синевы Средиземного моря.

Вокруг широкой окружности лестницы беспрерывно вращаются два хоровода храмовых плясунов. Внутреннее кольцо состоит из танцовщиц, внешнее – из танцоров; кольца медленно движутся в противоположных направлениях. Все еще беспощадно светит солнце, уже склоняясь немного к западу. Одновременно с ритуальными танцами постоянно приносятся жертвы: овны – Баалу, голуби и цветы – Астарот. Но оба бессильны. Огонь не хочет больше возноситься к небу. В этом безветрии он не вздымает вверх прямого столпа дыма, а чадит и стелется понизу под воздействием подземных сил. Народ, мужчины, женщины, дети, сотни тысяч полунагих разноцветных людей, сопровождают каждое жертвоприношение громким воплем, будто хотят подбодрить больных богов, поощрить их, заставить преодолеть свою несостоятельность и схватить жертву огненными руками. Однако напрасно катаются люди по земле с эпилептической пеной на губах, воя и выкрикивая гимны. Бессильны остаются Баал и Астарот. И лишь мы, неподвижно и насмешливо стоя в стороне, знаем, что эти демоны отчаянно трясут решетки клетки Имени, кое непреодолимо.

Внезапно один желтый жрец поднимается на высокую кафедру помоста. Он тощий и высокий. Его гладковыбритый череп блестит, как зеркало.

Жестом он призывает людей к молчанию. Затем начинает говорить – и я слышу голос доктора Грау:

«Она, богиня Астарот, ведающая священной тайной превращения крови в молоко, она, мягко отнимающая и приемлющая, растущая и исчезающая, наполняющая и опорожняющая в своей бесконечной, всепонимающей любви, она, хранящая средоточие вселенной – брызжущий источник всего, в сиянии которого, как на празднике лучников, подскакивает и подпрыгивает первичное яйцо, – Астарот, богиня, говорит моими устами:

Ослабло мое счастливое дыхание, ослабло мое благое лоно, что отдавалось днем мужским морям и бурям, дабы к ночи мог родиться поток милых преходящих образов и напитаться сладкими моими сосцами.

Бесплодной я стала, и не действует больше на меня семя брата. О, как слаба я, как жалка! Не могу я больше всем серебром своим смягчить суровое безветрие и львиное дыхание пустынь! Вода – пожертвованная смертным существам кровь богов – иссякает, и наши сердца слабеют. Гордые собой ежемесячные и ежегодные кольца дерев не появляются больше, огромными скалами плавает по поверхности жирного, пресытившегося моря нерастворимая соль. Не в силах я больше умягчать ветви мирта для тех, кто бродит, обнявшись, в зарослях. Не могу я уже придавать густоту теням колонн, не отбрасывает больше столп мужчины суровую и сильную тень на женщину. Слишком устала я и слаба, чтобы ночью бодрствовать ради рождения детей и благословлять крики блаженства.

О, как слаба я, как жалка! И вы тоже, любимые дети, которых я, мать, родила, изнываете от жары и сохнете, как рано сморщившийся инжир! Я хотела бы отдать вам всю мою любовь, вечное счастье моей страсти и моей удовлетворенности, чтобы вечно могли вы шествовать в беспрерывных танцах, сочетаться и расходиться, погибать и появляться на свет без грехов, без боли, ревности, без жажды и мучений покинутого любовника или избранника.

Я хотела подготовить вас к никогда не утомляющему празднику ночи и бодрствующего утра, чтобы усилить его блистательными битвами.

О, как слаба я! О, как я жалка!

Тяжелая рука играет мной и давит на меня. Рука необузданного своевольного возницы. Но для вас, ради вашей пользы и блага я унижусь, я смирюсь перед этой дланью, дабы простерла она над вами свое милосердие.

Я посылаю мою любимую дочь, мою первую жрицу – Иезавель, жену Ахава. Я, с трепещущим сердцем, посылаю Иезавель, чтобы смирилась она во Имя мое перед диким богом, повелителем, которого тут называют Яхве. Я посылаю Иезавель, мою любимую дочь, закутанную в драгоценное покрывало, служить денно и нощно пророку бога Яхве, избраннику повелителя. Так говорит богиня. Слушайте ее и поклоняйтесь ей!»

Едва жрец выговорил имя Иезавели, как медленно в толпе все усиливающимся гулом поднимается неописуемый рокот одобрения. Потрясение настолько велико, что кафедра с ее высокими воздушными узорными лесами под напором тесно обступившей ее толпы подкашивается, раскалывается и рушится, а желтый жрец летит вниз.

Я вижу мужчин, раздирающих себе грудь гвоздями; женщины рвут на груди свои платья, другие зарываются головами в траву, старики всхлипывают и задыхаются, дети, потерянные матерями, визжат в суматохе. Мы, пилигримы, стоим в стороне, насмешливо и неподвижно. В глазах некоторых вспыхивает скрываемое еще торжество.

Вот!

Обрушивается буря голосов! Медь, басы, тромбоны, литавры – одна и та же фраза в едином ритме маячит вдалеке.

Широкая улица захвачена тупой человеческой массой.

Однако мы стоим прямо и с достоинством, ожидая в конце этой улицы.

Железные двери цоколя алтаря Астарот раскрываются. Три фигуры отделяются от темноты: одна – в сияющем облаке, две желтые жрицы следуют за нею. Мерцающая фигура приближается, обе других держатся в отдалении.

Я слышу крик: «Иезавель!»

Насмешливые гримасы на лицах моих братьев словно застыли.

Я делаю три шага вперед.

Священное фиалковое покрывало богини видением падает на мою сетчатку. На неизвестной ткани светятся нежно очерченные знаки зодиака, корабли, храмы, города, спящие пары влюбленных – все явления жизни вышиты на этой волшебной ткани. Все ближе парит это очарование. Ястреб под куполом моего сознания трижды коротко вскрикивает: слабым сиянием пробуждается во мне отпечаток английского приветствия:

«Хвала тебе, Мария, мать всех милостей!» Я пытаюсь проговорить эти слова, но воспоминание уже миновало.

Теперь я различаю фигуру идущей женщины.

Она – будто дуновение, огненный вздох, затерянный в широком облаке покрывала. В красные, сильно раскачивающиеся туфли с золотыми каблучками обуты ее усталые ноги, словно не привыкшие к ходьбе и беспомощно переступающие. Ее непокрытые рыжие волосы увенчивает шапочка кабиров[152]. До середины лба свисает выточенный в форме яйца, бесстыдно сияющий рубин.

Ах! На мне – фальшивая борода? Пахнет пылью кулис? Что это за музыка?

Кто она – та, что подходит ко мне?

Ястреб ликует.

Это Лючия ди Ламмермур.

Это Иезавель.

Это Лейла!

Мне в грудь вцепляется какой-то противный арфист. Язык мой дрожит и ощущает кислоту железной проволоки под электрическим током.

Не кого-то другого выбирает она, именно меня. Надо мной она парит с опущенной головой, с закрытыми, багровым цветом накрашенными веками; ресницы погружаются в черноту под глазами.

Это она! О! Сегодня я – певец, сегодня я стою в освещенном рампой сне. Выдержать еще секунду! Молчи, ястреб!

Она близко – Лейла!

Я расправляю руки. Душа моя раскачивается, как пловец, что собирается с высокого парапета прыгнуть в море.

Теперь…

Меня отбрасывает множество рук.

Из нашей толпы выходит мужчина, широкоплечий и высокий. На нем короткая меховая куртка, опоясанная вокруг бедер веревкой, и черный плащ на плечах. В руке он держит узловатую палку. Ступни его босы, в струпьях и кровавой пыли. Лица его я не вижу, так как, медленно и боком шагая, он поворачивается к нам спиной.

Возгласы в толпе:

«Илия! Пророк из Фисбы Галаадской!»

Уже звучит гимн пилигримов. Дико поют они свою походную песнь и торжествующе топают ногами:

«Не хотим быть как язычники, как иноземцы, не хотим язычниками быть!»

Теперь высокий волосатый мужчина стоит напротив нее, Иезавели – Лейлы. Мое тело корнями врастает в землю. Лейла дрожит, готовая упасть, наконец успокаивается, снимает покрывало и держит его обеими руками перед фисбеянином.

Поднимается слабый ветерок. В этом дуновении легко, отбиваясь, что-то пойманное, порхает покрывало богини. Солнце клонится к закату.

Глубокий голос:

«Я отвергаю тебя, Астарот!»

Крики ужаса.

Мужчина медленно снимает черный плащ.

Поднимает его за нижний конец.

Покрывало Астарот трепещет на ветру. В божественной вышивке из золота, серебра, меди, неизвестных металлов, тяжелой от драгоценных камней, тонким рисунком появляются образы всех созданных вещей.

Илия, фисбеянин, вытягивает руку и концом своего черного плаща касается протянутого ему покрывала.

Вздох, короткий крик боли!

В одном-единственном языке пламени сгорает ткань, и даже пепел не опадает.

Иезавель склоняется к ногам пророка.

Я слышу свой голос: Лейла!

Чудо, чудо, чудо!

Со всех сторон глухо доносится это слово.

Мужчина возвращается к нам.

Только теперь я вижу его лицо.

В этом лице будто нет внутренней жизни, будто человек этот ни о чем не думал и ничего не видел; не лицо, а одна из жутких рож на стене комнаты ночью; лицо, которое ничего не боится.

В свете вечерней зари я вижу, как на лбу его – буквами, которые я почему-то знаю, – тлеют два слова:

АДАМ КАДМОН[153]

Тело фисбеянина покачивается, как при землетрясении. Он размахивает дубиной высоко над головой.

Глубоким голосом он прерывисто выкрикивает:

«Где ваши боги?

Зовите же их!

Они отдыхают на постоялом дворе?

Они спят в ночлежке?

Позовите их!

Вы, четыреста пятьдесят желтых, зовите их, пусть падет огонь и пожрет вашу жертву!»

Молчание.

Желтые жрецы, дрожа, цепляются за алтарь Баала.

«Зовите же их!»

Рыдания вверху, на жертвеннике.

«Помоги нам,

помоги нам,

спаси нас от бога с гор!»

Илия отбрасывает прочь дубину и рокочет, шатаясь от гнева, как грозная статуя.

«Есть лишь один бог, Господь, Вечный, и я – слуга Его!»

От маленького алтаря, наспех сооруженного из двенадцати необтесанных камней, бурно вырастает огненный столп.

Толпа бьет себя в грудь.

«Есть лишь один бог – Бог Израиля!»

Многие прячутся.

Некоторые бегут и погибают, ударяясь о стволы деревьев.

Скрежет зубовный и вопль поднимаются в сумерках.

Женщина кричит: «Дождь!»

И уже падают, пока ветер пляшет смерчем, первые крупные капли. Атмосфера разряжается тремя продолжительными ударами грома… дым, пары́ серы… и вот – проливной ливень!

«Он помог! Он помог! Хвала Ему!»

Наша горсточка пилигримов вырастает в целое воинство.

Тысяча мечей высовывается из-под плащей.

Мысль об убийстве – на всех лицах. Иезавели здесь больше нет.

Лейла.

Жажда крови.

Я еле держусь на ногах в этом бешеном марше. Жрецы Баала и Астарот в дождливом тумане лезут вверх по статуям…

– Достаточно, – говорит доктор Грау, держа меня за руку. – Никаких убийств!

Я воззрился, не в силах успокоиться, на свет свечи, не сгоревшей и на десятую часть дюйма с тех пор, как она превратилась для меня в солнце Палестины.

Мои переживания с утра до вечера в походе до ворот Самарии и на гору Кармель длились, следовательно, едва ли несколько секунд.

– Жрецы обоих богов, – продолжал доктор Грау, – освящены смертью. Все четыреста пятьдесят. Я спас вас от участия в этой кровавой бойне. Толпа пилигримов, с которой вы шли до Самарии, состояла из учеников сект, которые особенно расплодились по ту сторону Иордана, в стране Галаад племени Гада. Мудрецы Талмуда и Отцы Церкви сходятся в том, что отец Илии был предводителем такой пророческой секты. Восстание учеников пророков, которые прятали оружие под одеждой, было успешным. Еще до наступления ночи не осталось в живых ни одного из желтых жрецов, благодатные демоны осиротели, Яхве победил. Победил благодаря Илии, который нес знак предательства на челе.

Исход всей истории, смерть Ахава, кровь которого лизали собаки и о котором так мало скорбели, что даже шлюхи не совершили омовений, гибель Иезавели – все это подробно описано.

Благодарю вас.

Это счастливая случайность – что вы в благоприятный час смогли отправиться в Самарию тех дней.

Вы дали мне увидеть Илию. Это важно для меня. Важнее, чем неизвестные нюансы истории. Я имею в виду происшествие с покрывалом Астарот. Я благодарен вам.

Он открыто и дружески посмотрел мне в глаза:

– Я ведь знал, что мы что-нибудь получим друг от друга.

Голова моя все еще была как в железном шлеме. Я спросил:

– Как мне удалось все это испытать?

Доктор Грау наклонился вперед:

– Теперь я должен поведать вам эзотерическую тайну. Благоприятный аспект вселенной соединил нас. И еще более удачное обстоятельство нам помогло – то, что вы до сих пор не познали женщину.

Вам, конечно, известно, что свет звезды, которая распалась или растворилась еще в начале эона, все еще достигает нашей земли; для нас эта звезда по-прежнему сияет в небесах. Будь у нас чрезвычайно остро воспринимающая свет и тонко чувствительная пластина дагеротипа, мы могли бы зафиксировать, сделать современными для нас происходящие на этой звезде процессы, протекающие во времени, которое мы не способны измерить в числах.

Так же те события на этой земле, что давно миновали и исчезли для нас из мира явлений, где-то происходят еще в пространствах вселенной и именно теперь оказываются настоящими, реальными. Так как универсум бесконечен, все проявленное непреходяще, протекает как вибрация вовне и обратно всего наполненного медиума, целостного бытия, и должно было бы на существ менее грубой конструкции, чем наша, воздействовать постоянно. В этом смысле принцип исторической науки строится на ложном основании, так как на самом деле нет никакого другого временно́го измерения, кроме вечного настоящего[154].

Теория эфира, этой первичной материи, которая бесконечным многообразием разновидностей колебаний и чисел порождает все существующее, вовсе не создана современным естествознанием. Нет, уже древнейшие индийские теософы принимали идею татв, то есть модификаций первичной эманации, прежде всего акаша (звуковой эфир) и тейас (световой эфир), которыми создается иллюзия мира форм. Итак, нам известно, что свет и звук, герольды нашего проявленного мира, вечно возникают и погибают благодаря эфиру; таким образом, все события, все происходящее присутствует повсеместно и одновременно.

Для посвященных из этого следует, что нет и не может быть никакого «будущего».

Мы сами – материализация акаша и тейас, как и других татв. Ах мы, глупцы, считающие себя явлениями плотной действительности, причинами, возбудителями звука и света!

Можем ли мы знать, приливом каких далеких волн оказываемся?

Можем ли мы знать, не является ли эта действительность, наша жизнь, наши поступки, совершаемые нами убийства, наша покорность, наше упорство, наши войны – отливом волн той реальности, которая все еще не заслуживает у нас этого слова?

Храните же эту тайну!

Всё – вечное настоящее! Но настоящее это доступно существам нашего склада только в осколочках. А эти осколочки – наши собственные воспоминания и наше воображение. Закройте глаза и попытайтесь представить себе картины вашей жизни.

Хорошо!

Теперь образы за вашими закрытыми веками движутся отчетливо, как некая реальность. На вашу сетчатку действуют колебания света тончайшего рода и воспринимаются, по-видимому, не из внешнего мира, а порождаются силой воображения. Не думаете ли вы, друг мой, что между прекрасной мадам Лейлой, которая стоит перед вашими закрытыми глазами, и той Лейлой, что уснула сейчас, утомившись от напряжения оперного спектакля, существует огромное различие в степени реальности? Наша сила воображения, власть воспоминаний – самый обычный вид колдовства, но тем не менее – колдовства!

Наша память – настоящий заклинатель мертвых. Я говорю: настоящий; и, не зная этого, мы ежечасно занимаемся всеми видами магии, теургии и заклятия духов.

Обратимся теперь от микрокосма человека к макрокосму. Макрокосм, заключающий в себе все существующее, тоже обладает сознанием; нельзя, однако, допустить теологической ошибки. Сознание никоим образом не является атрибутом всеведения, которое признается тем Высшим, которое само возвело себя на трон. Я уже вам это объяснял. Универсум – вне этого Вечного и богов, что им побеждены. Мир – увядшая листва, упавшая с древа богов, когда один из них ради властолюбия своего создал смерть и осень. Но все это – между прочим!

Вы меня понимаете!

Существует космическое сознание, и в пределах этого сознания феномен воспоминания аналогичен человеческой памяти.

Вечно существующие в настоящем явления, дрожащие на крыльях эфира, подобны бесчисленным частицам ассоциаций в душе человека.

Но так же, как в человеческой душе фиксирующая и связующая сила сплетает эти ассоциации в осмысленное целое, есть и в макрокосме фиксирующий принцип, замещающий воспоминания. Этот феномен прошедшие инициацию посвященные называют «хроникой».

А чтобы читать в этой «хронике», в памяти мирового духа, необходимы несколько редких и неизбежных условий. Сегодня между нами обоими эти условия были выполнены, и вам, вам позволено читать в «хронике». Мало на свете людей, которые могли бы этим похвастаться.

Сам я лишен этого дара. Но я могу проникнуть в отчет избранника.

Я видел Илию. Мы сослужили друг другу хорошую службу.

Доктор Грау задул чадящий огарок. Теперь только дымящая керосинка горела на буфете. Стулья уже составлены были на столах.

Хозяин ждал в нетерпении.

Мы поднялись и вышли.

Сзади хозяин покачивал головой. Сутана жгла мне тело, как рубашка Несса[155].

Утром я как раз собирался купить светскую одежду.

Нет! Нет!

Утром я хотел вернуться в любимый родной мой дом, в монастырь, броситься к ногам приора и исповедаться во всем.

Увы!

Слова мотыльковым венком плясали вокруг моей головы.

Мы вышли на свежий воздух.

Ветер подталкивал меня.

Тотчас я вспомнил о своей любви к певице, возвышенность этого чувства восхищала меня как дальний благовест, который я скрывал в своей душе.

Грау снова шел рядом со мной подпрыгивающей походкой ощипанного стервятника. Его нос, казалось, еще вырос, лицо же опадало, как гладь морская при отливе.

Ясно было: я познакомился с магом и принял участие в еретическом действе и заклинаниях, которые Церковь предает ужасной анафеме, – я, отверженный монах!

Было ли это испытанием, через которое требовалось пройти?

Все равно!

Я понимал лишь одно.

Имя Лейлы наполняло меня.

Гнетущий воздух подвала, где мы сидели, спал с моих плеч. Возможно, все это было лишь фантазией, вызванной вином?

Однако я понимал, что не должен больше встречаться с этим человеком, видеть это осунувшееся мальчишеское лицо. Все благие силы во мне восставали против этой опасности. И все-таки! Сильно притягивало меня это лицо. Можно сказать, оно меня возбуждало.

Да, страстное желание дружбы – чувство еще сильнее, чем я питал к юному брату Афанасию, – владело мною, когда я рассматривал эти беспорядочно соединенные черты лица.

Вдруг я услышал, как кто-то отчетливо и резко прошептал мне в ухо слово «Fuga!». Фуга! Беги! Кто мне его крикнул? Мы как раз стояли на мосту, знакомом мне с той ночи, когда я в первый раз был в театре.

Доктор Грау шатался, как больной с перебитым позвоночником. Второй и третий раз коротко и остро вонзилось мне в ухо: «Fuga! Fuga!» Мы проходили мимо статуй святых, у ног их горел вечный огонь. Доктор Грау остановился в мерцающей тени, попытался шагнуть вперед, но безуспешно. Ему пришлось снова вытащить щепотку из своей табакерки, чтобы прийти в себя. Он глубоко вздохнул раза три с хрипами тяжелобольного и затем сказал: «Извините». Не говоря ни слова, мы пошли дальше. Шипение предостерегающего голоса прекратилось.

Недалеко от моей гостиницы доктор Грау остановился и сказал:

– Прежде чем мы с вами расстанемся, я хочу точно описать то место, где мы встретимся завтра.

– Мы завтра уже не встретимся! – хотел я сказать, но не решился. Вот слабость натуры! Мне тяжело было сказать «нет», отказаться от чего-то, кого-то обидеть.

Грау, казалось, не замечал, что со мной происходит.

Спокойно говорил он дальше:

– Вас, пожалуй, не стоит отговаривать пойти вечером в оперу. Господин Кирхмаус, будучи и меломаном, и глупцом-монотеистом, и комментатором этого бедняги Канта, рассказал мне о вашем любимом увлечении. Я со своей стороны немузыкален или, лучше сказать, враг земной музыки: она обманывает нас своей размеренностью и возвышенностью, отвлекая от самых безотлагательных вопросов.

Немного погодя он добавил:

– Я отвергаю эту музыку! И прежде всего ненавижу вокальную музыку – дерзкое проявление людской заносчивости.

Эти слова сильно меня разозлили. Грау улыбнулся:

– Не обижайтесь на человека, который строго придерживается своих убеждений!

Впрочем, мои друзья и я ожидаем вас в десять часов в Клубе Причастия.

Пойдите по Старому мосту на ту сторону набережной, затем идите прямо вдоль нее, пока не достигнете пригорода Нойвельт. Там вы увидите маленький причал – узкие мостки с цепью по краям, – который ведет к острову. Идите по причалу, затем мимо сгоревшей мельницы и остановитесь в переулке, где вам бросится в глаза гостиница под названием «К мосту». Там вы спросите о клубе. Этого достаточно.

Странно! Пока доктор Грау говорил, я проделал в воображении весь путь, который он описал. Я видел причал, мельницу и наконец гостиницу.

Так тесно я был уже с ним связан.

Fuga! Fuga!

Я повторял в душе это слово. На какое-то мгновение я решился оставить завтра этот город, покинуть даже ее. Внезапно мне пришло на ум имя нашего приора. Я собрал все силы и сказал:

– Нет! Никогда вы меня больше не увидите!

Но доктор Грау уже протянул мне руку и исчез в переулке.

Я стоял там, без единой мысли в голове. Я глубоко дышал. Мышцы болели так, словно всю ночь я перетаскивал каменные плиты к какому-то строению за несколько миль отсюда.

Затем напряжение спало, но я был так разбит, что едва смог сделать несколько шагов к своему дому.

Между тем забрезжило бледное, болезненной страстью одержимое утро.

Лаяли собаки; на голове украшавшей фонтан фигуры посреди рыночной площади сидел черный дрозд. Пение его давило на меня страшной тяжестью.

Тут же стояла телега. На козлах спал мужчина. Тощая кляча скреблась и рвалась из упряжи. Две женщины стаскивали с телеги каждая по корзине. Увидев меня, они толкнули друг друга в бок. Я слышал, как одна из них сказала другой: «Священник!» Когда я проходил мимо, они перекрестились, встали на колени и запели на два голоса, как школьницы:

– Хвала Иисусу Христу!

Я забыл их благословить. Я хорошо помнил, что уже пережил это однажды, и застыдился своего молодого лица, прикрыв его невольно рукой.

VII

Клуб причастия

Перед пробуждением я увидел такой сон. Я лежал в сумерках на горном лугу. С наступлением вечера тимьян и вереск пахли все сильнее. Я закрыл глаза и погрузился во мрак вместе со всем миром. Внезапный испуг охватил меня в темноте. Что-то мягкое касается моей руки. Я открываю глаза. Что это? Множество кошек пляшет вокруг меня, целое море белых и черных кошек; широкие волны гладких и взъерошенных шкурок, искрящихся и шелестящих, накатываются на меня; кошки прыгают, затевают потасовки и скатываются обратно. Их становится все больше. Я уже не вижу ни единого стебелька, и только облака надо мной бурлят, не двигаясь с места. Теплые тельца с хрупкими косточками прижимаются к моим рукам нервными и ласковыми лапками, отталкиваются с грациозным кокетством и, вытянувшись, отпрыгивают. Мягкие мячики катаются по моему лицу, круглые теплые дрожащие головки жмутся к моему подбородку, щекочут волоски моих чопорных усов; смотрят на меня, моргая, глаза мерцают огоньками смарагда, в то время как на волосах моих недвижно восседает пушистое животное. Кошачье море вспучивается все больше; склоны гор, долины подо мной, весь земной шар словно стал добычей этого крадущегося, нежного, опасно мелодичного народца. Кошки, сидевшие на моей груди, не давят на нее; упругими, ловкими, тигриными шагами бегают кошки по моим ногам, но шаги эти почти неощутимы. Кошка, устроившаяся на моей голове, почти невесома и нежна, как чувственное возбуждение лежащего в обмороке человека, только-только приходящего в себя. И все-таки появление множества кошек исполнено чарующего ужаса. Это происходит оттого, что ни одно из животных не мяукает и не мурлычет, и даже шаги и прыжки их почти не слышны. Кошки подпрыгивают, ползают, прижимаются друг к другу и катаются по траве в абсолютной тишине. И эта тишина нарушается только шелестом бесчисленных искр, которые тут и там потрескивают в белых и черных кошачьих шкурках. Я затаил дыхание. Я лежу, как могучий горный великан, прикованный к земле. Движение кошачьего моря становится все ритмичнее, будто подчиненное таинственному закону прилива и отлива. Тут взошла луна, огромная, словно беременная. Справа и слева, внизу и вверху, пенится беззвучный кошачий прибой. Мое угнетенное состояние сменяется растущим блаженством. Ночь становится все свежее, все мягче, умиляет меня, и все гармоничнее приливы пушистого моря. По кошачьим волнам, босое, будто не чувствуя спинок животных, близится ко мне какое-то видение. Моя плоть сопротивляется, я кричу. Лейла склоняется надо мной. Кошки отхлынули. Дыхание Лейлы теплое, как тельца животных. Я вскрикиваю во второй и в третий раз. Должно быть, мой учитель вызвал его. Так как внезапно он оказывается здесь.

Много лет назад в наше аббатство ночью принесли самоубийцу, лишившего себя жизни в соседнем лесу. Он стоит теперь передо мной. Совсем как тогда, очки болтаются у него только на одном ухе. Земля прилипла к его светлой бороде.

Он машет рукой. Кошачье море и женщина исчезают. Затем он долго держит меня за руку. Я вижу, что он был только половиной человека. Задняя половина его тела отрезана. Внутри все пусто и сухо, как в засохшем дереве.

– Встань и иди, Божье создание, – говорит он.

Послушавшись, я поднимаюсь, просыпаюсь и вижу, что уже полдень.

Как я провел тот день, не могу сказать с уверенностью. Знаю только, что упаковал уже вещи, чтобы оставить этот город. Потом во мне возобладали другие мысли. Меня сжигало это глупое, ах, столь новое для меня чувство. Я тосковал по вечеру, по запаху театра, я тосковал по ней со всей своей покорно-малодушной безнадежностью.

Я не думал о своем сокровенном желании – встретиться с ней.

Я решил пренебречь приглашением доктора Грау, зная, впрочем, что не способен на это, ибо душа моя больше не была невинна и не желала исповедоваться в словах и переживаниях.

Мгновение я думал о том, чтобы отыскать в этом городе ученого-теолога, который посвятил бы меня в тайны экзорцизма.

Я чувствовал, что окружен злыми духами, и хотел бороться с ними.

Медленно-медленно приближался седьмой час. Я отправился на улицу и шел по проходу к театру, который стал мне родным домом.

Этим вечером давали оперу «Сомнамбула». Перед входом я встретил господина Кирхмауса. Он оживленно кивнул мне и крикнул издалека:

– Подумайте, какая неудача! Поет Мюллер-Майер, эта варварка колоратуры! Наша примадонна больна, ее заменили.

– Больна? – спросил я, стараясь не выдать себя.

Горбун сердито кивнул:

– Больна! Черт возьми! Головокружение, капризы, месячные, ссора с директором, тщеславие – откуда мне знать?

Печально побрел я домой. Горько было у меня на душе. Хотелось плакать. Я собирался уже войти в двери моей комнаты, когда уловил за собой учащенное торопливое дыхание и меня окликнули. Это был Кирхмаус, который догнал меня и теперь просил, раз уж этот вечер все равно испорчен, прогуляться вместе с ним к реке.

Я согласился. Я надеялся, что смелее встречу опасность, которая, как я чувствовал, мне угрожает, если проведу вечер не в одиночестве. Мы шли по набережной, сели на скамью среди акаций, лицом к реке. За нашими спинами шумела вечерняя улица. Грохот повозок, размеренная рысца благородных коней, ленивое шуршание шагов женщин, что угадывали и допускали галантное преследование, сплетенье голосов, возникающие и исчезающие обрывки бесед! Вечером река казалась густой и золотистой. Длинные плоты подплывали к широкой плотине, сплавщики стояли на передней связке древесных стволов, широко расставив ноги и высоко поднимая свои шесты, а из труб крохотных домиков посередине плота поднимались клубы дыма. Множество весельных лодок с влюбленными парочками беспорядочно курсировали по течению. Колесные пароходы старого образца вспенивали воду у пристани, где ждали осыпанные золотыми блестками люди в разлетающейся на ветру разноцветной одежде, пока корабельные колокола трезвонили, а свистки пронзительно выли.

Доносившийся до нас энтузиазм этого вечернего оживления действовал приятно расслабляющим образом.

Кирхмаус, упершись подбородком в набалдашник трости, сидел, сжавшись в комочек, и пристально всматривался в кипевшую внизу жизнь. Не отводя взгляда от реки, он сказал:

– Я упрекаю себя в том, что познакомил вас с доктором Грау. Скажу лишь: прежде всего остерегайтесь материалистов всякого рода – будь они ученые-хирурги либо маги.

Он замолчал. Веселье становилось все необузданнее. Речные суда плыли по реке плотно друг за другом, болтовня разгоряченных людей становилась громче. В мою душу вошло безотчетное понимание этих людей, животных – всего и каждого, дышащего свободно и раскованно!

Поразительное ощущение.

Кирхмаус, казалось, чувствовал то же самое.

Он сказал:

– Да! Посмотрите вниз! Как там всё! Вся эта рожденная плоть, пульсирующая под кожей кровь! Этот взгляд, которым мы смотрим теперь вокруг, – единственный и верный взгляд, взгляд из потустороннего мира. Это взгляд парящей над землей птицы, взгляд божественной иронии. Эти существа! Отмеренная масса вдохов и выдохов, биение токов крови! Не душите в себе эту мысль, лишь внезапно постигаемую нами, этот вечный, радостный плач!

Есть ли для подлинно деятельной души иное чудо, иная, более ошеломительная тайна, чем тайна существования?

Других чудес ищет тот, кто никогда не переживал этого чуда – тот, кто вечно пребывает в чудесном, но никогда не смотрит на мир блаженным насмешливым взглядом божества, находящегося вне этого чуда и никогда к нему не привыкающего.

Священники, художники и философы должны обладать этим взглядом, не стоять в пределах круга, быть единственным элементом, который не вступает ни в какие связи. Высшее состояние человеческой души – восторженное удивление существующим, то, что Аристотель называл thaumazein[156] и в чем – основа всякой мудрости. Вы понимаете смысл целибата? Не приобщаться к тому, что для всех других вполне обычно, – дабы не ослаблять силу этого изумления! Уже в законодательстве, в науке есть первое отречение от всеобщего восприятия; желание воздействовать, магия – второе, более тягостное отречение. Запомните, мой младший духовный друг, то, что я вам говорю! Это просто слова, но в них – бездна для того, кто захочет понять. Апостолы Иисуса, неспособные постоянно пребывать в первичном великом чуде, побуждали мастера к мелким чудесам в материальном мире и забыли, что все истинно священные явления происходят от чуда вечного изумления.

Наступила ночь. На другом берегу реки длинными строчками нотных знаков беззвучной мелодии мигали газовые фонари.

Горбун говорил все проникновеннее и увлеченнее, но я не мог его слушать; чем позднее становилось, тем острее терзало меня беспокойство.

Вскоре на набережной воцарилась тишина. Только в отдалении слышны были одинокие шаги.

Река, черное туманное Ничто, с хрипением умирающего текла у наших ног.

Все настойчивее сталкивали меня со скамьи порывы ветра.

Я шептал самому себе: «Останься здесь, останься!» Обоими кулаками прижимал я свою одежду к скамейке. Началась буря. Я вскочил и хотел скрыться, Кирхмаус удерживал меня. Я вырвался и помчался во всю прыть. Он догнал меня и схватил за пояс-веревку, на котором все еще висел крест.

– Не ходите туда! Оставайтесь ночью со мной! – кричал он, запыхавшись. Его противодействие лишь подстегнуло мое желание. Я оттолкнул его и с распахнутой сутаной понесся как безумный навстречу ветру. Кирхмаус запел своим высоким тенором стретту, чтобы пленить меня музыкой. Тщетно! Я уже не слушал его.

Как я удивился, оказавшись внезапно во дворе сгоревшей мельницы! И вот я стоял в маленьком переулке. Трактирная вывеска раскачивалась на ветру. Я пробежал через гардеробную, по двору, где горела свеча в садовом канделябре и громоздились бочки, и очутился наконец на темной лестнице, что вела в слабо освещенный коридор.

1919

Примечания

1

Кашо – тюрьма, застенок (фр.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Октава – в католической церкви праздник, продолжающийся восемь дней (вернее, последний день такого праздника).

3

«Эрнани» («Hernani, ou l’Honneur castillan», 1829) – романтическая драма Виктора Гюго, поставленная на сцене в феврале 1830 года, после упорных литературных боев между романтиками и классиками, окончившихся победой романтического театра.

4

Здесь: навязчивой мыслью (фр.).

5

ИХТИС – рыба (греч.); записанная латинскими буквами древняя греческая монограмма слов: Иисус Христос Сын Божий Спаситель.

6

«Сальпетриер» – парижская больница и приют для престарелых.

7

Так называется у католиков молитва к Богородице: «Богородице, Дево, радуйся, благодатная Мария, Господь с Тобою». Она читается по малым шарикам четок, называемым поэтому также «Ave Maria», тогда как большие шарики посвящены «Отче наш».

8

Ложный шаг (фр.).

9

Я – Непорочное Зачатие (оксит. диалект).

10

Слабоумие при прогрессивном параличе, но не в активной форме (лат.).

11

«Молодая Италия» (ит.).

12

Слюдяной фонарь служит символом целомудрия на изображениях Богоматери. – Здесь и далее примеч. перев.

13

Керубино – паж, персонаж оперы-буффа Вольфганга Амадея Моцарта «Свадьба Фигаро» («Le nozze di Figaro», 1786); имеется в виду ария из акта II, сцены 2 «Voi che sapete».

14

«Вурстельпратер» – крупный парк развлечений в венском районе Леопольдштадт, открытый для публики с 1766 года. Те или иные развлекательные заведения на Хетцинзеле – острове Штванице, расположенном в Праге на Влтаве, – в том или ином виде существовали с конца XVII века.

15

Копье Лонгина – по преданию, Орудие Страстей, пика римского солдата по имени Лонгин, проткнувшая тело распятого Иисуса Христа.

16

Каспар и Самиэль – персонажи оперы Карла Марии фон Вебера «Вольный стрелок» («Freischütz», 1817; прежняя русская версия названия – «Волшебный стрелок»).

17

Фельдмаршал-лейтенант – воинское звание в Австро-Венгерской империи, соответствующее званию генерал-лейтенанта в других странах.

18

Каролина Витгенштейн (1819–1887) – несостоявшаяся жена, подруга жизни и муза венгро-немецкого композитора Ференца Листа (1811–1886) с 1847 года и до его смерти.

19

Священник ошибается: эпоха Августа закончилась в 18 году н. э., а Иисус Христос, согласно традиционной датировке, был распят в 33 году, при императоре Тиберии.

20

Добро пожаловать, мы все ждем вас! (англ.)

21

Золотой век (лат.).

22

Patria potestas – отцовская власть (лат.), согласно римскому гражданскому праву – власть главы семьи над детьми и другими потомками.

23

Пьер Жозеф Прудон (1809–1865, Франция), Макс Штирнер (1806–1856, Германия), Михаил Александрович Бакунин (1814–1876, Россия, Швейцария), Петр Алексеевич Кропоткин (1842–1921, Россия), Джон Генри Маккей (1864–1933, Германия) – идеологи анархизма; Станислав Пшибышевский (1868–1927) – польский писатель-экспрессионист.

24

Букв.: духовная звезда (фр.).

25

Имеются в виду российские дипломаты Александр Петрович Извольский (1856–1919), министр иностранных дел Российской империи в 1906–1910 годах, а затем до 1917 года – российский посол в Париже, и Сергей Дмитриевич Сазонов (1861–1927), министр иностранных дел в 1910–1916 годах и в описываемый момент член Государственного совета.

26

Наподобие марша (ит.), эпизод из финала симфонии № 9 (1824) Людвига ван Бетховена.

27

Комитет прямого действия (фр.).

28

Омладина – сербский тайный союз, боровшийся за независимость Сербии, входившей тогда в Австро-Венгерскую империю; был основан в 1848 году.

29

Дорогой мой! (фр.)

30

Черт возьми! Солдаты! Полицейские! Пятьдесят, сто, пятьсот! Бегите! Спасайтесь! Я пропал! Все двери под охраной! (англ.)

31

Официал – гражданский чин в Австрии.

32

Туле (Thule) в древнегреческих и средневековых источниках – остров в северной части Атлантического океана, вполне вероятно мифический.

33

Цитируется дуэт Аиды и Радамеса «Прощай, земля» («O terra, addio») из оперы Джузеппе Верди «Аида» («Aida», 1871), автор либретто Антонио Гисланцони, перев. Г. Лишина и Г. Олизора.

34

Здесь: Аудитор – государственный обвинитель в военном трибунале.

35

Как полагается (фр.).

36

Алунит – минерал, квасцовый камень.

37

Букв.: «бродящий по свету» (англ.).

38

Гомер. Илиада. Песнь четвертая. Перев. Н. Гнедича.

39

Мир вам и прощайте (лат.).

40

Обзорная железная дорога (англ.) – «дорога страха», американские горки.

41

Эпатировать буржуазию (фр.).

42

Иоганн Вольфганг Гёте. Фауст. Часть вторая, действие второе. Перев. Д. Холодковского. Эти слова произносит Мефистофель.

43

Карл Моор – главный герой первой драмы Фридриха Шиллера «Разбойники» (Die Räuber, 1781), благородный главарь разбойничьей шайки, терзаемый несправедливостью мироустройства.

44

Ханс Теодор Вольдсен Шторм (1817–1888) – немецкий прозаик и поэт; имеется в виду его мистический рассказ «Поле-Кукольник» («Pole Poppenspäler», 1874).

45

Здесь: магическая нервная система (лат.).

46

Дух вокруг, кругом (фр.), «тонкое тело» в спиритизме – понятие, впервые введенное французским философом и спиритом Алланом Кардеком (1804–1869).

47

Од, одическая сила – в натурфилософском учении химика Карла фон Райхенбаха (1788–1869) подобная магнетизму телесная сила, которая управляет человеческой жизнью и может ощущаться особо чувствительными индивидами; названа в честь бога Одина.

48

Зексер – монета номиналом в шесть раз больше любой другой (шесть грошей, шесть пфеннигов и т. д.) или же, согласно более современному словоупотреблению, монета в пять пфеннигов.

49

От лат. parricida, здесь: отцеубийца.

50

Речь идет о короле Германии Альбрехте I Австрийском (1255–1308), которого убил Иоганн Швабский (1290–1313), приходившийся ему, впрочем, не сыном, а племянником; впоследствии Иоганн Швабский действительно носил прозвище Паррицида, поскольку термин подразумевает убийство не только отца, но и любого старшего родственника.

51

Йозефштрассе находится в Йозефштадте, восьмом районе Вены; центральная кольцевая улица Гюртель расположена в районе Верингер-Гюртель.

52

Краловице – городок в Чехии, севернее Праги.

53

Лайнц находится в Хитцинге, тринадцатом районе Вены.

54

Финанц-ландес-прокуратура – государственное учреждение, подчиненное Министерству финансов.

55

Точка страха (лат., нем.).

56

Цитируется стихотворение из путевого очерка Генриха Гейне (1797–1856) «Путешествие по Гарцу», перев. Ал. Дейча.

57

Хопай, Чиста, Краловиц – чешские города к северу от Пльзеня.

58

«Herzkönig» по аналогии с «Erlkönig» («Лесной царь») Иоганна Вольфганга Гёте.

59

Крампус – слуга и спутник святого Николая в альпийском фольклоре, пугающий непослушных детей.

60

Шёнбрунн – венский дворец, летняя резиденция императоров династии Габсбургов.

61

Коломыя – город в Украине.

62

«Веселая вдова» («Die lustige Witwe», 1905) – трехактная оперетта австро-венгерского композитора Ференца Легара (1870–1948); либретто Виктора Леона и Лео Штейна по мотивам комедии Анри Мельяка «Атташе посольства».

63

Леопольд Йеснер (1878–1945) – немецкий театральный и кинорежиссер, один из создателей «политического театра» и один из первопроходцев экспрессионизма. Вильгельм Фуртвенглер (1886–1954) – крупный немецкий дирижер и композитор первой половины XX века.

64

Имеется в виду отличающийся высоким качеством работы и превосходным звучанием инструмент тирольского скрипичного мастера Якоба Штайнера (1621–1683), ученика Никколо Армани из Кремоны (1596–1684).

65

От «асафетида» – зловонная смола зонтичного растения ферула вонючая.

66

Перечислены штутгартские издания: «Веночек» – иллюстрированная газета для девочек, «Добрый товарищ» – иллюстрированная газета для мальчиков, «По земле и по морю» – иллюстрированная газета.

67

Пародия на название произведения Вольфганга Амадея Моцарта (1756–1791) «Маленькая ночная серенада» (она же Серенада № 13 соль мажор, «Eine kleine Nachtmusik», 1787).

68

Имеется в виду «Радуйся, Благодатная, Господь с тобою» (Лк. 1: 28).

69

Шарите – комплекс университетских клиник в Берлине.

70

Фридрих Вильгельм фон Хаклендер (тж. Гаклендер, 1816–1877) – писатель, изображавший юмористические ситуации и картины солдатской жизни. Карл Май (1842–1912) – немецкий писатель, автор многочисленных приключенческих романов, главным образом вестернов, из которых более всего известен цикл о Виннету.

71

Конципист – составитель речей и текстов документов в канцелярии учреждения.

72

Кухельбад, Бенешау – местности в северной Чехии.

73

«Лошачье копыто» – разнузданное офицерское празднество, в конце которого разбивали посуду и предметы домашнего обихода.

74

Ракурс (искаж. ит.).

75

Кватроченто – итальянская живопись эпохи Раннего Возрождение (XV век).

76

Седия – паланкин папы римского, который несли на торжественных шествиях (от ит. sedia – стул, сиденье).

77

«„Печаль Сатаны“ Марии Корелли» (англ.) – мистический роман (1895) викторианской писательницы Марии Корелли (1864–1924).

78

Дионисий Сиракузский – Дионисий I Старший, тиран Сиракуз (430–367 до н. э.); греческое предание о дамокловом мече касается его и его фаворита Дамокла.

79

Юлиус Фучик (1872–1916) – австро-венгерский композитор и дирижер, капельмейстер императорски-королевского военного оркестра.

80

Фердинанд I Добрый (1793–1875) – австрийский император (1835–1848); из-за его слабоумия правление осуществлял Государственный совет под председательством Клеменса фон Меттерниха; Фердинанд отрекся от престола 2 декабря 1848 года в пользу своего племянника Франца Иосифа I (1830–1916).

81

Имеется в виду липицианская порода верховых и выездных лошадей.

82

«Вильгельм Телль» («Guillaume Tell», 1829) – опера в четырех актах итальянского композитора Джоаккино Россини (1792–1868) по одноименной пьесе Фридриха Шиллера либо Антуана Марена Лемьера. «Жидовка» («La Juive», 1835) – опера в пяти актах французского композитора Фроманталя Галеви (1799–1862).

83

Карл IV (1316–1378) – с 1346 года – король Германии и, под именем Карел I, Чехии, в 1346–1378 годах – император Священной Римской империи, сын короля Богемии Иоганна Люксембургского.

84

Альбрехт Венцель Эусебиус фон Валленштейн (1583–1634) – немецкий полководец времен Тридцатилетней войны (1618–1648), генералиссимус и адмирал флота.

85

Мелех-ха-Мовес – один из образов Сатаны; убивающий мечом; апокрифический образ, связанный с Библией.

86

Женщина-нееврейка (идиш).

87

«Баркарола» Оффенбаха – она же «Прекрасна ночь, о, ночь любви» («Belle nuit, ô nuit d’amour»), фрагмент из третьего акта оперы в трех актах с прологом и эпилогом «Сказки Гофмана» («Les contes d’Hoffmann», 1880) французского композитора Жака Оффенбаха (1819–1880).

88

Вздорная, взбалмошная женщина (идиш).

89

Йозеф Игнац Кайнц (1858–1910) – великий немецкий и австрийский актер рубежа XIX–XX веков.

90

Рудольф Кристианс (1869–1921) – актер, зачастую выступавший в амплуа юного героя и первого любовника.

91

«Предприятие похоронных услуг» (фр.).

92

Здесь: напоминаний о смерти (лат.).

93

Быт. 3: 19.

94

Выгода, пожива, барыш (идиш).

95

От mors – смерть (лат.).

96

Заключительная строфа стихотворения Иоганна Вольфганга Гёте «Бог и баядера»: «Раскаянье грешных любимо богами, / Заблудших детей огневыми руками / Благие возносят к чертогам своим», перев. А. Толстого.

97

Из стихотворения Иоганна Вольфганга Гёте «Впуск» («Книга рая», «Западно-Восточный диван»): «Распахни врата мне шире, / Не глумись над пришлецом, – / Человеком был я в мире. / Это значит – был борцом», перев. В. Левика.

98

Здесь: дух, душа (эзотерич. термин).

99

Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781) – немецкий драматург, теоретик искусства и критик; Эрнст Генрих Геккель (1834–1919) – немецкий зоолог и натурфилософ.

100

«Лоэнгрин» («Lohengrin», 1850) – опера немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813–1883).

101

«Фауст» Иоганна Вольфганга Гёте, I часть, «Ночь»: «Но знанья это дать не может, / И этот вывод мне сердце гложет». Перев. Б. Пастернака.

102

Из драматической поэмы Фридриха Шиллера «Дон Карлос, инфант испанский» («Don Karlos, Infant von Spanien», 1783–1787), слова маркиза Позы.

103

Цитируется трактат Бенедикта Баруха Спинозы (1632–1677) «Этика, доказанная в геометрическом порядке» («Ethica, ordine geometrico demonstrata», 1677), перев. Н. Иванцова.

104

В битве на Белой Горе, западнее Праги, 8 декабря 1620 года войска императорской лиги под командованием Фридриха V Пфальцского разбили чешских повстанцев.

105

Назван в честь Луизы Франсуазы де Лавальер (1644–1710), фаворитки короля Людовика XIV; в XIX веке такой галстук часто носили артисты и художники.

106

От нем. Goldschmied – ювелир.

107

Согласно Библии (Быт. 39: 1–20), жена египетского сановника Потифара пыталась соблазнить его доверенного раба Иосифа, сына Иакова, а не добившись успеха, оклеветала его, за что Потифар бросил Иосифа в тюрьму; в 1839 г. французский писатель-романтик Петрюс Борель (1809–1859) выпустил роман «Мадам Потифар».

108

Леонид – царь Спарты, который вместе с тремястами спартанцами и несколькими тысячами союзников занял ущелье при Фермопилах, преградив путь войску персидского царя Ксеркса в срединную Грецию. Из-за предательства Эфиальта персы атаковали с тыла и одержали победу; Леонид и его воины дали уйти своим союзникам, но сами героически погибли.

109

К делам, в архив (лат.).

110

Местное (лат.).

111

Немецкий композитор Рихард Вагнер (1813–1883) был ярым и громогласным антисемитом; под псевдонимом, а затем и под своим именем он опубликовал статью «Еврейство в музыке» («Das Judenthum in der Musik», 1850, 1869), в которой критиковал Феликса Мендельсона и Джакомо Мейербера, и до конца жизни то и дело выступал в прессе с антисемитскими соображениями, отчего впоследствии обрел огромную массу поклонников среди нацистов. Студент, покончивший с собой из-за того, что Вагнер оказался антисемитом, опоздал с этим неприятным открытием на несколько десятилетий.

112

Здесь: образцовый (фр.).

113

При Раве-Русской 2–11 сентября 1914 года произошло сражение между русскими и австро-венгерскими войсками, одно из сражений Галицийской битвы 1914-го.

114

Переиначенная эпитафия Симонида Кеосского на могиле трехсот спартанцев, погибших при Фермопилах: «Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне, что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли», перев. Г. Стратановского.

115

Лемуры – неупокоенные или просто злые духи мертвецов, призраки в древнеримской мифологии.

116

Таунус, Шварцвальд – лесные массивы в центральной и юго-западной Германии соответственно.

117

Злонамеренно (лат.).

118

Апольда – город в Тюрингии; пытаясь попасть из Гейдельберга в Вену, герой забрал слишком далеко на север.

119

Глориетта – павильон-колоннада напротив дворца Шёнбрунн в Вене, образец классицизма; был построен в 1775 году архитектором Фердинандом фон Хоэнбергом по приказу Марии Терезии в честь победы австрийцев под Колином.

120

Отец всегда сомневается (лат.) – принцип римского права, дополнявшийся парным принципом «мать всегда уверена».

121

Венский конгресс, где главы европейских государств после Наполеоновских войн договаривались о новых границах стран Европы, проходил в Вене с сентября 1814-го по июнь 1815 года.

122

Состав преступления, вещественное доказательство (лат.).

123

Букв. «взгляд сквозь стену» (греч.) – театральный прием, способ донести до зрителя события, не представленные на сцене; актер изображает, будто видит их за сценой.

124

В узком кругу, в маленькой компании (фр.).

125

Леонид и Амелия смотрят комическую оперу Рихарда Штрауса «Кавалер розы» («Der Rosenkavalier», 1909–1910), написанную на либретто Гуго фон Гофмансталя и впервые в 1911 году поставленную Максом Рейнхардтом в Дрездене (см. ниже примечания к рассказу «Манон»).

126

Гераклит Темный (ок. 544 г. до н. э. – ок. 483 г. до н. э) – древнегреческий философ, один из основоположников диалектики; сохранились фрагменты его книги «О природе», зачастую малопонятные уже в эпоху Античности, отчего он и получил прозвище «Темный».

127

Имеется в виду Альма Манон Анна Жюстина Каролина Гропиус (1916–1935) – дочь немецко-американского архитектора, основателя школы Баухаус Вальтера Гропиуса (1883–1969) и его жены Альмы (1879–1964), урожденной Шиндлер, вдовы Густава Малера, чьим третьим мужем – и отчимом Манон – впоследствии стал Верфель. Воспоминаниями о Манон во многом вдохновлен образ Бернадетты из «Песни Бернадетте».

128

Имеется в виду драма «Человек в зеркале» («Spiegelmensch», 1920).

129

Аллюзия на действие III, сцену 2: «Тамал: Я буду ждать, чтоб ты меня простила. А наш малыш?.. Амфэ: Ты у его могилы».

130

«Сила судьбы» («La forza del destino», 1862) была написана Джузеппе Верди по драме «Дон Áльваро, или Сила судьбы» Анхеля Сааведры по заказу Большого Каменного театра Санкт-Петербурга. Здесь имеется в виду издание «Вольный перевод с итальянского Франческо Марии Пьяве, переработана для немецкой оперной сцены Францем Верфелем» (Милан: издательство Рикарди, 1926).

131

Премьера в «Штадттеатер», дирижер Франц Баум, режиссер Алоис Мор.

132

Макс Рейнхардт (Максимилиан Гольдман, 1873–1945) – великий австрийский режиссер и актер, в 1905–1933 годах руководил Немецким театром в Берлине.

133

Имеется в виду пьеса «Зальцбургский великий театр мира» («Das Salzburger große Welttheater», 1922) австрийского писателя, поэта и драматурга, декадента Гуго фон Гофмансталя (1877–1929), написанная по мотивам духовной драмы Педро Кальдерона «Великий театр мира» («El gran teatro del mundo», ок. 1634).

134

Имеется в виду комедия Уильяма Шекспира «Двенадцатая ночь, или Как вам это понравится», в которой Виолой зовут главную героиню.

135

Пабло де Сарасате (Пабло Мартин Мелитон де Сарасате-и-Наваскуэс, 1844–1908, Испания), Енё Хубаи фон Салатна (1858–1937, Венгрия) и Ян Кубелик (1880–1940, Чехия) – блистательные скрипачи-виртуозы и композиторы.

136

В оригинале фамилия семейства пишется «Varsany».

137

Мор Йокаи (1825–1904) – венгерский писатель-беллетрист, крупнейшая литературная фигура в Венгрии XIX века.

138

Отакар Шевчик (1852–1934) – чешский педагог, скрипач и композитор; выпустил ряд влиятельных учебников скрипичной технике, в том числе «Школу игры на скрипке» («Škola houslové techniky», 1881).

139

Генрик Венявский (1835–1880) – польский скрипач и композитор.

140

«Тоской невыразимой…» – акт I, картина 5 трагической оперы Гаэтано Доницетти (1797–1848) «Лючия ди Ламмермур» («Lucia di Lammermoor», 1835), дуэт Лючии и Эдгара.

141

«Пуритане» («I puritani», 1835), «Норма» («Norma», 1831), «Пират» («Il pirata», 1827), «Чужестранка» («La straniera», 1829), «Беатриче ди Тенда» («Beatrice di Tenda», 1833), «Сомнамбула» («La sonnambula», 1831) – оперы итальянского композитора Винченцо Беллини (1801–1835). «Фаворитка» («La favorite», 1840), «Дон Паскуале» («Don Pasquale», 1843), «Мария ди Роган» («Maria di Rohan», 1843), «Анна Болейн» («Anna Bolena», 1830), «Любовный напиток» («L’elisir d’amore», 1832) – оперы итальянского композитора Гаэтано Доницетти (1797–1848). «Лодоиска» («La Lodoiska», 1796), «Медея» («Médée», 1797) – оперы итальянского композитора Луиджи Керубини (1760–1842). «Фернан Кортес, или Завоевание Мексики» («Fernand Cortez, ou La conquête du Mexique», 1809) – опера итальянского композитора Гаспаре Спонтини (1774–1851).

142

Джованни Баттиста Рубини (1794–1854) – знаменитый итальянский тенор.

143

Stretta (ит.) – заключительное нарастание или ускорение в арии или сцене.

144

Cabaletta (ит.) – маленькая ария, ариозо или каватина.

145

Voce bianca (ит.) – пение мальчика до того, как у него ломается голос, или кастрата.

146

«Могилы моих предков» (ит.) – речитатив Эдгара из «Лючии ди Ламмермур», акт III.

147

Имеется в виду четырехактная опера Джузеппе Верди 1844 года на либретто Франческо Марии Пьяве по упоминавшейся выше одноименной романтической драме Виктора Гюго.

148

Волей-неволей, хочешь не хочешь (лат.).

149

В теории эволюции – потерянная переходная форма между обезьяной и человеком.

150

Ахав, сын царя Амри, в 873–852 годах до н. э. был царем Израильского царства, где вместе с женой Иезавелью ввел тирийский культ Баала – Астарты (Астарота), против чего боролся пророк Илия.

151

Иезавель, супруга царя Ахава (названная здесь «сидонской шлюхой», хотя происходила из Тира Финикийского, а не из Сидона), насаждала в Израиле, вместе с мужем, культ Баала, в который входила и ритуальная проституция.

152

Кабиры – могущественные божества из мифологии Древней Греции и более ранних периодов, чей культ был постепенно вытеснен и забыт.

153

Адам Кадмон – «первый человек» (ивр.), в Каббале первое излучение божества, небесно-астральный прачеловек.

154

Идея, весьма близкая мировоззрению старшего современника Верфеля – австрийского писателя-экспрессиониста Густава Майринка (1868–1932).

155

Рубашка Несса – приносящий порчу дар; в греческой мифологии – одеяние Геракла, отравленное Деянирой по наущению кентавра Несса.

156

Изумление (др. – греч.).

Content

Франц Верфель
Песнь Бернадетте. Черная месса

Мадонна с воронами

Песнь Бернадетте

Предисловие автора

Часть первая Вторичное пробуждение 11 февраля 1858 года

Глава первая В Кашо

Глава вторая Массабьель, дурное место

Глава третья Бернадетта ничего не знает о святой троице

Глава четвертая Кафе «Прогресс»

Глава пятая Кончился хворост

Глава шестая Яростный и горестный рев Гава

Глава седьмая Дама

Глава восьмая Чуждость мира

Глава девятая Мадам Субиру выходит из себя

Глава десятая Бернадетте не дозволено видеть даму во сне

Часть вторая Будьте так добры

Глава одиннадцатая Камень летит вниз

Глава двенадцатая Первые слова

Глава тринадцатая Посланцы науки

Глава четырнадцатая Секретное совещание, которое оказывается прерванным

Глава пятнадцатая Объявление войны

Глава шестнадцатая Дама и жандармы

Глава семнадцатая Эстрад возвращается от Грота

Глава восемнадцатая Декан Перамаль требует чудесного пробуждения розы

Глава девятнадцатая Вместо чуда – позор

Глава двадцатая Зарница

Часть третья Источник

Глава двадцать первая День после позора

Глава двадцать вторая Обмен четками, или: «она меня любит»

Глава двадцать третья Луидор и пощечина

Глава двадцать четвертая Ребенок Бугугорт

Глава двадцать пятая Ты играешь с огнем, о Бернадетта!

Глава двадцать шестая Круги по воде, или жалкие подражатели

Глава двадцать седьмая Огонь играет с тобой, о Бернадетта!

Глава двадцать восьмая Адольф Лакаде решается на государственный переворот

Глава двадцать девятая Епископ просчитывает последствия

Глава тридцатая Прощание навсегда

Часть четвертая Теневые стороны благодати

Глава тридцать первая Сестра Мария Тереза покидает город

Глава тридцать вторая Психиатр включается в борьбу

Глава тридцать третья Перст божий, или епископ дает даме шанс

Глава тридцать четвертая Один анализ и два оскорбления Его Величества

Глава тридцать пятая Дама побеждает императора

Глава тридцать шестая Бернадетта среди мудрецов

Глава тридцать седьмая Последнее искушение

Глава тридцать восьмая Белая роза

Глава тридцать девятая Наставница послушниц

Глава сороковая Мой час еще не пробил

Часть пятая Польза страданий

Глава сорок первая Золотые руки

Глава сорок вторая Сразу много гостей

Глава сорок третья Знамение

Глава сорок четвертая Не для меня этот источник

Глава сорок пятая Дьявол терзает Бернадетту

Глава сорок шестая Адские мучения плоти

Глава сорок седьмая Внезапное озарение

Глава сорок восьмая Я никого не любил

Глава сорок девятая Я люблю

Глава пятидесятая Пятьдесят «Ave Maria»

Повести и рассказы

Сон о старике

Не убийца, а убитый виноват

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог

Смерть мещанина

I

II

III

IV

V

VI

VII

Разрыв

Стесненные обстоятельства

Дом скорби

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Вайсенштайн, правдолюбец

Бледно-голубое женское письмо

Глава первая Апрель в октябре

Глава вторая Возвращение былого

Глава третья Высокий суд

Глава четвертая Леонид сражается ради сына

Глава пятая Исповедь, но другая

Глава шестая Вера появляется и исчезает

Глава седьмая Во сне

Манон

Геза де Варшани, или когда наконец обретешь ты душу?

I

II

III

IV

V

Черная месса

I Кощунство

II «Лючия ди Ламмермур»

III Речь любителя оперы

IV Доктор Грау

V Происхождение Сатаны

VI Паломничество к Сатане

VII Клуб причастия

Примечания