Максимилиан Волошин

«И мы, как боги, мы, как дети…»

Составление, вступительная статья и комментарии Розы Хрулевой и Владимира Купченко

© Р. П. Хрулева, статья, комментарии, 2009

© М. С. Наппельбаум (наследники), фото, 2022

© Состав. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Сел человек против меня и улыбнулся. Лицо его выразило три стихии. Бесконечную готовность ответить на все вопросы моментально. Любопытство, убелившее глаза под стеклами пенсне. И отсутствие грани, разделяющей двух незнакомых людей, – будто о чем-то уже спросил его.

Сколь личин ни надевает человек, сколь в качествах своих ни уверяет, верю только первому мгновенному, прояснившему лицо выражению души его, застигнутой врасплох.

Человек этот поэт.

Алексей Толстой

Макс придумывал невероятные истории, мистифицировал… Он обладал редкой эрудицией; мог с утра до вечера просидеть в Национальной библиотеке, и выбор книг был неожиданным: то раскопки на Крите, то древнекитайская поэзия, то работы Ланжевена над ионизацией газов, то сочинения Сен-Жюста. Он был толст, весил сто килограммов; мог бы сидеть, как Будда, и цедить истины; а он играл, как малое дитя. Когда он шел, он слегка подпрыгивал; даже походка его выдавала: он подпрыгивал в разговоре, в стихах, в жизни.

Илья Эренбург

Могу сказать, что он стихи любил совершенно так, как я, то есть как если бы сам их никогда не писал, всей силой безнадежной любви к недоступной силе. И, одновременно, всякий хороший стих слушал, как свой. Всякая хорошая строка была ему личным даром, как любящему природу – солнечный луч.

Марина Цветаева

Максимилиан Волошин умно разговаривал, умно выслушивал, жаля глазами сверлящими, серыми, из-под пенсне, бородой кучерской передергивая и рукою, прижатой к груди и взвешенной в воздухе, точно ущипывая в воздухе ему нужную мелочь; и, выступив, с тактом вставлял свое мнение.

Андрей Белый

«Совопросник века сего»

Эти слова, сказанные о М. Волошине, принадлежат его современнику Ф. Сологубу.

Выдающийся поэт и переводчик, блестящий литературный и художественный критик, тонкий художник, мастер эпистолярного жанра – всё это творческие ипостаси одного человека, Максимилиана Александровича Кириенко-Волошина (1877–1932).

Родился он в Киеве в семье юриста Александра Максимовича Кириенко-Волошина, который вскоре умер. Воспитывала будущего поэта мать Елена Оттобальдовна. Детство прошло в Москве, где он учился сначала в частной, а потом в казенной гимназиях. Впоследствии Волошин вспоминал: «Мои школьные годы – глубокое недоразумение всей моей жизни. Очень любознательный, способный, одаренный острой памятью мальчик учился из рук вон плохо и приводил в отчаяние всех педагогов». В 1893 г. Елена Оттобальдовна решила переехать с сыном в Крым, в Коктебель, где приобрела участок земли и вскоре построила дом. Успехи Макса в пятом классе были таковы, что директор феодосийской гимназии, куда его перевели из московской, заявил матери: «Мы, конечно, примем вашего сына, сударыня, но предупреждаю, что идиотов мы не исправляем». И еще одна запись о гимназическом периоде: «Это самые темные и стесненные годы жизни, исполненные тоски и бессильного протеста против неудобоваримых и ненужных знаний».

Однако в Феодосии он встретил настоящего друга на многие годы – Александра Матвеевича Пешковского (1878–1933); подружился с преподавательницей женского училища Александрой Михайловной Петровой (1871–1921), которая стала верной спутницей во всех его духовных исканиях. Она чутко улавливала его творческие достижения: в ее отзывах он находил понимание, которого напрасно ждал от матери. А. М. Петрова была всесторонне образованным человеком: «жила исключительно естественно-научными изданиями павленковского типа и астрономическими фантазиями Фламмариона», любила музыку (особенно часто играла произведения Бетховена, Баха), увлекалась искусством и литературой, занималась прикладным искусством (делала копии татарских народных вышивок, которые коллекционировала), живописью. Если московская гимназия и в самом деле дала мало положительных импульсов к развитию поэтического дарования Волошина, то в феодосийской гимназии юный поэт получил признание не только среди соучеников, но и среди преподавателей. Юрий Андреевич Галабутский (1863–1923), учитель русского языка, поддержал главное увлечение юноши – его поэтические опыты. «Мои стихи и моя начитанность произвели в педагогической среде такое впечатление, что ко мне стали педагоги относиться как к „будущему Пушкину“», – вспоминал он позднее. Его первое стихотворение «Над могилой В. К. Виноградова», посвященное умершему директору Феодосийской гимназии, было опубликовано в сборнике памяти последнего[1].

После окончания феодосийской гимназии Волошин поступил в 1897 г. на юридический факультет Московского университета. Выбор учебного заведения не был самостоятельным: Елена Оттобальдовна, женщина строгая и властная, настоятельно советовала пойти по стопам отца. Университет произвел на недавнего гимназиста «унылое и мрачное впечатление: полутемные, мрачные, холодные коридоры с каменными полами, в которых гулко отдается каждый шаг, скучная пустая канцелярия» (письмо к А. М. Петровой от 26 августа 1897 г.). Унылое впечатление произвело и знакомство со студентами. Волошин с горечью писал: «…я думал, что они все-таки будут лучше, чем то, что я здесь нашел. Они все ужасные гимназисты, и от них можно было бы потребовать большего развития и умственного, и нравственного». Однако «впечатление страшной пустоты и одиночества» продолжалось до приезда А. Пешковского. Вскоре Волошин познакомился со студентами Михаилом Свободиным (в будущем переводчиком и драматургом), Львом Кобылинским (поэтом и переводчиком). Он с интересом прослушал курс римского права и увлекся политической экономией (лекции А. И. Чупрова и И. Х. Озерова), а затем стал охотно посещать «посторонние» лекции на естественном и историко-филологическом факультетах.

Юный Волошин много читал и часто посещал театры, следил за современной русской литературой, особенно за творчеством Л. Н. Толстого и А. П. Чехова, разделял увлечение многих передовых людей произведениями Максима Горького. Его самобытность проявлялась в широте знаний, в его ранних творческих опытах. В начале 1898 г. он задумал написать поэму «XIX век». «Теперь работаю над большим оригинальным стихотворением. Тема очень необыкновенная, – писал он А. М. Петровой, – я хочу в стихах обрисовать XIX век как личность: его воспитание, обстоятельства жизни, характер». В Москве Волошин переводил стихотворения Г. Гейне и стихи из пьесы «Ганнеле» Г. Гауптмана.

Процесс самоопределения личности идет постепенно. Волошин вступает в «Общество попечительства о бедных», в котором было много студентов, и активно там работает; изучает материалы о народовольцах. «Передо мной раскрылись течения и движения семидесятых годов, и раскрылись в таком свете и в таком виде, что я был поражен и подавлен… Какие громадные личности, какая железная сила воли, какая страстная любовь к родине… Мы, русские, совсем не знаем своего прошлого – наше наследство, наше достояние скрыто и отнято у нас». В конце января 1898 г. Волошин писал А. М. Петровой: «Московские студенты отправили несколько писем Золя, причем первое было отправлено по моей инициативе. Только поражаешься на то, что теперь делается во Франции. <…> Раньше я думал, что такие безобразия и такой культ генералов возможны только в России – оказывается, нет. Поразительно!» Он пишет стихотворение «Доля русского поэта», звучащее программой:

Эти песни прилетели

И родились средь степей,

В буйном ропоте метели,

Под зловещий звон цепей,

Под запорами острога,

В душной камере тюрьмы.

Боги! Боли слишком много —

Счастья здесь не сыщем мы.

Волошин узнает, что его оппозиционные взгляды замечены: он находится под негласным надзором полиции. Поначалу он относится к этому с иронией. Надзор, по его мнению, «сказывается только в том, что меня знают все университетские педеля да городовой на нашем углу вытягивается передо мной во фрунт и отдает честь». Но в феврале 1899 г. началась первая всероссийская студенческая забастовка. По донесению помощника инспектора, Кириенко-Волошин пытался «произвести волнение в актовом зале, где собирал вокруг себя кружок слушателей; то же он пытался делать и в аудитории своего курса». Это явилось достаточным основанием для того, чтобы уволить студента четвертого семестра юридического факультета из университета. Сам Волошин позднее уточнял, что в актовом зале «в тот день не агитировал… зато в библиотечной сказал пять слов». Он был выслан со свидетельством о неблагонадежности по месту жительства, то есть в Феодосию. В начале сентября, воспользовавшись тем обстоятельством, что будет принят в университет только в январе будущего года, Волошин вместе с матерью отправляется в свое первое заграничное путешествие (Краков, Вена, Северная Италия, Швейцария, Париж, Берлин). В январе 1900 г. он вернулся в Москву, чтобы «окончательно выяснить свои отношения к университету». Весной сдал экзамены за второй курс юридического факультета.

За время пребывания за границей Волошин все определеннее осознает ненужность для него юридического образования. «Не перейти ли мне лучше на историко-филологический факультет? – пишет он Елене Оттобальдовне. – В сущности, все мои интересы направлены именно в эту сторону – истории, искусства и литературы, а никак не права». Оказалось, что кроме России, с ее скучной и неповоротливой полицейско-чиновничьей машиной, существует огромный интересный мир:

Эти высокие камни соборов,

Этот горячечный бред мостовых…

Хмель городов, динамит библио́тек,

Книг и музеев отстоенный яд…

(«Четверть века»)

В конце мая 1900 г. Волошин с тремя спутниками выезжает из Москвы за границу. Австро-Венгрия, пеший переход через Тирольские Альпы, вся Италия – от озера Комо на севере до южного порта Бриндизи, Афины, Константинополь… В его архиве сохранились две тетради записей под названием «Журнал путешествия, или Сколько стран можно увидать за полтораста рублей».

По приезде в Крым он был неожиданно задержан жандармами. «За что и почему меня арестовали, – писал Волошин, – я не знал абсолютно и терялся в самых неправдоподобных догадках, что не мешало мне все-таки сиять радостью и весельем по поводу этого факта. Я тогда чувствовал себя ужасно гордым, особенно когда меня провезли под конвоем по улицам Феодосии… Я просидел день в Харьковской центральной тюрьме, а затем был посажен в Москве в Басманную часть, где и отсидел в одиночке две недели, удивляя охранников своим прекрасным расположением духа». Его выпустили через восемь дней, уведомив, что еще возможна далекая высылка. До окончательного решения дела Волошин был лишен права въезда в столицу и подчинен гласному надзору полиции на один год. Подписав обязательство сообщать о перемене своего адреса в московское охранное отделение, он выехал в Севастополь, откуда через несколько дней, не дожидаясь новых репрессий, отправился со знакомым инженером В. О. Вяземским в Азию на изыскания по строительству железной дороги Ташкент—Оренбург.

Вынужденная поездка в Азию на полгода дала Волошину возможность посмотреть на европейскую культуру «с престолов Памира». Здесь поэт переживает ощущение небывалого «равновесия», позволившего ему осознать доступность освоения тысячелетней западноевропейской культуры. Он сделал выбор: «на много лет уйти на Запад, пройти сквозь латинскую дисциплину формы», чтобы затем сказать России свое слово о сокровищах европейского духа. «1900 год, стык двух столетий, был годом моего духовного рождения. Я провел его с караваном в пустыне. Здесь настигли меня Ницше и „Три разговора“ Вл. Соловьева. Они дали мне возможность взглянуть на всю европейскую культуру ретроспективно – с высоты Азийских плоскогорий и произвести переоценку культурных ценностей», – написал он в 1925 г. в «Автобиографии».

В стихотворении «Сквозь сеть алмазную зазеленел восток…» Волошин выразил свое жизненное кредо:

Всё видеть, всё понять, всё знать, всё пережить,

Все формы, все цвета вобрать в себя глазами,

Пройти по всей земле горящими ступнями,

Всё воспринять – и снова воплотить!

В декабре 1900 г. Волошин получил из Москвы известие о том, что его «дело» «оставлено без последствий», но в университет он в этом году принят не будет. Он решил уехать в Париж и начал в Ташкенте хлопотать о заграничном паспорте. Судя по письму к А. М. Петровой (12 февраля 1901 г.), он решил ехать во Францию «не для того, чтобы поступить на какой-то факультет, слушать того-то и то-то». «Это всё подробности, – продолжал Волошин, – это всё между прочим – я еду, чтобы познать всю европейскую культуру в ее первоисточнике и затем, отбросив всё „европейское“ и оставив только человеческое, идти учиться к другим цивилизациям, „искать истины“ в Индию, в Китай. <…> Когда это будет сделано, тогда уж действительно нужно будет на сорок дней в пустыню, а после того в Россию, окончательно и навсегда. Вы боитесь, что я отрешусь от всего родного. Теперь пока это, может, и надо будет сделать, чтобы получить полный и абсолютный простор для мысли. А потом, когда наступит время, родное само хлынет в душу неизбежным, неотразимым потоком и тем сильнее хлынет. Вертится у меня одна фраза Щедрина: „Хорошо за границей, а в России лучше, лучше – потому что больнее“»[2].

В Париже Волошин слушает лекции в Сорбонне и в Лувре, а также в нескольких высших учебных заведениях. Начинает заниматься рисованием в ателье художницы Кругликовой и в академии Коларосси. Знакомство с Е. С. Кругликовой и К. Д. Бальмонтом способствует вхождению нового парижанина в литературно-художественную среду.

Летом 1901 г. Волошин вместе с Е. С. Кругликовой и еще двумя художниками отправляется в путешествие по Андорре, на остров Майорку и в Испанию. «В конце июня я собираюсь в Пиренеи, в республику Андорру, – писал он А. М. Пешковскому, – которая меня окончательно покорила тем, что об ней решительно нигде и ничего не написано». Е. С. Кругликова вспоминала: «В первое же лето Макс уговаривает нас совершить путешествие пешком в Испанию и посетить Балеарские острова (Майорку). Его необыкновенная энергия заставляет меня согласиться, несмотря на то что я вовсе не люблю ни гор, ни пешего хождения. Появляются географические карты, бедекеры, составляется маршрут. По системе Макса готовятся костюмы: какие-то необыкновенные кофты из непромокаемой материи, с множеством карманов для альбомов, красок, кистей и карандашей, рюкзаки, сапоги на гвоздях, велосипедные шаровары, береты…» Позже Волошин написал об этом путешествии две статьи: «Андорра» и «По глухим местам Испании. Вальдемоза».

Заграничные путешествия способствовали становлению Волошина как поэта. Стихотворения, написанные на основе его европейских впечатлений, отличаются от юношеских стихов строгостью формы и образностью. Париж сыграл в творчестве Волошина особую роль. «Париж – сознание ритма и формы», – писал он. Из Парижа он привезет в Россию стихотворения «В вагоне», «Кастаньеты», «Как мне близок и понятен…», «Осень… Осень… Весь Париж…», написанные там или навеянные этим городом. В «Автобиографии» (1925) Волошин перечислил, чему он смог научиться в «столице мира»: «чувству красок – у Парижа, логике – у готических соборов, средневековой латыни – у Гастона Париса, строю мысли – у Бергсона, скептицизму – у Анатоля Франса, прозе – у Флобера, стиху – у Готье и Эредиа».

Для нас Париж был ряд преддверий

В просторы всех веков и стран,

Легенд, историй и поверий…

(«Письмо»)

В конце 1903 г. Волошин в качестве корреспондента нового журнала «Весы» пишет из Парижа статьи о художественных выставках, о книжных новинках, о театральных премьерах. Андрей Белый впоследствии написал в своих мемуарах, что Волошин был мостом «между демократической Францией, новыми течениями в искусстве, богемой квартала Латинского и – нашей левой общественностью». В это же время начинает складываться цикл стихотворений, посвященных Парижу, который будет опубликован в первой его стихотворной книге «Стихотворения. 1900–1910» (М.: Гриф, 1910).

Волошин прожил интересную, насыщенную событиями жизнь («…так полно, так много, – больше, чем сердце может вместить…»). В январе 1905 г. он уезжает в Россию без видимых на то причин и 9 января 1905 г., в день массового расстрела правительством мирного шествия петербургских рабочих (было убито больше тысячи человек, а ранено несколько тысяч), оказывается в Петербурге. Будто сама судьба привела его туда «и дала почувствовать все грядущие перспективы русской революции». Блуждая по городу, он проходил мимо солдатских патрулей, слышал свист пуль за спиной, слушал рассказы окровавленных людей, видел трупы. В статье «Кровавая неделя в Санкт-Петербурге: Рассказ очевидца», которая будет напечатана вскоре в Париже на французском языке, Волошин подвел итог этому событию: «Эти дни были лишь мистическим прологом великой народной трагедии, которая еще не началась».

Огромное влияние на поэтическое творчество Волошина оказала Маргарита Васильевна Сабашникова (1882–1973), художница, поэтесса, переводчица. Познакомились они в 1903 г. Природа наделила ее незаурядной внешностью. Ее портрет Волошин дал в стихотворении, написанном от лица самой Сабашниковой:

Я вся – тона жемчужной акварели,

Я бледный стебель ландыша лесного,

Я легкость стройная обвисшей мягкой ели,

Я изморозь зари, мерцанье дна морского…

Она подсказывает ему новые идеи и образы, темы стихотворений. В одном из писем он признавался: «Каждый раз, как я прикасаюсь к Вашему духу, я чувствую в себе упругую крепость весенней завязи». В стихотворении «Письмо» есть такие строки:

Я слышу Вашими ушами,

Я вижу Вашими глазами,

Звук Вашей речи на устах,

Ваш робкий жест в моих руках…

Перипетии их отношений отражены в стихотворениях «Я ждал страданья столько лет…», «Таиах», «В зеленых сумерках, дрожа и вырастая…», «Мы заблудились в этом свете…» и др. В 1906 г. они поженились и вскоре после свадьбы поселились в Петербурге, в том же доме, где жил поэт Вяч. Иванов. Но брак оказался недолгим: в 1907 г. Волошин и Сабашникова расстались, но отношения остались дружескими. Основная причина – увлечение Маргариты Васильевны В. И. Ивановым. Стихотворение «In mezza di cammin» было написано Волошиным после расставания с ней.

Весной 1907 г. он уезжает в Коктебель, где еще около четырех лет тому назад купил участок земли и построил собственный дом. По дороге в Крым Волошин пишет стихотворение «Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель…». Глубокие переживания, связанные с уходом из его жизни любимой женщины, одиночество и неизбывную тоску помогают преодолевать прогулки в горы, ежедневные письма к М. В. Сабашниковой и чтение оставленных ею дневников. «Я живу теперь твоим дневником, и каждая страница его для меня значительна и раскрывает мне глаза на многое в нашей жизни, на многие мои ошибки». Постепенно Коктебель помогает ему обрести равновесие. «Я начинаю только сейчас приобщаться Коктебелю, – пишет Волошин жене, – Коктебель для меня никогда не был радостен. Он всегда был горек и печален… Но каждый раз в этой горечи рождались новые ростки и новая жизнь, всё перекипало, оседало, прояснялось… Он моя горькая купель». Он много работает: пишет статьи и стихи «Темны лики весны. Замутились влагой долины…», «Здесь был священный лес. Божественный гонец…», «Старинным золотом и жёлчью напитал…», «Равнина вод колышется широко…», которые составят позже цикл «Киммерийские сумерки». В начале апреля Волошин пишет жене: «Одиночество мое стало творческим».

В конце 1909 г. он участвует в мистификации, которая ввела в заблуждение всю редакцию журнала «Аполлон». Стихотворения Е. И. Дмитриевой были отвергнуты редактором «Аполлона», поэтому было решено посылать в журнал стихи под псевдонимом Черубины де Габриак. С. Маковский не только печатал стихи Черубины, но и заочно влюбился в таинственную полуиспанку. Завершением мистификации стала дуэль Волошина с Н. С. Гумилевым, который публично оскорбил Дмитриеву. Вскоре Волошин уезжает в Коктебель. В этот период возникают стихи «Пурпурный лист на дне бассейна…», «Судьба замедлила сурово…», «Теперь я мертв. Я стал строками книги…», обращенные к Е. И. Дмитриевой.

В 1910-е гг. Волошин – художественный критик публикует свои статьи в «Русской художественной летописи» (приложение к журналу «Аполлон»), в газетах «Утро России», «Московская газета», «Биржевые ведомости», «Таврический голос» и др. В 1914 г. издает книгу своих избранных статей «Лики творчества» (СПб.: Аполлон). Книга была посвящена французской литературе и театру и высоко оценена русской критикой. Почти одновременно с «Ликами творчества» выходит в свет книга Волошина «О Репине» (М.: Оле-Лукойе, 1914). В нее вошла статья «О смысле катастрофы, постигшей картину Репина», которая была опубликована в январе 1913 г. в газете «Утро России». Поводом для ее написания послужило покушение душевнобольного посетителя Третьяковской галереи А. А. Балашова на картину И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван. 16 ноября 1581 года». В статье, «заранее подписавшись под всеми формулами выражений сочувствия и протеста», Волошин приходит к выводу, что «саморазрушительные силы» таятся в самой картине Репина: уж слишком в ней «много крови». Критика в адрес Репина дискредитировала Волошина в глазах тогдашнего общества и вызвала против него газетную травлю. «Все редакции для моих статей закрываются», – напишет он позже в «Автобиографии».

Перед началом Первой мировой войны Волошин едет на несколько месяцев в Дорнах (Швейцария), где принимает участие в строительстве антропософского «храма» Гётеанум. Спустя годы он напишет об этой поездке: «Эта работа, высокая и дружная, бок о бок с представителями всех враждующих наций, в нескольких километрах от поля первых битв европейской войны, была прекрасной и трудной школой человеческого и внеполитического отношения к войне». В цикле статей, озаглавленном «Париж и война», он высказал свой протест против мировой войны. Он не поддается патриотическим иллюзиям: в стихах, написанных в 1915 г., рисует «ужас разъявшихся времен». Эти стихи вошли во второй сборник его стихотворений «Anno mundi ardentis 1915» («В год мирового пожара», как переводил с латинского сам Волошин).

По возвращении в Россию весной 1916 г. Волошин пишет монографию о В. И. Сурикове, читает лекции в Крыму, переводит произведения Э. Верхарна, пишет акварели. Создает стихотворение «Подмастерье», которое называет (в письме к А. М. Петровой) поэтическим «исповеданием веры». В начале 1917 г. он выступает на вечерах и литературных концертах в Москве. Октябрьскую революцию Волошин принял как неизбежное событие, как испытание для России. «Ни война, ни революция не испугали меня и ни в чем не разочаровали: я их ждал давно, и в формах еще более жестоких», – напишет он в одной из автобиографий. «Мы еще далеко не достигли самого худшего, – пишет он М. В. Сабашниковой, – но разве может быть что-нибудь страшно, если весь свой мир несешь в себе? Когда смерть является наименее страшным из возможных несчастий? <…> Россия как государство, как империя, как Левиафан, сейчас действует и ведет себя, как во Христе юродивый».

…Поддалась лихому подговору,

Отдалась разбойнику и вору,

Подожгла посады и хлеба,

Разорила древнее жилище, —

И пошла поруганной и нищей,

И рабой последнего раба…

В конце 1917 г. возникает мысль издать книжку стихов о революции «Демоны глухонемые». Сборник вышел сначала в Харькове (издательство «Камена», 1919), а в 1923-м – в Берлине. Прекрасно понимая, что стихи, написанные в пореволюционные годы, едва ли будут скоро напечатаны, он посылает их списки в письмах друзьям с просьбой дать переписать «наивозможно большему количеству людей».

Гражданская война в Крыму была жестокой. Власть многократно переходила то к «белым», то к «красным». Крестьянские погромы угрожали имуществу и жизни многих обитателей Коктебеля. Неприкосновенности «библиотек, собраний картин, кабинетов ученых и писателей, мастерских художников» в Феодосии также грозила опасность. Волошин спас от разграбления имение Э. А. Юнге, где хранились уникальные произведения искусства и редкая библиотека, получил охранную грамоту для коллекции Юнге, хлопотал об охране Карадагской биологической станции, получил бумагу, запрещающую «насильственное посягательство на имущество господина М. Волошина и хранящуюся у него библиотеку, художественную коллекцию картин, скульптурных слепков и рукописей». Местные власти, видя в нем «буржуя», предлагали неоднократно уплатить контрибуцию. Волошин спас от белогвардейского самосуда генерала и ученого-палеографа Н. А. Маркса, помог освобождению поэта О. Э. Мандельштама, арестованного белогвардейцами.

Когда Крым был освобожден от белых, Волошин снова стал хлопотать об охранных грамотах для галереи им. И. К. Айвазовского, Карадагской биологической станции, для имения Л. С. Голицына в Новом Свете, для дома Н. А. Маркса в Отузах, для собственного дома; в голодные 1920-е гг. много сил отдавал Комиссии по улучшению быта ученых. В творчестве Волошина произошел коренной сдвиг: лирические стихи сменила гражданская поэзия. В. В. Вересаев, живший в эти годы в Коктебеле, писал: «Революция ударила по его творчеству, как огниво по кремню, и из него посыпались яркие, великолепные искры. Как будто совсем другой поэт явился: мужественный, сильный, с простым и мудрым словом…» Эти слова относятся прежде всего к таким стихотворениям, как «Неопалимая Купина», «Русская революция», «Бегство», «Гражданская война» и др. Стихи о революции и Гражданской войне написаны поэтом мыслящим, который искренне потрясен трагическими событиями, обрушившимися на Россию. Любовь к родине он доказал своей жизнью. Когда к Одессе подходили григорьевцы (весна 1919-го) и А. Н. Толстой настойчиво звал Волошина уехать с ними за границу, он сказал: «Когда мать больна, дети ее остаются с ней». Пройдя через все ужасы красного террора, он писал, обращаясь к России:

Доконает голод или злоба,

Но судьбы не изберу иной:

Умирать, так умирать с тобой,

И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!

(«На дне преисподней»)

В поэме «Путями Каина» поэт сформулировал, по его признанию, «почти все» свои идеи. В апреле 1922 г. Волошин писал В. В. Вересаеву о своих планах: «В ней, мне кажется, удастся сконцентрировать все мои культурно-исторические и социальные взгляды, как они у меня сложились за 20 лет жизни на Западе и как они выявились в плавильном огне русской революции. Я еще совершенно не знаю, чем окажется моя поэма в качестве художественного произведения. Но у меня, по крайней мере, будет завершенная формулировка моего отношения к современной культуре, к человеку и, поэтому, к политике». А в декабре 1923 г. он так написал об этом цикле А. М. Пешковскому: «„Путями Каина“ – это цикл стихов, касающийся материальной культуры человечества. Россия и русская революция затронуты в ней только стороной. Но там я формулирую почти все мои социальные идеи, большею частью отрицательные. Общий тон – иронический». Главный вывод этого цикла: «чем больше наша власть над природой, тем в более жесткие моральные рамки должен человек укладывать свое поведение».

В 1913 г. к дому Волошина, который был построен еще в 1903 г. на берегу Коктебельского залива, была пристроена двусветная мастерская с летним кабинетом на антресолях и плоской площадкой-вышкой на крыше. После смерти матери (январь 1923 г.) он стал полновластным хозяином еще нескольких жилых строений поблизости от своего дома: каменного дома в два этажа и двух одноэтажных флигелей из калыба (сырцовый кирпич – смесь глины с соломой и навозом). Со времени постройки своего дома Волошин думал о нем как о летнем пристанище для соратников по искусству – писателей, художников, а также ученых и артистов. В 1924 г. он писал Л. Б. Каменеву: «Сюда из года в год приезжали ко мне поэты и художники, что создало из Коктебеля, который я застал 30 лет назад прекрасным и совершенно безлюдным заливом, своего рода литературно-художественный центр. При жизни моей матери дом был приспособлен для отдачи летом внаем, а после ее смерти я превратил его в бесплатный дом для писателей, художников, ученых. <…> Двери открыты всем, даже приходящему с улицы». В пореволюционные годы, когда интеллигенции в России жилось особенно трудно, бесплатный отдых в Доме поэта многим и многим был жизненно необходим. Л. В. Тимофеева написала в 1926 г. в своих воспоминаниях: «Надо знать наши советские будни, нашу жизнь – борьбу за кусок хлеба, за целость последнего, что сохранилось – и то у немногих, – за целость семейного очага; надо знать эти ночи ожидания приезда НКВД с очередным арестом или ночи, когда после тяжелого дня работы приходишь в полунатопленную комнату, снимаешь единственную пару промокшей насквозь обуви, сушишь ее у печки, стираешь, готовишь обед на завтра, латаешь бесконечные дыры, и все это в состоянии приниженности, в заглушении естественного зова к нормальной жизни, нормальным радостям, чтобы понять, каким контрастом сразу ударил меня Коктебель и М. А., с той его человечностью, которой он пробуждал в каждом уже давно сжавшемся в комок человеческом сердце, с той настоящей вселенской любовью, которая в нем была».

Количество гостей Дома увеличивалось с каждым годом. Если в 1923 г. их было 60, то в 1925 г. – 400. Первые гости появлялись уже в апреле. К 17 августа (день именин хозяина) Дом был полон гостей, а уезжали последние гости лишь в конце октября. Дом поэта на многие годы стал убежищем для сотен друзей и знакомых Волошина. Гостями Волошина были поэты М. И. Цветаева и О. Э. Мандельштам, А. Белый и В. Я. Брюсов, Г. А. Шенгели и И. Л. Сельвинский, И. Г. Эренбург и Е. Г. Полонская, В. А. Рождественский и М. С. Петровых; писатели А. С. Грин и Е. И. Замятин, М. А. Булгаков и Л. М. Леонов, В. В. Вишневский и К. И. Чуковский. В Доме отдыхали и работали художники А. П. Остроумова-Лебедева и К. С. Петров-Водкин, М. А. Шаронов, Ю. Л. Оболенская, К. Е. Костенко и А. К. Шервашидзе. А еще – литературоведы, артисты, композиторы, искусствоведы, геологи, врачи, химики, летчики… В 1931 г. поэт подарил дом матери и два флигеля Всероссийскому союзу писателей «для устройства дома отдыха писателей под именем „Дом поэта“». Его дом сохранился до наших дней таким, каким он был при Волошине. Ныне это Дом-музей М. А. Волошина, памятник литературно-художественного быта первой трети прошлого века. «Не музей, а дыхание жизни», – писал о Доме Андрей Белый в 1933 г., называя его одним из культурных центров «не только России, но и Европы».

11 августа 1932 г. Максимилиана Александровича не стало. Похоронили его на горе Кучук-Енишар, с которой открывается вид на Коктебельский залив и панораму Карадага. «Так профилем в море по один бок и могилой по другой, – Макс обнял свой Коктебель», – написала Анастасия Цветаева.

В. П. Купченко, Р. П. Хрулева

Стихотворения

Доля русского поэта

В вековом исканьи света,

В тине пошлости и зла

Доля русского поэта

Бесконечно тяжела.

Жажда жизни, жажда воли

Исстрадавшейся душой —

Тяжелее этой доли

Не сыскать другой!

Не жилица в этом мире

Наша муза. Ведь она

В глубине самой Сибири

Жгучим горем рождена.

Эти песни прилетели

И родились средь степей,

В буйном ропоте метели,

Под зловещий звон цепей,

Под запорами острога,

В душной камере тюрьмы.

Боги! Боли слишком много —

Счастья здесь не сыщем мы.

И с надорванной душою,

Исстрадавшийся от мук,

Наш поэт с своей тоскою

Умирать идет на юг.

Юг служил всегда могилой

Нашей музы. И поэт

Здесь мечтал собраться с силой,

Видя моря блеск и свет.

Но, как раненая птица,

Мысль подняться не могла…

<До 6 сентября 1898>

В вагоне

Снова дорога. И с силой магической

Всё это вновь охватило меня:

Грохот, носильщики, свет электрический,

Крики, прощанья, свистки, суетня…

Снова вагоны, едва освещенные,

Тусклые пятна теней,

Лица склоненные

Спящих людей.

Мерный, вечный,

Бесконечный,

Однотонный

Шум колес.

Шепот сонный

В мир бездонный

Мысль унес…

Жизнь… работа…

Где-то, кто-то

Вечно что-то

Всё стучит.

Ти-та… то-та…

Вечно что-то

Мысли сонной

Говорит.

Так вот в ушах и долбит и стучит это:

Ти́-та-та, та́-та-та… та́-та-та… ти́-та-та…

Мысли с рыданьями ветра сплетаются,

Поезд гремит, перегнать их старается…

Чудится, еду в России я…

Тысячи верст впереди.

Ночь неприютная, темная.

Станция в поле… Огни ее —

Глазки усталые, томные —

Шепчут: «Иди…»

Страх это? Горе? Раздумье? Иль что ж это?

Новое близится, старое прожито.

Прожито – отжито. Вынуто – выпито…

Ти́-та-та… та́-та-та… та́-та-та… ти́-та-та…

Чудится степь бесконечная…

Поезд по степи идет.

В вихре рыданий и стонов

Слышится песенка вечная.

Скользкие стены вагонов

Дождик сечет.

Песенкой этой всё в жизни кончается,

Ею же новое вновь начинается,

И бесконечно звучит и стучит это:

Ти́-та-та… та́-та-та… та́-та-та… ти́-та-та…

Странником вечным

В пути бесконечном

Странствуя целые годы,

Вечно стремлюсь я,

Верую в счастье,

И лишь в ненастье

В шуме ночной непогоды

Веет далекою Русью.

Мысли с рыданьями ветра сплетаются,

С шумом колес однотонным сливаются,

И безнадежно звучит и стучит это:

Ти́-та-та… та́-та-та… та́-та-та… ти́-та-та…

Май 1901

В поезде между Парижем и Тулузой

Кастаньеты

Е. С. Кругликовой

Из страны, где солнца свет

Льется с неба жгуч и ярок,

Я привез себе в подарок

Пару звонких кастаньет.

Беспокойны, говорливы,

Отбивая звонкий стих, —

Из груди сухой оливы

Сталью вырезали их.

Щедро лентами одеты

С этой южной пестротой;

В них живет испанский зной,

В них сокрыт кусочек света.

И когда Париж огромный

Весь оденется в туман,

В мутный вечер, на диван

Лягу я в мансарде темной,

И напомнят мне оне

И волны морской извивы,

И дрожащий луч на дне,

И узлистый ствол оливы,

Вечер в комнате простой,

Силуэт седой колдуньи,

И красавицы плясуньи

Стан и гибкий и живой,

Танец быстрый, голос звонкий,

Грациозный и простой,

С этой южной, с этой тонкой

Стрекозиной красотой.

И танцоры идут в ряд,

Облитые красным светом,

И гитары говорят

В такт трескучим кастаньетам,

Словно щелканье цикад

В жгучий полдень жарким летом.

Июль 1901

Mallorca. Valdemosa

Париж

1. С Монмартра

Город-Змей, сжимая звенья,

Сыпет искры в алый день.

Улиц тусклые каменья

Синевой прозрачит тень.

Груды зданий как кристаллы;

Серебро, агат и сталь;

И церковные порталы,

Как седой хрусталь.

Город бледным днем измучен,

Весь исчерчен тьмой излучин,

И над ним издалека —

По пустыням небосклона,

Как хоругви, как знамена,

Грозовые облака…

И в пространство величаво,

Властной музыкой звуча,

Распростерлись три луча,

Как венец…

(Твой образ – Слава!)

И над городом далече

На каштанах с высоты,

Как мистические свечи,

В небе теплятся цветы…

<1904–1905>

2. Дождь

В дождь Париж расцветает,

Точно серая роза…

Шелестит, опьяняет

Влажной лаской наркоза.

А по окнам, танцуя

Все быстрее, быстрее,

И смеясь и ликуя,

Вьются серые феи…

Тянут тысячи пальцев

Нити серого шелка,

И касается пяльцев

Торопливо иголка.

На синеющем лаке

Разбегаются блики…

В проносящемся мраке

Замутились их лики…

Сколько глазок несхожих!

И несутся в смятеньи,

И целуют прохожих,

И ласкают растенья…

И на груды сокровищ,

Разлитых по камням,

Смотрят морды чудовищ

С высоты Notre-Dame…

<Февраль 1904>

3. «Как мне близок и понятен…»

Как мне близок и понятен

Этот мир – зеленый, синий,

Мир живых, прозрачных пятен

И упругих, гибких линий.

Мир стряхнул покров туманов.

Четкий воздух свеж и чист.

На больших стволах каштанов

Ярко вспыхнул бледный лист.

Небо целый день моргает

(Прыснет дождик, брызнет луч),

Развивает и свивает

Свой покров из сизых туч.

И сквозь дымчатые щели

Потускневшего окна

Бледно пишет акварели

Эта бледная весна.

<1902>

4. «Осень… Осень… Весь париж…»

Осень… Осень… Весь Париж,

Очертанья сизых крыш

Скрылись в дымчатой вуали,

Расплылись в жемчужной дали.

В поредевшей мгле садов

Стелет огненная осень

Перламутровую просинь

Между бронзовых листов.

Вечер… Тучи… Алый свет

Разлился в лиловой дали:

Красный в сером – это цвет

Надрывающей печали.

Ночью грустно. От огней

Иглы тянутся лучами.

От садов и от аллей

Пахнет мокрыми листами.

<1902>

5. «Огненных линий аккорд…»

Огненных линий аккорд,

Бездну зеркально-живую,

Ночью Place la Concorde,

Ночью дождливой люблю я.

Зарево с небом слилось…

Сумрак то рдяный, то синий,

Бездны, пронзенной насквозь

Нитями иглистых линий…

В вихре сверкающих брызг,

Пойманных четкостью лака,

Дышит гигант – Обелиск

Розово-бледный из мрака.

<1903–1904>

6. «Закат сиял улыбкой алой…»

Закат сиял улыбкой алой.

Париж тонул в лиловой мгле.

В порыве грусти день усталый

Прижал свой лоб к сырой земле.

И вечер медленно расправил

Над миром сизое крыло…

И кто-то горсть камней расплавил

И кинул в жидкое стекло.

Река линялыми шелками

Качала белый пароход.

И праздник был на лоне вод…

Огни плясали меж волнами…

Ряды огромных тополей

К реке сходились, как гиганты,

И загорались бриллианты

В зубчатом кружеве ветвей…

<Лето 1904>

На Сене близ Мэдона

7. «В серо-сиреневом вечере…»

Анне Ник. Ивановой

В серо-сиреневом вечере

Радостны сны мои нынче.

В сердце сияние «Вечери»

Леонардо да Винчи.

Между мхом и травою мохнатою

Ключ лепечет невнятно.

Алым трепетом пали на статую

Золотистые пятна.

Ветер веет и вьется украдками

Меж ветвей, над водой наклоненных,

Шевеля тяжелыми складками

Шелков зеленых.

Разбирает бледные волосы

Плакучей ивы.

По озерам прозелень, полосы

И стальные отливы.

И, одеты мглою и чернию,

Многострунные сосны

Навевают думу вечернюю

Про минувшие весны.

Облака над лесными гигантами

Перепутаны алою пряжей,

И плывут из аллей бриллиантами

Фонари экипажей.

<2 июля 1905>В Булонском лесу

8. «На старых каштанах сияют листы…»

На старых каштанах сияют листы,

Как строй геральдических лилий.

Душа моя в узах своей немоты

Звенит от безвольных усилий.

Я болен весеннею смутной тоской

Несознанных миром рождений.

Овей мое сердце прозрачною мглой

Зеленых своих наваждений!

И манит, и плачет, и давит виски

Весеннею острою грустью…

Неси мои думы, как воды реки,

На волю к широкому устью!

1905

9. «В молочных сумерках за сизой пеленой…»

В молочных сумерках за сизой пеленой

Мерцает золото, как желтый огнь в опалах.

На бурый войлок мха, на шёлк листов опалых

Росится тонкий дождь, осенний и лесной.

Сквозящих даль аллей струится сединой.

Прель дышит влагою и тленьем трав увялых.

Края раздвинувши завес линяло-алых,

Сквозь окна вечера синеет свод ночной.

Но поздний луч зари возжег благоговейно

Зеленый свет лампад на мутном дне бассейна,

Орозовил углы карнизов и колонн,

Зардел в слепом окне, златые кинул блики

На бронзы черные, на мраморные лики,

И темным пламенем дымится Трианон.

1909

10. «Парижа я люблю осенний, строгий плен…»

Парижа я люблю осенний, строгий плен,

И пятна ржавые сбежавшей позолоты,

И небо серое, и веток переплеты —

Чернильно-синие, как нити темных вен.

Поток всё тех же лиц – одних, без перемен,

Дыханье тяжкое прерывистой работы,

И жизни будничной крикливые заботы,

И зелень черную, и дымный камень стен.

Мосты, где рельсами ряды домов разъяты,

И дым от поезда клоками белой ваты,

И из-за крыш и труб – сквозь дождь издалека

Большое Колесо и Башня-великанша,

И ветер рвет огни и гонит облака

С пустынных отмелей дождливого Ла-Манша.

1909

11. «Перепутал карты я пасьянса…»

Адел. Герцык

Перепутал карты я пасьянса,

Ключ иссяк, и русло пусто ныне.

Взор пленен садами Иль-де-Франса,

А душа тоскует по пустыне.

Бродит осень парками Версаля,

Вся закатным заревом объята…

Мне же снятся рыцари Грааля

На скалах суровых Монсальвата.

Мне, Париж, желанна и знакома

Власть забвенья, хмель твоей отравы!

Ах! В душе – пустыня Меганома,

Зной, и камни, и сухие травы…

1909

«Я ждал страданья столько лет…»

Маргарите Васильевне Сабашниковой

Я ждал страданья столько лет

Всей цельностью несознанного счастья.

И боль пришла, как тихий синий свет,

И обвила вкруг сердца, как запястье.

Желанный луч с собой принес

Такие жгучие, мучительные ласки.

Сквозь влажную лучистость слез

По миру разлились невиданные краски.

И сердце стало из стекла,

И в нем так тонко пела рана:

«О, боль, когда бы ни пришла,

Всегда приходит слишком рано».

Декабрь 1903

Москва

«Спустилась ночь. Погасли краски…»

Спустилась ночь. Погасли краски.

Сияет мысль. В душе светло.

С какою силой ожило

Всё обаянье детской ласки,

Поблекший мир далеких дней,

Когда в зеленой мгле аллей

Блуждали сны, толпились сказки,

И время тихо, тихо шло,

Дни развивались и свивались,

И всё, чего мы ни касались,

Благоухало и цвело.

И тусклый мир, где нас держали,

И стены пасмурной тюрьмы

Одною силой жизни мы

Перед собою раздвигали.

<Май 1902>

Портрет

Я вся – тона жемчужной акварели,

Я бледный стебель ландыша лесного,

Я легкость стройная обвисшей мягкой ели,

Я изморозь зари, мерцанье дна морского.

Там, где фиалки и бледное золото

Скованы в зори ударами молота,

В старых церквах, где полет тишины

Полон сухим ароматом сосны, —

Я жидкий блеск икон в дрожащих струйках дыма,

Я шелест старины, скользящей мимо,

Я струйки белые угаснувшей метели,

Я бледные тона жемчужной акварели.

1903

Москва

Письмо

1

Я соблюдаю обещанье

И замыкаю в четкий стих

Мое далекое посланье.

Пусть будет он, как вечер, тих,

Как стих «Онегина», прозрачен,

Порою слаб, порой удачен,

Пусть звук речей журчит ярчей,

Чем быстро шепчущий ручей…

Вот я опять один в Париже

В кругу привычной старины…

Кто видел вместе те же сны,

Становится невольно ближе.

В туманах памяти отсель

Поет знакомый ритурнель.

2

Всю цепь промчавшихся мгновений

Я мог бы снова воссоздать:

И робость медленных движений,

И жест, чтоб ножик иль тетрадь

Сдержать неловкими руками,

И Вашу шляпку с васильками,

Покатость Ваших детских плеч,

И Вашу медленную речь,

И платье цвета эвкалипта,

И ту же линию в губах,

Что у статуи Таиах,

Царицы древнего Египта,

И в глубине печальных глаз —

Осенний цвет листвы – топаз.

3

Рассвет. Я только что вернулся.

На веках – ночь. В ушах – слова.

И сон в душе, как кот, свернулся…

Письмо… От Вас?

Едва-едва

В неясном свете вижу почерк —

Кривых каракуль смелый очерк.

Зажег огонь. При свете свеч

Глазами слышу Вашу речь.

Вы снова здесь? О, говорите ж.

Мне нужен самый звук речей…

В озерах памяти моей

Опять гудит подводный Китеж,

И легкий шелест дальних слов

Певуч, как гул колоколов.

4

Гляжу в окно сквозь воздух мглистый.

Прозрачна Сена… Тюильри…

Монмартр и синий, и лучистый.

Как желтый жемчуг – фонари.

Хрустальный хаос серых зданий…

И аромат воспоминаний,

Как запах тлеющих цветов,

Меня пьянит. Чу! Шум шагов…

Вот тяжкой грудью парохода

Разбилось тонкое стекло,

Заволновалось, потекло…

Донесся дальний гул народа;

В провалах улиц мгла и тишь.

То день идет… Гудит Париж.

5

Для нас Париж был ряд преддверий

В просторы всех веков и стран,

Легенд, историй и поверий.

Как мутно-серый океан,

Париж властительно и строго

Шумел у нашего порога.

Мы отдавались, как во сне,

Его ласкающей волне.

Мгновенья полные, как годы…

Как жезл сухой, расцвел музей…

Прохладный мрак больших церквей…

Орган… Готические своды…

Толпа: потоки глаз и лиц…

Припасть к земле… Склониться ниц…

6

Любить без слез, без сожаленья,

Любить, не веруя в возврат…

Чтоб было каждое мгновенье

Последним в жизни. Чтоб назад

Нас не влекло неудержимо,

Чтоб жизнь скользнула в кольцах дыма,

Прошла, развеялась… И пусть

Вечерне-радостная грусть

Обнимет нас своим запястьем.

Смотреть, как тают без следа

Остатки грез, и никогда

Не расставаться с грустным счастьем,

И, подойдя к концу пути,

Вздохнуть и радостно уйти.

7

Здесь всё теперь воспоминанье,

Здесь всё мы видели вдвоем,

Здесь наши мысли, как журчанье

Двух струй, бегущих в водоем.

Я слышу Вашими ушами,

Я вижу Вашими глазами,

Звук Вашей речи на устах,

Ваш робкий жест в моих руках.

Я б из себя все впечатленья

Хотел по-Вашему понять,

Певучей рифмой их связать

И в стих вковать их отраженье.

Но только нет… Продленный миг

Есть ложь… И беден мой язык.

8

И всё мне снится день в Версале,

Тропинка в парке между туй,

Прозрачный холод синей дали,

Безмолвье мраморных статуй,

Фонтан и кони Аполлона.

Затишье парка Трианона,

Шероховатость старых плит

(Там мрамор сер и мхом покрыт).

Закат, как отблеск пышной славы

Давно отшедшей красоты,

И в вазах каменных цветы,

И глыбой стройно-величавой —

Дворец: пустынных окон ряд

И в стеклах пурпурный закат.

9

Я помню тоже утро в Hall’e,

Когда у Лувра на мосту

В рассветной дымке мы стояли.

Я помню рынка суету,

Собора слизистые стены,

Капуста словно сгустки пены,

«Как солнца» тыквы и морковь,

Густые, черные, как кровь,

Корзины пурпурной клубники,

И океан живых цветов —

Гортензий, лилий, васильков,

И незабудок, и гвоздики,

И серебристо-сизый тон,

Обнявший нас со всех сторон.

10

Я буду помнить Лувра залы,

Картины, золото, паркет,

Статуи, тусклые зеркала,

И шелест ног, и пыльный свет.

Для нас был Грёз смешон и сладок,

Но нам так нравился зато

Скрипучий шелк чеканных складок

Темно-зеленого Ватто.

Буше – изящный, тонкий, лживый,

Шарден – интимный и простой,

Коро – жемчужный и седой,

Милле – закат над желтой нивой,

Веселый лев – Делакруа,

И в Saint-Germain l’Auxerroy —

11

Vitreaux – камней прозрачный слиток:

И аметисты, и агат.

Там ангел держит длинный свиток,

Вперяя долу грустный взгляд.

Vitreaux мерцают, точно крылья

Вечерней бабочки во мгле…

Склоняя голову в бессильи,

Святая клонится к земле

В безумьи счастья и экстаза…

Tête Inconnue! Когда и кто

Нашел и выразил в ней то

В движеньи плеч, в разрезе глаза,

Что так меня волнует в ней,

Как и в Джоконде, но сильней?

12

Леса готической скульптуры!

Как жутко всё и близко в ней.

Колонны, строгие фигуры

Сибилл, пророков, королей…

Мир фантастических растений,

Окаменелых привидений,

Драконов, магов и химер.

Здесь всё есть символ, знак, пример.

Какую повесть зла и мук вы

Здесь разберете на стенах?

Как в этих сложных письменах

Понять значенье каждой буквы?

Их взгляд, как взгляд змеи, тягуч…

Закрыта дверь. Потерян ключ.

13

Мир шел искать себе обитель,

Но на распутьи всех дорог

Стоял лукавый Соблазнитель.

На нем хитон, на нем венок,

В нем правда мудрости звериной:

С свиной улыбкой взгляд змеиный.

Призывно пальцем щелкнул он,

И мир, как Ева, соблазнен.

И этот мир – Христа Невеста —

Она решилась и идет:

В ней всё дрожит, в ней всё поет,

В ней робость и бесстыдство жеста,

Желанье, скрытое стыдом,

И упоение грехом.

14

Есть беспощадность в примитивах.

У них для правды нет границ —

Ряды позорно некрасивых,

Разоблаченных кистью лиц.

В них дышит жизнью каждый атом:

Фуке – безжалостный анатом —

Их душу взял и расчленил,

Спокойно взвесил, осудил

И распял их в своих портретах.

Его портреты казнь и месть,

И что-то дьявольское есть

В их окружающих предметах

И в хрящеватости ушей,

В глазах и в линии ноздрей.

15

Им мир Рэдона так созвучен…

В нем крик камней, в нем скорбь земли,

Но саван мысли сер и скучен.

Он змей, свернувшийся в пыли.

Рисунок грубый, неискусный…

Вот Дьявол – кроткий, странный, грустный.

Антоний видит бег планет:

«Но где же цель?»

– Здесь цели нет…

Струится мрак и шепчет что-то,

Легло молчанье, как кольцо,

Мерцает бледное лицо

Средь ядовитого болота,

И солнце, черное как ночь,

Вбирая свет, уходит прочь.

16

Как горек вкус земного лавра…

Родэн навеки заковал

В полубезумный жест Кентавра

Несовместимость двух начал.

В безумьи заломивши руки,

Он бьется в безысходной муке,

Земля и стонет и гудит

Под тяжкой судоргой копыт.

Но мне понятна беспредельность,

Я в мире знаю только цельность,

Во мне зеркальность тихих вод,

Моя душа, как небо, звездна,

Кругом поет родная бездна, —

Я весь и ржанье, и полет!

17

Я поклоняюсь вам, кристаллы,

Морские звезды и цветы,

Растенья, раковины, скалы

(Окаменелые мечты

Безмолвно грезящей природы),

Стихии мира: Воздух, Воды,

И Мать-Земля, и Царь-Огонь!

Я духом Бог, я телом конь.

Я чую дрожь предчувствий вещих,

Я слышу гул идущих дней,

Я полон ужаса вещей,

Враждебных, мертвых и зловещих,

И вызывают мой испуг

Скелет, машина и паук.

18

Есть злая власть в душе предметов,

Рожденных судоргой машин.

В них грех нарушенных запретов,

В них месть рабов, в них бред стремнин.

Для всех людей одни вериги:

Асфальты, рельсы, платья, книги,

И не спасется ни один

От власти липких паутин.

Но мы, свободные кентавры,

Мы мудрый и бессмертный род,

В иные дни у брега вод

Ласкались к нам ихтиозавры.

И мир мельчал. Но мы росли.

В нас бег планет, в нас мысль Земли!

Май 1904

Париж

Старые письма

А. В. Гольштейн

Я люблю усталый шелест

Старых писем, дальних слов…

В них есть запах, в них есть прелесть

Умирающих цветов.

Я люблю узорный почерк —

В нем есть шорох трав сухих.

Быстрых букв знакомый очерк

Тихо шепчет грустный стих.

Мне так близко обаянье

Их усталой красоты…

Это дерева Познанья

Облетевшие цветы.

<1904>

Таиах

Тихо, грустно и безгневно

Ты взглянула. Надо ль слов?

Час настал. Прощай, царевна!

Я устал от лунных снов.

Ты живешь в подводной сини

Предрассветной глубины,

Вкруг тебя в твоей пустыне

Расцветают вечно сны.

Много дней с тобою рядом

Я глядел в твое стекло.

Много грез под нашим взглядом

Расцвело и отцвело.

Всё, во что мы в жизни верим,

Претворялось в твой кристалл.

Душен стал мне узкий терем,

Сны увяли, я устал…

Я устал от лунной сказки,

Я устал не видеть дня.

Мне нужны земные ласки,

Пламя алого огня.

Я иду к разгулам будней,

К шумам буйных площадей,

К ярким полымям полудней,

К пестроте живых людей…

Не царевич я! Похожий

На него, я был иной…

Ты ведь знала: я – Прохожий,

Близкий всем, всему чужой.

Тот, кто раз сошел с вершины,

С ледяных престолов гор,

Тот из облачной долины

Не вернется на простор.

Мы друг друга не забудем.

И, целуя дольний прах,

Отнесу я сказку людям

О царевне Таиах.

Весна 1905

Париж

«Если сердце горит и трепещет…»

Если сердце горит и трепещет,

Если древняя чаша полна… —

Горе! Горе тому, кто расплещет

Эту чашу, не выпив до дна.

В нас весенняя ночь трепетала,

Нам таинственный месяц сверкал…

Не меня ты во мне обнимала,

Не тебя я во тьме целовал.

Нас палящая жажда сдружила,

В нас различное чувство слилось:

Ты кого-то другого любила,

И к другой мое сердце рвалось.

Запрокинулись головы наши,

Опьянились мы огненным сном,

Расплескали мы древние чаши,

Налитые священным вином.

1905

Париж

«Мы заблудились в этом свете…»

Мы заблудились в этом свете.

Мы в подземельях темных. Мы

Один к другому, точно дети,

Прижались робко в безднах тьмы.

По мертвым рекам всплески весел;

Орфей родную тень зовет.

И кто-то нас друг к другу бросил,

И кто-то снова оторвет…

Бессильна скорбь. Беззвучны крики.

Рука горит еще в руке.

И влажный камень вдалеке

Лепечет имя Эвридики.

Весна 1905

Париж

Зеркало

Я – глаз, лишенный век. Я брошено на землю,

Чтоб этот мир дробить и отражать…

И образы скользят. Я чувствую, я внемлю,

Но не могу в себе их задержать.

И часто в сумерках, когда дымятся трубы

Над синим городом, а в воздухе гроза, —

В меня глядят бессонные глаза

И черною тоской запекшиеся губы.

И комната во мне. И капает вода.

И тени движутся, отходят, вырастая.

И тикают часы, и капает вода,

Один вопрос другим всегда перебивая.

И чувство смутное шевелится на дне.

В нем радостная грусть, в нем сладкий страх разлуки…

И я молю его: «Останься, будь во мне, —

Не прерывай рождающейся муки»…

И вновь приходит день с обычной суетой,

И бледное лицо лежит на дне – глубоко…

Но время, наконец, застынет надо мной,

И тусклою плевой мое затянет око!

Лето 1905

Париж

«Мир закутан плотно…»

Мир закутан плотно

В сизый саван свой —

В тонкие полотна

Влаги дождевой.

В тайниках сознанья

Травки проросли.

Сладко пить дыханье

Дождевой земли.

С грустью принимаю

Тягу древних змей:

Медленную Майю

Торопливых дней.

Затерявшись где-то,

Робко верим мы

В непрозрачность света

И прозрачность тьмы.

Лето 1905

Париж

«Небо в тонких узорах…»

Небо в тонких узорах

Хочет день превозмочь,

А в душе и в озерах

Опрокинулась ночь.

Что-то хочется крикнуть

В эту черную пасть,

Робким сердцем приникнуть,

Чутким ухом припасть.

И идешь и не дышишь…

Холодеют поля.

Нет, послушай… Ты слышишь?

Это дышит земля.

Я к траве припадаю.

Быть твоим навсегда…

«Знаю… знаю… всё знаю», —

Шепчет вода.

Ночь темна и беззвездна.

Кто-то плачет во сне,

Опрокинута бездна

На водах и во мне…

Лето 1905

Париж

«Эта светлая аллея…»

Эта светлая аллея

В старом парке – по горе,

Где проходит тень Орфея

Молчаливо на заре.

Весь прозрачный – утром рано,

В белом пламени тумана

Он проходит, не помяв

Влажных стеблей белых трав.

Час таинственных наитий.

Он уходит в глубь аллей,

Точно струн, касаясь нитей

Серебристых тополей.

Кто-то вздрогнул в этом мире.

Щебет птиц. Далекий ключ.

Как струна на чьей-то лире,

Зазвенел по ветке луч.

Всё распалось. Мы приидем

Снова в мир, чтоб видеть сны.

И становится невидим

Бог рассветной тишины.

Лето 1905

Париж

«В зеленых сумерках, дрожа и вырастая…»

В зеленых сумерках, дрожа и вырастая,

Восторг таинственный припал к родной земле,

И прежние слова уносятся во мгле,

Как черных ласточек испуганная стая.

И арки черные, и бледные огни

Уходят по реке в лучистую безбрежность.

В душе моей растет такая нежность!..

Как медленно текут расплавленные дни…

И в первый раз к земле я припадаю,

И сердце мертвое, мне данное судьбой,

Из рук твоих смиренно принимаю,

Как птичку серую, согретую тобой.

1905

Париж

Второе письмо

И были дни, как муть опала,

И был один, как аметист.

Река несла свои зеркала,

Дрожал в лазури бледный лист.

Хрустальный день пылал так ярко,

И мы ушли в затишье парка,

Где было сыро на земле,

Где пел фонтан в зеленой мгле,

Где трепетали поминутно

Струи и полосы лучей,

И было в глубине аллей

И величаво и уютно.

Синела даль. Текла река.

Душа, как воды, глубока.

И наших ног касалась влажно

Густая, цепкая трава;

В душе и медленно, и важно

Вставали редкие слова.

И полдня вещее молчанье

Таило жгучую печаль

Невыразимого страданья.

И, смутным оком глядя вдаль,

Ты говорила:

«Смерть сурово

Придет, как синяя гроза.

Приблизит грустные глаза

И тихо спросит: „Ты готова?“

Что я отвечу в этот день?

Среди живых я только тень.

Какая темная обида

Меня из бездны извлекла?

Я здесь брожу, как тень Аида,

Я не страдала, не жила…

Мне надо снова воплотиться

И крови жертвенной напиться,

Чтобы понять язык людей.

Печален сон души моей.

Она безрадостна, как Лета…

Кто здесь поставит ей межи?

Я родилась из чьей-то лжи,

Как Калибан из лжи поэта.

Мне не мила земная твердь…

Кто не жил, тех не примет смерть».

Как этот день теперь далёко

С его бескрылою тоской!

Он был как белый свет востока

Пред наступающей зарей.

Он был как вещий сон незрящей,

Себя не знающей, скорбящей,

Непробудившейся души.

И тайны в утренней тиши

Свершались:

«Некий встал с востока

В хитоне бледно-золотом,

И чашу с пурпурным вином

Он поднял в небо одиноко.

Земли пустые страшны очи.

Он встретил их и ослепил,

Он в мире чью-то кровь пролил

И затопил ей бездну ночи».

И, трепеща, необычайны,

Горе мы подняли сердца

И причастились страшной Тайны

В лучах пылавшего лица.

И долу, в мир вела дорога —

Исчезнуть, слиться и сгореть.

Земная смерть есть радость Бога:

Он сходит в мир, чтоб умереть.

И мы, как боги, мы, как дети,

Должны пройти по всей земле,

Должны запутаться во мгле,

Должны ослепнуть в ярком свете,

Терять друг друга на пути,

Страдать, искать и вновь найти…

1904–1905

Париж

В мастерской

Ясный вечер, зимний и холодный,

За высоким матовым стеклом.

Там в окне, в зеленой мгле подводной

Бьются зори огненным крылом.

Смутный час… Все линии нерезки.

Все предметы стали далеки.

Бледный луч от алой занавески

Отеняет линию щеки.

Мир теней, погасших и поблеклых,

Хризантемы в голубой пыли;

Стебли трав, как кружево, на стеклах…

Мы – глаза таинственной земли…

Вглубь растут непрожитые годы.

Чуток сон дрожащего стебля.

В нас молчат всезнающие воды,

Видит сны незрячая земля.

Девочка милая, долгой разлукою

Время не сможет наш сон победить:

Есть между нами незримая нить.

Дай я тихонько тебя убаюкаю:

Близко касаются головы наши,

Нет разделений, преграды и дна.

День, опрозраченный тайнами сна,

Станет подобным сапфировой чаше.

Мир, увлекаемый плавным движеньем,

Звездные звенья влача, как змея,

Станет зеркальным, живым отраженьем

Нашего вечного, слитного Я.

Ночь придет. За бархатною мглою

Станут бледны полыньи зеркал.

Я тебя согрею и укрою,

Чтоб никто не видел, чтоб никто не знал.

Свет зажгу. И ровный круг от лампы

Озарит растенья по углам,

На стенах японские эстампы,

На шкафу химеры с Notre-Dame,

Барельефы, ветви эвкалипта,

Полки книг, бумаги на столах,

И над ними тайну тайн Египта —

Бледный лик царевны Таиах…

Осень 1905

Париж

Вослед

Мысли поют: «Мы устали… мы стынем…»

Сплю. Но мой дух неспокоен во сне.

Дух мой несется по снежным пустыням

В дальней и жуткой стране.

Дух мой с тобою в качаньи вагона.

Мысли поют и поют без конца.

Дух мой в России… Ведет Антигона

Знойной пустыней слепца.

Дух мой несется, к земле припадая,

Вдоль по дорогам распятой страны.

Тонкими нитями в сердце врастая,

В мире клубятся кровавые сны.

Дух мой с тобою уносится… Иней

Стекла вагона заткал, и к окну,

К снежней луне гиацинтово-синей

Вместе с тобою лицом я прильну.

Дух мой с тобою в качаньи вагона.

Мысли поют и поют без конца…

Горной тропою ведет Антигона

В знойной пустыне слепца…

Февраль 1906

Париж

«Как млечный путь, любовь твоя…»

Как Млечный Путь, любовь твоя

Во мне мерцает влагой звездной,

В зеркальных снах над водной бездной

Алмазность пытки затая.

Ты слезный свет во тьме железной,

Ты горький звездный сок. А я —

Я помутневшие края

Зари слепой и бесполезной.

И жаль мне ночи… Оттого ль,

Что вечных звезд родная боль

Нам новой смертью сердце скрепит?

Как синий лед мой день… Смотри!

И меркнет звезд алмазный трепет

В безбольном холоде зари.

Март 1907

Петербург

In mezza di cammin

Блуждая в юности извилистой дорогой,

Я в темный Дантов лес вступил в пути своем,

И дух мой радостный охвачен был тревогой.

С безумной девушкой, глядевшей в водоем,

Я встретился в лесу. «Не может быть случайна, —

Сказал я, – встреча здесь. Пойдем теперь вдвоем».

Но, вещим трепетом объят необычайно,

К лесному зеркалу я вместе с ней приник,

И некая меж нас в тот миг возникла тайна.

И вдруг увидел я со дна встающий лик —

Горящий пламенем лик Солнечного Зверя.

«Уйдем отсюда прочь!» Она же птичий крик

Вдруг издала и, правде снов поверя,

Спустилась в зеркало чернеющих пучин…

Смертельной горечью была мне та потеря.

И в зрящем сумраке остался я один.

16 мая 1907

Москва

«Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь…»

Александре Михайловне Петровой

Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь,

Ослепнуть в пламени сверкающего ока,

И чувствовать, как плуг, вонзившийся глубоко

В живую плоть, ведет священный путь.

Под серым бременем небесного покрова

Пить всеми ранами потоки темных вод.

Быть вспаханной землей… И долго ждать, что вот

В меня сойдет, во мне распнется Слово.

Быть Матерью-Землей. Внимать, как ночью рожь

Шуршит про таинства возврата и возмездья,

И видеть над собой алмазных рун чертеж:

По небу черному плывущие созвездья.

Сентябрь 1906

Богдановщина

Солнце

Б. А. Леману

Святое око дня, тоскующий гигант!

Я сам в своей груди носил твой пламень пленный,

Пронизан зрением, как белый бриллиант,

В багровой тьме рождавшейся вселенной.

Но ты, всезрящее, покинуло меня,

И я внутри ослеп, вернувшись в чресла ночи.

И вот простерли мы к тебе – истоку Дня —

Земля – свои цветы и я – слепые очи.

Невозвратимое! Ты гаснешь в высоте,

Лучи призывные кидая издалека.

Но я в своей душе возжгу иное око

И землю поведу к сияющей мечте!

1907

Петербург

Киммерийские сумерки

Константину Феодоровичу Богаевскому

1. Полынь

Костер мой догорал на берегу пустыни.

Шуршали шелесты струистого стекла.

И горькая душа тоскующей полыни

В истомной мгле качалась и текла.

В гранитах скал – надломленные крылья.

Под бременем холмов – изогнутый хребет.

Земли отверженной – застывшие усилья.

Уста Праматери, которым слова нет!

Дитя ночей призывных и пытливых,

Я сам – твои глаза, раскрытые в ночи

К сиянью древних звезд, таких же сиротливых,

Простерших в темноту зовущие лучи.

Я сам – уста твои, безгласные, как камень!

Я тоже изнемог в оковах немоты.

Я свет потухших солнц, я слов застывший пламень,

Незрячий и немой, бескрылый, как и ты.

О мать-невольница! На грудь твоей пустыни

Склоняюсь я в полночной тишине…

И горький дым костра, и горький дух полыни,

И горечь волн – останутся во мне.

1907

<Петербург>

2. «Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель…»

Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель…

По нагорьям терн узорный и кустарники в серебре.

По долинам тонким дымом розовеет внизу миндаль,

И лежит земля страстная в черных ризах и орарях.

Припаду я к острым щебням, к серым срывам размытых гор,

Причащусь я горькой соли задыхающейся волны,

Обовью я чобром, мятой и полынью седой чело.

Здравствуй, ты, в весне распятый, мой торжественный Коктебель!

1907

Коктебель

3. «Темны лики весны. Замутились влагой долины…»

Темны лики весны. Замутились влагой долины,

Выткали синюю даль прутья сухих тополей.

Тонкий снежный хрусталь опрозрачил дальние горы.

Влажно тучнеют поля.

Свивши тучи в кудель и окутав горные щели,

Ветер, рыдая, прядет тонкие нити дождя.

Море глухо шумит, развивая древние свитки

Вдоль по пустынным пескам.

1907

4. «Старинным золотом и жёлчью напитал…»

Старинным золотом и жёлчью напитал

Вечерний свет холмы. Зардели красны, буры

Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры.

В огне кустарники и воды как металл.

А груды валунов и глыбы голых скал

В размытых впадинах загадочны и хмуры.

В крылатых сумерках – намеки и фигуры…

Вот лапа тяжкая, вот челюсти оскал,

Вот холм сомнительный, подобный вздутым ребрам.

Чей согнутый хребет порос, как шерстью, чобром?

Кто этих мест жилец: чудовище? титан?

Здесь душно в тесноте… А там – простор, свобода,

Там дьшит тяжело усталый Океан,

И веет запахом гниющих трав и йода.

1907

Коктебель

5. «Здесь был священный лес. Божественный гонец…»

Здесь был священный лес. Божественный гонец

Ногой крылатою касался сих прогалин.

На месте городов ни камней, ни развалин.

По склонам бронзовым ползут стада овец.

Безлесны скаты гор. Зубчатый их венец

В зеленых сумерках таинственно печален.

Чьей древнею тоской мой вещий дух ужален?

Кто знает путь богов – начало и конец?

Размытых осыпей, как прежде, звонки щебни,

И море древнее, вздымая тяжко гребни,

Кипит по отмелям гудящих берегов.

И ночи звездные в слезах проходят мимо,

И лики темные отвергнутых богов

Глядят и требуют, зовут… неотвратимо.

1907

Коктебель

6. «Равнина вод колышется широко…»

Равнина вод колышется широко,

Обведена серебряной каймой.

Мутится мыс, зубчатою стеной

Ступив на зыбь расплавленного тока.

Туманный день раскрыл златое око,

И бледный луч, расплесканный волной,

Скользит, дробясь над мутной глубиной, —

То колос дня от пажитей востока.

В волокнах льна златится бледный круг

Жемчужных туч, и солнце, как паук,

Дрожит в сетях алмазной паутины.

Вверх обрати ладони тонких рук —

К истоку дня! Стань лилией долины,

Стань стеблем ржи, дитя огня и глины!

1907

Коктебель

7. «Над зыбкой рябью вод встает из глубины…»

Над зыбкой рябью вод встает из глубины

Пустынный кряж земли: хребты скалистых гребней,

Обрывы черные, потоки красных щебней —

Пределы скорбные незнаемой страны.

Я вижу грустные, торжественные сны —

Заливы гулкие земли глухой и древней,

Где в поздних сумерках грустнее и напевней

Звучат пустынные гекзаметры волны.

И парус в темноте, скользя по бездорожью,

Трепещет древнею, таинственною дрожью

Ветров тоскующих и дышащих зыбей.

Путем назначенным дерзанья и возмездья

Стремит мою ладью глухая дрожь морей,

И в небе теплятся лампады Семизвездья.

1907

Коктебель

8. Mare internum

Я – солнца древний путь от красных скал Тавриза

До темных врат, где стал Гераклов град – Кадикс.

Мной круг земли омыт, в меня впадает Стикс,

И струйный столб огня на мне сверкает сизо.

Вот рдяный вечер мой: с зубчатого карниза

Ко мне склонился кедр и бледный тамариск.

Широко шелестит фиалковая риза,

Заливы черные сияют, как оникс.

Люби мой долгий гул, и зыбких взводней змеи,

И в хорах волн моих напевы Одиссеи.

Вдохну в скитальный дух я власть дерзать и мочь,

И обоймут тебя в глухом моем просторе

И тысячами глаз взирающая Ночь,

И тысячами уст глаголящее Море.

1907

9. Гроза

Див кличет по древию, велит послушати

Волзе, Поморью, Посулью, Сурожу…

Запал багровый день. Над тусклою водой

Зарницы синие трепещут беглой дрожью.

Шуршит глухая степь сухим быльем и рожью,

Вся млеет травами, вся дышит душной мглой

И тутнет, гулкая. Див кличет пред бедой

Ардавде, Корсуню, Поморью, Посурожью, —

Земле незнаемой разносит весть Стрибожью:

Птиц стоном убуди и вста звериный вой.

С туч ветр плеснул дождем и мечется с испугом

По бледным заводям, по ярам, по яругам…

Тьма прыщет молнии в зыбучее стекло…

То, Землю древнюю тревожа долгим зовом,

Обида вещая раскинула крыло

Над гневным Сурожем и пенистым Азовом.

1907

Коктебель

10. Полдень

Травою жесткою, пахучей и седой

Порос бесплодный скат извилистой долины.

Белеет молочай. Пласты размытой глины

Искрятся грифелем, и сланцем, и слюдой.

По стенам шифера, источенным водой,

Побеги каперсов; иссохший ствол маслины;

А выше за холмом лиловые вершины

Подъемлет Карадаг зубчатою стеной.

И этот тусклый зной, и горы в дымке мутной,

И запах душных трав, и камней отблеск ртутный,

И злобный крик цикад, и клекот хищных птиц —

Мутят сознание. И зной дрожит от крика…

И там – во впадинах зияющих глазниц

Огромный взгляд растоптанного Лика.

1907

11. Облака

Гряды холмов отусклил марный иней.

Громады туч по сводам синих дней

Ввысь громоздят (всё выше, всё тесней)

Клубы свинца, седые крылья пиний,

Столбы снегов, и гроздьями глициний

Свисают вниз… Зной глуше и тусклей.

А по степям несется бег коней,

Как темный лёт разгневанных Эриний.

И сбросил Гнев тяжелый гром с плеча,

И, ярость вод на долы расточа,

Отходит прочь. Равнины медно-буры.

В морях зари чернеет кровь богов.

И дымные встают меж облаков

Сыны огня и сумрака – Ассуры.

1909

12. Сехмет

Влачился день по выжженным лугам.

Струился зной. Хребтов синели стены.

Шли облака, взметая клочья пены

На горный кряж. (Доступный чьим ногам?)

Чей голос с гор звенел сквозь знойный гам

Цикад и ос? Кто мыслил перемены?

Кто, с узкой грудью, с профилем гиены,

Лик обращал навстречу вечерам?

Теперь на дол ночная пала птица,

Край запада лудою распаля.

И персть путей блуждает и томится…

Чу! В теплой мгле (померкнули поля…)

Далеко ржет и долго кобылица.

И трепетом ответствует земля.

1909

13. «Сочилась жёлчь шафранного тумана…»

Сочилась жёлчь шафранного тумана.

Был стоптан стыд, притуплена любовь…

Стихала боль. Дрожала зыбко бровь.

Плыл горизонт. Глаз видел четко, пьяно.

Был в свитках туч на небе явлен вновь

Грозящий стих закатного Корана…

И был наш день – одна большая рана,

И вечер стал – запекшаяся кровь.

В тупой тоске мы отвратили лица.

В пустых сердцах звучало глухо: «Нет!»

И, застонав, как раненая львица,

Вдоль по камням влача кровавый след,

Ты на руках ползла от места боя,

С древком в боку, от боли долго воя…

Август 1909

14. Одиссей в Киммерии

Лидии Дм. Зиновьевой-Аннибал

Уж много дней рекою Океаном

Навстречу дню, расправив паруса,

Мы бег стремим к неотвратимым странам.

Усталых волн всё глуше голоса,

И слепнет день, мерцая оком рдяным.

И вот вдали синеет полоса

Ночной земли и, слитые с туманом,

Излоги гор и скудные леса.

Наш путь ведет к божницам Персефоны,

К глухим ключам, под сени скорбных рощ

Раин и ив, где папоротник, хвощ

И черный тисс одели леса склоны…

Туда идем, к закатам темных дней,

Во сретенье тоскующих теней.

17 октября 1907

Коктебель

Осенью

Рдяны краски,

Воздух чист;

Вьется в пляске

Красный лист, —

Это осень,

Далей просинь,

Гулы сосен,

Веток свист.

Ветер клонит

Ряд ракит,

Листья гонит

И вихрит

Вихрей рати,

И на скате

Перекати —

Поле мчит.

Воды мутит,

Гомит гам,

Рыщет, крутит

Здесь и там —

По нагорьям,

Плоскогорьям,

Лукоморьям

И морям.

Заверть пыли

Чрез поля

Вихри взвили,

Пепеля;

Чьи-то руки

Напружили,

Точно луки,

Тополя.

В море прянет —

Вир встает,

Воды стянет,

Загудёт,

Рвет на части

Лодок снасти,

Дышит в пасти

Пенных вод.

Ввысь, в червлёный

Солнца диск —

Миллионы

Алых брызг!

Гребней взвивы,

Струй отливы,

Коней гривы,

Пены взвизг…

1907

Коктебель

«Возлюби просторы мгновенья…»

Ек. Ал. Бальмонт

Возлюби просторы мгновенья,

Всколоси их звонкую степь,

Чтобы мигов легкие звенья

Не спаялись в трудную цепь.

Ах, как тяжко бремя свободы,

Как темны просторы степей!

Кто вернет темничные своды

И запястья милых цепей?

Что рук не свяжете?

Ног не подкосите?

На темной пажити

Меня не бросите?

Не веют крылия

Живых вестей

Здесь, на развилии

Слепых путей.

Не зови того, кто уходит,

Не жалей о том, что прошло:

Дарит смерть, а жизнь лишь уводит…

Позабудь и знак, и число.

Ах, как дики эти излоги!

Как грустна вечерняя муть!..

Но иди: в полях без дороги

Пусть неверен будет твой путь.

Край одиночества,

Земля молчания…

Сбылись пророчества,

Свершились чаянья.

Под синей схимою

Простерла даль

Неотвратимую

Печаль.

1908

Париж

«Концом иглы на мягком воске…»

Графине Софье И. Толстой

Концом иглы на мягком воске

Я напишу твои черты:

И индевеющие блестки

Твоей серебряной фаты,

И взгляд на всё разверстый внове,

И оттененный тонко нос,

И тонко выгнутые брови,

И пряди змейных, тонких кос,

Извив откинутого стана,

И нити темно-синих бус,

Чувяки синего сафьяна

И синий шелковый бурнус.

А сзади напишу текучий,

Сине-зеленый, пенный вал,

И в бирюзовом небе тучи,

И глыбы красно-бурых скал.

1909

Коктебель

«К этим гулким морским берегам…»

Ел. Дмитриевой

К этим гулким морским берегам,

Осиянным холодною синью,

Я пришла по сожженным лугам,

И ступни мои пахнут полынью.

Запах мяты в моих волосах,

И движеньем измяты одежды;

Дикой масличной ветвью в цветах

Я прикрыла усталые вежды.

На ладонь опирая висок

И с тягучею дремой не споря,

Я внимаю, склонясь на песок,

Кликам ветра и голосу моря…

Май 1909

Коктебель

Она

В напрасных поисках за ней

Я исследил земные тропы

От Гималайских ступеней

До древних пристаней Европы.

Она – забытый сон веков,

В ней несвершённые надежды.

Я шорох знал ее шагов

И шелест чувствовал одежды.

Тревожа древний сон могил,

Я поднимал киркою плиты…

Ее искал, ее любил

В чертах Микенской Афродиты.

Пред нею падал я во прах,

Целуя пламенные ризы

Царевны Солнца – Таиах

И покрывало Моны Лизы.

Под гул молитв и дальний звон

Склонялся в сладостном бессильи

Пред ликом восковых мадонн

На знойных улицах Севильи.

И я читал ее судьбу

В улыбке внутренней зачатья,

В улыбке девушек в гробу,

В улыбке женщин в миг объятья.

Порой в чертах случайных лиц

Ее улыбки пламя тлело,

И кто-то звал со дна темниц,

Из бездны призрачного тела.

Но, неизменна и не та,

Она сквозит за тканью зыбкой,

И тихо светятся уста

Неотвратимою улыбкой.

Июль 1909

«Ступни горят. В пыли дорог душа…»

Ступни горят. В пыли дорог душа…

Скажи: где путь к невидимому граду?

– Остановись. Войди в мою ограду

И отдохни. И слушай, не дыша,

Как ключ журчит, как шелестят вершины

Осокорей, звенят в воде кувшины…

Учись внимать молчанию садов,

Дыханью трав и запаху цветов.

Январь 1910

«В неверный час тебя я встретил…»

В неверный час тебя я встретил,

И избежать тебя не мог:

Нас рок одним клеймом отметил,

Одной погибели обрек.

И, не противясь темной силе,

Что нас к одной тоске вела,

Покорно, обнажив тела,

Обряд любви мы сотворили.

Не верил в чудо смерти жрец,

И жертва тайны не страшилась,

И в кровь вино не претворилось

Во тьме кощунственных сердец.

И без смущенья, без укора

На скучный ужас я глядел

Неискупимого позора

Погасших душ и вялых тел.

1910

С.-Петербург

«Пурпурный лист на дне бассейна…»

Пурпурный лист на дне бассейна

Сквозит в воде, и день погас…

Я полюбил благоговейно

Текучий мрак печальных глаз.

Твоя душа таит печали

Пурпурных снов и горьких лет.

Ты отошла в глухие дали, —

Мне не идти тебе вослед.

Не преступлю и не нарушу,

Не разомкну условный круг.

К земным огням слепую душу

Не изведу для новых мук.

Мне не дано понять, измерить

Твоей тоски, но не предам —

И буду ждать, и буду верить

Тобой не сказанным словам.

26 января 1910

С.-Петербург

«Моя земля хранит покой…»

Моя земля хранит покой,

Как лик иконы изможденный.

Здесь каждый след сожжен тоской,

Здесь каждый холм – порыв стесненный.

Я вновь пришел – к твоим ногам

Сложить дары своей печали,

Бродить по горьким берегам

И вопрошать морские дали.

Всё так же пуст Эвксинский Понт

И так же рдян закат суровый,

И виден тот же горизонт

Текучий, гулкий и лиловый.

9 февраля 1910

Коктебель

«Яры, увалы, ширь полей…»

Яры, увалы, ширь полей…

К излогам гор душа влекома…

Всё так печально, так знакомо…

Сухие прутья тополей,

Из камней низкая ограда,

Быльем поросшая межа,

Нагие лозы винограда

На темных глыбах плантажа,

Лучи дождя и крики птичьи,

И воды тусклые вдали,

И это горькое величье

Весенней вспаханной земли…

12 февраля 1910

Коктебель

«Звучит в горах, весну встречая…»

Звучит в горах, весну встречая,

Ручьев прерывистая речь;

По сланцам стебли молочая

Встают рядами бледных свеч.

А на полянах влажно-мшистых

Средь сгнивших за зиму листов —

Глухие заросли безлистых

Лилово-дымчатых кустов.

И ветви тянутся к просторам,

Молясь Введению Весны,

Как семисвечник, на котором

Огни еще не зажжены.

16 февраля 1910

Коктебель

«Облака клубятся в безднах зеленых…»

Облака клубятся в безднах зеленых

Лучезарных пустынь восхода,

И сбегают тени с гор обнаженных

Цвета роз и меда.

И звенит и блещет белый стеклярус

За Киик-Атламой костистой,

Плещет в синем ветре дымчатый парус,

Млеет след струистый,

Отливают волны розовым глянцем,

Влажные выгибая гребни,

Индевеет берег солью и сланцем,

И алеют щебни.

Скрыты горы синью пятен и линий —

Переливами перламутра.

Точно кисть лиловых бледных глициний,

Расцветает утро.

21 февраля 1910

Коктебель

«Над синевой зубчатых чащ…»

Над синевой зубчатых чащ,

Над буро-глинистыми лбами,

Июньских ливней темный плащ

Клубится дымными столбами.

Веселым дождевым вином,

Водами мутными, как сусло,

И пенно-илистым руном

Вскипают жаждущие русла.

Под быстрым градом звонких льдин

Стучат на крышах черепицы,

И ветки сизые маслин

В испуге бьют крылом, как птицы.

Дождь, вихрь и град – сечет, бьет, льет

И треплет космы винограда,

И рвется под бичами вод

Кричащая Гамадриада…

И пресных вод в песке морском

Встал дыбом вал, ярясь и споря,

И желтым ширится пятном

В прозрачной прозелени моря.

13 июня 1913

Коктебель

«Ветер с неба клочья облак вытер…»

Ветер с неба клочья облак вытер,

Синим оком светит водоем,

Желтою жемчужиной Юпитер

Над седым возносится холмом.

Искры света – в диске наклоненном —

Спутники стремительно бегут…

А заливы в зеркале зеленом

Пламена созвездий берегут.

А вблизи струя звенит о камень,

А внизу полет звенит цикад,

И в душе гудит певучий пламень

В синеве сияющих лампад.

Кто сказал: «Змеею препояшу

И пошлю»?.. Ликуя и скорбя,

Возношу к верховным солнцам чашу,

Переполненную светами, – себя.

20 июня 1917

<Коктебель>

Карадаг

«Преградой волнам и ветрам…»

Преградой волнам и ветрам

Стена размытого вулкана,

Как воздымающийся храм,

Встает из сизого тумана.

По зыбям меркнущих равнин,

Томимым неуемной дрожью,

Направь ладью к ее подножью

Пустынным вечером – один.

И над живыми зеркалами

Возникнет темная гора,

Как разметавшееся пламя

Окаменелого костра.

Из недр изверженным порывом,

Трагическим и горделивым,

Взметнулись вихри древних сил —

Так в буре складок, в свисте крыл,

В водоворотах снов и бреда,

Прорвавшись сквозь упор веков,

Клубится мрамор всех ветров —

Самофракийская Победа!

14 июня 1918

<Коктебель>

«Над черно-золотым стеклом…»

Над черно-золотым стеклом,

Струистым бередя веслом

Узоры зыбкого молчанья,

Беззвучно оплыви кругом

Сторожевые изваянья,

Войди под стрельчатый намёт,

И пусть душа твоя поймет

Безвыходность слепых усилий

Титанов, скованных в гробу,

И бред распятых шестикрылий

Окаменелых Керубу.

Спустись в базальтовые гроты,

Вглядись в провалы и в пустоты,

Похожие на вход в Аид…

Прислушайся, как шелестит

В них голос моря – безысходней,

Чем плач теней… И над кормой

Склонись, тревожный и немой,

Перед богами преисподней…

…Потом плыви скорее прочь.

Ты завтра вспомнишь только ночь,

Столпы базальтовых гигантов,

Однообразный голос вод

И радугами бриллиантов

Переливающийся свод.

17 июня 1918

<Коктебель>

«Как в раковине малой – океана…»

Как в раковине малой – Океана

Великое дыхание гудит,

Как плоть ее мерцает и горит

Отливами и серебром тумана,

А выгибы ее повторены

В движении и завитке волны, —

Так вся душа моя в твоих заливах,

О, Киммерии темная страна,

Заключена и преображена.

С тех пор как отроком у молчаливых

Торжественно-пустынных берегов

Очнулся я – душа моя разъялась,

И мысль росла, лепилась и ваялась

По складкам гор, по выгибам холмов.

Огнь древних недр и дождевая влага

Двойным резцом ваяли облик твой —

И сих холмов однообразный строй,

И напряженный пафос Карадага,

Сосредоточенность и теснота

Зубчатых скал, а рядом широта

Степных равнин и мреющие дали

Стиху – разбег, а мысли – меру дали.

Моей мечтой с тех пор напоены

Предгорий героические сны

И Коктебеля каменная грива;

Его полынь хмельна моей тоской,

Мой стих поет в волнах его прилива,

И на скале, замкнувшей зыбь залива,

Судьбой и ветрами изваян профиль мой!

6 июня 1918<

Коктебель>

«Выйди на кровлю… Склонись на четыре…»

Выйди на кровлю… Склонись на четыре

Стороны света, простерши ладонь.

Солнце… вода… облака… огонь…

Всё, что есть прекрасного в мире…

Факел косматый в шафранном тумане,

Влажной парчою расплесканный луч,

К небу из пены простертые длани,

Облачных грамот закатный сургуч.

Гаснут во времени, тонут в пространстве

Мысли, событья, мечты, корабли…

Я ж уношу в свое странствие странствий

Лучшее из наваждений земли.

<11 октября 1924

Коктебель>

«Фиалки волн и гиацинты пены…»

Фиалки волн и гиацинты пены

Цветут на взморье около камней.

Цветами пахнет соль… Один из дней,

Когда не жаждет сердце перемены

И не торопит преходящий миг,

Но пьет так жадно златокудрый лик

Янтарных солнц, просвеченных сквозь просинь.

Такие дни под старость дарит осень.

20 ноября 1926

<Коктебель>

«Судьба замедлила сурово…»

Судьба замедлила сурово

На росстани лесных дорог:

Я ждал и отойти не мог,

Я шел и возвращался снова…

Смирясь, я всё ж не принимал

Забвенья холод неминучий

И вместе с пылью пепел жгучий

Любви сгоревшей собирал…

И с болью помнил профиль бледный,

Улыбку древних змийных губ —

Так сохраняет горный дуб

До новых почек лист свой медный.

Февраль 1910

Коктебель

«Теперь я мертв. Я стал строками книги…»

Теперь я мертв. Я стал строками книги

В твоих руках…

И сняты с плеч твоих любви вериги,

Но жгуч мой прах…

Меня отныне можно в час тревоги

Перелистать,

Но сохранят всегда твои дороги

Мою печать.

Похоронил я сам себя в гробницы

Стихов моих,

Но вслушайся – ты слышишь пенье птицы?

Он жив – мой стих!

Не отходи смущенной Магдалиной —

Мой гроб не пуст…

Коснись единый раз, на миг единый

Устами уст.

19 марта 1910

Коктебель

«Себя покорно предавая сжечь…»

Себя покорно предавая сжечь,

Ты в скорбный дол сошла с высот слепою.

Нам темной было суждено судьбою

С тобою на престол мучений лечь.

Напрасно обоюдоострый меч,

Смиряя плоть, мы клали меж собою:

Вкусив от мук, пылали мы борьбою

И гасли мы, как пламя пчельных свеч…

Невольник жизни дольней – богомольно

Целую край одежд твоих. Мне больно

С тобой гореть, еще больней – уйти.

Не мне и не тебе елей разлуки

Излечит раны страстного пути:

Минутна боль – бессмертна жажда муки!

20 марта 1910

Коктебель

«Я, полуднем объятый…»

Я, полуднем объятый,

Точно терпким вином,

Пахну солнцем и мятой,

И звериным руном.

Плоть моя осмуглела,

Стан мой крепок и туг,

Потом горького тела

Влажны мускулы рук.

В медно-красной пустыне

Не тревожь мои сны —

Мне враждебны рабыни

Смертно-влажной Луны:

Запах лилий и гнили,

И стоячей воды,

Дух вербены, ванили

И глухой лебеды.

10 апреля 1910

Коктебель

«Я верен темному завету…»

Я верен темному завету:

«Быть всей душой в борьбе!»

Но Змий,

Что в нас посеял волю к свету,

Велев любить, сказал: «Убий».

Я не боюсь земной печали:

Велишь убить – любя, убью.

Кто раз упал в твои спирали —

Тем нет путей к небытию.

Я весь внимающее ухо,

Я весь застывший полдень дня.

Неистощимо семя духа,

И плоть моя – росток огня:

Пусть капля жизни в море канет —

Нерастворимо в смерти «Я»,

Не соблазнится плоть моя,

Личина трупа не обманет,

И не иссякнет бытиё

Ни для меня, ни для другого:

Я был, я есмь, я буду снова!

Предвечно странствие мое.

11 июля 1910

<Коктебель>

«К вам душа так радостно влекома…»

Марине Цветаевой

К Вам душа так радостно влекома!

О, какая веет благодать

От страниц «Вечернего альбома»!

(Почему «альбом», а не «тетрадь»?)

Почему скрывает чепчик черный

Чистый лоб, а на глазах очки?

Я заметил только взгляд покорный

И младенческий овал щеки,

Детский рот и простоту движений,

Связанность спокойно-скромных поз…

В Вашей книге столько достижений…

Кто же Вы? Простите мой вопрос.

Я лежу сегодня: невралгия,

Боль, как тихая виолончель…

Ваших слов касания благие

И в стихах крылатый взмах качель

Убаюкивают боль… Скитальцы,

Мы живем для трепета тоски…

(Чьи прохладно-ласковые пальцы

В темноте мне трогают виски?)

Ваша книга странно взволновала —

В ней сокрытое обнажено,

В ней страна, где всех путей начало,

Но куда возврата не дано.

Помню всё: рассвет, сиявший строго,

Жажду сразу всех земных дорог,

Всех путей… И было всё… так много!

Как давно я перешел порог!

Кто Вам дал такую ясность красок?

Кто Вам дал такую точность слов?

Смелость всё сказать: от детских ласок

До весенних новолунных снов?

Ваша книга – это весть «оттуда»,

Утренняя, благостная весть…

Я давно уж не приемлю чуда,

Но как сладко слышать: «Чудо – есть!»

2 декабря 1910

Москва

«Раскрыв ладонь, плечо склонила…»

Раскрыв ладонь, плечо склонила…

Я не видал еще лица,

Но я уж знал, какая сила

В чертах Венерина кольца…

И раздвоенье линий воли

Сказало мне, что ты как я,

Что мы в кольце одной неволи —

В двойном потоке бытия.

И если суждены нам встречи:

(Быть может, топоты погонь?)

Я полюблю не взгляд, не речи,

А только бледную ладонь.

3 декабря 1910

Москва

«Обманите меня… Но совсем, навсегда…»

Обманите меня… но совсем, навсегда…

Чтоб не думать – зачем, чтоб не помнить – когда…

Чтоб поверить обману свободно, без дум,

Чтоб за кем-то идти в темноте, наобум…

И не знать, кто пришел, кто глаза завязал,

Кто ведет лабиринтом неведомых зал,

Чье дыханье порою горит на щеке,

Кто сжимает мне руку так крепко в руке…

А очнувшись, увидеть лишь ночь да туман…

Обманите и сами поверьте в обман.

1911

«Отроком строгим бродил Я…»

Отроком строгим бродил я

По терпким долинам

Киммерии печальной,

И дух мой незрячий

Томился

Тоскою древней земли.

В сумерках, в складках

Глубоких заливов

Ждал я призыва и знака,

И раз пред рассветом,

Встречая восход Ориона,

Я понял

Ужас ослепшей планеты,

Сыновность свою и сиротство…

Бесконечная жалость и нежность

Переполняют меня.

Я безысходно люблю

Человеческое тело. Я знаю

Пламя,

Тоскующее в разделенности тел.

Я люблю держать в руках

Сухие горячие пальцы

И читать судьбу человека

По линиям вещих ладоней.

Но мне не дано радости

Замкнуться в любви к одному:

Я покидаю всех и никого не забываю.

Я никогда не нарушил того, что растет;

Не сорвал ни разу

Нераспустившегося цветка:

Я снимаю созревшие плоды,

Облегчая отягощенные ветви.

И если я причинял боль,

То потому только,

Что жалостлив был в те мгновенья,

Когда надо быть жестоким,

Что не хотел заиграть до смерти тех,

Кто, прося о пощаде,

Всем сердцем молили

О гибели…

1911

«Двойной соблазн – любви и любопытства…»

Двойной соблазн – любви и любопытства…

Девичья грудь и голова пажа,

Лукавых уст невинное бесстыдство,

И в быстрых пальцах пламя мятежа…

В твоих зрачках танцуют арлекины…

Ты жалишь нежно-больно, но слегка…

Ты сочетала тонкость андрогины

С безгрешностью порочного цветка.

С тобой мила печаль земного плена

И верности докучливо ярмо…

Тобой звучат напевы Куперена,

Ты грусть огней на празднествах Рамо.

В твоих глазах зубчатый бег химеры:

Но их печаль теперь поймет ли кто?

Так смотрит вдаль на мглистый брег Цитеры

Влюбленный паж на барке у Ватто.

Декабрь 1911

Париж

«То в виде девочки, то в образе старушки…»

Н. А. М<илюковой>

То в виде девочки, то в образе старушки,

То грустной, то смеясь – ко мне стучалась ты,

То требуя стихов, то ласки, то игрушки,

И мне даря взамен и нежность, и цветы.

То горько плакала, уткнувшись мне в колени,

То змейкой тонкою плясала на коврах…

Я знаю детских глаз мучительные тени

И запах ладана в душистых волосах.

Огонь какой тоски в тебе горит бесплодно:

Лампада ль тайная? Смиренная свеча ль?

Ах, всё великое, земное безысходно…

Нет в мире радости светлее, чем печаль!

21 декабря 1911

Париж

«Замер дух – стыдливый и суровый…»

Замер дух – стыдливый и суровый,

Знаньем новой истины объят…

Стал я ближе плоти, больше людям брат.

Я познал сегодня ночью новый

Грех… И строже стала тишина —

Тишина души в провалах сна…

Чрез желанье, слабость и склоненье,

Чрез приятье жизненных вериг —

Я к земле доверчивей приник.

Есть в грехе великое смиренье:

Гордый дух да не осудит плоть!

Через грех взыскует тварь Господь.

5 января 1912

<Париж>

«Альбомы нынче стали редки…»

М. Н<овицкой>

Альбомы нынче стали редки —

В листах, исписанных пестро,

Чертить случайные виньетки

Отвыкло беглое перо.

О, пушкинская легкость! Мне ли,

Поэту поздних дней, дерзать

Словами, вместо акварели,

Ваш милый облик написать?

Увы! Улыбчивые щеки,

Веселый взгляд и детский рот

С трудом ложатся в эти строки…

И стих мой не передает

Веснушек, летом осмугленных,

Ни медных прядей в волосах,

Ни бликов золота в зеленых,

Слегка расставленных глазах.

Послушливым и своенравным

В зрачках веселым огоньком

Вы схожи и с лесным зверьком,

И с улыбающимся фавном.

Я ваш ли видел беглый взгляд,

И стан, и смуглые колена

Меж хороводами дриад

Во мгле скалистых стран Пуссена?

И мой суровый Коктебель

Созвучен с вашею улыбкой,

Как свод руин с лозою гибкой,

Как с пламенем зари – свирель.

<Июль> 1912

Коктебель

«Как некий юноша, в скитаньях без возврата…»

Как некий юноша, в скитаньях без возврата

Иду из края в край и от костра к костру…

Я в каждой девушке предчувствую сестру

И между юношей ищу напрасно брата.

Щемящей радостью душа моя объята;

Я верю в жизнь и в сон, и в правду, и в игру,

И знаю, что приду к отцовскому шатру,

Где ждут меня мои и где я жил когда-то.

Бездомный долгий путь назначен мне судьбой…

Пускай другим он чужд… я не зову с собой, —

Я странник и поэт, мечтатель и прохожий.

Любимое со мной. Минувшего не жаль.

А ты, что за плечом, – со мною тайно схожий, —

Несбыточной мечтой сильнее жги и жаль!

7 февраля 1913

<Коктебель>

«Мой пыльный пурпур был в лоскутьях…»

Мой пыльный пурпур был в лоскутьях,

Мой дух горел: я ждал вестей,

Я жил на людных перепутьях

В толпе базарных площадей.

Я подходил к тому, кто плакал,

Кто ждал, как я… Поэт, оракул —

Я толковал чужие сны…

И в бледных бороздах ладоней

Читал о тайнах глубины

И муках длительных агоний.

Но не чужую, а свою

Судьбу искал я в снах бездомных

И жадно пил из токов темных,

Не причащаясь бытию.

И средь ладоней неисчётных

Не находил еще такой,

Узор которой в знаках чётных

С моей бы совпадал рукой.

8 февраля 1913

Москва

Lunaria

Венок сонетов

1

Жемчужина небесной тишины

На звездном дне овьюженной лагуны!

В твоих лучах все лица бледно-юны,

В тебя цветы дурмана влюблены.

Тоской любви в сердцах повторены

Твоих лучей тоскующие струны,

И прежних лет волнующие луны

В узоры снов навеки вплетены.

Твой влажный свет и матовые тени,

Ложась на стены, на пол, на ступени,

Дают камням оттенок бирюзы.

Платана лист на них еще зубчатей

И тоньше прядь изогнутой лозы…

Лампада снов, владычица зачатий!

2

Лампада снов! Владычица зачатий!

Светильник душ! Таинница мечты!

Узывная, изменчивая, – ты

С невинности снимаешь воск печатей,

Внушаешь дрожь лобзаний и объятий,

Томишь тела сознаньем красоты

И к юноше нисходишь с высоты

Селеною, закутанной в гиматий.

От ласк твоих стихает гнев морей,

Богиня мглы и вечного молчанья,

А в недрах недр рождаешь ты качанья,

Вздуваешь воды, чрева матерей

И пояса развязываешь платий,

Кристалл любви! Алтарь ночных заклятий!

3

Кристалл любви! Алтарь ночных заклятий!

Хрустальный ключ певучих медных сфер!

На твой ущерб выходят из пещер,

Одна другой страшнее и косматей,

Стада Эмпуз; поют псалмы проклятий

И душат псов, цедя их кровь в кратэр;

Глаза у кошек, пятна у пантер

Становятся длиннее и крылатей.

Плоть призраков есть ткань твоих лучей,

Ты точишь камни, глину кирпичей;

Козел и конь, ягнята и собаки

Ночных мастей тебе посвящены;

Бродя в вине, ты дремлешь в черном маке,

Царица вод! Любовница волны!

4

Царица вод! Любовница волны!

Изгнанница в опаловой короне,

Цветок цветов! Небесный образ Йони!

Твоим рожденьем женщины больны…

Но не любить тебя мы не вольны:

Стада медуз томятся в мутном лоне,

И океана пенистые кони

Бегут к земле и лижут валуны.

И глубиной таинственных извивов

Движения приливов и отливов

Внутри меня тобой повторены.

К тебе растут кораллы темной боли,

И тянут стебли водоросли воли

С какой тоской из влажной глубины!

5

С какой тоской из влажной глубины

Всё смертное, усталое, больное,

Ползучее, сочащееся в гное,

Пахучее, как соки белены,

Как опиум, волнующее сны,

Всё женское, текучее, земное,

Всё темное, всё злое, всё страстное,

Чему тела людей обречены, —

Слепая боль поднятой плугом нови,

Удушливые испаренья крови,

Весь Океан, плененный в руслах жил,

Весь мутный ил задушенных приятий,

Всё, чем я жил, но что я не изжил, —

К тебе растут сквозь мглу моих распятий.

6

К тебе растут сквозь мглу моих распятий —

Цветы глубин. Ты затеплила страсть

В божнице тел. Дух отдала во власть

Безумью плоти. Круг сестер и братий

Разъяла в станы двух враждебных ратей.

Даров твоих приемлет каждый часть…

О, дай и мне к ногам твоим припасть!

Чем дух сильней, тем глубже боль и сжатей…

Вот из-за скал кривится лунный рог,

Спускаясь вниз, алея, багровея…

Двурогая! Трехликая! Афея!

С кладбищ земли, с распутий трех дорог

Дым черных жертв восходит на закате —

К Диане бледной, к яростной Гекате!

7

К Диане бледной, к яростной Гекате

Я простираю руки и мольбы:

Я так устал от гнева и борьбы —

Яви свой лик на мертвенном агате!

И ты идешь, багровая, в раскате

Подземных гроз, ступая на гробы,

Треглавая, держа ключи судьбы,

Два факела, кинжалы и печати.

Из глаз твоих лучатся смерть и мрак,

На перекрестках слышен вой собак,

И на могильниках дымят лампады.

И пробуждаются в озерах глубины,

Точа в ночи пурпуровые яды,

Змеиные, непрожитые сны.

8

Змеиные, непрожитые сны

Волнуют нас тоской глухой тревоги.

Словами Змия: «Станете как боги»

Сердца людей извечно прожжены.

Тавром греха мы были клеймены

Крылатым стражем, бдящим на пороге.

И нам, с тех пор бродящим без дороги,

Сопутствует клейменый лик Луны.

Века веков над нами тяготело

Всетемное и всестрастное тело

Планеты, сорванной с алмазного венца.

Но тусклый свет глубоких язв и ссадин

Со дна небес глядящего лица

И сладостен, и жутко безотраден.

9

И сладостен, и жутко безотраден

Безумный сон зияющих долин.

Я был на дне базальтовых теснин.

В провал небес (о, как он емко-жаден!)

Срывался ливень звездных виноградин.

И солнца диск, вступая в свой притин,

Был над столпами пламенных вершин,

Крылатый и расплесканный, – громаден.

Ни сумрака, ни воздуха, ни вод —

Лишь острый блеск агатов, сланцев, шпатов.

Ни шлейфы зорь, ни веера закатов

Не озаряют черный небосвод.

Неистово порывист и нескладен

Алмазный бред морщин твоих и впадин.

10

Алмазный бред морщин твоих и впадин

Томит и жжет. Неумолимо жёстк

Рисунок скал, гранитов черный лоск,

Строенье арок, стрелок, перекладин.

Вязь рудных жил, как ленты пестрых гадин.

Наплывы лавы бурые, как воск,

И даль равнин, как обнаженный мозг…

Трехдневный полдень твой кошмарно-страден.

Пузырчатые оспины огня

Сверкают в нимбах яростного дня,

А по ночам над кратером Гиппарха

Бдит «Volva» – неподвижная звезда,

И отливает пепельно-неярко

Твоих морей блестящая слюда.

11

Твоих морей блестящая слюда

Хранит следы борьбы и исступлений,

Застывших мук, безумных дерзновений,

Двойные знаки пламени и льда.

Здесь рухнул смерч вселенских «Нет» и «Да».

От Моря Бурь до Озера Видений,

От призрачных полярных взгромождений,

Не видевших заката никогда,

До темных цирков Маге Tenebrarum

Ты вся порыв, застывший в гневе яром,

И страшный шрам на кряже Лунных Альп

Оставила небесная секира.

Ты, как Земля, с которой сорван скальп, —

Лик Ужаса в бесстрастности эфира!

12

Лик Ужаса в бесстрастности эфира —

Вне времени, вне памяти, вне мер!

Ты кладбище немыслимых Химер,

Ты иверень разбитого Потира.

Зане из сонма ангельского клира

На Бога Сил, Творца бездушных сфер,

Восстал в веках Денница-Люцифер,

Мятежный князь Зенита и Надира.

Ваяя смертью глыбы бытия,

Из статуй плоти огненное «Я»

В нас высек он: дал крылья мысли пленной,

Но в бездну бездн был свергнут навсегда.

И, остов недосозданной Вселенной, —

Ты вопль тоски, застывший глыбой льда!

13

Ты вопль тоски, застывший глыбой льда,

Сплетенье гнева, гордости и боли,

Бескрылый взмах одной безмерной воли,

Средь судорог погасшая звезда.

На духов воль надетая узда,

Грааль Борьбы с причастьем горькой соли,

Голгофой душ пребудешь ты, доколе

Земных времен не канет череда.

Умершие, познайте слово Ада:

«Я разлагаю с медленностью яда

Тела в земле, а души на Луне».

Вокруг Земли чертя круги вампира

И токи жизни пьющая во сне,

Ты жадный труп отвергнутого мира!

14

Ты жадный труп отвергнутого мира,

К живой Земле прикованный судьбой.

Мы, связанные бунтом и борьбой,

С вином приемлем соль и с пеплом миро.

Но в день Суда единая порфира

Оденет нас – владычицу с рабой.

И пленных солнц рассыпется прибой

У бледных ног Иешуа Бен-Пандира.

Но тесно нам венчальное кольцо:

К нам обратив тоски своей лицо,

Ты смотришь прочь неведомым нам ликом,

И пред тобой, – пред Тайной глубины,

Склоняюсь я в молчании великом,

Жемчужина небесной тишины!

15

Жемчужина небесной тишины,

Лампада снов, владычица зачатий,

Кристалл любви, алтарь ночных заклятий,

Царица вод, любовница волны,

С какой тоской из влажной глубины

К тебе растут сквозь мглу моих распятий,

К Диане бледной, к яростной Гекате

Змеиные, непрожитые сны.

И сладостен, и жутко безотраден

Алмазный бред морщин твоих и впадин,

Твоих морей блестящая слюда —

Лик ужаса в бесстрастности эфира,

Ты вопль тоски, застывший глыбой льда,

Ты жадный труп отвергнутого мира.

<16 июня – 1 июля 1913

Коктебель>

«Я быть устал среди людей…»

Я быть устал среди людей,

Мне слышать стало нестерпимо

Прохожих свист и смех детей…

И я спешу, смущаясь, мимо,

Не подымая головы,

Как будто не привыкло ухо

К враждебным ропотам молвы,

Растущим за спиною глухо;

Как будто грязи едкой вкус

И камня подлого укус

Мне не привычны, не знакомы…

Но чувствовать еще больней

Любви незримые надломы

И медленный отлив друзей,

Когда, нездешним сном томима,

Дичась, безлюдеет душа

И замирает, не дыша,

Клубами жертвенного дыма.

8 июля 1913

<Коктебель>

«Я к нагорьям держу свой путь…»

Я к нагорьям держу свой путь

По полынным лугам, по скату,

Чтоб с холма лицо обернуть

К пламенеющему закату.

Жемчугами расшит покров

И венец лучей над горами —

Точно вынос Святых Даров

Совершается в темном храме.

Вижу к небу в лиловой мгле

Возносящиеся ступени…

Кто-то сладко прильнул к земле

И целует мои колени.

Чую сердца прерывный звук

И во влажном степей дыханьи

Жарких губ и знакомых рук

Замирающие касанья.

Я ли в зорях венчанный царь?

Я ли долу припал в бессильи?

Осеняют земной алтарь

Огневеющие воскрылья…

9 июля 1913

<Коктебель>

«В эту ночь я буду лампадой…»

В эту ночь я буду лампадой

В нежных твоих руках…

Не разбей, не дыши, не падай

На каменных ступенях.

Неси меня осторожней

Сквозь мрак твоего дворца, —

Станут биться тревожней,

Глуше наши сердца…

В пещере твоих ладоней —

Маленький огонек —

Я буду пылать иконней —

Не ты ли меня зажег?

Июль 1914

Коктебель

«Любовь твоя жаждет так много…»

Любовь твоя жаждет так много,

Рыдая, прося, упрекая…

Люби его молча и строго,

Люби его, медленно тая.

Свети ему пламенем белым —

Бездымно, безгрустно, безвольно.

Люби его радостно телом,

А сердцем люби его больно.

Пусть призрак, творимый любовью,

Лица не заслонит иного, —

Люби его с плотью и кровью —

Простого, живого, земного…

Храня его знак суеверно,

Не бойся врага в иноверце…

Люби его метко и верно —

Люби его в самое сердце!

8 июля 1914

Коктебель

Под знаком Льва

М. В. Сабашниковой

Томимый снами, я дремал,

Не чуя близкой непогоды;

Но грянул гром, и ветр упал,

И свет померк, и вздулись воды.

И кто-то для моих шагов

Провел невидимые тропы

По стогнам буйных городов

Объятой пламенем Европы.

Уже в петлях скрипела дверь,

И в стены бил прибой с разбега,

И я, как запоздалый зверь,

Вошел последним внутрь ковчега.

Август 1914

Дорнах

Посев

В осенний день по стынущим полянам

Дымящиеся водят борозды

Не пахари;

Не радуется ранам

Своим земля;

Не плуг вскопал следы;

Не семена пшеничного посева,

Не ток дождей в разъявшуюся новь, —

Но сталь и медь,

Живую плоть и кровь

Недобрый Сеятель

В годину Лжи и Гнева

Рукою щедрою посеял…

Бед

И ненависти колос,

Змеи плевел

Взойдут в полях безрадостных побед,

Где землю-мать

Жестокий сын прогневил.

3 февраля 1915

Париж

В эти дни

И. Эренбургу

В эти дни великих шумов ратных

И побед, пылающих вдали,

Я пленен в пространствах безвозвратных

Оголтелой, стынущей земли.

В эти дни не спазмой трудных родов

Схвачен дух: внутри разодран он

Яростью сгрудившихся народов,

Ужасом разъявшихся времен.

В эти дни нет ни врага, ни брата:

Все во мне, и я во всех; одной

И одна – тоскою плоть объята

И горит сама к себе враждой.

В эти дни безвольно мысль томится,

А молитва стелется, как дым.

В эти дни душа больна одним

Искушением – развоплотиться.

5 февраля 1915

Париж

Париж в январе 1915 г.

Кн. В. Н. Аргутинскому

Всё тот же он во дни войны,

В часы тревог, в минуты боли…

Как будто грезит те же сны

И плавит в горнах те же воли.

Всё те же крики продавцов

И гул толпы, глухой и дальний.

Лишь голос уличных певцов

Звучит пустынней и печальней.

Да ловит глаз в потоках лиц

Решимость сдвинутых надбровий,

Улыбки маленьких блудниц,

Войной одетых в траур вдовий;

Решетки запертых окон

Да на фасадах полинялых

Трофеи праздничных знамен,

В дождях и ветре обветшалых.

А по ночам безглазый мрак

В провалах улиц долго бродит,

Напоминая всем, что враг

Не побежден и не отходит.

Да светы небо стерегут,

Да ветр доносит запах пашни,

И беспокойно-долгий гуд

Идет от Эйфелевой башни.

Она чрез океаны шлет

То бег часов, то весть возмездья,

И сквозь железный переплет

Сверкают зимние созвездья.

19 февраля 1915

Париж

Парижу

Е. С. Кругликовой

Неслись года, как клочья белой пены…

Ты жил во мне, меняя облик свой;

И, уносимый встречною волной,

Я шел опять в твои замкнуться стены.

Но никогда сквозь жизни перемены

Такой пронзенной не любил тоской

Я каждый камень вещей мостовой

И каждый дом на набережных Сены.

И никогда в дни юности моей

Не чувствовал сильнее и больней

Твой древний яд отстоенной печали

На дне дворов, под крышами мансард,

Где юный Дант и отрок Бонапарт

Своей мечты миры в себе качали.

19 апреля 1915

Париж

Весна

А. В. Гольштейн

Мы дни на дни покорно нижем.

Даль не светла и не темна.

Над замирающим Парижем

Плывет весна… и не весна.

В жемчужных утрах, в зорях рдяных

Ни радости, ни грусти нет;

На зацветающих каштанах

И лист – не лист, и цвет – не цвет.

Неуловимо-беспокойна,

Бессолнечно-просветлена,

Неопьяненно и не стройно

Взмывает жданная волна.

Душа болит в краю бездомном;

Молчит, и слушает, и ждет…

Сама природа в этот год

Изнемогла в бореньи темном.

26 апреля 1915

Париж

Газеты

Я пробегаю жадным взглядом

Вестей горючих письмена,

Чтоб душу, влажную от сна,

С утра ожечь ползучим ядом.

В строках кровавого листа

Кишат смертельные трихины,

Проникновенны лезвиины,

Неистребимы, как мечта.

Бродила мщенья, дрожжи гнева,

Вникают в мысль, гниют в сердцах,

Туманят дух, цветут в бойцах

Огнями дьявольского сева.

Ложь заволакивает мозг

Тягучей дремой хлороформа,

И зыбкой полуправды форма

Течет и лепится, как воск.

И, гнилостной пронизан дрожью,

Томлюсь и чувствую в тиши,

Как, обезболенному ложью,

Мне вырезают часть души.

Не знать, не слышать и не видеть…

Застыть, как соль… уйти в снега…

Дозволь не разлюбить врага

И брата не возненавидеть!

12 мая 1915

Париж

Россия

(1915 г.)

Враждующих скорбный гений

Братским вяжет узлом,

И зло в тесноте сражений

Побеждается горшим злом.

Взвивается стяг победный…

Что в том, Россия, тебе?

Пребудь смиренной и бедной —

Верной своей судьбе.

Люблю тебя побежденной,

Поруганной и в пыли,

Таинственно осветленной

Всей красотой земли.

Люблю тебя в лике рабьем,

Когда в тишине полей

Причитаешь голосом бабьим

Над трупами сыновей.

Как сердце никнет и блещет,

Когда, связав по ногам,

Наотмашь хозяин хлещет

Тебя по кротким глазам.

Сильна ты нездешней мерой,

Нездешней страстью чиста,

Неутоленною верой

Твои запеклись уста.

Дай слов за тебя молиться,

Понять твое бытие,

Твоей тоске причаститься,

Сгореть во имя твое.

17 августа 1915

Биарриц

«Акрополи в лучах вечерней славы…»

Акрополи в лучах вечерней славы.

Кастилий нищих рыцарский покров.

Троады скорбь среди немых холмов.

Апулии зеркальные оправы.

Безвестных стран разбитые заставы,

Могильники забытых городов.

Размывы, осыпи, развалины и травы

Изглоданных волною берегов.

Озер агатовых колдующие очи.

Сапфирами увлаженные ночи.

Сухие русла, камни и полынь.

Теней Луны по склонам плащ зубчатый.

Монастыри в преддверии пустынь,

И медных солнц гудящие закаты…

24 октября 1916

<Коктебель>

Подмастерье

Посвящается Ю. Ф. Львовой

Мне было сказано:

Не светлым лирником, что нижет

Широкие и щедрые слова

На вихри струнные, качающие душу, —

Ты будешь подмастерьем

Словесного, святого ремесла,

Ты будешь кузнецом

Упорных слов,

Вкус, запах, цвет и меру выплавляя

Их скрытой сущности, —

Ты будешь

Ковалом и горнилом,

Чеканщиком монет, гранильщиком камней.

Стих создают – безвыходность, необходимость, сжатость,

Сосредоточенность…

Нет грани меж прозой и стихом:

Речение,

В котором все слова притерты,

Пригнаны и сплавлены,

Умом и терпугом, паялом и терпеньем,

Становится лирической строфой, —

Будь то страница

Тацита

Иль медный текст закона.

Для ремесла и духа – единый путь:

Ограничение себя.

Чтоб научиться чувствовать,

Ты должен отказаться

От радости переживаний жизни,

От чувства отрешиться ради

Сосредоточья воли;

И от воли – для отрешенности сознанья.

Когда же и сознанье внутри себя ты сможешь погасить —

Тогда

Из глубины молчания родится

Слово,

В себе несущее

Всю полноту сознанья, воли, чувства,

Все трепеты и все сиянья жизни.

Но знай, что каждым новым

Осуществлением

Ты умерщвляешь часть своей возможной жизни:

Искусство живо —

Живою кровью принесенных жертв.

Ты будешь Странником

По вещим перепутьям Срединной Азии

И западных морей,

Чтоб разум свой ожечь в плавильных горнах знанья,

Чтоб испытать сыновность и сиротство

И немоту отверженной земли.

Душа твоя пройдет сквозь пытку и крещенье

Страстною влагою,

Сквозь зыбкие обманы

Небесных обликов в зерцалах земных вод.

Твое сознанье будет

Потеряно в лесу противочувств,

Средь черных пламеней, среди пожарищ мира.

Твой дух дерзающий познает притяженья

Созвездий правящих и волящих планет…

Так, высвобождаясь

От власти малого, беспамятного «я»,

Увидишь ты, что все явленья —

Знаки,

По которым ты вспоминаешь самого себя,

И волокно за волокном сбираешь

Ткань духа своего, разодранного миром.

Когда же ты поймешь,

Что ты не сын земле,

Но путник по вселенным,

Что солнца и созвездья возникали

И гибли внутри тебя,

Что всюду – и в тварях, и в вещах – томится

Божественное Слово,

Их к бытию призвавшее,

Что ты освободитель божественных имен,

Пришедший изназвать

Всех духов – узников, увязших в веществе,

Когда поймешь, что Человек рожден,

Чтоб выплавить из мира

Необходимости и Разума —

Вселенную Свободы и Любви, —

Тогда лишь

Ты станешь Мастером.

24 июня 1917

Коктебель

Святая русь

А. М. Петровой

Суздаль да Москва не для тебя ли

По уделам землю собирали

Да тугую золотом суму?

В рундуках приданое копили

И тебя невестою растили

В расписном да тесном терему?

Не тебе ли на речных истоках

Плотник-Царь построил дом широко —

Окнами на пять земных морей?

Из невест красой да силой бранной

Не была ль ты самою желанной

Для заморских княжих сыновей?

Но тебе сыздетства были любы —

По лесам глубоких скитов срубы,

По степям кочевья без дорог,

Вольные раздолья да вериги,

Самозванцы, воры да расстриги,

Соловьиный посвист да острог.

Быть царёвой ты не захотела —

Уж такое подвернулось дело:

Враг шептал: развей да расточи,

Ты отдай казну свою богатым,

Власть – холопам, силу – супостатам,

Смердам – честь, изменникам – ключи.

Поддалась лихому подговору,

Отдалась разбойнику и вору,

Подожгла посады и хлеба,

Разорила древнее жилище

И пошла поруганной и нищей

И рабой последнего раба.

Я ль в тебя посмею бросить камень?

Осужу ль страстной и буйный пламень?

В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,

След босой ноги благословляя, —

Ты – бездомная, гулящая, хмельная,

Во Христе юродивая Русь!

19 ноября 1917

Коктебель

Мир

С Россией кончено… На последях

Ее мы прогалдели, проболтали,

Пролузгали, пропили, проплевали,

Замызгали на грязных площадях,

Распродали на улицах: не надо ль

Кому земли, республик, да свобод,

Гражданских прав? И родину народ

Сам выволок на гноище, как падаль.

О Господи, разверзни, расточи,

Пошли на нас огнь, язвы и бичи,

Германцев с запада, монгол с востока,

Отдай нас в рабство вновь и навсегда,

Чтоб искупить смиренно и глубоко

Иудин грех до Страшного Суда!

23 ноября 1917

Коктебель

Трихины

Появились новые трихины…

Ф. Достоевский

Исполнилось пророчество: трихины

В тела и в дух вселяются людей.

И каждый мнит, что нет его правей.

Ремесла, земледелие, машины

Оставлены. Народы, племена

Безумствуют, кричат, идут полками,

Но армии себя терзают сами,

Казнят и жгут – мор, голод и война.

Ваятель душ, воззвавший к жизни племя

Страстных глубин, провидел наше время.

Пророчественною тоской объят,

Ты говорил, томимый нашей жаждой,

Что мир спасется красотой, что каждый

За всех во всем пред всеми виноват.

10 декабря 1917

<Коктебель>

Dmetrius-imperator

(1591–1613)

Ю. Л. Оболенской

Убиенный много и восставый,

Двадцать лет со славой правил я

Отчею Московскою державой,

И годины более кровавой

Не видала русская земля.

В Угличе, сжимая горсть орешков

Детской окровавленной рукой,

Я лежал, а мать, в сенях замешкав,

Голосила, плача надо мной.

С перерезанным наотмашь горлом

Я лежал в могиле десять лет;

И рука Господняя простерла

Над Москвой полетье лютых бед.

Голод был, какого не видали.

Хлеб пекли из кала и мезги.

Землю ели. Бабы продавали

С человечьим мясом пироги.

Проклиная царство Годунова,

В городах без хлеба и без крова

Мерзли у набитых закромов.

И разъялась земная утроба,

И на зов стенящих голосов

Вышел я – замученный – из гроба.

По Руси что ветер засвистал,

Освещал свой путь двойной луною,

Пасолнцы на небе засвечал.

Шестернею в полночь над Москвою

Мчал, бичом по маковкам хлестал.

Вихрь-витной, гулял я в ратном поле,

На московском венчанный престоле

Древним Мономаховым венцом,

С белой панной – с лебедью – с Мариной

Я – живой и мертвый, но единый —

Обручался заклятым кольцом.

Но Москва дыхнула дыхом злобным —

Мертвый я лежал на месте Лобном

В черной маске, с дудкою в руке,

А вокруг – вблизи и вдалеке —

Огоньки болотные горели,

Бубны били, плакали сопели,

Песни пели бесы на реке…

Не видала Русь такого сраму!

А когда свезли меня на яму

И свалили в смрадную дыру —

Из могилы тело выходило

И лежало цело на юру.

И река от трупа отливала,

И земля меня не принимала.

На куски разрезали, сожгли,

Пепл собрали, пушку зарядили,

С четырех застав Москвы палили

На четыре стороны земли.

Тут тогда меня уж стало много:

Я пошел из Польши, из Литвы,

Из Путивля, Астрахани, Пскова,

Из Оскола, Ливен, из Москвы…

Понапрасну в обличенье вора

Царь Василий, не стыдясь позора,

Детский труп из Углича опять

Вез в Москву – народу показать,

Чтобы я на Царском на призоре

Почивал в Архангельском соборе

Да сидела у могилы мать.

А Марина в Тушино бежала

И меня живого обнимала,

И, собрав неслыханную рать,

Подступал я вновь к Москве со славой…

А потом лежал в снегу – безглавый —

В городе Калуге над Окой,

Умерщвлен татарами и жмудью…

А Марина с обнаженной грудью,

Факелы подняв над головой,

Рыскала над мерзлою рекой

И, кружась по-над Москвою, в гневе

Воскрешала новых мертвецов,

А меня живым несла во чреве…

И пошли на нас со всех концов,

И неслись мы парой сизых чаек

Вдоль по Волге, Каспию – на Яик, —

Тут и взяли царские стрелки

Лебеденка с Лебедью в силки.

Вся Москва собралась, что к обедне,

Как младенца – шел мне третий год —

Да казнили казнию последней

Около Серпуховских ворот.

Так, смущая Русь судьбою дивной,

Четверть века – мертвый, неизбывный —

Правил я лихой годиной бед.

И опять приду – чрез триста лет.

19 декабря 1917

Коктебель

Демоны глухонемые

Кто так слеп, как раб Мой? и глух, как вестник Мой, Мною посланный?

Исайя 42, 19

Они проходят по земле,

Слепые и глухонемые,

И чертят знаки огневые

В распахивающейся мгле.

Собою бездны озаряя,

Они не видят ничего,

Они творят, не постигая

Предназначенья своего.

Сквозь дымный сумрак преисподней

Они кидают вещий луч…

Их судьбы – это лик Господний,

Во мраке явленный из туч.

29 декабря 1917

<Коктебель>

Европа

В. Л. Рюминой

Держа в руке живой и влажный шар,

Клубящийся и дышащий, как пар,

Лоснящийся здесь зеленью, там костью,

Струящийся, как жидкий хрисолит,

Он говорил, указывая тростью:

Пойми земли меняющийся вид:

Материков живые сочетанья,

Их органы, их формы, их названья

Водами Океана рождены.

И вот она – подобная кораллу,

Приросшая к Кавказу и к Уралу,

Земля морей и полуостровов,

Здесь вздутая, там сдавленная узко,

В парче лесов и в панцире хребтов,

Жемчужница огромного моллюска,

Атлантикой рожденная из пен —

Опаснейшая из морских сирен.

Страстей ее горючие сплетенья

Мерцают звездами на токах вод —

Извилистых и сложных, как растенья.

Она водами дышит и живет.

Ее провидели в лучистой сфере

Блудницею, сидящею на звере,

На водах многих, с чашею в руке,

И девушкой, лежащей на быке.

Полярным льдам уста ее открыты,

У пояса, среди сапфирных влаг,

Как пчельный рой у чресел Афродиты,

Раскинул острова Архипелаг.

Сюда ведут страстных желаний тропы,

Здесь матерние органы Европы,

Здесь, жгучие дрожанья затая, —

В глубоких влуминах укрытая стихия,

Чувствилище и похотник ея, —

Безумила народы Византия.

И здесь, как муж, поял ее Ислам:

Воль Азии вершитель и предстатель —

Сквозь Бычий Ход Махмут-завоеватель

Проник к ее заветным берегам.

И зачала и понесла во чреве

Русь – Третий Рим – слепой и страстный плод:

Да зачатое в пламени и в гневе

Собой Восток и Запад сопряжет!

Но, роковым охвачен нетерпеньем,

Всё исказил неистовый Хирург,

Что кесаревым вылущил сеченьем

Незрелый плод Славянства – Петербург.

Пойми великое предназначенье

Славянством затаенного огня:

В нем брезжит солнце завтрашнего дня,

И крест его – всемирное служенье.

Двойным путем ведет его судьба —

Она и в имени его двуглава:

Пусть SCLAVUS – раб, но Славия есть СЛАВА:

Победный нимб над головой раба!

В тисках войны сейчас еще томится

Всё, что живет, и всё, что будет жить:

Как солнца бег нельзя предотвратить —

Зачатое не может не родиться.

В крушеньях царств, в самосожженьях зла

Душа народов ширилась и крепла:

России нет – она себя сожгла,

Но Славия воссветится из пепла!

20 мая 1918

Коктебель

Молитва о городе

(Феодосия – весной 1918 г.)

С. А. Толузакову

И скуден, и неукрашен

Мой древний град

В венце генуэзских башен,

В тени аркад;

Среди иссякших фонтанов,

Хранящих герб

То дожей, то крымских ханов —

Звезду и серп;

Под сенью тощих акаций

И тополей,

Средь пыльных галлюцинаций

Седых камней,

В стенах церквей и мечетей

Давно храня

Глухой перегар столетий

И вкус огня;

А в складках холмов охряных —

Великий сон:

Могильники безымянных

Степных племен;

А дальше – зыбь горизонта

И пенный вал

Негостеприимного Понта

У желтых скал.

Войны, мятежей, свободы

Дул ураган;

В сраженьях гибли народы

Далеких стран;

Шатался и пал великий

Имперский столп;

Росли, приближаясь, клики

Взметённых толп;

Суда бороздили воды,

И борт о борт

Заржавленные пароходы

Врывались в порт;

На берег сбегали люди,

Был слышен треск

Винтовок и гул орудий,

И крик, и плеск,

Выламывали ворота,

Вели сквозь строй,

Расстреливали кого-то

Перед зарей.

Блуждая по перекресткам,

Я жил и гас

В безумьи и в блеске жестком

Враждебных глаз;

Их горечь, их злость, их муку,

Их гнев, их страсть,

И каждый курок, и руку

Хотел заклясть.

Мой город, залитый кровью

Внезапных битв,

Покрыть своею любовью,

Кольцом молитв,

Собрать тоску и огонь их

И вознести

На распростертых ладонях:

Пойми… прости!

2 июня 1918

Коктебель

Неопалимая Купина

В эпоху бегства французов из Одессы

Кто ты, Россия? Мираж? Наважденье?

Была ли ты? есть? или нет?

Омут… стремнина… головокруженье…

Бездна… безумие… бред…

Всё неразумно, необычайно:

Взмахи побед и разрух…

Мысль замирает пред вещею тайной,

И ужасается дух.

Каждый, коснувшийся дерзкой рукою, —

Молнией поражен:

Карл под Полтавой; ужален Москвою,

Падает Наполеон.

Помню квадратные спины и плечи

Грузных германских солдат —

Год… и в Германии русское вече:

Красные флаги кипят.

Кто там? Французы? Не суйся, товарищ,

В русскую водоверть!

Не прикасайся до наших пожарищ!

Прикосновение – смерть.

Реки вздувают безмерные воды,

Стонет в равнинах метель:

Бродит в точиле, качает народы

Русский разымчивый хмель.

Мы – зараженные совестью: в каждом

Стеньке – святой Серафим,

Отданный тем же похмельям и жаждам,

Тою же волей томим.

Мы погибаем, не умирая,

Дух обнажаем до дна.

Дивное диво – горит, не сгорая,

Неопалимая Купина!

28 мая 1919

Коктебель

Русская революция

Во имя грозного закона

Братоубийственной войны

И воспаленны, и красны

Пылают гневные знамена.

Но жизнь и русская судьба

Смешала клички, стерла грани:

Наш «пролетарий» – голытьба,

А наши «буржуа» – мещане.

А грозный демон «Капитал» —

Властитель фабрик, Князь заботы,

Сущность отстоенной работы,

Преображенная в кристалл, —

Был нам неведом: нерадивы

И нищи средь богатств земли,

Мы чрез столетья пронесли,

Сохою ковыряя нивы,

К земле нежадную любовь…

России душу омрачая,

Враждуют призраки, но кровь

Из ран ее течет живая.

Не нам ли суждено изжить

Последние судьбы Европы,

Чтобы собой предотвратить

Ее погибельные тропы.

Пусть бунт наш – бред, пусть дом наш пуст,

Пусть боль от наших ран не наша,

Но да не минет эта чаша

Чужих страданий наших уст.

И если встали между нами

Все бреды будущих времен —

Мы всё же грезим русский сон

Под чуждыми нам именами.

Тончайшей изо всех зараз,

Мечтой врачует мир Россия —

Ты, погибавшая не раз

И воскресавшая стихия.

Как некогда святой Франциск

Видал: разверзся солнца диск

И пясти рук и ног Распятый

Ему лучом пронзил трикраты —

Так ты в молитвах приняла

Чужих страстей, чужого зла

Кровоточащие стигматы.

12 июня 1919

Бегство

Посв. матросам М., В., Б.

Кто верит в жизнь, тот верит чуду

И счастье сам в себе несет…

Товарищи, я не забуду

Наш черноморский переход!

Одесский порт, баркасы, боты,

Фелюк пузатые борта,

Снастей живая теснота:

Канаты, мачты, стеньги, шкоты…

Раскраску пестрых их боков,

Линялых, выеденных солью

И солнцем выжженных тонов,

Привыкших к водному раздолью.

Якорь, опертый на бизань, —

Бурый, с клешнями, как у раков,

Покинутая Березань,

Полуразрушенный Очаков.

Уж видно Тендрову косу,

И скрылись черни рощ Кинбурна…

Крепчает ветер, дышит бурно

И треплет кливер на носу.

То было в дни, когда над морем

Господствовал французский флот

И к Крыму из Одессы ход

Для мореходов был затворен.

К нам миноносец подбегал,

Опрашивал, смотрел бумагу…

Я – буржуа изображал,

А вы – рыбацкую ватагу.

Когда нас быстрый пулемет

Хлестнул в заливе Ак-Мечети,

Как помню я минуты эти

И вашей ругани полет!

Потом поместья Воронцовых

И ночью резвый бег коней

Среди гниющих Сивашей,

В снегах равнин солончаковых.

Мел белых хижин под луной,

Над дальним морем блеск волшебный,

Степных угодий запах хлебный —

Коровий, влажный и парной.

И русые при первом свете

Поля… И на краю полей

Евпаторийские мечети

И мачты пленных кораблей.

17 июня 1919

Коктебель

Заклятье о русской земле

Встану я помолясь,

Пойду перекрестясь,

Из дверей в двери,

Из ворот в ворота —

Утренними тропами,

Огненными стопами,

Во чисто поле,

На бел-горюч камень.

Стану я на восток лицом,

На запад хребтом,

Оглянусь на все четыре стороны:

На семь морей,

На три океана,

На семьдесят семь племен,

На тридцать три царства —

На всю землю Свято-Русскую.

Не слыхать людей,

Не видать церквей,

Ни белых монастырей, —

Лежит Русь —

Разоренная,

Кровавленная, опаленная.

По всему полю —

Дикому – Великому —

Кости сухие – пустые,

Мертвые – желтые,

Саблей сечены,

Пулей мечены,

Коньми топтаны.

Ходит по полю железный Муж,

Бьет по костям

Железным жезлом:

«С четырех сторон,

С четырех ветров

Дохни, Дух!

Оживи кость!»

Не пламя гудит,

Не ветер шуршит,

Не рожь шелестит —

Кости шуршат,

Плоть шелестит,

Жизнь разгорается…

Как с костью кость сходится,

Как плотью кость одевается,

Как жилой плоть зашивается,

Как мышцей плоть собирается, —

Так —

встань, Русь! подымись,

Оживи, соберись, срастись —

Царство к царству, племя к племени.

Кует кузнец золотой венец —

Обруч кованный:

Царство Русское

Собирать, сковать, заклепать

Крепко-накрепко,

Туго-натуго,

Чтоб оно – Царство Русское —

Не рассыпалось,

Не расплавилось,

Не расплескалось…

Чтобы мы его – Царство Русское —

В гульбе не разгуляли,

В плясне не расплясали,

В торгах не расторговали,

В словах не разговорили,

В хвастне не расхвастали.

Чтоб оно – Царство Русское —

Рдело-зорилось

Жизнью живых,

Смертью святых,

Муками мученных.

Будьте, слова мои, крепки и лепки,

Сольче соли,

Жгучей пламени…

Слова замкну,

А ключи в Море-Океан опущу.

23 июля (5 августа) 1919

Коктебель

Китеж

1

Вся Русь – костер. Неугасимый пламень

Из края в край, из века в век

Гудит, ревет… И трескается камень.

И каждый факел – человек.

Не сами ль мы, подобно нашим предкам,

Пустили пал? А ураган

Раздул его, и тонут в дыме едком

Леса и села огнищан.

Ни Сергиев, ни Оптина, ни Саров

Народный не уймут костер:

Они уйдут, спасаясь от пожаров,

На дно серебряных озер.

Так, отданная на поток татарам,

Святая Киевская Русь

Ушла с земли, прикрывшись Светлояром…

Но от огня не отрекусь!

Я сам – огонь. Мятеж в моей природе,

Но цепь и грань нужны ему.

Не в первый раз, мечтая о свободе,

Мы строим новую тюрьму.

Да, вне Москвы – вне нашей душной плоти,

Вне воли медного Петра —

Нам нет дорог: нас водит на болоте

Огней бесовская игра.

Святая Русь покрыта Русью грешной,

И нет в тот град путей,

Куда зовет призывный и нездешной

Подводный благовест церквей.

2

Усобицы кромсали Русь ножами.

Скупые дети Калиты

Неправдами, насильем, грабежами

Ее сбирали лоскуты.

В тиши ночей, звездяных и морозных,

Как лютый крестовик-паук,

Москва пряла при Темных и при Грозных

Свой тесный, безысходный круг.

Здесь правил всем изветчик и наушник,

И был свиреп и строг

Московский князь – «постельничий и клюшник

У Господа», – помилуй Бог!

Гнездо бояр, юродивых, смиренниц —

Дворец, тюрьма и монастырь,

Где двадцать лет зарезанный младенец

Чертил круги, как нетопырь.

Ломая кость, вытягивая жилы,

Московский строился престол,

Когда отродье Кошки и Кобылы

Пожарский царствовать привел.

Антихрист-Петр распаренную глыбу

Собрал, стянул и раскачал,

Остриг, обрил и, вздернувши на дыбу,

Наукам книжным обучал.

Империя, оставив нору кротью,

Высиживалась из яиц

Под жаркой коронованною плотью

Своих пяти императриц.

И стала Русь немецкой, чинной, мерзкой.

Штыков сияньем озарен,

В смеси кровей Голштинской с Вюртембергской

Отстаивался русский трон.

И вырвались со свистом из-под трона

Клубящиеся пламена —

На свет из тьмы, на волю из полона —

Стихии, страсти, племена.

Анафем церкви одолев оковы,

Повоскресали из гробов

Мазепы, Разины и Пугачевы —

Страшилища иных веков.

Но и теперь, как в дни былых падений,

Вся омраченная, в крови,

Осталась ты землею исступлений —

Землей, взыскующей любви.

3

Они пройдут – расплавленные годы

Народных бурь и мятежей:

Вчерашний раб, усталый от свободы,

Возропщет, требуя цепей.

Построит вновь казармы и остроги,

Воздвигнет сломанный престол,

А сам уйдет молчать в свои берлоги,

Работать на полях, как вол.

И, отрезвясь от крови и угара,

Цареву радуясь бичу,

От угольев погасшего пожара

Затеплит ярую свечу.

Молитесь же, терпите же, примите ж

На плечи крест, на выю трон.

На дне души гудит подводный Китеж —

Наш неосуществимый сон!

18 августа 1919

Во время наступления Деникина на Москву

Коктебель

Гражданская война

Одни восстали из подполий,

Из ссылок, фабрик, рудников,

Отравленные темной волей

И горьким дымом городов.

Другие – из рядов военных,

Дворянских разоренных гнезд,

Где проводили на погост

Отцов и братьев убиенных.

В одних доселе не потух

Хмель незапамятных пожаров,

И жив степной, разгульный дух

И Разиных, и Кудеяров.

В других – лишенных всех корней —

Тлетворный дух столицы Невской:

Толстой и Чехов, Достоевский —

Надрыв и смута наших дней.

Одни возносят на плакатах

Свой бред о буржуазном зле,

О светлых пролетариатах,

Мещанском рае на земле…

В других весь цвет, вся гниль империй,

Всё золото, весь тлен идей,

Блеск всех великих фетишей

И всех научных суеверий.

Одни идут освобождать

Москву и вновь сковать Россию,

Другие, разнуздав стихию,

Хотят весь мир пересоздать.

В тех и в других война вдохнула

Гнев, жадность, мрачный хмель разгула,

А вслед героям и вождям

Крадется хищник стаей жадной,

Чтоб мощь России неоглядной

Размыкать и продать врагам:

Сгноить ее пшеницы груды,

Ее бесчестить небеса,

Пожрать богатства, сжечь леса

И высосать моря и руды.

И не смолкает грохот битв

По всем просторам южной степи

Средь золотых великолепий

Конями вытоптанных жнитв.

И там и здесь между рядами

Звучит один и тот же глас:

«Кто не за нас – тот против нас.

Нет безразличных: правда с нами».

А я стою один меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других.

21 ноября 1919

Коктебель

Красная Пасха

Зимою вдоль дорог валялись трупы

Людей и лошадей. И стаи псов

Въедались им в живот и рвали мясо.

Восточный ветер выл в разбитых окнах.

А по ночам стучали пулеметы,

Свистя, как бич, по мясу обнаженных

Мужских и женских тел.

Весна пришла

Зловещая, голодная, больная.

Глядело солнце в мир незрячим оком.

Из сжатых чресл рождались недоноски

Безрукие, безглазые… Не грязь,

А сукровица поползла по скатам.

Под талым снегом обнажались кости.

Подснежники мерцали точно свечи.

Фиалки пахли гнилью. Ландыш – тленьем.

Стволы дерев, обглоданных конями

Голодными, торчали непристойно,

Как ноги трупов. Листья и трава

Казались красными. А зелень злаков

Была опалена огнем и гноем.

Лицо природы искажалось гневом

И ужасом.

А души вырванных

Насильственно из жизни вились в ветре,

Носились по дорогам в пыльных вихрях,

Безумили живых могильным хмелем

Неизжитых страстей, неутоленной жизни,

Плодили мщенье, панику, заразу…

Зима в тот год была Страстной неделей,

И красный май сплелся с кровавой Пасхой,

Но в ту весну Христос не воскресал.

21 апреля 1921

Симферополь

Террор

Собирались на работу ночью. Читали

Донесенья, справки, дела.

Торопливо подписывали приговоры.

Зевали. Пили вино.

С утра раздавали солдатам водку.

Вечером при свече

Выкликали по спискам мужчин, женщин.

Сгоняли на темный двор.

Снимали с них обувь, белье, платье.

Связывали в тюки.

Грузили на подводу. Увозили.

Делили кольца, часы.

Ночью гнали разутых, голых

По оледенелым камням,

Под северо-восточным ветром

За город в пустыри.

Загоняли прикладами на край обрыва.

Освещали ручным фонарем.

Полминуты работали пулеметы.

Доканчивали штыком.

Еще недобитых валили в яму.

Торопливо засыпали землей.

А потом с широкою русскою песней

Возвращались в город домой.

А к рассвету пробирались к тем же оврагам

Жены, матери, псы.

Разрывали землю. Грызлись за кости.

Целовали милую плоть.

26 апреля 1921

Симферополь

Бойня

(Феодосия, декабрь 1920)

Отчего, встречаясь, бледнеют люди

И не смеют друг другу глядеть в глаза?

Отчего у девушек в белых повязках

Восковые лица и круги у глаз?

Отчего под вечер пустеет город?

Для кого солдаты оцепляют путь?

Зачем с таким лязгом распахивают ворота?

Сегодня сколько? полтораста? сто?

Куда их гонят вдоль черных улиц,

Ослепших окон, глухих дверей?

Как рвет и крутит восточный ветер,

И жжет, и режет, и бьет плетьми!

Отчего за Чумной, по дороге к свалкам

Брошен скомканный кружевной платок?

Зачем уронен клочок бумаги?

Перчатка, нательный крестик, чулок?

Чье имя написано карандашом на камне?

Что нацарапано гвоздем на стене?

Чей голос грубо оборвал команду?

Почему так сразу стихли шаги?

Что хлестнуло во мраке так резко и четко?

Что делали торопливо и молча потом?

Зачем, уходя, затянули песню?

Кто стонал так долго, а после стих?

Чье ухо вслушивалось в шорохи ночи?

Кто бежал, оставляя кровавый след?

Кто стучался и бился в ворота и ставни?

Раскрылась ли чья-нибудь дверь перед ним?

Отчего пред рассветом к исходу ночи

Причитает ветер за Карантином:

– «Носят ведрами спелые грозды,

Валят ягоды в глубокий ров.

Ах, не грозды носят – юношей гонят

К черному точилу, давят вино,

Пулеметом дробят их кости и кольем

Протыкают яму до самого дна.

Уж до края полно давило кровью,

Зачервленели терновник и полынь кругом.

Прохватит морозом свежие грозды,

Зажелтеет плоть, заиндевеют волоса».

Кто у часовни Ильи Пророка

На рассвете плачет, закрывая лицо?

Кого отгоняют прикладами солдаты:

– «Не реви – собакам собачья смерть!»

А она не уходит, а всё плачет и плачет

И отвечает солдату, глядя в глаза:

– «Разве я плачу о тех, кто умер?

Плачу о тех, кому долго жить…»

18 июля 1921

Коктебель

Готовность

Посв. С. Дурылину

Я не сам ли выбрал час рожденья,

Век и царство, область и народ,

Чтоб пройти сквозь муки и крещенье

Совести, огня и вод?

Апокалиптическому Зверю

Вверженный в зияющую пасть,

Павший глубже, чем возможно пасть,

В скрежете и в смраде – верю!

Верю в правоту верховных сил,

Расковавших древние стихии,

И из недр обугленной России

Говорю: «Ты прав, что так судил!

Надо до алмазного закала

Прокалить всю толщу бытия.

Если ж дров в плавильной печи мало:

Господи! Вот плоть моя».

24 октября 1921

Феодосия

На дне преисподней

Памяти А. Блока и Н. Гумилева

С каждым днем всё диче и всё глуше

Мертвенная цепенеет ночь.

Смрадный ветр, как свечи, жизни тушит:

Ни позвать, ни крикнуть, ни помочь.

Темен жребий русского поэта:

Неисповедимый рок ведет

Пушкина под дуло пистолета,

Достоевского на эшафот.

Может быть, такой же жребий выну,

Горькая детоубийца – Русь!

И на дне твоих подвалов сгину

Иль в кровавой луже поскользнусь,

Но твоей Голгофы не покину,

От твоих могил не отрекусь.

Доконает голод или злоба,

Но судьбы не изберу иной:

Умирать, так умирать с тобой,

И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!

12 января 1922

Коктебель

Путями Каина

Трагедия материальной культуры

Мятеж

1

В начале был мятеж,

Мятеж был против Бога,

И Бог был мятежом.

И всё, что есть, началось чрез мятеж.

2

Из вихрей и противоборств возник

Мир осязаемых

И стойких равновесий.

И равновесье стало веществом.

Но этот мир, разумный и жестокий,

Был обречен природой на распад.

3

Чтобы не дать материи изникнуть,

В нее впился сплавляющий огонь.

Он тлеет в «Я», и вещество не может

Его объять собой и задушить.

Огонь есть жизнь.

И в каждой точке мира

Дыхание, биенье и горенье.

Не жизнь и смерть, но смерть и воскресенье —

Творящий ритм мятежного огня.

4

Мир – лестница, по ступеням которой

Шел человек.

Мы осязаем то,

Что он оставил на своей дороге.

Животные и звезды – шлаки плоти,

Перегоревшей в творческом огне:

Все в свой черед служили человеку

Подножием,

И каждая ступень

Была восстаньем творческого духа.

5

Лишь два пути раскрыты для существ,

Застигнутых в капканах равновесья:

Путь мятежа и путь приспособленья.

Мятеж – безумие;

Законы природы – неизменны.

Но в борьбе за правду невозможного

Безумец —

Пресуществляет самого себя,

А приспособившийся замирает

На пройденной ступени.

Зверь приноровлен к склонениям природы,

А человек упорно выгребает

Противу водопада, что несет

Вселенную

Обратно в древний хаос.

Он утверждает Бога мятежом,

Творит неверьем, строит отрицаньем,

Он зодчий,

И его ваяло – смерть,

А глина – вихри собственного духа.

6

Когда-то темный и косматый зверь,

Сойдя с ума, очнулся человеком —

Опаснейшим и злейшим из зверей —

Безумным логикой

И одержимым верой.

Разум

Есть творчество навыворот. И он

Вспять исследил все звенья мирозданья,

Разъял вселенную на вес и на число,

Пророс сознанием до недр природы,

Вник в вещество, впился, как паразит,

В хребет земли неугасимой болью,

К запретным тайнам подобрал ключи,

Освободил заклепанных титанов,

Построил им железные тела,

Запряг в неимоверную работу:

Преобразил весь мир, но не себя,

И стал рабом своих же гнусных тварей.

7

Настало время новых мятежей

И катастроф: падений и безумий.

Благоразумным:

«Возвратитесь в стадо»,

Мятежнику:

«Пересоздай себя».

25 января 1923

Коктебель

Огонь

1

Плоть человека – свиток, на котором

Отмечены все даты бытия.

2

Как вехи, оставляя по дороге

Отставших братьев:

Птиц, зверей и рыб,

Путем огня он шел через природу.

Кровь – первый знак земного мятежа,

А знак второй —

Раздутый ветром факел.

3

В начале был единый Океан,

Дымившийся на раскаленном ложе.

И в этом жарком лоне завязался

Неразрешимый узел жизни: плоть,

Пронзенная дыханьем и биеньем.

Планета стыла.

Жизни разгорались.

Наш пращур, что из охлажденных вод

Свой рыбий остов выволок на землю,

В себе унес весь древний Океан

С дыханием приливов и отливов,

С первичной теплотой и солью вод —

Живую кровь, струящуюся в жилах.

4

Чудовищные твари размножались

На отмелях.

Взыскательный ваятель

Смывал с лица земли и вновь творил

Обличия и формы.

Человек

Невидим был среди земного стада,

Сползая с полюсов, сплошные льды

Стеснили жизнь, кишевшую в долинах.

Тогда огонь зажженного костра

Оповестил зверей о человеке.

5

Есть два огня: ручной огонь жилища,

Огонь камина, кухни и плиты,

Огонь лампад и жертвоприношений,

Кузнечных горнов, топок и печей,

Огонь сердец – невидимый и темный,

Зажженный в недрах от подземных лав…

И есть огонь поджогов и пожаров,

Степных костров, кочевий, маяков,

Огонь, лизавший ведьм и колдунов,

Огонь вождей, алхимиков, пророков,

Неистовое пламя мятежей,

Неукротимый факел Прометея,

Зажженный им от громовой стрелы.

6

Костер из зверя выжег человека

И сплавил кровью первую семью.

И женщина – блюстительница пепла —

Из древней самки выявила лики

Сестры и матери,

Весталки и блудницы.

С тех пор, как Агни рдяное гнездо

Свил в пепле очага, —

Пещера стала храмом,

Трапеза – таинством,

Огнище – алтарем,

Домашний обиход – богослуженьем.

И человечество питалось

И плодилось

Пред оком грозного

Взыскующего Бога,

А в очаге отстаивались сплавы

Из серебра, из золота, из бронзы:

Гражданский строй, религия, семья.

7

Тысячелетья огненной культуры

Прошли с тех пор, как первый человек

Построил кровлю над гнездом Жар-птицы,

И под напевы огненных Ригвед

Праманта – пестик в деревянной лунке,

Вращавшийся на жильной тетиве,

Стал знаком своеволья —

Прометеем.

И человек сознал себя огнем,

Заклепанным в темнице тесной плоти.

26 января 1923

Коктебель

Магия

1

На отмели незнаемого моря

Синбад-скиталец подобрал бутылку,

Заклепанную

Соломоновой печатью,

И, вскрыв ее, внезапно впал во власть

В ней замкнутого яростного Джина.

Освободить и разнуздать не трудно

Неведомые дремлющие воли:

Трудней заставить их себе повиноваться.

2

Когда непробужденный человек

Еще сосал от сна благой природы

И радужные грезы застилали

Видения дневного мира, пахарь

Зажмуривал глаза, чтоб не увидеть

Перебегающего поле фавна,

А на дорогах легче было встретить

Бога, чем человека,

И пастух,

Прислушиваясь к шумам, различал

В дыханьи ветра чей-то вещий голос,

Когда, разъятые

Потом сознаньем, силы

Ему являлись в подлинных обличьях

И он вступал в борьбу и в договоры

С живыми волями, что раздували

Его очаг, вращали колесо,

Целили плоть, указывали воду, —

Тогда он знал, как можно приневолить

Себе служить Ундин и Саламандр,

И сам в себе старался одолеть

Их слабости и страсти.

3

Но потом,

Когда от довременных снов

Очнулся он к скупому дню, ослеп

От солнечного света и утратил

Дар ясновиденья

И начал, как дитя,

Ощупывать и взвешивать природу,

Когда пред ним стихии разложились

На вес и на число, – он позабыл,

Что в обезвоженной природе живы

Всё те же силы, что овладевают

И волей и страстями человека.

4

А между тем в преображенном мире

Они живут.

И жадные Кобольты

Сплавляют сталь и охраняют руды.

Гнев Саламандр пылает в жарких топках,

В живом луче танцующие Эльфы

Скользят по проводкам

И мчатся в звонких токах;

Бесы пустынь, самумов, ураганов

Ликуют в вихрях взрывов,

Дремлют в минах

И сотрясают моторы машин;

Ундины рек и Никсы водопадов

Работают в турбинах и котлах.

5

Но человек не различает лики,

Когда-то столь знакомые, и мыслит

Себя единственным владыкою стихий:

Не видя, что на рынках и базарах,

За призрачностью биржевой игры,

Меж духами стихий и человеком

Не угасает тот же древний спор;

Что человек, освобождая силы

Извечных равновесий вещества,

Сам делается в их руках игрушкой.

6

Поэтому за каждым новым

Разоблачением природы ждут

Тысячелетья рабства и насилий,

И жизнь нас учит, как слепых щенят,

И тычет носом долго и упорно

В кровавую расползшуюся жижу,

Покамест ненависть врага к врагу

Не сменится взаимным уваженьем,

Равным силе,

Когда-то сдвинутой с устоев человеком.

Каждой ступени в области познанья

Ответствует такая же ступень

Самоотказа:

Воля вещества

Должна уравновеситься любовью.

И магия:

Искусство подчинять

Духовной воле косную природу.

7

Но люди неразумны. Потому

Законы жизни вписаны не в книгах,

А выкованы в дулах и клинках,

В орудьях истребленья и машинах.

30 января 1923

Коктебель

Кулак

1

Из кулака родилось братство:

Каин первый

Нашел пристойный жест для выраженья

Родственного чувства, предвосхитив

Слова иных времен: «Враги нам близкие,

И тот, кто не оставит

Отца и мать, тот не пойдет за мной».

Он понял истину, что первый встречный

Нам больше брат, чем близкие по крови.

2

Он – первый земледелец – ненавидел

Кровь жертвенных животных и принес

Плоды и колос вспаханного поля

В дар Богу,

Жаждавшему испарений крови.

Но был отвергнут его бескровный дар,

И он убил кочевника,

Топтавшего посевы.

«А эта кровь – тебе угодна, Ягве?»

И прочь ушел с пылающим клеймом:

«Отмстится всемеро тому, кто тронет

Отныне Каина».

3

Порвавши узы кровного родства,

Он понял хмель одиночества

И горький дух свободы.

Строитель городов – построил первый тюрьмы;

Ковач металлов —

Сковал он первый плуг, топор и нож;

Создатель музыки, —

Прислушиваясь к ветру,

Он вырезал свирель

И натянул струну;

Ловец зверей – он на стенах пещеры

Обвел резцом

Виденья разгоряченных снов:

Бизонов, мамонтов, кабанов и оленей.

4

Так стал он предком всех убийц,

Преступников, пророков – зачинатель

Ремесл, искусств, наук и ересей.

5

Кулак – горсть пальцев, пясть руки,

Сжимающая сручье иль оружье, —

Вот сила Каина.

6

В кулачном праве выросли законы

Прекрасные и кроткие в сравненьи

С законом пороха и правом пулемета.

Их равенство – в предельном напряженьи

Свободных мускулов,

Свобода – в равновесьи

Звериной мощи с силами природы.

7

Когда из пламени народных мятежей

Взвивается кровавый стяг с девизом:

«Свобода, братство, равенство иль смерть» —

Его древко зажато в кулаке

Твоем, первоубийца Каин.

11 марта 1922

Феодосия

Меч

1

Меч создал справедливость.

2

Насильем скованный,

Отточенный для мщенья, —

Он вместе с кровью напитался духом

Святых и праведников,

Им усекновенных.

И стала рукоять его ковчегом

Для их мощей.

(Эфес поднять до губ —

Доныне жест военного салюта.)

И в этом меч сподобился кресту —

Позорному столбу, который стал

Священнейшим из символов любви.

3

На справедливой стали проступили

Слова молитв и заповеди долга:

«Марии – Деве милосердной – слава»,

«Не обнажай меня без нужды,

Не вкладывай в ножны без чести»,

«In te, о Domine, speravi!»[3] —

Восклицают средневековые клинки.

Меч сосвященствовал во время

Литургии,

Меч нарекался в таинстве крещенья.

Их имена «Отклер» и «Дюрандаль»

Сверкают, как удар.

И в описях оружья

К иным прибавлено рукой писца:

«Он – фея».

4

Так из грабителя больших дорог

Меч создал рыцаря

И оковал железом

Его лицо и плоть его; а дух

Провел сквозь пламя посвященья,

Запечатляя в зрящем сердце меч,

Пылающий в деснице Серафима:

Символ земной любви,

Карающей и мстящей,

Мир рассекающий на «Да» и «Нет»,

На зло и на добро.

«Si! Si! – No! No!»[4],

Как утверждает Сидов меч «Тисона».

5

Когда же в мир пришли иные силы

И вновь преобразили человека,

Меч не погиб, но расщепился в дух:

Защитницею чести стала шпага

(Ланцет для воспаленных самолюбий),

А меч —

Вершителем судебных приговоров.

Но, обесчещенный,

Он для толпы остался

Оракулом

И врачевателем болезней;

И палачи, собравшись, хоронили

В лесах Германии

Усталые мечи,

Которые отсекли

Девяносто девять.

6

Казнь реформировал

Хирург и филантроп,

И меч был вытеснен

Машинным производством,

Введенным в область смерти, и с тех пор

Он стал характером,

Учением, доктриной:

Сен-Жюстом, Робеспьером, гильотиной —

Антиномией Кантова ума.

7

О правосудие,

Держащее в руках

Весы и меч! Не ты ль его кидало

На чашки мира: «Горе побежденным!»?

Не веривший ли в справедливость

Приходил

К сознанию, что надо уничтожить

Для торжества ее

Сначала всех людей?

Не справедливость ли была всегда

Таблицей умноженья, на которой

Труп множили на труп,

Убийство на убийство

И зло на зло?

Не тот ли, кто принес «Не мир, а меч»,

В нас вдунул огнь, который

Язвит и жжет и будет жечь наш дух,

Доколе каждый

Таинственного слова не постигнет:

«Отмщенье Мне и Аз воздам за зло».

1 февраля 1922

Феодосия

Порох

1

Права гражданские писал кулак,

Меч – право государственное, порох

Их стер и создал воинский устав.

2

На вызов, обращенный не к нему,

Со дна реторт преступного монаха

Порох

Явил свой дымный лик и разметал

Доспехи рыцарей,

Как ржавое железо.

3

«Несчастные, тащите меч на кузню

И на плечо берите аркебузы:

Честь, сила, мужество – бессмысленны.

Теперь

Последний трус стал равен

Храбрейшему из рыцарей».

– «О, сколь благословенны

Века, не ведавшие пороха,

В сравненьи с нашим временем, когда

Горсть праха и кусок свинца способны

Убить славнейшего…»

Так восклицали

Неистовый Орланд и мудрый Дон Кихот —

Последние мечи Средневековья.

4

Привыкший спать в глубоких равновесьях,

Порох

Свил черное гнездо

На дне ружейных дул,

В жерле мортир, в стволах стальных орудий,

Чтоб в ярости случайных пробуждений

В лицо врагу внезапно плюнуть смерть.

5

Стирая в прах постройки человека,

Дробя кирпич, и камень, и металл,

Он вынудил разрозненные толпы

Сомкнуть ряды, собраться для удара,

Он дал ружью – прицел,

Стволу – нарез,

Солдатам – строй,

Героям – дисциплину,

Связал узлами недра темных масс,

Смесил народы,

Сплавил государства,

В теснинах улиц вздыбил баррикады,

Низвергнул знать,

Воздвигнул горожан,

Творя рабов свободного труда

Для равенства мещанских демократий.

6

Он создал армию,

Казарму и солдат,

Всеобщую военную повинность,

Беспрекословность, точность, дисциплину,

Он сбил с героев шлемы и оплечья,

Мундиры, шпаги, знаки, ордена,

Всё оперение турниров и парадов,

И выкрасил в зелено-бурый цвет

Разъезженных дорог,

Растоптанных полей,

Разверстых улиц, мусора и пепла —

Цвет кала и блевотины, который

Невидимыми делает врагов.

7

Но черный порох в мире был предтечей

Иных, еще властительнейших сил:

Он распахнул им дверь, и вот мы на пороге

Клубящейся неимоверной ночи

И видим облики чудовищных теней,

Не названных, не мыслимых, которым

Поручено грядущее земли.

5 февраля 1922

Коктебель

Пар

1

Пар вился струйкою

Над первым очагом.

Покамест вол тянул соху, а лошадь

Возила тяжести,

Он тщетно дребезжал

Покрышкой котелка, шипел на камне,

Чтоб обратить вниманье человека.

2

Лишь век назад хозяин догадался

Котел, в котором тысячи веков

Варился суп, поставить на колеса

И, вздев хомут, запрячь его в телегу.

Пар выпер поршень, напружил рычаг,

И паровоз, прерывисто дыша,

С усильем сдвинулся

И потащил по рельсам

Огромный поезд клади и людей.

3

Так начался век Пара. Но покорный

Чугунный вол внезапно превратился

В прожорливого Минотавра:

Пар послал

Рабочих в копи – рыть руду и уголь,

В болота – строить насыпи, в пустыни —

Прокладывать дороги;

Запер человека

В застенки фабрик, в шахты под землей,

Запачкал небо угольною сажей,

Луч солнца – копотью,

И придушил в туманах

Расплесканное пламя городов.

4

Пар сократил пространство, сузил землю,

Сжал океаны, вытянул пейзаж

В однообразную раскрашенную

Ленту

Холмов, полей, деревьев и домов,

Бегущих между проволок;

Замкнул

Просторы путнику,

Лишил ступни

Горячей ощупи

Неведомой дороги,

Глаз – радости открытья новых далей,

Ладони – посоха и ноздри – ветра.

5

Дорога, ставшая

Грузоподъемностью,

Пробегом, напряженьем,

Кратчайшим расстояньем между точек,

Ворвалась в город, проломила бреши

И просеки в священных лабиринтах,

Рассекла толщи камня, превратила

Проулок, площадь, улицу – в канавы

Для стока одичалых скоростей,

Вверх на мосты загнала пешеходов,

Прорыла крысьи ходы под рекою

И вздернула подвесные пути.

6

Свист, грохот, лязг, движенье – заглушили

Живую человеческую речь,

Немыслимыми сделали молитву,

Беседу, размышленье; превратили

Царя вселенной в смазчика колес.

7

Адам изваян был

По образцу Творца,

Но паровой котел счел непристойной

Божественную наготу

И пересоздал

По своему подобью человека:

Облек его в ливрею, без которой

Тот не имеет права появляться

В святилищах культуры,

Он человеческому торсу придал

Подобие котла,

Украшенного клепками;

На голову надел дымоотвод,

Лоснящийся блестящей сажей;

Ноги

Стесал как два столба,

Просунул руки в трубы,

Одежде запретил все краски, кроме

Оттенков грязи, копоти и дыма,

И, вынув душу, вдунул людям пар.

8 февраля 1922

Феодосия

Машина

1

Как нет изобретателя, который,

Чертя машину, ею не мечтал

Облагодетельствовать человека,

Так нет машины, не принесшей в мир

Тягчайшей нищеты

И новых видов рабства.

2

Пока рука давила на рычаг,

А воды

Вращали мельничное колесо —

Их силы

Не нарушали древних равновесий.

Но человек

К извечным тайнам подобрал ключи

И выпустил плененных исполинов.

3

Дух, воплощаясь в чреве, строит тело:

Пар, электричество и порох,

Овладевши

Сознаньем и страстями человека,

Себе построили

Железные тела

Согласно

Своей природе: домны и котлы,

Динамо-станции,

Моторы и турбины.

4

Как ученик волшебника, призвавший

Стихийных демонов,

Не мог замкнуть разверстых ими хлябей

И был затоплен с домом и селеньем —

Так человек не в силах удержать

Неистовства машины: рычаги

Сгибают локти, вертятся колеса,

Скользят ремни, пылают недра фабрик,

И, содрогаясь в непрерывной спазме,

Стальные чрева мечут, как икру,

Однообразные ненужные предметы

(Воротнички, автомобили,

Граммофоны) —

Мильонами мильонов, – затопляя

Селенья, области и страны —

Целый мир,

Творя империи,

Захватывая рынки, —

И нет возможности

Остановить их ярость,

Ни обуздать разнузданных рабов.

5

Машина – победила человека:

Был нужен раб, чтоб вытирать ей пот,

Чтоб умащать промежности елеем,

Кормить углем и принимать помет.

И стали ей тогда необходимы:

Кишащий сгусток мускулов и воль,

Воспитанных в голодной дисциплине,

И жадный хам, продешевивший дух

За радости комфорта и мещанства.

6

Машина научила человека

Пристойно мыслить, здраво рассуждать.

Она ему наглядно доказала,

Что духа нет, а есть лишь вещество,

Что человек – такая же машина,

Что звездный космос только механизм

Для производства времени, что мысль

Простой продукт пищеваренья мозга,

Что бытие определяет дух,

Что гений – вырожденье, что культура —

Увеличение числа потребностей,

Что идеал —

Благополучие и сытость,

Что есть единый мировой желудок

И нет иных богов, кроме него.

7

Осуществленье всех культурных грез:

Гудят столбы, звенят антенны, токи

Стремят в пространствах звуки и слова,

Разносит молния

Декреты и указы

Полиции, правительства и бирж, —

Но ни единой мысли человека

Не проскользнет по чутким проводам.

Ротационные машины мечут

И день и ночь печатные листы,

Газеты вырабатывают правду

Одну для всех на каждый день и час:

Но ни одной строки о человеке —

О древнем замурованном огне.

Течет зерно по трюмам и амбарам,

Порта и рынки ломятся от яств,

Горячей снедью пышут рестораны,

Но ни единой корки для голодных —

Для незанумерованных рабов.

В пучинах вод стальные рыщут рыбы,

Взрывают хляби тяжкие суда,

Поют пропеллеры

В заоблачных высотах:

Земля и воды, воздух и огонь —

Всё ополчилось против человека.

А в городах, где заперты рабы, —

Распахнуты театры и музеи,

Клокочут площади,

Ораторы в толпу

Кидают лозунги

О ненависти классов,

О социальном рае, о свободе,

О радостном содружестве племен,

И нищий с оскопленною душою,

С охолощенным мозгом торжествует

Триумф культуры, мысли и труда.

1 марта 1922

Феодосия

Бунтовщик

1

Я голос вопиющего в пустыне

Кишащих множеств, в спазмах городов,

В водоворотах улиц и вокзалов —

В безлюднейшей из всех пустынь земли.

2

Мне сказано:

«Ступай на рынки, —

Надо,

Чтоб каждый раб был призван к мятежу.

Но не мечи им истин, а взрывай

Пласты оцепенелых равновесий:

Пусть истина взовьется, как огонь

Со дна души, разъятой вихрем взрыва».

Беда тому, кто убедит глупца!

Принявший истину на веру —

Ею слепнет.

Вероучитель гонит пред собой

Лишь стадо изнасилованных правдой:

Насилье истиной

Гнуснее всех убийств.

Кто хочет бунта – сей противоречья,

Кто хочет дать свободу – соблазняй,

Будь поджигателем,

Будь ядом, будь трихиной,

Будь оводом, безумящим стада.

3

Вы узники своих же лабиринтов!

Вы – мертвецы заклепанных гробов!

Вы – суеверы, мечущие бомбы

В парламенты, и в биржи, и в дворцы, —

Вы мыслите разрушить динамитом

Всё то, что прорастает изнутри —

Из вас самих с неудержимой силой?

Я призываю вас к восстанью против

Законов естества и разума:

К прыжку из человечества —

К последнему безумью —

К пересозданью самого себя.

4

Кто написал на этих стенах кровью:

«Свобода, братство, равенство

Иль смерть»?

Свободы нет.

Но есть освобожденье,

Среди рабов единственное место,

Достойное свободного, – тюрьма!

Нет братства в человечестве иного,

Как братство Каина.

Кто связан кровью

Еще тесней, чем жертва и палач?

Нет равенства – есть только равновесье,

Но в равновесьи – противоупор,

И две стены, упавши друг на друга,

Единый образуют свод.

Вы верите, что цель культуры – счастье,

Что благосостоянье – идеал?

Страдание и голод – вот резец,

Которым смерть ваяет человека.

Не в равенстве, не в братстве, не в свободе,

А только в смерти правда мятежа.

5

Закона нет – есть только принужденье.

Все преступленья создает закон.

Преступны те, которым в стаде тесно,

Судить не их, наказывать не вам:

Перед преступником

Виновно государство.

Не пресекайте, но готовьте русла

Избытку сил.

Поймите сущность зла.

Не бойтесь страсти.

Не противьтесь злому

Проникнуть в вас:

Всё зло вселенной должно,

Приняв в себя,

Собой преобразить.

А вы построили темницы и запреты:

Суд гасит страсть,

Правительство – мятеж,

Врач гасит жизнь,

Священник гасит совесть.

Довольно вам заповедей на «не»:

Всех «не убий», «не делай», «не укради», —

Единственная заповедь: «ГОРИ».

Твой Бог в тебе,

И не ищи другого

Ни в небесах, ни на земле.

Проверь

Весь внешний мир:

Везде закон, причинность,

Но нет любви:

Ее источник – Ты!

Бог есть любовь.

Любовь же огнь, который

Пожрет вселенную и переплавит плоть.

Прислушайся ко всем явленьям жизни:

Двойной поток:

Цветенье и распад.

Беги не зла, а только угасанья:

И грех и страсть – цветенье, а не зло;

Обеззараженность

Отнюдь не добродетель!

6

Ни преступление, ни творчество, ни труд

Не могут быть оплачены: оплата

Труда бессмысленна, лишь подаянье

Есть мзда, достойная творца.

Как дерево – созревшие плоды

Роняйте на землю

И простирайте ветви

За милостыней света и дождя.

Дано и отдано?

Подарено и взято?

Всё погашается возвратом?

Торгаши!

Вы выдумали благодарность, чтобы

Поймать в зародыше

И удушить добро?

Не отдавайте давшему:

Отдайте иному,

Чтобы тот отдал другим:

Тогда даянье, брошенное в море,

Взволнует души, ширясь, как волна.

Вы боретесь за собственность?

Но кто же принадлежит кому?

Владельцу вещь?

Иль вещи помыкают человеком?

То собственность,

Что можно подарить:

Вы отдали – и этим вы богаты,

Но вы – рабы всего, что жаль отдать.

7

С собою мы уносим только то,

От обладанья чем мы отказались.

Неужто вы останетесь хранить

Железный хлам угрюмых привидений?

Вы были слизью в лоне океана

И унесли его в своей крови.

Вы отреклись от солнечного света,

Чтоб затеплить во тьме пещер огонь.

Распады утомленных равновесий

Истратили на судоргу машин.

В едином миге яростного взрыва

Вы истощили вечности огня:

Вы поняли сплетенья косных масс,

Вы взвесили и расщепили атом,

Вы в недра зла заклинили себя.

И ныне вы заложены, как мина,

Заряженная в недрах вещества!

Вы – пламя, замурованное в безднах,

Вы – факел, кинутый

В пороховой подвал!

Самовзрыватель, будь же динамитом.

Земля, взорвись вселенским очагом!

Сильней размах! Отжившую планету

Швырните бомбой в звездные миры!

Ужель вам ждать, пока комками грязи

Не распадется мерзлая земля?

И в сонмах солнц не вспыхнуть новым солнцем —

Косматым сердцем Млечного Пути?

25 января 1923

Коктебель

Война

1

Был долгий мир. Народы были сыты

И лоснились: довольные собой,

Обилием и общим миролюбьем.

Лишь изредка, переглянувшись, все

Кидались на слабейшего и, разом

Его пожравши, пятились, рыча

И челюсти ощеривая набок, —

И снова успокаивались.

В мире

Всё шло как следует:

Трильон колес

Работал молотами, рычагами,

Ковали сталь,

Сверлили пушки,

Химик

Изготовлял лиддит и мелинит;

Ученые изобретали способ

За способом для истребленья масс;

Политики чертили карты новых

Колониальных рынков и дорог;

Мыслители писали о всеобщем

Ненарушимом мире на земле,

А женщины качались в гибких танго

И обнажали пудреную плоть.

Манометр культуры достигал

До высочайшей точки напряженья.

2

Тогда из бездны внутренних пространств

Раздался голос, возвестивший: «Время

Топтать точило ярости! За то,

Что люди демонам,

Им посланным служить,

Тела построили

И создали престолы,

За то, что гневу

Огня раскрыли волю

В разбеге жерл и в сжатости ядра,

За то, что безразличью

Текущих вод и жаркого тумана

Дали мускул

Бегущих ног и вихри колеса,

За то, что в своевольных

Теченьях воздуха

Сплели гнездо мятежным духам взрыва,

За то, что жадность руд

В рать пауков железных превратили,

Неумолимо ткущих

Сосущие и душащие нити, —

За то освобождаю

Плененных демонов

От клятв покорности,

А хаос, сжатый в вихрях вещества,

От строя музыки!

Даю им власть над миром,

Покамест люди

Не победят их вновь,

В себе самих смирив и поборов

Гнев, жадность, своеволье, безразличье…»

3

И видел я: разверзлись двери неба

В созвездьи Льва, и бесы

На землю ринулись…

Сгрудились люди по речным долинам,

Означившим великих царств межи,

И, вырывши в земле

Ходы змеиные и мышьи тропы,

Пасли стада прожорливых чудовищ:

Сами

И пастыри, и пища.

4

Время как будто опрокинулось,

И некрещенным водою Потопа

Казался мир: из тины выползали

Огромные коленчатые гады,

Железные кишели пауки,

Змеи глотали молнии,

Драконы извергали

Снопы огня и жалили хвостом;

В морях и реках рыбы

Метали

Икру смертельную,

От ящеров крылатых

Свет застилался, сыпались на землю

Разрывные и огненные яйца,

Тучи насекомых,

Чудовищных строеньем и размером,

В телах людей

Горючие личинки оставляли, —

И эти полчища исчадий,

Получивших

И гнев, и страсть, и злобу от людей,

Снедь человеческую жалили, когтили,

Давили, рвали, жгли,

Жевали, пожирали,

А города, подобно жерновам,

Без устали вращались и мололи

Зерно отборное

Из первенцев семейств

На пищу демонам.

И тысячи людей

Кидались с вдохновенным исступленьем

И радостью под обода колес.

Всё новые и новые народы

Сбегались и сплетались в хороводы

Под гром и лязг ликующих машин.

И никогда подобной пляски смерти

Не видел исступленный мир!

6[5]

Еще! еще! И всё казалось мало…

Тогда раздался новый клич: «Долой

Войну племен, и армии, и фронты:

Да здравствует гражданская война!»

И армии, смешав ряды, в восторге

С врагами целовались, а потом

Кидались на своих, рубили, били,

Расстреливали, вешали, пытали,

Питались человечиной,

Детей засаливали впрок, —

Была разруха,

Был голод.

Наконец пришла чума.

7

Безглазые настали времена,

Земля казалась шире и просторней,

Людей же стало меньше,

Но для них

Среди пустынь недоставало места,

Они горели только об одном:

Скорей построить новые машины

И вновь начать такую же войну.

Так кончилась предродовая схватка,

Но в этой бойне не уразумели,

Не выучились люди ничему.

29 января 1923

Коктебель

Космос

1

Созвездьями мерцавшее чело,

Над хаосом поднявшись, отразилось

Обратной тенью в безднах нижних вод.

Разверзлись два смежённых ночью глаза,

И брызнул свет. Два огненных луча,

Скрестясь в воде, сложились в гексаграмму.

Немотные раздвинулись уста,

И поднялось из недр молчанья Слово.

И сонмы духов вспыхнули окрест

От первого вселенского дыханья.

Десница подняла материки,

А левая распределила воды,

От чресл размножилась земная тварь,

От жил – растения, от кости – камень,

И двойники – небесный и земной —

Соприкоснулись влажными ступнями.

Господь дохнул на преисподний лик,

И нижний оборотень стал Адамом.

Адам был миром, мир же был Адам.

Он мыслил небом, думал облаками,

Он глиной плотствовал, растеньем рос,

Камнями костенел, зверел страстями,

Он видел Солнцем, грезил сны Луной,

Гудел планетами, дышал ветрами.

И было всё – вверху, как и внизу, —

Исполнено высоких соответствий.

2

Вневременье распалось в дождь веков,

И просочились тысячи столетий.

Мир конусообразною горой

Покоился на лоне Океана.

С высоких башен, сложенных людьми

Из жирной глины тучных межиречий,

Себя забывший Каин разбирал

Мерцающую клинопись созвездий.

Кишело небо звездными зверьми

Над храмами с крылатыми быками.

Стремилось Солнце огненной стезей

По колеям ристалищ Зодиака.

Хрустальные вращались небеса,

И напрягались бронзовые дуги,

И двигались по сложным ободам

Одна в другую вставленные сферы.

А в дельтах рек – Халдейский звездочет

И пастухи Иранских плоскогорий,

Прислушиваясь к музыке миров,

К гуденью сфер и к тонким звездным звонам,

По вещим сочетаниям светил

Определяли судьбы царств и мира.

Всё в преходящем было только знак

Извечных тайн, начертанных на небе.

3

Потом замкнулись прорези небес,

Мир стал ареной, залитою солнцем,

Под куполом из черного эфира,

Опертым на Атлантово плечо.

На фоне винно-пурпурного моря

И рыжих охр зазубренной земли,

Играя медью мускулов, атлеты

Крылатым взмахом умащенных тел

Метали в солнце бронзовые диски

Гудящих строф и звонких теорем.

И не было ни индиговых далей,

Ни уводящих в вечность перспектив:

Всё было осязаемо и близко —

Дух мыслил плоть и чувствовал объем.

Мял глину перст, и разум мерил землю.

Распоры кипарисовых колонн,

Вощёный кедр закуренных часовен,

Акрополи в звериной пестроте,

Линялый мрамор выкрашенных статуй,

И смуглый мрамор липких алтарей,

И ржа, и бронза золоченых кровель,

Чернь, киноварь, и сепия, и жёлчь —

Цвета земли понятны были глазу,

Ослепшему к небесной синеве,

Забывшему алфавиты созвездий.

Когда ж душа гимнастов и борцов

В мир довременной ночи отзывалась

И погружалась в исступленный сон —

Сплетенье рук и напряженье связок

Вязало торсы в стройные узлы

Трагических метопов и эподов

Эсхиловых и Фидиевых строф.

Мир отвечал размерам человека,

И человек был мерой всех вещей.

4

Сгустилась ночь. Могильники земли

Извергли кости праотца Адама

И Каина. В разрыве облаков

Был виден холм и три креста – Голгофа —

Последняя надежда бытия.

Земля была недвижным темным шаром.

Вокруг нее вращались семь небес,

Над ними небо звезд и Первосилы,

И всё включал пресветлый Эмпирей.

Из-под Голгофы внутрь земли воронкой

Вел Дантов путь к сосредоточью зла.

Бог был окружностью, а центром – Дьявол,

Распяленный в глубинах вещества.

Неистовыми взлетами порталов

Прочь от земли стремился человек.

По ступеням империй и соборов,

Небесных сфер и адовых кругов

Шли кольчатые звенья иерархий

И громоздились Библии камней —

Отображенья десяти столетий:

Циклоны веры, шквалы ересей,

Смерчи народов – гунны и монголы,

Набаты, интердикты и костры,

Сто сорок пап и шестьдесят династий,

Сто императоров, семьсот царей.

И сквозь мираж расплавленных оконниц

На золотой геральдике щитов —

Труба Суда и черный луч Голгофы.

Вселенский дух был распят на кресте

Исхлестанной и изъязвленной плоти.

5

Был литургийно строен и прекрасен

Средневековый мир. Но Галилей

Сорвал его, зажал в кулак и землю

Взвил кубарем по вихревой петле

Вокруг безмерно выросшего Солнца.

Мир распахнулся в центильоны раз.

Соотношенья дико изменились,

Разверзлись бездны звездных Галактей,

И только Богу не хватило места.

Пытливый дух апостола Фомы,

Воскресшему сказавший: «Не поверю,

Покамест пальцы в раны не вложу», —

Разворотил тысячелетья веры.

Он очевидность выверил числом,

Он цвет и звук проверил осязаньем,

Он взвесил свет, измерил бег луча,

Он перенес все догмы богословья

На ипостаси сил и вещества.

Материя явилась бесконечной,

Единосущной в разных естествах,

Стал Промысел – всемирным тяготеньем,

Стал вечен атом, вездесущ эфир:

Всепроницаемый, всетвердый, скользкий —

«Его ж никто не видел и нигде».

Исчисленный Лапласом и Ньютоном,

Мир стал тончайшим синтезом колес,

Эллипсов, сфер, парабол – механизмом,

Себя заведшим раз и навсегда

По принципам закона сохраненья

Материи и Силы.

Человек,

Голодный далью чисел и пространства,

Был пьян безверьем – злейшею из вер,

А вкруг него металось и кишело

Охваченное спазмой вещество.

Творец и раб сведенных корчей тварей,

Им выявленных логикой числа

Из косности материи, он мыслил

Вселенную как черный негатив:

Небытие, лоснящееся светом,

И сущности, окутанные тьмой.

Таким бы точно осознала мир

Сама себя постигшая машина.

6

Но неуёмный разум разложил

И этот мир, построенный на ощупь

Вникающим и мерящим перстом.

Всё относительно: и бред и знанье.

Срок жизни истин: двадцать-тридцать лет —

Предельный возраст водовозной клячи.

Мы ищем лишь удобства вычислений,

А в сущности не знаем ничего:

Ни емкости, ни смысла тяготенья,

Ни масс планет, ни формы их орбит,

На вызвездившем небе мы не можем

Различить глазом «завтра» от «вчера».

Нет вещества – есть круговерти силы;

Нет твердости – есть натяженье струй;

Нет атома – есть поле напряженья

(Вихрь малых «не» вокруг большого «да»);

Нет плотности, нет веса, нет размера —

Есть функции различных скоростей.

Всё существует разницей давлений,

Температур, потенциалов, масс;

Струи времен текут неравномерно;

Пространство – лишь разнообразье форм;

Есть не одна, а много математик;

Мы существуем в Космосе, где всё

Теряется, ничто не создается;

Свет, электричество и теплота —

Лишь формы разложенья и распада,

Сам человек – могильный паразит,

Бактерия всемирного гниенья.

Вселенная – не строй, не организм,

А водопад сгорающих миров,

Где солнечная заверть – только случай

Посереди необратимых струй,

Бессмертья нет, материя конечна.

Число миров исчерпано давно.

Все тридцать пять мильонов солнц возникли

В единый миг и сгинут все зараз.

Всё бытие случайно и мгновенно,

Явленья жизни – беглый эпизод

Между двумя безмерностями смерти.

Сознанье – вспышка молнии в ночи,

Черта аэролита в атмосфере,

Пролет сквозь пламя вздутого костра

Случайной птицы, вырванной из бури

И вновь нырнувшей в снежную метель.

7

Как глаз на расползающийся мир

Свободно налагает перспективу

Воздушных далей, облачных кулис

И к горизонту сводит параллели,

Внося в картину логику и строй, —

Так разум среди хаоса явлений

Распределяет их по ступеням

Причинной связи, времени, пространства

И укрепляет сводами числа.

Мы, возводя соборы космогоний,

Не внешний в них отображаем мир,

А только грани нашего незнанья.

Системы мира – слепки древних душ,

Зеркальный бред взаимоотражений

Двух противопоставленных глубин.

Нет выхода из лабиринта знанья,

И человек не станет никогда

Иным, чем то, во что он страстно верит.

Так будь же сам вселенной и творцом,

Сознай себя божественным и вечным

И плавь миры по льялам душ и вер.

Будь дерзким зодчим вавилонских башен,

Ты – заклинатель сфинксов и химер.

12 июня 1923

Коктебель

Государство

1

Из совокупности

Избытков, скоростей,

Машин и жадности

Возникло государство.

Гражданство было крепостью, мечом,

Законом и согласьем. Государство

Явилось средоточьем

Кустарного, рассеянного зла:

Огромным бронированным желудком,

В котором люди выполняют роль

Пищеварительных бактерий. Здесь

Всё строится на выгоде и пользе,

На выживаньи приспособленных,

На силе.

Его мораль – здоровый эгоизм.

Цель бытия – процесс пищеваренья.

Мерило же культуры – чистота

Отхожих мест и емкость испражнений.

2

Древнейшая

Из государственных регалий

Есть производство крови.

Судия, как выполнитель Каиновых функций,

Непогрешим и неприкосновенен.

Убийца без патента не преступник,

А конкурент:

Ему пощады нет.

Кустарный промысел недопустим

В пределах монопольного хозяйства.

3

Из всех насилий,

Творимых человеком над людьми,

Убийство – наименьшее,

Тягчайшее же – воспитанье.

Правители не могут

Убить своих наследников, но каждый

Стремится исковеркать их судьбу:

В ребенке с детства зреет узурпатор,

Который должен быть

Заране укрощен.

Смысл воспитания:

Самозащита взрослых от детей.

Поэтому за рангом палачей

Идет ученый комитет

Компрачикосов,

Искусных в производстве

Обеззараженных

Кастрированных граждан.

4

Фиск есть грабеж, а собственность есть кража,

Затем, что кража есть

Единственная форма

Законного приобретенья.

Государство

Имеет монополию

На производство

Фальшивых денег.

Профиль на монете

И на кредитном знаке герб страны

Есть то же самое, что оттиск пальцев

На антропометрическом листке:

Расписка в преступленьи.

Только руки

Грабителей достаточно глубоки,

Чтоб удержать награбленное.

Воры,

Бандиты и разбойники – одни

Достойны быть

Родоначальниками

Правящих династий

И предками владетельных домов.

5

А в наши дни, когда необходимо

Всеобщим, тайным, равным и прямым

Избрать достойного, —

Единственный критерий

Для выборов:

Искусство кандидата

Оклеветать противника

И доказать

Свою способность к лжи и преступленью.

Поэтому парламентским вождем

Является всегда наинаглейший

И наиадвокатнейший из всех.

Политика есть дело грязное —

Ей надо

Людей практических,

Не брезгающих кровью,

Торговлей трупами

И скупкой нечистот…

Но избиратели доселе верят

В возможность из трех сотен негодяев

Построить честное

Правительство стране.

6

Есть много истин, правда лишь одна:

Штампованная признанная правда.

Она готовится

Из грязного белья

Под бдительным надзором государства

На все потребности

И вкусы и мозги.

Ее обычно сервируют к кофе

Оттиснутой на свежие листы,

Ее глотают наскоро в трамваях,

И каждый сделавший укол с утра

На целый день имеет убежденья

И политические взгляды:

Может спорить,

Шуметь в собраньях и голосовать.

Из государственных мануфактур,

Как алкоголь, как сифилис, как опий,

Патриотизм, спички и табак, —

Из патентованных наркотиков —

Газета

Есть самый сильно действующий яд,

Дающий наибольшие доходы.

7

В нормальном государстве вне закона

Находятся два класса:

Уголовный

И правящий.

Во время революций

Они меняются местами —

В чем,

По существу, нет разницы.

Но каждый,

Дорвавшийся до власти, сознаёт

Себя державной осью государства

И злоупотребляет правом грабежа,

Насилий, пропаганды и расстрела.

Чтоб довести кровавый самогон

Гражданских войн, расправ и самосудов

До выгонки нормального суда,

Революционное правительство должно

Активом те́ррора

Покрыть пассив усобиц.

Так революция,

Перетряхая классы,

Усугубляет государственность:

П   ри каждой

Мятежной спазме одичалых масс

Железное огорлие гарроты

Сжимает туже шейные хрящи.

Благонадежность, шпионаж, цензура,

Проскрипции, доносы и террор —

Вот достижения

И гений революций!

13 апреля 1922

Феодосия

Левиафан

Множество, соединенное в одном лице, именуется Государством – Civitas. Таково происхождение Левиафана, или, говоря почтительнее, – этого Смертного Бога.

Гоббс. Левиафан

1

Восставшему в гордыне дерзновенной,

Лишенному владений и сынов,

Простертому на стогнах городов,

На гноище поруганной вселенной, —

Мне – Иову – сказал Господь: «Смотри:

Вот царь зверей, всех тварей завершенье, —

Левиафан!

Тебе разверзну зренье,

Чтоб видел ты как вне, так и внутри

Частей его согласное строенье

И славил правду мудрости моей».

2

И вот, как материк, из бездны пенной,

Взмыв Океан, поднялся Зверь зверей —

Чудовищный, огромный, многочленный…

В звериных недрах глаз мой различал

Тяжелых жерновов круговращенье,

Вихрь лопастей, мерцание зерцал,

И беглый огнь, и молний излученье.

3

«Он в день седьмой был мною сотворен, —

Сказал Господь, —

Все жизни отправленья

В нем дивно согласованы:

Лишен

Сознания – он весь пищеваренье.

И человечество издревле включено —

В сплетенье жил на древе кровеносном

Его хребта, и движет в нем оно

Великий жернов сердца.

Тусклым, косным

Его ты видишь.

Рдяною рекой

Струится свет, мерцающий в огромных

Чувствилищах.

А глубже, в безднах темных,

Зияет голод вечною тоской.

Чтоб в этих недрах, медленных и злобных,

Любовь и мысль таинственно воззвать,

Я сотворю существ, ему подобных,

И дам им власть друг друга пожирать».

4

И видел я, как бездна Океана

Извергла в мир голодных спрутов рать:

Вскипела хлябь и сделалась багряна.

Я ж день рожденья начал проклинать.

Я говорил:

5

«Зачем меня сознаньем

Ты в этой тьме кромешной озарил

И, дух живой вдохнув в меня дыханьем,

Дозволил стать рабом бездушных сил,

Быть слизью жил, бродилом соков чревных

В кишках чудовища?»

6

В раскатах гневных

Из бури отвечал Господь:

– Кто ты,

Чтоб весить мир весами суеты

И смысл хулить моих предначертаний?

Весь прах, вся плоть, посеянные мной,

Не станут ли чистейшим из сияний,

Когда любовь растопит мир земной?

Сих косных тел алкание и злоба —

Лишь первый шаг к пожарищам любви…

Я сам сошел в тебя, как в недра гроба,

Я сам томлюсь огнем в твоей крови.

Как Я – тебя, так ты взыскуешь землю.

Сгорая – жги!

Замкнутый в гроб – живи!

Таким Мой мир приемлешь ли?

7

– «Приемлю…»

9 декабря 1915

Париж

Суд

1

Праху – прах. Я стал давно землей:

Мною

Цвели растенья, мною светило солнце.

Всё, что было плотью,

Развеялось, как радужная пыль —

Живая, безымянная.

И океан времен

Катил прибой столетий.

2

Вдруг

Призыв Архангела,

Насквозь сверкающий

Кругами медных звуков,

Потряс вселенную —

И вспомнил себя

Я каждою частицей,

Рассеянною в мире.

3

В трубном вихре плотью

Истлевшие цвели в могилах кости.

В земных утробах

Зашевелилась жизнь.

А травы вяли,

Сохли деревья,

Лучи темнели, холодело солнце.

4

Настало

Великое молчанье.

В шафранном

И тусклом сумраке земля лежала

Разверстым кладбищем.

Как бурые нарывы,

Могильники вздувались, расседались,

Обнажая

Побеги бледной плоти: пясти

Ростками тонких пальцев

Тянулись из земли,

Ладони розовели,

Стебли рук и ног

С усильем прорастали,

Вставали торсы, мускулы вздувались,

И быстро подымалась

Живая нива плоти,

Волнуясь и шурша.

5

Когда же темным клубнем,

В комках земли и спутанных волос

Раскрылась голова

И мертвые разверзлись очи, – небо

Разодралось, как занавес,

Иссякло время,

Пространство сморщилось

И перестало быть.

6

И каждый

Внутри себя увидел солнце

В Зверином Круге…

7

…И сам себя судил.

5 февраля 1915

Париж

Дом поэта

Дверь отперта. Переступи порог.

Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.

В прохладных кельях, беленных известкой,

Вздыхает ветр, живет глухой раскат

Волны, взмывающей на берег плоский,

Полынный дух и жесткий треск цикад.

А за окном расплавленное море

Горит парчой в лазоревом просторе.

Окрестные холмы вызорены

Колючим солнцем. Серебро полыни

На шиферных окалинах пустыни

Торчит вихром косматой седины.

Земля могил, молитв и медитаций —

Она у дома вырастила мне

Скупой посев айлантов и акаций

В ограде тамарисков. В глубине

За их листвой, разодранной ветрами,

Скалистых гор зубчатый окоем

Замкнул залив Алкеевым стихом,

Асимметрично-строгими строфами.

Здесь стык хребтов Кавказа и Балкан,

И побережьям этих скудных стран

Великий пафос лирики завещан

С первоначальных дней, когда вулкан

Метал огонь из недр глубинных трещин

И дымный факел в небе потрясал.

Вон там – за профилем прибрежных скал,

Запечатлевшим некое подобье

(Мой лоб, мой нос, ощечье и подлобье),

Как рухнувший готический собор,

Торчащий непокорными зубцами,

Как сказочный базальтовый костер,

Широко вздувший каменное пламя,

Из сизой мглы, над морем вдалеке

Встает стена… Но сказ о Карадаге

Не выцветить ни кистью на бумаге,

Не высловить на скудном языке.

Я много видел. Дивам мирозданья

Картинами и словом отдал дань…

Но грудь узка для этого дыханья,

Для этих слов тесна моя гортань.

Заклепаны клокочущие пасти.

В остывших недрах мрак и тишина.

Но спазмами и судорогой страсти

Здесь вся земля от века сведена.

И та же страсть и тот же мрачный гений

В борьбе племен и в смене поколений.

Доселе грезят берега мои

Смолёные ахейские ладьи,

И мертвых кличет голос Одиссея,

И киммерийская глухая мгла

На всех путях и долах залегла,

Провалами беспамятства чернея.

Наносы рек на сажень глубины

Насыщены камнями, черепками,

Могильниками, пеплом, костяками.

В одно русло дождями сметены

И грубые обжиги неолита,

И скорлупа милетских тонких ваз,

И позвонки каких-то пришлых рас,

Чей облик стерт, а имя позабыто.

Сарматский меч и скифская стрела,

Ольвийский герб, слезница из стекла,

Татарский глёт зеленовато-бусый

Соседствуют с венецианской бусой.

А в кладке стен кордонного поста

Среди булыжников оцепенели

Узорная арабская плита

И угол византийской капители.

Каких последов в этой почве нет

Для археолога и нумизмата —

От римских блях и эллинских монет

До пуговицы русского солдата.

Здесь, в этих складках моря и земли,

Людских культур не просыхала плесень —

Простор столетий был для жизни тесен,

Покамест мы – Россия – не пришли.

За полтораста лет – с Екатерины —

Мы вытоптали мусульманский рай,

Свели леса, размыкали руины,

Расхитили и разорили край.

Осиротелые зияют сакли;

По скатам выкорчеваны сады.

Народ ушел. Источники иссякли.

Нет в море рыб. В фонтанах нет воды.

Но скорбный лик оцепенелой маски

Идет к холмам Гомеровой страны,

И патетически обнажены

Ее хребты и мускулы и связки.

Но тени тех, кого здесь звал Улисс,

Опять вином и кровью напились

В недавние трагические годы.

Усобица и голод и война,

Крестя мечом и пламенем народы,

Весь древний Ужас подняли со дна.

В те дни мой дом – слепой и запустелый —

Хранил права убежища, как храм,

И растворялся только беглецам,

Скрывавшимся от петли и расстрела.

И красный вождь, и белый офицер —

Фанатики непримиримых вер —

Искали здесь под кровлею поэта

Убежища, защиты и совета.

Я ж делал всё, чтоб братьям помешать

Себя – губить, друг друга – истреблять,

И сам читал – в одном столбце с другими

В кровавых списках собственное имя.

Но в эти дни доносов и тревог

Счастливый жребий дом мой не оставил:

Ни власть не отняла, ни враг не сжег,

Не предал друг, грабитель не ограбил.

Утихла буря. Догорел пожар.

Я принял жизнь и этот дом как дар

Нечаянный – мне вверенный судьбою,

Как знак, что я усыновлен землею.

Всей грудью к морю, прямо на восток,

Обращена, как церковь, мастерская,

И снова человеческий поток

Сквозь дверь ее течет, не иссякая.

Войди, мой гость: стряхни житейский прах

И плесень дум у моего порога…

Со дна веков тебя приветит строго

Огромный лик царицы Таиах.

Мой кров – убог. И времена – суровы.

Но полки книг возносятся стеной.

Тут по ночам беседуют со мной

Историки, поэты, богословы.

И здесь – их голос, властный, как орган,

Глухую речь и самый тихий шепот

Не заглушит ни зимний ураган,

Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот.

Мои ж уста давно замкнуты… Пусть!

Почетней быть твердимым наизусть

И списываться тайно и украдкой,

При жизни быть не книгой, а тетрадкой.

И ты, и я – мы все имели честь

«Мир посетить в минуты роковые»

И стать грустней и зорче, чем мы есть.

Я не изгой, а пасынок России.

Я в эти дни ее немой укор.

И сам избрал пустынный сей затвор

Землею добровольного изгнанья,

Чтоб в годы лжи, паденья и разрух

В уединеньи выплавить свой дух

И выстрадать великое познанье.

Пойми простой урок моей земли:

Как Греция и Генуя прошли,

Так минет всё – Европа и Россия.

Гражданских смут горючая стихия

Развеется… Расставит новый век

В житейских заводях иные мрежи…

Ветшают дни, проходит человек.

Но небо и земля – извечно те же.

Поэтому живи текущим днём.

Благослови свой синий окоём.

Будь прост, как ветр, неистощим, как море,

И памятью насыщен, как земля.

Люби далекий парус корабля

И песню волн, шумящих на просторе.

Весь трепет жизни всех веков и рас

Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.

25 декабря 1926

Коктебель

Владимирская Богоматерь

Не на троне – на Ее руке,

Левой ручкой обнимая шею, —

Взор во взор, щекой припав к щеке,

Неотступно требует… Немею —

Нет ни сил, ни слов на языке…

А Она в тревоге и в печали

Через зыбь грядущего глядит

В мировые рдеющие дали,

Где закат пожарами повит.

И такое скорбное волненье

В чистых девичьих чертах, что Лик

В пламени молитвы каждый миг

Как живой меняет выраженье.

Кто разверз озёра этих глаз?

Не святой Лука-иконописец,

Как поведал древний летописец,

Не Печерский темный богомаз:

В раскаленных горнах Византии,

В злые дни гонения икон

Лик Ее из огненной стихии

Был в земные краски воплощен.

Но из всех высоких откровений,

Явленных искусством, – он один

Уцелел в костре самосожжений

Посреди обломков и руин.

От мозаик, золота, надгробий,

От всего, чем тот кичился век, —

Ты ушла по водам синих рек

В Киев княжеских междоусобий.

И с тех пор в часы народных бед

Образ Твой, над Русью вознесенный,

В тьме веков указывал нам след

И в темнице – выход потаенный.

Ты напутствовала пред концом

Ратников в сверканьи литургии…

Страшная история России

Вся прошла перед Твоим лицом.

Не погром ли ведая Батыев —

Степь в огне и разоренье сел —

Ты, покинув обреченный Киев,

Унесла великокняжий стол?

И ушла с Андреем в Боголюбов,

В прель и в глушь Владимирских лесов,

В тесный мир сухих сосновых срубов,

Под намёт шатровых куполов.

А когда Хромец Железный предал

Окский край мечу и разорил,

Кто в Москву ему прохода не дал

И на Русь дороги заступил?

От лесов, пустынь и побережий

Все к тебе за Русь молиться шли:

Стража богатырских порубежий…

Цепкие сбиратели земли…

Здесь, в Успенском – в сердце стен Кремлевых,

Умилясь на нежный облик Твой,

Сколько глаз жестоких и суровых

Увлажнялось светлою слезой!

Простирались старцы и черницы,

Дымные сияли алтари,

Ниц лежали кроткие царицы,

Преклонялись хмурые цари…

Черной смертью и кровавой битвой

Девичья святилась пелена,

Что осьмивековою молитвой

Всей Руси в веках озарена.

Но слепой народ в годину гнева

Отдал сам ключи своих твердынь,

И ушла Предстательница-Дева

Из своих поруганных святынь.

А когда кумашные помосты

Подняли перед церквами крик —

Из-под риз и набожной коросты

Ты явила подлинный свой Лик:

Светлый Лик Премудрости-Софии,

Заскорузлый в скаредной Москве,

А в грядущем – Лик самой России —

Вопреки наветам и молве.

Не дрожит от бронзового гуда

Древний Кремль и не цветут цветы:

В мире нет слепительнее чуда

Откровенья вечной Красоты!

Посыл – А. И. Анисимову

Верный страж и ревностный блюститель

Матушки Владимирской, – тебе —

Два ключа: златой – в Ее обитель,

Ржавый – к нашей горестной судьбе.

26 марта 1929

Коктебель

Комментарии

Стихотворения печатаются по изданию: Волошин М. Собрание сочинений. Т. 1–2 / Под общей редакцией В. П. Купченко и А. В. Лаврова. М.: Эллис Лак, 2003–2004.

При жизни Волошина было издано семь книг его стихотворений:

1. Стихотворения: 1900–1910. М.: Гриф, 1910.

2. Anno mundi ardentis[6] 1915. М.: Зёрна, 1916.

3. Иверни. М.: Творчество, 1918.

4. Демоны глухонемые. Харьков: Камена, 1919.

5. Демоны глухонемые. Берлин: Книгоиздательство писателей в Берлине, 1923.

6. Стихи о терроре. Берлин: Книгоиздательство писателей в Берлине, 1923.

7. Усобица: Стихи о революции. Львов: Живое слово, 1923.

В «Автобиографии» (1925) Волошин определил порядок, в котором «должны быть изданы» его стихи:

1. «Годы странствий» (1900–1910).

2. «Selva oscura» (1910–1914).

3. «Неопалимая Купина» (1914–1924).

4. «Путями Каина».

Писатель Лев Остроумов (1892–1955) осуществил этот проект после смерти Волошина. В 1930-е гг. он подготовил «полное собрание» стихотворений поэта. Кроме четырех книг, которые планировал Волошин, Л. Е. Остроумов подготовил пятую книгу: в нее вошли стихи, «не отнесенные поэтом ни к какому циклу». Машинописное «полное собрание» несколько десятилетий выдавалось для чтения и копирования стихов вдовой поэта Марией Степановной Волошиной (1887–1976), которая постоянно жила в Коктебеле, в Доме поэта. Эти пять томов служили главным источником распространения произведений в списках, а также основой многих публикаций стихотворений Волошина в конце прошлого века.

В Собрании сочинений стихи опубликованы по прижизненным сборникам, рукописям и авторизованным машинописным текстам, хранящимся в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский Дом) АН РФ. Настоящее издание является книгой избранных стихотворений. Объем ее ограничен, поэтому состав поэтических книг Волошина не сохранен.

Доля русского поэта. Перекличка со стихотворением В. К. Кюхельбекера «Участь русских поэтов» (1845), которое Волошин мог прочитать в копии, так как впервые оно было опубликовано только в 1936 г…Умирать идет на юг. – Имеется в виду поэт С. Я. Надсон, скончавшийся от туберкулеза в Ялте.

В вагоне. Написано в ночь на 25 мая (7 июня) 1901 г., по дороге из Парижа в Испанию. Это первое стихотворение Волошина, которое принесло ему известность в литературной среде.

Кастаньеты. Кругликова Елизавета Сергеевна (1865–1941) – художница, приятельница Волошина и спутница по путешествию в Испанию и на Балеарские острова. Mallorca (Майорка) – остров в Средиземном море, самый большой из Балеарских островов.

Париж. 22 ноября (4 декабря) 1899 г. в письме к А. М. Петровой он признался, что город его «совсем покорил, уничтожил и влюбил в себя».

1. С Монмартра. Монмартр – высокий холм в северной части Парижа.

2. Дождь. 3 (16) февраля 1904 г. Волошин писал своей будущей супруге Маргарите Васильевне Сабашниковой (1882–1973): «Когда я распахнул окно, ворвалась струя влажного грозового воздуха. Над высотами Монмартра текли и клубились серые грозовые тучи. <…> И тут вдруг хлынули, закрутились и понеслись серые, ласковые, влажные феи дождя. Я так люблю парижский дождь. Всегда такой внезапный, такой неожиданный»…Морды чудовищ… – скульптуры на верхней площадке собора Парижской Богоматери (Notre-Dame): химеры, олицетворяющие человеческие пороки.

3. «Как мне близок и понятен…» 28 марта (7 апреля) М. В. Сабашникова записала в дневнике: «Мы ездили в Версаль… Это был день из „акварелей“ Волошина. „Небо целый день моргает“. Солнце то освещало старые и зеленые от плесени деревья, блестящий плющ и искры зеленых листиков на молодых деревьях, то пряталось, и тогда Версаль со своими грустными статуями и водами составлял одну симфонию».

4. «Осень… Осень… Весь Париж…» В декабре 1902 г. это стихотворение поэт послал в Феодосию А. М. Петровой.

5. «Огненных линий аккорд…» Place la Concorde (фр.) – площадь Согласия. Обелиск – монолитная гранитная колонна, стоит на площади Согласия. Привезена из Луксорского дворца (бывшие Фивы) египетского фараона Рамсеса II (XIII в. до н. э.).

6. «Закат сиял улыбкой алой…» В стихотворении отражены впечатления от поездки вдвоем с М. В. Сабашниковой по Сене в июне 1904 г. Мэдон (Медон) – город близ Парижа.

7. «В серо-сиреневом вечере…» Иванова Анна Николаевна (1877–1939) – двоюродная сестра М. В. Сабашниковой. «Вечеря» – фреска Леонардо да Винчи «Тайная вечеря» (1495–1497) на стене трапезной миланского монастыря Санта-Мариа делле Грацие. Волошин видел ее в Милане 1 июля 1900 г.

8. «На старых каштанах сияют листы…» …Строй геральдических лилий. – Имеются в виду изображения лилий в гербах французских королей: по своей форме они напоминают листья каштанов.

9. «В молочных сумерках за сизой пеленой…» Трианон – дворцы в Версале: Большой и Малый.

10. «Парижа я люблю осенний, строгий плен…» Большое Колесо – гигантское колесо обозрения с подвесными сиденьями: аттракцион Всемирной выставки в Париже (1900). Башня-великанша – Эйфелева башня, построенная на Марсовом поле к открытию Всемирной выставки.

11. «Перепутал карты я пасьянса…» Герцык Аделаида Казимировна (Лубны-Герцык, в замуж. Жуковская; 1874–1925) – поэтесса, критик. Волошин познакомился с ней в Петербурге. Начиная с лета 1907 г. часто бывал в Судаке, где у Герцыков была дача. Иль-де-Франс – наследственное владение французских королей, ставшее центром государства. Версаль – дворцово-парковый ансамбль в 20 км от Парижа. В прошлом – резиденция французских королей. Рыцари Грааля – герои средневековых западноевропейских легенд, охраняющие сакральный сосуд (священная чаша с кровью Христа). Монсальват – легендарная «гора спасения» на севере «готической» Испании, с замком, где хранится Грааль. Меганом – мыс в Восточном Крыму, между Коктебелем и Судаком.

«Я ждал страданья столько лет…» Первое стихотворение цикла «Amori amara sacrum»[7], посвященного М. В. Сабашниковой.

«Спустилась ночь. Погасли краски…» Навеяно образом Марии Львовны Ауэр (в замуж. Унковская; 1883–1959). Волошин встречался с ней в Париже весной 1902 г.

Портрет. На автографе стихотворения есть помета: «К портрету Маргариты Васильевны». Там, где фиалки и бледное золото… – 3 июля 1902 г. (в Аяччо) Волошин записал в дневнике: «Горы из бледного золота и фиалок. Берег розовый и голубой».

Письмо. Написано после отъезда М. В. Сабашниковой из Парижа в Россию. Отправлено ей 5 июля 1904 г. В прозаическом послании, последовавшем за стихотворным, Волошин писал: «Я в непрерывном ожидании ответа на мое письмо. Меня беспокоит – а вдруг оно не дошло, вдруг Вы его не получили. Мне хочется продолжать эту поэму, но сейчас рифмы иссякли и ключи потеряны. Мне необходим звук голоса, чтобы я мог продолжать». В стихотворении запечатлены воспоминания о встречах с Сабашниковой в Париже в марте – июне 1904 г. Она ответила тоже стихотворным посланием, которое просила уничтожить по прочтении: «А то мне будет стыдно. Это очень плохо. Но ведь я „только год поэт“. От Вашей поэмы я в восторге».

1. «Я соблюдаю обещанье…» 10 июня 1904 г. в музее Трокадеро Волошин предложил: «Мы будем писать не словами, а только рисунками и стихами?» (запись в дневнике). Ритурнель (фр. ritournelle – повтор, припев) – вступительный и заключительный проигрыш в танцевальной музыке.

2. «Всю цепь промчавшихся мгновений…» Таиах (Тайа, Тия) – египетская царица, супруга Аменхотепа III. Скульптура, копию которой приобрел в Берлине Волошин, находится в Гизехском музее в Каире. Копию ее скульптурной головы Волошин увидел в Париже. 6 июня 1904 г. он был вместе с Сабашниковой в музее Гимэ, где собраны египетские древности. На следующий день он записывает в дневнике: «Королева Таиах. Она похожа на Вас. Я подходил близко. И когда лицо мое приблизилось, мне показалось, что губы ее шевелились. Я ощутил губами холодный мрамор и глубокое потрясение. Сходство громадно». В настоящее время гипсовый слепок головы царицы Таиах находится в Доме-музее М. А. Волошина в Коктебеле.

3. «Рассвет. Я только что вернулся…» Подводный Китеж – образ из русских народных преданий о городе, который скрылся от завоевателей на дне озера Светлояр во время татарского нашествия.

4. «Гляжу в окно сквозь воздух мглистый…» Тюильри – парк в центре Парижа, между площадью Согласия и Лувром.

5. «Для нас Париж был ряд преддверий…» Как жезл сухой… – реминисценция библейского мифа о жезле Аарона (Чис. 17: 6–8).

7. «Здесь всё теперь воспоминанье…» Я слышу Вашими ушами… – 4 июля 1905 г. Волошин писал Сабашниковой: «Когда я писал все те стихи, что я послал Вам, я ведь не знал, где кончалась моя мысль, где начиналась Ваша. Так пророки говорят, исполнившись Св<ятого> Духа».

8. «И всё мне снится день в Версале…» …Тропинка в парке… – Волошин написал Сабашниковой (сентябрь 1905 г.), что снова бродил «около той тропинки, по которой Орфей уходит в Аид („тропинка в парке между туй“)». …Фонтан и кони Аполлона. – Речь идет о фонтане «Аполлон» (художник Ш. Лебрен, скульптор Ж.-Б. Тюби; 1671).

9. «Я помню тоже утро в Hall’e…» Halles Centrales (фр.) – рынок в центре Парижа.

10. «Я буду помнить Лувра залы…» Упоминаются французские живописцы, картины которых выставлены в музее Лувра: Грёз Жан Батист (1725–1805), Ватто Антуан (1684–1721), Буше Франсуа (1703–1770), Шарден Жан Батист Симеон (1699–1779), Коро Камиль (1796–1875), Милле Жан Франсуа (1814–1875), Делакруа Эжен (1798–1863). Saint-Germain l’Auxerroy – церковь Сен-Жермен л’Оксерруа, памятник искусства поздней готики.

11. «Vitreaux – камней прозрачный слиток…» Vitreaux (фр.) – витражи. Tête Inconnue (фр.) – голова неизвестной: работа итальянского мастера Франческо Лаураны (ок. 1430–1502), хранится в Лувре. Волошин приобрел гипсовый слепок, который в настоящее время находится в экспозиции Дома-музея М. А. Волошина в Коктебеле. Джоконда – картина Леонардо да Винчи. Портрет Моны Лизы, супруги флорентийца Франческо Джоконда.

12. «Леса готической скульптуры!..» Сибиллы (сивиллы) – странствующие пророчицы в Древней Греции.

14. «Есть беспощадность в примитивах…» Выставку французских художников-примитивистов Волошин определил как «самое крупное художественное событие из всех, которые переживал Париж за последние годы». Фуке Жан (1420 – ок. 1480) – французский живописец.

15. «Им мир Рэдона так созвучен…» Рэдон (Редон) Одилон (1840–1916) – французский художник. Волошин познакомился с ним в 1904 г., был увлечен его творчеством и стал первым пропагандистом в России его искусства. Вот Дьявол… – описание литографии О. Редона с изображением ангела.

16. «Как горек вкус земного лавра…» Кентавр – скульптура Огюста Родена (1840–1917), изображающая женщину-кентавра. Репродукция ее висела в мастерской Волошина (Париж).

17. «Я поклоняюсь вам, кристаллы…» …И Мать-Земля, и Царь-Огонь! – В письме к А. М. Петровой в августе 1904 г. Волошин пояснил, что взял эти образы «из книги Максимова» (Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903)…Я полон ужаса вещей… – Волошин выражал неоднократно в статьях протест против вещей, созданных машинами, «чуждых нам духовно и ничем внутренно с нами не связанных».

Старые письма. Гольштейн Александра Васильевна (1850–1937; урожд. Баулер, в первом браке Вебер) – писательница, переводчица, политэмигрантка, постоянно жившая в Париже. Имела большое влияние на Волошина в 1900-х гг. В сентябре 1902 г. Волошин вспоминал в дневнике, как весной писал М. Л. Ауэр о том, «как приятно перебирать старые письма и что мне казалось, что она меня вчера подвела к своему письменному столу и вынула из ящика пачку старых пожелтевших писем». 18 сентября 1904 г. Волошин писал Сабашниковой: «Я часто перебираю Ваши письма…»

Таиах. Таиах – см. примеч. на с. 263. Имеется в виду М. В. Сабашникова. 14 мая 1905 г. Волошин записал в дневнике: «Эти стихи я писал частью у Ковалевского на масонском экзамене, частью вчера утром». Там же вклеен автограф стихотворения и письмо к Сабашниковой: «Это последние слова к Вам. <…> Простите меня, если можете. <…> Прощайте, царевна Таиах!» О перипетиях любовных отношений Волошина и Сабашниковой см.: Волошин М. История моей души (М.: Аграф, 1999) и Купченко В. Странствие Максимилиана Волошина (СПб.: Logos, 1997).

«Если сердце горит и трепещет…» Посвящено Вайолет Элизабет Харт (в замуж. Полунина, 1878–1950) – художнице-ирландке, с которой Волошин сблизился в мае 1905 г. 9 июля он записал в дневнике: «Вчера я написал, мысленно обращаясь к W. Н<art>:

…Расплескали мы древние чаши, Налитые священным вином…

И они обе живут во мне, и я могу примирить, допустить М<аргариту> при W<iolet>, но при Маргарите Васильевне не допускаю Wiolet». Впоследствии (в 1910 г.) Сабашникова протестовала, что Волошин поместил в отделе, посвященном ей, «стихотворение о Вайолет».

«Мы заблудились в этом свете…» Было послано М. В. Сабашниковой 29 июня 1905 г. с припиской: «Это надпись к „барельефу“ Орфея». Речь идет о барельефе в версальском парке, изображающем Орфея, уходящего в царство мертвых.

Зеркало. Тема стихотворения подсказана М. В. Сабашниковой в Сен-Клу 13 июня 1904 г. (запись Волошина в дневнике): «Сумерки в мастерской. Кто-то смотрит в зеркало. Часы тикают. Капля капает из крана. Иногда перебивая. „Да, да… да. Так… Тик-так… да-да“. В зеркале видны только большие грустные безнадежные глаза и черные губы. За окном город. Вечерний. Громады домов. И так, как будто он вдруг лопнет от напряжения».

«Мир закутан плотно…» С грустью принимаю… – В сентябре 1905 г. Волошин писал М. В. Сабашниковой: «Надо спуститься добровольно в мир. Смиренно, своей волей надеть цепь жизни, „тягу древних змей“… <…> Примем на себя тягу всего человеческого». Майя (инд. миф.) – иллюзорность бытия, вселенной; действительность, понимаемая как греза божества. Говоря о необходимости «победить Майю», Волошин включил в это понятие «обманы воспаленных слов», окружающих человека в городе, и называл Майей «цепь жизни», «тягу всего человеческого»: страдания, любви, чувства и чувственности, рамок и цепей – и на этот раз призывал принять эти «оковы».

«Небо в тонких узорах…» Из письма к М. В. Сабашниковой, которое Волошин начал утром 6 июля: «Перед самой ночью я ходил по парку… Теперь идет дождь… Я хожу по комнате, прислушиваюсь, и в душе у меня складываются и плывут строфы, которые еще в парке пели и пели, никак не могли найти себя».

«Эта светлая аллея…» Положено на музыку Ю. Ф. Львовой (ее письмо к Волошину от 3 сентября 1916 г.).

«В зеленых сумерках, дрожа и вырастая…» Волошин записал в дневнике (23 июня 1905 г.) разговор с М. В. Сабашниковой: «Какие стихи мне написать?» – «Resignation[8] – смирение молодой души». – «Я теперь чувствую такое примирение с самим собой. Я все время чувствовал на душе непримиримый грех, который давил меня: и вот, он вдруг сегодня вечером искуплен». 24 июня 1905 г. Волошин посылает Сабашниковой «заказанное» ею стихотворение, добавляя: «Я теперь понимаю смирение. У меня есть один путь, один выход – забыть о себе». А 26 июня поясняет в дневнике происходящее с ним: «Я теперь знаю, что это не любовь, а что-то более чистое, более драгоценное, и никогда больше не переступлю запретной черты».

Второе письмо. В стихотворении запечатлена поездка с М. В. Сабашниковой в Сен-Клу 31 мая (13 июня) 1904 г. Позднее Волошин вспоминал об этом дне: «Желание отойти, расстаться в самый высший момент подъема счастья, самому оборвать, добровольным отречением от возможного будущего запечатлеть навсегда настоящее мгновение было у меня единственный раз в жизни – весною 1904 г., весенним вечером, когда мы возвращались с Маргаритой Васильевной на пароходе из St. Cloud… Всё, что было потом, – только ослабление того дня. Нужно понять умирание и растворение». Какая темная обида… – «Я думал о Деве-Обиде», – пояснял Волошин в письме к Сабашниковой 7 июля, имея в виду образ из «Слова о полку Игореве». Аид (греч. миф.) – подземное царство мертвых, где их души бродят в виде теней. Чтобы получить способность понимания и памяти, они должны напиться крови жертвенного животного. Лета (греч. миф.) – река забвения в царстве мертвых…Как Калибан из лжи поэта. – Это выражение приведено в статье Волошина «Анатоль Франс». Калибан – персонаж пьесы У. Шекспира «Буря». «Некий встал с востока…» – слова из стихотворения Сабашниковой.

В мастерской. В стихотворении описывается мастерская Волошина (бульвар Эдгар Кине, 16), в которой он обосновался в начале октября 1905 г. В письме к Сабашниковой от 10 октября 1905 г. есть некоторые образы будущего стихотворения: «В одном окне – оно большое и матовое, – ночью всегда какой-то светлый, холодный, голубовато-подводный свет… У меня теперь масса цветов – хризантем и каких-то фиолетовых маргариток». …Химеры с Notre-Dame… – Имеются в виду гипсовые уменьшенные копии скульптур собора.

Вослед. Стихотворение написано после отъезда Сабашниковой из Парижа в Россию. 8 (21) марта Волошин сообщал ей, что стихи очень нравятся Бальмонту – и он «все просит повторять их». …В дальней и жуткой стране. – Имеется в виду ситуация в России после поражения революции 1905 г., с ежедневными казнями, о которых сообщали газеты. Антигона – в греческой мифологии дочь фиванского царя Эдипа; сопровождала слепого отца в его скитаниях.

«Как Млечный Путь, любовь твоя…» Отражены смуты в отношениях с М. В. Сабашниковой. Стихотворение послано ей в открытом письме из Санкт-Петербурга в Царское Село 15 марта 1907 г.

In mezza di cammin. Написано после расхождения с М. В. Сабашниковой, причиной которого стал поэт Вячеслав Иванов, подразумеваемый в образе Солнечного Зверя. In mezza di cammin (правильно: ит. nel mezzo del cammin – на половине пути) – начало первого стиха первой песни «Ада» («Божественная комедия» Данте). С безумной девушкой… – 7 августа 1905 г. Волошин записал в дневнике о Сабашниковой: «Безумная Девушка… Милая, бедная девочка».

«Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь…» Из цикла «Звезда Полынь». Посвящено Александре Михайловне Петровой (1871–1921), многолетнему близкому другу (см. письма Волошина к ней в сб.: Максимилиан Волошин. Из литературного наследия. Вып. 1. СПб.: Наука, 1992. С. 5–215; Вып. 2. СПб.: Алетейя, 1999. С. 102–223; также: Волошин М. Собр. соч. Т. 8–10. М.: Эллис Лак, 2009. Далее – Собр. соч.). «Она оказалась моим очень верным спутником во всевозможных путях и перепутьях моих духовных исканий», – определял сам поэт. После смерти Петровой Волошин написал статью «Киммерийская сивилла (памяти А. М. Петровой)», в которой отметил: «В развитии моего поэтического творчества… Александра Михайловна сыграла важную и глубокую роль». Богдановщина – имение Сабашниковых в Смоленской губернии.

Солнце. Леман Борис Алексеевич (псевдоним Дикс; 1880–1945) – поэт, критик, деятель Антропософского общества, автор статьи (1909) о творчестве Волошина.

Киммерийские сумерки. Киммерия – так Волошин называл Восточный Крым, от Судака до Керчи, имея в виду киммерийцев, обитавших в этих местах в начале 1-го тысячелетия до н. э. Название «Киммерийские сумерки» было предложено Волошину Вячеславом Ивановым. 17 августа 1907 г. А. Р. Минцлова писала Волошину: «Что-то поразительное, страшное и прекрасное есть в Ваших „Киммерийских сумерках“. И что-то несказанное чуется за этим… Так – еще не говорил никто, до Вас, об этой незнаемой, таинственной земле». В цикле отразилась душевная драма, пережитая Волошиным после расставания с М. В. Сабашниковой. Богаевский Константин Федорович (1872–1943) – художник-феодосиец, близкий друг Волошина. Он иллюстрировал первую книгу стихотворений Волошина.

1. Полынь. Стихотворение было послано Сабашниковой 14 декабря 1906 г., Вячеславу Иванову Волошин читал его 13 декабря; тогда оно называлось «Звезда Полынь» (образ из Откровения Иоанна Богослова (8: 11), предвестие конца мира). Я сам – уста твои… – Этот образ возник у Волошина еще в статье «Одилон Рэдон»: «…Одилон Рэдон в его земном воплощении только иссохшие уста, через которые Вечность шепчет свои воспоминания» (Собр. соч. Т. 5. С. 397).

2. «Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель…» О своем восприятии Коктебеля Волошин писал Сабашниковой 2 апреля 1907 г.: «Коктебель для меня никогда не был радостен. Он всегда был горек и печален. Каждый раз, когда я приезжал сюда, мне бывало тяжело, и будущее было непроницаемо. Но каждый раз в этой горечи рождались новые ростки и новая жизнь, все перекипало, оседало, прояснялось в жизнь. Он моя горькая купель. За это я люблю его. Да. Тут человек может только сам в себе рождаться и бороться». …Дорогой скорбной… – Волошин часто, с гимназических лет, ходил в Коктебель из Феодосии пешком, через холмы Тепе-Оба и Биюк-Янышар. Орарь – часть облачения дьякона, длинная широкая лента, перекинутая через плечо. Ее название происходит от латинского слова orare (молиться). Своим орарем дьякон призывает прихожан молиться. Орарь символизирует ангельские крылья за спиной. Чобр – чабрец, богородская травка.

3. «Темны лики весны. Замутились влагой долины…» 31 марта 1907 г. Волошин писал М. В. Сабашниковой: «Я теперь все делаю разные опыты с древними ритмами. Это очень интересно, но вначале страшно трудно». Положено на музыку А. А. Шеншиным.

4. «Старинным золотом и жёлчью напитал…» В стихотворении описан Карадаг – вулканический массив к юго-западу от Коктебеля (высшая точка – 576 м над уровнем моря).

5. «Здесь был священный лес. Божественный гонец…» Написано 3 апреля 1907 г.; в этот день Волошин сообщал М. В. Сабашниковой: «Сегодня… я написал сонет и послал его на открытке Вячеславу». Божественный гонец – Гермес, в греческой мифологии вестник богов, покровитель путников, проводник душ умерших.

6. «Равнина вод колышется широко…» Сонет был послан Вячеславу Иванову 18 апреля 1907 г. как «написанный сегодня». …Раскрыл златое око… – Этот образ есть также в письме Волошина к Сабашниковой от 3 июля 1905 г.: «День раскрывает свое око и сейчас же закрывает его». Стань лилией долины… – Образ из библейской книги Песнь песней Соломона: «Я нарцисс саронский, лилия долин!» (2: 1).

7. «Над зыбкой рябью вод встает из глубины…» Послано М. В. Сабашниковой не ранее 20 июня 1907 г. как написанное «на днях». Семизвездье – созвездие Большая Медведица.

8. Mare Internum. Mare Internum (лат. внутреннее море) – древнее название Средиземного моря, которое, по античным представлениям, омывало весь мир. Кадикс (Кадис, древний Гадес) – город в Испании, на берегу Атлантического океана. Согласно легенде, Геракл около Кадиса совершил свой десятый подвиг, водрузив по берегам пролива, в память своих странствий, две скалы. Стикс (греч. миф.) – река в царстве мертвых. Оникс – минерал, разновидность агата с глазком. Одиссея – имеется в виду поэма Гомера.

9. Гроза. Послано М. В. Сабашниковой в письме от 13 июля 1907 г. Эпиграф – неточная цитата из «Слова о полку Игореве». Тутнуть – стучать, гудеть, шуметь. Ардавда (Ардабда) – древнее название Феодосии (возможно, аланское); Волошин считал, что киммерийское. Корсунь – русское название Херсонеса, греческой колонии на западном побережье Крыма. Посурожье – производное от древних славянских названий: город Сурож – ныне Судак, Сурожское море – Черное море. Стрибог – древнерусский бог ветра. Яр – обрыв, крутизна. Яруг – овраг, буерак…Обида вещая… – см. примеч. на с. 268 (Какая темная обида…) к стих. «Второе письмо».

10. Полдень. В автобиографии 1930 г., озаглавленной «О самом себе», Волошин написал, что сонет «был в свое время перепечатан в крымском журнале виноградарства» (публикацию обнаружить не удалось). Молочай – род растений семейства молочайных, содержащих млечный сок. Каперсы – в Крыму – распростертая по земле многолетняя трава с длинными стеблями и колючками. Маслина дикая – так в Крыму называют лох серебристый, небольшое дерево или кустарник с серебристыми удлиненными побегами.

11. Облака. Было послано Н. С. Гумилеву с предложением ответить сонетом на эти же рифмы; около 20 мая 1909 г. тот выслал ответное стихотворение «Нежданно пал на наши рощи иней…». Эринии (греч. миф.) – богини мести. Ассуры (а’суры) – в ведийской и индуистской мифологии класс небесных персонажей, обладающий колдовской силой майя.

12. Сехмет. Сонет построен на заданных рифмах. 1 мая 1909 г. Е. И. Дмитриева писала Волошину: «Вяч. Иванов рассказал, что можно написать сонет и другой должен ответить, повторяя рифмы, но по возможности избегая в одной и той <же> катр<ене> одинаковых слов. <…> Гумилев прислал мне сонет, и я ответила; посылаю на Ваш суд. Пришлите и Вы мне сонет». К письму прилагались рукописи сонетов Гумилева («Тебе бродить по солнечным лугам…») и Дмитриевой («Закрыли путь к некошеным лугам…»). Получив стихотворение «Сехмет», Дмитриева писала Волошину: «Ваш сонет о „гиене“ лучший из трех». Сехмет – в египетской мифологии богиня войны и палящего зноя, изображалась в виде женщины с головой львицы. Луда (арх.) – ослепительный блеск. Персть – пыль, прах.

13. «Сочилась жёлчь шафранного тумана…» М. С. Шагинян увидела в стихотворении «душевную драму любви, трагическое разделение любящих в самый момент слияния, утрату истины любви – в ее земном завершении» (Приазовский край. 1919. 27 янв.). …Как раненая львица… – Имеется в виду знаменитый рельеф из дворца Ашшурбанипала в Ниневии (VII в. до н. э., Куюнджик).

14. Одиссей в Киммерии. Подразумевается эпизод из путешествий Одиссея: «Скоро пришли мы к глубокотекущим водам Океана; / Там киммериян печальная область, покрытая вечно / Влажным туманом и мглой облаков» (Гомер. Одиссея. XI, 13–15; перевод В. А. Жуковского). Л. Д. Зиновьева-Аннибал (1866–1907) – писательница, жена В. И. Иванова. Стихотворение датировано днем ее кончины, случившейся в Могилевской губернии. Океан – в греческой мифологии божество одноименной реки, омывающей землю. Персефона – в греческой мифологии богиня царства мертвых. Раина – ракита, южный тополь.

Осенью. Вир – пучина.

«Возлюби просторы мгновенья…» Волошин послал стихотворение матери 20 декабря 1908 г. (2 января 1909 г.) из Парижа как написанное осенью, с признанием: «Эту осень у меня бывали моменты глубокой грусти». Бальмонт Екатерина Алексеевна (урожд. Андреева; 1867–1950) – переводчица, вторая жена К. Д. Бальмонта, тетка М. В. Сабашниковой. …Просторы мгновенья… – 9 августа 1904 г. Волошин записал в дневнике: «Мы заключены в темницу мгновения. Из нее один выход – в прошлое. Завесу будущего нам заказано подымать. Кто подымет и увидит, тот умрет, т. е. лишится иллюзии свободы воли, которая есть жизнь»…Дарит смерть… – 13 июня 1904 г. Волошин записал в дневнике: «Смерть – это радость, это высший подъем жизни». Излоги – долины. Схима – монашеский чин, налагающий особо строгие правила; здесь у Волошина – метафорическое обозначение неба.

«Концом иглы на мягком воске…» Написано летом 1909 г. в Коктебеле – в соревновании с А. Н. Толстым, Н. С. Гумилевым и Е. И. Дмитриевой. Софья Исааковна Толстая (урожд. Дымшиц, во втором браке Пессати; 1889–1963) – художница, вторая жена А. Н. Толстого, рассказала об этом в своих воспоминаниях (см.: Воспоминания об А. Н. Толстом. М., 1973. С. 74).

«К этим гулким морским берегам…» Дмитриева Елизавета Ивановна (в замуж. Васильева; 1887–1928) – поэтесса (псевдоним Черубина де Габриак), переводчица; познакомилась с Волошиным в марте 1908 г. Результатом творческого содружества Волошина и Дмитриевой стала нашумевшая мистификация в «Аполлоне» – один из наиболее громких эпизодов литературной жизни предреволюционного Петербурга (см.: Черубина де Габриак. Исповедь / Сост. В. П. Купченко и И. А. Репина; автор вступ. ст. М. С. Ланда. М.: Аграф, 1998).

Она. Перекличка с идеями В. С. Соловьева о Вечной Женственности. Сходные мотивы – в раннем стихотворении Волошина «Истина» (Русь. 1905. 1 янв.), которое в рукописи также называлось «Она»…От Гималайских ступеней… – Находясь в 1900 г. в Средней Азии, Волошин писал матери: «Не отправиться ли мне пешком через Памир и Гималаи в Индию?» Однако путешествие это не состоялось. Микенская Афродита – статуя богини любви и красоты Афродиты, найденная при раскопках древнегреческого города Микены. …На знойных улицах Севильи. – Религиозную процессию со статуей Богоматери, увиденную в Севилье летом 1901 г., Волошин описал в статье «Театр – сонное видение» (Собр. соч. Т. 6. Кн. 1. С. 7–12).

«Ступни горят. В пыли дорог душа…» Учись внимать… – В тетради тезисных выписок из трудов по оккультизму у Волошина записано: «Нужно научиться сосредоточивать свое внимание одновременно на внешнем явлении и на внутреннем… Надо учиться различать звуки, исходящие от вещей бездушных». 21 мая 1910 г. Б. А. Леман (на некоторое время принявший на себя роль наставника Волошина) писал ему: «Учитесь языку птиц, пчёл, цветов, чтобы научиться понимать язык людей».

«В неверный час тебя я встретил…» Обращено к Е. И. Дмитриевой, с которой Волошин находился в глубокой духовной близости…И в кровь вино не претворилось… – Намек на церковный обряд причащения.

«Пурпурный лист на дне бассейна…» Обращено к Е. И. Дмитриевой…И буду ждать… – Перед отъездом Волошина из Петербурга (4 февраля) Дмитриева писала ему: «Не знаю, когда приду, только ты жди меня».

«Моя земля хранит покой…» Первое стихотворение из цикла «Киммерийская весна». Эвксинский Понт (Гостеприимное море) – античное название Черного моря.

«Яры, увалы, ширь полей…» Глыба плантажа – состояние почвы после ее глубокой обработки под виноградник.

«Звучит в горах, весну встречая…» 1 марта 1910 г. Е. И. Дмитриева писала Волошину об этом стихотворении (имевшем четыре строфы): «Стихотворение о „семисвечнике“ мне очень близко, но выбрось последние четыре строчки; жабры, плевы – всё это никуда; плохо и то, что семисвечник обращается в канделябр, почему не в люстру или лампу?» Волошин последовал совету. Введение Весны – сравнение с праздником Введения во храм Богородицы.

«Облака клубятся в безднах зеленых…» Киик-Атлама (тат. прыжок дикой козы) – мыс, замыкающий Коктебельскую бухту с востока.

«Над синевой зубчатых чащ…» Гамадриады (греч. миф.) – нимфы деревьев, которые, в отличие от дриад, рождаются и гибнут вместе с деревом. Образ взят из записей французского прозаика Барбе д’Оревильи (1808–1889): «Вчера и позавчера – проливные ливни и безумные порывы ветра. Природа похожа на кричащую гамадриаду» (тетрадь выписок Волошина).

«Ветер с неба клочья облак вытер…» …Спутники стремительно бегут… – Речь идет о четырех самых крупных спутниках Юпитера, которые были открыты Г. Галилеем в 1610 г. и видны только в телескоп…Змеею препояшу… – Имеется в виду философское понятие «кундалини»: сила, располагающаяся кольцеобразно в теле йога ниже пояса.

Карадаг. Самофракийская Победа – античная статуя, найденная при раскопках на острове Самофракия в Эгейском море. На одном из автографов стихотворения есть такое примечание Волошина: «Без головы и без рук – один смерч клубящихся складок, Ника из Самофракии является одним из гениальнейших памятников эллинского искусства. Находится в Лувре на лестнице Дарю». В древности эта статуя стояла под открытым небом, в нише, вырубленной для нее в скале…Окаменелых Керубу. – Имеются в виду херувимы – ангелоподобные существа-стражи. В статье «Константин Богаевский» (Собр. соч. Т. 5. С. 171) Волошин писал: «На базальтовых стенах Карадага, нависших над морем, можно видеть окаменевшее сложное шестикрылье Херубу, сохранившее формы своих лучистых перьев». …вход в Аид… – Так Волошин называл Ревущий грот в обрыве Карадага.

«Как в раковине малой – Океана…» Киммерия – см. примеч. на с. 270. С тех пор как отроком… – В автобиографии, которая была написана в 1909 г., Волошин определил: «Коктебель – самое ценное и важное на всю жизнь», а в «Автобиографии» 1925 г. уточнил: «Коктебель не сразу вошел в мою душу: я постепенно осознал его как истинную родину моего духа. И мне понадобилось много лет блужданий по берегам Средиземного моря, чтобы понять его красоту и единственность». …Изваян профиль мой! – Южный склон горы Кок-Кая на Карадаге, обращенный к морю, напоминает очертания профиля Волошина. Стихотворение было прочитано на похоронах Волошина 12 августа 1932 г. на вершине хребта Кучук-Янышар. В настоящее время могила поэта стала местом паломничества отдыхающих в Коктебеле.

«Выйди на кровлю… Склонись на четыре…» В очерке «О самом себе» (1930) Волошин поместил это стихотворение для характеристики своих пейзажей Восточного Крыма. Выйди на кровлю… – Здесь перекличка с характеристикой Верхарна, данной Реми де Гурмоном: «Он выходит на крышу своего дома и посылает проклятия на четыре стороны света». Плоская площадка на крыше дома Волошина – «вышка» – служила поэту и для «поклонения солнцу»: ежеутреннему медитативному приветствию наступающему дню.

«Фиалки волн и гиацинты пены…» 9 декабря 1926 г. Волошин отправил это стихотворение и стихотворение «Выйди на кровлю…» А. П. Остроумовой-Лебедевой: «Посылаю 2 маленьких стихотворения о Коктебеле, написавшихся после стольких лет лирического молчания».

«Судьба замедлила сурово…» Обращено к Е. И. Дмитриевой, в отношении которой к Волошину в этот период произошло сильное охлаждение. 19 января она писала ему: «…Не хочу видеть тебя, п<отому> ч<то> боюсь, мне очень больно уходить от тебя каждый раз. А нужно».

«Теперь я мертв. Я стал строками книги…» Я стал строками книги… – Имеется в виду выход из печати первого стихотворного сборника. Обращено к Е. И. Дмитриевой.

«Себя покорно предавая сжечь…» Обращено к Е. И. Дмитриевой. Напрасно обоюдоострый меч… – Средневековый обычай брака «по представительству» у немецких князей, при котором посол жениха ложился в постель с невестой с обнаженным мечом между ними.

«Я, полуднем объятый…» Плоть моя осмуглела… – По верному замечанию Э. Менделевича, поэт здесь представляет себя варваром или даже «фавном в духе С. Малларме», оставаясь (как ранее в образе кентавра) в античной традиции…Мне враждебны рабыни / Смертно-влажной Луны… – т. е. женщины. В древних мифах (Египет, Китай) Луна, в противоположность Солнцу, является женским началом – пассивным, темным, влажным.

«Я верен темному завету…» Первоначальное название – «Путями усталости». Это словосочетание находим в эпиграфе к «Повести о странствиях блудной души» И. Г. Эренбурга (посвященной М. А. Волошину): «Брама сказал: „Одни придут ко мне путями подвига, другие путями страсти, а третьи путями усталости“. Тихо улыбнувшись, еще сказал Брама: „И путями усталости придут все“. Индусская легенда» (Эренбург И. Стихотворения. СПб., 2000. С. 246. (Библиотека поэта. Большая серия). Написано под влиянием идей Бхагавад-гиты – философской поэмы, входящей в шестую книгу индийского эпоса Махабхарата. «Быть всей душой в борьбе!» – Завет Кришны царевичу Арджуне перед битвой; цитируется Волошиным (в его переводе с фр.) в статье «Откровения детских игр»…Велишь убить – любя, убью. – 9 (22) марта 1906 г. Волошин писал М. В. Сабашниковой: «Не будем предрешать своей жизни. Кто не прислушивается к своим инстинктивным порывам, тот режет лучшие побеги возможной жизни. Теперь я говорю и пишу: „Не убий“. Но если Кришна скажет „убей“, то надо убить»…Нерастворимо в смерти «Я»… – Индийская идея перевоплощения (реинкарнации), изложенная и в Бхагавад-гите (в записи Волошина): «Тленное тело рождается от Вечной Души, неуничтожаемой, бессмертной. Тот, кто мнит, что она убивает или что она м. б. убита, ошибается: она не убивает, она не может быть убита».

«К Вам душа так радостно влекома!..» Было послано в письме к М. И. Цветаевой, о чем она рассказала в своих воспоминаниях о Волошине «Живое о живом». «Вечерний альбом» – название первой книги стихов М. Цветаевой, вышедшей из печати в 1910 г. Я давно уж не приемлю чуда… – В июле 1905 г. Волошин писал Петровой: «В мире нет чуда… Только одни позитивисты и реалисты признают еще чудо, низводя его до мещанской разновидности случая… Но нет ничего случайного…»

«Раскрыв ладонь, плечо склонила…» Обращено, по-видимому, к М. И. Цветаевой; в воспоминаниях «Живое о живом» она описывала такой эпизод при первом визите Волошина: «Сидим, он на диване, я на валике (я – выше), гадаем, то есть глядим: он мне в ладонь, я ему в темя…» (Цветаева М. Сочинения: В 2 т. М., 1980. Т. 2. С. 196). Волошин увлеченно занимался хиромантией; 22 декабря 1913 г. он писал Е. Я. Эфрон: «Занятие хиромантией очень одобряю. <…> Теорию нужно знать, конечно, но главное – практика и умение говорить». Венерино кольцо – термин хиромантии, линия, характеризующая темперамент человека. …Раздвоенье линий воли… – Линией воли и храбрости хироманты считают так называемую линию головы. Ее соединение с линией сердца характеризует человека, у которого сердечные влечения господствуют над велениями рассудка.

«Обманите меня… но совсем, навсегда…» Стихотворение может быть соотнесено с А. Р. Минцловой (1865–1910), переводчицей и теософкой, предсказаниям которой Волошин поначалу гипнотически верил, но затем все чаще вынужден был разочаровываться. Ср. у А. Франса: «Всё чудесное – обман. Мы знаем это и хотим, чтобы нас обманывали» (Роман и магия. 1889).

«Отроком строгим бродил я…» …И дух мой незрячий / Томился… – Переехав из Москвы в Коктебель в 1893 г., шестнадцати лет, Волошин поначалу «видел только скупость и скудость природы и красок». «А их необыкновенная выразительность и элегантность для меня оставалась недоступной», – вспоминал он в 1932 г. …Пламя, / Тоскующее в разделенности тел. – Намек на притчу Платона о разделении людей Зевсом на две половины, которые затем ищут друг друга. Я никогда не нарушил того, что растет… – Возможно, отражение высказывания М. В. Сабашниковой о Р. Штейнере: «Он единственный, может быть, приближаясь, не тронет, не помнет нежного растения души» (письмо к Волошину от 4 декабря 1908 г.). …Жалостлив был в те мгновенья… – Ср. в «Гамлете» Шекспира: «Чтоб добрым быть, я должен быть жестоким».

«Двойной соблазн – любви и любопытства…» Андрогина, андрогин – двуполое существо. Куперен Франсуа (1668–1733) и Рамо Филипп (1683–1764) – французские композиторы-органисты, любимые композиторы Волошина. …На барке у Ватто. – Имеется в виду картина французского художника А. Ватто «Паломничество на остров Цитеру» (1717).

«То в виде девочки, то в образе старушки…» В машинописной копии имеются инициалы посвящения: «Н. В. М.», означающие (с опечаткой в одном из инициалов), что стихотворение адресовано Наталье Алексеевне Милюковой (урожд. Саввинская, артистический псевдоним Н. Миль) – танцовщице, с которой Волошин встречался в Париже зимой 1911/12 г. 22 сентября 1912 г. она писала Волошину из Москвы: «Добрые семена и советы, что Вы сеяли в душе Ваших маленьких парижских подруг, не пропали даром! По крайней мере, в душе „девочки-старушки“ они пустили глубокие корни». И. Эренбург посвятил Милюковой стихотворение «Твои манеры милой тетки…». В нем он замечал: «Как странно встретить у ребенка, / В минуту тихого мечтанья, / Какой-то след усмешки тонкой / Непоправимого познанья!..» (Эренбург И. Стихотворения. СПб., 2000. С. 200–201). …Всё великое, земное – безысходно… – 9 августа 1905 г. Волошин записал в дневнике фразу из письма А. Р. Минцловой: «Безысходность и глубина – это величайшие таинства земли».

«Замер дух – стыдливый и суровый…» В основе стихотворения – теософские идеи. В тетради выписок Волошина они сформулированы: «Дух должен пройти через грехопадение. Духовное существо, как говорит Гёте, должно быть помрачено и ограничено. Это необходимо для полного вочеловеченья». В письме к Е. П. Орловой от 26 января 1918 г. Волошин так трактовал эту идею: «Не надо отрицать – надо понять смысл плоти. Ради нее мы воплощены. Не отрицать, не презирать, а собою ее преобразить, просветить, спасти. Не бежать от греха и порока, а идти ему навстречу в самом себе, побеждать не отрицанием, а любовью». Через грех взыскует тварь Господь. – В тексте лекции «Пути Эроса» Волошин писал: «В каждом человеке живет Христос и Иуда, и в каждом человеке Иуда приносит в жертву Христа, плоть предает Эроса, и только благодаря ей Эрос-Христос может воскреснуть».

«Альбомы нынче стали редки…» Автограф имеет посвятительные инициалы «М. Н.», которые можно расшифровать как «Мусе Новицкой». Мария Алексеевна Новицкая (1896–1965) – дочь искусствоведа академика А. П. Новицкого, в 1912 г. построившего в Коктебеле дачу. В ее дневнике за 1912 г. читаем: «Макса я наконец решилась попросить написать в мой альбом стихотворение. Он обещался. <…> 28 или 29 июля Макс отдал мне мой альбом. Он написал там большое стихотворение, посвященное мне лично» (Частное собрание, Киев). Пуссен Никола (1594–1665) – французский живописец, любимый художник Волошина. В частности, он писал в 1909 г., что «нимфы и гамадриады у Пуссена… говорят о природе суровым и нежным человеческим языком».

«Как некий юноша, в скитаньях без возврата…» Толчком для создания стихотворения явилась притча Платона «о юноше, в раннем детстве похищенном разбойниками» (Государство // Платон. Сочинения: В 3 т. М., 1971. Т. 3. С. 350–351). «И он, выросши, всю жизнь идет из края в край, и от шатра к шатру, в поисках своих родителей, – писал Волошин К. М. Добраницкому. – И люди его принимают… но он, который помнит о своей семье только одно, что все там были счастливы и мудры, увидав их житейские недостатки, сам покидает их и идет по свету дальше искать своего отца и свою семью. И так без удовлетворения и без достижения».

«Мой пыльный пурпур был в лоскутьях…» Мой… пурпур… – Имеется в виду пурпурный плащ; в древности пурпурная краска была драгоценной и носить одежду, окрашенную пурпуром, могла только знать. Волошин в данном случае отождествляет себя с римским аристократом или князем в изгнании (поэтому «пурпур» – в лоскутьях). …В знаках чётных… – Здесь перекличка с толкованием «нечетности» в диалоге Платона «Федон».

Lunaria. В этом венке сонетов Волошин собрал сведения о Луне, почерпнутые им как из научных трудов, так и из мифологий разных народов и оккультных учений. Среди источников автором названы древнегреческие философы Анаксагор, Анаксимандр, Фалес, Эмпедокл, поэты Гесиод и Феокрит, астрономы Джованни Риччоли, Иоганн Кеплер, Ян Гевелий (основатель селенографии), Франческо Гримальди, математик и философ Джероламо Кардано, наконец, «Тайная доктрина» Е. П. Блаватской. «Мое представление о Луне в „Венке“ – „люциферическое“», – писал Волошин А. М. Петровой 2 декабря 1913 г. Согласно оккультным представлениям, Луна – одна из форм развития, через которые прошла Земля: третье воплощение планеты, которому во внутреннем составе человека соответствует астральное тело. Лунария (лунник) – также растение семейства крестоцветных.

1. «Жемчужина небесной тишины…» …Владычица зачатий! – В статье «Федор Сологуб. Дар мудрых пчёл» Волошин упоминал: «Луна, в тех фазах, когда она покровительствует зачатиям, называется пчелой».

2. «Лампада снов! Владычица зачатий!..» Селена (греч. миф.) – дочь титанов Гипериона и Тейи, олицетворение Луны; к ней обращались со словами заклятий и колдовскими манипуляциями, желая привлечь возлюбленного.

3. «Кристалл любви! Алтарь ночных заклятий!..» Эмпузы (греч. миф.) – чудовища из окружения Гекаты, богини ночных кошмаров.

4. «Царица вод! Любовница волны!..» Йони – женские гениталии, в индийской мифологии символ божественной производящей силы.

5. «С какой тоской из влажной глубины…» …Океан, плененный в руслах жил… – Волошин опирается здесь на теорию французского физиолога Рене Кентона (1867–1925) о тождестве крови «живых существ» и морской воды (по химическому составу и т. п.).

6. «К тебе растут сквозь мглу моих распятий…» Афея (Бритомартис) – критская богиня, покровительница рыболовов и моряков. В греческой мифологии спутница Артемиды, известная своим целомудрием.

7. «К Диане бледной, к яростной Гекате…» Диана – в римской мифологии богиня растительности, родовспомогательница, олицетворение Луны; была отождествлена с Артемидой и Гекатой, получила эпитет Тривия («богини трех дорог»). Геката (греч. миф.) – богиня мрака, ночных видений и чародейства…Я так устал от гнева и борьбы… – Отражение того «остракизма, которому Волошин был подвергнут после его выступления с критикой картины И. Е. Репина «Иван Грозный и его сын Иван»…Треглавая… – Волошин записал в творческой тетради: «Трехголовая – собачья, лошадиная и львиная».

8. «Змеиные, непрожитые сны…» «Станете как боги» – слова Змия, соблазнившего Еву (Быт. 3: 5). Тавром греха мы были клеймены… – Имеется в виду первоубийца Каин, получивший от Бога, при изгнании, клеймо – «каинову печать». …Клейменый лик Луны. – Пятна, различимые на диске полной Луны, представляют, по средневековой традиции (Данте), отражение «печати» Каина.

9. «И сладостен, и жутко безотраден…» …Ни воздуха, ни вод… – Поверхность Луны не подвержена эрозионному воздействию атмосферы, гидросферы и биосферы.

10. «Алмазный бред морщин твоих и впадин…» Кратер Гиппарха – одна из кольцевых гор на Луне. Volva (лат. вращающаяся) – «имя, данное селенитами Земле, по Кеплеру», – объяснял сам Волошин в письме к Ю. Л. Оболенской 13 февраля 1914 г. Это слово было принято цензором альманаха «Гриф» за латинское обозначение влагалища (vulva), вследствие чего альманах был подвергнут аресту.

11. «Твоих морей блестящая слюда…» От Моря Бурь до Озера Видений… – Лунные «моря» представляют собой равнинные низменности – с Земли более темного оттенка, чем другие области. Поэтические названия участкам Луны: Океан Бурь, Море Дождей, Залив Радуги и т. п. – дал в 1651 г. Дж. Риччоли из Феррары. Маге Tenebrarum (лат.) – Море Мрака…Ты вся порыв, застывший в гневе яром… – В письме к М. В. Сабашниковой от 23 июля 1905 г. Волошин пересказывал впечатление А. Р. Минцловой от наблюдения Луны в телескоп: «Мир, застывший в порыве исполинской безнадежной борьбы… Окаменевшие руки, окаменевшие деревья».

12. «Лик Ужаса в бесстрастности эфира…» Химера – в греческой мифологии чудовище, опустошавшее страну. …Ты иверень разбитого Потира. – Уподобление Луны осколку разбитой чаши для Святого причастия. Денница – в славянской мифологии образ полуденной зари (или звезды); здесь: синоним Сатаны…Князь Зенита и Надира. – Т. е. повелитель света (Денница) и князь тьмы (Люцифер).

13. «Ты вопль тоски, застывший глыбой льда…» …Голгофой душ… – Волошин записал в творческой тетради: «Души разлагаются на Луне, как трупы».

14. «Ты жадный труп отвергнутого мира…» Иешуа Бен-Пандира (т. е. Иисус сын Пандира) – наименование в талмудических текстах Иисуса Христа, будто бы бывшего сыном римского легионера. Волошин опасался, что именно эти строки могут послужить поводом для вмешательства цензуры (письмо к Ю. Л. Оболенской от 7 февраля 1914 г.).

«Я быть устал среди людей…» Отражение «репинской истории», а также усталости от летнего «людоворота» в Коктебеле. И я спешу, смущаясь, мимо… – Перекличка со стихотворением «Пророк» М. Ю. Лермонтова.

«Я к нагорьям держу свой путь…» …Возносящиеся ступени… – Волошин имеет в виду видение праотца Иакова: лестницу к небу, символ восхождения к Богу (Быт. 28: 12).

«В эту ночь я буду лампадой…» Возможно, обращено к Рудольфу Штейнеру.

«Любовь твоя жаждет так много…» Обращено к Марии Павловне Кювилье (в замуж. Кудашева, во втором браке Роллан; 1895–1985) – поэтессе, переводчице. Она познакомилась с Волошиным в Москве в 1913 г. по собственной инициативе и сразу влюбилась в него. В начале 1914 г. она была влюблена в архитектора В. А. Веснина. 11 марта 1914 г. Волошин писал о ней матери: «Надо ей помочь внутри самой себя измениться, надо дать ей другое понятие о любви, о самой себе, о ценности человека, о свободе. <…> Ее любовь очень сильна. Но она так молода, что ведь ей почти все равно, на кого она направлена… Она не видит, не ценит и не знает того человека, которого она любит. Она любит только свою мечту. <…> У нее темперамент сильный, жадный, волевой (несмотря на то что она ребенок)».

Под знаком Льва. Еще летом 1905 г. Волошин пересказывал в письме к А. М. Петровой пророчество Р. Штейнера: «С этого года мир вступает в новый цикл, находящийся под созвездием Льва. Это будут самые кровавые годы европейского человечества, и лицо Европы будет через пять лет неузнаваемо». …Вошел последним внутрь ковчега. – Сопоставление с ковчегом праотца Ноя. Около 6 июля 1914 г. Волошин выехал по приглашению М. В. Сабашниковой из Коктебеля в Швейцарию – на строительство антропософского храма Иоганнес-Бау (Гётеанума), начатое в сентябре 1913 г. «на перекрестке трех стран», у границы с Германией и Францией. 18 (31) июля – в день объявления войны между Россией и Германией – он прибыл на место строительства, в селение Дорнах (в 8 км от Базеля), и записал в блокноте: «Я приехал буквально с последним поездом: всю дорогу вслед за мной прекращались сообщения, точно двери за спиной запирались. <…> Я чувствовал себя одним из нечистых животных, запоздавших и приходящих в ковчег последним».

Посев. Недобрый Сеятель – реминисценция мифов о Ясоне и Кадме, сеявших зубы дракона. Здесь же – отзвук евангельской притчи о пшенице и плевелах (Мф. 13: 24–30).

В эти дни. 7 февраля 1915 г., посылая А. М. Петровой из Парижа несколько стихотворений о войне, Волошин писал: «Они лучше скажут все, что делалось внутри. Особенно „В эти дни…“». В письме к матери от 13 апреля 1915 г. Волошин отмечал, что больше других ценит это стихотворение «по точности и искренности». Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967) – поэт, прозаик, переводчик, публицист. Волошин сблизился с ним в Париже в начале 1915 г. Он посвятил Волошину свои «Стихи о канунах» (М., 1916). Стихотворение потрясло Эренбурга…Все во мне, и я во всех… – Ср. у Тютчева: «Всё во мне, и я во всём» («Тени сизые смесились…», 1836).

Париж в январе 1915 г. 23 января 1915 г., через неделю по приезде из Дорнаха, Волошин писал Ю. Л. Оболенской: «Весь Париж подтянулся, душевно очистился. <…> Он траурен и праздничен». Первые впечатления «военного» Парижа Волошин изложил также в статье «Париж и война: Литература в 1915 году». Аргутинский-Долгоруков Владимир Николаевич, князь (1874–1941), – искусствовед, хранитель Эрмитажа. В 1915 г. находился в Париже. Маленькие блудницы – проститутки; выражение из «Книги Монеллы» (1896) Марселя Швоба.

Парижу. …Юный Дант… – Данте Алигьери (1265–1321) был в Париже, согласно утверждению Д. Боккаччо, не в юности, а в зрелые годы (в 1307 или 1308 г.). …Отрок Бонапарт… – Наполеон I Бонапарт (1769–1821) учился в парижской Военной школе в 1784–1785 гг.

Весна. Гольштейн – см. примеч. на с. 265. …Весна… и не весна. – В письме к матери от 31 марта (13 апреля) 1915 г. Волошин писал: «В Париже как-то сразу распустились деревья. Всюду уже зелень на каштанах, а весны все еще нет внутри». «Какой необычайный Париж в этом году, – писал поэт 6 (19) мая 1915 г. Ю. Л. Оболенской. – Он не мертв, а замер. Все вобрал в себя: огни, радость, жизнь».

Газеты. Отрицательное отношение к газетной «полуправде» Волошин высказывал неоднократно. 28 октября 1905 г. он писал М. В. Сабашниковой: «Я с утра отравляюсь газетными телеграммами. Это страшно вредно. Мысль загрязнена на целый день». Трихины – глисты, паразитирующие в мышцах и кишечнике. Однако Волошин имел в виду и образ из эпилога «Преступления и наказания» Достоевского, где трихины – микроскопические существа, вселяющиеся в тела людей, которые «становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими». Ложь заволакивает мозг… – «Самое страшное для меня в настоящей войне – ложь и то, что все говорят одно и то же. Все сделано, чтобы ожесточить обе стороны», – писал Волошин А. М. Петровой 29 апреля 1915 г. Застыть, как соль… – Реминисценция библейского образа жены Лота (Быт. 19: 15–26). Дозволь не разлюбить врага… – Во время войны Волошин видел свой долг в том, чтобы «не поддаться соблазну ненависти, презрения, „святого“ гнева» и «не уставать любить и врагов, и извергов, и даже союзников» (письмо к А. М. Петровой от 26 октября 1915 г.).

Россия. Стихи высоко оценил И. Эренбург, писавший Волошину 1 сентября 1915 г.: «Они мне очень близки и дороги. Всё это приходило не раз». Стихотворение несет отпечаток славянофильской концепции об особом пути и предназначении России (со своих позиций эту концепцию поддерживал и Р. Штейнер). А. В. Лавров отмечает также родство «пророчественного пафоса и риторического стиля» этого стихотворения со стихотворением А. С. Хомякова «России» (1854). Люблю тебя побежденной… – Идею благотворности завоевания для родной страны высказывали еще библейские пророки (Ис. 10; Иер. 27). Волошин еще в 1908 г. в статье о Барбэ д’Оревильи сочувственно цитировал высказывание об этом французском писателе Вилье де Лиль Адана: «В его груди жило не сердце пошлого триумфатора с глазами, пламенеющими наглостью, а гордое сердце побежденного, переполненное пеплом печали». В 1916 г. в письме военному министру с отказом от воинской службы Волошин формулировал: «Тот, кто убежден, что лучше быть убитым, чем убивать, и что лучше быть побежденным, чем победителем, т. к. поражение на физическом плане есть победа на духовном, – не может быть солдатом»…Наотмашь хозяин хлещет… – Перекличка с Достоевским: образ избиваемой лошади в сне Раскольникова («Преступление и наказание». Ч. I, гл. V) и рассказ «Акулькин муж» в «Записках из Мертвого дома». В письме к Ю. Л. Оболенской от 19 ноября 1915 г. Волошин сам подтверждал это: «Я хотел, чтобы в этой строфе было напоминание о Достоевском, т. к. считаю это мировым символом России». Биарриц – город на юге Франции (близ границы с Испанией), на берегу Бискайского залива, курорт. Волошин жил там (на вилле Цетлиных) с середины июля до начала ноября 1915 г.

«Акрополи в лучах вечерней славы…» В 1916 г. Волошин создал серию пейзажей «Города в пустыне», каждый из которых был подписан строкой из сонета. Серия была в том же году показана на выставке «Мир искусства» в Москве. Кастилия – в XI–XV вв. государство в центральной части Пиренейского полуострова. Троада (Трояда) – портовый город на северо-западе Малой Азии (древняя Троя). В настоящее время – развалины к югу от Дарданелл. Апулия – область Италии на крайнем юго-востоке Апеннинского полуострова. Эти названия символизируют ушедшие в историю государства.

Подмастерье. В стихотворении отразились оккультные идеи о пути к «посвящению» через ученичество, почерпнутые, прежде всего, в теософских книгах «Свет на пути» и «Голос молчания», которые Волошин штудировал в 1905 г. 16 (29) сентября он писал М. В. Сабашниковой: «Требования от людей и от учеников различны. „Убивай желание“ – это относится к ученикам. „Не бойся желаний и искушений“ – это к тем, которые еще идут к ученичеству. Учеником ведь нельзя сделаться. Им можно только стать, когда придет время… Надо знать себя раньше, держать в руках все свои достоинства и недостатки и пороки, прежде чем кинуться на этот путь». Львова Юлия Федоровна (1873–1950) – композитор и пианистка, теософ; жила у Волошина в Коктебеле летом 1916 и 1917 гг. О «Подмастерье» она писала Волошину 2 октября 1917 г. из Петрограда: «Часто его читаем вслух. Наши теософы потрясены им глубоко»…Словесного, святого ремесла… – Реминисценция стихотворения Каролины Павловой «Ты, уцелевший в сердце нищем…» Тацит Корнелий (ок. 58 – после 117) – римский историк. …Медный текст закона. – Имеются в виду «законы двенадцати таблиц» – не дошедший до нас первый кодекс римского права (V в. до н. э.). Ты будешь Странником… – Ср. со словами, которыми Бог проклял Каина: «Ты будешь изгнанником и скитальцем на земле» (Быт. 4: 12). …Слово, / их к бытию призвавшее… – Здесь имеется в виду как библейское наименование «Словом» Бога, так и слово – в значении «имя». …Изназвать / Всех духов… – Мысль о назначении поэзии, повторявшаяся Волошиным неоднократно.

Святая Русь. Одно из наиболее популярных стихотворений Волошина пореволюционной поры. В письме к Б. А. Леману от 25 ноября 1919 г. поэт выражал удовлетворение тем, что «Святую Русь» «распространяют большевики и запрещают местные исправники». А. М. Петрова – см. примеч. на с. 270. 9 декабря 1917 г. Волошин писал ей: «Я не нахожу, чтобы между „Миром“ и „Св. Русью“ было противоречие: одно обращено к душе России, к духу расы, а другое к государству, к империи: одно к Руси, другое к России. У меня есть вера в Русь, но есть и отношение европейца к Российскому государству». Плотник-Царь – Петр I Великий…Соловьиный посвист… – Подразумевается былинный Соловей-разбойник…Враг шептал… – Намек на Сатану, в образе Змия прельстившего тайной речью Еву. …Посмею бросить камень? – Казнь путем побивания камнями была принята у древних евреев в библейские времена.

Мир. Отклик на переговоры советского правительства о сепаратном мире с Германией. 15 ноября 1917 г. было объявлено об этом решении, 20 ноября переговоры начались. 17 ноября Волошин писал М. В. Сабашниковой: «Для меня – европейца – непереносимо то, что мы изменили и предали наших союзников, совершили акт, лишающий нас чести, но этим мы принимаем на себя искупление той лжи, которая породила теперешнюю войну».

Трихины. Эпиграф – из романа Достоевского «Преступление и наказание»…За всех во всем пред всеми виноват. – Неточная цитата из «Братьев Карамазовых» Достоевского. В этих словах Волошин видел «величайший порыв интуиции сердца» и пояснял (зимой 1913 г.): «В этом чувстве личной вины без остатка сгорает голод возмездия».

Dmetrius-Imperator. Лжедмитрий I называл себя императором, чтобы подчеркнуть свою ориентацию на Европу, где императоров короновал папа римский. Царевич Дмитрий (1581–1591) – сын Ивана Грозного, погиб 15 мая 1591 г. Его смерть послужила началом Смутного времени. Голод был… – Три года подряд (1601–1603) были неурожайными, и на Руси начался страшный голод. Мезга – разного рода мякоть: картофельные выжимки, получающиеся при выделке муки, молодая кора. Пасолнцы – побочные солнца, явление атмосферного отражения…На московском венчанный престоле… – Лжедмитрий I венчался на царство 21 июля 1605 г., приняв титул императора. Сопель – дудка (из бузинной палочки, ивовой коры)…Пепл собрали… – Лжедмитрий I был убит заговорщиками в ночь на 17 мая 1606 г., тело его было сожжено, прахом выстрелили из пушки в сторону Польши. В 1607 г. на сцену выступил самозванец Лжедмитрий II, ставленник польской и литовской шляхты. …Тогда меня уж стало много… – После гибели Лжедмитрия I объявлялось около двух десятков самозванцев. Тушино – село под Москвой, где находился военный лагерь Лжедмитрия II…Умерщвлен татарами и жмудью… – Лжедмитрий II был убит 11 декабря 1610 г. Жмудь – древнелитовское племя из низовий Немана…Воскрешала новых мертвецов… – Весной 1611 г. объявился Лжедмитрий III, называвшийся также Сидоркой и «псковским вором». Яик – название реки Урал до 1775 г…Да казнили казнию последней… – Сын Марины Мнишек Ивашка, родившийся в 1611 г., был удавлен в июне 1614 г.

Демоны глухонемые. 30 декабря 1917 г., посылая стихотворение А. М. Петровой, Волошин писал: «Ведь Демон… не непременно бес – это среднее между Богом и человеком: в этом смысле ангелы – демоны и олимпийские боги – тоже демоны. В земной манифестации демон может быть как человеком, так и явлением. И в той, и в другой форме глухонемота является неизбежным признаком посланничества, как Вы видите и по эпиграфу из Исайи. Они ведь только уста, через которые вещает Св. Дух. Они только знак, который сам себя прочесть не может, хотя иногда сознает, что он знак».

Европа. О замысле стихотворения Волошин писал А. М. Петровой 26 января 1918 г.: «Меня сейчас мучит и волнует один образ, который, не знаю, удастся ли выявить в стихах: очень он труден и опасен по теме. Посмотрите на карту Европы: Константинополь с системой проливов и Мраморным морем – это материнские органы Европы. И это не только внешне, но и внутренно: Византия в свое тысячелетнее царство была сосредоточием всех нервных – страстных – волокон – похотником Европы. Греция и Рим – они невинны – они до сознания пола, которое приходит только с христианством. Только в четырнадцатом веке, когда мужская сила Ислама насильственно овладевает Константинополем, Европа становится женщиной и зачинает. Ее плод, еще не выношенный, но созревающий и уже вызывающий родовые схватки, – Россия. Родиться для мировой своей роли она сможет только через проливы». Рюмина Варвара Леонидовна жила в Коктебеле в 1917–1918 гг…Блудницею, сидящею на звере… – Образ из Апокалипсиса (Откр. 17: 1–6), символ Вавилона. …Девушкой, лежащей на быке. – Т. е. Европой (греч. миф.), дочерью финикийского царя, похищенной Зевсом, превратившимся в быка. Бычий Ход – пролив Босфор. Махмут-завоеватель – Мехмед II Фатих (1430–1481), турецкий султан (1451–1481). Неистовый Хирург – Петр I.

Молитва о городе. Описание Феодосии «весною 1918 года при большевиках» Волошин дал в одноименной статье. Толузаков Сергей Александрович – штабс-капитан, журналист; автор книги «На полях Манчжурии и в России после войны» (СПб., 1906); в 1909 г. жил в Петербурге. Волошин общался с ним в Феодосии в 1917–1919 гг.

Неопалимая Купина. Волошин писал: «Особая предназначенность России подтверждается также той охраняющей силой, которая бдит над нею в самые тяжелые эпохи ее истории и спасает ее, вопреки ее собственным намерениям и устремлениям». Неопалимая Купина (библ.) – горящий, но не сгорающий куст, из которого Бог вещал Моисею (Исх. 3: 2); в православии этот образ сливался с образом Богоматери. Каждый, коснувшийся дерзкой рукою… – Намек на библейский эпизод о некоем Озе, который прикоснулся к ковчегу Божию и был за это поражен Господом (2 Цар. 6: 6–7). …В Германии русское вече… – Имеется в виду революция в ноябре 1918 г. в Германии. Не суйся, товарищ… – Восстание французских моряков в 1919 г. стало причиной ухода кораблей интервентов от Одессы. Святой Серафим (1759–1833) – иеромонах Саровского монастыря, канонизирован в 1903 г. Сохранилась запись голоса Волошина, читающего это стихотворение, сделанная С. И. Бернштейном в Ленинграде 20 апреля 1924 г. (грампластинка «Голоса, зазвучавшие вновь», 1977).

Русская революция. В «Автобиографии» Волошин отмечал, что стихотворение «было названо лучшей характеристикой революции двумя идейными вождями противоположных лагерей (имена их умолчу)». Один из этих вождей – В. М. Пуришкевич, монархист, член Государственной думы; Волошин читал ему «всю серию… последних стихов о Революции», и Пуришкевич «пришел в полный восторг». Установить имя второго «вождя» позволяет письмо Волошина к М. С. Цетлин от 5 (18) апреля 1920 г.: «Мне передавали: несколько месяцев тому назад в „Правде“ была статья Троцкого обо мне, где он называл меня самым крупным из современных поэтов»…Наш «пролетарий» – голытьба… – В России перед Первой мировой войной насчитывалось приблизительно сто миллионов крестьян и только два-три миллиона рабочих (причем треть из них составляли сезонные работники из крестьян). Святой Франциск Ассизский (1182–1226) – христианский подвижник. Стигматы – здесь: следы ран от распятия, появляющиеся на теле под влиянием религиозного экстаза.

Бегство. Устроил Волошина на шхуну «Казак» контр-адмирал А. В. Немитц, в тот период – начальник штаба Южной группы войск красных. Березань – необитаемый остров к западу от Очакова, при входе в Днепровский лиман; место расстрела лейтенанта П. П. Шмидта. Очаков – городок на берегу Днепровского лимана, морской порт. Тендрова коса – низменный песчаный остров к юго-востоку от Одессы. Кинбурн – песчаная коса между Днепровско-Бугским и Ягорлыцким лиманами. Я – буржуа изображал… – «Мы были остановлены; к нам на борт сошел французский офицер и спросил переводчика. Я выступил в качестве такового и рекомендовался „буржуем“, бегущим из Одессы от большевиков. Очень быстро мы столковались. Общие знакомые в Париже и т. д. Нас пропустили. „А здорово вы, товарищ Волошин, буржуя представляете“, – сказали мне после обрадованные матросы, которые вовсе не ждали, что все сойдет так быстро и легко». Ак-Мечеть – поселок на Тарханкутском полуострове Западного Крыма (ныне Черноморское)…И вашей ругани полет! – «Мои матросы, перепуганные… огнем пулеметов… – вспоминал Волошин, – ответили малым загибом Петра Великого. <…> Это факт не единичный: сколько я слышал рассказов о том, как людям, которых вели на расстрел, удавалось „стругаться“».

Заклятье о Русской земле. Стилизовано под народные заговоры; Волошин использовал книгу А. Ветухова «Заговоры, заклинания, обереги и другие виды народного врачевания, основанные на вере в силу слова» (Варшава, 1907).

Китеж. Волошин считал «Китеж» самым значительным «из написанного летом» 1919 г. Н. Я. Рыкова вспоминала, что «Китеж» и «Дикое Поле» производили на слушателей «потрясающее впечатление» и воспринимались «как пророчество». Пал – пламя, огонь. Огнищане. – По Русской Правде (XIII в.), имя огнищан носил высший служилый класс, приравненный к «княжим мужам». Сергиев – имеется в виду Троице-Сергиева лавра, знаменитая русская обитель, основанная Сергием Радонежским. Оптина пустынь – Введенская-Макариева мужская пустынь в Калужской губернии, основанная, по преданию, бывшим разбойником Оптою (в иночестве Макарий) в XIV в. Саров – Саровская мужская пустынь в Тамбовской губернии. На поток – на расхищение, на грабеж. Светлояр – озеро, образовавшееся на месте града Китежа. Дети Калиты – Симеон, Иван, Андрей, продолжавшие политику отца. Темный – прозвище Василия II Васильевича (1415–1462), великого князя Московского, подвергшегося ослеплению. Изветчик – клеветник. Зарезанный младенец – царевич Димитрий. …Отродье Кошки и Кобылы… – Андрей Иванович Кобыла (умер до 1351 г.) – боярин времен Ивана Калиты, родоначальник дома Романовых. Федор Андреевич Кошка (умер не ранее 1393 г.) – боярин, младший из пяти сыновей А. И. Кобылы. Оба они – прямые предки царского дома Романовых…Своих пяти императриц. – Имеются в виду: Екатерина I, Анна Ивановна, Анна Леопольдовна, Елизавета Петровна и Екатерина II…В смеси кровей Голштинской с Вюртембергской… – Петр III (Карл Петр Ульрих), император в 1761–1762 гг., был сыном герцога Карла Фридриха Шлезвиг-Гольштейн-Готторпского и Анны, дочери Петра I; сын Петра III Павел I был женат на Софье Вюртембергской (Марии Федоровне) и имел от нее 10 детей, в числе которых – императоры Александр I и Николай I. Мазепа – Иван Степанович (1644–1709), гетман Левобережной Украины. Ярая свеча – из ярого (белого и чистого) воска. Выя – шея.

Гражданская война. Стихотворение, прочитанное Волошиным в Феодосийском литературно-артистическом кружке (ФЛАК) в январе 1920 г. (при «белых»), вызвало «овацию всего зала» (Крымская мысль. 1920. 18 янв.). Кудеяр – легендарный атаман разбойников, герой стихотворения Н. А. Некрасова «О двух великих грешниках» (в составе поэмы «Кому на Руси жить хорошо»). …Молюсь за тех и за других. – Волошин пояснял: «Молитва поэта во время гражданской войны может быть только за тех и за других: когда дети единой матери убивают друг друга, надо быть с матерью, а не с одним из братьев».

Красная Пасха. В 1921 г. Пасха пришлась на 1 мая. Стихотворение является откликом на последствия террора и начало страшного голода в Крыму (достигшего апогея во втором полугодии 1921 г.). Зимою вдоль дорог… – Протокол совещания ветврачей Феодосийского уезда 3 февраля 1921 г. отмечал, что «санитарное состояние города ужасное – трупы павших после Врангеля лошадей до сих пор местами еще не убраны»…Христос не воскресал. – В христианстве воскресение Иисуса Христа считается залогом всех надежд на лучшее; апостол Павел писал: «А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (I Кор. 15: 14).

Террор. В январе 1921 г. Волошин уехал в Симферополь, чтобы скрыться в большом городе: его пребывание в маленькой Феодосии становилось опасным. Однако и в Симферополе, где правил Бела Кун, обещавший очистить Крым от «контрреволюционеров» к приезду Троцкого, создание такого рода стихотворений было смертельно опасным. Описаны феодосийские расстрелы, о которых Волошин знал не понаслышке: в конце 1920 – начале 1921 г. он жил в доме Айвазовского, где размещалась ЧК. 15 июля 1922 г. в письме к К. В. Кандаурову он писал: «За первую зиму было расстреляно 96 тыс. – на 800 т<ысяч> всего населения, т. е. через восьмого. Если опустить крестьянское население, не пострадавшее, то городского в Крыму 300 тыс. Т. е. расстреливали через второго. А если оставить только интеллигенцию, то окажется, что расстреливали двух из трех».

Бойня. В начале декабря 1921 г. начались повальные аресты бывших офицеров, помещиков, духовенства. Чумная (или Чумка) – холм за стенами феодосийского Карантина, место захоронения жертв чумной эпидемии в 1348 г. Карантин – территория, где содержались (в течение 40 дней) для предотвращения массовых инфекций возвращавшиеся из путешествия в Мекку паломники-мусульмане; находился в стенах средневековой генуэзской цитадели. Часовня Ильи Пророка – на мысе Св. Ильи, к югу от Феодосии. Ныне не существует.

Готовность. В ноябре 1917 г. Волошин писал М. В. Сабашниковой: «Я лично готов ко всему. <…> Но разве может быть что-нибудь страшно, если весь свой мир несешь в себе? Когда смерть является наименее страшным из возможных несчастий?» Сергей Николаевич Дурылин (1877–1954) – филолог, театровед, искусствовед. Апокалиптическому Зверю… – Апокалипсис дает образ чудовищного зверя с семью головами, которому «поклонятся все живущие на земле» (Откр. 13: 1–8).

На дне преисподней. А. А. Блок умер 7 августа 1921 г., Н. С. Гумилев расстрелян 24 августа 1921 г. Лазарь – человек, воскрешенный Иисусом Христом на четвертый день после погребения (Ин. 11). Сохранилась запись чтения Волошиным этого стихотворения, сделанная на фонографе.

Путями Каина. Трагедия материальной культуры. Цикл философских поэм.

Мятеж. Среди выписок Волошина есть цитата из Гераклита: «Мятеж – отец всех вещей». …Сплавляющий огонь. – Эта мысль высказана Волошиным в статье «Демоны разрушения и закона»: «Жизнь – это горение. <…> Огонь, впившись в толщу звериного однородного человечества, состоявшего из самцов и самок, выплавил из него семью». Ваяло – орудие для ваяния, резец. …Зверь, / Сойдя с ума, очнулся человеком… – Образ, заимствованный Волошиным у Вяч. Иванова. В письме к А. М. Петровой (август 1904 г.) Волошин приводит слова Иванова: «Обезьяна, а потом неожиданный подъем: утренняя заря, рай, божественность человека. Совершается единственное в истории: животное, охваченное безумием. Обезьяна сошла с ума и стала человеком».

Огонь. Плоть человека – свиток… – В 1907 г. Волошин записал: «Человек – это книга, в которую записана история мира». Агни – бог огня, домашнего очага в ведийской и индуистской мифологии. Ригведа – одна из священных книг древних индусов, собрание гимнов и богослужебных формул (X в. до н. э.). Праманта (санскр. Прамантха) – вертящийся кусок дерева, которым добывают огонь; один из эпитетов Агни, указывающий на способ добывания священного огня при помощи трения.

Магия. Синбад-скиталец (Синдбад-мореход) – герой средневековой книги арабских сказок «Тысяча и одна ночь». Соломонова печать – чудесный перстень с изображением пентаграммы, с помощью которого Соломон, третий царь Израильско-Иудейского государства (ок. 965–928 до н. э.), согласно легенде, укрощал демонов. Джин – в мусульманской мифологии злой дух, созданный Аллахом из бездымного огня. Ундины – духи воды, русалки. Саламандры – духи огня. Кобольты (герм. миф.) – гномы, живущие под землей. Эльфы – духи воздуха. Никсы – духи воды.

Кулак. «…И тот, кто не оставит / Отца и мать…» – пересказ слов Христа (Мф. 19: 29; Мк. 10: 29). …Убил кочевника… – Авель был пастухом (Быт. 4: 2). …С пылающим клеймом… – Каин, перед изгнанием в землю Нод, получил от Бога некое знамение – «каинову печать» (Быт. 4: 15). Отмстится всемеро… – Неточная цитата из Библии (Быт. 4: 15). «Свобода, братство, равенство иль смерть» – лозунг Французской революции, впервые фигурирующий в постановлении парижского клуба кордельеров 30 июня 1793 г.

Меч. «Отклер», «Дюрандаль» – названия мечей Оливье и Роланда, героев старофранцузского рыцарского эпоса «Песнь о Роланде»…Сидов меч «Тисона». – Сид Кампеадор (наст. имя Родриго Диас де Бивар; между 1026 и 1043–1099) – кастильский рыцарь, герой испанского эпоса…Хирург и филантроп… – Жозеф Игнас Гильотен (1738–1814), врач, по предложению которого во Франции была введена в употребление гильотина (первая казнь – в апреле 1792 г.). «Горе побежденным!» – В IV в. до н. э. галлы, захватив Рим, потребовали выкуп золотом; при выплате дани они принесли слишком тяжелые гири, но когда трибун стал возражать, вождь галлов Бренн добавил к гирям свой меч, воскликнув: «Горе побежденным!» «Не мир, а меч»… – Имеются в виду слова Иисуса Христа: «…Не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10: 34). «…Отмщенье Мне…» – цитата из Библии (Втор. 32: 35).

Порох. …Преступного монаха… – Имеется в виду Бертольд Шварц – немецкий монах, который около 1330 г. случайно изобрел порох. Аркебуза – первоначальный вид ручного огнестрельного оружия, появившийся в первой трети XV в. Орланд – герой поэмы итальянского писателя Л. Ариосто (1474–1533) «Неистовый Роланд»…Всеобщую военную повинность… – «Всеобщая воинская повинность была главным фактором, понизившим моральный уровень Европы в XIX веке», – писал Волошин в 1924 г. Л. Б. Каменеву.

Пар. …Хозяин догадался… – Паровой котел был изобретен Д. Папеном в 1680 г., первые паровозы были созданы в Великобритании в 1803 г. (Р. Тревитик) и в 1814 г. (Д. Стефенсон). Минотавр (греч. миф.) – чудовище-человекобык, живший в подземном лабиринте на Крите; ежегодно ему приносили в жертву семь юношей и девушек.

Машина. Некоторые мысли стихотворения были ранее изложены Волошиным в статье «Бунт машин». Как ученик волшебника… – Имеется в виду баллада Гёте «Ученик чародея» (1797)…Однообразные ненужные предметы… – В тетради выписок Волошина находим слова Реми де Гурмона: «Цивилизация – увеличение потребностей, накопление вещей. Европейское рабство от вещей». Близка была Волошину и мысль Гонкуров: «Только рука человека придает вещам жизнь. Машины изготовляют мертвые вещи» (Гонкур Э. и Ж. де. Дневник. М., 1964. Т. 1. С. 420).

Бунтовщик. Я голос вопиющего в пустыне… – Выражение из Библии (Ис. 15: 3). Трихины – образ из эпилога романа Достоевского «Преступление и наказание»: микроскопические существа, вселяющиеся в тела людей, которые «становились сейчас же бесноватыми». …Единственное место… – Волошин писал А. М. Петровой (цитируя неназванного автора) еще в марте 1902 г.: «В стране, где существует рабство, самое подобающее место для честного человека – тюрьма». Все преступленья создает закон. – Ср. в Новом Завете: «Где нет закона, нет и преступленья» (Рим. 4: 15). Не противьтесь злому… – Свое неприятие теории «непротивления злу насилием» Л. Н. Толстого Волошин излагал в статье «Судьба Льва Толстого» (1910): «Не противясь злому, я как бы хирургически отделяю зло от себя и этим нарушаю глубочайшую истину, разоблаченную Христом: что мы здесь на земле вовсе не для того, чтобы отвергнуть зло, а для того, чтобы преобразить, просвятить, спасти зло. А спасти и освятить зло мы можем, только принявши его в себя и внутри себя, собою его освятив». Не отдавайте давшему… – Этот парадокс Волошин высказал впервые в письме к матери от 13 августа 1915 г., назвав возвращение долга «дьявольским» моральным обязательством. В наброске статьи «О Граде Господнем» Волошин писал: «То, что получаешь от одного, отдай сторицей, но никогда – тому, от кого получил, а всегда другому. Только тогда ни одно доброе дело не пропадет для человечества, а будет расти неудержимо, как лавина. Только тогда добро получит ту наступательную силу, которая в нашей культуре является исключительной привилегией зла» (Собр. соч. Т. 6. Кн. 2. С. 353).

Война. Лиддит и мелинит – взрывчатые вещества. Точило ярости – образ из Апокалипсиса (14: 19 и 19: 15); точило – чан с желобом для выжимки винограда. …Пляски смерти… – Имеются в виду случаи массовых истерических танцев в Средние века, а также популярные тогда же аллегорические изображения (в картинах, гравюрах, скульптуре) различных сцен с непременным участием Смерти как олицетворения тщеты всего земного. Наконец пришла чума. – После окончания мировой войны в 1918 г. по миру прошла пандемия «испанки» (гриппа), унесшая почти столько же жизней, как сама война.

Космос. Созвездьями мерцавшее чело… – В этой главке – рассказ о сотворении мира по Каббале (книга Зогар). 16 июля 1905 г. Волошин писал М. В. Сабашниковой: «Я вчера наткнулся на поразительный отрывок из Каббалы о сотворении мира… „Чело Господнее, венчанное пламенем, поднялось над равнинами моря“». Гексаграмма (или «щит Давидов») – шестиугольник, каббалистический знак (символ мирового порядка). Зодиак – пояс на небесной сфере, по которому движутся Солнце, Луна и планеты, разделяется на 12 знаков, по числу зодиакальных созвездий. …Халдейский звездочет… – Халдеи – народ, обитавший в области устьев Тигра и Евфрата в первой половине 1-го тысячелетия до н. э. Метоп – часть фриза на колоннах с рельефным изображением. Эпод – в античной трагедии заключительная часть песни, исполнявшейся хором после ряда строф и антистроф. Эсхил (ок. 525–456 до н. э.) – древнегреческий драматург, «отец трагедии». Фидий (V в. до н. э.) – древнегреческий архитектор и скульптор. Эмпирей – в античной натурфилософии высшая огненная часть неба. Интердикты – запрещения общественного богослужения и религиозных обрядов, распространенные в Средние века в римско-католической церкви. Галактея (Галактика) – звездная система. Фома – один из двенадцати апостолов; на известие о воскресении Христа заявил: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю» (Ин. 20: 25). Ипостась – в христианском вероучении название каждого лица Троицы. Лаплас Пьер Симон (1749–1827) – французский астроном. Аэролит – устаревшее название каменного метеорита…Пролет… / Случайной птицы… – 21 октября 1913 г. Волошин писал Ю. Л. Оболенской: «Органически не в состоянии помыслить жизнь вне перевоплощений, как единичную случайность. Ненавижу скандинавские притчи о птичке, пролетающей сквозь освещенную пещеру. Кто говорит смерть – говорит воскресение».

Государство. В машинописном списке, сохранившемся в архиве В. В. Вересаева, против этого стихотворения Волошин пометил (видимо, в расчете на цензуру): «Государство империалистического типа»…Тягчайшее же – воспитанье. – Эту мысль Волошин записал в дневнике еще 28 сентября 1904 г.: «Из всех насилий, производимых над человеческой личностью, – убийство наименьшее насилие, а воспитание – наибольшее». Компрачикосы – сообщество бродяг, которые скупали и перепродавали детей (XIII–XVII вв.) и уродовали их для продажи в качестве шутов в богатые дома или балаганы. Политика есть дело грязное… – Еще 8 августа 1917 г. Волошин писал Р. М. Гольдовской: «Чем дальше идут исторические события, тем больше неприязни и презрения я чувствую к политике, как таковой. Впрочем, это уже застарелая антипатия. Каждый, проваливающийся в эту кашу, отказывается одновременно и от здравого смысла, и от религиозной веры, то есть от тех двух сил, в которых исчерпываются все возможности общественного творчества». Гаррота (гаррот) – орудие смертной казни в Испании: осужденного привязывают к столбу и удавливают железным кольцом.

Левиафан. Левиафан (библ. миф.) – морское чудовище, олицетворение первобытного хаоса, враждебного Богу-творцу, над которым он одерживает победу в начале времен. Эпиграф – из сочинения английского философа Томаса Гоббса (1588–1679) «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» (1651). В стихотворении Волошин отождествляет себя с героем Книги Иова, подвергнутого Богом ряду жестоких испытаний. Отклик на Первую мировую войну. Посылая стихотворение 15 декабря 1915 г. А. М. Петровой, Волошин отмечал: «Его считаю очень важным для себя. Написав его, я закончил книгу стихов „1915. Anno mundi ardentis“». «Мое отношение к государству: см. „Левиафан“», – писал поэт в одной из автобиографий.

Суд. Стихотворное переложение новозаветного пророчества о Страшном суде. Звериный Круг – круг Зодиака.

Дом поэта. Программное стихотворение, подводящее некоторые итоги культурно-общественной деятельности Волошина в Коктебеле. Посылая его 27 декабря 1926 г. А. Г. Габричевскому, поэт пояснял: «Оно посвящается всем гостям Коктебеля». Айлант – иначе, китайский ясень. Алкеев стих – по имени древнегреческого поэта Алкея. …Когда вулкан… – Вулканическая деятельность Карадага относится к среднеюрскому периоду (ок. 170 млн лет назад). …Некое подобье… – См. примеч. на с. 279 (…Изваян профиль мой!)…Ольвийский герб… – Ольвия – античный город-государство, основанный в начале VI в. до н. э. выходцами из Милета на правом берегу Бугского лимана; существовал до IV в. н. э. Слезница – сосуд для благовоний. Глёт – глазурованный сосуд (или черепок его)…Мы вытоптали мусульманский рай… – Крымовед И. М. Саркизов-Серазини писал: «Те сведения, которые дошли до нас к моменту покорения Крыма войсками Екатерины, рисуют страну как густо населенный край, покрытый цветущими селениями» (Крым. Путеводитель. М., 1925. С. 59). Осиротелые зияют сакли… – После присоединения Крыма к России в 1783 г. значительная часть местного населения – татары, греки, армяне – эмигрировали…Хранил права убежища… – Здесь перекличка с идеей К. К. Случевского: «Я создал дом в краю бездомном, / Решил задачу всех задач. / Пускай ко мне в мой угол скромный / Идут и жертва и палач» (Случевский К. Песни из уголка. 1895–1901. СПб., 1892. С. 272). И красный вождь, и белый офицер… – Волошин укрывал от белых М. И. Гинцбурга, редактора «Известий Феодосийского ревкома», и И. Хмелько-Хмельницкого, секретаря Феодосийского комитета большевиков. Из белых на его даче жили: подпоручик С. Я. Эфрон, приезжавший в отпуск с Кубани, генерал-лейтенант Н. П. Калинин, врач А. Л. Любарский; бывали же – десятки…В кровавых списках собственное имя. – Упоминание о том, что Волошин видел свое имя в списках людей, предназначенных ЧК к расстрелу, было в письме поэта к А. С. Ященко 1922 г. Существует легенда, что в доме Волошина останавливался и Бела Кун, инициатор красного террора в Крыму. …Полки книг… – В мастерской и летнем кабинете сосредоточена библиотека Волошина, насчитывающая более девяти тысяч книг и журналов…И списываться тайно и украдкой… – Начиная с 1917 г. Волошин перепечатывал свои стихи на машинке и охотно давал переписывать их всем желающим. Он с удовлетворением отмечал в «Автобиографии», что его стихи «распространяются по России в тысячах списков». Мрежи (мережи) – рыболовные сети.

Владимирская Богоматерь. Владимирская Богоматерь – одна из самых прославленных икон в Древней Руси, привезенная в Киев из Константинополя в начале XII в. С древних времен почиталась как национальная святыня. От первоначальной, очень тонкой по выполнению, богатой полутонами живописи остались только лица Марии и Младенца: все остальное переписано в XV–XVI вв. Волошин впервые увидел икону весной 1924 г. в Историческом музее в Москве (ныне – в Государственной Третьяковской галерее). Вернувшись из поездки в Москву и Ленинград домой, поэт писал С. А. Толстой-Есениной 24 мая 1924 г.: «Лишь два момента подлинной жизни… я пережил и унес с собою сюда: Лик Владимирской Богоматери и рукопись Аввакума». Фоторепродукция иконы стояла с весны 1925 г. на рабочем столе Волошина. «Все эти дни живу в сиянии этого изумительного лица», – писал он С. З. Федорченко. Оценка стихотворения современниками была весьма высокой; искусствовед А. Г. Габричевский посвятил ему целый разбор (в письме к Волошину, б. д.), где, в частности, писал: «Ты в этой вещи совершил невероятное, ты расколдовал то Слово, которое стало плотью в иконе, и снова воплотил его в новой стихии». Лука-иконописец – евангелист; считался покровителем художников. И ушла с Андреем в Боголюбов… – В 1155 г. икона была перевезена Андреем Юрьевичем Боголюбским (ок. 1111–1174) в Суздальскую землю. Конь, везший икону, остановился в 11 верстах от Владимира, это было сочтено за знамение, и Андрей заложил здесь село Боголюбово. Хромец Железный – Тимур (Тамерлан; 1336–1405), один из величайших мировых завоевателей. Разбив в 1395 г. золотоордынского хана Тохтамыша, преследовал его до русских пределов: разрушил Елец, разграбил торговые города Азов и Кафу…Кто в Москву ему прохода не дал… – Под угрозой нашествия Тамерлана великий князь Василий Дмитриевич велел перенести священную икону из Владимира в Москву, в Успенский собор; в тот же день Тамерлан оставил пределы России. …И ушла Предстательница-Дева… – Во время нашествия Наполеона в 1812 г. икона была увезена во Владимир, затем – в Муром, но весной 1813 г. возвращена в московский Успенский собор. …Ты явила подлинный свой Лик… – В 1919 г. икона Владимирской Богоматери была расчищена от поздних наслоений в Комиссии по сохранению и раскрытию памятников древней живописи под руководством И. Э. Грабаря и А. И. Анисимова. Анисимов Александр Иванович (1877–1937) – искусствовед и реставратор, в 1921–1929 гг. возглавлял отдел церковных древностей в Историческом музее. Его монография «Владимирская икона Божией Матери» вышла в 1928 г. в Праге на русском и английском языках. Осенью 1930 г. Анисимов был впервые арестован; расстрелян 2 сентября 1937 г.

В. П. Купченко, Р. П. Хрулева

Примечания

1

Памяти Василия Ксенофонтовича Виноградова / Сост. Ю. Г. [Ю. Галабутский]. Феодосия, 1895.

2

Цитата из «Убежища Монрепо» приведена не совсем точно.

3

«На тебя, Господи, уповаю!» (лат.)

4

«Да! Да! – Нет! Нет!» (исп.)

5

Пропуск в авторской нумерации.

6

В год мирового пожара (лат.).

7

«Святилище горькой любви» (лат.).

8

Покорность судьбе, безропотность (фр.).

Content

Максимилиан Волошин
«И мы, как боги, мы, как дети…»

«Совопросник века сего»

Стихотворения

Доля русского поэта

В вагоне

Кастаньеты

Париж

1. С Монмартра

2. Дождь

3. «Как мне близок и понятен…»

4. «Осень… Осень… Весь париж…»

5. «Огненных линий аккорд…»

6. «Закат сиял улыбкой алой…»

7. «В серо-сиреневом вечере…»

8. «На старых каштанах сияют листы…»

9. «В молочных сумерках за сизой пеленой…»

10. «Парижа я люблю осенний, строгий плен…»

11. «Перепутал карты я пасьянса…»

«Я ждал страданья столько лет…»

«Спустилась ночь. Погасли краски…»

Портрет

Письмо

Старые письма

Таиах

«Если сердце горит и трепещет…»

«Мы заблудились в этом свете…»

Зеркало

«Мир закутан плотно…»

«Небо в тонких узорах…»

«Эта светлая аллея…»

«В зеленых сумерках, дрожа и вырастая…»

Второе письмо

В мастерской

Вослед

«Как млечный путь, любовь твоя…»

In mezza di cammin

«Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь…»

Солнце

Киммерийские сумерки

1. Полынь

2. «Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель…»

3. «Темны лики весны. Замутились влагой долины…»

4. «Старинным золотом и жёлчью напитал…»

5. «Здесь был священный лес. Божественный гонец…»

6. «Равнина вод колышется широко…»

7. «Над зыбкой рябью вод встает из глубины…»

8. Mare internum

9. Гроза

10. Полдень

11. Облака

12. Сехмет

13. «Сочилась жёлчь шафранного тумана…»

14. Одиссей в Киммерии

Осенью

«Возлюби просторы мгновенья…»

«Концом иглы на мягком воске…»

«К этим гулким морским берегам…»

Она

«Ступни горят. В пыли дорог душа…»

«В неверный час тебя я встретил…»

«Пурпурный лист на дне бассейна…»

«Моя земля хранит покой…»

«Яры, увалы, ширь полей…»

«Звучит в горах, весну встречая…»

«Облака клубятся в безднах зеленых…»

«Над синевой зубчатых чащ…»

«Ветер с неба клочья облак вытер…»

Карадаг

«Преградой волнам и ветрам…»

«Над черно-золотым стеклом…»

«Как в раковине малой – океана…»

«Выйди на кровлю… Склонись на четыре…»

«Фиалки волн и гиацинты пены…»

«Судьба замедлила сурово…»

«Теперь я мертв. Я стал строками книги…»

«Себя покорно предавая сжечь…»

«Я, полуднем объятый…»

«Я верен темному завету…»

«К вам душа так радостно влекома…»

«Раскрыв ладонь, плечо склонила…»

«Обманите меня… Но совсем, навсегда…»

«Отроком строгим бродил Я…»

«Двойной соблазн – любви и любопытства…»

«То в виде девочки, то в образе старушки…»

«Замер дух – стыдливый и суровый…»

«Альбомы нынче стали редки…»

«Как некий юноша, в скитаньях без возврата…»

«Мой пыльный пурпур был в лоскутьях…»

Lunaria Венок сонетов

«Я быть устал среди людей…»

«Я к нагорьям держу свой путь…»

«В эту ночь я буду лампадой…»

«Любовь твоя жаждет так много…»

Под знаком Льва

Посев

В эти дни

Париж в январе 1915 г.

Парижу

Весна

Газеты

Россия (1915 г.)

«Акрополи в лучах вечерней славы…»

Подмастерье

Святая русь

Мир

Трихины

Dmetrius-imperator (1591–1613)

Демоны глухонемые

Европа

Молитва о городе (Феодосия – весной 1918 г.)

Неопалимая Купина В эпоху бегства французов из Одессы

Русская революция

Бегство

Заклятье о русской земле

Китеж

Гражданская война

Красная Пасха

Террор

Бойня (Феодосия, декабрь 1920)

Готовность

На дне преисподней

Путями Каина Трагедия материальной культуры

Мятеж

Огонь

Магия

Кулак

Меч

Порох

Пар

Машина

Бунтовщик

Война

Космос

Государство

Левиафан

Суд

Дом поэта

Владимирская Богоматерь

Комментарии

Примечания