Юрий Визбор

«Не верь разлукам, старина…»

(сборник стихотворений)

© Ю. И. Визбор (наследники), 2021

© М. Н. Пазий, фото, 2021

© Оформление, состав. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Начало

«Поет пассат, как флейта, в такелаже…»

Поет пассат, как флейта, в такелаже[1],

Гудит, как контрабас, в надутых парусах,

И облаков янтарные плюмажи

Мелькают на луне и тают в небесах.

Чуть-чуть кренясь, скользит, как привиденье,

Красавец-клипер, залитый луной,

И взрезанных пучин сварливое шипенье,

Смирясь, сливается с ночною тишиной.

Вершится лаг, считая жадно мили,

Под скрытой в темноте рукой скользит штурвал…

Чу!.. Мелодично склянки прозвучали

И голос с бака что-то прокричал.

Но это сон… Волны веселой пену

Давным-давно не режут клипера,

И парусам давно идут на смену

Для тысяч труб поющие ветра.

Но отчего ж, забывшись сном в каюте

Под стук поршней и мерный шум винта,

Я вижу вновь себя на милом юте

И к милым парусам несет меня мечта.

1948

Гимн МГПИ[2]

Мирно засыпает родная страна,

И в московском небе золотая луна.

Ночью над Союзом и над нашим вузом

Медленно слетает тишина.

Пусть нам издалёка зачеты грозят,

Думать каждый час об этом все же нельзя.

С песней кончил день ты,

Мы с тобой студенты —

Это значит, мы с тобой друзья.

Много впереди путей-дорог,

И уходит поезд на восток.

Светлые года

Будем мы всегда

Вспоминать.

Много впереди хороших встреч,

Но мы будем помнить и беречь

Новогодний зал,

Милые глаза,

Институт.

Институт подпишет последний приказ:

Дали Забайкалья, Сахалин или Кавказ.

В мае или в марте

Взглянешь ты на карту,

Вспомнишь ты друзей, а значит, нас.

Но пока не кончен студенческий год,

Ждет нас не один еще серьезный зачет.

С песней кончил день ты —

Так поют студенты, —

Это значит, молодость поет.

Припев

1953

Веселый репортер[3]

Нет на земле человека такого,

Радио кто б не слыхал.

Но вам никто не расскажет толково

О том, как собрать материал.

Рассказать вам про жизнь репортера —

Это будет долгий разговор.

Под сырой землей, на гребнях диких гор

Он бывал — веселый репортер.

Мчатся экспрессы, автобусы мчатся,

Всюду нам надо поспеть.

И недоспать нам приходится часто,

И песен своих недопеть.

Если однажды ракета украсит

Лунный унылый простор,

Будет на ней не из песни «мой Вася»,

А будет наш брат — репортер.

Покажи мне того репортера,

Кто прожил спокойно жизнь свою,

Он найдет приют, конечно, не в раю,

Но возьмет у черта интервью.

1958

Командировка

Никто не ждет меня,

Не курит у огня,

Не дышит на окно,

Не бережет вино.

Стараюсь быть постарше,

Ведь знаю наперед —

Лишь Женя-секретарша

Отметит мой приход.

Ботиночки пылят,

В кармане ни рубля,

Спускаюсь с синих гор

Судьбе наперекор.

Печалью не окован,

Вдоль речки голубой

Иду, командирован

В себя самим собой.

А если вдруг песок

Не сдержит колесо,

Наследники мои

Не ринутся в бои.

Под нос мурлыча марши,

Несу я под плащом

Для Жени-секретарши

Финансовый отчет.

1963

Ты обычно стоишь в стороне[4]

Ты обычно стоишь в стороне,

И огни твои черные светятся.

По твоей персональной вине

Нам нельзя после лекции встретиться.

Я стоял, я смотрел, я глядел.

Ты стояла, смотрела, глядела.

У меня было множество дел,

У тебя вовсе не было дела.

Бросил я курсовую писать,

Не пошел я на три заседания…

Если хочешь — могу показать

Протокол курсового собрания.

Про меня уже все говорят,

Что тринадцать часов опоздания.

Ты учти, что уже деканат

На меня обращает внимание.

Значит, надо к декану прийти,

Обо всем самому позаботиться,

А не то разойдутся пути —

Институт улетит, не воротится.

1954

Вьется речка синей лентой

Вьется речка синей лентой,

Над Москвой встает рассвет…

Что сегодня мы — студенты,

Пусть узнает целый свет.

Нас сюда вели дороги

Изо всех концов страны,

Ведь недаром педагоги

Дружбой верною сильны.

Но настанет расставанье,

Годы быстро промелькнут,

И уйдут в воспоминанье

Пироговка, институт.

Над Москвою солнце всходит,

Золотит наш старый дом…

Пусть любой у нас находит

То, что счастьем мы зовем.

И кого печаль тревожит

Или, скажем, много бед,

Приходите — вам поможет

Наш веселый факультет.

Пусть нам в странствиях нелегких

Вечно светят, как маяк,

Институт на Пироговке,

Наша молодость, друзья.

1954

Мадагаскар[5]

Чутко горы спят,

Южный Крест залез на небо,

Поплыли из долины облака.

Осторожней, друг, —

Ведь никто из нас здесь не был,

В таинственной стране Мадагаскар.

Может стать, что смерть

Ты найдешь за океаном,

Но все же ты от смерти не беги.

Осторожней, друг, —

Даль подернулась туманом,

Сними с плеча свой верный карабин.

Ночью труден путь,

На востоке воздух серый,

Но вскоре солнце встанет из-за скал.

Осторожней, друг, —

Тяжелы и метки стрелы

У жителей страны Мадагаскар.

Южный Крест погас

В золотом рассветном небе,

Поднялись из долины облака.

Осторожней, друг, —

Ведь никто из нас здесь не был,

В таинственной стране Мадагаскар.

1952

Подарите мне море

«Вот вы тоже плавали когда-то…»

Вот вы тоже плавали когда-то.

Сделав ряд «решительных шагов»,

Протирали свой иллюминатор,

Ожидая новых берегов.

По ночам мигали города,

Новых стран красивые названья.

Плыли мы неведомо куда

По путям надежды и познанья.

И когда вокруг полно огней

И не кончен рейс, на корабле

Мы не слишком помнили о ней —

Нами позаброшенной земле.

Мы ушли, и каждый — за своим.

Вот корабль форштевнем воду режет

К берегам пока еще глухим

И, наверно, к милым побережьям.

Но, причалив к вымышленным далям,

Перейдя условные мосты,

Мы однажды с горечью познали

Фикцию кричащей красоты,

Слабость деревянных пьедесталов,

Пустоту, ненужность громких фраз.

Господи! Какой нам показалась

Нами позабытая земля!

Мы рванулись к ящикам почтовым,

Мы в бреду курили по ночам,

Мы на все, на все были готовы,

Лишь бы увидать ее причал.

И ворвался ветер — чист и свеж,

Дней закуролесила вода.

Я держусь за поручни надежд

И до боли вглядываюсь в даль.

Вот она — знакомая земля.

Стукнет дверь подъезда. Час настал.

Я схожу на берег с корабля,

Про который слышали — пропал.

Про который думали — ушел,

Может быть, придет, а может, нет,

И который связи был лишен

Целый ряд серьезных долгих лет.

1958

Синий перекресток[6]

Ищи меня сегодня среди морских дорог,

За островами, за большой водою,

За синим перекрестком двенадцати ветров,

За самой ненаглядною зарею.

Здесь горы не снимают снегов седых одежд

И ветер — лишь неверности порука.

Я здесь построил остров — страну сплошных надежд

С проливами Свиданье и Разлука.

Не присылай мне писем — сама себя пришли,

Не спрашивая тонкого совета.

На нежных побережьях кочующей земли

Который год всё ждут тебя рассветы.

Пока качает полночь усталый материк,

Я солнце собираю на дорогах.

Потом его увозят на флагах корабли,

Сгрузив туман у моего порога.

Туман плывет над морем, в душе моей туман,

Все кажется так просто и непросто…

Держись, моя столица, зеленый океан,

Двенадцать ветров, синий перекресток!

1963

Океан

А мы сидим и просто курим…

Над океаном снег летит.

Мы перешли вот эти бури,

Которых вам не перейти.

Мы сквозь такие мчались беды,

Что отрывались от земли.

Мы не попали в домоседы,

Но и в пираты не пошли.

Лежит на скалах неудачник,

Вспоров обшивку о туман.

Листает ветер наш задачник —

Непостижимый океан.

И все мы знаем: вон оттуда,

Из-за причального плеча,

Встает бесформенное чудо

И семафорит по ночам.

Быть может, утро нам поможет

Дороги наши выбирать,

Искать дороги в бездорожье,

Неразрешимое решать.

Не утонуть бы нам сегодня!

Стакан грохочет о стакан,

И, как подвыпивший подводник,

Всю ночь рыдает океан.

1963

Остров Путятин

Снова плывут на закате

Мимо него корабли —

Маленький остров Путятин

Возле Великой земли.

Плаваем мы не от скуки,

Ищем не просто тревог:

Штопаем раны разлуки

Серою ниткой дорог.

Нам это все не впервые —

Письма с Востока писать.

Тучи плывут грозовые

По часовым поясам.

Свистнут морские пассаты

По городским площадям,

В старых домах адресаты

Почту опять поглядят.

Все мы, конечно, вернемся —

Въедут в закат поезда,

Девушкам мы поклянемся

Не уезжать никогда.

Только с какой это стати

Снятся нам всё корабли?

Маленький остров Путятин

Возле Великой земли…

1963

Курильские острова

Замотало нас невозможно,

Закрутило туда-сюда,

Оттоптали в ночи таежной

Забайкальские поезда.

А вообще-то, все трын-трава —

Здесь Курильские острова,

Что являют прекрасный вид

Бессердечности и любви.

Здесь дымит вулкан Тятя-яма.

Только черти и дураки

Не готовятся постоянно

Каждый час откинуть коньки.

Припев

Над вошедшим в гавань «японцем»

Пароходов несется крик,

Утро нас угощает солнцем,

Самолетами — материк.

Припев

Но сюда неизбежно манит

Это буйствие всех стихий,

И отсюда бредут в тумане

Наши песни и наши стихи.

Здесь не Рио и не Москва,

Здесь Курильские острова,

Что являют прекрасный вид

Бессердечности и любви.

1963

Командир подлодки[7]

Вот что я видел: курит командир.

Он командир большой подводной лодки,

Он спичку зажигает у груди

И прикрывает свет ее пилоткой.

Подлодка, скинув море со спины,

Вновь палубу подставила муссонам,

С подветренной цепляясь стороны

Антеннами за пояс Ориона.

Глядит он в море — в море нет ни рыб,

Нет памяти трагических походов,

Нет водорослей, нет солнечной игры

На рубках затонувших пароходов.

Глядит он в море — в море есть вода,

Скрывающая черные глубины,

А под водой — подводные суда:

Чужие лодки — черные дельфины.

Глядит на берег — нет цветов на нем,

Нет девушек, нет хариусов в реках.

Он видит там чужой ракетодром,

Чужую власть чужого человека.

Мой командир не молод, но не сед.

Он каждый день бывает в отделенье,

Где на сигарах атомных торпед

Ребята спят, поют, едят варенье.

Антенны ожидания полны,

Приказ несет нелегкую заботу,

Смыкаются две черные волны

Над кораблем, дежурящим по флоту.

И снова нет ни неба, ни земли,

И снова ситуация такая:

Дежурные по флоту корабли

Россию по ночам оберегают.

1963

Карибская песня

А начиналось дело вот как:

Погасла желтая заря,

И наша серая подлодка

В себя вобрала якоря.

И белокурые морячки

Нам машут с бережка платком:

Ни происшествий вам, ни качки,

И девять футов под килем.

А потопить нас, братцы, — хрен-то!

И в ураган, и в полный штиль

Мы из любого дифферента

Торпеду вмажем вам под киль.

Мы вышли в море по приказу

И по приказу — по домам.

Мы возвращаемся на базу,

А на дворе уже зима.

Мы так обрадовались стуже,

Мы так соскучились по ней —

И пьют подводники на ужин

Плодово-выгодный портвейн.

1963

Якоря не бросать

«Якоря не бросать» — мы давно знаем старую заповедь:

Не бросать их у стенок, где эти сигналы горят.

Якоря не бросать… Не читайте нам длинную проповедь —

Мы немножечко в курсе, где ставить теперь якоря.

Мы бросаем их в море, в холодную льдистую воду,

Мы выходим в эфир, и среди этой всей кутерьмы

Нам пропишут синоптики, словно лекарство, погоду,

А погоду на море, пожалуй что, делаем мы.

Мы бросаем потом якоря в полутемных квартирах,

Где за дверью растресканной тени соседей снуют.

Не галантной походкой — привыкли ходить по настилам —

Прогибаем паркет никуда не плывущих кают.

Словно малые дети, кричат по ночам пароходы,

Им по теплым заливам придется немало скучать.

И волнуются чайки от неудачной охоты,

И всю ночь якоря на шинели сурово молчат.

Но потом им блистать под тропическим солнцем и зноем,

На военных парадах, на шумных морских вечерах.

Якоря не бросать — это дело довольно простое,

Ну а что оставлять нам — об этом подумать пора.

Мы не бросим и осень, не бросим и топких, и снежных,

Голубых, нескончаемых, вечно любимых дорог.

На чугунных цепях опустили мы наши надежды

У глухих континентов еще не открытых тревог.

1963

Окраина земная[8]

Я на земле бываю редко,

Ты адрес мой другой имей:

На карте маленькая клетка,

Вся в голубом, в цветах морей.

Там ветры волны нагоняют,

Там в шторм работают суда.

Гремит окраина земная —

Пересоленная вода.

Под самой северной звездою

И без луны, и при луне

Здесь тралы ходят под водою,

Разинув пасти в глубине,

И рыбы длинные не знают,

Какая движется беда.

Гремит окраина земная —

Пересоленная вода.

С бортов, ветрами иссеченных,

Мы зорче вроде бы вдвойне.

Вот фотографии девчонок

Качают штормы на стене.

Приснись мне, женщина лесная,

По облакам приди сюда…

Гремит окраина земная —

Пересоленная вода.

Мы словно пахари на поле,

И тралы родственны плугам,

Но только снегом дышит полюс,

Сгоняя штормы к берегам.

То вечный день, то ночь без края —

Свидетель нашего труда.

Гремит окраина земная —

Пересоленная вода.

И даже там, на теплом юге,

Где вроде создан рай земной,

Качают сны мои фелюги,

Качают койку подо мной.

Что красота мне расписная?

Мне корешей своих видать.

Гремит окраина земная —

Пересоленная вода.

1965

Три минуты тишины

По судну «Кострома» стучит вода,

В сетях антенн качается звезда,

А мы стоим и курим — мы должны

Услышать три минуты тишины.

Молчат во всех морях все корабли,

Молчат морские станции земли,

И ты ключом, приятель, не стучи,

Ты эти три минуты помолчи.

Быть может, на каком борту пожар,

Пробоина в корме острей ножа?

А может быть, арктические льды

Корабль не выпускают из беды?

Но тишина плывет, как океан.

Радист сказал: «Порядок, капитан».

То осень бьет в антенны, то зима,

Шесть баллов бьют по судну «Кострома».

1965, рыболовный траулер «Кострома»

«Кострома»

То ли снег принесло с земли,

То ли дождь, не пойму сама.

И зовут меня корабли:

«Кострома», — кричат, — «Кострома»!

Лето мне — что зима для вас,

А зимою — опять зима,

Пляшут волны то твист, то вальс,

«Кострома», — стучат, — «Кострома»!

И немало жестоких ран

Оставляют на мне шторма,

Что ни рейс — на обшивке шрам.

«Кострома», держись, «Кострома»!

Но и в центре полярных вьюг,

Где, казалось, сойдешь с ума,

Я на север шла и на юг —

«Кострома», вперед, «Кострома»!

Оставляю я след вдали,

Рыбой тяжки мои трюма,

И антенны зовут с земли:

«Кострома» моя, «Кострома»!

Привезу я ваших ребят

И два дня отдохну сама,

И товарищи мне трубят:

«Кострома» пришла, «Кострома»!

1965, Норвежское море

А море серое

А море серое

Всю ночь качается,

И ничего вокруг

Не приключается.

Не приключается…

Вода соленая,

И на локаторе

Тоска зеленая.

И тихо в кубрике

Гитара звякает.

Ах, в наших плаваньях

Бывало всякое.

Бывало всякое,

Порой хорошее,

Но только в памяти

Травой заросшее.

И молчаливые

Всю навигацию,

Чужие девочки

Висят на рации.

Висят на рации —

Одна в купальнике,

А три под зонтиком

Стоят под пальмами.

А море серое

Всю ночь качается,

Вот и ушла любовь —

Не возвращается.

Не возвращается…

Погода портится.

И никому печаль

Твоя не вспомнится.

1968, Арктика, дизель-электроход «Обь»

До свиданья, дорогие[9]

Вот как будто бы сначала

Начинается судьба

У бетонного причала,

У последнего столба.

Здесь вдали остались бури,

Здесь земля уже близка,

Здесь косынку голубую

Я, прищурившись, искал.

И забудутся едва ли

Эти несколько минут:

Здесь меня когда-то ждали,

А теперь уже не ждут.

Белой пеной, мягкой лапой

Бьются волны о маяк.

Я схожу себе по трапу —

Независимый моряк.

Но все время призывают

Отдаленные моря,

Все куда-то уплывают,

Выбирают якоря.

Так и мы от чьих-то судеб,

Как от пирса, отошли,

Так от нас уходят люди,

Словно в море корабли.

До свиданья, дорогие,

Вам ни пуха ни пера!

Пусть вам встретятся другие,

Лишь попутные ветра!

Море синее сверкает,

Чайки белые снуют…

Ни на что не намекаю,

Просто песенку пою.

1974

Подарите мне море[10]

Я когда-то состарюсь, память временем смоет.

Если будут подарки мне к тому рубежу —

Не дарите мне берег, подарите мне море,

Я за это, ребята, вам спасибо скажу.

Поплыву я по морю, свою жизнь вспоминая,

Вспоминая свой город, где остались друзья,

Где все улицы в море, словно реки, впадают

И дома, как баркасы, на приколе стоят.

Что же мне еще надо? Да, пожалуй, и хватит.

Лишь бы старенький дизель безотказно служил,

Лишь бы руки устали на полуночной вахте,

Чтоб почувствовать снова, что пока что ты жив.

Лишь бы я возвращался, знаменитый и старый,

Лишь бы доски причала, проходя, прогибал,

Лишь бы старый товарищ, от работы усталый,

С молчаливой улыбкой руку мне пожимал.

Я когда-то состарюсь, память временем смоет.

Если будут подарки мне к тому рубежу —

Не дарите мне берег, подарите мне море,

Я за это, ребята, вам спасибо скажу.

1974

Пиратская[11]

Железная нога, железная рука,

Четыре пистолета и серьги по бокам,

Бесстрашные глаза, огромные носы,

И ветер шевелит роскошные усы.

Когда мы вместе,

Тогда нас пуля не берет,

Тогда и песня,

Как черный парус, нас несет.

Не бойтесь, моряки, погони за кормой.

Не бойтесь, моряки, ни мелей, ни штормов.

Не бойтесь, моряки, туманов на морях,

А бойтесь, моряки, согласье потерять.

Когда мы вместе,

Тогда нас пуля не берет,

Тогда и песня,

Как черный парус, нас несет.

На дальних берегах который год подряд

Девицы слезы льют и на море глядят.

Ты к этим берегам, приятель, не спеши:

Для дела — океан, а берег — для души.

Когда мы вместе,

Тогда нас пуля не берет,

Тогда и песня,

Как черный парус, нас несет.

1974

Романтики

Романтики[12]

У романтиков одна дорога:

Обойдя все страны и моря,

Возвратясь, у своего порога

Отдавать навеки якоря.

И смотреть нездешними глазами,

Коротать с соседом вечера,

Слушать леса древние сказанья,

Подпевать бродяге у костра.

По глухой проселочной дороге

Он придет, минуя города,

Чтобы здесь, на стареньком пороге,

Доживать последние года.

Постоит он у забитой двери,

Никому ни слова не сказав:

Все равно рассказам не поверят,

Не поверят старческим слезам.

Много нас скиталось по чужбине,

Баламутя души на пути,

Много нас осталось там и ныне,

Не прийти им больше, не прийти,

Не смотреть нездешними глазами,

Не сидеть с соседом до утра,

И не слушать древние сказанья,

И не петь с бродягой у костра.

1957

Мама, я хочу домой[13]

Снова нас ведут куда-то,

И не ясен нам маршрут.

Видно, горы виноваты —

Не сидим ни там ни тут.

Снова в горы и по тропам

С рюкзаками за спиной.

Груз под силу лишь циклопам!

Мама, я хочу домой!

Дома все же как-то лучше,

Ну а здесь придется нам

Целый день бродить по кручам,

По ужасным ледникам.

Будем ползать постоянно

По веревке основной

И питаться кашей манной, —

Мама, я хочу домой!

Не хочу я каши манной,

Мама, я хочу домой!

Склоны круче, ближе тучи,

Камни сыплются гурьбой.

На пожарный всякий случай

Мы связались меж собой.

Мы идем по ледопаду,

Где, представьте, путь такой:

Хочешь, стой, а хочешь, падай, —

Мама, я хочу домой!

Не хочу я что-то падать.

Мама, я хочу домой!

Снова нас ведут куда-то,

Снова я несу рюкзак.

До чего же мне, ребята,

Надоело жить вот так!

Телеграмма уж готова,

Ни одной в ней запятой,

В ней всего четыре слова:

«Мама, я хочу домой!»

1958, Тянь-Шань

Взметнулась вверх рука

Взметнулась вверх рука:

«Прощай! Пока!»

Покачивают ночь

На спинах облака.

Мужчина, не дури —

Кури, кури

До синих петухов,

До утренней зари.

А утром был таков —

Шагай легко

И мимо петухов,

И мимо облаков.

Задышит горячо

В твое плечо

Распахнутый рассвет,

Разрезанный лучом.

1963

Велосипед

Пахнет луна сосной.

По тишине лесной

Катятся по тропе

Я и велосипед.

Медленно цепь кручу —

Еду, куда хочу.

Шины на колесе

Ширкают по росе.

То ли вдали лиман,

То ли вблизи туман,

То ли блестит костел,

То ли горит костер.

Кто же там, у костра?

Это ж моя сестра.

Нет уж, моя жена.

Нет, это просто весна.

Рядом сидит пацан,

Худенький сам с лица

И кандидат в мужья.

Боже, да это ж я!

Я на себя гляжу.

Нету чудес — твержу.

Нету чудес, а все ж

Я это, я — похож.

Дым от костра встает.

Парень обнял ее

Пальцами у лица,

Вот и целуются.

Я не пошел к костру,

Я зашагал к утру,

Мимо огня в крови,

Мимо своей любви.

1970

Полярная звезда[14]

Вы теперь к разлукам привыкайте,

К пуританству телеграфных строк.

Вы теперь, пожалуйста, на карте

Отыщите малый островок.

Там к своей мечте сквозь вьюги пламя

Мы шагаем в бесконечных льдах,

Там звезда высокая над нами —

Синяя Полярная звезда.

Лыжами истории касаясь

И в руке зажав меридиан,

Мы от одиночества спасаем

Этот Ледовитый океан.

Убегают тучи временами,

И маяк нам виден иногда —

Прямо впереди, почти над нами —

Синяя Полярная звезда.

Мы вернемся поздно или рано,

На вершине встанем в тесный круг.

Здесь материки и океаны

Круто опускаются на юг.

Нашей старой дружбе не забыться,

И теперь над нами навсегда

Гордо будет в облаках светиться

Синяя Полярная звезда.

1979

Речка Нара

Лучше нет для нас подарка,

Чем зеленая байдарка.

У костра сидит Тамарка,

Режет ножиком хлеба.

И волнует нас с тобою

Нечто очень голубое —

То ли речка, то ли ночка,

То ли общая судьба.

Так давай споем на пару

Про Тамару, про гитару

И про речку нашу Нару,

Что, как девочка, бежит

Через рощи, через пущи,

Через нас с тобой, плывущих

По смешному океану

Под названьем «Наша жизнь».

Лучше нет для нас призванья,

Чем бесплодные скитанья,

Чем наивные желанья

Собеседника понять.

Но, весну предполагая,

Томка веточкой играет,

Одновременно ругая

Невиновного меня.

Так давай споем на пару

Про Тамару, про гитару

И про речку нашу Нару,

Что, как девочка, бежит

Через рощи, через пущи,

Через нас с тобой, плывущих

По веселому проливу

Под названьем «Наша жизнь».

Лучше нету того свету,

Но туда охоты нету,

Если только кто «с приветом»,

То пожалуйста — вперед!

Были реки, были горы,

Будут новые просторы,

И закончится не скоро

Наш байдарочный поход.

Так давай споем на пару

Про Тамару, про гитару

И про речку нашу Нару,

Что, как девочка, бежит

Через рощи, через пущи,

Через нас с тобой, плывущих

По коротенькой речушке

Под названьем «Наша жизнь».

1978–1979

Пинозеро. Сентябрь

Здравствуйте! Я снова прибыл к вам,

Чтоб сказать вам теплые слова.

Я пришел, отделавшись от дел,

Вечерком на горы поглядеть,

С речкой глаз на глаз потолковать,

Разузнать, как чувствует трава,

И, оставив позади леса,

Поклониться этим небесам.

Здравствуйте! Уже в который раз

Я вот не могу уйти от вас.

Многие говаривали мне,

Что пустыня в этой стороне.

Место заключения. Тайга.

Север. Невозможные снега.

В тех словах, конечно, есть резон.

Вот я прибыл в местный гарнизон.

Ветер в сопках. Синева долин.

Белый замороженный залив.

Здесь учился жизни боевой:

Песни петь, чеканить строевой,

Надо — обходиться без воды,

Лес пилить и понимать следы,

Понимать значенье рубежа,

Сутками не спавши, связь держать,

Находить желанным дым костра

И прекрасным — отдых до утра.

И, шагая по глухим лесам,

Без наук я научился сам,

Чувствуя, что дело горячо,

Подставлять усталое плечо,

Резать гимнастерку на бинты

В неких положениях крутых

И смеяться через боль, когда

Нестерпимы больше холода.

И в ночах, далеких от Москвы,

Солнечных, дождливых, снеговых,

Я любовь, потерянную мной,

Вновь нашел нелегкою ценой.

Как же мне тебя благодарить

И какой подарок подарить,

Как же расплатиться мне с тобой,

Край мой, бесконечно голубой?

Я — не гость, считающий часы,

Я, москвич, представь себе — твой сын.

1957

Новая Земля

В голове моего математика

Вся Вселенная встала вверх дном,

А у Новой Земли ходит Арктика,

Ходит Арктика ходуном.

Ходят белые льды, как дредноуты,

Бьются, будто бы богатыри.

Ах давно бы ты мне, ах давно бы ты

Написала б странички две-три.

Написала б ты мне про Голландию,

Где большие тюльпаны растут,

Написала б ты мне про Шотландию,

Где печальные песни поют.

Но никак не приходит послание,

И от этого грустно в груди.

Ни тебя, ни письма, ни Голландии —

Только этот очкарик нудит.

Понудит он и все ухмыляется,

Блещет лысины розовый круг.

А под лысиной так получается,

Что Америке скоро — каюк.

А в Америке парни усталые

Всё хлопочут, чтоб мы померли.

Дайте землю, товарищи, старую!

Не хочу больше Новой Земли.

С математиком, серым, как олово,

Скоро бросим прощанья слезу.

Привезет он в Москву свою голову,

Я другое совсем привезу.

1970

Песня о подводниках

Задраены верхние люки,

Штурвала блестит колесо.

По поводу долгой разлуки

Нам выдан «Абрау-Дюрсо».

Прощайте, красотки!

Прощай, небосвод!

Подводная лодка

Уходит под лед.

Подводная лодка —

Морская гроза,

Под черной пилоткой —

Стальные глаза.

Под грустную музыку Верди

Компасы дают перебой,

Голодные ходят медведи

У штурмана над головой.

Прощайте, красотки!

Прощай, небосвод!

Подводная лодка

Уходит под лед.

Подводная лодка —

Морская гроза,

Под черной пилоткой —

Стальные глаза.

По многим известным причинам

Нам женщины все хороши.

Стоят на сугробе мужчины,

Но на полюсе нет ни души!

Прощайте, красотки!

Прощай, небосвод!

Подводная лодка

Уходит под лед.

Подводная лодка —

Морская гроза,

Под черной пилоткой —

Стальные глаза.

1970

Чукотка

Мы стояли с пилотом ледовой проводки,

С ледокола смотрели на гаснущий день.

Тихо плыл перед нами белый берег Чукотки

И какой-то кораблик на зеленой воде.

Там стояла девчонка, по-простому одета,

И казалось, в тот вечер ей было легко,

И, рукой заслонившись от вечернего света,

С любопытством глядела на наш ледокол.

Вот и все приключенье. Да и вспомнить — чего там?

Пароходик прошлепал, волнишка прошла.

Но вздохнул очень странно командир вертолета,

Философски заметив: «Вот такие дела».

Ледокол тот за старость из полярки списали,

Вертолетчик женился, на юге сидит.

Да и тот пароходик все ходит едва ли,

И на нем та девчонка едва ли стоит.

А потом будут в жизни дары и находки,

Много встреч, много странствий и много людей…

Отчего же мне снится белый берег Чукотки

И какой-то кораблик на зеленой воде?

1973

Я иду на ледоколе

Я иду на ледоколе,

Ледокол идет по льду.

То, трудяга, поле колет,

То ледовую гряду.

То прокуренною глоткой

Крикнет, жалуясь, в туман,

То зовет с метеосводкой

Город Мурманск, то есть Мурма́нск.

И какое б положенье

Ни имели б мы во льдах,

Знают наше продвиженье

Все окрестные суда.

Даже спутник с неба целит,

В объективы нас берет,

Смотрит, как для мирных целей

Мы долбаем крепкий лед.

И какой-нибудь подводник,

С бакенбардами брюнет,

Наш маршрут во льдах проводит,

Навалившись на планшет.

У подводника гитара

И ракет большой запас,

И мурлычет, как котяра,

Гирокомпас, то есть компа́с.

Но никто из них не видит

В чудо-технику свою,

Что нетрезвый, как Овидий,

Я на палубе стою,

Что, прогноз опровергая,

Штормы весело трубят,

Что печально, дорогая,

Жить на свете без тебя.

1973

Обучаю играть на гитаре

Обучаю играть на гитаре

Ледокольщика Сашу Седых.

Ледокол по торосу ударит —

Саша крепче прихватит лады.

Ученик мне достался упрямый,

Он струну теребит от души.

У него на столе телеграмма:

«Разлюбила. Прощай. Не пиши».

Улыбаясь на фотокартинке,

С нами дама во льдах колесит.

Нью-Игарка, мадам, Лос-Дудинка,

Иностранный поселок Тикси.

Я гитарой не сильно владею

И с ладами порой не в ладах:

Обучался у местных злодеев

В тополиных московских дворах.

Но для Саши я бог, между прочим, —

Без гитары ему не житье.

Странным именем Визбор Иосич

Он мне дарит почтенье свое.

Припев

Ах, коварное это коварство

Дальнобойный имеет гарпун.

Оборона теперь и лекарство —

Семь гитарных потрепанных струн.

Говорит он мне: «Это детали.

Ну, ошиблась в своей суете…»

Обучаю играть на гитаре

И учусь у людей доброте.

Улыбаясь на фотокартинке,

С нами дама во льдах колесит.

Нью-Игарка, мадам, Лос-Дудинка,

Иностранный поселок Тикси.

1979, Арктика — Москва

Абакан — Тайшет

Мы не турки и не янки,

Просто каски белые.

По горам идем саянским

И дорогу делаем.

От Тайшета к Абакану

Не кончаются туманы,

По туманам до Тайшета

Тянем мы дорогу эту.

Мы всегда, всегда готовы

И к удаче и к беде.

Разгоняем тихим словом

Подгулявших медведей.

От Тайшета к Абакану

Не кончаются туманы,

По туманам до Тайшета

Тянем мы дорогу эту.

И дорога, словно сам ты,

Рубит мощь любой стены.

Ну-ка шляпы, экскурсанты,

Скидывайте с лысины.

От Тайшета к Абакану

Не кончаются туманы,

По туманам до Тайшета

Тянем мы дорогу эту.

1962

Не устало небо плакать

Не устало небо плакать

Над несчастьями людей.

Мы идем сквозь дождь и слякоть,

Через грохот площадей.

Мы идем, несем печали,

Бережем их под пальто.

Ни хирурги, ни медали —

Не поможет нам ничто.

Мы с тобой уедем в горы,

К перевалам голубым

И к вершинам тем, с которых

Все несчастья — просто дым,

Все законы — незаконны!

Ну а память — заживет.

Только жены будут — жены

Даже с этаких высот.

Там сойдет одна лавина,

Встанет новая заря,

И на солнечных вершинах

Наши бедствия сгорят.

Горы, мудры и туманны,

Встанут выше облаков

И залижут наши раны

Языками ледников.

1963

Дочка Большой Медведицы

Ночью вершины светятся,

Влез на Домбай Сатурн,

Чаша Большой Медведицы

Черпает черноту.

Странная невесомая

Синяя бирюза.

Над ледниками сонными

Видятся мне глаза.

Звезды по небу мечутся,

Словно их кто зовет.

Дочка Большой Медведицы

Свита из света звезд.

Звякает полночь струнами,

Гаснет огонь в печи.

Под проливными лунами

Мы всё молчим в ночи.

Дочка Большой Медведицы,

Можешь спросить ребят:

Через года и месяцы

Выдумал я тебя.

Вот уж рассветом метится

Розовый небосвод —

Дочку Большой Медведицы

Мама домой зовет!

1963

Азиатская песня

Ты как хочешь: пиши не пиши,

Только вслед мне рукой помаши.

Самолет, мой отчаянный друг,

Высоту набирает звеня.

Самолет улетает на юг,

Где давно ожидают меня

Азиатские желтые реки,

Азиатские белые горы,

Раз увидел — так это навеки,

А забудешь — так это не скоро.

Азиатские пыльные тропы,

Азиатские старые люди,

И кусочек моей Европы

У пропеллера в белом блюде.

Мне закаты читают Коран,

Мне опять — вечера, вечера.

Вот налево разлегся Тибет,

И виднеется справа Сибирь,

И тоска по тебе, по тебе,

И разлучные версты судьбы.

Припев

Я с друзьями хожу и пою,

Я зарю бирюзовую пью,

И вот здесь, посреди ледников,

Что висят перед нами стеной,

Я плыву к тебе, как ледокол,

Оставляя, представь, за спиной

Азиатские желтые реки,

Азиатские белые горы,

Раз увидел — так это навеки,

А забудешь — так это не скоро.

Азиатские пыльные тропы,

Азиатские старые люди,

И кусочек моей Европы

У пропеллера в белом блюде.

1966

Таллин

Покидаю город Таллин,

Состоящий из проталин,

На сырых ветрах стоящий,

Уважающий сельдей,

В море синее глядящий,

Работящий и гулящий,

И отчасти состоящий

Из невыпивших людей.

Что мне шпили, что мне тальи —

Я уехал от Натальи.

С морем борется гремящий

Пароход мой, как Антей,

Переборками скрипящий,

Как большой и старый ящик,

И отчасти состоящий

Из несломанных частей.

Где ты, милый город Таллин?

Я плутаю без Натальи.

Это было настоящим,

Остальное — небольшим.

И на палубе гудящей

Я стою, во тьме курящий

И отчасти состоящий

Из нераненой души.

Возвращусь я в город Таллин,

Состоящий из Натальи,

По сырым ночам не спящей,

Ожидающей вестей.

И всецело состоящей,

И всецело состоящей,

И всецело состоящей

Из любимых мной частей.

1978

Хамар-Дабан

Забудь про все, забудь про все,

Ты не поэт, не новосел,

Ты просто парень из тайги —

Один винчестер, две ноги.

Тайга вокруг, тайга — закон.

Открыта банка тесаком,

А под ногами сквозь туман

Хрустит хребет Хамар-Дабан.

И жизнь легка — под рюкзаком

Шагай, не думай ни о ком,

И нету славы впереди,

А впереди одни дожди.

За перевалом умер день,

За перевалом нет людей,

И вроде нет на свете стран,

Где нет хребта Хамар-Дабан.

В мешочек сердца положи

Не что-нибудь, а эту жизнь,

Ведь будут тысячи столиц

Перед тобою падать ниц,

И будут тысячи побед,

А снится все-таки тебе

Одно и то же: сквозь туман

Хрустит хребет Хамар-Дабан.

1962

Серега Санин

С моим Серегой мы шагаем по Петровке,

По самой бровке, по самой бровке.

Жуем мороженое мы без остановки —

В тайге мороженого нам не подают.

То взлет, то посадка,

То снег, то дожди,

Сырая палатка,

И почты не жди.

Идет молчаливо

В распадок рассвет.

Уходишь — счастливо!

Приходишь — привет!

Идет на взлет по полосе мой друг Серега,

Мой друг Серега, Серега Санин.

Сереге Санину легко под небесами,

Другого парня в пекло не пошлют.

Припев

Два дня искали мы в тайге капот и крылья,

Два дня искали мы Серегу.

А он чуть-чуть не долетел, совсем немного

Не дотянул он до посадочных огней.

То взлет, то посадка,

То снег, то дожди,

Сырая палатка,

И почты не жди.

Идет молчаливо

В распадок рассвет.

Уходишь — счастливо!

Приходишь — привет!

1965

Река Неглинка

Трактора стоят среди дороги,

Замерзают черти на ветру,

И размеров сорок пятых ноги

Жмутся к придорожному костру.

На снежинку падает снежинка,

Заметая дальние края.

Как ты далеко, река Неглинка —

Улица московская моя.

Здесь другие реки, покрупнее,

Прорубей дымятся зеркала.

Тросы на морозе каменеют,

Рвутся тросы, словно из стекла.

Припев

И любая малая былинка

Мерзнет посреди сибирских льдов.

Реки, реки — ни одной Неглинки,

Только лишь названья городов.

Припев

Ой, да что столица мне, ребята,

Мне шагать бы с вами целый век,

Чтоб сказали где-то и когда-то:

«Вот москвич — хороший человек».

На снежинку падает снежинка,

Заметая дальние края.

Как ты далеко, река Неглинка —

Улица московская моя.

1965

Знаком ли ты с землей?

— Знаком ли ты с Землей?

— Да вроде бы знаком.

— А чей тут дом стоит?

— Да вроде общий дом.

А может, это твой.

Внимательно смотри,

Ведь нет земли такой

В других концах Земли.

Вот крыша в доме том —

Ледовый океан,

Вот погреб в доме том —

Хакасии туман.

И дверь за облака,

И море у ворот,

В одном окне — закат,

В другом окне — восход.

Он твой, конечно, твой —

И крыша, и крыльцо

С звездой над головой,

С могилами отцов.

И реками пьяна

Непройденная ширь,

Страны моей весна —

Желанная Сибирь.

1966

Белая сова

Ну что ж, давай прощаться, тундра пестрая,

Держим курс на северо-восток.

Но прежде, чем проститься с этим островом,

Взглянем на него еще разок.

И в памяти воскреснут другие острова,

Которые нам видеть довелось…

Кружит над нашим островом полярная сова,

Сонная, как вахтенный матрос.

Прощай, но эту встречу не забудь, не зачеркни.

Путь наш — в отдаленные края.

Но ты, будь человеком, раз в полгода мне черкни:

Север. До востребования.

И «Капитан Сорокин» — наш красивый ледокол —

Скворешник наклоняет свой едва,

И снялся со швартовых этот остров и ушел,

Белый, как полярная сова.

Не ходим мы налево — в иностранные моря:

Нам морей со льдом хватает тут.

Послали нас сюда и дали роль поводыря,

А дальше ледокола не пошлют.

Любите нас, девчата, чтоб кружилась голова,

Чтоб полюбить нам Север не пришлось.

Над нашею судьбой кружит полярная сова,

Серьезная, как вахтенный матрос.

1979, Арктика, ледокол «Капитан Сорокин»

Синие горы

Теберда[15]

Теберда, Теберда, голубая вода,

Серебристый напев над водой.

Теберда, Теберда, я хотел бы всегда

Жить в горах над твоею волной.

Серебрей серебра там бурунная рать

По ущелью бурлит, не смолкая,

Там в туманной дали бастионом стоит

Синеватая Белалакая.

Теберда, Теберда, голубая вода,

Нет красивей твоих тополей.

Я б остался всегда коротать здесь года,

Если б не было русских полей.

Я б остался, поверь, если б как-то в метель

Я б одну не довел бы домой.

Теберда, Теберда, голубая вода,

Серебристый напев над водой.

1952

«Лишь утром снега берегут…»

Лишь утром снега берегут

Остатки ночной тишины.

Стоял альпинист на снегу

У скал красноватой стены.

И, кончив вязать на себе

Веревку, ведущую к другу,

Пожал он багровой Ушбе

Холодную скальную руку.

1952

«Где небо состоит из тьмы и сне…»

Где небо состоит из тьмы и снега

И не приходит радостью для глаз,

Я вспоминаю острый скальный гребень,

Нахарский лес, вечерний Учкулан.

Бушующую пену Гондарая.

Лазурь Бадук. Глухой Кичкинекол.

Рассветы Теберды. Девчонку Раю.

Вершин далеких снежный частокол.

Забытый кош в туманной Гвандре где-то,

На ледниках — пустые диски мин.

Большую Марку в золоте рассвета.

Большую дружбу сорока восьми.

1952

Каракая

Камень чуть качнулся вперед

И ринулся вниз, к реке.

Двадцать один непутевый год

Повис на правой руке.

Только удара черная плеть

Да пустота позади,

Только пальцы на рыжей скале

И цифра — двадцать один.

…Я долго курил над пропастью снежной,

Теперь я не мог не понять:

Ночь, любимая спит безмятежно,

Но втихомолку молится мать!

1953

«Ночь. За дальним перевалом…»

Ночь. За дальним перевалом

Встал кровавым глазом Марс,

И с тревогой смотрят скалы

В тишину ледовых масс.

Ночь. Запрятав в камни воды,

Притаившись, тек поток.

И боялся до восхода

Приоткрыть глаза восток.

Гулко грохнули громады,

Закачался перевал,

Застучали камнепады

По обломкам мокрых скал.

Из-за гребня, дико воя,

Понеслись снега в налет.

И казалось, все живое

Этой глыбою снесет.

В эту ночь под перевалом

На морене Джаловчат

Восемь парней ночевало

И одиннадцать девчат.

Утром серые туманы

Вновь полезли узнавать,

Где мы там, в палатках рваных,

Живы, что ли, мы опять?

Мелкий дождик пискнул тонко,

И туман разинул рот:

Деловитая девчонка

Открывала банку шпрот.

1955

Синие горы

Я помню тот край окрыленный,

Там горы веселой толпой

Сходились у речки зеленой,

Как будто бы на водопой.

Я помню Баксана просторы,

Долины в снегу золотом…

Ой горы, вы синие горы,

Вершины, покрытые льдом.

Здесь часто с тоской небывалой

Я думал, мечтал о тебе.

Туманы ползли с перевалов

Навстречу неясной судьбе.

Звенели гитар переборы,

И слушали их под окном.

Ой горы, ой синие горы,

Вершины, покрытые льдом.

Пусть речка шумит на закатах

И блещет зеленой волной.

Уходишь ты вечно куда-то,

А горы повсюду со мной.

Тебя я увижу не скоро,

Но счастлив я только в одном:

Ой горы, ой синие горы,

Вершины, покрытые льдом.

1956

Домбайский вальс

Лыжи у печки стоят,

Гаснет закат за горой.

Месяц кончается март,

Скоро нам ехать домой.

Здравствуйте, хмурые дни,

Горное солнце, прощай!

Мы навсегда сохраним

В сердце своем этот край.

Нас провожает с тобой

Гордый красавец Эрцог,

Нас ожидает с тобой

Марево дальних дорог.

Вот и окончился круг —

Помни, надейся, скучай!

Снежные флаги разлук

Вывесил старый Домбай.

Что ж ты стоишь на тропе,

Что ж ты не хочешь идти?

Нам надо песню запеть,

Нам надо меньше грустить.

Снизу кричат поезда —

Правда, кончается март…

Ранняя всходит звезда,

Где-то лавины шумят.

1961, Кавказ

Шхельда

Кончилось лето жаркое,

Шхельда белым-бела.

Осень, дождями шаркая,

В гости ко мне пришла.

Снова туманы, вижу я,

Свесились с гор крутых…

Осень — девчонка рыжая,

Ясная, словно ты.

Что ты так смотришь пристально —

Толком я не пойму.

Мне, словно зимней пристани,

Маяться одному,

Тихие зори праздновать,

Молча грустить во тьме…

Наши дороги разные,

И перекрестков нет.

Ты ж ведь большая умница —

Вытри с лица слезу.

Горы снегами пудрятся,

Вот и сидим внизу.

Снова дожди тоскливые,

А наверху метет…

Песни, как версты, длинные

Парень один поет.

1960, Кавказ

Волчьи ворота

Через скальные Волчьи ворота

Мы прошли по высокой тропе.

В них самих было мрачное что-то,

И хотелось идти и не петь.

Вверх ушли мы по снежному следу,

И остались ворота вдали.

Мы прошли через многие беды,

Через эти ворота прошли.

Снова ветры нас горные сушат,

Выдувают тоску из души.

Продаем мы бессмертные души

За одно откровенье вершин.

Все спешим мы к тому повороту,

Где пылает огонь без причин.

Так заприте ж вы Волчьи ворота

И в ломбард заложите ключи.

Дружбой мы, слава богу, богаты

И пока еще крепки в беде.

Но смотри — поднял руки заката

К небесам умирающий день.

Все зовет он на помощь кого-то,

Ну а кто-то не может помочь.

Открываются Волчьи ворота,

Пропуская к созвездиям ночь.

1961

На плато Расвумчорр[16]

На плато Расвумчорр не приходит весна,

На плато Расвумчорр все снега да снега,

Все зима да зима, все ветров кутерьма,

Восемнадцать ребят, три недели пурга.

Мы сидим за столом, курим крепкий табак.

Через час вылезать нам на крышу Хибин

И ломиться сквозь вой, продираться сквозь мрак,

Головой упираясь в проклятье пурги.

А пока мы сидим за дощатым столом.

Курит старший механик столичный «Дукат»,

Привезенный сюда сквозь жестокий циклон

В двух карманах московского пиджака.

Он сидит и грустит неизвестно о чем,

Мой милейший механик, начальник дорог.

Через час ему биться с плато Расвумчорр,

По дороге идя впереди тракторов.

Потому что дорога несчастий полна

И бульдозеру нужно мужское плечо,

Потому что сюда не приходит весна —

На затылок Хибин, на плато Расвумчорр.

По сегодняшний день, по сегодняшний час

Мы как черти здоровы, есть харч и табак,

Мы еще не устали друзей выручать,

Мы еще не привыкли сидеть на бобах.

Нас идет восемнадцать здоровых мужчин,

Забинтованных снегом, потертых судьбой, —

Восемнадцать разлук, восемнадцать причин,

Восемнадцать надежд на рассвет голубой.

Что вам снится, девчата, в неведомых снах?

Если снег и разлука, то это не сон…

На плато Расвумчорр не приходит весна —

Мы идем через вьюгу, надежду несем.

1961

Горнолыжная

А кто там в сером свитере

И в шапочке такой,

Подобно искусителю,

Нам знак дает рукой?

А взмах руки со склона,

Со склона, со склона,

Как будто бы с балкона

Испанского дворца.

А горы, как сеньоры,

Сеньоры, сеньоры,

Глядят на нас с укором,

Судачат без конца.

А кто там в красной курточке

Собой не дорожит?

Рисует, словно шуточки,

На склонах виражи.

Припев

Лечу по краю тени я,

По краю синих льдов,

Через переплетения

Сверкающих следов.

Припев

Найду себе другую жизнь

У северной воды —

Там не такие виражи

Откалывают льды.

А взмах руки со склона,

Со склона, со склона,

Как будто бы с балкона

Испанского дворца.

А горы, как сеньоры,

Сеньоры, сеньоры,

Глядят на нас с укором,

Судачат без конца.

1965

Поминки

Памяти А. Сардановского

— Ну вот и поминки за нашим столом.

— Ты знаешь, приятель, давай о другом.

— Давай, если хочешь. Красивый закат.

— Закат — то, что надо, красивый закат.

— А как на работе? — Нормально пока.

— А правда, как горы, стоят облака?

— Действительно, горы. Как сказочный сон.

— А сколько он падал? — Там метров шестьсот.

— А что ты глядишь там? — Картинки гляжу.

— А что ты там шепчешь? — Я песню твержу.

— Ту самую песню? — Какую ж еще…

Ту самую песню, про слезы со щек.

— Так как же нам жить? Проклинать ли Кавказ?

И верить ли в счастье? — Ты знаешь, я пас.

Лишь сердце прижало кинжалом к скале…

— Так выпьем, пожалуй… — Пожалуй, налей…

1965

Снегопад

И ты приди сюда и в холод, и в жару,

На высокую планету простаков.

Розовеет к вечеру Донгузорун,

И Эльбрус пошит из красных облаков.

И снегопад на белом свете, снегопад,

Просыпаются столетия в снегу.

Где дорога, а где мелкая тропа,

Разобрать я в снегопаде не могу.

И ты представь, что не лежит вдали Москва

И не создан до сих пор еще Коран, —

В мире есть два одиноких существа:

Человек и эта белая гора.

Но с вершины через скальные ножи

Ты посмотришь вниз, как с мачты корабля:

Под ногами что-то плоское лежит

И печально называется Земля.

И снегопад на белом свете, снегопад,

Просыпается столетие в снегу.

Где дорога, а где мелкая тропа,

Разобрать я в снегопаде не могу.

1966

Третий полюс

Когда перед тобою возникает

Красивая и трудная гора,

Такие мысли в душу проникают,

Что снова выйти нам в поход пора.

И мы выходим в мир суровый этот,

Где суждено не каждому пройти,

Где видно, как качаются планеты

На коромысле Млечного Пути.

Туда не занесет

Ни лифт, ни вертолет,

Там не помогут важные бумаги.

Туда, мой друг, — пешком,

И только с рюкзаком,

И лишь в сопровождении отваги.

Представьте, что не тают там в тумане

Следы людей, прошедших раньше нас.

Там слышен голос Миши Хергиани,

Спина Крыленко сквозь пургу видна.

Но вечно будем мы туда стремиться,

К возвышенным над суетой местам,

Поскольку человеку, как и птице,

Дана такая радость — высота.

Припев

Прославим тех, кто был на Эвересте,

Кто третий полюс мира покорил,

Кто, кроме личной альпинистской чести,

Честь Родины своей не уронил!

И если где-нибудь гора найдется

Повыше эверестовских высот,

Из наших кто-нибудь туда прорвется,

Не хватит дня — так ночью он взойдет!

Туда не занесет

Ни лифт, ни вертолет,

Там не помогут важные бумаги.

Туда, мой друг, — пешком,

И только с рюкзаком,

И лишь в сопровождении отваги.

1982

Здравствуй, я вернулся

Здравствуй, здравствуй, я вернулся!

Я к разлуке прикоснулся,

Я покинул край, в котором

Лишь одни большие горы,

Меж горами перевалы, —

В том краю ты не бывала —

Там звезда есть голубая,

В ней угадывал тебя я.

Здравствуй, здравствуй, друг мой вечный!

Вот и кофе, вот и свечи,

Вот созвездье голубое,

Вот и мы вдвоем с тобою.

Наши дни бегут к закату,

Мы, как малые ребята,

Взявшись за руки, клянемся —

То ли плачем, то ль смеемся.

Здравствуй, здравствуй, милый случай!

Здравствуй, храбрый мой попутчик!

Разреши идти с тобою

За звездою голубою

И на рынок за хлебами,

И с корзиной за грибами

И нести вдвоем в корзинке

Наших жизней половинки.

Здравствуй, здравствуй, я вернулся!

1976, Фанские горы

Фанские горы

Я сердце оставил в Фанских горах,

Теперь, бессердечный, хожу по равнинам,

И в тихих беседах и в шумных пирах

Я молча мечтаю о синих вершинах.

Когда мы уедем, уйдем, улетим,

Когда оседлаем мы наши машины —

Какими здесь станут пустыми пути,

Как будут без нас одиноки вершины!

Лежит мое сердце на трудном пути,

Где гребень высок, где багряные скалы,

Лежит мое сердце, не хочет уйти,

По маленькой рации шлет мне сигналы.

Когда мы уедем, уйдем, улетим,

Когда оседлаем мы наши машины —

Какими здесь станут пустыми пути,

Как будут без нас одиноки вершины!

Я делаю вид, что прекрасно живу,

Пытаюсь на шутки друзей улыбнуться,

Но к сердцу покинутому моему

Мне в Фанские горы придется вернуться.

Когда мы уедем, уйдем, улетим,

Когда оседлаем мы наши машины —

Какими здесь станут пустыми пути,

Как будут без нас одиноки вершины!

Я сердце оставил в Фанских горах…

1976, Фанские горы

Горы — это вечное свидание

Здравствуйте, товарищи участники!

Ветер мнет палаток паруса.

Горы, накрахмаленные тщательно,

Гордо подпирают небеса.

Радостным пусть будет расставание,

Наши огорчения не в счет.

Горы — это вечное свидание

С теми, кто ушел и кто придет.

Ах, зачем вам эти приключения?

Можно жить, ребята, не спеша.

Но исполнен важного значения

Каждый высоту дающий шаг.

За горою вечер догорающий.

Путь наш и не легок, и не скор.

И живут в сердцах у нас товарищи,

Те, кто больше не увидит гор.

Но потом, вернувшись с восхождения,

Чаю мы напьемся от души,

И горит в глазах до изумления

Солнце, принесенное с вершин.

Радостным пусть будет расставание,

Наши огорчения не в счет.

Горы — это вечное свидание

С теми, кто ушел и кто придет.

1977, Памир

Памирская песня

Ну как же тебе рассказать, что такое гора?

Гора — это небо, покрытое камнем и снегом,

А в небе мороз неземной, неземная жара

И ветер такой, что нигде, кроме неба, и не был.

Ищите, ищите мой голос в эфире,

Немного охрипший — на то есть причины,

Ведь наши памирки стоят на Памире,

А мы чуть повыше, чем эти вершины.

Гора — это прежде всего, понимаешь, друзья,

С которыми вместе по трудной дороге шагаешь.

Гора — это мудрая лекция «Вечность и я».

Гора — это думы мои о тебе, дорогая.

Ищите, ищите мой голос в эфире,

Немного охрипший — на то есть причины,

Ведь наши памирки стоят на Памире,

А мы чуть повыше, чем эти вершины.

В палатке-памирке моей зажигалась свеча,

Как будто звезда загоралась на небе высоком,

И слабая нота, рожденная в блеске луча,

Надеюсь, к тебе долетала, хоть это далёко.

Ищите, ищите мой голос в эфире,

Немного охрипший — на то есть причины,

Ведь наши памирки стоят на Памире,

А мы чуть повыше, чем эти вершины.

Вот так и ложится на сердце гора за горой,

Их радость и тяжесть, повенчанные высотою.

Мы снова уходим, хоть нам и несладко порой, —

Уж лучше тяжелое сердце, чем сердце пустое.

Ищите, ищите мой голос в эфире,

Немного охрипший — на то есть причины,

Ведь наши памирки стоят на Памире,

А мы чуть повыше, чем эти вершины.

1977, Памир

«Спартак» на Памире

Однажды весной вдохновенной

В одной из московских квартир

Собрались совсем не худые спортсмены,

И речь у них шла про Памир:

Аркаша, Алеша, Юраша, Климаша

И самый увесистый я.

Отправлены разные грузы,

И ошский базар взял нас в плен:

Шурпа, помидоры, лепешки, арбузы,

Салол с белладонной, пурген…

Аркаша, Алеша, Юраша, Климаша

И самый усидчивый я.

Окончился путь некороткий,

Гора перед нами встает.

Присутствие чая, отсутствие водки —

Да разве тут трезвый взойдет?!

Аркаша, Алеша, Юраша, Климаша

И самый задумчивый я.

Мы вышли, отбросив сомненья,

Таща рюкзаки по жаре.

У каждого было особое мненье,

Как лезть нам по этой горе.

Аркаша, Алеша, Юраша, Климаша

И самый настойчивый я.

Один уронил общий спальник —

Он в пропасть летел, как топор;

Другой молотком зашарашил по пальцу —

Но всех вместе радует спорт:

Аркашу, Алешу, Юрашу, Климашу

И даже, представьте, меня!

И были, сказать откровенно,

Помянуты в трудных местах

И белые горы, и дикие стены,

И общество наше «Спартак»

Аркашей, Алешей, Юрашей, Климашей

И самым воспитанным мной.

С горы мы пришли с синяками,

Тут жены нам «радио» шлют:

С такими, как вы, говорят, долбаками

Пускай уж другие живут —

С Аркашей, Алешей, Юрашей, Климашей

И с самым порядочным мной.

Мы приняли это как вызов,

Решили, что всё — нам пора

Остаться под видом обычных киргизов

И лазить всю жизнь по горам.

1978, Памир

Непогода в горах

Свечка темно горит,

Дождик в окно стучит,

Лето — сплошной обман,

В соснах висит туман.

Непогода в горах, непогода!

В эту смену с погодой прокол,

Будто плачет о ком-то природа

В нашем лагере «Узункол».

Нам-то что? Мы в тепле и в уюте

И весь вечер гоняем чаи.

Лишь бы те, кто сейчас на маршруте,

Завтра в лагерь спуститься б смогли.

Врут все мои друзья,

Что, мол, придет рассвет,

Что, дескать, есть края,

Где непогоды нет.

Припев

И не пробьет тех туч

Солнца густая кровь,

Их лишь разгонит луч,

Луч тот — твоя любовь.

Непогода в горах, непогода!

В эту смену с погодой прокол,

Будто плачет о ком-то природа

В нашем лагере «Узункол».

Нам-то что? Мы в тепле и в уюте

И весь вечер гоняем чаи.

Лишь бы те, кто сейчас на маршруте,

Завтра в лагерь спуститься б смогли.

1978, альплагерь «Узункол»

Цейская[17]

Вот и опять между сосен открылась картина:

Путь к небесам, что стенами из камня зажат.

Здесь на рассвет золотые взирают вершины

И ледники, как замерзшее небо, лежат.

Этот в белых снегах

Горнолыжный лицей —

Панацея от наших несчастий.

Мы не верим словам,

Но в альплагере «Цей»

Все мы счастливы были отчасти.

Эти хребты нам сулили и радость, и беды,

Издалека звали нас, чтобы мы их прошли.

Эти снега нас не раз приводили к победам,

А иногда приводили от дружбы к любви.

Этот в белых снегах

Горнолыжный лицей —

Панацея от наших несчастий.

Мы не верим словам,

Но в альплагере «Цей»

Все мы счастливы были отчасти.

Здесь к нам с тобой, победив городские химеры,

Ясный покой приходил и в словах, и в слезах.

Если ж уйдем, то уйдем обязательно с верой,

С верой, что вслед нам помолится старый Монах.

Этот в белых снегах

Горнолыжный лицей —

Панацея от наших несчастий.

Мы не верим словам,

Но в альплагере «Цей»

Все мы счастливы были отчасти.

4–9 марта 1984, альпинистский и горнолыжный лагерь «Цей»

Женщина

«…Середина столетья. Москва. Лето…»

…Середина столетья. Москва. Лето.

К новым модам пижонов манит.

А у меня — одна сигарета.

Одна сигарета в моем кармане.

Важно иду пижонов мимо.

В каких я штанах — мне все равно.

Можно мечтать о далекой любимой,

Но о штанах — смешно.

А любимая — тоже! — твердит одно:

— Ты сегодня куда достал билет?

Что? У тебя нет и на кино?

Эх ты! А еще поэт!

Таня! Не думайте, что у поэта

Пусто в кармане, как в барабане.

Только одна у меня сигарета,

Но сколько свободы в моем кармане!

1952

Тихий вечер спустился над Камою[18]

Тихий вечер спустился над Камою,

Над тайгой разметался закат.

Ты сегодня с надеждой упрямою

Ждешь письма от московских ребят.

Вечера ожиданьем отмечены,

Писем тоже дождаться нельзя.

Мимолетной случайною встречею

Не порадуют даже друзья.

И когда с голубою порошею

Унесется надежды тепло,

Постучится прохожий непрошеный

В занесенное снегом стекло.

Может, ты прослезишься нечаянно,

Провожая его поутру,

И, разлукою вновь опечалена,

Ты не стой, ты не плачь на ветру.

И о встрече теперь не загадывай,

Когда вьюга над крышей шумит:

Самый верный и самый догадливый

Вновь в окошко твое постучит.

1954, Удмуртия

Я в прихожей оставил рюкзак[19]

Я в прихожей оставил рюкзак,

На минутку зашел, чтоб снова

Заглянуть в голубые глаза

И услышать одно лишь слово.

Ведь тебя я все-таки люблю

Той любовью твердой,

О любви тебя я не молю,

Я ведь парень гордый.

Бьется в скалах горная река,

В берегах суровых.

Я уеду к синим ледникам,

Так скажи лишь слово.

До гранитных холодных камней

Понесет меня поезд снова,

На востоке в таежной стране

Буду ждать я одно лишь слово.

1956

Дожди

Дожди оставили следы:

Кадушки, полные воды,

Песок размытый во дворе,

Промокший столб на пустыре.

И, вылив порцию свою

На нас, дожди ушли на юг.

К тебе дожди ушли скорей,

Где нет морозов в сентябре,

Где в октябре еще цветы,

Где без меня не мерзнешь ты.

Дожди оставили следы,

Но к низу каменной гряды

В конце концов стекут ручьи,

И солнце в небо постучит

И перестанет заходить.

Пришла весна, прошли дожди,

А в сердце северном моем

Они открыли водоем

И собираются сюда.

Дожди, ночные холода,

Залив наш в ветреные дни,

Далеких городов огни

И уходящие суда —

Все собираются сюда…

Пройдут дожди по городам,

По крышам и по проводам,

И над вечернею Москвой.

Они отыщут домик твой.

Ты праздно выглянешь в окно

И вдруг подумаешь: «Давно

Мне с севера привета нет…»

И не поймешь, что этот дождь

Как раз и есть тебе привет.

1956

Не грусти, сержант

Я смутно помню огни вокзала,

В ночном тумане гудки дрожат.

Ты улыбнулась и мне сказала:

— Не надо слишком грустить, сержант.

А поезд дальше на север мчится,

Толкуют люди: забудь о ней.

А мне улыбка твоя приснится

И две полоски твоих бровей.

Наверно, скоро устанет осень —

Давно в Хибинах снега лежат.

И там, наверно, никто не спросит:

О чем ночами грустишь, сержант?

1956

«Вот я снова готов идти…»

Вот я снова готов идти

По ревущему, как прибой,

По немереному пути

До тебя и до встреч с тобой.

Вон уходит в море звезда,

Переделанная в строку,

Вот дымятся сзади года,

Переплавленные в тоску.

Солнце, вскинув рассветный луч,

Землю вновь идет открывать,

Обещая в морях разлук

Возвращений и встреч острова.

Но уж видно, как ни верти,

Что за этим рассветом алым

Есть конец одного пути

И другого пути начало.

Так ликуй на острой воде

Ночи близкое пораженье!

Здравствуй, день, синеглазый день!

Мой поклон твоему рожденью.

1956

«Пустое болтают, что счастье где-то…»

Пустое болтают, что счастье где-то

У синего моря, у дальней горы.

Подошел к телефону, кинул монету

И со Счастьем — пожалуйста! — говори.

Свободно ли Счастье в шесть часов?

Как смотрит оно на весну, на погоду?

Считает ли нужным до синих носов

Топтать по Петровке снег и воду?

Счастье торопится — надо решать,

Счастье волнуется, часто дыша.

Послушайте, Счастье, в ваших глазах

Такой замечательный свет.

Я вам о многом могу рассказать —

Пойдемте гулять по Москве.

Закат, обрамленный лбами домов,

Будет красиво звучать.

Хотите — я вам расскажу про любовь,

Хотите — буду молчать.

А помните — боль расстояний,

Тоски сжималось кольцо,

В бликах полярных сияний

Я видел ваше лицо.

Друзья в справедливом споре

Твердили: наводишь тень —

Это ж магнитное поле

Колеблется в высоте.

Явление очень сложное,

Не так-то легко рассказать.

А я смотрел, завороженный,

И видел лицо и глаза…

Ах, Счастье, погода ясная!

Я счастлив, представьте, вновь.

Какая ж она прекрасная,

Московская

Любовь!

1957

Зимний вечер синий[20]

Зимний вечер синий

Лес закутал в иней,

Под луною ели

Стали голубей.

Замели снежинки

Все пути-тропинки,

Замели метели

Память о тебе.

Я и сам не знаю,

Рядом с кем шагаю

По путям вечерним,

По глухим ночам.

Лес стоит, как в сказке,

И нехитрой ласки

Хочется, наверно,

И тебе сейчас.

А с тобою в паре

Ходит статный парень,

Отчего же часто

Ты вздыхаешь вновь?

В этот вечер синий

Слишком нежен иней,

Слишком больно гаснет

Старая любовь.

1958

Валяба

Я сам не знаю страну Китая.

Я знаю Сретенку, а это не Китай.

Так не грусти же ты, Валяба, по Китаю,

Не тереби свое китайское кольцо.

В Китае сейчас, наверно,

Без вас грустят безмерно

Десяток косоглазых

Китайских молодцов.

Валяба, Валяба, не уезжай в Китай.

Валяба, Валяба, ты сердце мне отдай,

А после будет поздно — дни уходят навсегда.

Валябочка, Валяба, уйдут твои года.

Я не инструктор и не конструктор,

Меня не выбрали в Московский горсовет,

Но, может, ты на это дело глянешь просто —

Ведь мы простые люди, черт, в конце концов!

Мы будем по субботам

Опять бежать с работы

И будем пить коньяк со Шляпцевым,

А также с Лабунцом.

Валяба, Валяба, не уезжай в Китай.

Валяба, Валяба, ты сердце мне отдай,

А после будет поздно — дни уходят навсегда.

Валябочка, Валяба, уйдут твои года.

1959

Синие снега

Ты уйдешь усталая,

Слов не говоря,

И погаснет алая

Зимняя заря.

И дорогу ровную

Заметет пурга,

Злые подмосковные

Синие снега.

Будут ночи черные

Мчаться без следа,

Как туманы горные,

Будут плыть года.

Но любовь зачалена

Навсегда моя

На крутых, отчаянных

Мертвых якорях.

Ты не пишешь писем мне,

Телеграмм не шлешь,

В неизвестной стороне

Без меня живешь.

Но однажды вечером,

Сердце потеряв,

Ты поймешь, как мечется

Алая заря.

Мой характер ангельский

Ты тогда поймешь.

Прилетишь с Архангельска,

С Воркуты придешь.

На дорогу ровную

Не мети, пурга,

Стайте, подмосковные

Синие снега.

1959

Ты у меня одна

Ты у меня одна,

Словно в ночи луна,

Словно в году весна,

Словно в степи сосна.

Нету другой такой

Ни за какой рекой,

Нет за туманами,

Дальними странами.

В инее провода,

В сумерках города.

Вот и взошла звезда,

Чтобы светить всегда,

Чтобы гореть в метель,

Чтобы стелить постель,

Чтобы качать всю ночь

У колыбели дочь.

Вот поворот какой

Делается с рекой.

Можешь отнять покой,

Можешь махнуть рукой,

Можешь отдать долги,

Можешь любить других,

Можешь совсем уйти,

Только свети, свети!

1964

Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь

Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь

И узнаешь с первого же взгляда.

Мне бы только знать, что где-то ты живешь,

И клянусь, мне большего не надо.

Снова в синем небе журавли трубят.

Я брожу по краскам листопада.

Мне б хотя бы мельком повидать тебя,

И клянусь, мне большего не надо.

Дай мне руку, слово для меня скажи,

Ты моя тревога и награда.

Мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь,

И клянусь, мне большего не надо.

1973

Подмосковная зима

По старинной по привычке

Мы садимся в электрички.

Ветры падают с откосов

И поземку теребят,

Про метель стучат колеса,

Только песня не про это,

Не про лето, не про осень —

Про меня и про тебя.

Будет утро греть на печке

Молоко в здоровых кружках,

Нарисует ночь русалку

Под Дейнеку на окне.

Будет все, как ты хотела,

Будет долгий звон хрустальный,

Если стукнуть лыжной палкой

Ровно в полночь по луне.

Вот и вся моя отрада.

Мне навстречу сосны, сосны

И такие полустанки,

Что вообще сойти с ума.

Вот и вся моя программа —

Не комедия, не драма,

А сплошные снегопады —

Подмосковная зима.

1963

Тост за Женьку

— Так выпьем, ребята, за Женьку!

За Женечку пить хорошо!

Вы помните, сколько сражений

Я с именем Женьки прошел.

И падали годы на шпалы,

И ветры неслись шелестя…

О, сколько любимых пропало

По тем непутевым путям!

И в грохоте самосожженья

Забыли мы их навсегда.

Но Женя… Вы помните? Женя…

Я с ней приходил ведь сюда —

Тогда, в девятнадцатом веке…

Да вспомните вы, черт возьми!

Мне дом представляется некий —

В Воронеже или в Перми.

То утро вставало неброско,

Лишь отсветы на полу,

«Голландкою» пахло и воском,

И шторой, примерзшей к стеклу.

А мы будто только с охоты.

Я помню такой кабинет…

И пили мы мерзкое что-то,

Похожее на «Каберне».

Но все же напились порядком,

И каждый из нас толковал:

«Ах, ах, молодая дворянка,

Всю жизнь я такую искал…»

Ну, вспомнили? То-то. И верно,

Ни разу с тех пор не встречал

Я женщины более верных

И более чистых начал.

Не помню ничьих я объятий,

Ни губ я не помню, ни рук…

— Так где ж твоя Женька, приятель?

Сюда ее, в дружеский круг!

— Да где-то гуляет отважно,

На пляже каком-то лежит…

Но это не важно, не важно:

Я крикну — она прибежит.

— Ну что, гражданин, ты остался

Один. Закрывать нам пора!

— А он заплатил? — Рассчитался.

Намерен сидеть до утра?

— Да нет.

По привычке нахмурясь,

Я вышел из прошлого прочь…

Гостиница «Арктика», Мурманск.

Глухая полярная ночь.

1965

Такси

— Свободен? — Куда везти?

— Да прямо давай крути.

— А… прямо. По пути.

Поедем, не загрустим.

И крутится в стеклах снег.

— Наверно, спешишь к жене?

— Ошибка, жены-то нет.

— К знакомой? — Опять не к ней.

— Сегодня у нас среда?

— Сегодня у нас беда.

— Да брось ты, все ерунда.

А все же везти куда?

А счетчик такси стучит,

И ночь уносит меня.

От разных квартир ключи

В кармане моем звенят.

— Направо? — Нельзя никак.

— Налево? — Одна тоска.

Давай-ка вперед пока,

Прибавь-ка, браток, газка.

1965

Бригитта

Приходи ко мне, Бригитта,

Как стемнеет, приходи.

Все, что было, — позабыто.

Все, что будет, — впереди.

От рассвета до заката

Всюду грустно на земле.

Лишь глаза твои — как карта

Для заблудших кораблей.

Но старпом не верит липе,

Ночь старпому не указ.

Я несусь, как чайный клипер,

Ну не клипер, так баркас.

На борту пылают битвы,

Разногласья до крови…

Паруса мои пробиты

Бомбардиршами любви.

Я несусь куда-то мимо

И с похмелья поутру

Городницкого и Кима

Песни громкие ору.

Мне подтягивает свита,

Бьет бутылки до зари…

О Бригитта, о Бригитта,

Путь мой дальний озари!

Но я устал от этой роли,

Не пират я в этот раз.

Я сажусь на мотороллер,

Нажимаю полный газ,

Обгоняю пару МАЗов,

Привожу в инфаркт ГАИ…

Ох, какая ты зараза,

Даже рифмы не подобрать!

1966

Я бы новую жизнь

Я бы новую жизнь своровал бы, как вор,

Я бы летчиком стал, это знаю я точно.

И команду такую: «Винты на упор!» —

Отдавал бы, как Бог, домодедовской ночью.

Под моею рукой чей-то город лежит,

И крепчает мороз, и долдонят капели.

И постели метелей, и звезд миражи

Освещали б мой путь в синеглазом апреле.

Ну а будь у меня двадцать жизней подряд,

Я бы стал бы врачом районной больницы.

И не ждал ничего, и лечил бы ребят,

И крестьян бы учил, как им не простудиться.

Под моею рукой чьи-то жизни лежат,

Я им новая мать, я их снова рожаю.

И в затылок мне дышит старик Гиппократ,

И меня в отпуска все село провожает.

Ну а будь у меня сто веков впереди,

Я бы песни забыл, я бы стал астрономом.

И прогнал бы друзей, просыпался б один,

Навсегда отрешась от успеха земного.

Под моею рукой чьи-то звезды лежат.

Я спускаюсь в кафе, будто всплывшая лодка.

Здесь по-прежнему жизнь! Тороплюсь я назад

И по небу иду капитанской походкой.

Но ведь я пошутил. Я спускаюсь с небес,

Перед утром курю, как солдат перед боем.

Свой единственный век отдаю я тебе —

Все, что будет со мной, это будет с тобою.

Под моею рукой твои плечи лежат,

И проходит сквозь нас дня и ночи граница.

И у сына в руке старый мишка зажат,

Как усталый король, обнимающий принца.

1968

О, посмотри, какие облака

О, посмотри, какие облака

Возведены вдоль нашего романа,

Как будто бы минувшие века

Дают нам знак, таинственный и странный.

И странное обилие цветов,

И странно, что кафе не закрывают.

И женщины в оранжевых пальто

Бесшумно, как кувшинки, проплывают.

О, посмотри хотя бы на себя

В минутном отражении витрины,

Где манекены редкие скорбят

И катятся волнистые машины,

Где тонкая колеблется рука

Среди незамечательных прохожих,

Где ты стоишь, похожа на зверька

И на смешного ангела похожа.

Прошу тебя, пожалуйста, спаси,

Не брось меня на каменную муку…

Но женщина, ведущая такси,

Находит дом с названием «Разлука».

И ты уходишь весело, легко —

Пустеет двор, пустеет мирозданье.

И ласковые днища облаков

Всю ночь стоят над миром в ожиданье.

О, посмотри, какие облака

Возведены вдоль нашего романа,

Как будто бы минувшие века

Дают нам знак, таинственный и странный.

1970

Телефон

Слушаю. Да. Алло!

Что за шутки с утра?

Я?.. Почему удивлен?

Я даже очень рад.

Я даже закурю.

Здравствуй, прошло сто лет.

Сто лет прошло, говорю.

Я не спешу. Нет.

(Телефон-автомат у нее,

Телефон на столе у меня…

Это осень, это жнивье,

Талый снег вчерашнего дня.)

Что у нас за дела?

Да как-то все разбрелись.

Верочка родила,

Славины развелись,

Я получил отдел,

Санька съездил в Париж…

Все в суматохе дел.

Ну а ты что молчишь?

Припев

А правда, что говорят?..

А кто он, коль не секрет?

А, военный моряк,

В общем, жгучий брюнет.

А сына как назвала?

Спасибо. Не ожидал.

Значит, жизнь удалась?

Все прошло без следа?

(Телефон-автомат у нее,

Телефон на столе у меня…

Это осень, это жнивье,

Талый снег вчерашнего дня.)

1970

Песня об осени

Лето село в зарю,

За сентябрь, за погоду.

Лето пало на юг,

Словно кануло в воду.

От него лишь следы

Для тебя, дорогая,

Фиолетовый дым —

В парках листья сжигают.

Вороха те легки

Золотых эполетов

И горят, как стихи

Позабытых поэтов.

Бессердечен и юн,

Ветер с севера дует,

То ль сгребает июнь,

То ли август скирдует.

Словно два журавля

По веселому морю,

Словно два косаря

По вечернему полю,

Мы по лету прошли —

Только губы горели,

И над нами неслись,

Словно звезды, недели.

Солнца желтый моток —

Лето плыло неярко,

Словно синий платок

Над зеленой байдаркой.

И леса те пусты,

Все пусты, дорогая,

И горят не листы —

Наше лето сжигают.

1970

Воскресенье в Москве

Звук одинокой трубы…

Двор по-осеннему пуст.

Словно забытый бобыль,

Зябнет березовый куст.

Два беспризорных щенка

Возятся в мокрой траве.

К стеклам прижата щека…

Вот воскресенье в Москве.

Вот телефонный привет —

Жди невеселых гостей.

Двигает мебель сосед,

Вечером будет хоккей.

О, не молчи, мой трубач!

Пой свою песню без слов,

Плачь в одиночестве, плачь —

Это уходит любовь.

Мне бы, неведомо где,

Почту такую достать,

Чтобы заклеить тот день,

Чтобы тебе отослать.

Ты-то порвешь сгоряча

Этот чудесный конверт

С песней того трубача

И с воскресеньем в Москве…

Вот зажигают огни

В ближних домах и вдали.

Кто-то в квартиру звонит —

Кажется, гости пришли.

1970

Осенние дожди

Видно, нечего нам больше скрывать,

Все нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перевал,

За которым — исполненье надежд.

Видно, прожитое — прожито зря,

И не в этом, понимаешь ли, соль.

Видишь, падают дожди октября,

Видишь, старый дом стоит средь лесов.

Мы затопим в доме печь, в доме печь,

Мы гитару позовем со стены.

Все, что было, мы не будем беречь,

Ведь за нами все мосты сожжены,

Все мосты, все перекрестки дорог,

Все прошептанные клятвы в ночи.

Каждый предал все, что мог, все, что мог, —

Мы немножечко о том помолчим.

И слуга войдет с оплывшей свечой,

Стукнет ставня на ветру, на ветру.

О как я тебя люблю горячо —

Это годы не сотрут, не сотрут.

Всех друзей мы позовем, позовем,

Мы набьем картошкой старый рюкзак.

Спросят люди: «Что за шум, что за гром?»

Мы ответим: «Просто так, просто так!»

Просто нечего нам больше скрывать,

Все нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перевал,

За которым — исполненье надежд.

Видно, прожитое — прожито зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Видишь, падают дожди октября,

Видишь, старый дом стоит средь лесов.

1970

Я думаю о вас

Разрешите вам напомнить о себе,

О своей незамечательной судьбе.

Я как раз на верхней полочке лежу,

В данном случае бездельничаю — жуть!

Люди заняты исканием дорог,

Люди целятся ракетой в лунный рог,

Люди ищут настоящие слова,

Ну а я лежу и думаю о вас.

С этой мысли пользы, право, никакой.

Вот промчался скорый поезд над рекой.

О реке бы мне подумать в самый раз,

Ну а я лежу и думаю о вас.

А народу — просто полное купе,

Кто-то в карты, кто-то хочет просто спеть,

Чья-то нежная клонится голова,

Ну а я лежу и думаю о вас.

Я-то думаю, что думаете вы,

Как вы были замечательно правы,

Рассказав мне поучительный рассказ,

Что не нужно больше думать мне о вас,

Что любовь ненастья быстренько сотрут,

Что единственное счастье — это труд.

Я, ей-богу, понимал вас в этот час,

Но, представьте, я-то думал все о вас.

1970

В Ялте ноябрь

В Ялте ноябрь.

Ветер гонит по набережной

Желтые жухлые листья платанов.

Волны, ревя, разбиваются о парапет,

Будто хотят добежать до ларька,

Где торгуют горячим бульоном…

В Ялте ноябрь.

В Ялте пусто, как в летнем кино,

Где только что шла французская драма,

Где до сих пор не остыли моторы проекторов

И лишь экран глуповато глядит,

Освещенный косым фонарем…

В Ялте ноябрь.

Там, в далеких норвежских горах,

Возле избы, где живут пожилые крестьяне,

Этот циклон родился,

И, пройдя всю Европу,

Он, обессиленный, все ж холодит ваши щеки.

В Ялте ноябрь.

Разрешите о том пожалеть

И с легким трепетом взять вас под руку.

В нашем кино

Приключений осталось немного,

Так будем судьбе благодарны

За этот печальный, оброненный кем-то билет…

1971

Зайка

Кем приходишься мне ты — не знаю,

Но приходишься кем-то навек.

Так туманная речка лесная

Прибегает к скрещению рек.

Звезды чиркают по небу косо,

И созвездья висят за окном.

Ты мой космос, дружок, ты мой космос,

Ты мой космос, я твой астроном.

Изучаю тебя, обличая

В самом полном собранье грехов,

Но меж дней череды замечаю

Запустенье иных берегов.

В суетных приключеньях так просто

Мне тебя подарил горизонт.

Ты мой остров, дружок, ты мой остров,

Ты мой остров, я твой Робинзон.

Я по улицам бешеным шляюсь,

Я впросак попадаю не раз.

Я побег от тебя замышляю

И маршруты коплю про запас.

Но ресниц твоих черные шпаги

Конвоиров имеют талант.

Ты мой лагерь, дружок, ты мой лагерь,

Ты мой лагерь, я твой арестант.

То довольна ты, то недовольна,

То ты памятник, то карусель.

Знать, в тебе поселился привольно

Разножанровый месяц апрель.

С кем сравню я тебя, угадай-ка!

Хочешь правду? Так правду узнай:

Ты мой зайка, дружок, ты мой зайка,

Ты мой зайка, я дед твой Мазай.

1972

«Надеюсь видеть вас счастливыми…»

Надеюсь видеть вас счастливыми,

Не юной красотой красивыми,

На шумных встречах — молчаливыми,

С детьми — талантливо-игривыми.

Надеюсь, ваши приключения,

Пожары ваши и метелицы

Не привели вас к заключению,

Что ничего уж не изменится.

Надеюсь видеть вас, счищающих

Тугую грязь с сапог поношенных,

Крамольным глазом возмущающих

Ханжей и критиков непрошеных.

Надеюсь, дети ваши здравствуют

И шествуют тропой отважною,

Растут ужасные, лобастые

И замышляют нечто важное.

Надеюсь видеть вас спокойными

Перед болезнями и войнами,

Перед годами и разлуками,

Перед сомненьями и муками.

Надеюсь, что листы падучие

Не означают нам предснежия,

А просто сорваны по случаю

Грозою летнею и свежею.

1973

Милая моя[21]

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены.

Тих и печален ручей у янтарной сосны.

Пеплом несмелым подернулись угли костра.

Вот и окончилось все — расставаться пора.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Крылья сложили палатки — их кончен полет.

Крылья расправил искатель разлук — самолет,

И потихонечку пятится трап от крыла —

Вот уж действительно пропасть меж нами

легла.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Не утешайте меня, мне слова не нужны,

Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны —

Вдруг сквозь туман там краснеет кусочек огня,

Вдруг у огня ожидают, представьте, меня!

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

1973

Танечка Никитина

В переулке бродит кот,

Словно привидение.

Вижу — девочка идет,

Просто заглядение.

Как зовут тебя, послушай,

Краля окаянная?

Таня, Танечка, Танюша,

Танечка Никитина.

Сохну, сохну я без сна,

Как цветок в асфальте:

Слышал, как поет она

«Музыку Вивальди».

Приобрел, как видно, я

Профиль простофили,

Так как девочка моя —

Видный биофизик.

Я прерву свое житье,

Утоплюсь, ей-богу,

Ведь дружочек у нее —

Гармонист Серега.

Как зовут тебя, послушай,

Краля окаянная?

Таня, Танечка, Танюша,

Танечка Никитина.

1973

Женщина

Три авоськи, три коробки —

Ну, попробуй унеси!

Участились что-то пробки —

Нет ни левых, ни такси.

Эй, шоферы, стойте, братцы,

Стой, товарищ сатана!

Мне б в Чертаново добраться,

Помогите ж, я одна!..

Я приеду, суп поставлю,

Я линолеум протру,

Ваську вымыться заставлю,

Катьке сопельки утру.

Муж приходит, тьмы угрюмей,

Впереди несет живот,

В тренировочном костюме

К телевизору идет.

Руку мне кладет на спину —

Ух, не трогал бы меня,

Нелюбимый, нелюбимый,

Нелюбимушка моя.

Вот уж вечер к ночи клонит,

Вот делам потерян счет.

Он из спальни: «Тоня, Тоня,

Где ж ты возишься еще?»

Ну а я-то примечаю:

Голос сонный — в самый раз,

Я из кухни отвечаю:

«Спи, голубчик, я сейчас».

Он от водки и салата

Захрапит, хоть рот зашей.

У меня — Восьмое марта,

Женский праздник на душе.

Я уставлюсь на дорогу —

Месяц по небу идет.

День прошел — и слава богу,

Вот уж новый настает.

Мне б куда уехать, что ли,

К добрым людям и траве…

Я одна, как в чистом поле,

В людном городе Москве.

1975

Не жалейте меня

В то лето шли дожди и плакала погода

Над тем, что впереди не виделось исхода.

И в стареньком плаще среди людей по лужам,

Как будто средь вещей, шагал я неуклюже.

Не жалейте меня, не жалейте,

Что теперь говорить: «Чья вина?»

Вы вино по стаканам разлейте

И скажите: «Привет, старина!»

В кровь израненные именами,

Выпьем, братцы, теперь без прикрас

Мы за женщин, оставленных нами,

И за женщин, оставивших нас.

В то лето шли дожди и рушились надежды,

Что Бог нас наградит за преданность и нежность,

Что спилим эту муть — гнилые ветви сада,

Что все когда-нибудь устроится как надо.

Припев

В то лето шли дожди и было очень сыро,

В то лето впереди лишь осень нам светила.

Но пряталась одна банальная мыслишка:

Грядущая весна — не начатая книжка.

Не жалейте меня, не жалейте,

Что теперь говорить: «Чья вина?»

Вы вино по стаканам разлейте

И скажите: «Привет, старина!»

В кровь израненные именами,

Выпьем, братцы, теперь без прикрас

Мы за женщин, оставленных нами,

И за женщин, оставивших нас.

1976, Фанские горы, альплагерь «Варзоб»

Охота

Охота, охота, охота

На старых богатых мужей.

Красавиц стальная пехота

На приступ бежит рубежей.

Летят бомбардирши удачи,

На Минском шоссе — словно шлях,

Неверные ангелы к дачам

Слетаются на «жигулях».

И катит Лариска на «тачке» —

Ей все богачи хороши,

В окошко изжеванной жвачкой

Уж выплюнут Бог из души.

Ах Ларка, она выступала

В стрелках — в «Спартаке» и в «Труде».

Сперва по мишеням стреляла,

Потом научилась — в людей.

Водители смотрят игриво:

Во девочка — просто весна…

Ребята! Скажите спасибо,

Что мимо несется она.

Я был в тех пустых подземельях,

Я краем души задевал

То веру в сплошное безверье,

То лжи безнадежный оскал.

Давай мы туда не поедем,

Давай мы туда не пойдем,

Давай, как простые медведи,

В лесу мы своем проживем.

В лесу нашем — п есни да кеды,

В лесу не слыхать дележа,

И самые страшные беды —

Так это болезнь медвежат.

…И в час, когда шастают грозы

И капель стучит воронье,

Мне чудятся Ларкины слезы

Проигранной жизни ее.

Но нет в этом деле науки.

Учение — будто не впрок.

Стрелки, поплевавши на руки,

Вновь палец кладут на курок…

1976, Фанские горы, поляна Тэпэ

Ходики

Когда в мой дом любимая вошла,

В нем книги лишь в углу лежали валом.

Любимая сказала: «Это мало.

Нам нужен дом». Любовь у нас была.

И мы пошли со старым рюкзаком,

Чтоб совершить покупки коренные.

И мы купили ходики стенные,

И чайник мы купили со свистком.

Ах, лучше нет огня, который не потухнет,

И лучше дома нет, чем собственный твой дом,

Где ходики стучат старательно на кухне,

Где милая моя, где милая моя,

Где милая моя и чайник со свистком.

Потом пришли иные рубежи,

Мы обрастали разными вещами,

Которые украсить обещали

И без того украшенную жизнь.

Снега летели, письмами шурша,

Ложились письма на мои палатки,

Что дома, слава богу, все в порядке,

Лишь ходики немножечко спешат.

Припев

С любимой мы прожили сотню лет,

Да что я говорю — прожили двести,

И показалось мне, что в новом месте

Горит поярче предвечерний свет

И говорятся тихие слова,

Которые не сказывались, право,

Поэтому, не мудрствуя лукаво,

Пора спешить туда, где синева.

Припев

С тех пор я много берегов сменил.

В своей стране и в отдаленных странах

Я вспоминал с навязчивостью странной,

Как часто эти ходики чинил.

Под ними чай другой мужчина пьет,

И те часы ни в чем не виноваты,

Они всего единожды женаты,

Но, как хозяин их, спешат вперед.

Припев

1977, Памир

Ах, что за дни такие настают

Ах, что за дни такие настают?

Куда приводит вешняя дорога?

Она ведет, ни мало и ни много,

В запретный сад, на улицу твою.

Ах, больше ты не выбежишь ко мне

По мокрым плитам авиавокзала,

Не скажешь, что в беспамятстве сказала,

Не поцелуешь пальцы на струне.

Как жаль, моя любимая, как жаль,

Что льдистая дорожка так поката,

Что радость не предвидится пока что,

Поскольку не предвидится печаль.

Как тяжелы вериги доброты!

Как вероятен ход невероятный,

Который путь с названием «обратный»

Низводит до глубокой правоты.

Прощай, моя любимая! Итак,

Я поджигаю мост на самом деле.

И спички, ты представь, не отсырели,

И легок мой обшарпанный рюкзак.

1978

Передо мною горы и река

Передо мною горы и река.

Никак к разлуке я не привыкаю.

Я молча, как вершина, протыкаю

Всех этих дней сплошные облака.

Ты проживаешь сумрачно во мне,

Как тайное предчувствие бессмертья,

Хоть годы нам отпущены по смете —

Огонь звезды горит в любом огне.

Мой друг! Я не могу тебя забыть.

Господь соединил хребты и воды,

Пустынь и льдов различные природы,

Вершины гор соединил с восходом

И нас с тобой, мой друг, соединил.

Когда луна взойдет, свеча ночей,

Мне кажется, что ты идешь к палатке.

Я понимаю, ложь бывает сладкой,

Но засыпаю с ложью на плече.

Мне снится платье старое твое,

Которое люблю я больше новых.

Ах, дело не во снах и не в обновах,

А в том, что без тебя мне не житье.

Припев

Отвесы гор, теченья белых рек

Заставят где-нибудь остановиться.

Я знаю — будет за меня молиться

Один — и очень добрый — человек.

Огней аэродромная строка

Закончит многоточьем это лето,

И в море домодедовского света

Впадет разлука, будто бы река.

Припев

Передо мною горы и река…

1978, Памир

Я в долгу перед вами

Снег над лагерем валит,

Гнет палатки в дугу…

Я в долгу перед вами,

Словно в белом снегу.

Я всю память листаю,

Завалясь на кровать,

Я в Москву улетаю,

Чтобы долг свой отдать.

Где же вы пропадали? —

Этих лет и не счесть.

Отчего не писали? —

Я бы знал, что вы есть.

И московский автобус,

Столь банальный на вид,

Обогнул бы весь глобус

От беды до любви.

Претендуя на имя

И ваши права,

Шли ко мне всё иные

Имена и слова.

То трубил я охоту,

То я путал следы,

То туман над болотом

Принимал за сады.

То я строил квартиры,

В которых не жил,

То владел я полмиром,

В котором тужил…

От хлопот тех осталось —

Чемодан да рюкзак,

Книги, письма и жалость,

Что все вышло не так.

Спит пилот на диване —

Кто ж летает в пургу?

Я в долгу перед вами,

Словно в белом снегу.

Отчего так не скоро

И с оглядкой бежит

Телеграмма, которой

Ожидаешь всю жизнь?

1978, Памир

Переделкинский вальс

В это утро шел снег.

Этой осенью шел он однажды,

Но — растаял… Теперь

Электрички несутся в снегу.

Этой ночью был сон,

Сон, по-моему, вещий и важный.

Мы уходим гулять,

Этот сон вспомнить я не могу.

А кто-то кружит, кружит над нами

И требует посадки,

Но ему-то помогут,

А нам-то как быть?

Что забыть, что любить?

В даль какую бежать без оглядки

Меж сугробов сомнений

По льдистой тропинке любви?

Переделкино спит

После скучных субботних веселий

И не знает еще,

Что настала уж зимняя жизнь.

Мы неспешно идем,

Мы справляем любви новоселье,

И нетоптаный снег

Удивительно кстати лежит.

Ах, какая зима

Опустилась в то утро на плечи

Золотым куполам,

Под которыми свет мы нашли.

И не гаснет огонь,

И возносятся сосны, как свечи,

И Борис Леонидыч

Как будто бы рядом стоит.

А кто-то кружит, кружит над нами

И требует посадки,

Но ему-то помогут,

А нам-то как быть?

Что забыть, что любить?

В даль какую бежать без оглядки

Меж сугробов сомнений

По льдистой тропинке любви?

1978, Памир

«Что скажу я тебе — ты не слушай…»

Что скажу я тебе — ты не слушай,

Я ведь так, несерьезно скажу.

Просто я свою бедную душу

На ладони твои положу.

Сдвинем чаши, забудем итоги.

Что-то все-таки было не зря,

Коль стою я у края дороги,

Растеряв все свои козыря.

Ах, зачем там в ночи запрягают

Не пригодных к погоне коней?

Это ж годы мои убегают

Стаей птиц по багряной луне.

Всю неделю стучали морозы

По окошку рукой костяной,

И копили печали березы,

Чтобы вдоволь поплакать весной.

Ни стихам не поверив, ни прозе,

Мы молчим, ничего не сказав,

Вот на этом жестоком морозе

Доверяя лишь только глазам.

1979

Сад надежд

Тайна моя, мой единственный клад,

Молча вхожу я в свой маленький сад.

Там не тюльпаны, не вишни в цвету —

Там — наши надежды.

Я святые слова, как цветы, собираю.

Только, Боже, кому их отдать?

Чей костер там в тумане мигает?

Уж не твой ли, моя дорогая,

Не меня ли ты вышла встречать?

Я надежды свои на тебя возлагаю.

Встреться мне только раз, только раз.

Дни проходят, моя дорогая,

Словно дым над сырыми лугами,

И летят, и летят мимо нас.

Грозы и бури, мороз, снегопад

Мяли надежды, губили мой сад —

Но воскресал он во все времена:

В этом саду все весна да весна.

Как я долго иду, суету раздвигая,

Как боюсь я не встретить зарю…

Подожди у огня, дорогая,

Я тебе свою жизнь предлагаю.

Я тебя, понимаешь, люблю.

1979

Леди

Песня, начатая в Восточно-Сибирском море и дописанная на Черном море

О, моя дорогая, моя несравненная леди!

Ледокол мой печален, и штурман мой смотрит на юг,

И представьте себе, что звезда из созвездия Лебедь

Непосредственно в медную форточку смотрит мою.

Непосредственно в эту же форточку ветер влетает,

Называвшийся в разных местах то муссон, то пассат,

Он влетает и с явной усмешкою письма читает,

Не отправленные, потому что пропал адресат.

Где же, детка моя, я тебя проморгал и не понял?

Где, подружка моя, разошелся с тобой на пути?

Где, гитарой бренча, прошагал мимо тихих симфоний,

Полагая, что эти концерты еще впереди?

И беспечно я лил на баранину соус ткемали,

И картинки смотрел по утрам на обоях чужих,

И меня принимали, которые не понимали,

И считали, что счастье является качеством лжи.

Одиночество шлялось за мной и в волнистых витринах

Отражалось печальной фигурой в потертом плаще.

За фигурой по мокрым асфальтам катились машины —

Абсолютно пустые, без всяких шоферов вообще.

И в пустынных вагонах метро я летел через годы,

И в безлюдных портах провожал и встречал сам себя,

И водили со мной хороводы одни непогоды,

И все было на этой земле без тебя, без тебя.

Кто-то рядом ходил и чего-то бубнил — я не слышал.

Телевизор мне тыкал красавиц в лицо — я ослеп.

И, надеясь на старого друга и горные лыжи,

Я пока пребываю на этой пустынной земле.

О, моя дорогая, моя несравненная леди!

Ледокол мой буксует во льдах, выбиваясь из сил…

Золотая подружка моя из созвездия Лебедь —

Не забудь. Упади. Обнадежь. Догадайся. Спаси.

1979–1981, Туапсе

Радуга

Диалог о соотношении возвышенного и земного

— Смотри-ка, моя дорогая, к нам радуга в гости!

Какие законы Ньютона — лучей преломленье!

— Ах, глупенький, радуга — это ведь временный мостик

От неба до поля, от вечности и до мгновенья.

— Смотри-ка, моя дорогая, вот веточка мая!

— Ах, глупенький, это привет от далеких созвездий.

— Какая ж ты умная, право, моя дорогая…

— Конечно, мой милый, ведь в небо смотреть интересней.

— Но хлеб-то, моя дорогая, рождается в поле!

Смотри-ка, засеяно поле пшеницей озимой.

— А небо засеяно звездами, глупенький Коля…

Ах, что-то сегодня с тобою мы несовместимы.

— Ну как же на небе нам жить без крылечка и хлеба?

Пристроимся где-нибудь здесь в ожидании чуда.

— Согласна, но будем поглядывать в синее небо,

Поскольку уж если придут чудеса, то оттуда.

То листья, то вести, то снег, то весна,

То блестки надежд на цветных парашютах.

Разломанным яблоком всходит луна,

По сходням на берег стекают минуты,

Как капли времен без границ и без дна…

1983, Пахра

Ночной полет

Ночной полет

Пошел на взлет наш самолет,

Прижал к земле тоскливый вереск.

Махнул рукой второй пилот

На этот неуютный берег.

Ночной полет — тяжелая работа,

Ночной полет — не видно ничего,

Ночной полет — не время для полетов,

Ночной полет — полночный разговор.

А на земле не то чтоб лес,

А просто редкие березы.

Лежат на штурманском столе

Еще не пройденные грозы.

Припев

Летим всю ночь по курсу «ноль».

Давным-давно нам надоело

Смотреть на жизнь через окно

И делать дело между делом.

Припев

А я не сплю. Благодарю

Свою судьбу за эту муку,

За то, что жизнь я подарю

Ночным полетам и разлукам.

Ночной полет — тяжелая работа,

Ночной полет — не видно ничего,

Ночной полет — не время для полетов,

Ночной полет — полночный разговор.

1964

Капитан ВВС Донцов[22]

А наземный пост с хрипотцой донес,

Что у «тридцать второй» машины при взлете

С левым шасси какой-то вопрос

И оно бесполезно висит в полете.

А человек, сидящий верхом на турбине,

Капитан ВВС Донцов,

Он — памятник ныне, он — память отныне

И орден, в конце концов!

И ночных полетов руководитель

Стал кричать в синеву:

— Войдите в вираж! В пике войдите!

Но помнить: внизу живут!

Припев

А «тридцать второй» кричит:

— На брюхо сажусь, и делу хана!

А пенсию — официантке Валюхе,

Она мне вроде жена…

Припев

И красные строчки — посадочный знак,

И красный удар — в бетон!

Прекрасные ветры в открытый колпак,

И кто-то целует потом…

А человек, сидевший верхом на турбине,

Капитан ВВС Донцов,

Майор он отныне, инструктор отныне,

Женат он, в конце концов!

1967

В кабинете Гагарина[23]

В кабинете Гагарина тихо.

Тихо-тихо. Часы не идут…

Где-то вспыхнул тот пламенный вихрь

И закрыл облаками звезду.

Только тихо пройдут экскурсанты,

Только звякнет за шторой луна.

И висит невесомым десантом

Неоконченная тишина.

Но Гагарин покоя не ведал —

Жил он в грохоте мощных ракет,

И победы и горькие беды

Он встречал со штурвалом в руке.

И всех тех, кто порвал с тишиною,

Кто по звездной дороге пошел,

Он их вел за своею кормою,

Хоть и маленький, но ледокол.

Я над краем стола наклоняюсь,

Словно в пропасть без края гляжу,

Улыбаюсь я и удивляюсь,

И нахлынувших слез не стыжусь.

Со стены молча смотрят портреты,

Лунный глобус застыл на столе,

И соборы стоят, как ракеты,

На старинной смоленской земле.

Снова тянет сырыми лугами.

Звездный город стихает во сне.

Понимаете, Юрий Гагарин,

Как несладко стоять в тишине,

Потому что грохочут рассветы,

Заливаются птицы в полях…

Впрочем, вам ли рассказывать это,

Человеку с планеты Земля.

1969

Баллада о Викторе Хара[24]

Я вам песню спою об одном гитаристе,

Он чилийских мальчишек был вожак и кумир.

Я вам песню спою о веселом марксисте,

Он играл на гитаре, а слушал весь мир.

Но представьте себе, что и эта гитара

Для фашистов страшна, будто совесть земли.

В сентябре на допрос взяли Виктора Хара

И гитару его на допрос увели.

Чтоб бежать он не мог — его крепко связали,

Чтобы жить он не мог — расстреляли в ночи,

Чтоб играть он не мог — ему руки сломали, —

И у песни, ребята, есть свои палачи.

С голубых Кордильер открываются дали,

Океанские ветры звенят, как струна.

А гитару его сапогами ломали —

И гитара поэта бывает страшна.

Неоконченный век превращается в старый,

Но не все его песни, увы, хороши.

И сама по себе не играет гитара,

А дана человеку, как голос души.

Так играйте ж, друзья! Бейте в ваши гитары!

Воскрешайте шеренги великих имен!

Чтобы в ваших руках руки Виктора Хара

Продолжали бы песню грядущих времен.

1973

Прикосновение к земле

У всех, кто ввысь отправился когда-то,

У всех горевших в плазме кораблей

Есть важный и последний из этапов —

Этап прикосновения к земле,

Где с посохом синеющих дождей

Пройдет сентябрь по цинковой воде,

Где клены наметут свои листки

На мокрую скамейку у реки.

Мы постепенно счастье познавали,

Исследуя среди ночных полей

С любимыми на теплом сеновале

Этап прикосновения к земле,

Где с посохом синеющих дождей

Пройдет сентябрь по цинковой воде,

Где клены наметут свои листки

На мокрую скамейку у реки.

То женщины казались нам наградой,

То подвиги нам виделись вдали,

И лишь с годами мы познали радость

В кругу обыкновеннейшей земли,

Где с посохом синеющих дождей

Пройдет сентябрь по цинковой воде,

Где клены наметут свои листки

На мокрую скамейку у реки.

Когда-нибудь, столь ветреный вначале,

Огонь погаснет в пепельной золе.

Дай Бог тогда нам встретить без печали

Этап прикосновения к земле,

Где с посохом синеющих дождей

Пройдет сентябрь по цинковой воде,

Где клены наметут свои листки

На мокрую скамейку у реки.

1981

Наполним музыкой сердца

«Черная вершина мерзлой ели…»

Черная вершина мерзлой ели

Над вечерней синевой лугов.

Свернуты декабрьские метели

В серые перины облаков.

Вот плетень, скосившийся убого,

Огонек — как видно, от костра.

Санная скрипучая дорога

Не спеша спускается с бугра.

На бугре в снегу стоят осины…

Родина! Ты слышишь ли меня?

Выплывает вечер темно-синий

Из небес старинного литья.

1953

Солнце дрожит в воде

Солнце дрожит в воде,

Вечер уходит вдаль.

Вот уж который день

Я прихожу сюда —

Слышать, как ты поешь,

Видеть, как ты плывешь.

Парус крылом взмахнет,

Сердце на миг замрет.

Но вот пришла зима,

Речка белым-бела,

Свернуты паруса,

Хмурятся небеса.

Снег и печаль кругом

Кружатся в ноябре,

И не махнет крылом

Парусник на заре.

Вот и любовь прошла,

Речка белым-бела,

Свернуты паруса,

Хмурятся небеса.

Снег и печаль кругом

Кружатся в ноябре,

И не махнет крылом

Парусник на заре.

1960

Зимняя песня

Ну так что же рассказать о зиме?

То она как серебро, то как медь.

Это холодно, когда без огня,

А кому-то холода без меня.

Синий вечер два окна стерегут,

В черной просеке две сказки живут,

И нанизано рожденье луны

На хрустальное копье тишины.

Ну так что же рассказать о зиме?

Поднял оттепель февраль на корме,

Выгибает облаков паруса,

И качаются в ночах полюса.

И восходит над дорогой звезда,

И уходят из Москвы поезда…

Зря сидишь ты по ночам у огня —

Не согреет он тебя без меня.

1961, поселок Турист

Следы

Оставь свою печаль до будущей весны —

На север улетают самолеты.

Гремит ночной полет по просекам лесным,

Ночной полет — не время для полета.

Ни мартовские льды,

Ни вечная жара,

Ни обелиски под звездой жестяной

Не оборвут следы

К пылающим кострам,

К непройденным вершинам безымянным.

Мы бросили к чертям пшеничные хлеба,

Сменили на махорку сигареты.

Выходит, что у нас попутная судьба,

Один рассвет, ладонями согретый.

Ни мартовские льды,

Ни вечная жара,

Ни обелиски под звездой жестяной

Не оборвут следы

К пылающим кострам,

К непройденным вершинам безымянным.

Таятся в облаках неспелые дожди,

И рано подводить еще итоги:

У этих облаков метели впереди,

Да и у нас — дороги да дороги.

Ни мартовские льды,

Ни вечная жара,

Ни обелиски под звездой жестяной

Не оборвут следы

К пылающим кострам,

К непройденным вершинам безымянным.

1962

Я гляжу сквозь тебя

Я гляжу сквозь тебя, вижу синие горы,

Сквозь глаза, сквозь глаза — на пространства земли,

Где летят журавли, где лежат командоры,

Где боками стучат о причал корабли.

Гребни каменных гор машут сорванным снегом,

В мачтах молний встает, как дредноут, гроза,

И плывут облака по глазам, как по небу,

И стекает луны золотая слеза.

Я иду сквозь тайгу по весне белокрылой,

По колено в воде по разливам бреду…

Я иду сквозь тебя, пока есть мои силы,

Даже если уже никуда не иду.

1965

А зима будет большая

А зима будет большая…

Вот, гляди-ка, за рекой

Осень тихо умирает,

Машет желтою рукой.

Плачут мокрые осины,

Плачет дедушка Арбат,

Плачет синяя Россия,

Превратившись в листопад.

И, сугробы сокрушая,

Солнце брызнет по весне…

А зима будет большая —

Только сумерки да снег.

1967

Белый пароходик

— Здравствуй, белый пароходик,

Увези меня отсюда

В край, куда ничто не ходит —

Ни машины, ни верблюды,

Где кончаются концерты,

Не снимаются картины,

Где играют с чистым сердцем

Синебокие дельфины.

— Здравствуй, мальчик на причале,

Здравствуй, мальчик поседевший,

Расскажи ты мне вначале —

Что там в мире надоевшем?

Я один, по мне топочут

Ноги-ноги, грузы-грузы…

У спины моей хлопочут

Невеселые медузы.

— Что там в мире? Все как было,

Только ветры стали злее,

Только солнце чуть остыло,

Только вымокли аллеи.

Я один, по мне топочут

Ночи-ночи, муки-муки…

За спиной моей хлопочут

Ненадежнейшие руки.

— Грустный мальчик, до свиданья,

Не возьму тебя с собою.

Где-то слышатся рыданья

Над нелепою судьбою.

Размножает громкий рупор

Расфальшивые романсы,

И выходит с шуткой глупой

Человек для конферанса.

— Пароходик, мой любимый,

Что же ты сказал такое?

Не плыви куда-то мимо,

Я хочу в страну покоя.

Глупый мальчик, я ведь тертый,

Тертый берегом и морем,

Я плыву от порта к порту,

Я иду от горя к горю.

1971

Три сосны

Ах, какая пропажа — пропала зима!

Ну не гнаться ж за нею на север?

Умирают снега, воды сходят с ума,

И апрель свои песни посеял.

Ну да что до меня — это мне не дано:

Не дари мне ни осень, ни лето,

Подари мне февраль — три сосны под окном

И закат, задуваемый ветром.

Полоса по лесам золотая легла,

Ветер в двери скребет, как бродяга.

Я тихонечко сяду у края стола,

Никому ни в надежду, ни в тягость.

Все глядят на тебя — я гляжу на одно:

Как вдали проплывает корветом

Мой веселый февраль — три сосны под окном

И закат, задуваемый ветром.

Ах, как мало я сделал на этой земле:

Не крещен, не учен, не натружен,

Не похож на грозу, не подобен скале,

Только детям да матери нужен.

Ну да что же вы всё про кино, про кино —

Жизнь не кончена, песня не спета:

Вот вам, братцы, февраль — три сосны под окном

И закат, задуваемый ветром.

Поклянусь хоть на Библии, хоть на кресте,

Что родился не за пустяками:

То ль писать мне Христа на суровом холсте,

То ль волшебный разыскивать камень.

Дорогие мои, не виновно вино,

На огонь не наложено вето,

А виновен февраль — три сосны под окном

И закат, задуваемый ветром.

1972

Вересковый куст

Вот хорошо: и тихо, и достойно,

Ни городов, ни шума, ни звонков.

Ветру открыты все четыре стороны,

Мачта сосны и парус облаков.

Вересковый куст, словно лодка,

И далёко-далёко земля.

Вересковый куст, словно лодка,

А в лодке ни весел, ни руля.

Из-под сырой травы желтеет осень,

Вешнее солнце щиплет щеки нам.

Ты говоришь: «Куда это нас сносит?

Я несказанно так удивлена…»

Припев

И, торопливых слов не понимая,

Руки раскинув в небе пустом,

Вся ты плывешь в синей воде мая

Брошенным в реку белым крестом.

Припев

Версты любви — их вдоволь было, вдоволь —

За горизонт ушли, за облака,

Только вот жалко вереск тот медовый,

Да и, пожалуй, тех мест не разыскать.

Вересковый куст, словно лодка,

И далёко-далёко земля.

Вересковый куст, словно лодка,

А в лодке ни весел, ни руля.

1972

Первый снег[25]

Всей семьей, конечно, не иначе,

Посреди недели занятой

Мы смотрели вместе передачу

Под таким названьем: «Артлото».

Все в ней дружно пели и плясали,

Словно час нагрянул торжества.

Были очень крупные детали,

Были очень легкие слова.

Мы смотрели телевизор,

А за окнами шел снег.

А когда погасла наша рама,

Мы рванулись к стеклам: боже мой! —

Начиналась осенью программа,

А закончилась уже зимой.

Все, конечно, хором загалдели:

Снег лежал, как пуховой платок.

Видно, мы чего-то проглядели,

Проглядев программу «Артлото».

Мы смотрели телевизор,

А за окнами шел снег.

На фонарь шел снег и на дорогу,

Был предельно чист он и суров,

Будто шло послание от Бога,

Передача с неземных миров.

Там велись великие беседы,

Подводя неведомый итог,

Там никто, пожалуй, и не ведал

О каком-то нашем «Артлото».

Мы смотрели телевизор,

А за окнами шел снег.

Был бы здесь какой-нибудь провидец,

Он сказал бы: «Бросьте ерунду —

Первый снег нам предстоит увидеть

Календарно в будущем году».

Только будет ли нам та удача?

Будет год ли, будет ли ясней?

Повторят ли снова передачу

Под таким названьем: «Первый снег»?

Мы смотрели телевизор,

А за окнами шел снег…

1973

Пора подумать о себе

Да, мой любимый, все долги

Мы заплатили непростой своей судьбе.

Мы жили судьбами других —

Пора подумать о себе.

А наши годы все скользят,

Как птицы осени, летящие на юг.

Нас не оставили друзья,

Но как редеет этот круг!

Как наши дети подросли —

Вот верный счетчик нашим общим временам.

Уйдут, как в море корабли,

И торопливый поцелуй оставят нам.

Да, наша молодость прошла,

Но, знаешь, есть одна идея у меня:

Давай забросим все дела

И съездим к морю на три дня.

И будет в нашей жизни миг,

Когда простой весенний луч

Порвет завесу низких туч,

Затеяв детскую игру,

И ветры, будто бы друзья,

Слетятся к нашему костру.

1974

Если ты уйдешь

Если ты уйдешь,

Станет мне темно,

Словно день ты взял,

Словно ночь пришла под мое окно,

Не горящая ни одной звездой.

Словно птицы все улетели прочь

И осталась мне только ночь да ночь,

Если ты уйдешь…

Если ты уйдешь,

Как мне дальше жить,

Вечерами мне ожидать кого?

И ночной огонь для кого сложить?

И куда мне плыть среди бурных волн?

И куда девать дней своих запас?

И с какой звезды не сводить мне глаз?

Если ты уйдешь…

Если ты уйдешь,

Опустеет сад,

Опустеет мир, опустеет дом,

Холода пойдут по пустым лесам,

Реки спрячутся под тяжелым льдом.

И в пустой ночи — тьма без берегов,

Половицы скрип — тень твоих шагов…

Если ты уйдешь…

Но лишь с тобой я жизнью полна,

Как парус — мечтой, как светом — весна.

Босые дожди, как дети, пройдут,

И встанут цветы в моем саду.

О, подари мне жизнь свою!

Скажи мне только — я люблю!

1974

Где нет тебя

Возьму я и поеду далеко

В глубь себя,

Где мне легко,

Где нет тебя.

Давно я собираюсь в этот путь.

Мне б туда

Хоть как-нибудь,

Где нет тебя.

Прости, прости меня, пожалуйста,

За то, что я люблю тебя,

Но мне твоей не надо жалости,

А нужен дом и нужен мир,

Где нет тебя.

И все вокруг одобрят жизнь мою,

Что теперь

Я в том раю,

Где нет тебя.

На свете есть, представь себе, края,

Где живу

Один лишь я,

Где нет тебя.

Прости, прости меня, пожалуйста,

За то, что я люблю тебя,

Но мне твоей не надо жалости,

А нужен дом и нужен мир,

Где нет тебя.

1974, Румыния

Какие слова у дождя

Какие слова у дождя? — Никаких.

Он тихо на старую землю ложится,

И вот на земле уж ничто не пылится,

Ничто не болит и не давят долги.

Какие слова у меня? — Тишина.

Немая луна всю пустыню заполнит

И так стережет эту белую полночь,

Что только тобой эта полночь полна.

Какие слова у тебя? — Красота.

Ты белое платье по миру проносишь

И запахи ливней в ладонях приносишь,

И льет на пустыни мои доброта.

Какие слова у дорог? — Торжество.

Мы мчимся по ливням, любовь постигая.

И редкие звезды сквозь тучи мигают,

И капли дрожат на стекле ветровом.

1974

Последний день зимы

Последний день зимы нам выдан для сомненья:

Уж так ли хороша грядущая весна?

Уж так ли ни к чему теней переплетенья

На мартовских снегах писали письмена?

А что же до меня, не верю я ни зною,

Ни вареву листвы, ни краскам дорогим:

Художница моя рисует белизною,

А чистый белый цвет — он чище всех других.

Последний день зимы, невысохший проселок…

Ведут зиму на казнь, на теплый эшафот.

Не уподобься им, бессмысленно веселым, —

Будь тихим мудрецом, все зная наперед.

Останься сам собой, не путай труд и тщенье,

Бенгальские огни и солнца торжество.

Из общей суеты, из шумного теченья

Не сотвори себе кумира своего.

1974

Сигарета к сигарете

Сигарета к сигарете, дым под лампою.

Здравствуй, вечер катастрофы, час дождя!

Ходит музыка печальная и слабая,

Листья кружатся, в снега переходя.

Наш невесел разговор и не ко времени.

Ах, как будто бы ко времени беда!

Мы так много заплатили за прозрение,

Что, пожалуй, обнищали навсегда.

Не пытай меня ни ласкою, ни жалостью —

Как ни странно, я о прошлом не грущу.

Если можешь, ты прости меня, пожалуйста, —

Вдруг и я тебя когда-нибудь прощу.

Синий дым плывет над нами мягкой вечностью.

Чиркнет спичка — сигарета вспыхнет вновь.

За окном с зонтами ходит человечество,

Обокраденное нами на любовь.

1975

Наполним музыкой сердца

Александру Межирову

Наполним музыкой сердца!

Устроим праздники из буден.

Своих мучителей забудем.

Вот сквер — пройдемся ж до конца.

Найдем любимейшую дверь,

За ней ряд кресел золоченых,

Куда с восторгом увлеченных

Внесем мы тихий груз своих потерь.

Какая музыка была,

Какая музыка звучала!

Она совсем не поучала,

А лишь тихонечко звала.

Звала добро считать добром

И хлеб считать благодеяньем,

Страданье вылечить страданьем,

А душу греть вином или огнем.

И светел полуночный зал.

Нас гений издали приметил,

И, разглядев, кивком отметил,

И даль иную показал.

Там было очень хорошо,

И все вселяло там надежды,

Что сменит жизнь свои одежды…

Наполним музыкой сердца!

Устроим праздники из буден.

Своих мучителей забудем.

Вот сквер — пройдемся ж до конца.

Найдем любимейшую дверь,

За ней ряд кресел золоченых,

Куда с восторгом увлеченных

Внесем мы тихий груз своих потерь.

1975

А будет это так

А будет это так: заплачет ночь дискантом

И ржавый ломкий лист зацепит за луну,

И белый-белый снег падет с небес десантом,

Чтоб черным городам придать голубизну.

И тучи набегут, созвездьями гонимы.

Поднимем воротник, как парус декабря,

И старый-старый пес с глазами пилигрима

Закинет морду вверх при желтых фонарях.

Друзья мои, друзья, начать бы все сначала,

На влажных берегах разбить свои шатры,

Валяться б на досках нагретого причала

И видеть, как дымят далекие костры.

Еще придет зима в созвездии удачи,

И легкая лыжня помчится от дверей,

И, может быть, тогда удастся нам иначе,

Иначе, чем теперь, прожить остаток дней.

1975

Сорокалетье

Нас исполняет музыка по лицам,

Нас исполняют судьбы, как по нотам,

Записанным в нестойкие страницы

Каким-то все напутавшим Фаготом.

В тех нотах есть живущие фигуры

И те, кто попрощались, улетая,

Но в самой середине партитуры

Есть наша с вами песенка простая.

Смотрите, не забудьте позвонить

В тот час, когда настанет непогода,

Какое б ни случилось время года, —

Чтоб этот час нам вместе пережить.

Смотрите ж, догадайтесь промолчать,

Когда нахлынет небо голубое,

Чтоб эта мысль явилась нам обоим —

Друг друга ненароком повстречать.

В наш век всему простому мало места —

Из старого лишь моден перстень старый.

Я сам поклонник джазовых оркестров,

Но верю в семиструнную гитару.

И верю, что разлука есть потеря,

Что честь должна быть спасена мгновенно.

Я вас люблю — я в это тоже верю,

Хоть это, говорят, несовременно.

Что было, то забудется едва ли.

Сорокалетье взяв за середину,

Мы постоим на этом перевале

И молча двинем в новую долину.

Там каждый шаг дороже ровно вдвое,

Там в счет идет, что раньше не считалось.

Там нам, моя любимая, с тобою

Еще вторая молодость осталась.

1977, Памир

Апрельская прогулка

Есть тайная печаль в весне первоначальной,

Когда последний снег нам несказанно жаль,

Когда в пустых лесах негромко и случайно

Из дальнего окна доносится рояль.

И ветер там вершит круженье занавески,

Там от движенья нот чуть звякает хрусталь.

Там девочка моя, еще ничья невеста,

Играет, чтоб весну сопровождал рояль.

Ребята! Нам пора, пока мы не сменили

Веселую печаль на черную печаль,

Пока своим богам нигде не изменили, —

В программах наших судьб передают рояль.

И будет счастье нам, пока легко и смело

Та девочка творит над миром пастораль,

Пока по всей земле, во все ее пределы

Из дальнего окна доносится рояль.

1978, Иркутск — Москва

Сон под пятницу

Попробуем заснуть под пятницу,

Под пятницу, под пятницу.

Во сне вся жизнь на нас накатится

Салазками под Новый год.

Бретельки в довоенном платьице,

И шар воздушный катится…

Четверг за нас за всех расплатится

И чистых пятнице сдает.

И все, что с нами дальше сбудется,

Ах, сбудется, ах, сбудется,

Пройдя по этой смутной улице,

Чтоб знали мы в конце концов,

Что много лет за нами, старыми,

Бредет во тьме кварталами

Какое-то весьма усталое

И дорогое нам лицо.

А Новый год и ель зеленая,

Зеленая, зеленая,

Свеча, гореньем утомленная,

И некий милый человек…

И пахнет корка мандаринная,

Звезда висит старинная,

И детство — все такое длинное,

И наш такой короткий век.

Всю ночь бредем мы сквозь сумятицу,

Сумятицу, сумятицу,

И лишь к утру на нас накатится

Догадка, что была в крови:

Все оттого, что сон под пятницу,

Под пятницу, под пятницу

Нам дан затем, чтобы не спрятаться

От нашей собственной любви.

1979, Москва

Одинокий гитарист

Одинокий гитарист

В придорожном ресторане.

Черной свечкой кипарис

Между звездами в окне.

Он играет и поет,

Сидя будто в черной раме,

Море Черное за ним

При прожекторной луне.

Наш милейший рулевой

На дороге нелюдимой,

Исстрадав без сигарет,

Сделал этот поворот.

Ах, удача, боже мой,

Услыхать в стране родимой

Человеческую речь

В изложенье нежных нот.

Ресторан полупустой.

Две танцующие пары.

Два дружинника сидят,

Обеспечивая мир.

Одинокий гитарист

С добрым Генделем на пару

Поднимают к небесам

Этот маленький трактир.

И витает, как дымок,

Христианская идея,

Что когда-то повезет,

Если вдруг не повезло.

Он играет и поет,

Все надеясь и надеясь,

Что когда-нибудь добро

Победит в борьбе со злом.

Ах, как трудно будет нам,

Если мы ему поверим:

С этим веком наш роман

Бессердечен и нечист.

Но спасает нас в ночи

От позорного безверья

Колокольчик под дугой —

Одинокий гитарист.

1982, Ялта

Блажен, кто поражен летящей пулей

Блажен, кто поражен летящей пулей,

Которую враги в него пульнули

И прилегли на травке у реки —

Смотреть, как жизнь из жертвы вытекает.

О, это смерть не самая плохая!

Ну, по сравненью с жизнью — пустяки.

Блажен, кому поможет в этом деле

Полузнакомка юная в постели

Из племени джинсового бродяг.

Вот тут-то случай обнажит причины!

Достойнейшая доля для мужчины —

Уйти на дно, не опуская флаг.

Блажен, кого минует кров больницы,

Где думой не позволят насладиться

Натужные усилия врачей, —

И родственников дальних очертанья

Лишаются уже очарованья

Из-за переполнения очей.

О, как разнообразны переходы

Под новые, сомнительные своды,

Как легок спуск в печальное метро,

Где множество теней мы обнаружим,

Сраженных потрясающим оружьем,

Которому название — перо.

Железное, гусиное, стальное,

За тридцать шесть копеек покупное —

Оно страшнее пули на лету:

Его во тьму души своей макают,

Высокий лоб кому-то протыкают

И дальше пишут красным по листу.

И, мукою бездействия томимы,

Кусают перья наши анонимы,

Вчера — пажи, теперь — клеветники,

Факультативно кончившие школу

Учителя Игнатия Лойолы —

Любимые его ученики.

Блажен, кто сохранил веселье лада,

Кому в укор противников награда

И чистой дружбы пролитая кровь.

Кто верит в свет надежд неистребимых,

Что нас любовь минует нелюбимых,

Равно как и любимых — нелюбовь!

1983, Переделкино — Пахра

Функция заката[26]

А функция заката такова:

Печаля нас, возвысить наши души,

Спокойствия природы не нарушив,

Переиначить мысли и слова

И выяснить при тлеющей звезде,

Зажатой между солнцем и луною,

Что жизнь могла быть, в общем-то, иною,

Да только вот не очень ясно — где.

Из треснувшей чернильницы небес

Прольется ночь и скроет мир во мраке,

И, как сказал философ Ю. Карякин,

Не разберешь, где трасса, где объезд, —

Все для того, чтоб время потекло

В безбрежность неминуемой разлуки,

Чтоб на прощанье ласковые руки

Дарили нам дежурное тепло.

Но в том беда, что стоит сделать шаг

По первой из непройденных дорожек,

И во сто крат покажется дороже

Любой застрявший в памяти пустяк,

Чтоб ощутить в полночный этот час,

Как некие неведомые нити,

Сходящиеся в сумрачном зените,

Натянутся, удерживая нас.

Не будем же загадывать пока

Свои приобретенья и утраты,

А подождем явления заката —

Оно произойдет наверняка,

Чтоб всякие умолкли голоса

И скрежеты, и топоты дневные,

И наступили хлопоты иные,

И утренняя выпала роса.

1983–1986

Радуга

Диалог о соотношении возвышенного и земного

— Смотри-ка, моя дорогая, к нам радуга в гости!

Какие законы Ньютона — лучей преломленье!

— Ах, глупенький, радуга — это ведь временный мостик

От неба до поля, от вечности и до мгновенья.

— Смотри-ка, моя дорогая, вот веточка мая!

— Ах, глупенький, это привет от далеких созвездий.

— Какая ж ты умная, право, моя дорогая…

— Конечно, мой милый, ведь в небо смотреть интересней.

— Но хлеб-то, моя дорогая, рождается в поле!

Смотри-ка, засеяно поле пшеницей озимой.

— А небо засеяно звездами, глупенький Коля…

Ах, что-то сегодня с тобою мы несовместимы.

— Ну как же на небе нам жить без крылечка и хлеба?

Пристроимся где-нибудь здесь в ожидании чуда.

— Согласна, но будем поглядывать в синее небо,

Поскольку уж если придут чудеса, то оттуда.

То листья, то вести, то снег, то весна,

То блестки надежд на цветных парашютах.

Разломанным яблоком всходит луна,

По сходням на берег стекают минуты,

Как капли времен без границ и без дна…

1983, Пахра

Военные фотографии

Грибы[27]

По краю воронок — березок столбы,

По краю воронок — грибы да грибы.

Автобус провоет за чахлым леском.

Туман над Невою, как в сердце ком.

А кто здесь с войны сыроежкой пророс?

Так это ж пехота, никак не матрос.

Матрос от снаряда имел поцелуй

И вырос в отдельно стоящий валуй.

По минному полю шагает взрывник,

По бывшему минному полю — грибник,

Он в каске, как дьявол, очки со слюдой,

Бордовая «ява» — как конь молодой.

Несут грибники на закуску грибы…

Проносит санрота гробы да гробы…

Морская пехота, зенитная часть,

Саперная рота и два трубача.

А ну-ка, ребята, отдайте грибы!

Пускай они снова врастают в гробы!

Откинутся доски, земля отлетит,

И ротный построиться роте велит.

И снова — «ара!»,

Опять из-за танков палит немчура.

Нельзя им сторонкой уйти от судьбы —

Воронки, воронки… грибы да грибы…

1967

Помни войну

Помни войну, пусть далёка она и туманна.

Годы идут, командиры уходят в запас.

Помни войну! Это, право же, вовсе не странно —

Помнить все то, что когда-то касалось всех нас.

Гром поездов. Гром лавин на осеннем Кавказе.

Падает снег. Ночью староста пьет самогон.

Тлеет костер. Партизаны остались без связи.

Унтер содрал серебро со старинных икон.

Помни войну! Стелет простынь нарком в кабинете.

Рота — ура! Коммунисты — идти впереди!

Помни войну! Это мы — ленинградские дети —

Прямо в глаза с фотографий жестоких глядим.

Тихо, браток. В печку брошены детские лыжи.

Русский народ роет в белой земле блиндажи.

Тихо, браток! Подпусти их немного поближе —

Нам-то не жить, но и этим подонкам не жить.

Помни войну, пусть далёка она и туманна.

Годы идут, командиры уходят в запас.

Помни войну! Это, право же, вовсе не странно —

Помнить все то, что когда-то касалось всех нас.

1970

Ванюша из Тюмени[28]

В седом лесу под Юхновом лежат густые тени,

И ели, как свидетели безмолвные, стоят.

А в роте, в снег зарывшейся, Ванюша из Тюмени,

Единственный оставшийся нераненый солдат.

А поле очень ровное за лесом начиналось,

Там немцы шли атакою и танки впереди.

Для них война короткая как будто бы кончалась,

Но кто-то бил из ельника, один, совсем один.

Он кончил школу сельскую, зачитывался Грином,

Вчера сидел за партою, сегодня — первый бой.

Единственный оставшийся с горячим карабином,

С короткой биографией, с великою судьбой.

Когда же вы в молчании склонитесь на колени

К солдату неизвестному, к бессмертному огню,

То вспомните, пожалуйста, Ванюшу из Тюмени,

Который пал за Родину под Юхновом в бою.

1970

Западный Берлин

Там, в маленьком кафе

На углу Шенхаузераллеи,

Где четыре старухи ежедневно

Обсуждают итоги

Первой и Второй мировой войны…

Там, в маленьком кафе

На углу Шенхаузераллеи,

Где из окон видны еще руины,

Где безногий человек

С самого утра все глядит в стакан…

Там, в маленьком кафе

Посредине города Берлина,

На углу двадцатого столетья,

На опасном перекрестке

Двух противоборствующих систем…

Там, в маленьком кафе

Посреди задымленной Европы,

На груди у небольшой планеты,

Что вращается по скучной

Круговой орбите вокруг звезды…

Там, в маленьком кафе,

Ничего такого не случилось,

Просто мы по-русски говорили,

И сказали старухи:

«Надо было раньше добить англичан».

1970, Западный Берлин

А парни лежат

Памяти оставшихся на далекой тропе

Поникшие ветви висят над холмами.

Спят вечным покоем ушедшие парни.

Оборваны тропы погибших ребят.

Здесь время проходит, шагая неслышно,

Здесь люди молчат — разговоры излишни.

Далекое — ближе… А парни лежат.

Плечами к плечу они шли вместе с нами

И беды других на себя принимали.

Их ждут где-то мамы. А парни лежат.

Костровые ночи плывут в поднебесье.

Другие поют их неспетые песни.

Далёко невесты. А парни лежат.

Но память о них бьется пламенем вечным.

Меня этот свет от сомненья излечит

И сделает крепче. А парни лежат…

1970

Рассказ ветерана

Мы это дело разом увидали,

Как роты две поднялись из земли,

И рукава по локоть закатали,

И к нам с Виталий Палычем пошли.

А солнце жарит — чтоб оно пропало! —

Но нет уже судьбы у нас другой,

И я шепчу: «Постой, Виталий Палыч,

Постой, подпустим ближе, дорогой».

И тихо в мире, только временами

Травиночка в прицеле задрожит.

Кусочек леса редкого за нами,

А дальше — поле, Родина лежит.

И солнце жарит — чтоб оно пропало! —

Но нет уже судьбы у нас другой,

И я шепчу: «Постой, Виталий Палыч,

Постой, подпустим ближе, дорогой».

Окопчик наш — последняя квартира,

Другой не будет, видно, нам дано.

И черные проклятые мундиры

Подходят, как в замедленном кино.

И солнце жарит — чтоб оно пропало! —

Но нет уже судьбы у нас другой,

И я кричу: «Давай, Виталий Палыч,

Давай на всю катушку, дорогой!»

…Мои года, как поезда, проходят,

Но прихожу туда хоть раз в году,

Где пахота заботливо обходит

Печальную фанерную звезду,

Где солнце жарит — чтоб оно пропало! —

Где не было судьбы у нас другой…

И я шепчу: «Прости, Виталий Палыч,

Прости мне, что я выжил, дорогой».

1972

На реке Мга

Вот автобус преогромный, словно желтый паровоз.

Пассажиры пожилые, все в очках для наблюденья.

Это шофер заграничный немцев западных привез

На поляночку лесную, где гуляют привиденья.

Речка тихая играет, птичка божия поет,

Ходят парочки в обнимку, блещут зори и закаты.

Привиденья получают небогатый продпаек,

Пишут письма перед боем. Проверяют автоматы.

Немцы старые выходят и платочки достают,

Молча смотрят на ромашки, на цветы иван-да-марья.

А в лесу, готовясь к бою, привидения снуют

И на родственников ближних обращают ноль вниманья.

Тридцать лет усталый ротный все твердит один приказ,

Тридцать лет дымок струится над жестяной кружкой с чаем,

Тридцать лет звонит ефрейтор в недалекий штаб полка,

Но ни разу в тридцать лет штаб полка не отвечает.

И без крика и без грома бой идет, ужасный бой,

Ежедневно повторяясь, как заевшая пластинка…

Уезжает тот автобус, пыль волочит за собой,

И в поселке дачном дети — все с жевательной резинкой.

1973–1978

Военные фотографии[29]

Доводилось нам сниматься

И на снимках улыбаться

Перед старым аппаратом

Под названьем «Фотокор»,

Чтобы наши светотени

Сквозь военные метели

В дом родимый долетели

Под родительский надзор.

Так стояли мы с друзьями

В перерывах меж боями.

Сухопутьем и морями

Шли, куда велел приказ.

Встань, фотограф, в серединку

И сними нас всех в обнимку:

Может быть, на этом снимке

Вместе мы в последний раз.

Кто-нибудь потом вглядится

В наши судьбы, в наши лица,

В ту военную страницу,

Что уходит за кормой.

И остались годы эти

В униброме, в бромпортрете,

В фотографиях на память

Для отчизны дорогой.

В фотографиях на память

Для отчизны дорогой.

1979, Минск — Москва

У нас еще все впереди

Ночная дорога[30]

Нет мудрее и прекрасней средства от тревог,

Чем ночная песня шин.

Длинной-длинной серой ниткой стоптанных дорог

Штопаем ранения души.

Не верь разлукам, старина, их круг —

Лишь сон, ей-богу.

Придут другие времена, мой друг,

Ты верь в дорогу.

Нет дороге окончанья, есть зато ее итог:

Дороги трудны, но хуже без дорог.

Словно чья-то сигарета — стоп-сигнал в ночах:

Кто-то тоже держит путь.

Незнакомец, незнакомка, здравствуй и прощай, —

Можно только фарами мигнуть.

Припев

То повиснет над мотором ранняя звезда,

То на стекла брызнет дождь.

За спиною остаются два твоих следа,

Значит, не бесследно ты живешь.

Припев

В два конца идет дорога, но себе не лги —

Нам в обратный путь нельзя.

Слава богу, мой дружище, есть у нас враги,

Значит, есть, наверно, и друзья.

Припев

1973

«Говорим: поэт. Представляете — Пушкин…»

Юлию Киму

Говорим: поэт. Представляете — Пушкин.

Великий такой. Немного курчавый.

В Михайловской роще стоит на опушке

И смотрит вдаль величаво.

Правильно. Был товарищ такой.

Девятнадцатый век. Начало.

И все поэты вокруг него —

Как лодочки у причала.

Был Маяковский. Так. Хорошо.

Асеев — тоже неплохо.

Тихонов. Уткин. Межиров пришел.

Стоп, стоп! Тут другая эпоха.

Когда отсвистели гражданские пули,

Прошляпили знатоки:

У нас в Союзе родился Юлий,

Не Цезарь — а все же Ким.

Сейчас девятнадцатая весна

Греет ему глаза.

Сидит молодой поэт у окна

И видит такой пейзаж:

Косой забор. Дальше — лужи.

Еще подальше — завод.

Весна, разумеется. Время под ужин.

Наш пятьдесят пятый год.

И вот, услаждая поэта взор,

Пишет его рука:

«Весна набрела на косой забор,

Пробравшись по ручейкам.

Стекает вода с забора того,

Журчит, не умолкает…»

Да слушай, поэт, душа с нее вон —

Да пусть себе стекает!

А вот завхозу мало забот,

Что вор запчасти уносит.

И очень плохо, что тот забор

Стоит не прямо, а косо.

И очень плохо, что, обожая розы,

Афоризмы и философские разговоры,

Мы не хотим помочь ста завхозам

Починить сотню заборов.

Стишок писануть в дневничок Наташе

Может каждый, извиняюсь, дурак.

А в настоящей работе не скажешь:

Я маленький — чур-чура!

Рабочий работает. Повар варит.

Кондуктор рвет билет.

А чем занимаетесь вы, товарищ?

— А я… я поэт!

Старо, дорогой. И тема стара.

Никакие мы не певцы.

Хочу, чтоб поэт выдавал на-гора

Гигантской работы слова-образцы.

Чтоб приходили к его словам,

Как за советом в обком.

За это борюсь. И предлагаю вам

Бороться.

Делом.

Стихом.

1955

Песня о поэтах

Не замечая бабьего лета,

Синих рассветов, теплых ветров,

Служат поэты в госкомитетах,

Ездят в такси, а чаще в метро.

Им бы, поэтам, плавать бы в море,

Лед бы рубить им на ледниках,

Знать бы им счастье, мыкать бы горе,

Камни таскать бы им в рюкзаках.

Ни за какие крупные деньги

Им не ужиться в этих стенах,

Шапка в меху — да вот не по Сеньке,

Всем хорошо, да только не нам.

Видно, поэтам кто-то накаркал:

Жить — не дойдя,

Плакать медведем из зоопарка

По перелескам в серых дождях.

1963

Спокойно, дружище[31]

Спокойно, дружище, спокойно!

У нас еще все впереди.

Пусть шпилем ночной колокольни

Беда ковыряет в груди —

Не путай конец и кончину:

Рассветы, как прежде, трубят.

Кручина твоя — не причина,

А только ступень для тебя.

По этим истертым ступеням,

По горю, разлукам, слезам

Идем, схоронив нетерпенье

В промытых ветрами глазах.

Виденья видали ночные

У паперти северных гор,

Качали мы звезды лесные

На черных глазищах озер.

Спокойно, дружище, спокойно!

И пить нам, и весело петь.

Еще в предстоящие войны

Тебе предстоит уцелеть.

Уже и рассветы проснулись,

Что к жизни тебя возвратят,

Уже изготовлены пули,

Что мимо тебя просвистят.

1962

Пародия на А. Галича

А маманя мечет баночку икорочки,

Да не всем гостям дает, а по выбору:

Этот парень, говорит, нашей Лорочки,

Агуджаву достает ей и Визберга.

Ну, тут гости все ко мне обращаются,

Будто я им Бышовец или Зыкина.

Ну а Лорка под столом все щипается,

Мол, завязывай налево позыркивать.

А я сверлю сквозь телевизор взором,

И мысль моя ясна, как бирюза:

Пора хватать подшивку «Кругозора»

И оторвись, куда глядят глаза…

1966

Пародия на Ю. Кима

Иди ко мне, любовь моя,

Иди, красотка-недотрога.

Теперь посмотрим — ты и я, —

Что в нас от черта, что от Бога.

Твой муж, я слышал, очень строг,

И в нашем деле он — новатор.

Он только гладит, что и смог,

Как говорится — гладиатор.

Когда в долине грянет бой,

Ты знай, что мы стоим, не ноем,

Хоть и с разбитой головой,

Но, слава богу, не с пустою.

1966

«Его девиз — назад ни шагу!..»

Памяти выдающегося альпиниста Михаила Хергиани

Его девиз — назад ни шагу!

Стена высокая крута.

Его профессия — отвага.

Его призванье — высота.

Прожить бы так, не знав сомненья

Высокой песней среди дня.

Он ставил горы на колени,

Пред ними голову склоня.

А дальше будто бы в тумане

Весь без него двадцатый век.

Ах, Миша, Миша Хергиани!

Неповторимый человек…

1970

Вениамину Смехову

Впереди лежит хребет скальный,

Позади течет река — Время.

Если б я собрался в путь дальний,

Я бы Смехова позвал Веню.

Несмотря на то что он умный

И талантлив больше, чем нужно,

Мы прошли бы этот путь трудный,

И прошли бы, я надеюсь, дружно.

Никакого не держа дела,

Раздвигая впереди ветки,

Шли бы мы, и, увидав девок,

Мы б кричали: «Эй, привет, девки!»

На паромах пели б мы песни,

Ночевали б под любым кровом.

Поражал бы Веня всех местных

Заковыристым своим словом.

Я бы сам гитарный гриф вспенил,

Так бы вспенил, что конец свету!

Я бы выпил, говорю, Веня,

Да здоровья, дорогой, нету!

Ну а он свое твердит, вторит:

Воспарим, мол, говорит, в выси!

Дескать, пьяному почем горе,

Ну а трезвому какой смысл?

Так бы шли мы по земле летней,

По березовым лесам к югу,

Предоставив всем другим сплетни,

Не продав и не предав друга.

А от дружбы что же нам нужно?

Чтобы сердце от нее пело,

Чтоб была она мужской дружбой,

А не просто городским делом.

1976

Памяти ушедших

Как хочется прожить еще сто лет,

Ну пусть не сто — хотя бы половину,

И вдоволь наваляться на траве,

Любить и быть немножечко любимым.

И знать, что среди шумных площадей

И тысяч улиц, залитых огнями,

Есть Родина, есть несколько людей,

Которых называем мы друзьями.

Мы шумно расстаемся у машин,

У самолетов и кабриолетов,

Загнав пинками в самый край души

Предчувствия и всякие приметы.

Но тайна мироздания лежит

На телеграмме тяжело и чисто,

Что слово «смерть», равно как слово «жизнь»,

Не производит множественных чисел.

Лучшие ребята из ребят

Раньше всех уходят — это странно.

Что ж, не будем плакать непрестанно,

Мертвые нам это не простят.

Мы видали в жизни их не раз —

И святых, и грешных, и усталых,—

Будем же их помнить неустанно,

Как они бы помнили про нас!

Когда от потрясения и тьмы

Очнешься, чтоб утрату подытожить,

То кажется, что жизнь ты взял взаймы

У тех, кому немножечко ты должен.

Но лишь герой скрывается во мгле,

Должны герои новые явиться,

Иначе равновесье на земле

Не сможет никогда восстановиться.

1978, Памир

«Когда горит звезда с названием „Беда“…»

Когда горит звезда с названием «Беда»,

Когда бессильны все машины века,

Когда в беде такой надежды никакой,

Тогда надежда лишь на человека.

Ты не брось меня в страшной беде,

Когда силы мои на исходе.

Человек состоит из людей,

Что однажды на помощь приходят.

От слабости не раз друзья спасали нас,

До настоящей дружбы нас возвысив.

Но иногда для нас рука друзей нужна,

Рука в прямом, не в переносном смысле.

И где б я ни бывал, повсюду узнавал

Содружество высоких параллелей.

Мне без него нельзя — спасибо вам, друзья,

За то, что вы друзья на самом деле.

1978, Внуково

В Аркашиной квартире

В Аркашиной квартире живут чужие люди,

Ни Юли, ни Аркаши давно в тех стенах нет.

Там также не сижу я с картошечкой в мундире,

И вовсе не Аркашин горит на кухне свет.

Неужто эти годы прошли на самом деле,

Пока мы разбирались — кто теща, кто свекровь?

Куда же мы глядели, покуда все галдели

И бойко рифмовали слова «любовь» и «кровь»?

В Аркашиной квартире бывали эти рифмы

Не в виде сочинений, а в виде высоты.

Там даже красовалась неясным логарифмом

Абстрактная картина для общей красоты.

Нам это все досталось не в качестве наживы,

И был неповторимым наш грошевой уют.

Ах, слава богу, братцы, что все мы вроде живы

И все, что мы имели, уже не украдут.

Мы были так богаты чужой и общей болью,

Наивною моралью, желаньем петь да петь.

Все это оплатили любовью мы и кровью —

Не дай нам бог, ребята, в дальнейшем обеднеть.

В Аркашиной квартире всё бродят наши тени,

На кухне выпивают и курят у окна.

Абстрактная картина — судеб переплетенье,

И так несправедливо, что жизнь у нас одна.

1979, Мурманск

Давайте прощаться, друзья

Давайте прощаться, друзья…

Немного устала гитара,

Ее благородная тара

Полна нашей болью до дна.

За все расплатившись сполна,

Расходимся мы понемногу,

И дальняя наша дорога

Уже за спиною видна.

Давайте прощаться, друзья…

Кто знает — представится ль случай,

Чтоб без суеты неминучей

В глаза поглядеть не скользя?

Такая уж даль позвала,

Где истина неугасима,

А фальшь уже невыносима.

Такая уж песня пришла…

Давайте прощаться, друзья,

Чтоб к этому не возвращаться:

Зовут нас к себе домочадцы,

Чтоб вновь собралась вся семья.

Но, даже дожив до седин,

Мы гоним с усмешкою осень:

«Мадам, мне всего сорок восемь,

А вам уже — двадцать один».

1980

Воспоминания о пехоте

Нас везут в медсанбат, двух почти что калек,

Выполнявших приказ не совсем осторожно.

Я намерен еще протянуть пару лет,

Если это, конечно, в природе возможно.

Мой товарищ лежит и клянет шепотком

Агрессивные страны, нейтральные — тоже.

Я ж на чутких врачей уповаю тайком,

Если это, конечно, в природе возможно.

Перед нами в снегах лесотундра лежит,

Медицинская лошадь бредет осторожно.

Я надеюсь еще на счастливую жизнь,

Если это, конечно, в природе возможно.

Так и еду я к вам в этих грустных санях.

Что же вас попросить, чтоб вам было несложно?

Я хочу, чтобы вы не забыли меня,

Если это, конечно, в природе возможно.

1980

Мы вышли из зоны циклона

Мы вышли из зоны циклона,

Из своры штормов и дождей.

У всех появилась законно

Одна из бессмертных идей:

Граненых стаканов касанье —

Как славно, друзья, уцелеть!

Оставил циклон на прощанье

Лишь вмятину в правой скуле.

Он наши машины проверил,

И души, злодей, закружил,

И каждую нашу потерю

Из вороха лжи обнажил.

Порядок серьезно нарушив,

Сидим мы всю ночь напролет,

Поскольку спасти наши души

Никто, кроме нас, не придет.

И с нами в моряцкой одежде,

Суровых мужчин посреди,

Добрейшая дама — Надежда,

Как все, со стаканом сидит.

Не вписана в роль судовую,

Паек здесь имеет и кров,

Ведя свою жизнь трудовую

Среди в основном моряков.

Так с песнями мы отдыхаем,

Глаголу рассудка не вняв.

Заплачет четвертый механик,

Надежду за талью обняв,

И, вилку стальную калеча,

В любовь нас свою посвятит,

И чтоб описать эти речи,

Не можно и буквы найти.

Не скрою, и я, дорогая,

Не в меру был весел тогда,

Когда поживал, полагая,

Что ты — не такая беда,

Что вольным плыву кочегаром,

Семь бед оставляя вдали,

Слегка задевая гитарой

За меридианы Земли.

Рассвет, на красивости падкий,

Встает перед днем трудовым.

Друзья мои в полном порядке,

Храпят по каютам своим.

Циклон удалился на сушу,

Оставив пейзаж на столе,

И спиртом промытые души,

И вмятину в правой скуле.

1980, Переделкино

«Год кончается високосный…»

Год кончается високосный,

Нудный, будто телекино

Под названием «Шуркины вёсны»

Или Муркины — все равно.

Год кончается невезучий,

Вязкий, будто мерзлый тавот.

Отвратительный рев базуки —

Позывные года того.

В этот год тревог за эпоху

И артистам его удалось

Роль сыграть потрясающе плохо:

Много пьянствовали небось.

Лишь один Артист — всенародный —

Тихой смертью прославил тот год.

Пел по-разному, но свободно.

И сейчас, надеюсь, поет.

Заплетая черные косы

Азиатских мрачнейших дел,

Стал раскосым год високосный

И от косности окосел.

Год отсутствия утешенья,

Урожайный недобротой,

Год слежения, год глушенья,

Год скольжения над пустотой.

В этот год друзья расставались,

Барахлишко свое кроя,

И знакомые удалялись

В незнакомые нам края.

Год Василия, год Володи,

Год, где ценится корнеплод,

Год гадалок и их пародий,

И Валеры Рюмина год.

Ну а мы поживали просто.

Изводили много чернил.

Чад своих наблюдали росты.

Лично я — машину чинил.

Разве только Саша Никитин

Даром времени не терял:

Красок Родины истребитель

Две картины нарисовал.

Одного вдохновенья ради

Он гуашью пачкал щеку

И в литовском селе Побраде

Жил на воле, будто якут.

Не по-детски и не игриво

Рисовал край лесов и воды.

Про литовский его период,

Я уверен, напишут труды.

Был, мол, гений пока не в зените,

Но создал, мол, шедевров ряд,

Что отец его — тоже Никитин —

Будто тайный был музыкант

И что мать отцу подпевала

И вела всей семьи дела,

И нисколько не напивалась,

Сколько б, в частности, ни пила.

Что смотреть ему телевизор

Разрешала часок-другой.

И что жил с ними некто Визбор

Со своей прекрасной женой.

Дальше звездочка. И курсивом

В сноске сказано таково,

Что жена, мол, добра-красива,

А про Визбора — ничего.

И на эту славу согласен,

И такая радость сойдет.

Сашкой, Танькой, Анькой прекрасен

Был совсем не прекрасный год.

И прекрасен еще друзьями

И в чужом, и в своем дому.

И живыми еще матерями —

Вот за это спасибо ему.

Лично я — человек непьющий,

Но за Новый год мой бокал,

Потому что год настающий

Тем хорош, что еще не настал.

1980

Когда мы вернемся[32]

Когда-нибудь, страшно подумать — когда,

Сбудется день иной, —

Тогда мы, дружище, вернемся туда,

Откуда ушли давно.

Тогда мы пробьемся сквозь полчища туч

И через все ветра,

И вот старый дом открывает наш ключ,

Бывавший в других мирах.

Когда мы вернемся,

Разлуку изъяв из груди,

Мы вам улыбнемся,

Мы скажем, что все позади.

Но, может, удастся нам снова

Достичь рубежа неземного,

Который легко достигался

Тогда, в молодые года.

Обнимем мы наших любимых подруг,

Скинем рюкзак с плеча,

В забытую жизнь, в замечательный круг

Бросимся сгоряча.

Там август, как вилы, вонзает лучи

Теплым стогам в бока,

Там тянут речные буксиры в ночи

На длинных тросах закат.

Припев

Другие ребята за нами пойдут

Дальше, чем мы с тобой,

А нам оставаться по-прежнему тут —

Что ж, отгремел наш бой.

Но если покажется путь невезуч

И что на покой пора —

Не даст нам покоя ни память, ни ключ,

Бывавший в других мирах.

Когда мы вернемся,

Разлуку изъяв из груди,

Мы вам улыбнемся,

Мы скажем, что все позади.

Но вряд ли удастся нам снова

Достичь рубежа неземного,

Который легко достигался

Тогда, в молодые года.

1980

Галине Шерговой

А жизнь у нас вышла такая:

Пока все другие живут,

Мы фильмы о жизни снимаем

Длиною по тридцать минут.

И этой работы лавину

Имеют всю жизнь день и ночь

Друзья — Александр и Галина,

И Ксения — ихняя дочь.

Нашей дружбе старинной

Есть такая причина —

Александр и Галина

И гряда долгих дней.

В том вы оба повинны,

Александр и Галина,

Что мы любим с годами

Вас сильней и сильней.

Все было — и буйные чаши,

И поиск гармонии слов,

Рытье поэтических пашен

И противотанковых рвов,

Осколок, упавший в излете,

Поэмы за ночь, за присест,

Сильнее, чем «Фауст» у Гёте,

Сложней операции «Трест».

Припев

Наверно, тому есть причина,

Что делу не виден конец,

Что крутятся фильмов бобины

На роликах наших сердец.

Но все ж, несмотря на усталость,

Мы снова выходим в эфир.

Нам трудное время досталось:

Борьба за разрядку и мир.

Припев

1981

Струна и кисть

Юнне Мориц

А в юности куда нас ни несло!

В какие мы ни забредали воды!

Но время громких свадеб истекло,

Сменившись гордым временем разводов.

С годами развелись мы насовсем

С тем, что казалось тенью золотою,

А оказалось, в сущности, ничем —

Участием во всем и суетою.

Но нас сопровождают, как пажи,

Река, и лес, и лист, под ноги павший,

Прощающие нам всю нашу жизнь

С терпеньем близких родственников наших.

И странно — но нисходит благодать

От грустного времен передвиженья,

Когда уж легче песню написать,

Чем описать процесс стихосложенья.

Мы делали работу как могли,

Чего бы там про нас ни говорили,

Мы даже отрывались от земли

И в этом совершенство находили.

Струна, и кисть, и вечное перо —

Нам вечные на этом свете братья!

Из всех ремесел воспоем добро,

Из всех объятий — детские объятья.

1981

Октябрь. Садовое кольцо

Галине Волчек

Налей чайку зеленого, налей!

Кусок асфальта, мокрые машины,

Высотных зданий сизые вершины —

Таков пейзаж из форточки моей.

А мы все ждем прекрасных перемен,

Каких-то разговоров в чьей-то даче,

Как будто обязательно удачи

Приходят огорчениям взамен.

Все тот же вид из моего окна,

Все те же телефонные приветы,

И времени неслышные приметы

Листом осенним достигают дна.

Налей винца зеленого, налей!

Друзей необязательные речи,

Надежды ненадежнейшие плечи —

Таков пейзаж из форточки моей.

Налей тоски зелененькой, налей!..

Картошка, лук, порезанный на части,

И прочие сомножители счастья —

Таков пейзаж из форточки моей.

А мы все ждем прекрасных перемен,

Каких-то разговоров в чьей-то даче,

Как будто обязательно удачи

Приходят огорчениям взамен.

1981

Спутники

По прекрасному Чюрлёнису,

Иногда — по Остроухову

Мчались мы с одной знакомою

На машине «жигули».

Заезжали в Левитана мы,

В октябри его пожухлые,

Направлялись мы к Волошину,

Заправлялись, как могли.

По республике Цветаевой,

Через область Заболоцкого

С нами шла высоковольтная

Окуджавская струна.

Поднимались даже в горы мы,

Покидая землю плоскую,

Между пиком барда Пушкина

И вершиной Пастернак.

Некто Вольфганг Амадеевич

Слал нам ноты из-за облака,

Друг наш Николай Васильевич

Улыбался сквозь туман.

Слава богу, мы оставили

Топь софроновскую побоку,

И заезжий двор Ошанина,

И пустыню Налбалдян.

Между Грином и Волошиным

На последнем переходе мы

Возвели шатер брезентовый,

Осветив его костром.

И собрали мы сторонников

Рифмы, кисти и мелодии,

И, представьте, тесно не было

Нам за крошечным столом!

1981

Работа

Забудется печаль и письма от кого-то,

На смену миражам приходят рубежи,

Но первая тропа с названием «работа»

Останется при нас оставшуюся жизнь.

Покинет нас любовь, друзей займут заботы,

Детей растащит мир — он им принадлежит,

Но первая строка с названием «работа»

Останется при нас оставшуюся жизнь.

Пусть в перечне побед недостает чего-то,

Нам не к лицу о том, товарищ мой, тужить,

Ведь первая печаль с названием «работа»

Останется при нас оставшуюся жизнь.

Когда уходим мы к неведомым высотам,

За нами в небе след искрящийся лежит.

И первая любовь с названием «работа»

Останется при нас оставшуюся жизнь.

1982

Кандалакша-56

Ах, как мы шли по Кандалакше!

Была дорога далека.

Как проносили судьбы наши

В зеленых вещевых мешках!

В какие верили мы веры! —

Таких теперь и не сыскать.

Как мы теряли чувство меры! —

Теперь уж так не потерять.

Когда закатные останки

Сгорали в сопках, как свеча,

Тогда нас поджидали Таньки

В родных болоньевых плащах.

Среди других стоит, гляжу я,

И синим брызгает опять

Моя коварная рыжуля,

Звезда сберкассы номер пять.

Щекой молочною пылая,

Мне говорит она слова:

— Сержант, конечно, погуляем,

Но только чтоб без баловства!

Меня ж совсем не то задачит:

Мне доложил один дружок,

Что некто летчик-перехватчик

На танцах сделал ей намек.

Я подступаю к ней с допросом:

Мол, какова пилота цель?

Она смеется и смеется

И носом тычется в шинель.

Как все забылось очень скоро —

Снега, друзья, житье-бытье…

Лишь в памяти горят озера

Под рыжей челкою ее.

Мурманской ветки полустанки

Мелькают в снеговой пыли…

Куда ж девались наши Таньки?

Небось за летчиков пошли.

1982, Кировск

Письмо

Памяти Владимира Высоцкого

Пишу тебе, Володя, с Садового кольца,

Где с неба льют раздробленные воды.

Все в мире ожидает законного конца,

И только не кончается погода.

А впрочем, бесконечны наветы и вранье,

И те, кому не выдал Бог таланта,

Лишь в этом утверждают присутствие свое,

Пытаясь обкусать ступни гигантам.

Да черта ли в них проку! О чем-нибудь другом…

Вот мельница — она уж развалилась…

На Кудринской недавно такой ударил гром,

Что всё ГАИ тайком перекрестилось.

Все те же разговоры — почем и что иметь.

Из моды вышли «М» по кличке «Бони».

Теперь никто не хочет хотя бы умереть

Лишь для того, чтоб вышел первый сборник.

Мы здесь поодиночке смотрелись в небеса,

Мы скоро соберемся воедино,

И наши в общем хоре сольются голоса,

И Млечный Путь задует в наши спины.

А где же наши беды? Остались мелюзгой

И слава, и вельможный гнев кого-то…

Откроет печку Гоголь чугунной кочергой,

И свет огня блеснет в пенсне Фагота…

Пока хватает силы смеяться над бедой,

Беспечней мы, чем в праздник эскимосы.

Как говорил однажды датчанин молодой:

Была, мол, не была — а там посмотрим.

Все так же мир прекрасен, как рыженький пацан,

Все так же, извини, прекрасны розы…

Привет тебе, Володя, с Садового кольца,

Где льют дожди, похожие на слезы.

1982

Деньги

Теперь толкуют о деньгах

В любых заброшенных снегах,

В портах, постелях, поездах,

Под всяким мелким зодиаком.

Тот век рассыпался, как мел,

Который словом жить умел,

Что начиналось с буквы «Л»,

Заканчиваясь мягким знаком.

О, жгучий взгляд из-под бровей!

Листанье сборника кровей!

Что было содержаньем дней,

То стало приложеньем вроде.

Вот новоявленный Моцарт,

Сродни менялам и купцам,

Забыв про двор, где ждут сердца,

К двору монетному подходит.

Все на продажу понеслось,

И что продать, увы, нашлось:

В цене все то, что удалось,

И спрос не сходит на интриги.

Явились всюду чудеса,

Рубли раздув, как паруса,

И рыцарские голоса

Смехоподобны, как вериги.

Моя надежда на того,

Кто, не присвоив ничего,

Свое святое естество

Сберег в дворцах или в бараках,

Кто посреди обычных дел

За словом следовать посмел,

Что начиналось с буквы «Л»,

Заканчиваясь мягким знаком.

1982, Пахра

Авто

Увы, мои друзья, уж поздно стать пилотом,

Балетною звездой, художником Дали,

Но можно сесть в авто с разбитым катафотом,

Чтоб повидать все то, что видится вдали.

Итак, мы просто так летим по поворотам,

Наивные гонцы высоких скоростей.

На миг сверкнет авто с разбитым катафотом

В серебряном шару росинки на листе.

А может, приступить к невиданным полетам?

И руль легко идет к коленям, как штурвал,

И вот летит авто с разбитым катафотом

Там, где еще никто ни разу не летал!

Как просто, черт возьми, с себя стряхнуть болото,

До солнца долететь и возродиться вновь —

Вот дом мой, вот авто с разбитым катафотом,

Вот старые друзья, а вот моя любовь!

Но я спускаюсь вниз. Пардон — сигналит кто-то.

Мне — левый поворот на стрелку и домой.

Вплетается Пегас с разбитым катафотом

В табун чужих коней, как в старое ярмо.

1983, Пахра

Какое небо над Москвой

Прощай, Москва[33]

Прощай, Москва, не надо слов и слез,

Скажу тебе сегодня по секрету:

Не знаешь ты, что я тебя увез,

В душе своей ношу тебя по свету.

Не знаешь ты, что, если у костра

Глаза подернет дым воспоминаний,

По длинным, одиноким вечерам

К тебе ходить я буду на свиданья.

Мне здесь знаком, наверно, каждый дом,

Тебе на память подарил я детство,

А молодость и солнечный задор

Ты, город мой, оставил мне в наследство.

Прощай, Москва, в сиянье гордых звезд,

Прими слова прощального привета.

Не знаешь ты, что я тебя увез,

В душе своей ношу тебя по свету.

1958

Охотный Ряд

Нажми, водитель, тормоз наконец,

Ты нас тиранил три часа подряд.

Слезайте, граждане, приехали, конец —

Охотный Ряд, Охотный Ряд!

Когда-то здесь горланили купцы,

Москву будила зимняя заря,

И над сугробами звенели бубенцы —

Охотный Ряд, Охотный Ряд!

Здесь бродит Запад, гидов теребя,

На «Метрополь» колхозники глядят.

Как неохота уезжать мне от тебя,

Охотный Ряд, Охотный Ряд!

Вот дымный берег юности моей,

И гавань встреч, и порт ночных утрат,

Вот перекресток ста пятнадцати морей —

Охотный Ряд, Охотный Ряд!

Нажми, водитель, тормоз наконец,

Ты нас тиранил три часа подряд.

Слезайте, граждане, приехали, конец —

Охотный Ряд, Охотный Ряд!

1960

Москва Святая

О Москва, Москва святая!

В переулочках кривых

Тополиный пух летает

Вдоль умытых мостовых.

Может, есть красивей страны,

Может, лучше есть житье,

Я настаивать не стану —

Видно, каждому свое.

Я бродил по Заполярью,

Спал в сугробах, жил во льду,

Забредал в такие дали,

Что казалось — пропаду.

На высоких перевалах

В непутевом том краю

Ты мне руку подавала,

Руку сильную свою.

О Москва, Москва святая,

Я встречал тебя везде:

В синих просеках Алтая

И в далекой Кулунде.

Ты не просто город где-то,

Ты видна в любой ночи —

Развезли тебя по свету,

Словно песню, москвичи.

1963

Утренний рейс Москва — Ленинград[34]

Горит лампада под иконой,

Спешит философ на экзамен.

Плывут по Охте полусонной

Трамваи с грустными глазами.

И заняты обычным делом

Четыре ветра над верстами

По городам заледенелым,

По белым ставням.

Поземка бьет в стальные двери,

Приказы свернуты петлею,

Турбины Ту ревут, как звери,

И мы прощаемся с землею.

На целый час сплошного неба,

На шестьдесят веков горячих.

И под крылом земные недра

Открыты зрячим.

Вот пехотинец роет снова

Окопы маленькой лопатой.

На черных просеках сосновых

Лежат немецкие гранаты.

Лежат, разложены по нишам,

Под голубой звездою Вегой,

По черным ящикам, прогнившим

Под талым снегом.

Лежат на сопках отдаленных

Во тьме лихие командиры,

Лежат работники района

В своих протопленных квартирах.

Лежит провинция глухая,

Встают строительные роты,

И долго песня затихает

За поворотом.

Лежат заботы на мужчинах,

На их плечах тяжелым небом.

Пылает ножик перочинный,

Очнувшись рядом с черствым хлебом.

Лежит поэт на красных нарах,

И над его стоят постелью

Заиндевелые гитары

Поморских елей.

Лежат торжественные думы,

На облаках найдя спасенье.

Вот набираем высоту мы

По тыще метров за мгновенье.

Летим, как Божие созданье —

Неповторимое, слепое, —

На невозможное свиданье

С самим собою.

1968

Сретенский двор

А в тени снег лежит, как гора,

Будто снег тот к весне не причастен.

Ходит дворник и мерзлый февраль

Колет ломом на мелкие части.

Во дворах-то не видно земли,

Лужи — мерешейком,

И плывут в тех морях корабли

С парусами в косую линейку.

Здравствуй, здравствуй,

мой сретенский двор

Вспоминаю сквозь памяти дюны:

Вот стоит, подпирая забор,

На войну опоздавшая юность.

Вот тельняшка — от стирки бела,

Вот сапог — он гармонью, надраен.

Вот такая в те годы была

Униформа московских окраин.

Много знали мы, дети войны,

Дружно били врагов-спекулянтов

И неслись по дворам проходным

По короткому крику «атанда!».

Кто мы были? Шпана не шпана,

Безотцовщина с улиц горбатых,

Где, как рыбы, всплывали со дна

Серебристые аэростаты.

Видел я суету и простор,

Речь чужих побережий я слышал.

Я вплываю в свой сретенский двор,

Словно в порт, из которого вышел.

Но пусты мои трюмы, в пыли…

Лишь надежды — и тех на копейку…

Ах, вернуть бы мне те корабли

С парусами в косую линейку!

1970

Речной трамвай

По самой длинной улице Москвы,

По самой тихой улице Москвы,

Где нет листвы, но много синевы,

Там наш трамвай скользит вдоль мостовых.

Ах наш трамвай без рельсов и звонков —

Здесь не нужны ни песни, ни слова.

И мне с тобой так просто и легко,

Как будто здесь уже и не Москва.

А в летних парках развеселья дым,

Легка любовь и ненадежна грусть,

И мы на это с палубы глядим,

Той пьесы скуку зная наизусть.

Но наш вояж на счастье обречен,

И не вспугнуть бы это невзначай.

И лишь к плечу касается плечо,

Когда волна волнует наш трамвай.

От столкновений на бортах клеймо.

О, наши судьбы — словно корабли:

Немного краски, временный ремонт —

И вот опять мы в плаванье ушли.

Конечный пункт. Асфальтовый причал.

Мы входим в жизнь, покинув тихий рай.

Ах, если б нас до старости качал

Наш замечательный речной трамвай!

1976, Фанские горы, поляна Тэпэ

Александра[35]

Не сразу все устроилось,

Москва не сразу строилась,

Москва слезам не верила,

А верила любви.

Снегами запорошена,

Листвою заворожена,

Найдет тепло прохожему,

А деревцу — земли.

Александра, Александра,

Этот город — наш с тобою,

Стали мы его судьбою —

Ты вглядись в его лицо.

Что бы ни было вначале,

Утолит он все печали.

Вот и стало обручальным

Нам Садовое кольцо!

Москву рябины красили,

Дубы стояли князями,

Но не они, а ясени

Без спросу наросли.

Москва не зря надеется,

Что вся в листву оденется,

Москва найдет для деревца

Хоть краешек земли.

Александра, Александра,

Что там вьется перед нами?

Это ясень семенами

Кружит вальс над мостовой.

Ясень с видом деревенским

Приобщился к вальсам венским.

Он пробьется, Александра,

Он надышится Москвой.

Москва тревог не прятала,

Москва видала всякое,

Но беды все и горести

Склонялись перед ней.

Любовь Москвы не быстрая,

Но верная и чистая,

Поскольку материнская

Любовь других сильней.

Александра, Александра,

Этот город наш с тобою,

Стали мы его судьбою —

Ты вглядись в его лицо.

Чтобы ни было вначале,

Утолит он все печали.

Вот и стало обручальным

Нам Садовое кольцо!

1979

«Какое небо над Москвой!..»

Какое небо над Москвой!

Не вознамерился ль Создатель

К какой-нибудь особой дате

Потешить душу синевой?

И небо наделить тотчас

Незамедлительным движеньем,

Пиры как будто и сраженья

Продемонстрировав для нас?

А может — праздник небольшой,

Протирка неба происходит.

Над нами медленно восходит

«Кристалл» — стиральный порошок.

Хоть разъяснили нам давно,

Что в небе — пустота и небыль,

Но слова два — душа и небо —

Всё слиться норовят в одно.

Лети, лети, моя душа,

За облака, за перевалы.

Не жаль, что прожито так мало,

А жаль, что жизнь так хороша.

Что у дороги на краю

Мечта нелепая осталась —

Сменить и мудрость, и усталость

На юность глупую свою.

Упрек за это бы — кому,

Что, суеверней печенега,

Стою перед огромным небом,

Причастен будто бы к нему?

За загнанного в кровь коня,

За дом с разбитыми сердцами

И за обеды с подлецами

Прости, о Господи, меня!

1980

«Забытый миллионами людей…»

Забытый миллионами людей[36],

Исхлестанный студеными ветрами,

Скатился за Москву вчерашний день,

Оставив только пламя за лесами.

Вот в этот день без знака, без судьбы,

Без предзнаменований очень хмурых

Я был несложным образом убит

Под розовым и пыльным абажуром.

И две ноги снесли меня к огням.

Извилин состраданием влекомы,

Приветствовали пьяницы меня,

Которым горе всякое знакомо.

И зажигали странные огни,

И говорили — рано ставить крест:

Кто умер — память вечная о них,

А кто воскрес — воистину воскрес.

И каждый день все дворники Москвы

Свершают этот грандиозный факт,

Счищая с предрассветных мостовых

Вчерашний день, налипший на асфальт.

1983

Рассказы

Рассказ технолога Петухова о своей встрече с делегатом форума

Сижу я как-то, братцы, с африканцем,

А он, представьте, мне и говорит:

В России, дескать, холодно купаться,

Поэтому здесь неприглядный вид.

Зато, говорю, мы делаем ракеты

И перекрыли Енисей,

А также в области балета

Мы впереди, говорю, планеты всей,

Мы впереди планеты всей!

Потом мы с ним ударили по триста,

Он, представьте, мне и говорит:

В российских селах не танцуют твиста,

Поэтому здесь неприглядный вид.

Зато, говорю, мы делаем ракеты

И перекрыли Енисей,

А также в области балета

Мы впереди, говорю, планеты всей,

Мы впереди планеты всей!

Потом залили это все шампанским.

Он говорит: вообще ты кто таков?

Я, говорит, наследник африканский.

Я, говорю, технолог Петухов.

Вот я, говорю, и делаю ракеты,

Перекрываю Енисей,

А также в области балета

Я впереди, говорю, планеты всей,

Я впереди планеты всей!

Проникся, говорит он, лучшим чувством,

Открой, говорит, весь главный ваш секрет!

Пожалуйста, говорю, советское искусство

В наш век, говорю, сильнее всех ракет.

Но все ж, говорю, мы делаем ракеты

И перекрыли Енисей,

А также в области балета

Мы впереди, говорю, планеты всей

Мы впереди планеты всей.

1964

Над киностудией свирепствует зима

Над киностудией свирепствует зима:

Стоят фанерные орудия в снегу,

Поземка ломится в картонные дома,

Растут сугробы на фальшивом берегу.

В ночном буфете пьют актеры теплый чай,

Устав от света, как от жизни старики.

По павильонам постановщики стучат

И строят лестницы, дворцы, материки.

И лишь пожарник в новых валенках — топ-топ,

Ночной патруль, суровый взгляд из-под руки —

Не загорелись бы, не вспыхнули бы чтоб

Все эти лестницы, дворцы, материки,

Не провалился бы к чертям весь этот мир,

И сто дредноутов не сели бы на мель.

Не спи, пожарник! Ты хозяин всех квартир

И добрый гений свежекрашеных земель.

Но ты ведь слышишь, часовые-то — топ-топ,

Наган у пояса, ах если б лишь наган!

Но ты ведь видишь, как ракетам прямо в лоб

Ревут и хлещут озверевшие снега.

Ракеты с берега, ракеты с корабля —

По тихим улицам, по сонным площадям…

И нет пожарника, и брошена земля,

Лишь два полковника за шашками сидят.

1966

О, великое искусство киносъемки!

О, великое искусство киносъемки!

О, рекламных объявлений суета!

Вот написано по центру, не в сторонке:

В главных ролях, мол, снимались тот и та.

Тот и та, у них то свадьбы, то разводы,

Тот и та, у них «фольксваген» дорогой,

Их приветствуют арабские народы

И развратом потрясает их Стокгольм.

Тот и та — у них не вьюжит и не каплет,

Шумный дом, гостеприимство до зари.

И известный всей стране товарищ Каплер

Про артистов с теплотою говорил.

Так уходит жизнь на встречи, вечеринки,

На выслушиванье всякой чепухи,

На интрижки, на рубашки, на ботинки

И другие невеселые грехи.

Ну а роли, где ж, ребята, ваши роли?

Где ж такие, чтоб не плакать не могли?

Мелковато, суетливо — и не боле,

Слабой тенью по экранам вы прошли.

И замечено одним, потом другими,

Что не та как будто стала та чета.

Тот не тот — осталось имя, только имя,

Да и та уже, пожалуй что, не та.

Что ж, видать, не получилось жизни с лёта,

Слава юбкой покрутила и ушла.

Так на списанные веком самолеты

Надвигается бульдозера скала.

Нет, не надо, наши крылья не обмякли!

Нас по-прежнему волнует высота.

Старый конь не портит борозду, не так ли?

Нам летать еще, родимые, летать.

Но в бульдозере сомнений ни на йоту,

Он, рожденный ползать, знает это сам,

И хрустят, поднявши крылья, самолеты,

Будто руки воздымая к небесам.

А потом уж тишина, и стихли споры —

Старых фильмов пожелтевшая трава…

Ой, ребята, не ходите вы в актеры —

Это правда, дорогие, не для вас.

Вам бы слушать на полянах птичий гомон,

Вам во льдах водить усталые суда.

Что кино? Оно найдет себе другого.

Ну а мать? А мать сыночка никогда.

1973

Маркшейдер мне сказал

Маркшейдер мне сказал: «Ты лучше ляг.

Пойди в тенек, пока спадет погода».

Здесь даже с небом сходится земля,

Как челюсти огромных сковородок.

Здесь нету ни дождей, ни облаков,

Здесь не было всемирного потопа.

Восточная Европа далеко —

На западе Восточная Европа.

Бульдозера вгрызаются в песок,

Он строится, как будто бы в сугробы.

Ах, лучше пулю дайте мне в висок,

Но землю я хочу увидеть, чтобы:

Тропиночка сверкает под ногой,

На варежку снижаются снежинки…

Маркшейдер говорит: «Слышь, дорогой,

Я пить тебе принес. Да не спеши ты!»

Лежу я под машиной и дышу,

И что-то совершается такое,

О чем я доложить не доложу,

Но что пропахло потом и тоскою,

Чего, как муху, не смахнешь с лица,

Что зябнет в сердце, как аккорд гитарный…

Маркшейдер говорит: «Держись, пацан,

Щас вертолет прибудет санитарный».

Прощайте, неумытая братва,

Пустыня — море. Встретимся на суше!

Газопровод наш Бухара — Москва

Пылает в перегретых наших душах.

Гремят, как невозможные басы,

Пропеллеров оранжевые пятна.

Восточная Европа, я твой сын!

Возьми меня, пожалуйста, обратно!

1971

Дмитрию Сухареву[37]

Она мне ясно говорит,

Что лишь для физики открыт

Душевный мир ее волнений и терзаний.

А я ей ясно говорю:

«Ты погляди-ка на зарю,

Побродим мимо крупноблочных зданий».

Она мне говорит: «Я извиняюсь,

В науки я немедля удаляюсь,

И цель моих настойчивых расспросов —

Известный русский физик Ломоносов».

Тут вспоминаю я при ней:

Он не знаком с Лавуазье,

Но оба в колбах что-то темное варили,

В один и тот же день и час

Они закон нашли для нас,

Как будто в самом деле сговорились.

Вот так, — я говорю, — и мы с тобою

Могли бы жить единою судьбою.

Она мне: «Ждет меня один философ,

Неслабый русский физик Ломоносов».

Ну хорошо, — я говорю, —

Я сам себя перекую,

Я стану физиком, борцом и патриотом,

Чтоб протекали наши дни,

Как у Кюри с его Мари,

Хотя бы как у Бойля с Мариоттом.

Она мне: «Уберите ваши руки!

Мне чужды все подобные науки,

И не таких касается вопросов

Известный русский физик Ломоносов».

Тут я догадываться стал,

Что уж давно и неспроста

Все ходит мимо и поглядывает косо

Не аспирант, не ассистент —

Неуспевающий студент

Очкарик тихий Мишка Ломоносов.

Она уже теперь его невеста,

А я с печалью обхожу то место,

Где, каменный, не ведает износу

Великий русский физик Ломоносов.

1973

Семейный диалог

— Что за погода! Как эти сумерки ужасны!

Как черный воздух налип на крыши и асфальт…

— А я устала. Моталась целый день напрасно.

Была у Сашки, купила мыло и кефаль.

Как нам хорошо, как хорошо нам жить на свете!

Дождь, видимо, прошел. Наступит скоро теплый вечер.

Как все поет вокруг и птицы весело щебечут.

Ах, дорогой мой друг, как хорошо нам вдвоем с тобой!

— Как бьется сердце! Ну отчего так бьется сердце?

— Все от погоды. Меняет климат свой земля.

— Зачем живу я? Куда от этого мне деться?

— Пойди, мой милый, пойди немножечко приляг.

— Ну что молчишь ты? Ну что молчишь ты, что с тобою?

— Да ничего же, сижу, гляжу себе в окно.

— Послушай, милый, наверно, с женщиной другою

Ты жил бы так же? — Наверно, так же. Все равно.

Как нам хорошо, как хорошо нам жить на свете!

Дождь, видимо, прошел. Наступит скоро теплый вечер.

Как все поет вокруг и птицы весело щебечут.

Ах, дорогой мой друг, как хорошо нам вдвоем с тобой!

1975

Как я летел на самолете

Правдивая история о том, как я летел на самолете и во время полета размышлял о том, что происходит в разных концах моей жизни

А жена моя сейчас зажигает зажигалку

И закуривает «Яву», и мурлыкает эфир,

И какой-то нехороший говорит ей: «Слушай, Галка,

Не смотри на вещи мрачно — как прекрасен этот мир!

Ну а может быть, сейчас нам с тобою повезет,

Ну а может, разобьется этот самый самолет».

И все это происходит, пока самолет наш мчится

И с криком рвется воздух чуть впереди крыла,

И все мы тут желаем пораньше приземлиться.

(Но, боже мой, не раньше, чем сказано в расписании,

утвержденном Министерством гражданской авиации.)

А у штурмана товарища Семенова

Настроение паршивое вообще:

Он резонно понимает, что не далее как в полдень

Съел какую-то субстанцию в борще.

И болит его желудок, а на сердце все сосет:

Ну когда ж товарищ штурман,

Наш замечательный работник,

Он жену себе в четвертый раз найдет?

И все это происходит, пока самолет наш мчится

И с криком рвется воздух чуть впереди крыла.

И летим мы, все летим, пролетаем город Нежин,

И оттуда умный мальчик в телескоп на нас глядит.

Телескоп весь ледяной, город Нежин весь заснежен,

Мальчик видит наш фонарик и волнуется в груди.

Он-то думает, что мы на летающей тарелке.

Умный мальчик, ты ошибся, мы ведь местные, свои.

И все это происходит, пока самолет наш мчится

И с криком рвется воздух чуть впереди крыла.

И сижу я тут, сижу, весь пристегнутый ремнями,

И скопленье населенья наблюдаю под собой.

И вся жизнь моя летит разноцветными огнями,

И летающих тарелок в небе явный разнобой.

И я думаю, что прав композитор Д. Тухманов

И поэт В. Харитонов, что заметили однажды

После тщательных раздумий и проверки многократной,

Что действительно прекрасен этот мир.

И все это происходит, пока самолет наш мчится

И с криком рвется воздух чуть впереди крыла.

1977

Излишний вес

Разговор двух дам, подслушанный правдивым автором в ресторане аэропорта города Челябинска в то время, когда туда по случаю непогоды совершали посадки самолеты с различных направлений.

— Я не поняла: вы заказали?

— Нет, не приходил еще, злодей.

В этих ресторанах при вокзале

Нас и не считают за людей.

— Я во Владик жму из Ленинграда,

Муж там без меня на стенку влез. (А вы?)

— Владика и даром мне не надо,

Я в Мацесту, сбросить лишний вес.

Излишний вес — он словно бес,

Он цепко держит наши органы в осаде,

А также виден он и спереди и сзади,

Чтоб он исчез, излишний вес!

— Встаньте, дорогая, и пройдитесь.

Ой-ой-ой, вот тут у вас висит.

— Крошка, при моем-то аппетите

Еле помещаюсь я в такси.

— Говорят, мосластым нет проходу,

Пышных щас — не очень… говорят.

— Крошка, это ж западная мода,

Наш-то что имеет, то и рад.

— Что я говорю — не ешьте на ночь,

После восемнадцати — антракт.

— Ну а если гости к нам нагрянут?

— Гости пусть рубают, что хотят.

Надо съездить в город Мелитополь,

Бабка варит там супец один,

Выпьешь — станешь стройною, как тополь,

Как артист Никулин Валентин.

— Ну а эти, извиняюсь, йоги?

— Крошка, это ж сумасшедший дом.

Я однажды завернула ноги (в позу «лотос») —

Еле развязала их потом.

— Где ж официант, будь он неладен?

— Вон он, приближается, злодей. (Будьте добры!)

Мне четыре порции оладий (со сметаной).

— Мне картошки, пива и сельдей!

1977, Памир

Рассказ женщины, или Случай у метро «Площадь Революции», перешедший в случай на 15-й Парковой улице

Он за мною, видно, шел,

Взял за локоть: «Слушай, Люся,

Будет очень хорошо,

Я живу в отдельном люксе».

У него усы густы

И глаза как две букашки,

И виднеются кусты

Из-за ворота рубашки.

Я не Люся, говорю,

А зовут меня Тамара,

И такого не терплю,

И такие мне не пара…

Десять лет варила суп,

Десять лет белье стирала,

Десять лет в очередях

Колбасу я доставала,

Десять лет учила я

Сверхсекретное чего-то,

Десять лет сидела я

У окошка на работе,

Сердце стачивая в кровь,

Десять лет дите растила —

Что ж осталось на любовь?

Полтора годка от силы.

Не смутился он ничуть,

Только глазом гладит платье:

«Я за вечер заплачу,

Сколько за год тебе платят».

Я играла в мяч ручной

За спортивные награды,

И была я центровой,

И бросочек был — что надо.

Я авосечку-суму

Из руки переложила,

Кавалеру своему

Меж букашек засветила!

Мне до «Щелковской» метро,

А от «Щелковской» — автобус,

А в авоське шесть кило

Овощных консервов «Глобус».

Открываю тихо дверь —

Дочка долбит фортепьяно,

Ну а мой любимый зверь —

Он лежит, конечно, пьяный.

Снять ботиночки с него,

Не тревожа, постаралась,

От получки от его

Трешка мятая осталась.

На плите чаек стоит,

Дочка сладко засыпает,

За окном моим ГАИ

Громко частников ругает.

Глянешь в телик — дым и чад:

Поколенье молодое —

Все с гитарами, кричат,

Как перед большой бедою.

Убрала я со стола,

Своего пригрела Пашку…

Все же мало я дала

Тому гаду меж букашек.

1978, Памир

Он улыбнулся ей в табачном дыме

Он улыбнулся ей в табачном дыме,

Она согнула щипаную бровь,

И вспыхнула тотчас же между ними

Большая настоящая любовь.

Чтоб жизнь бы протекала без заминки

Под песню «Голубого огонька»,

Принес он ей неновые ботинки

И очень новый томик Маршака.

Они взялись с упорством дилетантов

Осуществлять заветную мечту.

Он сшил себе костюм официантов,

Родители сложились на фату.

Три дня они имели по закону

И делали, что делать надлежит.

Сказал на свадьбе Тюрин, предместкома:

Главой семьи является мужик.

1978

Английский язык

К вопросу о привлечении к массовым киносъемкам местного населения, а также о некоторых аспектах изучения английского языка в отдаленных сельских местностях

Сильно глэд, вэри рад! — мы с Тамарой

Страшно инглиш долбаем на пару.

Вот первач — он по-ихнему виски,

А комбайнер — «вайт хорс» по-английски.

Я Тамаре намек на объятья…

Дресс не трожь, — говорит, — это платье.

И вообще прекрати все желанья,

Коль не знаешь предмету названья.

Через край, — говорю, — это лишне!

Ай донт край, — говорю, — только внешне,

Ю кен си, — говорю, — мои чувства,

Энд биг лав, — говорю, — мне не чужда!

Раз в контору к нам, чист и шикарен,

Завалился какой-то очкарик,

И с Тамаркой на инглиш лопочут,

Будто скрыть от меня что-то хочут.

Я ему так слегка намекаю:

Дескать, тоже я сленг понимаю

И могу ему фасе раскрасить.

Томка: Фэйс, — говорит, — а не фасе!

Ну Тамарка совсем озверела,

Свое дресс выходное надела.

Я, мол, синема стар — не с базару,

Энд фор ми ты, Василий, не пара.

И Тамарка, понятно, туморроу

Стала кинозвездой режиссеров,

Что снимали в колхозе «Суворов»

Сериалку про жизнь комбайнеров.

Целый месяц брожу как в тумане,

Даже длинные мани не манят.

Про Тамарку узнал от подружек:

Там в кино — как у нас, но похуже.

Возвратилась с неясной улыбкой:

Мол, прости, дескать, вышла ошибка.

Я ей так говорю: брошу виски,

Но ни слова, май лав, по-английски.

1979

Примечания для не изучавших английский язык или изучавших в отдаленных сельских местностях:

ай донт край (I don’t cry) — я не плачу;

вайт хорс (wight horse) — комбайнер;

вэри (very) — очень;

глэд (glad) — счастлив;

дресс (dress) — платье;

инглиш (English) — английский язык;

май лав (my love) — моя любовь;

мани (money) — деньги;

синема стар (cinema star) — кинозвезда;

сленг (slang) — жаргон;

туморроу (tomorrow) — завтра, назавтра;

фэйс (face) — лицо;

энд биг лав (and big love) — и большая любовь;

энд фор ми (and for me) — и для меня;

ю кен си (You can see) — ты можешь видеть.

Укушенный, или Печальная баллада о несчастном укушенном

Ах, жертва я доверия,

Беды своей родитель!

Вот слышу из-за двери я:

«Укушенный, войдите!»

Вошел: «Мое почтение».

Разделся не спеша.

«Где место укушения?»

Я говорю: «Душа».

Тут в кабинете бывшие

Мне душу теребят:

«Скажите, укусившая

Какая из себя?»

Я говорю: «Обычная,

И рост не с бугая.

Такая симпатичная,

Не думал, что змея».

Тут на меня обрушились,

Ругают все кругом:

«Какой же вы, укушенный,

Дурак, мол, дураком!

Известно ведь заранее,

Что есть разрыв большой

Меж внутренним содержанием

И внешней красотой.

И сблизились излишне вы,

Поверив той красе.

Змея кусает ближнего —

Об этом знают все».

«Не имеет, — говорю, — значения

Теперь уж ничего.

Какое б мне лечение?

Таблетки иль чего?»

Мне говорит: «Послушайте, —

Одна из этих дам, —

Я дам совет, укушенный:

Не верьте вы людям.

Вот, скажем, к вам приблизились

С любовью, как туман.

А вы твердите мысленно:

Обман, кругом обман!»

«Нет, — говорю, — красавица,

Без веры не пойдет:

Уж лучше пусть кусаются —

Само потом пройдет».

Я вышел в ночь столичную

С огнями по краям…

Такая симпатичная!

Не думал, что змея.

1982, Пахра

Песенка о наивных тайнах

Один ответственный… квартиросъемщик

Сказал женщине, не имеющей прописки на его жилплощади:

— Дорогая, нам лучше выйти порознь…

А она ему ответила: — Мой друг!

Я люблю, когда утром играет тихая музыка.

А он ей сказал: —…иначе нас могут увидеть соседи.

Наивны наши тайны, секретики стары,

Когда ж мы кончим врать, на самом деле?

Где ж станция с названьем «Правдивые миры»?

Но, как сказал один поэт,

Уж полночь близится, а Германна все нет.

Целый день она писала водоотталкивающей краской

Лозунг «Спорт — это здоровье»,

Хотя она сама из спортивных занятий

Увлекалась лишь закручиванием бигудей.

А он целый день доставал запчасти

И даже водил кого-то в кафе «Фиалка»,

А к вечеру добыл два рыбных заказа,

Которые сменял на два билета на Таганку.

Наивны наши тайны, секретики стары,

Когда ж мы кончим врать, на самом деле?

Где ж станция с названьем «Правдивые миры»?

Но, как сказал другой поэт,

Уж сорок близится, а счастия все нет.

Они созвонились поздно вечером,

после программы «Время»,

Когда бюро прогнозов наобещало нам солнце,

А в окно было видно, как собираются дожди.

Она ему сказала: — Милый мой,

У меня есть замечательное предложение:

Давай мы с тобой поженимся!

А он ей ответил: — Созвонимся…

Наивны наши тайны, секретики стары,

Когда ж мы кончим врать, на самом деле?

Где ж станция с названьем «Правдивые миры»?

Но, как сказал один брюнет,

Уж рельсы кончились, а станции все нет.

1979–1982

Теплый стан

Песня о невероятной морской любви, рассказанная лично мне четвертым помощником Севой Калошиным

Мы подъехали к Теплому Стану.

— Эй, водитель такси, отвернись!

— Дорогой, я вас ждать не устану!

— Дорогая, ты вся моя жизнь!

Ах, не судьи себе мы, не судьи,

Случай ходит у нас по пятам.

А вокруг, будто тысячи судеб,

Зажигает огни Теплый Стан.

Я из Внукова ангелом взмою

В отдаленные очень края,

Я еще от предчувствия взвою,

Поседею еще от вранья.

Память ваших измен тень наложит

На мое волевое лицо.

Это ж только цыгане — за ножик,

Мы ж — за рюмку, и дело с концом.

Ах, друзья меня крепко осудят,

Но я даю телеграмму: «Встречай!»

И с посудой шатаюсь по судну,

Захожу к корешам невзначай.

Вы из теплого прибыли края,

Я по северным плавал местам.

И, в окне Теплый Стан наблюдая,

Обнимаю я ваш теплый стан.

1982

Волейбол на Сретенке

А помнишь, друг, команду с нашего двора,

Послевоенный — над веревкой — волейбол,

Пока для секции нам сетку не украл

Четвертый номер — Коля Зять, известный вор.

А первый номер на подаче — Владик Коп,

Владелец страшного кирзового мяча,

Который если попадал кому-то в лоб,

То можно смерть установить и без врача.

А наш защитник, пятый номер —

Макс Шароль,

Который дикими прыжками знаменит,

А также тем, что он по алгебре король,

Но в этом двор его нисколько не винит.

Саид Гиреев, нашей дворничихи сын,

Торговец краденым и пламенный игрок.

Серега Мухин, отпускающий усы,

И на распасе — скромный автор этих строк.

Да, вот это наше поколение —

Рудиментом в нынешних мирах,

Словно полужесткие крепления

Или радиолы во дворах.

А вот противник — он нахал и скандалист,

На игры носит он то бритву, то наган:

Здесь капитанствует известный террорист,

Сын ассирийца, ассириец Лев Уран,

Известный тем, что, перед властью не дрожа,

Зверю-директору он партой угрожал,

И парту бросил он с шестого этажа,

Но, к сожалению для школы, не попал.

А вот и сходятся два танка, два ферзя,

Вот наша Эльба, встреча войск далеких стран:

Идет походкой воровскою Коля Зять,

Навстречу — руки в брюки — Левочка Уран.

Вот тут как раз и начинается кино.

И подливает в это блюдо остроты

Белова Танечка, глядящая в окно, —

Внутрирайонный гений чистой красоты.

Ну что, без драки? Волейбол так волейбол!

Ножи отставлены до встречи роковой,

И Коля Зять уже ужасный ставит «кол»,

Взлетев, как Щагин, над веревкой бельевой.

Да, и это наше поколение —

Рудиментом в нынешних мирах,

Словно полужесткие крепления

Или радиолы во дворах.

…Мясной отдел. Центральный рынок. Дня конец.

И тридцать лет прошло — о боже, тридцать лет! —

И говорит мне ассириец-продавец:

«Конечно, помню волейбол. Но мяса нет!»

Саид Гиреев — вот сюрприз! — подсел слегка,

Потом опять, потом отбился от ребят.

А Коля Зять пошел в десантные войска,

И там, по слухам, он вполне нашел себя.

А Макс Шароль — опять защитник и герой,

Имеет личность он секретную и кров.

Он так усердствовал над бомбой гробовой,

Что стал членкором по фамилии Петров.

А Владик Коп подался в городок Сидней,

Где океан, балет и выпивка с утра,

Где нет, конечно, ни саней, ни трудодней,

Но нету также ни кола и ни двора.

Ну, кол-то ладно — не об этом разговор, —

Дай Бог, чтоб Владик там поднакопил деньжат.

Но где найдет он старый сретенский наш двор? —

Вот это жаль, вот это правда очень жаль.

Ну что же, каждый выбрал веру и житье,

Полсотни игр у смерти выиграв подряд.

И лишь майор десантных войск Н. Н. Зятьев

Лежит простреленный под городом Герат.

Отставить крики! Тихо, Сретенка, не плачь!

Мы стали все твоею общею судьбой:

Те, кто был втянут в этот несерьезный матч

И кто повязан стал веревкой бельевой.

Да, уходит наше поколение —

Рудиментом в нынешних мирах,

Словно полужесткие крепления

Или радиолы во дворах.

27 июня — 6 октября 1983

Ботик

Один рефрижератор — представитель капстраны —

Попался раз в нешуточную вьюгу,

А в миле от гиганта поперек морской волны

Шел ботик по фамилии «Калуга».

Что же ботик потопили?

Был в нем новый патефон,

И портрет Эдиты Пьехи,

И курительный салон.

А тот рефрижератор, что вез рыбу для капстран,

Вдруг протаранил ботик молчаливо.

На таре из-под «Двина» только виден капитан

Хорошего армянского розлива…

Припев

«Ду ю спик инглиш, падлы? — капитан кричит седой. —

Француженка, быть может, мать твоя?

А может, вы совсем уже, пардон, шпрехен зи дойч?»

И с судна отвечают: «Йа, йа, йа!»

Припев

Советское правительство послало документ

И навело ракеты на балбесов.

А ботику отгрохали огромный монумент,

Которым и гордится вся Одесса.

Что же ботик потопили?

Был в нем новый патефон,

И портрет Эдиты Пьехи,

И курительный салон.

1968, дизель-электроход «Обь»

Вставайте, граф

Вставайте, граф! Рассвет уже полощется,

Из-за озерной выглянув воды.

И кстати, та вчерашняя молочница

Уже поднялась, полная беды.

Она была робка и молчалива,

Но, ваша честь, от вас не утаю:

Вы, несомненно, сделали счастливой

Ее саму и всю ее семью.

Вставайте, граф! Уже друзья с мультуками

Коней седлают около крыльца,

Уж горожане радостными звуками

Готовы в вас приветствовать отца.

Не хмурьте лоб! Коль было согрешение,

То будет время обо всем забыть.

Вставайте! Мир ждет вашего решения:

Быть иль не быть, любить иль не любить.

И граф встает. Ладонью бьет будильник,

Берет гантели, смотрит на дома

И безнадежно лезет в холодильник,

А там зима, пустынная зима.

Он выйдет в город, вспомнит вечер давешний:

Где был, что ел, кто доставал питье.

У перекрестка встретит он товарища,

У остановки подождет ее.

Она придет и глянет мимоходом,

Что было ночью — будто трын-трава.

«Привет!» — «Привет! Хорошая погода!..

Тебе в метро? А мне ведь на трамвай!..»

И продают на перекрестках сливы,

И обтекает постовых народ…

Шагает граф. Он хочет быть счастливым,

И он не хочет, чтоб наоборот.

1962

Люси, или «вставайте, Граф» — двадцать лет спустя[38]

Он поздно проснулся, нашел сигарету

И комнату видел сквозь сон:

Губною помадой на старой газете

Написан ее телефон,

И блюдце с горою вечерних окурков,

Стакан с недопитым вином,

И ночи прожитой облезлая шкурка,

И микрорайон за окном.

Итак, моя дорогая Люси,

Шанс на любовь свою не упусти.

Жить только болью, только любовью!

Все остальное — такси.

За рубль пятьдесят, дорогая Люси.

Потом он печально и неторопливо

Убрал все ночные следы

И даже отмыл след раздавленной сливы

Стаканом горячей воды.

Потом, в довершение к общим печалям,

Он вспомнил жену невзначай.

Потом позвонили и в трубке молчали,

Но он-то ведь знал, кто молчал.

Итак, моя дорогая Люси,

Шанс на любовь свою не упусти.

Жить только болью, только любовью!

Все остальное — такси.

За два рубля, дорогая Люси.

Потом он прошелся на фоне заката

И в парке попал в темноту,

Где молча держали за тальи солдаты

Больших учениц пэтэу,

Где в пасти эстрады туркмен в тюбетейке

На скрипке играл Дебюсси,

Где мы целовались с тобой на скамейке,

О, моя дорогая Люси.

Он глянул на нас, пробираясь на ощупь

В лесу своей темной тоски,

Подумав про нас, что счастливыми, в общем,

Бывают одни дураки.

Причислив себя неожиданно к умным,

Он тут же воскликнул: «Осел!» —

Поскольку еще сохранился в нем юмор,

А значит, пропало не все.

Итак, моя дорогая Люси,

Шанс на любовь свою не упусти.

Жить только болью, только любовью!

Все остальное — такси.

За два пятьдесят, дорогая Люси.

Он твердо решил, что начнет в понедельник

Свою настоящую жизнь:

Зарядка, работа, презрение к деньгам,

Отсутствие всяческой лжи.

Но он-то пока пребывал в воскресенье

И чувствовал влажной спиной:

Эпоха непрухи, звезда невезенья

Работают и в выходной.

Итак, моя дорогая Люси,

Шанс на любовь свою не упусти.

Жить только болью, только любовью!

Все остальное — такси.

За просто так, дорогая Люси.

1981

Лирическая-диалектическая

А была она солнышка краше.

Каждым утром по-царски легко

Выпивала стакан простокваши,

Отвергала пятьсот женихов.

Бились ядра о черные скалы,

Гренадеры топтали жнивье…

Три великих страны воевало

За прекрасные губы ее.

Пусть профессоры тут не скрывают

Про ужасное наше житье:

Ведь шестая война мировая

Получилася из-за нее.

По ракетам и антиракетам

Антиантиракеты неслись,

В синих бликах землянского света

На луне пять дивизий дрались.

После этой ужасной батальи

Женихам изменился подсчет,

Кто хотел бы за нежную талью

И касался наследства насчет.

На останках огромных пожарищ

Питекантроп готовил копье…

Шесть родов кровожадных сражались

За прекрасные губы ее.

1964

Примечания

1

Первое из сохранившихся поэтических произведений Юрия Визбора.

2

Гимн Московского государственного педагогического института Юрий Визбор написал в соавторстве с Юрием Ряшенцевым.

3

Музыка С. Богдасаровой.

4

На музыку Б. Мокроусова к песне «Назначай поскорее свидание».

5

Юрий Визбор считал «Мадагаскар» своей первой песней.

6

Музыка в соавторстве с С. Богдасаровой.

7

Песня-репортаж.

8

Песня-репортаж.

9

Музыка В. Берковского и С. Никитина.

10

Музыка В. Берковского и С. Никитина.

11

Музыка В. Берковского и С. Никитина.

12

В соавторстве с М. Кусургашевым.

13

В соавторстве с М. Левиным, М. Вотяковым и К. Рыжовым. Музыка М. Левина.

14

Редакция песни «Тихоокеанская звезда» (1977), написанная для фильма об арктической экспедиции газеты «Комсомольская правда», члены которой совершили уникальный лыжный переход к Северному полюсу. Музыка С. Никитина.

15

В музыке использована мелодия песни Е. Жарковского «Прощайте, скалистые горы».

16

Первая песня-репортаж Юрия Визбора. Опубликована в первом выпуске журнала «Кругозор» (1964).

17

Последняя песня Юрия Визбора. Написана в альплагере «Цей» в Цейском ущелье Восточного Кавказа.

18

В соавторстве с М. Кусургашевым.

19

Музыка С. Богдасаровой.

20

В соавторстве с М. Кусургашевым. Музыка В. Оленикова.

21

Другое название «Солнышко лесное».

22

Песня написана в самолете Москва — Мурманск на основе реальных событий.

23

Песня-репортаж.

24

Музыка С. Никитина.

25

Другое название «Артлото».

26

Песня не окончена Юрием Визбором. После его смерти текст дописан А. Медведенко. Музыка принадлежит Юрию Визбору.

27

На мелодию песни Александра Городницкого «За белым металлом».

28

Песня посвящена курсантам Подольского военного училища — героическим защитникам Москвы в октябре 1941 года. На мелодию песни Булата Окуджавы «Прощание с Польшей».

29

Музыка С. Никитина.

30

Музыка В. Берковского и С. Никитина.

31

В авторском исполнении вошла в фильм М. Хуциева «Июльский дождь» (1966), для которого была написана следующая редакция второго куплета:

Скрипят под ногами ступени,

И годы висят за спиной.

И куришь ты все беспокойно,

И тень под глазами лежит,

И зябнет походная койка,

И черная птица кружит.

32

Музыка совместно с С. Никитиным.

33

В соавторстве с М. Кусургашевым. Музыка С. Богдасаровой.

34

На мелодию Е. Клячкина к «Рождественскому романсу» на стихи И. Бродского.

35

В соавторстве с Д. Сухаревым, музыка С. Никитина. Песня из кинофильма «Москва слезам не верит» (1979).

36

Последнее стихотворение Юрия Визбора.

37

На музыку В. Берковского к «Песенке о собачке Тябе» (стихи Д. Сухарева).

38

На мелодию песни американского композитора Р. Боулинга «Люсиль» (1977), исполнявшейся американским певцом Кенни Роджерсом.

Content

Юрий Визбор
«Не верь разлукам, старина…»
(сборник стихотворений)

Начало

«Поет пассат, как флейта, в такелаже…»

Гимн МГПИ

Веселый репортер

Командировка

Ты обычно стоишь в стороне

Вьется речка синей лентой

Мадагаскар

Подарите мне море

«Вот вы тоже плавали когда-то…»

Синий перекресток

Океан

Остров Путятин

Курильские острова

Командир подлодки

Карибская песня

Якоря не бросать

Окраина земная

Три минуты тишины

«Кострома»

А море серое

До свиданья, дорогие

Подарите мне море

Пиратская

Романтики

Романтики

Мама, я хочу домой

Взметнулась вверх рука

Велосипед

Полярная звезда

Речка Нара

Пинозеро. Сентябрь

Новая Земля

Песня о подводниках

Чукотка

Я иду на ледоколе

Обучаю играть на гитаре

Абакан — Тайшет

Не устало небо плакать

Дочка Большой Медведицы

Азиатская песня

Таллин

Хамар-Дабан

Серега Санин

Река Неглинка

Знаком ли ты с землей?

Белая сова

Синие горы

Теберда

«Лишь утром снега берегут…»

«Где небо состоит из тьмы и сне…»

Каракая

«Ночь. За дальним перевалом…»

Синие горы

Домбайский вальс

Шхельда

Волчьи ворота

На плато Расвумчорр

Горнолыжная

Поминки

Снегопад

Третий полюс

Здравствуй, я вернулся

Фанские горы

Горы — это вечное свидание

Памирская песня

«Спартак» на Памире

Непогода в горах

Цейская

Женщина

«…Середина столетья. Москва. Лето…»

Тихий вечер спустился над Камою

Я в прихожей оставил рюкзак

Дожди

Не грусти, сержант

«Вот я снова готов идти…»

«Пустое болтают, что счастье где-то…»

Зимний вечер синий

Валяба

Синие снега

Ты у меня одна

Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь

Подмосковная зима

Тост за Женьку

Такси

Бригитта

Я бы новую жизнь

О, посмотри, какие облака

Телефон

Песня об осени

Воскресенье в Москве

Осенние дожди

Я думаю о вас

В Ялте ноябрь

Зайка

«Надеюсь видеть вас счастливыми…»

Милая моя

Танечка Никитина

Женщина

Не жалейте меня

Охота

Ходики

Ах, что за дни такие настают

Передо мною горы и река

Я в долгу перед вами

Переделкинский вальс

«Что скажу я тебе — ты не слушай…»

Сад надежд

Леди

Радуга

Ночной полет

Ночной полет

Капитан ВВС Донцов

В кабинете Гагарина

Баллада о Викторе Хара

Прикосновение к земле

Наполним музыкой сердца

«Черная вершина мерзлой ели…»

Солнце дрожит в воде

Зимняя песня

Следы

Я гляжу сквозь тебя

А зима будет большая

Белый пароходик

Три сосны

Вересковый куст

Первый снег

Пора подумать о себе

Если ты уйдешь

Где нет тебя

Какие слова у дождя

Последний день зимы

Сигарета к сигарете

Наполним музыкой сердца

А будет это так

Сорокалетье

Апрельская прогулка

Сон под пятницу

Одинокий гитарист

Блажен, кто поражен летящей пулей

Функция заката

Радуга

Военные фотографии

Грибы

Помни войну

Ванюша из Тюмени

Западный Берлин

А парни лежат

Рассказ ветерана

На реке Мга

Военные фотографии

У нас еще все впереди

Ночная дорога

«Говорим: поэт. Представляете — Пушкин…»

Песня о поэтах

Спокойно, дружище

Пародия на А. Галича

Пародия на Ю. Кима

«Его девиз — назад ни шагу!..»

Вениамину Смехову

Памяти ушедших

«Когда горит звезда с названием „Беда“…»

В Аркашиной квартире

Давайте прощаться, друзья

Воспоминания о пехоте

Мы вышли из зоны циклона

«Год кончается високосный…»

Когда мы вернемся

Галине Шерговой

Струна и кисть

Октябрь. Садовое кольцо

Спутники

Работа

Кандалакша-56

Письмо

Деньги

Авто

Какое небо над Москвой

Прощай, Москва

Охотный Ряд

Москва Святая

Утренний рейс Москва — Ленинград

Сретенский двор

Речной трамвай

Александра

«Какое небо над Москвой!..»

«Забытый миллионами людей…»

Рассказы

Рассказ технолога Петухова о своей встрече с делегатом форума

Над киностудией свирепствует зима

О, великое искусство киносъемки!

Маркшейдер мне сказал

Дмитрию Сухареву

Семейный диалог

Как я летел на самолете

Излишний вес

Рассказ женщины, или Случай у метро «Площадь Революции», перешедший в случай на 15-й Парковой улице

Он улыбнулся ей в табачном дыме

Английский язык

Укушенный, или Печальная баллада о несчастном укушенном

Песенка о наивных тайнах

Теплый стан

Волейбол на Сретенке

Ботик

Вставайте, граф

Люси, или «вставайте, Граф» — двадцать лет спустя

Лирическая-диалектическая

Примечания