Ян Томаш Гросс, Александра Павлицкая

…давным-давно, кажется, в прошлую пятницу…

Ян Томаш Гросс беседует с Александрой Павлицкой

Jan Tomasz Gross w rozmowie z Aleksandra Pawlicka

…bardzo dawno temu, mniej więcej w zeszły piątek…

© J. T. Gross, A. Pawlicka, 2021

© И. Е. Адельгейм, перевод, 2021

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2021

© Издательство Ивана Лимбаха, 2021

Редактор И. Г. Кравцова

Корректор Л. А. Самойлова

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Подписано к печати 01.03.2021.

Издательство Ивана Лимбаха

197348, Санкт-Петербург, Коломяжский проспект, 18,

(бизнес-центр «Норд Хаус»)

тел.: 676-50-37, +7 (931) 001-31-08

E-mail: limbakh@limbakh.ru

www.limbakh.ru

* * *

Глава I. Родной дом

«Ах, папа-папочка, еврей ты мой»

Самая большая проблема с этой книгой — в том, что у меня плохая память на детали… Ну да ладно, слушаю.

У каждого человека есть воспоминание, с которого начинается его сознательная история. Какое твое первое воспоминание?

В моем случае оно малозначительно. Просто сохранившийся в памяти кадр. Мы жили в Варшаве, на улице Явожиньской, за театром «Вспулчесны». Там я родился. То есть родился я в больнице, но мой первый дом был там. Позже я узнал, что это одно из немногих мест в центре города, не пострадавших во время войны. В этом доме на Явожиньской была страшная влажность и бог весть что еще. В детстве я постоянно болел, вероятно, поэтому родители решили переехать в новые дома на улице Маршалковской, возле площади Люблинской унии. Смутно помню машину, которая нас перевозила, и ограду двора. Мои дальнейшие воспоминания связаны уже с Маршалковской.

О квартире на Маршалковской рассказывают все твои знакомые.

Да? И что они говорят?

Что они очень любили туда приходить и что душой этого дома была твоя мама.

Это правда. Она обладала огромным обаянием, блестящим интеллектом и была необычайно остроумна. Кроме того, мама любила моих друзей и относилась к ним — если можно так сказать, — словно те были взрослыми людьми: ей просто нравилось с нами разговаривать.

Думая о детстве, ты вспоминаешь маму?

Знаешь, я, в сущности, был очень привязан к обоим родителям. Детство мне запомнилось как время любви между ними — отец был безумно влюблен в маму — и между мной и ними. В моих воспоминаниях детство — это общение, дружба, сердечность. Я всегда, вне зависимости от возраста, чувствовал свое равноправие по отношению к родителям. Ощущал себя человеком, чье присутствие для них важно. Думаю, мои друзья, раз они говорят, что любили к нам приходить, испытывали то же самое.

Это был открытый шумный дом?

Безусловно. В то время люди не ходили в кафе — там было не слишком уютно и к тому же дорого. Если хотелось встретиться, шли друг к другу в гости. Я помню много таких вечеров в нашей квартире. В детстве я боялся темноты и отказывался засыпать один в комнате, поэтому ложился на родительскую тахту, а вокруг продолжалась светская жизнь.

Твой папа был музыкантом, он играл гостям?

О, это был очень культурный человек! Мое детство — это мир его звуков. Дома у нас стоял полуконцертный рояль из Союза композиторов. Я провел под ним массу времени. Отец сочинял или занимался, а я играл, сидя на полу. Рояль был очень важным предметом в квартире. Начнем с того, что он занимал половину комнаты. Помимо него, там стояли массивный стол, за которым работала мама — она переводила с французского, — и второй стол, поменьше, за которым ели и принимали гостей.

Ты пытался играть на рояле?

Конечно. Меня отдали в музыкальную школу, но, к сожалению, я принялся весьма изобретательно прогуливать. Через год-другой родители сочли, что продолжать это не имеет смысла. Лишь потом, когда мои дети стали учиться музыке и мне пришлось следить за их занятиями, я очень пожалел, что не умею играть.

Вообще фортепиано было неотъемлемым элементом нашей жизни. Отец происходил из музыкальной семьи, все семеро детей — пятеро сыновей и две дочери — играли, и хотя в дедушкином доме было два рояля, приходилось дожидаться своей очереди. Отец был хорошим пианистом. Когда он заканчивал краковскую консерваторию, его выступление должно было завершать торжественный концерт выпускников. К сожалению, отец не сумел побороть волнение и просто не явился, тем не менее на следующий день одна из газет напечатала рецензию, автор которой восторгался выступлением последнего пианиста, Зигмунта Гросса. Оказалось, что расхваливавший его журналист тоже не пришел на концерт и все выдумал.

Тебе нравилось слушать, как отец играет?

Очень. Его игра сопровождала меня, сколько я себя помню. И была частью жизни семьи, в сущности, до самой смерти отца. Уже когда он жил с нами в Америке, мы купили рояль, чтобы доставить ему удовольствие, и он играл почти каждый вечер. Говорил, что для внуков — мол, пускай дети засыпают под хорошую музыку. Это было чудесно.

Отец был не только композитором, но и юристом.

А также преподавал историю обществознания и философии. Просто человек Возрождения.

Он был сыном адвоката. Его отец, мой дедушка, Адольф Гросс, держал в Кракове юридическую контору. Незадолго до Первой мировой войны дед был избран от краковской еврейской курии в Австро-Венгерский парламент — это называлось Государственный совет, Рейхсрат[1]. Во время первого мандата дедушка не стал вступать в Польское коло[2] и остался, подобно своему другу Томашу Масарику, так называемым «диким» депутатом. Они вместе что-то организовывали.

Дедушка основал в Кракове Партию независимых евреев (насколько я понимаю, она была противопоставлена всем прочим еврейским партиям), стал одним из основателей первой в Галиции светской женской гимназии (краковская гимназия имени Эмилии Плятер) и даже издавал еженедельную газету на польском языке. Годовую подшивку этого издания, переплетенную и подаренную мне в Нью-Йорке дядей, я ухитрился потерять во время одного из бесчисленных переездов. Ужас!

Единственное, что осталось от этой газеты (она называлась «Еженедельник»), — выдержка из текста Масарика о «самом надежном средстве от антисемитизма»: «Не напивайся, не играй в карты, экономь и будь прилежен в своей профессии, тогда тебе не придется публично возмущаться евреями, бить окна их домов, а потом заходить с черного хода и просить в долг».

Ты считаешь это удачным рецептом?

Мне кажется, он немного устарел, потому что антисемитизм процветает в Центральной Европе и в отсутствие евреев, то есть без необходимости просить у них в долг…

Возвращаясь к дедушке Адольфу — он ведь был общественным деятелем, верно?

О да! Так же, впрочем, как и его брат Даниэль Гросс — в тридцатые годы сенатор Польской социалистической партии, а кроме того — многолетний председатель Больничной кассы[3] и бургомистр города Бяла. Немцы убили его в Освенциме в 1942 году.

В Кракове установлена памятная доска в честь Адольфа Гросса — если не ошибаюсь, на улице Колетек, в очень красивом месте, напротив Вавеля, где расположены несколько корпусов основанного дедом рабочего кооператива — Всемирного общества строительства дешевых жилых домов для рабочих. Трое его сыновей, в том числе мой отец, стали юристами.

Твой отец защищал, в частности, Владислава Бартошевского[4], о чем тот упоминает в своей книге «Интервью-река»: «Это меня поражало и поражает до сих пор — трое судей <…>, стопроцентные, коренные поляки, вынесли мне суровый приговор за якобы шпионскую деятельность, в то время как мужественно защищал меня адвокат Зигмунт Гросс, поляк отнюдь не стопроцентный, а точнее — представитель польской интеллигенции еврейского происхождения».

Отец защищал также членов Польской крестьянской партии на послевоенных процессах, например, Станислава Межву[5], ранее осужденного во время московского «процесса шестнадцати»[6].

Отец тебе рассказывал об этих процессах?

Совсем немного. На политических процессах он не специализировался. Просто защищал знакомых, нуждавшихся в помощи. Но как раз с Бартошевским связана одна история, которую отец мне рассказал, — теперь, спустя годы, она кажется забавной, но тогда могла кончиться плохо.

Расскажи.

Бартошевский был знаком с моей матерью еще со времен подполья — она работала в Бюро информации и пропаганды Главного штаба Армии Крайовой[7]. И вот отец приходит к Бартошевскому в тюрьму (напоминаю, речь идет о сталинских временах), в какую-то комнату для допросов, где перед процессом узникам разрешали встречаться с адвока-тами. Бартошевский, увидев наконец знакомое и доброжелательное лицо, радостно и громогласно, по своему обыкновению, восклицает: «Как там пани Ханночка?» Отец буквально утратил дар речи. На протяжении всего сталинского периода он оберегал мать от заполнения всяких анкет, в которых пришлось бы сообщить, что она была в АК, и тут вдруг — в прослушиваемом помещении! — Бартошевский выдает такое… К счастью, все обошлось.

После выхода из тюрьмы Бартошевский бывал в доме твоих родителей?

Я не помню его визитов. Бартошевский был знаком с родителями, но я бы не сказал, что они дружили.

Ты знал своих дедушек и бабушек?

Только одну бабушку — мамину маму. Она жила совсем рядом, метрах в ста пятидесяти — двухстах от нас, на другой стороне Маршалковской. Снимала комнату у очень симпатичных людей. Мама каждый день носила ей обед. Я там время от времени бывал. Обычно бабушка давала мне два злотых на мороженое. Мне она запомнилась пожилой, немного чудаковатой дамой. В ее комнате всегда лежали кипы газет, между которыми приходилось пробираться, словно в лабиринте. После Варшавского восстания обе мои бабушки оказались в лагере Равенсбрюк. Папина мама там погибла. Бабушка Шуманьская выжила.

Это персонаж с интересной историей.

Она происходила из хорошей, так называемой полуторашляхетской семьи[8], о чем я не стал бы упоминать, если бы не занятное стечение обстоятельств: один из ее, а следовательно, и моих предков — Анджей Выджга — был кастеляном в Визне в первой половине XV века. Визна расположена в двенадцати километрах от Едвабне…

В монографии «Начало заселения Визны и визненских земель в контексте исторических собы-тий в этом регионе Польши» я прочитал, что этот Виджга именовался также «Вигандом из Ренкавчина и Острова». Прелесть, правда? Сенкевич чистой воды!

Упоминание имени Сенкевича тут вполне уместно, поскольку бóльшая часть действия романа «Потоп» происходит на Подляшье. Жендзян, например, из Вонсоша! Именно там 5 июля 1941 года польские соседи убили всех евреев еще до того, как пришли немцы, а потом некоторые из этих людей участвовали в уничтожении евреев в Радзилове 7 июля и в Едвабне 10 июля.

При работе над романом Сенкевич пользовался мемуарами еще одного из моих предков, Яна Стефана Выджги, он несколько раз упоминается в «Потопе»: во времена Яна Казимира Ян Стефан Выджга был варминским епископом и секретарем коронным[9], а немного позже, при Яне Собеском — примасом Польши. Все это позволило мне в разговоре с Тадеушем Слободзянеком пошутить, что, мол, в Едвабне «мои крестьяне поубивали моих евреев» (позже он процитировал эти слова в интервью газете «Газета Выборча», почему я об этом и упоминаю). Что, конечно, исторически неточно — в том числе потому, что погром в Едвабне был осуществлен в основном руками деклассированной провинциальной шляхты — например, Рамотовских или чудовищного семейства Лауданьских.

Давай поговорим о твоих дедушках и бабушках. Как складывались отношения родителей с бабушкой Шуманьской?

Судя по маминым рассказам, с отцом у нее были более близкие отношения, чем с матерью. Хотя он, кажется, тоже был человеком непростым.

Что ты имеешь в виду, говоря «непростой»?

Человек настроения, склонный к меланхолии, кроме того, как это когда-то называли, пасквилянт. Еще студентом, при русских, дед принимал учас-тие в патриотических демонстрациях, получил так называемый «волчий билет», после чего не мог рассчитывать на высшее образование в Царстве Польском[10] и заканчивал юридический факультет в Одессе. Позже он продолжал бодаться с царизмом, даже некоторое время сидел в Х павильоне[11], да и потом отличался несколько, так сказать, «задиристым» нравом.

Но и моя мать, бывало, делала ему назло. Перед самой войной она обручилась со Станиславом Вертхаймом (замуж мама вышла в декабре 1939 года, то есть уже во время оккупации), и они часто ходили танцевать. В одном из дансингов, кажется, в «Адрии», мама заметила родителя в обществе некой молодой дамы. Вместо того чтобы тактично удалиться, мамочка немедленно подошла, сделала глубокий книксен и, поцеловав отцу руку, приветствовала словами: «Добрый вечер, папочка»…

Вацлав Шуманьский был известным варшавским адвокатом.

Это правда. Во время Брестского процесса[12] он, например, защищал Юзефа Путека из Польской народной партии «Освобождение»[13]. Это был, пожалуй, самый громкий политический процесс межвоенного периода. А в 1930 году санационный[14] суд арестовал всех левоцентристских парламентариев.

Мой дедушка был членом партии «Освобождение», правда, до поры до времени. Потому что ко-гда он, в свою очередь, защищал еврея, обвинявшегося в том, что тот застрелил крестьянина во время погрома в Пшитыке (в суде дед сказал, в частности, что, хотя в царской России имело место 250 процессов по поводу погромов, ни разу на скамье подсудимых не оказывались рядом жертвы и погромщики), к нему пришел Станислав Кот[15] (будущий посол в СССР при правительстве Сикорского[16]) и сказал: «Что ж ты, Вацек, еврея защищаешь в ущерб польскому крестьянину?» С тех пор мой дедушка стал беспартийным.

Но самым серьезным его шагом — выступлением человека, не боящегося власти, — было открытое письмо санационному министру правосудия Витольду Грабовскому в 1937 году. Согласно статье в Польском биографическом словаре, Вацлав Шуманьский «обвинил власти в развале судебной системы» (история повторяется…). Грабовский, следует отметить, во время Брестского процесса выступал в качестве обвинителя, так что, можно сказать, у них с дедом имелись старые счеты.

Мать рассказывала, что когда домработница отправляла на почте заказное письмо вместе с сотней копий всяким министрам и депутатам, это вызвало большое негодование очереди, поскольку она добрый час простояла у окошка, диктуя фамилии адресатов. Моего дедушку потом приговорили к шести месяцам заключения и 1500 злотых штрафа за оскорбление господина министра. Должно быть, он в своем письме здорово уязвил Грабовского, поскольку процесс проходил за закрытыми дверями, а суд, отклонив апелляцию, подчеркнул особую агрессивность обвиняемого, разославшего письмо такому количеству людей, чтобы все узнали, чтó он думает о Грабовском.

То есть, как ты уже говорил, пасквилянт…

Но пасквилянт благородный, ведь речь шла не об обычном сутяжничестве, а о праведном бунте. Дед принимал активное участие в разных публичных мероприятиях, и рост антисемитских настроений перед войной явно приводил его в бешенство. Я нашел очень резкое открытое письмо, написанное дедом в знак протеста против введения «гетто скамеек»[17] в Варшавском политехническом институте ректором Юзефом Завадзким (кстати, как мне сказала Эльжбета Яницкая[18], этот Завадзкий — отец Тадеуша Завадзкого, сражавшегося под псевдонимом Зоська в «Серых шеренгах»[19]). Оно было опубликовано вместе с несколькими другими текстами в рубрике «Голоса просвещенных поляков» в октябрьском номере издания «Голоса еврейской гмины» за 1937 год.

Обращает на себя внимание риторика этого выступления, она указывает на связь между антисемитизмом и «изменой» важнейшим импондерабилиям[20] Речи Посполитой. В самом деле, с перспективы нескольких десятилетий, содержанием которых стала, в частности, катастрофа Холокоста, мне остается лишь снять шляпу перед дедушкиной интуицией. Кроме того — уже в чисто семейной перспективе — это письмо разъяснило для меня одну загадку: как случилось, что девочкой моя мама… играла с Пилсудским в «домики».

С Пилсудским?

Что касается этого момента, я тебя еще немного поинтригую, потому что сначала хочу привести текст письма — напоминаю, дед выступал против введения «гетто скамеек» в Варшавском политехническом институте.

Итак, дедушка писал: «<…> хотел бы подчеркнуть, что пан Завадзкий девятнадцать лет назад вместе с нижеподписавшимся и другими лицами входил в правление Союза демократических партий. В помещении этого Союза поздно вечером 10 ноября 1918 года в присутствии нижеподписавшегося и нескольких других членов правления, а также д-ра Завадзкого имела место памятная сцена встречи маршала (в то время бригадного генерала) Юзефа Пилсудского с маршалом (в то время военным министром правительства в Люблине) Рыдз-Смиглы[21]. После военного приветствия маршал Пилсудский в присутствии нескольких человек обратился к маршалу Рыдз-Смиглы с простым заявлением: „У меня имеются проекты, касающиеся завтрашнего дня [11 ноября 1918 г.], однако я не знаю, как к этим проектам отнесется господин военный министр правительства в Люблине“. На что господин маршал Рыдз-Смиглы вытянулся по стойке „смирно“ и заявил голосом сильным и звучным: „Комендант, я твой солдат и навсегда им останусь“. Сразу после этого маршал Пилсудский заявил: „Это значительно упрощает дело“.

Затем маршал Пилсудский с маршалом Рыдз-Смиглы перешли в соседнее помещение (Шпитальная, 1, где сейчас находится „Газета Польска“), тогда принадлежавшее частному лицу — д-ру Бялобжескому. Переговоры с глазу на глаз продолжались несколько часов. Мы все ждали каких-то результатов. Результат этот свелся к заявлению маршала Пилсудского. Вернувшись вместе с маршалом Рыдз-Смиглы, он сказал: „Вопрос временно решен, результаты вы узнаете завтра“.

Назавтра было 11 ноября 1918 г. — исторический день разоружения Германии. Это наше общее воспоминание, пан ректор, — девятнадцатилетней давности. С тех пор я редко Вас видел. То, что я о Вас слышал, всегда делало Вам честь. А вот нынешнее „гетто скамеек“, вне всяких сомнений, обеспечит Вам дурную славу в свободной Польше. Вы с такой легкостью предали знамя демократии и встали под знамя „академических корпоративных интересов“, являющееся — в сравнении с великим знаменем демократии — не более чем бумажным флажком, которым, не возбуждая снисходительный смех, может забавляться разве что малое дитя.

У меня есть моральное право упрекнуть Вас в предательстве знамени демократии, поскольку под этим знаменем я сражаюсь неизменно на протяжении 35 лет — с университетской скамьи, на которой Вы теперь решили произвести селекцию, а тем самым „способствовали возбуждению среди культурных народов Запада оскорбительного для Польши подозрения, будто она более не принадлежит к их числу“, как это верно отмечает в своем письме коллега Рогович.

Стыдно, господин Ректор, б<ывший> „демократ“.

Вацлав Шуманьский».

Неплохо, верно ведь? А какая риторика! Взять хотя бы эту фразу: знамя академических корпоративных интересов как «бумажный флажок, которым, не возбуждая снисходительный смех, может забавляться разве что малое дитя». Это можно было бы адресовать министру Мариушу Блащаку[22], который с восторгом отзывался о Марше независимости под флагами ONR[23]. Такие у нас сегодня государственные деятели и такое празднование 11 ноября[24].

И еще: «Вы способствовали возбуждению среди культурных народов Запада оскорбительного для Польши подозрения, будто она более не принадлежит к их числу».

Как видно, сегодняшние успехи партии «Право и Справедливость»[25] в этой области имеют очень конкретный прецедент в эндековской[26] системе ценностей тридцатых годов.

Ну хорошо, а что с «домиками», в которые играла твоя мама с маршалом Пилсудским?

Благодаря этому тексту я понял, что девочкой моя мама ходила в Бельведер[27], где Ванда Пилсудская, дочь маршала, давала ей уроки, и играла с Пилсудским в популярную дворовую игру «домики». Просто их отцы были знакомы, вот и всё.

Дедушка погиб в Освенциме.

Во время войны Шуманьский дважды попадал в Освенцим. В первый раз у него был маленький номер, и ему удалось выйти, что в начальный период существования лагеря было явлением нередким. Во второй раз ему не повезло — ареста, пожалуй, можно было избежать. Мать рассказывала, что накануне он навещал знакомых под Варшавой и бегом догнал отъезжавший поезд. Если бы отец не успел и остался на ночь за городом, то, узнав, что за ним приходило гестапо, вероятно, уже не стал бы возвращаться домой, а где-нибудь укрылся. А так он попался и был расстрелян в лагере в октябре 1943 года. Ему было 59 лет.

Я прочитала, что в Освенциме твой дед считался правой рукой Станислава Дюбуа[28], а тот, в свою очередь, сотрудничал с ротмистром Витольдом Пилецким[29]. Они составляли рапорты о происходившем в лагере и переправляли их на Запад.

Я знаю, что он был в лагерном подполье, но, к своему стыду, больше ничего не знаю — никаких подробностей. Впрочем, думаю, мать тоже мало знала о том, что там творилось. «Люди, — говорила она и, разумеется, была права, — слишком мало разговаривают со своими родителями».

Оба мужа твоей мамы были евреями. Как на это реагировали ее родители — дедушка и бабушка Шуманьские?

Для деда это, похоже, не имело значения. В конце концов, он ведь «защищал еврея в ущерб поль-скому крестьянину»… Не знаю, как складывались отношения бабушки с первым зятем. А вот с моим отцом они были напряженными, ощущалась взаимная неприязнь. У бабушки была такса, с которой она приходила к нам в гости, отец эту собачонку не выносил. Спустя много лет мать сказала мне, что в неприязни бабушки чувствовалось неприятие представительницей доброго помещичьего рода мезальянса дочери, которая вышла замуж за еврея, — а значит, там, возможно, имелся и привкус антисемитизма или, во всяком случае, какой-то классовой дури.

Матери, должно быть, пришлось непросто.

Если говорить о национальности обоих мужей моей матери, ситуация была нетипичной. Мой отец и его младший брат Феликс состояли в PPS[30], они были активными участниками политической жизни в Польше. Первый муж моей матери, погибший в Павяке[31], происходил, в свою очередь, из полностью ассимилированной семьи. Станислав Вертхайм был даже, кажется, крещен и уж точно не был обрезан, что для представителей его поколения редкость. Я говорю об этом потому, что когда его вместе с братом, Брониславом Вертхаймом, арестовало гестапо, на гибель их обрекли отнюдь не снятые штаны.

Говорят, их выдал сосед за бутылку водки…

…или сторож, неважно. Во всяком случае, то, что они не были обрезаны, позволяло моей матери, а также жене брата, Ханке Колодзейской, надеяться вызволить мужей. «Вытаскивали» их (как тогда говорили) из Павяка через членов подполья. Оба брата участвовали в подпольной деятельности, поэтому можно было рассчитывать на любую сумму, необходимую для того, чтобы заплатить взятку. Именно таким образом в свое время удалось спасти их тетку. Однако в случае «мальчиков», как назы-вала их моя мать, все старания оказались тщетны. Жены неделями ждали у телефона известий о казни. Охранник в Павяке, член АК, проверял, были ли среди расстрелянных евреев необрезанные мужчины.

Эту историю рассказывает в своих дневниках Зофья Налковская[32]. Ты не знаешь, каким образом она об этом узнала?

Мать попала в литературную среду перед самой войной. Она немного дружила с Зузанной Гинчанкой[33]. Во время оккупации мама и Гинчанка были посредниками между писателями и Збигневом Митцнером, который от имени Делегатуры правительства Речи Посполитой[34] покупал литературные произведения для будущих публикаций, чтобы помочь авторам выжить. Моя мама раздавала им деньги и, таким образом, вероятно, однажды она познакомилась с Налковской.

В «Дневниках военного времени» в записи от 8 декабря 1943 года Налковская упоминает «маленькую Ханю Шуманьскую, которая, неестественно хихикая, говорит о смерти своего мужа: „Нет, это безумие, это просто ерунда какая-то. <…> Я все время думаю, что это неправда“».

Да, я прекрасно представляю, как мама это говорила. Она очень любила своего первого мужа. Всегда носила на пальце подаренное им кольцо, даже когда была замужем за моим отцом.

Она писала о Станиславе Вертхайме стихи. Ты их читал?

Да, конечно, они есть у меня в машинописи; часть, впрочем, была опубликована после войны в журнале «Твурчосць» («Творчество»), а спустя много лет — в журнале «Зешиты Литерацке»[35].

Нет любви — и горя тоже,

водку пьем, глотаем дым.

Уступать себя негоже

злу и мыслям роковым.

На руке колечко тлеет,

словно золотая нить.

Но колечко уцелеет,

а руке придется сгнить[36].

Французскому тебя научила мама, переводчица?

Нет, у меня была учительница. Потрясающая. Мы называли ее «Мадам Добровольская». На первом уроке она заявила: «Я не понимаю по-польски». А поскольку я был так называемым «хорошо воспитанным ребенком», приученным, что если к нему обращается взрослый человек, следует вежливо ответить, выхода не было — пришлось как можно быстрее научиться говорить по-французски. Я начал учить этот язык еще до школы.

Как познакомились твои родители?

Отец пережил начало оккупации во Львове. Когда немцы вошли в город, он через Тарнов пробрался в Варшаву. Это был, наверное, конец 1941 года или начало 1942-го. У него имелись связи в ППС, имелись знакомые, имелись отличные арийские документы, но внешность такая, что на улице показываться было опасно — моментально раздавался возглас: «Еврей, еврей!»

Он скрывался на Жолибоже, который был в этом смысле особым районом. Там во многих домах прятали евреев. Отец оказался в квартире, где жила тетка первого мужа моей матери. Та, которую за взятку «вытащили» из Павяка. Мать ее навещала, приносила какие-то вещи, прежде всего подпольные газеты, чтобы та не скучала. Так она познакомилась с моим отцом. В этой квартире или где-то поблизости скрывалась также мать моего отца, которая потом погибла в лагере Равенсбрюк, и Олек Кляйн, ставший мужем младшей из сестер Зигмунта Гросса, — кстати, тоже прекрасный пианист, после войны профессор консерватории в Тель-Авиве. В квартире, где прятался отец, был рояль (к счастью, как он говорил, иначе, сидя в четырех стенах, можно было сойти с ума), и они с Кляйном много играли, поскольку больше заняться было нечем. Должно быть, они играли здорово… Во всяком случае, на мою маму это произвело впечатление — она влюбилась.

Некоторые твои друзья рассказывают, что отец существовал словно бы вне реальности.

Он представлял собой тип этакого рассеянного профессора. Даже я помню невинные «ляпы»: то он несколько раз поздоровается с одним человеком, то мужчине руку поцелует. Но во время оккупации эта его рассеянность могла дорого обойтись. У нас сохранилась его кенкарта[37] (я отдал ее в экспозицию вашингтонского Музея Холокоста), и, представь себе, он подписался на ней собственными именем и фамилией — Зигмунт Гросс. Правда, не на самом виду, под фотографией — там ясно значилось «Владислав Завистовский», а в другом месте, там, где продлевали срок действия документа. Впрочем, этого никто не заметил, пока кенкарта, спустя несколько десятилетий, не попала ко мне в руки.

Неплохая история, свидетельствующая о том, что он был человеком удачливым.

Отец пережил войну.

Во время восстания родители были в Варшаве?

Да, они покинули столицу лишь после капитуляции, вместе со всем населением. Во время исхода в Прушков[38] кто-то из власовцев пытался вытащить мать из колонны. Отец, знавший немецкий, подошел к немецкому офицеру и попросил помочь. Вдвоем они вырвали мать из лап насильников. Такую историю нарочно не придумаешь. Еврей, вызволяющий польку из рук русских при помощи немца.

Отцу пришлось и дальше скрываться?

А как же! Оказавшись в Прушкове, родители очень боялись, что немцы узнают правду — средиземноморская внешность, к тому же обрезан. К счастью, оказалось, что в санитарном пункте работает Эрик Липиньский из газеты «Шпильки», мать знала его еще с довоенных времен. Он написал, что у отца тиф, а мать переодел санитаркой. Так им удалось выйти из лагеря. Мать увезла его в имение своей тетки в Околовице близ Ченстоховы. Она полагала, что в деревне никому не придет в голову, что барышня может женихаться с евреем. И действительно, там они прожили до конца войны.

Когда они поженились?

Через некоторое время после войны, во всяком случае уже после моего рождения. Первая жена отца, скрывавшаяся в другом месте, после войны покончила с собой. Ее звали Ядвига Шлезингер; я знаю, что она участвовала в соревнованиях по плаванию.

У них не было детей?

Нет. У меня есть ее фотография, это очень красивая женщина. Сохранилось и свидетельство о браке, потому что архив моего дедушки, Адольфа Гросса, уцелел. В его краковской конторе, а точнее, в подвале дома на улице Святой Анны, где его закопали.

Свадьбу сыграли в Варшаве?

Да.

У твоих родителей была большая разница в возрасте, это чувствовалось?

Отец очень любил мать и до конца своих дней ею восхищался. Они каждый день ходили на прогулку в Лазенки и много разговаривали. Кроме того, отец сознательно оберегал ее. В сталинский период матери, участнице АКовского подполья, угрожала опасность. Отец старался оградить ее от заполнения анкет, хождения по инстанциям — может, поэтому она сидела дома и переводила?

После войны мама хотела продолжить образование (она интересовалась историей искусств). Среди семейных баек — история о том, как на выставке пейзажистов, будучи студенткой, она отреагиро-вала на реплику будущего известного критика Романа Зиманда, выразившего удивление, что на полотнах почти нет людей. «А сколько нужно че-ловек, чтобы картина считалась соцреалистическим пейзажем?» — парировала мама. Зиманду эта сцена запомнилась настолько, что и спустя годы он взволнованно говорил мне: «Ваша матушка была весьма остра на язык». Честно говоря, он не единственный, кто убедился в этом на собственной шкуре.

Мама закончила образование?

Нет.

Она не хотела иметь еще детей?

Мама еще раз забеременела, кажется, в 1956 году, но не смогла сохранить беременность. Не знаю, до какой степени тот факт, что ты — единственный ребенок, влияет на представление об идеальной семье, но так случилось с ней, а потом со мной.

В вашем доме существовали какие-то ритуалы?

Главным ритуалом был совместный завтрак. Мать по утрам приходила в себя медленно, и пока она не выпьет два стакана крепкого чая, лучше было к ней не приставать, но потом все успокаивалось, и мы разговаривали обо всем на свете.

Помню одну историю, которая произошла за завтраком, по ней можно судить о мгновенной реакции и чувстве юмора моей матери. То есть это мне кажется, что я помню, на самом деле что-то — а может, и всю историю целиком — наверняка рассказала мне позже мама, но у меня сохранилось воспоминание о возмущении отца и его раздражении, свидетелем которому — один-единственный раз — я стал. Предыстория такова: мать происхо-дила из Варшавы, то есть из Царства Польского, а отец — из Кракова, то есть из Галиции[39], и время от времени они подшучивали друг над другом, обыгрывая стереотипы, связанные с той или иной частью разделенной Польши.

Однажды к нам в гости пришла краковская знакомая родителей, Боженка Загурская. Я попросил ее почитать мне книжку. «К сожалению, не могу, дорогой, — спокойно ответила Загурская, — я же не умею читать». Будучи ребенком послушным, я оставил ее в покое, но что-то явно не сходилось, и спустя несколько дней, за завтраком, я спросил родителей, как это может быть, что пани Боженка закончила университет — и не умеет читать. И тут мама с ходу выдала: «А она, мой дорогой, закончила Ягеллонский университет, там требования ниже».

Это был единственный раз, когда отец рассердился на мать — зачем она такие глупости ребенку говорит.

В ваших разговорах возникала тема Холокоста?

О войне у нас дома говорили очень часто. Но о Холокосте — что поразительно — никогда. Более того, эта тема отсутствовала не только в семейных беседах, но и в моих разговорах с друзьями, многие из которых были евреями.

Размышляя об этом сегодня, я не могу понять, как это было возможно: мы столько разговаривали, нас интересовало множество вещей, особенно связанных с политикой и историей, в сущности, нас интересовало все на свете… за исключением Холокоста. Наверное, это имеет какое-то психологическое объяснение, но факт остается фактом — мы считали, что есть более волнующие темы для беседы и это нас не касается.

Или же эта тема оказалась вытеснена.

Вытеснена, конечно, хотя, знаешь… никто не вычеркивал из семейной памяти историю первого маминого мужа и биографию папиных родственников. Я знал, что он скрывался на протяжении всей оккупации. Знал, что он еврей.

Как-то раз — а я, надо сказать, был ребенком «уличным» — я вернулся домой и начал что-то говорить против евреев. Тогда мама спокойно сказала: «Дорогой мой, евреи — такие же люди, как и все остальные; например, твой папа — еврей». Я принял это к сведению и через некоторое время во время завтрака подошел к сидевшему в кресле отцу, погладил его по голове и сказал: «Ах, папа-папочка, еврей ты мой».

Родители дар речи потеряли. Потому что, с одной стороны, ребенок, разумеется, должен знать, что евреи — такие же люди, как все остальные, но с другой, — смеясь, рассказывала мать много лет спустя, — на подобную реплику следовало бы ответить что-то вроде: «Дорогой, нельзя так разговаривать с папочкой».

Так что еврейские корни, пускай даже совершенно нескрываемые, были чем-то не слишком желанным. По желанию бабушки я был крещен, и отец точно не был против. Чему, учитывая военный опыт, удивляться не приходится — пускай у ребенка на всякий случай будут подходящие документы. Помню несколько разговоров, таких… проблесков воспоминаний, когда папа произносил фразу: «Помни, что ты и Шуманьский тоже».

То есть он подчеркивал, что по маме ты не еврей?

Именно. Да. Во всяком случае, я воспринимал это как своего рода дистанцирование по отношению к еврейским корням.

Или прививание себя к польским.

Именно.

Ты сказал, что был крещен. Вы ходили в костел?

Только с домработницей. На площади Спасителя. Это не было окружено тайной. Отец к религии относился как человек эпохи Просвещения. Считал, что это суеверие, но ставил рождественскую елку, и праздники мы отмечали.

И облатка в Сочельник была?

Конечно.

И яичко на Пасху?

С Пасхой, кажется, дело обстояло немного хуже, но бабушка пекла вкуснейший мазурек.

А что касается таинств?

Все ограничилось крестинами.

В школе, когда у других детей было первое причастие, — ты не переживал?

Первые годы я учился в школе Общества друзей детей на Мокотовской, там не было уроков Закона Божьего. Впрочем, и в школе, и во дворе я был задирой, и никто особенно мне не докучал.

Вы играли в войну?

Окопы, перестрелки, баррикады, бои… Несколько раз мне хорошенько разбили камнем голову, пришлось ехать в больницу зашивать. Условия для подобных игр были идеальными: с одной стороны, руины, с другой — стройки.

Ты смотрел «Четыре танкиста и собака»?

Что-то — наверняка, но я уже немного перерос этот фильм. Впрочем, автор сценария сериала, полковник Януш Пшимановский, позже удивительным образом возник в моей жизни. А точнее, женщина, которая спустя много лет после войны стала его женой и которую звали Мария Гулевич, знакомая родителей. Во время войны она была секретарем и курьером Станислава Миколайчика, премьер-министра правительства в изгнании. После войны Миколайчик вернулся в Польшу, но в 1947 году, опасаясь ареста, бежал на Запад (кажется, до сих пор неизвестно, каким образом американцы организовали его побег). Гулевич последовала за ним по оккупационным тропам, через «зеленую границу», но где-то в Словакии попалась и потом, во время следствия, подвергалась страшным пыткам. Мой отец был ее адвокатом.

Почему я об этом заговорил? Потому что однажды Гулевич чуть не заработала инфаркт: она шла через наш двор, а из соседнего подъезда вышел Адам Хумер, чиновник госбезопасности, который ее в свое время допрашивал, жуткая сволочь. Конечно, тогда я об этом понятия не имел. Хумера я знал как отца Витека — симпатичного мальчика, моего соседа и приятеля. Помню, как однажды во дворе какой-то парень постарше пихнул или ударил Витека — обычный эпизод дворовой жизни, но его отец, очевидно увидевший это в окно, выбежал из подъезда и, развив фантастическую скорость, догнал обидчика. Чуть ухо тому не оторвал. Это естественно, ко-гда отец защищает своего ребенка, но, должен признаться, жестокость сей сцены произвела на меня впечатление. Так что ничего удивительного, если Гулевич, увидев Хумера в нашем дворе, чуть не упала замертво.

Ты сказал, что Пшимановский еще появится на твоем пути.

Когда позже, в гимназии, мы создавали с Адамом Михником Клуб искателей противоречий, Пшимановский пригласил нас к себе — наверное, как раз через Гулевич, тогда уже ставшую его женой. Деталей разговора я не помню, но нам с Адамом показалось, что он словно бы хочет взять нас под свое крыло, а мы к этому совершенно не стремились.

Глава II. Клуб искателей противоречий

«Историю, полную белых пятен, мы воспринимали в категориях детективно-криминальной загадки, которая требовала решения»

Где ты познакомился с Адамом Михником[40]?

Мы познакомились в средней школе, когда я пошел в восьмой класс лицея имени Стефана Батория. Адам уже там учился в девятом классе — он на год старше меня.

Знаешь, вся эта наша среда представляла собой группу молодежи с разницей в один-два года — учеников нескольких варшавских школ. И еще один важный момент, своего рода «ключ доступа», который у многих из нас имелся, — у меня как раз его не было, в отличие от, например, Адама, Олека Перского[41], Севека Блумштайна[42], Мирека Савицкого[43], Марты Петрусевич[44], Анджея Северина[45] и, кажется, Кшиштофа Михальского[46]: это были вальтеровцы[47], скаутская дружина, которую основал и которой руководил Яцек Куронь[48]. Они (или, скорее, те из нас, о ком я говорю) были последней, самой младшей группой, еще успевшей попасть в отряд, — вальтеровцев разогнали в 1961 году, но приятельские и дружеские связи, конечно, сохранились.

Ты не хотел записаться в скаутский отряд?

Нет, я как-то вообще ни в какие организации не стремился, хотя это была классная среда, очень классная. Но не мне рассказывать, кем были вальтеровцы, потому что я был знаком всего с несколькими и тогда, когда все уже, в сущности, закончилось. Я еще успел собственными глазами увидеть этос этой среды в действии — феноменальную преданность общественной работе. Как-то я навещал в летнем лагере Олека, Севека и Мирека, которые были там воспитателями. Руководителем был, кажется, Фелек Куронь, младший брат Яцека.

Слушай, к концу дня, когда дети укладывались спать, эти парни выглядели полумертвыми. Голос сорван, но они еще садились и обсуждали планы на завтрашний день, потом заваливались спать, а утром все сначала — не знаю, каким чудом, но они в том же темпе начинали очередной день. Такого количества энергии, отдаваемой другим людям — ради того, чтобы сделать каникулы этих детей потрясающими, я нигде больше не встречал. Думаю, подобные настроения и подобный драйв были характерны для эпохи первой «Солидарности».

Подожди, до времен «Солидарности» мы еще дойдем. Пока что у нас начало шестидесятых.

Вот именно — возвращаясь к нашей среде… Мне немного неловко, потому что это должен сказать кто-то другой, а не человек изнутри, но мы были потрясающей молодежью. Случаются иногда в истории общества такие чудеса. В результате некоего таинственного стечения обстоятельств в одной точке вдруг обнаруживается сгусток талантов.

Может, мудрая природа попыталась компенсировать демографические потери военных лет… Ведь об этом поколении, достигшем зрелости к середине шестидесятых (то есть родившемся сразу после войны), заговорили по всей Европе и в Соединенных Штатах. Не углубляясь в метафизику, это можно просто проследить, глядя на «наши», так сказать, взрослые биографии (боже мой, в 2018 году отмечается пятидесятилетие мартовских событий, полвека — какие же мы старые… ну, чтобы никого не обижать, может, лучше сказать: взрослые).

Когда вы познакомились, еще школьниками, было непонятно, кто кем станет в будущем. Может, решающим фактором оказалась эпоха, в которую вам довелось взрослеть, — период знаковых политических событий?

Наверняка. Они не только повлияли на нас, но и объединили наши биографии. Кто-то остался в Польше, кто-то эмигрировал после 1968 года[49], кто-то оказался за границей после введения военного положения[50]. Детали личных судеб не имеют значения, важно то, что в обеих моделях биографии — польской или эмигрантской — условия взросления были весьма непростыми.

В Польше все представители этой среды находились под наблюдением госбезопасности, им препятствовали в получении образования, хорошей работы. Многие подолгу сидели в тюрьме — как Адам или наши старшие товарищи, Яцек Куронь и Кароль Модзелевский[51]. А тем, кто уехал, пришлось надеяться только на самих себя, всего добиваться самостоятельно, поскольку они оказались выброшены в чужой мир и лишены какого бы то ни было тыла.

И ты только посмотри, как мы всё преодолели: Адам, Яцек, Севек Блумштайн, Хелена Лучиво[52], Мирек Савицкий или Ясь Литыньский[53] — выдающиеся политики и журналисты рубежа веков; Бася Торуньчик[54] создала важнейший культурный институт — журнал «Зешиты Литерацке»; Анджей Северин — великолепный актер и культурный деятель, востребованный в Польше и во Франции; Эва Зажицкая[55] и Ирена Гросфельд[56] сделали научную карьеру в области славистики и экономики во Французской академии наук; Влодек Кофман[57] — астрофизик во Французской академии наук, за свои открытия удостоен ордена Почетной лиги; Влодек Рабинович[58] — профессор философии в университете в Швеции; Генек Смоляр[59] — шеф польской редакции Би-би-си, блестящая журналистская карьера в Лондоне; Олек Перский — психолог, известный в Швеции специалист по стрессам, работал в знаменитом стокгольмском Каролинском институте; Клаудиуш Вайс[60] — профессор одной из лучших медицинских академий в Соединенных Штатах; Анджей Рапачиньский[61] — профессор философии, а затем юриспруденции в крупных американских университетах; Марта Петрусевич — профессор истории в США и Италии; у Генека Ковальского[62] блестящая карьера в области физики в Германии; Ирена Грудзиньская[63] — профессор в области компаративистики в Америке. И так далее, и тому подобное… Я говорю сейчас только о самых близких людях. Ведь это цвет польской интеллигенции! И всех их — согласно многовековой польской традиции — разбросало по свету.

В общем, сама видишь — детство и юность у меня были потрясающие. Потому что дружба, встречи и бесконечные разговоры — все это началось у нас очень рано. А кроме того — знаю, что сегодня так говорить не принято, но у меня уже седая голова и считайте это поклоном в сторону нашей юности: девушки все были красавицы (парни, впрочем, тоже — очень даже ничего!). А что может быть более завораживающего, чем сочетание красоты и ума?

Кто был в этой среде лидером?

Адам! Безусловно, наиболее интересной, наиболее творческой и харизматичной личностью среди нас был Адам Михник. Человек, который, помимо массы других достоинств, обладает величайшим даром политика: прежде всего, это умение находить подход к людям и разговаривать с представителями разных поколений и разных взглядов. Причем в его случае это не поверхностный треп, а общение, базирующееся на феноменальной эрудиции. Я не знаю большего эрудита, чем Адам. Он читает всегда. Если только не разговаривает с кем-нибудь, то сидит с книгой. Это человек книги. Я это прочувствовал, так сказать, всем собой.

То есть как?

Преподавая в Принстоне, я несколько раз приглашал его на семестр — мы вместе вели семинары о коммунизме, Восточной Европе, интеллигенции и политике. Это было очень здорово. Но прежде чем встретиться со студентами, мне приходилось встречать его на вокзале. И это было уже не так здорово, потому что приезжал Адам — похоже, он всегда так путешествует — с чемоданами, набитыми книгами.

Безумец! У него под рукой одна из лучших библиотек в мире, где можно моментально заказать любую книгу, какую только пожелаешь, при помощи так называемого interlibrary loan[64], а он тащит с собой тонны бумаги. Соответственно и мне приходилось тащить это вместе с ним через весь кампус. К тому же — нет справедливости на свете — этот монстр запоминает все прочитанное!

Адам рассказывал мне, что, познакомившись с Чеславом Милошем, он пришел в такое волнение, что три четверти часа читал поэту наизусть его стихи. Представляешь, поэт-эмигрант, чьи книги в Польше не издаются (а следовательно, мучимый сомнениями, знает ли на родине его творчество хоть кто-нибудь, кроме старых знакомых), встречает двадцатилетнего парня, выкидывающего такой номер, — разумеется, он тает и до конца своих дней остается ему предан.

Ты сказал, что Адам Михник обладает талантом политика. В чем он заключается?

Разумеется, не только в интересе к людям и способности с ними разговаривать. Прежде всего, Адам феноменально умен. А если говорить еще более конкретно — Адам с детства обладал великолепной интуицией и, так сказать, способностью подспудно понимать назревавшие общественные процессы. Он всегда оказывался на шаг впереди, и не только по отношению к нам, когда мы еще учились в школе. Также и потом, на общепольской и даже, не побоюсь этих слов, мировой политической сцене. Ведь идея и практика гражданского общества и бескровной революции, при помощи которых Восточная Европа, и прежде всего Польша, разрушила советскую империю, — все это в значительной степени его замысел.

Книга Адама «Церковь, левые, диалог» — важнейший текст, сформировавший польскую оппозицию еще до создания Комитета защиты рабочих[65]. Адам был инициатором десятков очень важных инициатив, причем не только в Польше. Адам уговорил Вацлава Гавела написать эссе о «силе бессильных», а сам, еще раньше, написал текст огромной значимости на ту же тему — «Новый эволюционизм». Он был первым человеком в Польше, который всерьез воспринял «перестройку». Он со страстью читал все доступные русские газеты и понимал значение реформ Горбачева гораздо лучше самого Горбачева, который вовсе не собирался разрушать СССР. «Ваш президент, наш премьер» — это идея Адама, шедшая вразрез со стратегией его ближайших соратников. Сотни разговоров, которыми он вдохновлял самых разных людей, и масса блестящих эссе, в которых ты всегда обнаружишь две центральные идеи, четко очерчивающие границы политики: гражданская свобода и достоинство личности.

Просто ода Адаму Михнику!

Таково мое мнение. Расскажу тебе эпизод, свидетелем которого я оказался и даже, подобно греческому хору, вставил в него свою реплику. Однажды вечером, приехав в Варшаву, я зашел к Адаму и, как водится, столкнулся у него с интересным гостем. На сей раз это был тогдашний премьер Влодзимеж Цимошевич[66]. В какой-то момент разговор зашел о приближавшемся пятидесятилетии келецкого погрома[67], и Адам на моих глазах убедил Цимошевича в том, что тот должен выступить по этому поводу с речью.

Мы размышляли, как это лучше организовать, и решили, что в мероприятии должен принять участие какой-нибудь известный еврей — чтобы в результате получилась своего рода акция примирения памяти полвека спустя. Нам пришло в голову, что это мог бы быть Эли Визель[68], и — как не раз случалось с идеями Адама — слово стало плотью. В пятидесятую годовщину погрома в Кельце перед домом на улице Планты, 7, выступили польский премьер и Эли Визель.

Идея примирения была реализована?

К сожалению, из этого мало что получилось: Визель не понял сути нашего замысла и использовал эту возможность, чтобы произнести речь о том, чтó его как бывшего узника Освенцима больше всего волновало на тот момент: о католических крестах, которые пытались установить на территории этого величайшего еврейского некрополя, что, с его точки зрения, являлось оскорблением памяти миллионов убитых там евреев. Ну, за этот промах Адама нельзя винить. Подобных инициатив, вдохновителем которых он стал в результате обширного общения и постоянных разговоров со всеми, кто играл хоть какую-то роль в польской политике, — сотни.

Ты был очарован Михником?

А кто из нас не был? Небывалое гражданское мужество! Ты наверняка знаешь историю о том, как во время первой «Солидарности» на вокзале в Отвоцке он забрался на крышу комиссариата, окруженного разъяренной толпой, готовой линчевать милиционера, который избил кого-то из задержанных. Начал этот заика с того, что представился (там ведь никто не знал, кто он такой), заявив: «Я — антисоциалистический элемент». Это был ярлык, который тогдашняя партийная пропаганда наклеивала на подобных ему (у меня даже имелась футболка с такой надписью, и, надевая ее, я всегда вспоминал эту сцену. Впрочем, я вспоминаю ее по сей день, надевая другую свою любимую футболку, с надписью «животный элемент» — эпитет, которым Качиньский, обладавший, так сказать, абсолютным постПОРПовским слухом, окрестил представителей Комитета защиты демократии[69]). И вот, предста-вившись, Адам стал говорить с толпой и продол-жал говорить, пока люди не успокоились и не разошлись. Или вспомни его письмо из тюрьмы Чеславу Кищаку[70], в котором он предложил всемогущему тогда министру внутренних дел, который мог сделать с Адамом все, что угодно, поцеловать его в задницу!

Впрочем, все это происходило, когда мы уже выросли.

Вот именно. Возвращаясь к Клубу искателей противоречий — Адам вспоминает, что вы встречались в парке Аргикола.

Через этот парк мы ходили в школу, но встречались на самом деле по домам. Друг у друга в гостях. Помню такой смешной случай. Придя ко мне, Адам зашел в отцовский кабинет, потому что там был телефонный аппарат, а ему нужно было куда-то позвонить. Рядом с телефоном стояла мамина фотография. Очень красивая, она и сейчас у меня есть. Адам вышел из кабинета, держа этот снимок в руках, и, заикаясь, очень взволнованно воскликнул: «Послушайте, мне дома говорили, что вы были очень красивы, так вот теперь… теперь-то я и сам вижу».

Он был очень доволен собой, считал, что сказал ей настоящий комплимент. Мы много лет над этим посмеивались.

Ваши родители были знакомы?

Мой отец знал родителей Адама — отдельно маму, отдельно отца. Маму — по довоенным краковским временам. А отца — по послевоенному периоду, они вместе работали в организации под названием Центральное бюро профсоюзов или что-то вроде того.

Чем вы занимались во время этих домашних встреч?

Прежде всего мы были обычными молодыми людьми, так что нам просто нравилось проводить время вместе. Помимо танцев и первых увлечений, мы читали, да, главным образом читали и очень много об этом говорили. Мы, например, ходили в публичную библиотеку читать старые подшивки журнала «По Просту»[71]. Чтение было тем, что нас объединяло и отличало от остальных. А некоторые из нас даже сами писали — например, Анджей Титков[72], еще будучи школьником, писал прекрасные стихи.

Ты говоришь: «Мы очень много читали». Что именно?

Это тот возраст, когда человек читает большую литературу — Достоевский, Конрад, Камю, Бабель и так далее, — у многих из нас были прекрасные домашние библиотеки, так что в этом смысле проблем не возникало. И потом, мы очень интересовались политикой. Думаю, это отзвуки оттепели, наступившей после событий октября 1956 года[73], ведь наше взросление пришлось на этот период, так что мы постоянно (во всяком случае, у меня дома) слышали какие-то разговоры на политические темы. Оттаивая от морозов сталинской эпохи, люди тогда очень много разговаривали. Впрочем, интересные вещи происходили не только в частном, домашнем пространстве, но и в пространстве публичном. Например, выходили прекрасные журналы, общественно-литературные еженедельники.

Мой дом обладал в этом смысле довольно специфическими преимуществами. Дело в том, что тогда — я говорю о первой половине шестидесятых годов — главным вдохновителем противостояния интеллигенции режиму и закручиванию гаек, ужесточению цензуры и вообще развеиванию иллюзий, порожденных оттепелью, было варшавское отделение Союза польских литераторов, членом которого являлась моя мать. Она посещала разные интересные собрания и приносила оттуда все сплетни. Двумя ее ближайшими подругами были Марина Загур-

ская (жена поэта и католического деятеля Ежи Загурского[74] — мать упоминавшейся мною Боженки Загурской) и Лидка Котт (жена литературного критика и крупного культурного деятеля Яна Котта[75]). Не говоря уже о многих других знакомых, которые бывали в нашем доме, сколько я себя помню: Константы и Наталия Галчиньские[76], Флора и Влади-слав Беньковские[77], Анеля Штайнсберг[78], которая жила очень близко, была одинока и часто к нам заходила. Частым гостем был также Кшиштоф Радзивилл[79] — весьма симпатичный и интересный человек, так называемый «красный князь»; а так-же Станислав Плоский[80], историк, в период оккупации начальник Исторического бюро Армии Крайовой (кажется, так это тогда называлось), а в частной жизни — отец Зофьи Ромашевской[81]; иногда приходил на ужин Зигмунт Мыцельский[82], они с отцом были знакомы по Союзу композиторов и симпатизировали друг другу, а также Александр Гейштор[83], друживший с матерью еще со времен подполья (он работал в Бюро информации и пропаганды АК вместе с ее первым мужем), — в общем, у нас был просто проходной двор, и можно было вдоволь наслушаться интереснейших разговоров.

Которые, насколько я понимаю, ты потом обсуждал со своими друзьями?

Естественно. Кроме того, мы со страстью читали запрещенные книги и другие публикации. Отец Анджея Титкова, например, был первым секретарем Варшавского комитета ПОРП и получал из спецраспредителя все издания. В том числе так называемые специальные бюллетени, которые мы потихоньку почитывали (впрочем, не только благодаря Анджею). Но главным поставщиком «разбойничь-их книг» — как их позже назвал Войтек Карпиньский[84] — были эмигрантские издательства, прежде всего парижская «Культура»[85]. Потрясающий источник «неправоверных» текстов, которыми мы обменивались.

Помню, что выпущенные «Культурой» книги мы оборачивали в газету, поскольку обложки у них были очень характерные. И знаешь, это сразу придавало нашим занятиям особый шик, ведь польская интеллигенция, «поколения непокорных», более ста лет читала нелегальную литературу, выходившую за пределами разделенной Польши. Мы прекрасно вписались в эту добрую традицию: страна, эмиграция, чтение, группы саморазвития, летучие университеты…

Клуб искателей противоречий вы основали в 1962 году.

Мы даже успели пару раз сходить с Адамом в Клуб Кривого колеса[86], прежде чем его закрыли. Разговоры о политике, о прошлом, о будущем — все это действует на подростков необычайно возбуждающе. Политические процессы, война в Испании, сталинизм, события октября 1956 года и затем закручивание гаек (я даже смутно помню толпы студентов, собиравшихся перед Политехническим институтом и выступавших против закрытия журнала «По Просту», — я жил неподалеку и, должно быть, проходил мимо).

Политическое пространство, историю, полную белых пятен, мы воспринимали в категориях детективно-криминальной загадки, которая требовала решения. Другими словами, наше чтение и наши разговоры не были спокойными занятиями воспитанных деток. Сколько себя помню, тут присутствовали адреналин, ощущение нарушения табу, открытия тайн, которые взрослые пытаются от нас скрыть, — а может, это был просто такой специфический путь взросления?

Из всего этого и родился Клуб искателей противоречий.

Ты запомнил какую-нибудь конкретную встречу?

Мы проводили вместе массу времени. Каждый или почти каждый день ходили друг к другу в гости. Когда мы начали организовывать встречи Клуба искателей противоречий, нас особенно вдохновляли русские диссиденты. Думая об этом сегодня, я именно эти русские сюжеты вспоминаю наиболее отчетливо — больше, чем встречи, посвященные, например, роли личности в истории, и тому подобное. Песни Булата Окуджавы, Александра Галича, антисталинская литература о советских лагерях, о кошмарах сталинского террора. «Иной мир» Герлинга-Грудзиньского[87], но также и «Преданная революция» Троцкого. Помню встречу с актером Войцехом Семёном[88], который читал стихи, и с Витольдом Домбровским[89], прекрасным специалистом по русской литературе.

Мы были молодежью, превыше всего ставившей права человека, находящиеся в гармонии с благом всего общества. Одновременно мы осознавали, что история, в том числе история коммунистической партии, фальсифицирована и следует непременно выяснить, как всё обстояло на самом деле.

Вы хотели перевернуть мир?

Кто знает… Скорее мечтали о социализме «с человеческим лицом». В своем мировоззрении мы, безусловно, придерживались левых взглядов, но одновременно знали, что здесь происходят странные вещи, что в истории Польши есть белые пятна. Мы прежде всего хотели разобраться.

Вы встречались в Клубе Кривого колеса в Старом городе?

В том же помещении — оно называлось Дом культуры в Старом городе. Иногда там, иногда в Варшавском университете. Адам был человеком, способным войти в кабинет к какому-нибудь профессору и запросто его «уболтать». Убедить, что молодежи, интересующейся историей, следует помочь. Нам давали аудиторию, не особенно вникая, кто и зачем собирается там встречаться.

Вы, кажется, писали бунтарские стихи.

Мы собирались издавать газету с оптимистическим названием «Перспективы». Межшкольную. Мы с Адамом даже дали интервью на эту тему какому-то молодежному журналу. Я должен был стать редактором, но наша инициатива не выдержала испытания временем. А стихи? Да… что-то было… кажется, под Сандауэра[90], но об этом лучше спросить Адама, он скорее вспомнит.

Название Клуб искателей противоречий придумал Станислав Мантужевский[91]?

Да, социолог из Академии наук, занимавшийся трудной молодежью… В какой-то момент он с нами сблизился. Даже добился, чтобы одну из наших встреч записало телевидение. И, пожалуй, именно ему мы обязаны тем, что сохранилось много фотографий. Глядя сегодня на эти снимки, что уж говорить, я вижу прежде всего еврейские лица. Но то, что большинство из нас имеет еврейское происхождение, мы вообще не осознавали, это не имело для нас никакого значения.

И не служило объединяющим моментом?

Ни в коей мере. Мы не знали традиции, не были знакомы с еврейской культурой, не интерпретировали реальность «через еврейские очки» (если процитировать более позднее определение одного моего друга). Мы об этом вообще не говорили. И для большинства из нас это не было элементом идентичности. Я говорю не только о себе, но и о ближайших друзьях — не припоминаю ни одного важного разговора.

Ты не задумывался почему?

Лишь спустя годы. В то время еврейская проблематика нас действительно совершенно не интересовала. За единственным исключением — погром в Кельце, но и это лишь с точки зрения гипотетической провокации со стороны госбезопасности или даже НКВД. Сегодня уже известно, что это полная чушь. Иоанна Токарская-Бакир[92] написала о келецком погроме прекрасную, подробнейшим образом документированную книгу. Но тогда циркулировали всякие слухи, которым, впрочем, до сих пор верят… воспользуемся таким расплывчатым определением… католическо-националистические круги.

Никаких тревожных сигналов в плане польско-еврейских отношений вы не замечали?

Что касается польских евреев, наши познания ограничивались понятием «Холокост». То, что евреи были уничтожены во время Второй мировой войны, мы, разумеется, знали. А также — что существовали шмальцовники[93], выдававшие евреев. Разумеется. Кроме того, в нашей среде, в среде моих родителей, было известно о том, как евреев прятали во время оккупации и оказывали им помощь. Скрывался мой отец, первый муж моей матери жил по фальшивым, так называемым арийским, документам, и так далее. Очень близкой подругой матери, как я уже говорил, была Марина Загурская. Вместе с мужем Ежи она, имея троих собственных детей, прятала евреев. Через квартиру Загурских на Жолибоже их прошло множество. Для меня это была неотъемлемая часть знания о повседневности оккупации.

Что это было возможно?

Чтó?

Помощь евреям.

Именно, это было чем-то само собой разумеющимся. Это во-первых, а во-вторых, мы говорим о Жолибоже, представлявшем собой специфический анклав левой интеллигенции, которая еще до войны в национальном отношении была смешанной, то есть в этой среде не обращали внимания на то, еврей ты или нет. Такую позицию формировала Польская социалистическая партия. Мои родители вовсе не делали попытки как-то завуалировать эту тему. Уберечь ребенка от неудобной правды, постараться скрыть что-либо. Возможно, поэтому мы об этом дома и не говорили? И не обсуждали с друзьями в Клубе искателей противоречий. В результате спустя много лет мне пришлось самому раскапывать правду.

Об этом — твои книги, но пока что давай поговорим о Клубе искателей противоречий. Вы продержались всего год.

Нас пытался поглотить Союз социалистической молодежи. Дядька, занимавшийся партийной пропагандой, — его звали Ежи Лукашевич — даже пригласил меня и Адама в городской комитет побеседовать. Должно быть, это показалось им увлекательным и довольно таинственным: группа молодежи вдруг по собственной инициативе хочет устраивать встречи и обсуждать современность и историю. К тому же среди этой молодежи много детей членов партии. Им было очень важно как-то вовлечь нас в свою деятельность, а нас они интересовали не более чем черта — святая вода. Но нам требовалось место для встреч, потому что народу всё прибывало, одни знакомые приводили других. Однако мы устояли.

Разогнал вас Гомулка.

Слишком громко сказано, но в середине 1963 года он упомянул нас на каком-то пленуме, и это был конец. Нас окрестили «клубом новорожденных ревизионистов», после чего и речи быть не могло о том, чтобы какой-нибудь дом культуры или университетский Союз социалистической молодежи предоставил нам помещение для встреч. Так что да, таким образом нас разогнали. Во всяком случае, с тех пор госбезопасность уже не спускала с нас глаз — я имею в виду наиболее активных участников клуба.

А вы что же?

Продолжали встречаться. Частным образом, по домам, более узким кругом. Просто потому, что мы были и оставались друзьями. С этим ничего поделать было невозможно. Родившаяся тогда дружба жива поныне, хотя судьба потом и раскидала нас по свету.

Глава III. Приближение мартовских событий

«Никто из нас не предполагал, что вскоре мы окажемся за решеткой»

Почему ты выбрал физический факультет?

Хороший вопрос, ведь довольно быстро выяснилось, что это не мое и что я ошибся.

Тебя привлекала область абстракции?

В школе я хорошо учился по математике, и как-то так вышло, что очень рано решил поступать в университет на физфак. Разумеется, родителям эта идея понравилась. Однако сейчас, оглядываясь назад, я прихожу к выводу, что эти несколько семестров (спустя неполные два года я перешел на социологический факультет) не были временем, потерянным впустую. Они повлияли на мою манеру писать и на мое восприятие истории. Я думаю об историческом материале с точки зрения заключенных в нем нерешенных проблем. Подобно тому, как это происходит при изучении физики или математики — когда студентам предлагается та или иная задача. Занятия историей как повествованием — не для меня. Меня интересует, как сочетаются между собой элементы событий. Как сложить факты, эмпирический материал в цельную осмысленную картину. Думаю, это заметно по моим книгам. На самом деле, сдавая выпускные экзамены, я собирался на философский, но для выпускников моего года рождения набор на дневное обучение тогда приостановили. Я подумал: поступлю на физический, а потом перейду на философский — почему-то считал, что между ними есть какая-то связь. Такая тогда была у меня в голове каша.

Жизнь сама скорректировала твой выбор.

Что ты имеешь в виду?

Март 1968-го.

Да, но до мартовских событий еще далеко. До того как началась моя студенческая жизнь, имели место — хотя это не были события собственно моей жизни, к тому же этим занимались взрослые, — «Письмо 34-х»[94], а также «Открытое письмо членам ПОРП»[95] Яцека Куроня и Кароля Модзелевского. Это был период обострения конфронтации между интеллигенцией и Гомулкой, изменившим идеям оттепели.

Ты имеешь в виду письмо членов Союза польских литераторов марта 1964-го, то есть за год до твоих выпускных экзаменов?

Мать, переводчица, была членом Союза польских литераторов, и родители знали многих из тех, кто подписал «Письмо 34-х». Это было письмо премьер-министру Циранкевичу в защиту свободы слова, оно касалось книгоиздательского дела — цензуры и ограничений в распределении бумаги.

При этом нас, молодежь, очень волновала проблема свободы слова. Осенью 1964 года Адам Михник поступил на исторический факультет Варшавского университета. В ноябре Яцек Куронь и Кароль Модзелевский написали открытое письмо в партию с критикой той формы социализма, которую предлагала ПОРП. Они были арестованы. Начались судебные заседания. Мы приходили, сидели в коридорах суда. В годовщину смерти отца Кароля, Зигмунта Модзелевского[96], кто-то организовал встречу на кладбище, пришло много народу. Тоже был скандал. Процесс Куроня и Модзелевского, закончившийся тюремным заключением, стал событием, сплотившим всю эту среду, придавшим ей новую динамику.

Новую динамику политической ангажированности?

По сути да, потому что открытые дискуссии на темы, которые власть полагала запрещенными, в стране так называемого реального социализма являлись именно политической деятельностью. Впрочем, для Польши это не новость, это продолжение традиций летучих университетов XIX века. Однако если Клуб искателей противоречий, отсылавший к Клубу Кривого колеса, относился к области теоретических штудий, то теперь мы столкнулись с конкретикой — письмом Яцека и Кароля.

Этот текст бурно обсуждался, поскольку университетские партийная организация и отделение Союза социалистической молодежи — от большого ума — решили дать возможность членам этих организаций прочесть письмо, при условии что они явятся для этого в университетский комитет и не станут ничего записывать. В тот момент все уже начинало бурлить. Адам погрузился в это гораздо глубже, чем я. Его тогда впервые надолго посадили, и Севека тоже, потому что госбезопасность, взяв авторов письма — Яцека и Кароля, принялась разыскивать все экземпляры текста.

Ты переводил это письмо на французский…

Летом 1966 года я поехал во Францию и помогал товарищу, с которым познакомился в Париже, переводить этот текст. Машинопись попала в парижскую «Культуру» и в среду французских троцкистов, которые очень заинтересовались. Они напечатали письмо по-французски — это была, кажется, первая его публикация на иностранном языке.

А каким образом ты оказался во Франции?

В 1965 году, сразу после выпускных экзаменов, я впервые отправился на Запад, в Италию, к своему американскому дяде, Феликсу Гроссу, приглашенному профессору в Римском университете. Кстати, Фелек — очень интересный персонаж, польский политический эмигрант, так и не оторвавшийся до самой своей смерти от польских дел. Младший — любимый брат моего отца (в больших семьях дети часто разбиваются на группы), до войны они вместе были в ППС. Помимо научной работы — Феликс был аспирантом Бронислава Малиновского[97] — он всегда активно занимался политической и общественной деятельностью. В Штаты перебрался еще во время войны, через Японию. Они с женой были в числе тех евреев, которые выбрались из Вильно в 1940 году по визам, выданным японским консулом Сугихарой[98] (как Фелек потом говорил, не только Сугихару следует чтить как Праведника народов мира, которому сотни людей обязаны жизнью, но и прежде всего того энкавэдэшника, который в разгар сталинской эпохи ставил печати на документы подозрительным «японцам», обращавшимся к нему в огромных количествах за разрешением на проезд через всю Россию и дальше в Японию).

Мой дядя, будучи профессором социологии в Городском университете Нью-Йорка, много лет являлся председателем Польского института искусств и наук Америки (PIASA), научной организации, объединившей польских ученых в Соединенных Штатах. А до этого сотрудничал с Сикорским[99], затем с Миколайчиком[100], и в результате сразу после войны стал одним из организаторов Ассамблеи порабощенных европейских народов (ACEN), которая объединила эмигрантов из стран Центральной Европы, находившихся под диктатом СССР. Он выступал на «Радио Свобода» и вообще был человеком весьма активным.

Давай вернемся к каникулам 1965 года.

Дядя Фелек отвез меня в прелестный городок Позитано, близ Амальфи, а с международным железнодорожным билетом в Италию и обратно, купленным в Варшаве, я мог выходить на всех промежуточных станциях. Так что я полтора месяца путешествовал по стране. У меня было с собой сто долларов, которые для меня каким-то образом, через заграничных знакомых, раздобыла мать.

В то время, имея паспорт, дающий возможность выехать на Запад, можно было официально взять с собой только сумму, эквивалентную пяти долларам. Так что сотня — это было немало не только на польском черном рынке, где доллар стоил астрономических денег, но и, например, в Италии. Через год, поехав во Францию по фиктивному приглашению, я уже нелегально подрабатывал в магазине, где продавали свитера. Вот тогда мы и переводили письмо Яцека и Кароля.

Это, кстати, сам по себе прекрасный текст, с моей точки зрения, значительно превосходящий «Новый класс» Милована Джиласа[101]. Я потом много раз использовал его для занятий с американскими студентами как пример глубокой марксистской критики «реального социализма». Этот текст показывает, насколько прекрасным инструментом деконструкции, анализа существующего общественного порядка является марксизм. Знаю, Кароль сегодня неохотно признается в авторстве письма, но честное слово, у него нет никаких причин стыдиться.

А чем было это письмо для среды «коммандос»?

О, коммандос… ярлык, прилепившийся к нашей среде… Уж лучше тогда «новорожденные ревизионисты».

Мы, конечно, обсуждали этот текст и были им потрясены, но не испытывали никакой потребности в том, чтобы как-то себя назвать. Если попытаться понять, что же объединяло нас мировоззренчески, то это прежде всего протест против фальши в публичной жизни (цензуры, фальсификации истории и тому подобного), ну и всякого рода «левацкие» чувства, то есть убеждение в том, что люди равны и должны иметь возможность жить достойно.

Название «коммандос» прилепилось к нам потому, что мы непрошеными гостями являлись на всякие собрания, доклады, сессии и, задавая неудобные вопросы, меняли ход дискуссии. Мы не были организованной группой. Просто несколько человек, которые появлялись то здесь, то там, а в повседневной жизни поддерживали друг с другом постоянные дружеские отношения.

Этакая networking[102] шестидесятых годов.

Вот именно. Очень важным событием оказалась встреча, организованная Адамом Михником на историческом факультете по случаю десятилетней годовщины событий октября 1956 года. Именно она привела в негодование Владислава Гомулку и его ближайшего соратника Зенона Клишко[103]. Не знаю, слушали ли они выступления в реальном времени или позже, в записи, но Лешека Колаковского[104] и Кшиштофа Помяна[105] моментально исключили из партии. Против Адама был начат дисциплинарный процесс, уже второй в его жизни.

Помню один забавный момент. Я пошел вместе с Адамом к адвокату, назначенному его защитником в рамках этого дисциплинарного процесса, выдающемуся профессору юриспруденции Янине Закшевской (я тогда узнал, что ее отец до войны стажировался у моего деда, Вацлава Шуманьского). И Закшевская, разозлившись, что Адам, вместо того чтобы учиться на круглые пятерки (такого студента было бы легче защитить), имел в зачетке несколько четверок, упрекнула его: «Вот у пана Яцека наверняка оценки получше». Мы расхохотались, потому что я на своем физическом факультете еле-еле тянул. Барахтался примерно между минус и плюс тремя.

Еще о Закшевской: Ирена, моя жена, напомнила мне, что после смерти Закшевской Мария Оферская[106] передала ей конверт со стихами моей мамы и записку, в которой Закшевская пишет, что во время войны моя бабушка прятала ее и ее мать. Дома я об этом никогда не слышал. Видимо, считалось, что говорить тут не о чем. Так что, возможно, неприязнь бабушки Шуманьской к моему отцу — обычная реакция тещи на зятя и никакого антисемитизма в ней не было? Хотя черт его знает, ведь антисемитка Зофья Коссак-Щуцкая была одним из организаторов «Жеготы»[107]. Когда речь заходит о евреях, польский дух выкидывает те еще фортели…

Вы пытались помочь Михнику?

Мы начали собирать подписи в его защиту. Одновременно польская интеллигенция, партийная — самый ее цвет, — писала письма «наверх» в защиту исключенного из партии Колаковского. Напряжение нарастало. Люди начали сдавать партбилеты. Думаю, что исключение из партии Колаковского — переломный момент, после которого вера польской интеллигенции в возможность реформировать реальный социализм окончательно дала трещину (точнее, этот процесс начался с «Письма 34-х»).

В Израиле вспыхнула шестидневная война. Советский Союз, а затем Польша и весь так называемый соцлагерь, за исключением Румынии, разорвали с Израилем дипломатические отношения. В стране набирала обороты мочаровская[108] пропаганда, использовавшая «сионизм» — точнее, антисионизм, то есть антисемитизм — в целях политической конъюнктуры. А вскоре пришел черед мартовских событий и всплеска официального антисемитизма.

Вы уже тогда начинали осознавать эту проблему?

Мы, безусловно, понимали — ведь это было видно невооруженным глазом, — что антисемитизм для Мочара — своего рода горючее. Мы также начинали осознавать, что наша среда — в значительной степени дети еврейских коммунистов. Однако до страха было еще далеко: кто ж поверит в то, что пропагандирует госбезопасность? Разве обраще-ние гэбэшной фракции ПОРП к языку антисемитизма — не лучший способ скомпрометировать антисемитизм? Однако оказалось, что мы, во всяком случае я, были весьма наивны и плохо разбирались в происходящем.

В чем именно ты не разбирался?

В том, что подобная риторика может быть поддержана обществом. Что столько людей воспримет это с энтузиазмом. Ситуация такая: Мочар прет напролом, Гомулка устал, процесс ускоряется, поскольку у обеих фракций есть свой интерес в том, чтобы задавить наш «ревизионистско-интеллигентский лепет».

Ты тогда уже учился на факультете социологии?

Я перешел на социологический в 1967/68 учебном году. Устроить это помог отец, хотя он был не очень доволен — считал, что изучать социологию в такой момент — идиотизм. Кроме того, он был убежден в моей гениальности и не желал принимать к сведению, что физику я не тяну. В сущности, это было даже трогательно.

А тебя тогда больше интересовала учеба или политика?

Одно не исключало другого. На факультете я пытался пройти два курса за год. Я с трудом сдал какой-то кошмарный экзамен по теории марксистского общества у профессора Зигмунта Баумана[109], что, учитывая разворачивавшиеся события, теперь представляется абсурдом. Начинал разгораться скандал вокруг «Дзядов» в постановке Деймека в Национальном театре[110]. Атмосфера сгущалась с каждым месяцем, а точнее — с каждой неделей, и мы оказались в эпицентре.

У тебя были какие-нибудь сомнения?

А в чем там было сомневаться? За Мицкевича ты или за Гомулку? Мы были эхом, отзвуком «октябрьских» надежд, в Чехословакии начиналась Пражская весна. Доказательство того, что это реально, что перемены к лучшему возможны. Дома мы слушали «Радио Свобода», по-прежнему существовали парижская «Культура» и книги, издаваемые Гедройцем, было осознание, что существует альтернатива окружающей действительности. Блестящая литературная эмиграция: Милош, Гомбрович, Герлинг-Грудзиньский — давала понимание, что можно черпать из разных, так сказать, котлов. Определиться тогда не составляло труда: Колаковский, Помян, Куронь, Модзелевский, Мицкевич, Михник… Элементарный выбор.

Твои друзья вспоминают, что именно тогда между тобой и Адамом Михником возник конфликт.

Это была любовная ссора.

Любовная?

Любовная в дружеском смысле. Важным человеком в нашей среде, с которым мы тогда очень подружились, был Анджей Менцвель[111]. Мы встречались, в частности, в дискуссионной группе, куда входили также Марцин Круль[112], сегодня выдающийся философ и историк, Яцек Сыский[113], тогда ассистент Колаковского, Роберт Мрозевич[114], ассистент на историческом факультете, ну и, конечно, Адам. Мы решили подготовить — hybris[115], конечно, но нечто подобное удалось сделать десять лет назад, во время октябрьских событий — специальный номер журнала «Тан Модерн»[116], издававшегося Жан-Полем Сартром и Симоной де Бовуар. В это время интерес к Польше на Западе был большой, и мы решили, что можно попробовать повторить такой шаг. Адам тогда, наверное, немного ревновал меня к Менцвелю. Плюс спор из-за листовки по поводу вьетнамской войны — стоит ли нам этим заниматься, протестовать против американской интервенции. Возникли трения, знакомые старались не приглашать нас с Адамом одновременно.

Александр Смоляр[117] вспоминает празднование Нового 1968 года, на которое ты не пошел, потому что не пожелал встречать Новый год с Михником.

Если Алик так говорит, наверняка так и было, но деталей я уже не помню.

Во всяком случае, помимо этих наших внутренних обид, нарастало, с подачи власти, а именно Министерства внутренних дел, политическое напряжение. История с «Дзядами» — наглядный тому пример. Запрещая постановку и объявив день последнего спектакля, они сами спровоцировали демонстрацию. Ведь можно было просто снять спектакль. А тут за две недели объявляют, что 30 января «Дзяды» будут играть последний раз. За нами ходят сексоты, нас вызывают на допросы.

Тебя вызывали?

Пару раз.

30 января толпа начала собираться перед театром задолго до спектакля. Мы звали студентов и знакомых, не зная, сколько народу решится принять участие в демонстрации. Пришло множество людей, мы вошли в театр, хотя у большинства из нас, разумеется, не было билетов. Мы могли опасаться, что для Яцека Куроня и Кароля Модзелевского эта демонстрация будет означать новый арест, ведь их совсем недавно выпустили условно. Но никто из нас не предполагал, что мы сами вскоре окажемся за решеткой.

Вы не принимали этого в расчет?

Нам это вообще не приходило в голову. Во всяком случае мне, но и другим, мне кажется, тоже. Лучшее доказательство — мы не говорили о том, как следует себя вести, если что-либо подобное случится. Но все были убеждены в одном (это, впрочем, пришло немного позже, после того как министр высшего образования исключил Адама Михника и Хенека Шляйфера[118] из университета без дисциплинарного процесса, то есть в нарушение существующих правил): университетский митинг протеста — наше последнее оружие. Мы ведь не были антиправительственной организацией, у нас не было никакого плана — как дальше поднимать людей на протесты против удушения свободы слова.

Ты говорил на эту тему с родителями? Они предостерегали тебя: не ввязывайся в это, береги себя?

Да, они были очень обеспокоены и, конечно, гораздо лучше представляли себе возможные последствия. Но у юности свои права — они ведь не могли запереть меня в комнате.

Во всяком случае, антисемитизм, нараставший в официальной пропаганде, — это было нечто новое и одновременно омерзительное. Но мы думали, что к нам это отношения не имеет, ведь наше студенческое движение не было еврейским, мы лишь защищали свободу слова. А потому относились к создавшейся в Польше атмосфере как к очередному злоупотреблению властью со стороны госбезопасности, которая полагает, будто может позволить себе любой язык и любые аргументы. Мы не ожидали, что множество людей позитивно отреагирует на антисемитскую риторику.

И что вскоре это скажется на конкретных судьбах.

Да, и что скоро мы окажемся за решеткой.

Глава IV. Март 1968-го

«„Ты был в этой среде вторым человеком после Михника и должен себя очистить“. Но от чего, черт возьми, я должен себя очищать?»

30 января 1968 года. Согласно заявлению властей, спектакль «Дзяды» идет в Национальном театре последний раз. После спектакля вы отправляетесь к памятнику Адаму Мицкевичу. Вскоре Михника и Шляйфера исключают из университета. Официальный повод — переданная французскому репортеру Бернару Маргериту информация о демонстрации в связи с «Дзядами». Как ты на все это реагировал?

Мы стали думать — что делать? Конечно, нужно собирать подписи под письмом протеста, но достаточно ли очередного письма? Мы понимали, что репрессии будут усиливаться. Союз литераторов готовил резолюцию с протестом против подвергания Мицкевича цензуре и требованием свободы творчества. Напряжение в университете нарастало. Мы встретились, человек десять, в квартире у Якуба Карпиньского[119] и решили, что нужно устроить в университете митинг протеста в связи с противозаконным исключением Шляйфера и Михника. Ведь если мы это проглотим, студенты окажутся безоружны перед властью. Но как я уже говорил, мы также осознавали, что это наша, так сказать, атомная бомба, более радикальной формы протеста у нас нет. Мы не знали, чтó из этого выйдет, поскольку было совершенно очевидно, что власть стремится к конфронтации. Мы назначили митинг на 8 марта, договорились, что резолюцию на митинге зачитают Мирек Савицкий и Ирена Лясота[120].

Верх взяло юношеское свободолюбие?

Утром 8 марта арестовали Михника, Блумштайна, Литыньского, Модзелевского и Куроня. Забавно: Севек Блумштайн, пытаясь избежать ареста, пошел прятаться к Янеку Литыньскому, а может, наоборот — в результате взяли обоих. Такие мы были великие конспираторы.

Ты пошел в университет один или вместе с кем-то?

В тот день с утра у меня были занятия. Помню, что по расписанию была лекция профессора Шацкого[121] по истории общественной мысли. Так что я просто перешел через улицу — с социологического факультета во двор Варшавского университета. Стали собираться люди. Но ведь неизвестно было, сколько нас будет. Я подумал: может, надо было договориться, чтобы каждый держал в руке цветок, на случай если придет человек десять, это ведь женский праздник, а мы вроде как ждем своих девушек. Но с каждой минутой народу все прибывало, и наконец Мирек Савицкий и Ирена Лясота зачитали подготовленную резолюцию.

Все шло хорошо, спокойно, и вдруг в ворота въехали автобусы, из которых высыпали дядьки в шляпах. Нас окружили. Кто-то закричал, чтобы студенты сели на землю. Дядьки из автобусов продолжали стоять, так что стало видно, кто есть кто. Спустя мгновение появились зомовцы[122] и начали бить нас палками. Мы кинулись врассыпную. Мне удалось покинуть университетский двор через здание филологического факультета и вернуться домой. Вскоре разнесся слух, будто от побоев умерла студентка. Сразу проверить эту информацию было невозможно.

Ты уехал в Краков.

Мы решили — я говорю «решили», хотя происходило столько всего, что я уже не помню, с кем разговаривал и кто именно решил, — что необходимо попытаться мобилизовать общественное мнение в других городах. Поэтому на следующий день я уехал в Краков. Там я собирался пойти к близкому другу моего отца, Константы Гжибовскому[123]. Это профессор юриспруденции, человек известный, принадлежащий к известной в Кракове профессорской семье. Его брат в свое время возглавлял Ягеллонский университет, а женой была дочь Станислава Эстрейхера[124], представителя еще одного славного профессорского рода. Я ехал, чтобы рассказать о событиях в Варшаве и просить, чтобы профессура и вся научная среда Ягеллонского университета нас поддержали.

Никто тебя не остановил?

Гэбэшники меня выследили, на вокзале в Кракове проверили документы, но не арестовали. Впрочем, документы проверяли, кажется, у всех молодых людей, прибывших варшавским поездом. В нем, совершенно независимо от меня, ехал Юрек Дятловицкий[125], его тоже остановили.

В Кракове я отправился к Ханке Колодзейской, жене брата первого мужа моей матери, моей крестной. Она онколог, профессор Медицинской академии. У нее я собирался переночевать.

Малгося Дзевульская[126] (сегодня известный театровед и оперный режиссер, а тогда — девушка, которая пришла на последний спектакль «Дзядов», завернувшись в транспарант; в туалете она его достала, и таким образом, благодаря Малгосе, мы получили нарисованный на старой простыне лозунг: «Требуем продолжения представлений!») предложила встретиться с ее другом, театральным режиссером, чтобы он действовал в Кракове. В конце концов, речь шла о спектакле, так что театральная публика всем этим живо интересовалась. Оказывается, в этот вечер режиссер должен был присутствовать на спектакле в «Подвале под баранами»[127]. Но все билеты, как всегда, давно распроданы. Так что я через знакомых добрался до Кристины Захватович[128], которая провела меня на представление.

Артисты уже знали, что случилось в Варшавском университете, но раз приехал парень из столицы, каждый хотел поговорить лично. После спектакля мы пошли к Петру Скшинецкому. Потом их всех из-за этого допрашивали, но тогда мы прове-ли упоительный вечер, завершившийся безумным видéнием Скшинецкого: «Боже, Боже! Какой бы это был прекрасный конец „Подвала“, если бы они нас теперь всех расстреляли. А потом — вереница гробов по рыночной площади и по улицам Кракова…»

Когда ты встретился с профессором Гжибовским?

Мы договорились на следующий день. Тем временем я созвонился с родителями, чтобы узнать, подтвердилось ли известие о смерти студентки. К счастью, никого не убили, однако стало известно, что избиты, и очень сильно, многие студенты. Я рассказал обо всем этом Гжибовскому и вернулся в Варшаву. А дома меня ждала повестка во дворец Мостовских[129].

Мне тогда не пришло в голову просто не явиться на допрос. Зато я, как последний идиот, решил надеть темные очки с диоптриями вместо обычных стекол, чтобы, сидя перед работником госбезопасности, который будет меня допрашивать…

…и светить лампой в глаза…

…получить преимущество. При этом мне не пришло в голову, что меня могут задержать на более чем сорок восемь часов, в результате я про-сидел в этих темных очках несколько месяцев! Столько времени понадобилось матери, чтобы добиться разрешения передать мне нормальные очки. Это было самым большим неудобством, потому что в тюремных камерах лампочки очень слабые, и в темных очках трудно читать.

А тебе хотелось читать?

В тюрьме на Мокотове была отличная библиотека, хотя когда заключенный передавал охраннику список заказанных книг, тот приносил их в произвольном порядке, да и состояние их бывало разным, порой некоторые страницы оказывались вырваны. Я прочитал в тюрьме много интересных книг, например «Печальные тропики» Леви-Стросса, «Иосифа и его братьев» Томаса Манна, правда, начиная с третьего тома… Можно было договориться с сокамерниками, и в результате получались отличные списки книг.

Что касается очков, с ними связана забавная история. На Раковецкой режим был строгий, еще со сталинских времен, и, когда кого-нибудь вели на допрос, надзиратель стучал ключами по перилам, чтобы заключенные не столкнулись на лестнице или в коридоре. Запрещены были любые контакты с другими заключенными, кроме сокамерников. И вот однажды неожиданно открылась дверь, и охранник ввел в камеру Леона Сфарда, моего хорошего товарища, тоже в темных очках. Мы изумленно взглянули друг на друга и бросились обниматься. Все это продолжалось мгновение, но в условиях тюрьмы событие было из ряда вон выходящее. Оказалось, охранник просто перепутал.

Ты пробовал передавать записки? Как-то связываться с друзьями, сидевшими в других камерах?

Единственным способом сообщаться с теми, кто сидел в других камерах, было кричать в открытое окно. Так делали многие студенты. Конечно, тут же появлялся охранник и наказывал «жесткой койкой» — несколькими днями карцера, находившегося в подвале. Туда запрещалось брать личные вещи и там не было матраса — голые доски и какое-то грязное одеяло, и сидели по одному.

Я этот момент — одиночество — очень ценил. Возможность побыть несколько дней наедине с самим собой. В тюрьме одно из самых тяжелых испытаний — постоянное пребывание вместе с другими людьми на небольшом пространстве. Я сидел главным образом в старом XII павильоне, где были маленькие камеры — пара двухэтажных нар. Так что никаких толп не было, но постоянное присутствие рядом другого человека очень докучало.

С кем ты сидел?

Вначале с каким-то журналистом, явно стукачом. Потом ко мне в камеру попал парень, с которым я учился в начальной школе. Тогда он был уже студентом Медицинской академии и совершенно точно не имел ничего общего с политической деятельностью. Он принял участие в одном из митингов поддержки Варшавского университета, которые прошли в последующие дни во многих вузах. Его забрали, чтобы таким образом запятнать отца — чиновника Министерства культуры. Он вышел спустя три месяца, и это был тяжелый момент, поскольку мне-то прокурор арест продлил. Я не знал, сколько меня еще продержат. Зато знал, что товарищ навестит родителей и успокоит их — они смогут узнать о том, что происходит в тюрьме, из первых уст.

У тебя появился новый сосед?

Позже я сидел с капитаном контрразведки — простым человеком, мечтавшим разводить кур, — посадили его за якобы шпионаж. Еще недавно он приходил в это здание допрашивать подозреваемых, а теперь допрашивали его. Он был в отчаянии. В нашей семье от него осталось одно занятное выражение.

Дело в том, что над «карманом», заслонявшим низ окна камеры, были видны балконы домов на соседней улице — наверняка квартиры госбезопасности или работников тюрьмы. В хороший солнечный день там иногда загорали какие-то женщины. И тогда пан капитан, мечтательно глядя вдаль, бормотал: «Эх, жаль, видит око, да зуб неймет». Это вошло в наш семейный язык — когда речь шла о слишком масштабных планах или невыполнимых задачах.

Ты долго сидел?

Почти пять месяцев. Первая прокурорская санкция была на три месяца, потом ее продлили еще на три, и сознание, что так может тянуться без конца и неизвестно, сколько я буду сидеть, очень угнетало.

Во время допросов против тебя использовали силу?

Нет. Ни один работник госбезопасности или милиционер меня не бил. Допрашивал интеллигентный и спокойный дядька. Кроме того, у них ничего на меня не было. Знай они о моем переводе на французский язык «Открытого письма членам ПОРП» Яцека и Кароля, мне бы не поздоровилось, но они об этом понятия не имели. А я довольно быстро сориентировался, чтó происходит и как себя вести, чтобы не отказываться давать показания и одновременно не вредить себе и другим.

Как?

Знаешь, мы ведь не являлись никакой тайной организацией, и нам на самом деле нечего было скрывать. Так что, во-первых, разговаривая со следователем — это общее правило при беседе с полицейскими, — нужно держать язык за зубами и не болтать лишнего. Но главное — давая показания под протокол, следовало избегать полицейского языка, то есть не называть наши встречи собраниями, не указывать организаторов, вообще ни в коем случае не создавать впечатление существования организации, которой ведь и в самом деле не было. Допрашивавший меня офицер пытался, конечно, строить допрос соответствующим образом, но я всякий раз его поправлял, и в результате в моих показаниях не оказалось ничего, что могло бы пригодиться прокуратуре. Единственное, что было тяжело, — допросы продолжались чудовищно долго, и приходилось постоянно отвечать на одни и те же вопросы.

Кое-кто — я узнал об этом, уже выйдя из тюрьмы, — получал фальшивые записки с уговорами дать признательные показания, которыми прокурор позже мог воспользоваться. Якобы пишет товарищ: мол, надо сказать то-то, иначе кому-то, обычно близкому человеку, несдобровать. Некоторые поддались на эту уловку. Я знаю, что во время следствия делалось много глупостей, в результате которых некоторые люди давали показания друг против друга, позже, во время судебного процесса, им приходилось отказываться от сказанного, и вообще это сильно испортило отношения.

Ты говоришь об Анджее Менцвеле и его «деле коммандос»?

Я бы сказал, что его случай особый. Во-первых, он был на несколько лет старше нас, взрослее и чрезвычайно — в данном случае на свою беду — начитан. Анджея не пришлось ни уговаривать, ни подставлять. Наоборот, он сам — когда госбезопасность организовала ему в тюрьме свидание с его тогдашней девушкой (и моей будущей женой) — уговаривал ее дать показания. Менцвель решил написать то воззвание, о котором ты спрашиваешь, и навсегда поставить точку в «деле коммандос». Ему дали пишущую машинку, и он занялся тем, что умел лучше всего, — принялся писать эссе. Потому что его сочинение — это были никакие не показания, а литературный текст. Жуткая каша — литература пополам с реальностью: Михник и Петя Верховенский (герой «Бесов» Достоевского), а самого себя он, похоже, видел через призму дела Бжозовского[130], под впечатлением которого тогда находился. Очень будоражащая ситуация: интеллектуал, искушаемый дьяволом.

А это было никакое не дьявольское искушение, а обычный страх парня из провинции (точнее, из Жар близ Жагани, как Анджей не раз с гордостью сообщал). Так я, во всяком случае, это себе объясняю: он вдруг почувствовал, что оказался в тюрь-ме, так сказать, с голой задницей. Получилось, что блестящая молодежь, с которой он уже несколько лет охотно общался и которая его ценила — он обрел там любовь красивой девушки и завороженную его красноречием публику (например, меня), — втянула его в ситуацию, которая могла иметь печальные последствия. У нас был семейный тыл, какая-никакая защита (подозреваю, что так он рассуждал), а он был подобен Жюльену Сорелю, человеку ниоткуда.

Ты знаешь, что, когда его выпустили, он прямо из тюрьмы на Раковецкой отправился к нам домой? Не только потому, что мы дружили, но и потому, что восхищался моей матерью. Она рассказывала, что, пока мы сидели, Анджей часто приходил и разговаривал с ней — самого его арестовали довольно поздно, кажется, только в июне. Это тоже важно, потому что, став свидетелем нараставшей волны мочаровской пропаганды (которая прошла мимо нас, находившихся в тюрьме), он, как это называется на языке полицейских допросов, «сломался». Однако то, что он заявил, когда, оказавшись на свободе, пришел к нам домой, поразительно.

Что он сказал?

Он произнес слова, которые я помню до сих пор: «Ты был в этой среде вторым человеком после Михника и должен очиститься». А от чего я, черт возьми, должен очиститься? И перед кем?

Это был — и, вероятно, по-прежнему таковым является — до мозга костей интеллигентный человек. Какая же каша должна была образоваться в голове, чтобы начать говорить такие глупости! Я тогда подумал, что, наверное, он в тюрьме немного повредился умом. Лишь спустя несколько часов я осознал, насколько Анджей был не в себе, потому что он оставил у нас экземпляр своего воззвания. Моей матери он тогда также сказал: «Пани Ханя, я вышел [из тюрьмы] мочаровцем». И вообще начал свой визит поистине шутовским гамбитом: «Я один против города» — это, кажется, цитата из Бальзака или, может, из Золя… Он явно забыл, что «город» сидел тогда в тюрьме, а он это свое мужество быть «против» демонстрировал под прикрытием госбезопасности.

Чистой воды литература, как говорят в таких случаях французы. Только это была литература второсортная, бульварный роман. Я так подробно об этом рассказываю, потому что обнаружил в своих бумагах несколько страниц текста, который послал Гедройцу вскоре после отъезда из Польши — когда еще хорошо помнил визит Анджея. Гедройц подумывал тогда, не напечатать ли воззвание Менцвеля в парижской «Культуре».

Ты вышел из тюрьмы раньше многих других. Тебе кто-то помог?

Мать. В свой день рождения, 1 августа, я оказался дома. Я запомнил, потому что с этого дня мне должны были изменить паек. Когда я попал в тюрьму, мне еще не исполнилось двадцати одного года, так что, будучи так называемым малолеткой, я получал ежедневно бóльшую порцию хлеба и еще что-то. После дня рождения ситуация должна была поменяться.

Каким образом матери удалось добиться твоего освобождения?

Как и все родители арестованных, она делала все возможное и невозможное. Мама была в ужасе. В конце концов она пошла просить помощи к Вацлаву Барчиковскому, который в молодости был стажером-адвокатом у моего дедушки, а потом, в межвоенный период, известным левым адвокатом, одним из защитников во время Брестского процесса. На заре Народной Польши он был важной фигурой, близким соратником Берута[131]. К 1968 году он оказался уже вне игры, но когда позвонил в прокуратуру, — рассказывала мать, — трубку моментально снял генеральный прокурор.

Благодаря Барчиковскому мать сначала получила свидание и принесла мне в тюрьму очки, ну и, наверное, благодаря ему добилась, чтобы меня выпустили раньше других. Это было перед самым вторжением в Чехословакию. События в Чехословакии тоже имеют значение, потому что потом все затормозилось, пошло вспять. Освобождения, процессы, амнистия… Большинство моих друзей — кроме Адама и нескольких других, кого держали до самых процессов, — вышли из тюрьмы осенью.

Выйдя из тюрьмы, ты пытался связаться со знакомыми?

Конечно, с теми, кто был на свободе, мы встречались и разговаривали. А с теми, кто сидел, связи не было. Зато общались наши родители. Читали друг другу письма из тюрьмы — разумеется, прошедшие и тюремную цензуру, и автоцензуру, но все же свидетельствовавшие о том, что мы живы. Моя мать, когда я сидел, ходила к пани Перской, матери Олека, и пани Карпиньской, матери Якуба, они обменивались информацией, складывая из этих обрывков какую-то реальную картину того, что происходило в тюрьме.

Почему вы с родителями решили уехать из Польши?

Я стал задумываться: почему я, черт возьми, должен сидеть в тюрьме? Ведь в любой момент, без всякой рациональной причины, меня могут снова туда запихнуть. Почему должны находиться за решеткой мои друзья? После этого опыта стало очевидно, что власти могут каждому из нас сильно осложнить жизнь: не дать получить высшее образование, хорошую работу, что мы, короче говоря, — в руках неучей (выражение Стефана Киселевского[132], которого потом избили на темной улице «неизвестные»). Меня это совершенно не устраивало.

Когда вы решили уехать?

Я прекрасно помню этот момент. В тот день, когда я вышел из тюрьмы, мы с матерью пошли к отцу в больницу, где он лежал после урологической операции. Мы разговаривали о всякой всячине, и в какой-то момент мать говорит мне: «Слушай, многие твои знакомые уехали, может, и нам имеет смысл?» «Почему бы и нет?» — отозвался я. Таким образом, у постели отца, но, в сущности, без его участия вопрос оказался решен. Остались только детали.

На самом деле это была мамина идея. Ей надоели повторяющиеся на этой географической широте тяготы ожидания любимых мужчин из тюрьмы — и сомнений, выйдут ли они вообще, — словно в заключительной строфе стихотворения Милоша «Народ»: «Взрослый сын своего народа, стоя над колыбелью, повторяет слова надежды, доселе всегда напрасные»[133]… Она думала, конечно, прежде всего о своем первом муже и отце. Преследования в марте 1968 года и мое тюремное заключение — мелочь по сравнению с тем, что имело обыкновение случаться на берегах Вислы, но ей надоело.

Глава V. Эмиграция

«Если ты спрашиваешь, мучился ли я мыслью о том, не следует ли остаться из чувства долга, то, положа руку на сердце, отвечаю: нет»

События марта 1968 года продемонстрировали тебе масштабы польского антисемитизма?

И да и нет. Да, потому что был разыгран омерзительный спектакль, который, однако, толпы соотечественников восприняли с радостью. Нет, потому что происходившее я связывал не с Польшей, а с некой насквозь фальсифицированной реальностью, срежиссированной коммунистической администрацией. Я считал, что действия госбезопасности — это злоупотребление властью. Мне казалось, что этот антисемитизм, переодетый в рубище антисионизма, есть прежде всего свидетельство презрения власти к обществу: мочаровцы полагают, что поляки — антисемиты, и поэтому пытаются при помощи такой пропаганды завоевать популярность. А презрение, как известно, лежит в основе авторитаризма. В конце концов, партия управляла согласно принципу «хоть в задницу нас поцелуйте, мы все равно будем делать все, что пожелаем».

И я, как мне сегодня кажется, не обратил внимания на тот факт, что антисемитская пропаганда может иметь вполне реального адресата и оказывать глубокое влияние на общество. Антисемитизм в публичном пространстве казался мне минутным ка-призом власти. Ведь ни в среде родителей, ни в моей антисемитов не было!

Даже аресты и принудительная эмиграция не заставили вас задуматься?

Конечно заставили. Я понимал: что-то происходит, это было очевидно, но воспринимал я это скорее в категориях эндеции, противником которой был мой отец, до войны член ППС, так что меня не удивляло присутствие такого рода настроений в польском обществе. Мать говорила: «У кого-то аллергия на примулу, а у меня — на эндецию». Эндеция, люди, высказывавшие антисемитские суждения, вызывали у нее изумление, словно это были какие-то диковинные существа — ведь ни один нормальный человек не станет городить подобную чушь! Помню, как она рассказывала об обыске, который проходил у нас, когда я уже был в тюрьме: «Я была в халате, когда они пришли, и вдруг поймала себя на том, что начала при них переодеваться». Для матери они даже не являлись мужчинами, она инстинктивно воспринимала сотрудников госбезопасности как пустое место.

Антисемитизм мартовских событий представлялся нам — как бы абсурдно это ни прозвучало — похоронами польского антисемитизма. Я был уверен, что после этого каждый, кто позволит себе антисемитское высказывание, будет выглядеть гэбэшником, — разве это не лучший способ отучить поляков от антисемитизма? Это был, разумеется, наивный вывод человека, который, сидя в своем коконе, не заметил, что творится вне его среды.

Ты сказал, что решение эмигрировать приняла мать, посоветовавшись с тобой. А как отреагировал на эту идею отец?

В матери, как я уже говорил, отозвалось эхо военной травмы. Мой арест вскрыл чрезвычайно болезненную рану. Отец, убитый в Освенциме, муж, расстрелянный в Павяке, второй муж, скрывавшийся во время оккупации, а теперь еще и сын в тюрьме. Конечно, сравнивать эти ситуации нельзя, но я помню, она говорила, что больше не хочет видеть, как очередное поколение мужчин в ее жизни идет — говоря метафорически — под нож.

А отец поначалу вообще не допускал мысли об отъезде. Если бы это зависело от него, мы бы не уехали — во всяком случае, родители остались бы в Польше. Но такой вариант — расстаться неизвестно насколько — мать вообще не принимала в расчет. Она помнила опыт послевоенной эмиграции, после 1945 года, — когда тех, кто оказался на Западе, много лет не пускали в Польшу. Перспектива на долгие годы потерять связь с собственным ребенком маму не устраивала. Может, она предчувствовала, что это будет навсегда, ведь через четыре года, после тяжелой болезни, мама умерла. В любом случае единственным выходом, который нами рассматривался, был отъезд всей семьей.

Ты испытывал чувство вины по отношению к друзьям, которые остаются в Польше и сидят в тюрьме?

Я очень переживал, что люди, которые много для меня значили, сидят в тюрьме и мы не можем поговорить, но чувства вины не испытывал. Останься я в Польше — это никому ничем бы не помогло.

Ядвига Станишкис[134] сказала когда-то, что твои книги — попытка искупить вину по отношениюк друзьям еврейского происхождения, которых ты покинулпосле мартовских событий 1968 года.

А еще она рассказывала, что в тюрьме я поседел — и это тоже ерунда. Послушай, чувство вины не имеет никакого отношения к решению уехать и области моих исследований — хотя бы потому, что чувства вины я не испытывал.

А поколенческая солидарность? Дружеская? Адам Михник считал тогда, что отъезд словно бы санкционирует действия властей, что это равнозначно признанию их права на выдворение поляков из их собственной страны.

Адам был другим человеком, нежели я. Он обладал необыкновенно цельным политическим темпераментом. Кроме того, он имел категорию «D», то есть ему не грозила армия… но, конечно, за решение остаться Адам заплатил огромную цену — в общей сложности примерно шесть лет тюрьмы.

Я политическим темпераментом не обладал, но при всем своем хорошем воспитании и любезности (прости за самовосхваление) обнаруживаю в себе некоторую долю беспечности. И мысль, что какие-то гэбэшники способны изгнать меня из Польши, вообще не приходила мне в голову: Польша — там, где я! И наоборот — остаться в стране в ситуации, когда чиновник госбезопасности может мне указывать, что делать, то есть вызывать на допрос, на который я обязан явиться, — это для меня как раз и было равнозначно согласию подчиниться воле ГБ! Так что если ты спрашиваешь, мучился ли я мыслью о том, не следует ли остаться из чувства долга, то, положа руку на сердце, отвечаю: нет. Не мучился.

Твое чувство патриотизма не было задето?

Политическая эмиграция — а все люди, причастные к мартовским событиям, думаю, уезжали с ощущением, что они политические эмигранты, — это вечная парадигма польской судьбы. В определенном смысле это и есть суть патриотизма, правда же? Мицкевич, Словацкий, Гедройц, «с земли итальянской в Польшу»[135], «за нашу и вашу свобо-ду»[136] и т. д. и т. п.

О том, что люди, составлявшие самый стержень нашей среды, уехали именно как политические эмигранты, свидетельствует наша деятельность сразу после отъезда из Польши. Это прежде всего «Анекс» («Приложение») — ежеквартальник, а затем издательство, которое мы основали вместе с Аликом Смоляром, Иркой Гросфельд и Генеком и Ниной Смоляр. Это было грандиозное предприятие. Там вышли многие важные тексты и книги, прочитанные затем в Польше. Уехав в Америку, мы с Иреной стали уже скорее «болельщиками», чем «участниками», но продолжали публиковаться в «Анексе». Там вышла наша книга «„В сороковом Матушка нас в Сибирь сослали…“ Польша и Россия 1939–1942» («„W czterdziestym nas Matko na Sibir zesłali…“ Polska a Rosja 1939–1942»), которая потом, еще до 1989 года, переиздавались подпольными польскими издательствами.

А когда гражданское общество начало крепнуть, Нина с Генеком и их колоссальные усилия по распространению информации о происходящем в Польше оказались резонатором процессов борьбы за сво-боду и, как показал 1989 год, обретения независимости. Яцек Куронь каждый день звонил Генеку и Нине в Лондон, сообщая о текущих событиях, и в тот же вечер, благодаря «Радио Свобода», информация о том существенном, что власти ПНР пытались скрыть и подвергнуть цензуре, возвращалась в Польшу, а благодаря Би-би-си об этом узнавал затем весь мир. Была уничтожена монополия Польской коммунистической партии на информацию, и если говорить о создании и расширении анклавов свободы в стране, это — явление огромной важности.

То, о чем ты говоришь, — опыт и результат многих лет эмиграции. А как выглядели первые месяцы, годы?

Разумеется, поначалу никто не знал, чтó, так сказать, из нас вырастет. И думаю, у каждого в душе жили сомнения: как сложится судьба? Ведь эмиграция — мы тогда просто об этом не знали — это катастрофа, многим людям сломавшая жизнь. Даже тех, кому «удалось», этот опыт тяготит. У меня, например, была тяжелейшая депрессия. Но вернемся к 1969 году… Расскажу тебе об одном малозаметном, но удивительном событии этих первых дней эмиграции, которое имеет для меня символическое значение, поскольку оно аукнулось двадцать лет спустя.

Итак, сразу после отъезда, еще в Вене, где мы пробыли не больше недели, я написал письмо Юзефу Чапскому[137] в парижскую «Культуру». Не знаю, почему именно ему. Вероятно, это был вопрос вкуса — специфической чуткости, которую я в нем ощущал.

Я не был знаком с Чапским, хотя несколько лет назад, летом 1966 года, приехав в Париж, посетил «Культуру». Меня, как и всех поляков, появляв-шихся в Мезон-Лаффит, принял Гедройц. Зигмунт и Зофья Герц[138] также участвовали в разговоре, расспрашивали меня о происходящем в Польше. Но о том, чтобы увидеться с Чапским, я тогда не думал. А в последние месяцы перед отъездом из Польши я часто встречался с Войтеком Карпиньским, который дал мне его книги. И они поразили меня удивительной ясностью взгляда — подобной обладала моя мать, — прозрачностью, потребностью и умением различить и разделить правду и фальшь, красоту и уродство, добро и зло.

Короче говоря, не будучи знакомым с Чапским, на основании нескольких прочитанных книг и разговоров с хорошо его знавшим Карпиньским я преисполнился к этому человеку огромного доверия. И сразу после отъезда из Польши написал короткое, но исполненное пафоса письмо, ответа на которое не получил. Не знаю, как я себе это представлял, как Чапский вообще мог ответить, ведь постоянного адреса у меня не было, — вероятно, это не имело особого значения, мне просто хотелось выразить то, что меня волновало. И спустя почти двадцать лет я получил от Чапского письмо — ответ на мои вопросы.

О чем ты спрашивал Чапского?

Ну да, я же не сказал, чтó было в письме. Примерно так: я эмигрировал и хочу вас спросить — ведь вам это в среде «Культуры» великолепно удалось: как жить, чтобы Польша меня не потеряла…

Никогда в жизни я не делал ничего подобного. Я к такому пафосу обычно не склонен, во всяком случае по отношению к себе. У меня, как я уже говорил, другая школа, там ценились прежде всего сдержанность, хорошая шутка и ирония, а еще больше — самоирония, которой в совершенстве владела моя мама.

И что ответил спустя годы Чапский?

Расскажу, когда дойдем до этого момента.

Хорошо. Тогда вернемся к эмиграции — когда точно ты покинул Польшу?

24 марта 1969 года. Помню, потому что это важный день в семейном календаре. В этот день в 1919 году родилась моя мама и в этот день, 24 марта 1973 года, она умерла.

Уезжая, вы были обязаны отказаться от польского гражданства?

Да.

Это было для вас трудно?

Да почему, собственно? Какая разница — раздеться перед гэбэшником или сказать ему: «Пожалуйста, вот вам мое гражданство»? Разумеется, это полная чушь, я просто рассказываю о своем тогдашнем состоянии духа, ведь статус отсутствия гражданства — это на самом деле очень неудобная штука в мире, разделенном границами, и лишь в 1976 году я смог вздохнуть спокойно, получив свой первый американский паспорт! Мать все повторяла тогда какую-то шутку из довоенного кабаре на тему заполнения графы «национальность» в анкете эмигранта. Именно так мы воспринимали эту ситуацию.

Может, это семейное, потому что отец, в свою очередь, во время оккупации вообще не принимал к сведению немецкие приказы. «Будут еще какие-то варвары и узурпаторы определять, кто я и что мне можно», — рассказывал он позже о своем отношении к оккупационной реальности. Может, это и не было таким уж абсурдом, каким кажется, ведь еврей, подчинявшийся во время войны немецким приказам, не мог не окончить свои дни в газовой камере.

Кто-то мне рассказывал, что в миграционных документах был пункт, касавшийся прелюбодеяния. Ты ответил правду, и у вас чуть не отобрали разрешение на выезд.

Нет-нет-нет! Это совершенно другая история — с американским гражданством.

Человека, получившего американское гражданство, могут его лишить, если выяснится, что он солгал в заявлении о натурализации (таким красивым словом это называется). Согласно данному закону, например, лишали гражданства и депортировали военных преступников из Восточной Европы, бежавших в Штаты и в какой-то момент получивших гражданство, утаив, что служили в лагерях смерти или в коллаборационистских полицейских органах. Я немцам не прислуживал, но мы жили с Иреной, а она в Италии вышла замуж и в Америку приехала еще не разведенной. Поэтому на вопрос, прелюбодействовал ли я (в этой анкете множество интересных вопросов — например, являетесь ли вы проституткой или собираетесь ли в будущем зарабатывать на жизнь грехом, ну и, разумеется, являетесь ли вы коммунистом), я обязан был — решил, что обязан — ответить правду. Так что гражданство я получил, лишь когда Ирена в Италии развелась.

Вы — ты и родители — с самого начала планировали ехать в Соединенные Штаты?

Это направление, так сказать, напрашивалось само собой. В Америке жили два папиных брата. Лютек был выдающимся онкологом (точнее, биологом — он вел исследования рака крови, но не занимался собственно лечением), но, мягко говоря, трудным человеком. Второй брат, Фелек, о котором я уже говорил, был социологом и заслуженным деятелем польской эмиграции. Казалось бы, неплохой тыл.

Однако в свете международного права — во всяком случае, так я это понимаю — народной власти, чтобы иметь возможность лишить нас гражданства, требовались гарантии (иначе ее действия оказались бы противозаконными), что там, куда мы направляемся, нам его сразу дадут. А это изгоняемым из своей страны в 1968 году польским гражданам гарантировал только Израиль. Так что теоретически мы ехали в Израиль. Многие из тех, кто уезжал тогда из Польши, тоже туда не собирались. Однако все дороги вели через Вену, где находились представители еврейских организаций, помогавших переправлять вновь прибывших в Израиль или в какую-нибудь другую страну, которая принимала эмигрантов. Как и все остальные, мы уезжали с Гданьского вокзала.

Много народу пришло попрощаться?

Довольно много. Хотя на самом деле я плохо помню детали. Отъезд был драматическим, по разным причинам. Ирена Грудзиньская, с которой мы в очередной раз сошлись после моего выхода из тюрьмы, не могла уехать, потому что ждала суда. Я не мог отложить отъезд на несколько месяцев, потому что срок действия выездного документа, по которому нас выпускали, был очень коротким. Так что мы не знали, когда встретимся снова. У меня болела спина. Я совершенно расклеился. Почти до самого отъезда лежал в постели, и мама Ирены, врач, колола мне обезболивающее, чтобы я сумел дотащиться до вокзала. Отец сидел в своем кабинете и как ни в чем не бывало едва ли не до последней минуты принимал экзамены у студентов заочных курсов, где тогда преподавал. В неизменном костюме с бабочкой. Абсурд полнейший. В доме было уже почти пусто, потому что бóльшую часть мебели, картин и памятных вещей мы распродали или раздали друзьям. Помимо необходимых личных вещей, мы увозили только библиотеку, около двух тысяч книг.

Вы приехали в Вену, а что дальше?

Вот именно, когда мы ехали в Вену, мы не знали, что будет дальше. А на вокзале в Вене — сразу «облава». На нас попыталась «наложить руку» сионистская организация «Сохнут»[139] — забрать в какой-то пансион, откуда после всех формальностей люди уезжали в Израиль. Но нам нужна была другая, которая называлась ХИАС (HIAS, Hebrew Immigrant Aid Society, Еврейское общество помощи иммигрантам) и помогала евреям, желавшим эмигрировать не в Израиль. Представители обеих организаций присутствовали на вокзале, и когда наконец нам удалось разыскать нужных, они отвезли нас в соответствующий пансион, откуда мы спустя несколько дней отправились в Италию. У нас не было никаких документов, кроме того самого выездного документа, где значилось, что предъявитель сего не является польским гражданином.

Благодаря каким-то договоренностям еврейских организаций с властями, по этому документу нас пустили в Италию. Мы приехали в Рим. Там нас, к счастью, не отправили в лагерь для беженцев, а помогли снять квартиру в городе. «Джойнт»[140] (American Jewish Joint Distribution Committee, Американо-еврейский объединенный распределительный комитет), занимавшийся беженцами, выдал деньги, очень скромные, на проживание, а я еще получил место переводчика в ХИАС — одна из сотрудниц хорошо говорила по-французски, я работал вместе с ней. Потому что постоянно приезжали поляки, которые не могли самостоятельно заполнить необходимые анкеты. Таким образом я немного пополнял семейный бюджет.

Вы долго ждали американской визы?

Я получил визу первым, родители позже. Помню, отец не был уверен, как отреагируют живущие в Америке братья, которые должны были выступить в роли спонсоров (теоретически, но все же). К счастью, еще до отъезда из Италии выяснилось, что я получил стипендию на обучение в аспирантуре в Йеле.

А у родителей была какая-то гарантия работы в США?

Какое там! Для них это был опыт необычайно трудный, экзистенциальный. Опыт выживания. Профессор истории общественной мысли, адвокат и композитор в возрасте шестидесяти семи лет уезжает без гроша в кармане, чтобы начать жизнь с нуля в стране, языка которой почти не знает. Все имущество — две тысячи книг.

Управление социального страхования отказало отцу в какой бы то ни было пенсии, кажется, ему не хватило нескольких месяцев до необходимого минимального стажа. В голове не умещается: человек всю жизнь трудился на территории Польши, причем бóльшую часть — на нескольких работах! Мама — душа общества, всегда окруженная людьми, франкоязычная. Если рассуждать прагматически, отъезд в Америку был с их стороны полнейшим безумием. Не то что для меня, молодого парня, для которого, несмотря на любовные терзания, эмиграция имела привкус приключения. Волшебный Рим, мифическая Америка. Хотя, конечно, тревога тоже присутствовала.

Каким образом вам удалось получить стипендию в Йеле, одном из лучших американских университетов?

Чистой воды чудо, которое случилось не только со мной. В этом университете уже многие годы преподают поляки. Когда-то профессором в Йеле был Бронислав Малиновский, у которого мой дядя до войны писал диссертацию. В 1969 году профессорами славистики были там краковянин Александр Шенкер[141] и Виктор Эрлих[142], сын знаменитого лидера Бунда[143] Хенриха Эрлиха[144], убитого НКВД в 1942 году. Некоторое время после отъезда из Польши там преподавал Лешек Колаковский, а также Ян Котт, жена которого была хорошей подругой мамы. Все, наверное, как-то помогли, хотя я точно не знаю, каким образом.

В 1968 году, когда евреев выдворяли из Польши, а из Чехословакии люди бежали после вторжения, в Америке понимали, что молодые люди покидают родину не по собственной воле. И несколько прекрасных американских университетов давали стипендию обращавшимся к ним эмигрантам, если у них имелись какое-нибудь резюме или рекомендация. Мне повезло — я оказался в их числе.

Как ты справлялся с учебой?

Первые несколько месяцев это было нелегко, потому что я очень плохо знал английский. Поначалу ко мне относились с пониманием, и в мою пользу действовал традиционный американский benefit of doubt[145]: мои коллеги-студенты и преподаватели считали, что я наверняка могу рассказать много интересного, просто язык пока знаю недостаточно. Первые свои работы я писал по-французски. Однако через два или три месяца меня вызвал декан и сказал, что было бы неплохо сдать экзамен по английскому.

Ты его сдал?

На самом деле это не был экзамен, от которого что-то зависело, — просто декан таким образом дал мне понять, что пора взять себя в руки и как следует заняться языком.

Американские аспиранты очень много пишут, здесь, в сущности, нет устных экзаменов. Устный только заключительный — допуск к работе над диссертацией. Так что мне нужно было прежде всего начать писать по-английски. Не могу сказать точно, сколько времени мне понадобилось, но, кажется, получаться начало довольно быстро. Хотя я так никогда и не почувствовал, что в совершенстве владею языком. По сей день, если работаю над важным текстом, прошу сына посмотреть и исправить ошибки или шероховатости.

Ты помнишь тот день, когда прилетел в США?

Конечно. Это был август 1969 года, тот самый день, когда американские астронавты, пару недель назад гулявшие по Луне, прибыли в Нью-Йорк.

У каждого своя луна?

Именно, у каждого своя луна. Америка была для меня краем света, но я высадился там столь же благополучно, как Нейл Армстронг на Луне. Мне обеспечили прекрасную амортизацию. В аэропорту меня ждали двоюродная сестра и школьный товарищ, Анджей Рапачиньский, тоже из мартовских эмигрантов, получивший стипендию в Колумбийском университете. Вместе с сестрой мы поехали в дом ее отца, Лютека, врача, жившего в пригороде Нью-Йорка, и мой первый американский опыт — это шок, вызванный черной смородиной. А точнее, ее размерами. Она была похожа на виноград.

Может, это была американская черника?

Наверное, да, черника, но я ее никогда раньше не видел, и она показалась мне больше, чем была на самом деле. А на следующий день меня посадили в автобус, и я отправился к другому дяде, Фелеку, с которым виделся четыре года назад в Италии. Мы провели вместе несколько дней в их дачном домике на острове, в штате Мэн, куда нужно было плыть на лодке. Вокруг лежали морские котики. Рай. Таким было мое первое соприкосновение с Америкой. Ну а оттуда я уже поехал в университет, потому что в сентябре начинался семестр.

Мир другого качества?

Качества неизмеримо лучшего. Сначала эта черника, потом волшебный остров и, наконец, бац — новый университет в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Йель — это нечто совершенно великолепное. Войдя в библиотеку, я с первого взгляда влюбился в это место.

Знаешь, в библиотеках американских университетов читатели имеют открытый доступ к книгам. Это гениальное решение. Потому что когда ты ходишь вдоль полок, оказывается, что существует множество книг, которые связаны с твоей темой и о которых ты не имел ни малейшего понятия. Уж не говоря о том, что там масса читальных залов с большими удобными креслами, в которых можно часами сладко дремать, время от времени заглядывая в книгу. Роскошь…

Несмотря на эти восторги, ты впал в депрессию. Утешать тебя приехал друг, Александр Перский. Его диагноз звучал так: «Любовное предательство».

Ирена по дороге ко мне, в Италии, ухитрилась влюбиться и выйти замуж. Мы стали парой очень рано, может, слишком рано, еще в гимназии. Много раз сходились и расходились. Я немного моложе ее — не следует говорить о таких вещах, но это было важно, потому что когда ты в девятом классе, а твоя девушка — в десятом, это…

Возвышает в собственных глазах?

Еще как, просто лопаешься от гордости. Потом Ирена связалась с Анджеем Менцвелем, но когда я вышел из тюрьмы, мы снова были вместе, просто мне пришлось уехать раньше. Из-за ее итальянского замужества все едва не рухнуло окончательно.

В Америке вы поженились.

Ирена приехала ко мне в 1973 году. Мы поженились в 1976-м, потому что ей сначала нужно было развестись, а это оказалось не так просто. У нас двое прекрасных детей. Мы вместе работали над множеством текстов, написали три книги, нас объединяет множество интересов, но наш брак не выстоял.

Мы развелись в начале девяностых годов. Думаю, в значительной мере это последствия эмиграции, которая лишает человека эмоционального дружеского тыла и вырывает из естественного окружения. Это, с одной стороны, сближает, с другой — чудовищно обременяет эмоционально. Кроме того, я пережил длительную депрессию, очень тяжелую, хотя поначалу я даже не догадывался о существовании такой болезни. Это разрушало мои связи с окружающими людьми. Разрушало меня и, разумеется, наш брак. На самом деле я осознал или принял к сведению, что это депрессия, лишь тогда, когда наш брак уже трещал по швам.

После развода мы с Иреной остались друзьями. Я думаю, что высшим, самым главным нашим достижением является то, какими нам удалось стать бывшими супругами. Такой разведенной пары ты, наверное, никогда не видела.

Что ты имеешь в виду?

Разводясь (а это всегда очень трудный период даже для людей, которые, как мы, в состоянии поддерживать дружеские отношения), мы были едины в том, что нужно как можно бережнее отнестись к жизни детей. Мы никогда не спорили и не соперничали в том, что касалось поддержки их интересов, устремлений, занятий. Я не сказал детям ни одного плохого слова об Ирене, она обо мне — тоже. Этот сложный жизненный экзамен нам удалось сдать успешно, особенно учитывая чужой опыт. Мы по-прежнему одна семья, встречаемся с детьми, без детей, помогаем друг другу, хотя супругами были ужасными.

А как жилось в Америке твоим родителям? Барбара Торуньчик рассказывала мне когда-то, что, гуляя по Манхэттену, Зигмунт Гросс главным образом искал места, напоминающие Варшаву.

И мама, и папа обладали каким-то фантастическим воображением и любопытством по отношению к миру, так что с этого плота в океане, на котором они оказались без гроша в кармане и без какой бы то ни было страховки, они восхищенно разглядывали окружавшие их чудеса — сперва Рим, потом Нью-Йорк.

У отца был очень сильный инстинкт самосохранения и был свой мир, который он повсюду возил с собой. Например, на Манхэттене или в Атланте он не отказался от своей краковской привычки ежедневно в одно и то же время ходить в одно и то же кафе и садиться за один и тот же столик — чтобы знакомые знали, где его найти.

Что с того, что здесь у него никаких знакомых не было? Зато в Атланте был «Макдоналдс», и каждый день в определенное время отец топал туда с газетой и книгой под мышкой, садился за один и тот же столик и заказывал, вероятно, одно и то же. Таким образом он осваивал любое пространство.

Ему нравилась Америка?

Он был ею заворожен. Он часто повторял: «Если бы я сюда приехал тридцать лет назад, занялся бы политикой». По-своему он приспособился к новым условиям. Например, перестал носить бабочку.

Счел, что бабочка старомодна?

Он чувствовал себя человеком другого класса, чем был в Польше, считал, что пережил деклас-сирование. Но удивительным образом ему это не мешало. Будучи социалистом старой закалки, он ценил, что Америка — страна для простых людей. В молодости он занимался политической деятельностью в рабочей среде, и такая пролетаризация — вынужденная, потому что ему хватало денег только на метро и на «Макдоналдс», а не на такси и «Russian Tea Room»[146], — ему по-своему нравилась.

Этот элегантный мужчина, который не выходил из дома без шляпы, в Америке начал носить шляпу, сдвинутую набок, и кожаную куртку. Отец немного напоминал стилягу с Таргувека[147]. И это человек, который за свое борсалино чуть не поплатился жизнью. Я тебе рассказывал эту историю?

Нет. Расскажи.

Это было во Львове летом 1941 года, когда во-шли немцы. Вместе с толпой евреев отец оказался в тюрьме на улице Лонцкого и ждал там своей очереди на расстрел. В какой-то момент появился военный, остановил казнь и велел оставшихся задержанных отпустить. В том числе отца. Счастливый, он вышел на улицу и тут понял, что шляпы на голове нет. А где во время оккупации купишь настоящее борсалино? Отец пошел обратно за своей шляпой, но, на его счастье, охранник-гестаповец послал его подальше. Войди он внутрь — там бы и остался. Отец всегда был немного не от мира сего.

Ему удалось найти в США работу?

Он работал почасовиком, читал лекции. Так делают многие американские университеты: помимо профессуры, имеющей ставки, приглашают людей с соответствующей научной степенью вести отдельные занятия, за гроши. Эксплуатация чистой воды. Но обычных ставок в университетах мало, а желающих работать над диссертацией — в том же Нью-Йорке, например, — очень много. Так что не стоит жаловаться на несправедливость судьбы, именно так функционирует рынок: есть спрос — есть предложение.

Для моего отца это было спасение, потому что о нормальной ставке в университете ему нечего было и мечтать, хотя бы в силу возраста. Таким образом, делая то же самое, что он делал в Польше, он мог заработать на скромную жизнь в Нью-Йорке. В самом начале Фелек очень ему помог. Несколько семестров у отца были почасовые занятия в New School for Social Research[148], весьма достойном учреждении, которое в свое время уже помогало беженцам — в тридцатые годы там нашли работу многие еврейские ученые, изгнанные из гитлеровской Германии. Все это вместе было довольно удивительно, потому что он, в сущности, говорил не на английском, а на какой-то смеси нескольких языков, но от студентов не было отбою. Должно быть, отец, как педагог обладал харизмой. Студенты были ему очень преданы.

А мама?

Мама получила работу в библиотеке юридического факульета Нью-Йоркского университета в самом центре Гринвич-Виллидж. Много лет спустя, когда я был профессором на факультете политических наук, мы жили в этом районе в университетской квартире. Это был физический труд — мама расставляла по местам книги, которые возвращали читатели. И была очень довольна. Во-первых, постоянная работа, а значит и зарплата, а также медицинская страховка для них обоих. Во-вторых, возможность ходить по симпатичным окрестным кафешкам. Больше всего она любила кафе «Реджио», которое позже приглянулось Иосифу Бродскому, когда он поселился в Нью-Йорке. Я до сих пор охотно встречаюсь там с друзьями.

Все было бы хорошо, но она заболела раком легких. От диагноза до смерти прошло всего шесть месяцев. Из пятидесятилетней женщины мама превратилась в столетнюю старушку. Она постоянно принимала обезболивающие и очень страдала. Я присутствовал при ее смерти (поразительно, что и при смерти отца, почти двадцать лет спустя). Она была без сознания. Вдруг села на кровати и произнесла только одно слово: «Почему?»

Смерть матери менее чем через три года после приезда в Америку, в 1973 году, была единственным событием, которое подкосило отца. Не так он представлял себе свою жизнь, ведь мама была гораздо моложе, это был залог его счастья. Нерушимая основа и фундаментальная часть бытия.

Он сумел подняться?

Думаю, его спасли внуки. Когда, время от времени, ему удавалось обнять или поцеловать кого-нибудь из них без особого сопротивления, отец бывал на седьмом небе.

Мама похоронена в Польше?

В семейной могиле на Повонзках, рядом со своей матерью и другими членами бабушкиной семьи, о которых я ничего не знаю. Отец привез прах через год после маминой смерти, потому что при ряде обстоятельств людям, эмигрировавшим в 1968 году по еврейским документам, давали разрешение приехать в Польшу. Таким обстоятельством являлась, в частности, смерть близких.

У мамы есть также символическое место в могиле отца, похороненного на еврейском кладбище в Варшаве. Ее фамилия значится на могильной плите. А рядом — место для меня.

Ты заранее купил себе могилу?

Ты спрашиваешь, как это вышло? Случайно. Когда-то давно я встретил на улице Басю Торуньчик, только что похоронившую тетю или маму. И она вдруг говорит: «Я купила себе место на еврейском кладбище, очень дешево и прекрасная компания!» В самом деле, я пошел проверил, все было так, как она сказала, так что я тоже купил два места, для себя и для родителей.

Глава VI. Прыжок в историю

«На самом деле я ни на что не переключался»

Насколько быстро после отъезда за границу тебе удалось установить связь с друзьями, которые тоже решились эмигрировать?

По-разному. Не забывай, интернет еще не появился, а звонок за океан стоил бешеных денег. В сущности, оставались только письма. Они шли неделю туда и неделю обратно, но все-таки связь была.

Ты сохранил их?

К сожалению, я не сохранил даже писем своей матери, приехавшей в Америку через полгода после меня. Я был студентом, жил сегодняшним днем.

Фонд «Редут доброго имени — Польская лига против диффамации» — польская организация, занимающаяся, по словам ее основателей, «уточнением недостоверных сведений об истории Польши, особенно хода Второй мировой войны, участия в ней поляков, отношения поляков к евреям, на тему немецких концлагерей».

Александр Перский рассказал мне, что, когда после отъезда из Варшавы он оказался в Уппсале, его ждали сто долларов от тебя и эти деньги спасли ему жизнь.

Ну, раз Олек так говорит… Ты себе не представляешь, какое это было фантастическое чувство — у тебя вдруг есть какая-то сумма, которой можно поделиться с близкими людьми! Я получал в университете стипендию, двести долларов месяц. В моем тогдашнем представлении — астрономическая сумма! Второй такой поразительный момент, когда ты чувствуешь себя хозяином жизни, — это когда после многих лет отсутствия гражданства и документов ты наконец получаешь паспорт!

Адам Михник рассказывал, что благодаря твоей помощи он имел возможность в этот первый период после 1968 года печататься на Западе.

А это уже более длинная история. Адама постоянно арестовывали, и было ясно, что единственное, что может хоть как-то защитить человека, избравшего для себя такой жизненный путь, — это известность на Западе. В 1973 году Польша подписала Хельсинкскую декларацию[149], то есть теоретически обязалась уважать права человека, и это давало диссидентам какие-то гарантии. Однако нужно было позаботиться о том, чтобы о человеке узнали за границей.

Отсюда наши усилия — я говорю «наши», потому что на самом деле занималась этим главным образом Ирена, — направленные на то, чтобы познакомить с текстами Адама англоязычного читателя. Это было возможно, поскольку происходившее в Польше и описываемое Адамом формирование гражданского общества вызывало на Западе все больший интерес. В какой-то момент мы с Иреной стали редакторами серии о Восточной Европе в издательстве University of California Press и там опубликовали эссе Адама, книгу Керстен[150] о рождении системы власти в ПНР, исследование Яна Юзефа Липского[151] о Комитете защиты рабочих и многое другое.

Когда вы впервые встретились с Адамом после твоего отъезда из Польши?

В 1976 году в Париже. Я как раз получил американское гражданство и первый паспорт, с которым мог нормально путешествовать, а Адам приехал на Запад — он выступил в Париже на конференции, посвященной двадцатилетию октябрьских событий в Польше, с блестящим докладом «Новый эволюционизм». Это была научная основа начинавшихся в Польше процессов — Комитет защиты рабочих, независимые издательства, открытый протест против монополии ПОРП на распространение информации, общественная взаимопомощь. Наиболее лапидарно эту философию действий оппозиции выражает формула: «Не сжигайте комитеты, создавайте собственные» (для младшего поколения читателей поясню: «комитет» — это здание комитета партии). Ее приписывают Яцеку Куроню, но на самом деле автор — Адам.

Сегодня это, наверное, трудно понять, но если говорить о стратегии оппозиции, это был момент, сравнимый с коперниковским переворотом. Вместо того чтобы подавать петиции властям, требуя соблюдения законов, — как было, например, в случае «Письма 34-х» применительно к проблеме свободы слова и ограничения цензуры, — вести себя так, как будто мы свободные люди в свободной стране, то есть делать то, что разрешено законом, — например, организовать подпольное издательство «НОВА»! Кардиальное отличие, верно?

Таким образом, действия оппозиции были адресованы теперь не власти, а другим гражданам, и шаг за шагом начало формироваться гражданское общество. Менее чем пять лет спустя родилась «Солидарность». А еще через десять лет реальный социализм перешел в ту же категорию явлений, что и Римская империя, то есть канул в Лету… И всё.

В Йеле ты получил степень доктора социологии. Как получилось, что потом ты, так сказать, переключился на историю?

Видишь ли, я ни на что не переключался. В своей научной деятельности я всегда занимался одним и тем же и делал это одним и тем же образом.

Моя академическая карьера в США сложилась очень удачно, хоть и несколько нетипично. Уже то, что я преподавал три разные дисциплины: сначала социологию в Йеле и в Университете Эмори в Атланте[152], потом был профессором на факультете политологии в Нью-Йоркском университете, а за-кончил университетскую карьеру профессором истории в Принстоне, свидетельствует как об эффективности — дифференцированности и пластичности — американской университетской системы, так и о существовании общего поля методологии и проблематики, объединяющих общественные и гуманитарные науки. Официально существуют междисциплинарные факультеты и подходы. В Америке такой эклектизм вполне в порядке вещей, и к нему относятся положительно. Впрочем, и в Европе междисциплинарный подход в гуманитарных науках имеет долгую традицию — взять хотя бы французскую историческую школу «Анналов»[153] или немецкую социологическую традицию, основанную Максом Вебером[154].

Писатель Грегор фон Реццори[155] написал в воспоминаниях о своих родных краях (он происходил из Черновцов), что их обитатели, не меняя места жительства, оказывались на протяжении своей жизни гражданами четырех или пяти государств. Нечто подобное произошло и в моей профессиональной жизни. Потому что я всегда занимался наукой одним и тем же образом. Даже тематика моих работ не слишком менялась. Начиная с диссертации, я писал в основном об опыте польского общества в период Второй мировой войны. Просто со временем методологические рамки (а точнее, акценты) социологии и политологии стали сдвигаться в направлении формализации и моделирования. Меня это не интересовало, и в конце университетской карьеры я естественным образом оказался на историческом факультете.

На самом деле я ни на что не переключался. Человек таков, каков он есть, и должен делать (если ему немного повезет) то, что должен. А как люди это назовут — в значительной степени вопрос случая и не имеет большого значения.

Твои научные руководители повлияли на эволюцию твоих интересов?

Мне довелось учиться у потрясающих профессоров. Одним из моих первых преподавателей в Йеле был Хуан Линц[156], говоривший по-английски с сильным акцентом, — тем легче я его понимал. Быстро оказалось, что наше взаимопонимание — нечто большее, чем только акцент. Это был совершенно феноменальный преподаватель гуманитарной социологии. Обладавший огромными познаниями в области истории и права, специализирующийся на тоталитарных и авторитарных системах и анализе механизмов трансформации политических режимов.

Когда я начал учиться, он занимался процессом эрозии демократических режимов, ведущей к авторитаризму. Линц — наполовину испанец, наполовину немец, то есть двадцатые и тридцатые годы в Европе, франкизм — все эти вопросы были для него, так сказать, животрепещущими. А когда мы стали коллегами, в середине семидесятых, он начал писать о трансформации режима в обратном направлении, от авторитаризма к демократии — то есть о том, что происходило в Испании и Португалии, а затем в Латинской Америке, — о мирном, в результате переговоров, переходе от авторитаризма к демократии. Двойное везение: для меня не могло быть лучшего преподавателя и собеседника, учитывая то, что произошло в Восточной Европе пятнадцать лет спустя.

Был такой знаменитый французский социолог и антрополог Марсель Мосс[157], которого студенты прозвали «Mauss Sait Tout» («Мосс знает всё»). То же самое можно было сказать о Линце. Он, черт возьми, знал всё. На занятиях курил одну сигарету за другой и говорил: «Слушайте, у меня к вам просьба: вы должны меня прервать через два часа, иначе я не остановлюсь».

Это были потрясающие лекции, посвященные истории, фашизму, тоталитаризму, авторитаризму, объясняющие механизмы и различия. Действительно, время от времени кто-нибудь прерывал его вопросом, и тогда нас ждало отступление и очередная двадцати-тридцатиминутная лекция на какую-нибудь побочную, но связанную с главной проблемой тему. Подобным образом строятся работы Линца — со множеством развернутых комментариев. Комментарий — не как библиографический придаток, но как примечание по сути дела.

Ты перенял это от него. В твоих книгах комментарии играют подобную роль.

Совершенно верно. Человек старается придать повествованию определенную форму, цельность, а любая реальность связана со множеством других повествований или мелких, но значимых контекстов. Поэтому у меня вообще не было ощущения — возвращаясь к твоему вопросу — смены дисциплины. Свои исторические работы я писал так же, как те, что относились к области социологии.

А другие преподаватели?

Йель был (и остается) феноменальным университетом, и у меня хватило ума как следует попастись на этом великолепном лугу. Я ходил на семинары Роберта Даля[158] на факультет политологии — его книги известны всем, кто занимается теорией демократии. Дэвид Эптер[159] был моим профессором — его книги, в свою очередь, — обязательное чтение для студентов, интересующихся модернизацией. Я ходил на лекции Питера Гэя[160] о Просвещении, на семинар Джеффри Хартмана[161] о Жан-Жаке Руссо. (Хартман — я тогда об этом не знал, поскольку это меня не интересовало, — организовал в Йеле Fortunoff Archive[162], один из первых архивов видеосвидетельств евреев, переживших Холокост; много лет спустя мы подружились.)

Но с самого первого семестра важнейшим наставником для меня был Линц, потому что он вел обязательный для всех первокурсников семинар по истории общественной мысли. Когда после защиты диссертации я получил первую ставку в Йеле, мне дали как раз эти занятия, и конспекты лекций Линца оказались великолепной шпаргалкой, которой я пользовался на благо своих студентов.

Линц изучал социологию в золотой век этого факультета Колумбийского университета. Там преподавали тогда Сеймур Мартин Липсет[163], Пауль Лазарсфельд[164], Роберт Мертон[165], Чарльз Райт Миллс[166] и многие другие прекрасные ученые. Написав диссертацию — о которой среди его студентов ходили легенды, прежде всего такие, что в ней было почти сто страниц, но, поскольку она никогда не была напечатана, никто из нас не держал ее в руках, — Линц остался в Колумбийском университете и, вероятно, преподавал бы там всю жизнь, поскольку очень любил Нью-Йорк, если бы не студенческие беспорядки поколения моих ровесников. У Линца риторика тогдашних студентов-радикалов вызывала нехорошие ассоциации, и, чтобы спокойно работать, он перебрался в Йель — за год или два до моего там появления. Так что своей академической биографии и образованием я по многим причинам обязан студенческим движениям шестидесятых годов.

Знаешь, почему я спросила тебя о том, как ты переключился на историю? Потому что чаще всего тебя упрекают в том, что ты пишешь свои книги не как историк — исключительно на основании источников, — а как гуманитарий, не боящийся выдвигать серьезные обвинения и призывать других к ответу. Ты это осознаешь?

Ну, я же читаю то, что обо мне пишут. Ключевое слово моих критиков — «образование». Гросс, мол, не имеет образования — имеется в виду историческое образование — и не владеет материалом. А следовательно, не знает правды. Только это, если называть вещи своими именами, вранье. Достаточно вспомнить то, о чем мы только что говорили: в моих текстах множество комментариев, причем обширных. Все значимые мысли и наблюдения опираются на эмпирический материал, на который я ссылаюсь, который привожу и комментирую.

Такого рода критика тебя задевает?

Знаешь, я не придаю ей слишком большого значения. Это такая простая, чтобы не сказать — простецкая, критика, позволяющая перечеркнуть книгу без содержательной глубокой полемики с ней.

Тебя это действительно не бесит? Не причиняет боль?

Это действительно не производит на меня особого впечатления. Впрочем, в самом начале моего появления на ниве польскоязычной исторической науки, после того, как вышла наша с Иреной книга «В сороковом нас Матушка в Сибирь сослали…» (сначала она была опубликована в Лондоне издательством «Анекс», а затем несколько раз перепечатывалась подпольными польскими издательствами и, наконец, в 1990 году была издана в Варшаве «официально»), никто меня не упрекал в отсутствии исторического образования, напротив… Даже издание «Кошмарного десятилетия» не вызвало острой полемики. Скандал разразился лишь после появления «Соседей».

Но когда вышли «Соседи», я уже не был новичком в том, что касается книг. Их у меня на тот момент вышло несколько, причем в прекрасном издательстве, я имею в виду Princeton University Press — это, пожалуй, наиболее уважаемое научное издательство в США. Кроме того, основной моей профессиональной средой — а следовательно, и точкой отсчета, если говорить о репутации среди коллег по цеху — является академический мир Соединенных Штатов, в котором, как я тебе уже говорил, меня приняли.

Во всяком случае, в 2000 году, когда вышли «Соседи», я был уверен, что знаю, как писать исторические книги. Поэтому замечания вроде «у Гросса нет образования» или что написанное мною «ненаучно» я воспринимал спокойно, понимая, что есть на свете множество людей, точкой зрения которых я дорожу и которые имеют совершенно противоположное мнение о мною написанном. И еще одна вещь.

Какая?

Я специально постарался сделать так, чтобы «Соседи» вышли сначала по-польски. Я несколько раз говорил об этом в интервью. Я считал, что история погрома в Едвабне не должна прийти в Польшу, так сказать, «извне» и польский читатель (я думал, что это будут главным образом исследователи) должен иметь возможность обсудить это прежде чем «Соседи» появятся в Штатах. Книга вышла у Кшиштофа Чижевского[167] в издательстве «Пограничье». Англоязычное издание появилось спустя почти год, в апреле 2001 года в Princeton University Press. Но с самого начала, когда книга существовала еще только на польском, у меня имелось также мнение англоязычных читателей, поскольку я писал на двух языках одновременно и послал машинопись в издательство Принстонского университета еще в марте 2000 года.

Через несколько дней, 29 марта 2000 года (спасибо интернету, хранящему корреспонденцию даже таких безалаберных личностей, как я!), пришло письмо от Бригиты ван Рейнберг, редактора исторического отдела этого издательства: «Только что закончила читать твою рукопись и хочу сказать, что книга великолепна, причем во многих отношениях. Во-первых, она прекрасно выстроена и блестяще написана. Во-вторых, сама тема и поставленные тобой вопросы имеют огромное значение и оспаривают всю послевоенную историографию…»

Бригита в силу специфики своей деятельности — очень опытный и придирчивый читатель исторических монографий, причем именно с точки зрения оценки профессионализма и методологии, ведь она не может глубоко разбираться во всех эпохах, которым посвящены публикуемые в издательстве книги. Экспертами относительно содержания выступают специалисты в конкретных областях.

Вскоре восторженную рецензию прислали Марк Мазовер[168], а также Дэвид Энгель[169], Энтони Полонски[170] и Тони Джадт[171], мнения которых приводятся на обложке принстонского издания. Все это было у меня в руках за несколько месяцев до декабря 2000 года, когда в Польше разгорелась дискуссия вокруг «Соседей».

Дальше — больше. Книга вышла на более чем десяти языках, недавно — по-китайски. В 2001 году она номинировалась на две важнейшие американские книжные премии: National Book Award[172] и National Book Critics Circle Award[173].

А в 2005 году — и это, пожалуй, награда, которую я ценю более всего, — к своему столетнему юбилею издательство Princeton University Press опубликовало небольшой сборник «Столетие в книгах», где — в коротких эссе, принадлежащих перу известных ученых, — представило сто важнейших, по его мнению, опубликованных им книг. В список вошли и «Соседи». А на выпущенном по этому случаю маленьком рекламном плакате рядом с фотографией Альберта Эйнштейна (и, кстати, Виславы Шимборской) есть и мое изображение. Теперь ты понимаешь, почему во время развернувшейся в Польше бурной дискуссии вокруг «Соседей» я не опасался за научную сторону книги.

Когда в Польской академии наук, в отделе Ежи Едлицкого[174], состоялась встреча, с которой, в сущности, началась дискуссия о книге во всех польских СМИ, — дебаты продолжались несколько часов. Алина Скибиньская[175] во время своего выступления расплакалась, Томаш Стшембош[176] не произнес ни слова, Томаш Шарота[177] смертельно обиделся на Едлицкого, Марек Эдельман[178] обругал Яцека Жаковского[179], а присутствовавший в зале историк Ежи Эйслер[180] в какой-то момент заявил, что если бы студентка принесла «Соседей» в качестве дипломной работы, он бы ее не зачел. Но я не наложил в штаны от страха.

И высказывания, что это, мол, эссе, что ты социолог, а не историк — тебе как с гуся вода?

На самом деле все это говорилось, чтобы обесценить мою работу. Я уж не говорю о потоке антисемитских оскорблений, вроде текстов, печатавшихся в газете ксендза Рыдзыка[181] «Наш Дзенник» и тому подобных изданиях, но это вообще не стоит упоминания.

Прежде всего я не очень понимал, почему социолог — это специалист какого-то худшего сорта по сравнению с историком. Впрочем, жизнь разрешила за меня и эту дилемму — в 2003 году я стал историком официально: мне предложили ставку на историческом факультете Принстонского университета. На самом деле — хотя об этом мои критики имели право не знать — я получил подобное приглашение еще в 1999 году, то есть до написания «Соседей», от университета в Виргинии — пре-красного, между прочим, вуза, — предложение возглавить кафедру истории Польши имени Тадеуша Костюшко. Я отказался, поскольку предпочитал остаться в Нью-Йорке.

А что это, мол, эссе? Ну что ж, если кто-то хотел таким образом дать понять, что книга лишена так называемого аппарата, то есть ссылок на источники (ведь жанр эссе этого не требует), значит, книгу он не читал и даже в руках не держал. Потому что даже бегло пролистав ее, легко убедиться, что на 115 небольших страниц приходится 139 ссылок. И текста в этих ссылках не меньше, если не боль-ше (учитывая, что они напечатаны петитом), чем в основной части.

Мне приходит в голову еще одна интерпретация подобных упреков — это неосознанно выраженный комплимент: книга хорошо читается. Марцин Куля[182], историк, видимо, тоже интуитивно это почувствовал, потому что в какой-то статье или интервью задал вопрос: а почему, собственно, мы должны упрекать автора в том, что он умеет писать?

Неплохо!

Раз уж мы об этом заговорили, я бы хотел рассказать еще об одной реакции на «Соседей», о которой мне стало тогда известно. 4 декабря 2000 года я получил длинное письмо от Детлефа Фелькена, главного редактора издательства C. H. Beck Verlag. На Франкфуртской книжной ярмарке Фелькен купил права на немецкое издание «Соседей». Он писал, что сам отредактирует немецкий перевод, затем извинялся за длинное послание — объяснял, что ему нужно разобраться в более широком контексте, который придется учитывать при издании этой книги в Германии.

Это письмо у тебя в руках?

Да, я хочу привести его текст. Вот что написал мне Фелькен: «Когда я получил Вашу рукопись по электронной почте, у меня было всего четыре дня на то, чтобы принять решение, — в такие условия литературные агенты теперь ставят издателей. Рукопись мне прислали без ссылок и указаний на архивные источники — только сам текст. За выходные я внимательно прочитал его и был под сильным впечатлением, однако без ссылок не мог оценить, насколько фундаментален Ваш research[183]. Конечно, я, как всегда, проверил то, что сумел, посоветовался с несколькими своими авторами, и все заверили меня, что Вы — один из лучших специалистов по истории этого периода…

Мы издали множество книг о III Рейхе и Холокосте, и я отлично понимаю, насколько осторожно следует обходиться с историей Едвабне в Германии. Когда я беседовал с представителем Princeton University Press, одним из моих аргументов в пользу того, что Ваша книга должна выйти именно у нас, являлось то, что мы — одно из лучших издательств в стране, публиковавшее, в частности, книги Саула Фридлендера[184], Фрица Штерна[185], Питера Гея[186], Гордона Крэга[187] и многих других. Потому что нужно следить, чтобы кто-нибудь не попытался использовать эту книгу в сомнительных целях. Она слишком важна.

Два существенных момента в связи с перспективой немецкого издания. Во-первых, должно быть абсолютно ясно, что автор ни в коей мере не пытается обелить Германию и снять с нее ответственность за Холокост. Вы где-то говорите, что в этот период немцы в Едвабне были хозяевами жизни и смерти. Вы пишете об этом лаконично, в нескольких словах, поскольку это и так очевидно. Но в немецком издании такого рода очевидные вещи должны быть выражены более ясно: что это геноцид внутри геноцида, развернутого нацистским правительством. Я говорю это, не только принимая во внимание рецензии, которые будут писать немецкие специалисты по Холокосту, но также потому, что не хочу, чтобы Ваша книга могла быть каким-либо образом использована немецкими правыми радикалами („вот видите, не одни мы…“). Возможно, целесообразно было бы предварить текст специальным предисловием для немецкого издания. [Здесь следует добавить, что Адам Михник написал к немецкому изданию очень резкое предисловие. — Я. Т. Г.] Немцы убили столько поляков — еврейского происхождения и нет, — что им очень трудно говорить о польском антисемитизме)».

Ты понимаешь, к чему я веду? Все это пишет немец, значимая фигура в среде интеллигенции, и он говорит, что ни в коем случае нельзя оспаривать немецкую ответственность и вину за Холокост! Посмотри, как драматически он заканчивает свое письмо:

«Совершенно необходимо, чтобы немецкая роль в этом преступлении была показана как можно более отчетливо… Если — принимая во внимание худшее, что могло бы случиться, — после немецкой публикации Вашей книги кто-то обнаружит, что какой-нибудь немецкий отряд находился в этот день в местечке или что немцы приняли в погроме более активное участие, чем Вы описываете, это будет катастрофа, которая погубит Вашу репутацию в Германии. Это будет выглядеть так, как будто мы пытаемся переложить немецкие преступления на плечи наших жертв. Кошмар, по масштабу сравнимый со скандалом вокруг Катыни. Если есть хоть малейшая вероятность, что немцы участвовали в этом преступлении больше, чем нам сейчас известно, Вы должны открыто об этом сказать».

Что ты чувствовал, читая это письмо?

Я был под большим впечатлением, хотя не впервые слышал четко изложенное мнение, так сказать, «официального немца» относительно немецкой ответственности за Холокост. Подобным образом выглядят сегодня беседы на эту тему с немецкой молодежью. Недавно я вел семинар в Берлинском университете, и студенты, прочитав «Соседей», сурово меня осудили, они были полны недоверия и требовали более активного участия немцев в этом преступлении.

Кстати, опасения Фелькена не оправдались. Книга в Германии прошла, в сущности, незамеченной. И уж совсем на полях отмечу, что все это в очередной раз свидетельствует о лицемерии пропаганды и исторической политики, осуществляемой партией «Право и Справедливость», — мол, Польша встает с колен в ответ на немецкие попытки свалить ответственность за Холокост на польское общество. Это просто чистой воды ложь.

Подожди, до Польши и «Права и Справедливости» мы еще дойдем.

Мы ведь вправе делать отступления…

Я хочу сказать, что укоренение в немецком обществе институтов либеральной демократии основано на полном и безоговорочном признании ответственности Германии за преступление Холокоста. И немцы это осознают. Поэтому в Германии о Холокосте говорят при каждом удобном случае; о Холокосте учат в школе; мест памяти, которые напоминают о Холокосте в публичном пространстве, великое множество. И это эксплицированное чувство ответственности за преступление, совершенное немцами во время Второй мировой войны, порождает сегодняшнюю благую готовность немецкого правительства и немецкого общества помогать беженцам, которые пытаются найти в Европе спасение от смертельной опасности у себя на родине.

Я думаю, что в этом заключается очень важный урок для обществ других европейских стран. Если Германия, инициировавшая это преступление и более кого бы то ни было другого ответственная за уничтожение шести миллионов европейских евреев, может почерпнуть из столь катастрофического опыта что-то полезное — а именно понимание того, что толерантность и открытость Другому является тем, без чего невозможны основы демократии в собственной стране, — то польское общество (а также украинское, литовское и так далее) тем паче должно суметь сделать из этой трагедии какие-то конструктивные выводы. Для начала осознав, что отсылающие к эндеции и ОНР миазмы польского национализма, и прежде всего антисемитизм, внушили во время оккупации «значительной», по словам Яна Карского[188], части польского общества ощущение общности интересов с немецкой политикой преследования евреев и подтолкнули многих людей к преступлению. И возможно, самое время излечиться от антисемитизма раз и навсегда.

Глава VII. Чудовищное открытие

«Мысль о том, что польское общество периода оккупации было настроено агрессивно антисемитски и что отношение „значительной его части“ к евреям было с этой позицией как-то связано, оказалась в восьмидесятые годы совершенно неприемлема даже для лучшей части интеллигенции»

Твоя диссертация, как ты сам говорил, была посвящена польскому обществу периода немецкой оккупации. Эта и последующие публикации уже вели тебя к «Соседям», книге, ставшей поворотным пунктом в твоей карьере?

Говоря о войне и польском обществе под немецкой, а в следующей книге — под российской оккупацией, я сознательно избегал еврейской проблематики. Отчасти потому, что не знаю ни иврита, ни идиша, и считал, что не обладаю для этого необходимой квалификацией. Но дело прежде всего в другом: говоря тогда о польском обществе, я считал, что Холокост представляет собой некий особый феномен, остающийся вне польского опыта оккупации. Рассуждая так, я умножал стереотип, функционировавший в то время во всей европейской историографии. Подобным образом писали о французском или голландском обществе периода немецкой оккупации.

В свою очередь, когда я писал свою вторую книгу, «Экспорт революции. Советское порабощение Западной Украины и Западной Белоруссии», меня прежде всего интересовал процесс «советизации», то есть установления тоталитарного режима сталинского образца на территории Речи Посполитой, оккупированной СССР в 1939–1941 годы. Я задавался вопросом: какими методами примерно за полтора года — с октября 1939 года до июня 1941-го — власть превратила сельскохозяйственный и, так сказать, раннекапиталистический кусок Европы в общество советского типа? Речь шла о том, чтобы проанализировать этот процесс, и мне казалось, что опыт еврейского общества не играет здесь какой-то особой, специфической роли.

Свои первые книги ты писал, пользуясь материалами архивов Гуверовского института[189]?

Моя первая книга, опубликованная только на английском языке и написанная как диссертация, опиралась на архивные материалы, хранящиеся в Лондоне, в Польском институте и Музее генерала Сикорского[190], а также в Исследовательском институте подпольной Польши[191]. Я назвал ее «Польское общество под немецкой оккупацией — Генерал-губернаторство, 1939–1944». А в архивы Гувера я попал уже после написания диссертации, во второй половине семидесятых годов. Мы с Иреной работали там над двумя нашими книгами в 1980 году, после рождения сына. Томек был маленьким, ему не исполнилось еще и года, когда мы, воспользовавшись академическим отпуском, полученным в Йельском университете, поехали в Стэнфорд.

В Гуверовском институте очень много интересных архивных материалов, касающихся истории войн и революций ХХ века — польских, и не только. Там, например, массу времени провел Солженицын, работая над своими книгами о русской революции. В 1980 году я уже написал докторскую диссертацию и решил использовать обнаруженные ранее материалы по периоду 1939–1941 годов на восточном пограничье Польши, то есть под советской оккупацией. Там были целые коробки, еще не открытые, с материалами, собранными Историческим департаментом Армии генерала Андерса[192] и пролежавшими там бог знает сколько времени.

Работа в архивах сама по себе очень интересна. А тут я к тому же держал в руках бумаги, десятки лет не видевшие дневного света, ведь бóльшая часть этих материалов тогда еще не была разобрана и каталогизирована.

Этакая terra incognita.

Полная сюрпризов. При работе над монографией о судьбах польского общества в период советской оккупации я основывался на материалах Гуверовского архива, но также опрашивал свидетелей. Тогда еще были живы многие люди, помнившие это время. Я ездил в разные места, разговаривал с ними. Но у меня не было доступа к советским материалам той эпохи. Сейчас, при подготовке польского издания книги, я дополняю ее официальной советской документацией. Собирая ее, я в последние годы провел массу времени в московских, львовских и киевских архивах.

Используя материалы из архивов Гувера, ты написал еще одну книгу — «В сороковом нас Матушка в Сибирь сослали — Польша и Россия 1939–1942». Вместе с Иреной.

На самом деле мы написали, а точнее, обработали и издали два тома документов, связанных с опытом польских граждан, которые оказались в 1939 году под советской властью. Один том вышел только на английском языке и озаглавлен «Война глазами детей: советская оккупация Польши и депортации 1939–1941», второй том, который ты упомянула, издан по-польски. Источником послужили материалы, обнаруженные в Гуверовском институте, их предваряет обширное предисловие, посвященное природе советской оккупации.

Позволь, я коротко объясню, о каких исторических источниках идет речь. Это рассказы польских граждан, освобождавшихся из лагерей и из ссылки вглубь СССР, записанные группой сотрудников польского посольства в СССР и Военным историческим департаментом Польской армии на Востоке, то есть так называемой Армии Андерса. После того как летом 1941 года Гитлер напал на Советский Союз, СССР и Польша снова установили дипломатические отношения, и Сталин позволил создать польскую армию, которая позже была выведена из СССР через Иран и сражалась с немцами, — ее боевой путь включал, в частности, битву под Монтекассино. Организуя опеку над польскими гражданами, освобождаемыми из российских лагерей, польские власти хотели документировать методы установления советских порядков в 1939–1941 годах на занятых СССР территориях, а также разыскать тысячи пропавших людей, в том числе офицеров, в которых нуждалась армия (сегодня мы знаем, что поиски эти были напрасны — офицеры были убиты НКВД, в частности, в Катыни, но Советский Союз тогда в этом не признавался). Свидетельства собирались всеми возможными способами, в том числе проводились анкетирования. Эти материалы я нашел в архивах Гувера — малую их часть мы с Иреной и издали.

В англоязычный том вошли только школьные сочинения польских детей, освобожденных из советской ссылки. В польскоязычный — по объему гораздо более обширный — личные свидетельства как взрослых, так и детей.

Когда книга была готова, ты сразу послал ее Нине и Эугениушу Смоляр?

Книга вышла в издательстве «Анекс» в Лондоне в 1984 году и пользовалась успехом. Я уже говорил, что она выдержала несколько подпольных изданий (это период расцвета самиздатовской деятельно-сти в Польше). Но для меня, если говорить о научной работе над периодом оккупации, эта книга стала своего рода цезурой. Материалы, найденные в архивах Гувера, заставили меня понять, сколь огромное значение в исследованиях войны — а также революции, поскольку мне важно было понять, в чем заключается процесс трансформации режима, ведущий к установлению советизированного общества, — имеют личные свидетельства.

Я имею в виду чисто методологическое наблюдение: периоды кардинальных и стремительных изменений, какими в общественной жизни являются войны и революции, всегда оказываются плохо отображены в официальной документации. Просто потому, что ход событий в такие эпохи выплескивается за рамки официальных институтов, их невозможно ни запланировать, ни объять бюрократическими процедурами, и, чтобы понять, а зачастую хотя бы узнать, чтó же случилось, приходится обращаться к личным свидетельствам.

Показывающим субъективную точку зрения. Эмоциональную.

Плотность событий, их исключительный характер заставляет людей фиксировать происходящее как по ходу дела (дневники), так и post factum: Исторический департамент Армии Андерса с определенного момента начал собирать индивидуальные свидетельства советской оккупации, Историческая комиссия при Центральном комитете польских евреев[193] приняла в 1945 году решение записывать свидетельства евреев, переживших Холокост.

И вторая вещь, которая произошла после публикации этой книги, нечто очень трогательное и необычное: спустя почти двадцать лет после того, как я — почти сразу после отъезда из Польши — написал то пафосное письмо Юзефу Чапскому, в котором спрашивал его, как жить, пришел ответ!

Наконец-то. Рассказывай!

Однажды, летом 1984 года, я получил от Чапского письмо:

«Несколько недель назад я получил книгу, которую Вы написали вместе с женой „В сороковом нас Матушка в Сибирь сослали…“. Я размышляю, почему она показалась мне не только важной, но и — с точки зрения компоновки фактов, их отбора, комментария — столь страшной и прекрасной. Глава, которая произвела на меня наибольшее впечатление, — введение, касающееся трех депортаций в 1940 году на Кресах[194]. Я ведь тогда уже был в России, в лагере. Потом, организуя поиски пропавших офицеров, я провел бесчисленное количество встреч не только в крупных городах, но и на каждой станции, которую проезжал. С горсткой тех самых детей я перешел советскую границу в Мешхеде. Но все это малозначимо в сравнении с тем, что Вы сумели собрать, процитировать и так блестяще описать во Введении. Поверьте, это не простой комплимент, я сам был свидетелем этих ужасов, и теперь, спустя столько лет, Ваша книга нашла меня и раскрыла, как никакая другая, сущность процесса…»

Можешь себе представить, как тронуты были мы с Иреной, узнав, что Чапский ставит нашу книгу в один ряд с тем, что он сам делал для людей, бесследно пропавших в Советской России! Ведь именно Чапскому Андерс поручил искать офицеров, о которых было известно, что они взяты в плен советскими войсками в 1939 году и после амнистии в 1941-м не вышли из лагерей. «Где они?» — спрашивали Сталина премьер Сикорский и генерал Андерс, формировавшие в СССР польскую армию. А Сталин отвечал: «Мы освободили всех, а если кого-то недостает, небось… в Маньчжурию бежали» (это правда — была такая беседа между Сикорским, Андерсом и Сталиным, она описана тогдашним послом Польши в СССР, профессором Станиславом Котом!).

А на самом деле они были убиты в Катыни.

В том числе, но это выяснится позже. В 1941 году об этом еще ничего не было известно. И как раз Чапский, уполномоченный Андерсом, ездил по всей России и в поисках пропавших офицеров обходил всевозможные советские учреждения.

Поразительно еще и то, что моя эмиграция началась с наивного письма Чапскому — и вот, спустя годы он мне отвечает. У меня было ощущение, что магическим образом замкнулся круг важнейших проблем, которыми все терзаются, задавая себе вопрос: как жить?

Потом я еще несколько раз получал письма от Чапского. Обычно они каким-либо образом касались судьбы ссыльных. Он прислал мне свой старый рассказ, напечатанный в газете «Белый орел»[195], с припиской: «Сердечно, как брата, обнимаю Вас, и за то, что Вы сделали вместе с женой во имя памяти этих людей, безмерно Вам благодарен».

Для него этот российский опыт был чрезвычайно важен. Я читал в написанной Эриком Карпельсом биографии — она скоро выйдет, — что на последних страницах дневника, который Чапский вел всю жизнь, несколько раз повторяются начертанные дрожащей рукой — он был уже очень стар и почти слеп — слова: «Катынь» и «Старобельск».

Что вас поразило больше всего в свидетельствах и сочинениях, обнаруженных в архивах Гувера?

Подлинность, о которой свидетельствовал сам язык этих текстов. Конечно, я говорю о себе, но думаю, что если спросить Ирену, она согласится. Это потрясающе: свежая, не запятнанная клише образность. Ведь большинство авторов не привыкли писать и, вероятно, делали это впервые. Взять, к примеру, фразу, которая стала эпиграфом к тому «В сороковом нас Матушка в Сибирь сослали…» (само название, впрочем, — тоже цитата): «Пожалуйста возьмите из этого письма содержание и поместите в Историю, чтобы читали наши дети когда вернутся в Отчизну» — она обладает огромной поэтической силой, не правда ли? Или фраза, которую я использовал для заглавия в исследовании о евреях, оказавшихся под советской оккупацией: «Спасибо за такую свободу и пусть это будет в последний раз!» Ни прибавить, ни убавить. Гениальный лапидарный синтез опыта евреев на Кресах в 1939–1941 годах, разрушающий эндековские бредни о сотрудничестве евреев с советскими властями.

И таких запоминающихся фраз в этих документах множество.

Когда ты начал интересоваться темой Холокоста как части польской истории?

После написания диссертации в 1975 году я много читал об оккупации. И по мере этого чтения становилось очевидно, что имеющиеся в польской историографии и функционирующие в журналистике и публицистике материалы, которые касаются положения евреев в период оккупации, не дают представления о том, чтó произошло, не отражают военную реальность.

Помню, например, разговор о Холокосте с Люцианом Доброшицким[196], историком из Варшавы, так-же «мартовским» эмигрантом, работавшим в Нью-Йорке в YIVO, Исследовательском институте идиша: он обратил мое внимание на то, что тексты, посвященные польско-еврейским отношениям во время войны — изданные в эмиграции, в официальных и в подпольных польских издательствах, — неотличимы друг от друга. Это тем более поразительно, что по поводу истории ХХ века — а особенно военного периода — тогда велись ожесточенные споры. И о лондонском правительстве, о Варшавском восстании, об Армии Крайовой, о пакте Риббентропа — Молотова или советских лагерях «в стол» писали одним образом, в эмиграции — другим, если предстояло пройти цензуру — третьим. Авторы же, писавшие о польско-еврейских отношениях во время оккупации, несмотря на кардинальные различия информационных пространств, отличались удивительным единодушием.

Как ты думаешь — почему?

Вот именно: на вопросы, касающиеся польско-еврейских отношений во время войны, все хором отвечали, что только в Польше за помощь евреям полагалась смертная казнь и что евреям нельзя было помочь больше, чем им помогали, потому что репрессии за эту помощь были слишком суровы — того, кто прятал еврея, немцы убивали вместе со всей семьей. Вот поэтому все и получилось так, как получилось, ведь ни от одного общества нельзя требовать, чтобы героизм стал нормой.

Я тогда еще не знал, что все это вообще не соответствует действительности, поскольку очень часто скрывавшиеся евреи находились в ведении «синей полиции»[197], то есть поляки решали эти вопросы между собой — убивая евреев и грабя (или избивая, но все же не убивая!) прятавших их поляков. И потом, разумеется, смертная казнь за укрывание евреев существовала не только в Польше, но и на Украине, в Белоруссии…

Тогда я просто удивлялся, как такого рода утверждения сочетаются с общим тоном повествования о позиции польского общества во время оккупации: очень интересно, думал я, так значит, поляки чего-то не делали, потому что боялись?! Как это вообще было возможно — и как нечто подобное вообще можно использовать в качестве объяснения реальности — в обществе, сумевшем создать самое мощное антигитлеровское подполье во всей оккупированной Европе?

И второй сюжет, в котором также царило единодушие: будто евреи во время войны массово сотрудничали с советской властью. Знакомство с материалами, собранными Армией Андерса, убедило меня, что это чушь собачья. Даже тот факт, что четверть «сибиряков», то есть польских граждан, сосланных советской властью к «белым медведям», были евреями (а ведь евреи в 1939–1941 годах составляли не более 12 процентов жителей Кресов), не заставил задуматься тех, кто использовал этот аргумент. Не знали или просто не задумывались?

Оспаривая это двойное согласие, я написал эссе, которое потом вошло в сборник «Кошмарное десятилетие».

Ты говоришь о тексте «Тот мой земляк… но я его не люблю»?

Да, был один текст о евреях и немецкой оккупации, а потом второй — «Спасибо за такую свободу и пускай это будет в последний раз» — о евреях и советской оккупации.

Название текста «Тот мой земляк…» — аллюзия на книгу Владислава Бартошевского и Зофьи Левин «Тот мой земляк. Поляки и помощь евреям 1939—1945»?

А опосредованно — на стихотворение Антония Слонимского[198], название которого использовали Бартошевский и Левин.

Для меня было крайне важно это прочитать. Согласно замыслу авторов, эти тексты, личные свидетельства евреев, собранные сразу после войны Еврейской исторической комиссией[199] (сегодня они хранятся в Еврейском историческом институте в Варшаве, фонд № 301), призваны были рассказать о том, как поляки помогали евреям. А между тем внимательный читатель обнаруживал в них параллельное, совершенно иное, ужасающее повествование — о том, как евреев постоянно предавали и отталкивали их нееврейские соотечественники.

Прежде чем польский еврей, рассказывавший о своей оккупационной биографии, встречал наконец порядочного человека, который помогал ему дожить до освобождения, со стороны поляков его ждал ряд актов насилия и предательства. И это скорее правило, чем исключение. А ведь мы говорим о свидетельствах евреев, которым повезло, поскольку они все-таки уцелели, а таких счастливчиков была горстка. В Польше в период оккупации выжило менее двух процентов еврейских граждан. Спрашивается — это вопрос, на который мы никогда не получим исчерпывающего ответа, — каков оказался опыт того подавляющего большинства, которое не уцелело?

В Еврейском историческом институте — а это лишь одно из многих мест на свете, где хранятся подобные материалы, — таких свидетельств более семи тысяч.

Впервые твоя статья была опубликована в «Анексе».

В 1986 году. Это отдельная история.

Сперва я прочитал этот текст в виде лекции в Оксфорде, куда пригласил меня Тони Джадт, кажется, в 1984 году. Так что первая версия была написана по-английски. Алик Смоляр планировал вскоре выпустить номер «Анекса», посвященный польско-еврейским вопросам, так что я послал ему этот английский текст, поленившись перевести его на польский. Алик отдал его на перевод, и получилось нечто ужасающее. Я поспешно сам написал польский вариант. Владислав Бартошевский, Яцек Куронь и Ян Юзеф Липский, которых Алик попросил прокомментировать статью, в один голос отказались что-либо писать. Алик мне потом прислал свою переписку с ними на эту тему. Но сначала — коротко о содержании самой статьи.

В сущности, это ясно из самого названия: я пишу о том, что в польском обществе периода оккупации процветал антисемитизм (отсюда ироническое дополнение к названию книги Бартошевского — «но я его не люблю…»). Что становится видно как на ладони, когда знакомишься, например, с подпольной прессой данного периода, этой огромной, великолепной агорой — почти две тысячи газет и листков, выходивших во время оккупации нелегально, изданий, в которых царит полная свобода слова! Ведь люди поступают определенным образом в зависимости от мировоззрения — установки, позиции по данному вопросу. И антисемитизм польского общества — так пишу я в статье — нельзя не учитывать, если мы хотим понять, чтó произошло между поляками и евреями. Потому что, как утверждал Карский в докладе лондонскому правительству (на этот его текст я также ссылаюсь), «значительная часть» польского общества не возражала против введенных оккупантами репрессий по отношению к евреям. И поляки, которые сопротивлялись немецким приказам и помогали евреям, находились в опасности прежде всего потому, что их действия не находили поддержки в обществе.

Такая постановка вопроса опровергала функционировавшее в польском обществе представление о модели польско-еврейских отношений, поскольку напрашивался вывод: евреям было трудно помогать не потому, что немцы использовали столь жестокие меры наказания (ведь значительно большее количество поляков подвергалось репрессиям и было убито оккупантами за участие в подпольной деятельности, чем за помощь евреям, но это ведь не помешало полякам продолжать заниматься подпольной деятельностью!), а потому, что евреи (вместе с теми, кто им помогал) преследовались самими поляками и оказывались в изоляции. Фундаментальная разница между подпольной деятельностью и помощью евреям заключалась в том, что первая находила поддержку в обществе и была явлением массовым, а вторая, лишенная общественного тыла, — исключительным. И оказалась особенно опасной потому, что поляков, помогавших евреям, преследовали не только немцы, но и их собственные соседи-поляки.

Такая постановка вопроса в 1986 году оказалась неприемлема.

Поэтому Бартошевский, Куронь и Липский отказались комментировать твой текст?

Куронь ответил так (это не письмо, Алик прислал мне записанный по пунктам телефонный разговор с Яцеком):

«В Ясе проснулась кровь маккавеев. Он воспылал праведным гневом и решил нанести удар. Однако промахнулся… Меня шокирует, что Ясь, специалист по этому периоду, ничего не понимает в эпохе, не чувствует ее. Просто какой-то антипольский пасквиль… Я сейчас ничего писать на эту тему не буду. Я буду отвечать тем, кто потом его и вас станет обливать грязью. Когда пройдет первая волна. Ведь тогда нужно будет что-то сказать. Но если Ясь готов отказаться от публикации этого текста, лучше бы его не печатать. Особенно в „Анексе“. Пускай это печатает „Культура“».

Я так и вижу Яцека — как он все это произносит, искренне доведенный до бешенства. Ужасно злой на меня, что я несу какой-то дурацкий антипольский бред (так ему это видится), но одновременно и защищает нас — я имею в виду себя как члена редакции «Анекса» — от польского антисемитизма: ведь «Анекс» издают его друзья-евреи, так что если где-то такой бред печатать, то не здесь, а в «Культуре»…

Бартошевский написал, что писать о тексте Яна Гросса для «Анекса» не хочет. Судя по содержанию и дате письма, он писал, прочитав уже мою собственную польскую версию статьи:

«Текст Гросса — классический памфлет [я, конечно, сам виноват, поскольку заглавие моего эссе иронически отсылало к названию книги Бартошевского… — Я. Т. Г.]; этот литературный жанр, разумеется, имеет право на существование, но польза памфлетов на некоторые темы, болезненные и сложные, связанные с различными человеческими комплексами, представляется мне сомнительной. И скорее препятствует, нежели помогает серьезному объяснению чего бы то ни было… Если мы хотим воспринимать текст Гросса серьезно, а не как памфлет, следовало бы прокомментировать едва ли не каждый абзац. А то, что перед нами — доклад, прочитанный в Оксфорде, — еще более печально.

Пан Янек Гросс — человек симпатичный (во всяком случае, такое впечатление он произвел на меня во время нашей единственной встречи восемь лет назад), и по разным причинам я желаю ему добра — хотя бы потому, что знал его мать сорок с лишним лет назад и кое-что связывает меня с его отцом. Таким образом, ситуация складывается сложная, и человеку, которому я желаю добра, я мог бы в данном случае пожелать только одного — чтобы он никогда не написал такого нагло-демагогического текста».

Я ощущаю в этом письме подлинную симпатию по отношению к моим родителям, и, мне кажется, Бартошевский сумел найти слова, чтобы отозваться о тексте, для него совершенно неудобоваримом.

А Липский?

Липский, к чьей статье «Две отчизны, два патриотизма» я отсылаю в первой части моего текста, написал длинное письмо, резко ответив на ряд замечаний, например: «Гросс, если бы прятал меня, наверняка бы не боялся — а я, если бы его прятал, если бы он тогда существовал на свете, боялся бы очень», — и завершает так: «Как говорит Яцек Куронь, с которым мы сходимся в оценке статьи: „Янек Гросс посмотрел `Шоа`[200], и в нем внезапно взыграла кровь маккавеев“. Каждый может потерять голову».

Это последнее наблюдение весьма занятно. Мне не пришло в голову, что дискуссия происходила на фоне гениального фильма Клода Ланцмана. Фрагменты его, показанные по польскому телевидению, разозлили всех. Но деталей я не знаю, потому что не мог тогда ездить в Польшу, а в наших спорах по поводу «Анекса» Ланцман всерьез вообще не фигурировал. Тоже, между прочим, интересно почему. Одно очевидно — мой текст оказался для этих прекрасных людей абсолютно неприемлем.

Еще Александр Смоляр.

Для Алика, в общем, тоже. Он ругал меня на четырех страницах письма, пытался образумить. Кое в чем я шел на уступки, но главным образом в плане формы, и он действительно спас мой текст от ряда ненужных риторических фигур и саркастических оборотов. Но в целом повел себя мужественно:

«Ясь, еще раз хорошенько все взвесив, несмотря на давление и шантаж многих людей, которых я ценю и в порядочности которых ничуть не сомневаюсь [это касается еще кого-то из нашей среды, ведь письма Бартошевского, Липского и Яцека Алик мне переслал. — Я. Т. Г.], считаю, что твой текст нужно опубликовать. По тактическим соображениям я еще не уверен, дать ли его в номер, открывающий дискуссию, или в следующий. Как я тебе говорил, единственным критерием являются воспитательные интенции. Хуже всего, если весь скандал окажется воспринят — в том числе в среде безусловно интеллигентной, не страдающей каким бы то ни было антисемитизмом, но, подобно всем [подчеркнуто Аликом! — Я. Т. Г.] полякам, убежденной, что по неведомым, иррациональным причинам евреи поляков ненавидят и организуют антипольские кампании, — как очередной демарш против поляков».

Может, в этих словах Алика тоже звучит эхо реакции польского общества на «Шоа»? Не знаю. Но это сознание среды «безусловно интеллигентной, не страдающей каким бы то ни было антисемитизмом», то есть убеждение, как пишет Алик, что евреи по иррациональным причинам поляков ненавидят, применительно к польско-еврейским проблемам периода оккупации выплеснулось в хоре читателей еженедельника «Тыгодник Повшехны» год спустя, после нашумевшего эссе Блоньского «Бедные поляки смотрят на гетто»[201]. А ведь то, что написал Блоньский, было только робким шепотом — он спрашивал: может, учитывая, что польская земля пропитана еврейской кровью, пролитой во время оккупации, поляки все же недостаточно грустят по поводу гекатомбы евреев?

Читатели «Тыгодника» были этим текстом шокированы. Они забросали газету возмущенными письмами: мол, что касается отношения к евреям во время войны, польскому обществу не в чем себя упрекнуть (Эва Козьминьская даже написала на материале этих писем очень интересную дипломную работу). А ведь читатели «Тыгодника» были в Польше того времени публикой наиболее незашоренной и интеллигентной…

Тебя удивила реакция людей, отсутствие доброжелательной реакции со стороны читателей, равных тебе в интеллектуальном плане?

Реакция Липского, Бартошевского и Яцека не должна удивлять — сознание того, что польское общество периода оккупации было настроено агрессивно антисемитски и что отношение «значительной его части» (здесь я снова прикрываюсь словами Карского) к евреям было с этой позицией как-то связано, оказалось в восьмидесятые годы совершенно неприемлемо даже для лучшей части интеллигенции. Заметь, что и десять лет спустя работники типографии, набиравшие «Кошмарное десятилетие», где печаталось это эссе, возмущенные его содержанием, заявили протест. Об этом мне рассказывал тогдашний директор издательства «Университас», в котором выходила книга, добавив, что это первый такой случай. А работники типографии, как хорошо известно социологам, занимающимся проблемами современного общества, — наиболее интеллигентная часть рабочего класса.

И поверх этого возмущенного хора — лишь один-единственный голос. Угадай чей.

Чей же?

Только тогда я ничего о нем не знал, потому что письмо, посланное в июле 1986 года, дошло до меня лишь тридцать лет спустя. Когда мы доберемся до этого пункта моей истории, я расскажу более подробно, поскольку обстоятельства, при которых я наконец получил это послание, тоже заслуживают внимания.

Но вернемся к самому письму:

«Я только теперь прочитал Ваш текст „Тот мой земляк, но…“. Не буду говорить Вам, какое впечатление произвела на меня статья, я долго размышлял, чтó именно меня в ней восхищает. Я узнаю автора книжки о сосланных в Сибирь детях. Те же интонации, отсутствие двусмысленности, потребность высказать всю правду от начала до конца. Я убежден, что в этих страшных польско-еврейских счетах этот Ваш текст сыграет жестокую роль: он смелый и не только абсолютно честен, но и имеет конкретного адресата. И что же? Я бы лишь хотел поблагодарить Вас и сказать, что понимаю, какое сопротивление Вас ждет. Будет трудно противостоять этому тексту, поскольку его правда, опирающаяся не на абстрактные выводы, а на чудовищные факты, вплоть до фальсификации докладов лондонскому правительству, опровергает любые доводы… Я никаким образом не смогу засвидетельствовать свое отношение к Вашему тексту. Вы демонстрируете блестящее знание материала и умение аргументировать свои слова. А также — свойственное Вам мужество. Мне уже девяносто лет, и меня удерживает на земле человеческая дружба, то есть люди, которым я могу время от времени продиктовать письмо. Но я бы хотел, чтобы Вы непременно услышали мой благодарный голос».

Чапский?

Конечно. А вообще, подводя итоги, с перспективы сегодняшних наших знаний о Холокосте, стоит сказать еще несколько слов — на полях той редакционной дискуссии в «Анексе» тридцать лет назад.

Подлинная драма польской истории периода оккупации состоит не в том, что христианские соседи не помогли евреям так, как могли бы (а именно таким образом воспринимают проблему польско-еврейских отношений во время оккупации Липский или Бартошевский: мол, нельзя от общества требовать сплошь героического поведения). Сутью опыта гитлеровской оккупации, о котором мы теперь ожесточенно спорим, является то, что христианское окружение отвернулось от еврейских соотечественников и приняло участие в преследованиях — чаще всего поляки грабили и обирали евреев, но также и выдавали их немецкой полиции или по собственной инициативе убивали. И тут уже нельзя возразить, что невозможно требовать от людей, чтобы они вели себя как герои. Потому что, как нам сегодня известно, проблема во время оккупации заключалась в избытке преступлений по отношению к евреям со стороны поляков, а не в недостатке героических поступков.

Глава VIII. Соседи по Едвабне

«Это маленькая книжечка. Меньше ста страниц, но писать ее было страшно трудно. Она комом стояла у меня в горле»

Книга «Соседи» начинается с признания, что тебе понадобилось четыре года, чтобы понять, что́ же на самом деле произошло в Едвабне.

Я ведь был к этому совершенно не готов. В книге «Тот мой земляк… но я его не люблю» я писал лишь о том, что в период оккупации польское общество было настроено антисемитски и что идея помощи евреям не стала общественной нормой. В этом тексте нет ни слова о том, что польские соседи убивали евреев. Я тогда об этом просто не знал, но постепенно что-то в моей голове начинало проясняться.

Когда я впервые прочитал свидетельство Шмуля Васерштайна[202], оно показалось мне столь чудовищным, что я долго воспринимал его как повествование человека, пережившего некий кошмар и, скажем так, повредившегося в уме. Как читатель, я осознавал, что автор текста прошел через ужасный опыт, но, разумеется, не тот, который он описывает. На протяжении нескольких лет я был уверен, что у Васерштайна в голове что-то перепуталось. Да, был амбар, кого-то в нем сожгли, безусловно, но не такую же толпу! Это свидетельство Васерштайна я перечитал еще раз перед изданием «Кошмарного десятилетия». В самом деле, как поверить, что жители обычного польского городка поубивали всех своих еврейских соседей, большинство из них спалив в амбаре!!! Полторы тысячи человек!

Кстати, именно мое собственное продолжительное недоверие по отношению к свидетельству Васерштайна позволило мне терпеливо и с пониманием наблюдать, уже после выхода «Соседей», как трудно людям смириться с информацией о Едвабне. Раз мне, человеку хорошо знающему литературу и источники, касающиеся истории оккупации в Польше, понадобилось столько времени, чтобы воспринять воспоминания Васерштайна, что удивляться так называемой широкой публике, если, прочитав книгу, она демонстрирует сомнения и недоверие.

Каким образом ты столкнулся со свидетельством Васерштайна?

Я просто начал ходить в Еврейский исторический институт и читать архивные материалы. В лондонских и калифорнийских архивах я провел все последние годы, начитался всевозможных свидетельств, и глаза у меня начали открываться. Я чувствовал, что в исторических материалах таится важнейший сюжет: описание того, насколько евреи были предоставлены собственной судьбе или даже отвергнуты польским окружением. Меня все больше поражает тот факт, что даже люди, занимающиеся историей Холокоста, не считают личные свидетельства евреев основным источником информации об этой реальности.

Впрочем, я говорю здесь не только о польской, но и о международной историографии, усилия которой сводятся прежде всего к тому, чтобы рассказать, как создавался и как функционировал аппарат уничтожения евреев. Идя по этому пути, намеченному основополагающим трудом Рауля Хильберга[203], историки пользуются главным образом официальными источниками, в основном немецкими, с учетом того, что читать их следует очень внимательно и критически, ведь немцы пытались камуфлировать свою деятельность.

Ты говоришь — «тема во мне зрела», «у меня начинали открываться глаза», но был ли какой-то конкретный момент, когда в голове «щелкнуло», все для тебя прояснилось, и ты понял, что должен написать об этом книгу?

А знаешь, да! Был такой момент!

Я дружил с Юзефом Хайном, химиком по образованию, который в какой-то момент работал в Еврейском историческом институте. Он занимал должность заместителя директора по организационным вопросам. Мы любили бридж, и, приезжая в Польшу, я бывал у Хайна на великолепных ужинах, которые устраивала его жена Данка. Приходили знакомые, мы разговаривали и играли.

Однажды я был у них в гостях, а поскольку нас собралось пятеро, один человек выпадал из игры, и когда им оказался я, Юзек сказал: «Слушай, я тебе пока кое-что покажу. У меня тут есть запись, один человек делает рекламный материал о Еврейском историческом институте, посмотри и скажи, что ты об этом думаешь». Я сел, поставил кассету, а там всякие кадры, «говорящие головы», фрагмент интервью с Бартошевским, и вот, поглядывая одним глазом на экран, а вторым — на карточный столик, я вдруг увидел на экране название городка: Едвабне. Потом какой-то человек, короткий разговор с женщиной, которая говорит, что ее отец ничего не мог поделать, потому что к нему пришли и велели отдать ключи от амбара, чтобы там евреев сжечь…

Я просто онемел. Это было как гром с ясного неба. «Боже мой, — подумал я, — так это произошло на самом деле. То, что написал Васерштайн, то, что казалось совершенно немыслимым, — совершенно реальное событие!»

То есть это свидетельство Васерштайна сидело у тебя в голове, но ты не решился его использовать ни в одном из эссе, написанных до «Соседей»?

Ну да, это был текст, который меня потряс, который я запомнил. Работая над эссе «Спасибо за такую свободу и пусть это будет в последний раз», я хотел использовать свидетельство Васерштайна как рассказ о том, что произошло с еврейским населением, когда закончился период советской оккупации и вошли немцы, поскольку мой текст рассказывает о том, как неверная интерпретация позиции евреев во время войны — массовое убеждение в том, что они сотрудничали с советской властью — подогревало антисемитизм местных жителей. Конечно, можно сказать, что если чьи-то представления не соответствует фактам, то и не стоит переживать из-за чужих фантазий. Но проблема в том, что, исходя из этих своих представлений, люди совершают определенные действия.

Так почему же ты не использовал свидетельство Васерштайна в «Кошмарном десятилетии»?

Я посоветовался с Иреной, а она ответила, что я, наверное, спятил, ведь то, что я пишу в этом эссе, для читателя и так неудобоваримо. С одной стороны, у меня было ощущение, что это массовое представление о причине военного антисемитизма на землях, занятых в 1939 году Красной армией, то есть о сотрудничестве евреев с советской властью, говорит об абсолютном непонимании того, чтó произошло на самом деле, а с другой, я был уверен, что рассказ Васерштайна — свидетельство психически больного человека, увидевшего нечто ужасное и теперь фантазирующего на эту тему.

Впервые ты использовал это свидетельство в тексте, опубликованном в сборнике «Непровинциальная Европа», изданном к юбилею профессора Томаша Стшембоша. Это было за год до «Соседей».

Со Стшембошем мы очень дружили. Наше знакомство началось с того, что в свое время он прислал мне письмо с вопросом, не посоветую ли я ему что-нибудь: он пишет о подполье и антисоветской партизанщине на Подляшье, а я ведь занимаюсь этим периодом оккупации. У меня было множество не использованных в предыдущих книгах записей, связанных с темой антисоветского подполья, и я их ему отдал. Для Стшембоша это было огромное подспорье, ведь не у каждого есть возможность поехать в Калифорнию и неделями рыться в архивах Гувера. Потом мы подружились.

Томек Стшембош был человеком большого личного обаяния, и когда мне предложили участвовать в сборнике к его юбилею, я подумал о материале, связанном с территориями, которыми он занимался как историк. Отсюда идея использовать свидетельство Васерштайна. Я считал, что в нем заключено нечто важное, просто мы не знаем (я, во всяком случае, не знал), как это оценивать, как воспринимать эту выходящую за рамки наших представлений реальность, и если кто-то способен это сделать, то именно люди, занимающиеся историей этого времени и места.

Однако профессор Стшембош оспорил свидетельство Васерштайна. Он написал текст, в котором назвал его «слишком большим, слишком пространным и слишком подробным».

Ну да, но это было позже. После издания «Соседей» между нами начался бурный спор, потому что Стшембош стал говорить, что даже если какие-то поляки загоняли евреев в амбар, это были исключительно добровольцы-мстители, не простившие евреям сотрудничества с большевиками. Вздор.

Стшембош называет это «замалчиваемым сотрудничеством». Обвиняет тебя в том, что ты преуменьшаешь и даже закрываешь глаза на энту-зиазм евреев по поводу установления советской власти как мотив мести и тем самым выносишь за скобки существенный исторический контекст.

Это явная ложь, если говорить о «Соседях», ведь я посвятил целую главу советской оккупации и размышлял, как быть с этим фáнтом. К счастью, как я тебе уже говорил, в отличие от моих оппонентов, твердивших об «отсутствии контекста», я, написав об этом три книги, фундаментально изучил архивные материалы, касающиеся периода советской оккупации. И меня бессмысленно убеждать во всяких абсурдных теориях относительно того, что там происходило.

Перед самой публикацией «Соседей» в газете «Жечпосполита» появляется текст Анджея Качиньского «Сожжение» с подзаголовком «В Едвабне немцы уничтожили евреев польскими руками».

Ход событий таков: кассету Юзек Хайн показал мне в то время, когда книга к юбилею Стшембоша уже находилась в печати. Меня осенило по поводу Васерштайна, и я подумал, не забрать ли текст, но пришел к выводу, что раз история знакомства с тем, что произошло в Едвабне — то есть эволюция моего собственного восприятия этого события, — обладает своим ритмом, своей логикой, не вполне мне понятными, то пускай все идет своим чередом. И текст был опубликован.

Обычно эти обширные исторические тома никто не читает, за исключением юбиляров и, как выясняется — изредка — любопытных журналистов. Таким журналистом оказался Анджей Качиньский. Он прочитал свидетельство Васерштайна в сборнике к юбилею Стшембоша, подобно мне поразился и, в отличие от меня, решил поехать в Едвабне. Качиньский напечатал свой текст за неделю до публикации «Соседей».

Он украл у тебя сюрприз?

Нет, ну что ты! Скорее, сам того не желая, подготовил почву для моей книги.

Фильм, который ты смотрел во время бриджа, — это материал Агнешки Арнольд[204] «Где мой старший сын Каин?»

Кажется, так она его позже назвала, я не уверен, во всяком случае, это была рабочая версия. Агнешка Арнольд тоже провела много времени в архивах и прочитала свидетельство Васерштайна. И, подобно Анджею Качиньскому, оказалась умнее меня. Она поехала в Едвабне. Мне, честно говоря, даже в голову не пришло проверить, где это Едвабне находится. Как-то инстинктивно я поместил его куда-то на восток, за пределы современной Польши. Настолько меня шокировал этот текст. Короче говоря, Агнешка туда поехала, порасспрашивала и за пять минут выяснила то, чего я, годами читавший свидетельства, уразуметь не мог.

Вы потом ездили в Едвабне вместе?

На следующее утро после того бриджа я помчался в Еврейский исторический институт, встретился с Агнешкой, и мы договорились ехать в Едвабне. А там очередное потрясение: все знают. Не только дочь хозяина амбара. Кого ни спросишь, все знают и рассказывают, хотя прошло пятьдесят лет. «Черт возьми, — подумал я, — люди знают, а историки — нет? Фантастика, какое-то затмение и невежество».

В фильме Агнешки Арнольд дочь хозяина амбара говорит, что пришли соседи и потребовали ключ.

В Едвабне мы с Агнешкой пошли к местному учителю истории, у которого в библиотеке есть книга памяти едвабненских евреев (так называемая Изкор-Бух). Это кладезь знаний о еврейском сообществе до погрома. Он тут же дал мне эту книгу. Мы посетили в Едвабне пожилую женщину, к которой направил нас учитель, а также дядьку, живущего где-то неподалеку, крещеного еврея по фамилии Сытрынович. В июле 1941 года его здесь не было, поскольку всю семью выслали в Россию, но после войны он вернулся и, играя с детьми, слы-шал всякие истории — кто кого преследовал, кто кого резал, сколько у кого на счету «жидов» и так далее.

Это история — в чем позже убедятся журналисты, — о которой в городе говорят открыто.

Раз жители Едвабне говорят открыто, значит, не видят в этой истории ничего плохого, это не повод стыдиться.

Это совершенно очевидно. Мы с Агнешкой узнали, что после войны по делу преступления в Едвабне состоялся судебный процесс — вернее, она об этом уже знала, но материалы дела не смотрела, — было осуждено несколько человек. И тут мне фантастически повезло, иначе никакой книги не получилось бы.

Это момент, когда уже был создан Институт национальной памяти и под его юрисдикцию отдали материалы Главной комиссии по расследованию преступлений против польского народа[205]. Архивы уже начали паковать, и эти материалы, в сущности, были недоступны, но я попросил Анджея Пачковского[206], избранного в совет Института по рекомендации Унии свободы[207], помочь. Он позвонил Витольду Кулеше[208], и тот распорядился пустить меня в заставленные коробками коридоры. К счастью, я знал фамилии осужденных, так что быстро отыскал материалы судебного процесса. Потрясающая история — займись я этим спустя несколько дней, наверное, уже ничего бы не вышло.

Что ты почувствовал, взяв в руки судебные дела?

Мурашки бежали по спине. В буквальном смысле. Сижу в холле, держу в руках пожелтевшие страницы, на которых разворачивается вся эта история, в которую я не могу поверить, — но вот они факты, передо мной…

Ты сразу начал писать?

Текст начал складываться в голове.

Ты писал в Польше или в США?

Сначала я пытался проверить информацию, обнаруженную в судебных материалах, по немецким источникам. Специальные немецкие отряды, которые летом 1941 года уничтожали евреев в тылу, так называемые айнзатцгруппы[209], ежедневно отчитывались о своей деятельности. Но название городка Едвабне нигде не встречается. Так что я расспросил коллег, блестящих историков Холокоста — Кристофера Браунинга[210] и Дэвида Энгля, — знают ли они что-то о Едвабне, потому что это все-таки крупное преступление. Они никогда не слышали такого названия. Представляется невозможным, чтобы после убийства 1600 человек — если ответственность за него несет какой-то немецкий отряд — не осталось никаких следов, ни одного рапорта.

Поэтому я считаю, что, если говорить о преступлении в Едвабне, материалы послевоенного судебного процесса и личные свидетельства из Института еврейской истории — важнейшая доказательная база. А затем было занявшее два года следствие, проведенное Институтом национальной памяти. Я решил поискать свидетелей событий через евреев Едвабне, издавших книгу памяти, — ее редактор, раввин Якоб Бейкер (Пекаж), живет в Нью-Йорке. Так я встретился с несколькими людьми, чьи воспоминания упоминаются в книге.

История выстроилась не сразу, но очертания ее уже существовали в моей голове, и я прочитал несколько докладов на эту тему, в частности, в Институте политологии — в Отделе Новейшей истории ПАН, которым руководит Анджей Пачковский. Пришло несколько человек, все были изумлены, но материалы следствия однозначно подтверждали мои слова.

Я вернулся в Америку и начал писать. Это маленькая книжечка. Меньше ста страниц, но писать ее было страшно трудно. Она комом стояла у меня в горле.

Что значит — «комом стояла в горле»?

Я мог писать только фрагментами. На два-три часа погружался в описываемую реальность, получалась страничка или полстранички, и всё, дальше двигаться было невозможно. Я осознавал, что следует быть очень осторожным, что люди станут читать этот текст очень внимательно, что необходимы крайняя лаконичность и сдержанность в описании событий и в комментариях. Less is more[211] — таков был структурный принцип, которого требовала перенасыщенная ужасом реальность.

К вопросам формы мы еще вернемся, а сейчас скажи: собирая материалы для «Соседей», ты, говорят, встречался с Яном Карским?

С Карским я встретился несколько раз, но не в связи с «Соседями». Первый раз — в Институте Гувера, когда собирал материалы для других книг. Мы разговаривали о рапорте, написанном им во время войны, и его версиях. Карский смеялся и твердил, что, являясь работником пропаганды, был вынужден, согласно инструкции лондонского министра информации, то есть профессора Кота, готовить все новые и новые версии этого документа. Потом однажды я видел его в польском посольстве в Вашингтоне.

Очень симпатичный человек, но сознание того, что он не сумел пробить стену недоверия, когда привез в Америку правду о Холокосте, сидело в нем, как заноза. Нас связывал один сюжет, так сказать, личного порядка. Именно Карский отвозил в укрытие Вертхаймов — родителей первого мужа моей матери, того, который вместе с братом погиб в Павяке. Эта история описана в биографии Карского — сцена, когда двое сыновей тайком пробираются на вокзал, чтобы увидеть, как уезжают их родители.

О событиях в Едвабне мы уже не успели поговорить. Карский умер через несколько месяцев после того, как книга вышла в Польше.

Как ты искал свидетелей?

Я уже говорил, что ключом была книга памяти, обнаруженная в Едвабне. Составивший ее раввин Якоб Бейкер жил в Бруклине. Я вышел на него через адвоката, который в свое время опубликовал в «Нью-Йорк таймс» письмо на тему преступления в Едвабне. Бейкер был очень недоверчив и сначала меня проверял.

Зачем он стал тебя проверять? Ты ведь был преподавателем одного из лучших американских университетов.

Поляки поубивали евреев в Едвабне, а тут вдруг появляется поляк и хочет об этом поговорить. Окажись я в такой ситуации — тоже бы насторожился. Но мы быстро нашли общий язык. Я еще несколько раз приходил к нему. Это был милый, мягкий человек, он уехал из Едвабне перед самой войной и с огромной ностальгией вспоминал и само это место, и своих соседей-католиков.

Если бы по другую сторону конфликта он встретил хотя бы толику доброжелательности, это был бы прекрасный шанс проработать случившееся в более широком контексте польско-еврейских отношений. Но священником в Едвабне был тогда откровенный антисемит, ксендз Эдвард Орловский, который стоял стеной: мол, во всем этом немцы виноваты. О тогдашнем ломжинском епископе тоже трудно сказать что-либо положительное.

Бейкер, соглашаясь поговорить с тобой, выдвигал какие-то условия?

Условий никаких не было, но я видел, что для него важно распространить информацию об этом событии как можно быстрее и на английском языке. А я был глубоко убежден, что книга должна быть написана и опубликована сперва по-польски и дискуссия начата именно в Польше. Бейкер не стал возражать.

А с самим Васерштайном ты встречался?

Я разговаривал с ним по телефону. Он был, к сожалению, почти глух, так что мы решили, что я навещу его в Коста-Рике, но я не успел. Он умер.

Кого еще из описанных в книге людей тебе удалось разыскать?

Я разговаривал по телефону с осевшим в Аргентине Метеком Ольшевичем, который пережил погром, — он был одним из семи евреев, которых Антонина Выжиковская прятала под Едвабне до самого конца войны. За помощь евреям Выжи-ковскую терзали в 1945 году отважные, или, как их принято именовать сегодня, «проклятые»[212] солдаты. И так успешно, что она поспешила сбежать из Едвабне и до конца своих дней боялась там появляться.

А в Израиле я встретился с человеком, которому удалось выбраться из толпы, когда их вели в амбар, Виктором Нелавицким — в 1941 году он был маленьким ребенком. Нелавицкий хорошо помнил разные детали. В «Соседях» я несколько раз ссылаюсь на его свидетельство.

Когда я впервые читала «Соседей», меня поразил рассказ о том, как немцы предлагали оставить по одному еврейскому ремесленнику, чтобы сохранить преемственность, но столяр Слешинький ответил: «Нам хватит и своих профессионалов, евреев следует уничтожать под корень».

Это история, которую слышал и пересказал один из свидетелей. У нас нет свидетельств непосредственного участника разговора с немцами перед убийством 10 июля. В основном в «Соседях» я опираюсь на материалы судебного процесса, книгу памяти Едвабне и несколько личных свидетельств.

А палачи? Ты пытался с ними встретиться? Например, с братьями Лауданьскими, приговоренными после войны соответственно к двенадцати и пятнадцати годам заключения. Когда ты писал «Соседей», они были еще живы.

Честно говоря, не знаю, решился ли бы я к ним обратиться. Я восхищаюсь Аней Биконт[213], которая их разыскала и убедила поговорить с ней. Анина книга «Мы из Едвабне» рисует потрясающую картину того, как память об этих преступлениях на протяжении многих лет функционировала (у нее ведь речь идет не только о Едвабне) в местном социуме. Но рассказы преступников спустя полвека после следствия, во время которого они дали показания, не внесли бы ничего нового. Просто еще несколько штрихов к их психологическому портрету.

Кто первым прочитал «Соседей»? С кем ты обсуждал эту книгу?

Кажется, первым из коллег-историков оказался Тони Джадт. Это было еще на этапе осознания случившегося в Едвабне и раздумий о том, как это описать.

Что сказал тебе Джадт?

Мы сидели на ступеньках после какой-то конференции в Колумбийском университете, в которой оба участвовали, если я не ошибаюсь. Он очень мне сочувствовал — я был в полной растерянности. Тони внимательно меня выслушал. Кажется, именно это мне и требовалось — поддержка, подтверждение моей собственной интуиции, а не какие-то конкретные советы или указания, куда двигаться. Я говорил с ним о том, как трудно писать эту историю — масштаб преступления огромен, но текст должен быть очень сдержанным. Приходилось постоянно гасить эмоции. Короткие главы, очень короткие, чтобы успеть перевести дыхание.

Глава IX. Погром, учиненный над историей

«Отрицать историческую правду во имя национальных мифов — инфантилизм»

Учитывая протест работников типографии, набиравших «Кошмарное десятилетие», — ты не боялся, что с изданием «Соседей» могут возникнуть проблемы?

Я действительно не был уверен, что найдется издательство, готовое опубликовать эту книгу. К счастью, я вспомнил о хорошем знакомом, Кшиштофе Чижевском, директоре Центра и фонда «Пограничье» в городе Сейны. Послал ему «Соседей» и почти моментально получил ответ: «Текст совершенно потрясающий. Так о Холокосте еще никто не говорил. Бесценны и материал, и твои комментарии. Постараемся издать книгу как можно скорее».

«Пограничье» было первым издательством, в которое ты обратился?

Первым и единственным.

А ты не пытался заинтересовать «Соседями» своего друга Адама Михника, главного редактора газеты «Газета Выборча»?

Я предполагал, что для Адама это будет трудный текст и что как раз к нему по поводу издания книги обращаться не стоит. Впрочем, Кшиштоф ответил сразу и с энтузиазмом, так что вопрос был решен. Судя по реакции Адама на публикацию «Соседей», я не ошибся. Он месяцами сопротивлялся поездке Ани Биконт в Едвабне с целью проведения журналистского расследования для «Газеты Выборчей». Адаму казалось, что я поверил свидетельству одного-единственного неуравновешенного человека.

А свидетельство Васерштайна — лишь исходная точка этого повествования. Достаточно взять «Соседей» в руки, чтобы увидеть, насколько книга документирована. В определенном смысле Адам был просто не в состоянии ее прочитать. Что касается его, это проблема более общая: Адам не готов принять историческое знание о насилии поляков над евреями во время оккупации. Когда в 2015 году в своей газете он давал отпор моей неверной — якобы искаженной «еврейскими очками» — позиции по этому вопросу, то в качестве аргумента обширно цитировал Бартошевского.

Просто руки опускаются. Словно не существует огромного, наработанного за эти годы научного материала — взять хотя бы десять больших томов ежегодника «Холокост»[214], которые были опубликованы к 2015 году, не говоря уже о дюжине монографий, документирующих то, как по всей территории оккупированной Польши в грабежах и убийствах евреев принимали участие соседи, обычные люди, а не только шмальцовники. Бартошевский этого не понимал — не знал, не принимал, назови, как хочешь. Подобно Блоньскому, по мнению которого, Бог все же схватил «нас», поляков, за руку, и мы не причинили евреям физического вреда, хотя малодушно заняли освобожденное ими место. Подобно моей матери и многим другим людям, весьма порядочным и симпатизировавшим евреям, — так что я говорю это без всякого сарказма.

Ты обсуждал это с Михником?

Мы обсуждали это много раз и всегда упирались в стену: нам обоим тяжело, и давай оставим эту тему.

После публикации «Соседей» «Газета Выборча» несколько месяцев хранила молчание.

Газета молчала, я не вмешивался. Впервые более подробно я поговорил об этом с Адамом уже в Америке. Книга вышла в мае, а это был октябрь или ноябрь, Адам приехал ненадолго, мы встретились, и он показал мне текст, который собирался опубликовать в «Выборчей».

Речь идет о тексте Яцека Жаковского «У каждого соседа было имя», где он упрекает тебя в том, что ты подложил «атомную бомбу с часовым механизмом»?

Прежде всего речь идет о беседе Жаковского с Томашем Шаротой.

Текст Жаковского был беспомощным, наивным и, в сущности, позорным — так, например, он состоял почти исключительно из вопросов. Но действительно неумным и устроившим хаос в голове обширнейшей в то время публики «Выборчей» было интервью Жаковского с Шаротой.

Шарота в этом интервью ссылался, в частности, на мнение прокурора Вальдемара Монкевича, согласно которому преступление в Едвабне совершил немецкий отряд под командованием некоего Вольфганга Биргнера, прибывший в городок на грузовиках. Чистой воды выдумка.

Монкевич был прокурором Главной комиссии преследования преступлений против польского народа, в шестидесятые годы он вел следствие по делу оккупационных преступлений на Белостокщине и уговаривал допрашиваемых давать ложные показания, чтобы не вскрылось участие поляков в убийствах евреев.

В мае мы с Шаротой присутствовали на встрече в Министерстве иностранных дел, где Монкевич говорил всякие глупости. Встреча была устроена, потому что Бронислав Геремек, тогда министр иностранных дел, почувствовав, что дело Едвабне грозит скандалом, попросил своих коллег-историков выяснить, что же произошло на самом деле.

Вернемся к Адаму Михнику и к «Выборчей».

Меня очень беспокоило, что таким будет первый обширный материал о преступлении в Едвабне, который опубликует важнейшая польская газета — в то время очень влиятельная, имевшая сотни тысяч читателей. Ведь это означало, что о содержании книжечки, изданной тиражом две тысячи экземпляров маленьким издательством, которое и распространить-то ее не сумеет, люди узнают только то, что прочитают в «Выборчей», — к тому же за этим текстом будет стоять авторитет серьезного историка и известного журналиста. Разве что люди отправятся за книжкой в Сейны.

Ты пытался вмешаться? Отговорить Михника от публикации этого текста?

Прочитав то, что дал мне Адам, я позвонил Шароте, попросил его не ссылаться в интервью на тезисы прокурора Монкевича, потому что мы оба знали, что они высосаны из пальца. Однако Шарота не захотел менять текст, а мне неловко было настаивать. В конце концов все пошло так, как решили Жаковский с Шаротой.

Я только написал ответный текст, который «Выборча» опубликовала спустя, кажется, две недели. А до этого была еще встреча в отделе Ежи Едлицкого в Польской академии наук, о которой я тебе уже рассказывал и во время которой возник скандал и Шарота на Едлицкого обиделся.

В дискуссии о «Соседях» снова прозвучало обвинение профессора Стшембоша, что ты не принял в расчет мотив мести за энтузиазм евреев по поводу прихода советской власти.

Даже если бы это мифическое сотрудничество с советской властью было правдой — а это не так, — это не может служить оправданием уничтожения всего еврейского населения городка Едвабне — женщин, детей, стариков. Стшембош забывает, что реалиям советской оккупации я посвятил несколько лет работы, так что изучил этот период польской истории глубоко и подробно.

Ты до сих пор волнуешься, когда говоришь на эту тему.

Потому что рассказ о том, что евреи в качестве советских агентов поработили Восточные Кресы, — это просто какая-то шизофрения. А точнее, если называть вещи своими именами, чистой воды антисемитизм: проекция стереотипа «жидокоммуны».

А может, просто защитный инстинкт? Мы не хотим отказываться от версии истории, удобной для нашего самоощущения, позволяющей быть исключительно жертвами и героями.

Отрицать историческую правду во имя национальных мифов — инфантилизм. Особенно если это делают люди, профессионально занимающиеся историей.

Правые, например Ян Энгельгард в газете «Мысль Польска», обвинили тебя в том, что ты снова извлекаешь на свет божий то, что уже осудило польское правосудие, чтобы дать еврейскому сообществу повод для требования многомиллионнных компенсаций за утраченное имущество.

Думаю, что подобные спекуляции не стоит даже комментировать.

А ты знаешь стихотворение Лешека Чайковского «Едвабненский бизнес», написанное в твою «честь» и опубликованное в газете «Наша Польска»?

Нет. Давай читай.

Некто Гросс кропает враки

(не бывало их похабней):

мол, евреев-то поляки

заживо сожгли в Едвабне.

Полистайте-ка «Соседей»:

бред в бездарном пересказе

автора плохих комедий.

Капля фактов — бочка грязи.

Никакой тут нет загвоздки:

этот щелкопер-мошенник

свой фонтан полонофобский

запускает ради денег.

(…)

Очень сытно жить обманом

аферисту и прохвосту.

И цветет за океаном

грязный бизнес Холокоста.

Прелестно, а рифмы-то какие… Особенно мне понравилось «прохвосту — Холокоста».

Тебя раздражают эти плевки ядом со стороны правых, задевают?

Не слишком. Каждый должен сам себе отве-тить на вопрос, кто прав — Ян Томаш Гросс или Ежи Роберт Новак[215], выпустивший изобилующую личными оскорблениями книгу «100 обманов Я. Т. Гросса в связи с еврейскими соседями и Едвабне». Так называемые издания ксендза Рыдзыка изобиловали такого рода текстами. Я вообще об этом не думал.

Но они формируют твою репутацию в обществе.

Та часть общества, которая с восторгом внимает Ежи Роберту Новаку, не является причиной моих экзистенциальных терзаний.

Несмотря на море такого рода мерзости, правда все-таки пробивается на свет. Через год после публикации «Соседей», в годовщину событий в Едвабне, там прошли торжества с участием президента Александра Квасьневского, который попросил прощения за несчастья, причиненные евреям.

От своего имени и от имени «тех поляков, чью совесть мучит то преступление». Что ты тогда почувствовал?

Это необыкновенно трогательный момент. Квасьневский произнес блестящую речь. Шевах Вайс, посол Израиля в Польше, — тоже. Его слова о том, что в Польше были разные амбары — тот, в Едвабне, где сгорели сотни евреев, и тот, где он спасся, — фундамент, на котором можно было построить прочный мост.

Но он не был построен, почему?

Прежде всего по вине католической церкви. На этом мероприятии не было никого из местных — так распорядился приходской священник. Жители Едвабне сидели по домам, подглядывая из-за занавесок за проезжавшими автобусами, — мы ехали под охраной полиции, словно это было какое-то вторжение. Ни местные власти ни католическая церковь не сдали экзамен. Где был священник Едвабне? Где был местный епископ? Где вообще было тогда Епископство?

В торжествах участвовали только два священника: Войцех Леманьский и Адам Бонецкий.

Два праведника на тысячи польских ксендзов. Как так можно? Церковь, как я уже говорил, не воспользовалась тогда отличным шансом совершить акт примирения. Проявила чудовищную слепоту.

Основой этого примирения могли стать два глубоко религиозных человека, играющие важную роль в этой истории, — раввин Бейкер и Антося Выжиковская, спасшая во время войны семерых евреев из Едвабне, в том числе Васерштайна. Дружившая с ней Аня Биконт написала, что Антося если не работает, то молится — вера в Бога была содержанием ее жизни.

То, что голосом польского католицизма в том, что касалось драмы в Едвабне, стал для Епископства священник-антисемит, а не глубоко верующая Праведница народов мира, трудно принять. Почему ни один прелат не приехал вместе с Выжиковской в Едвабне? Это глупость или антисемитизм? Ни один представитель этой среды, мыслящий иначе, не решился показать своим коллегам, как должен ввести себя католический священник перед общей могилой убитых людей.

Глава Х. Встречи

«В сущности, я всегда страдал раздвоением воображения. Жил за границей и одновременно в Польше, в польской истории»

Когда ты впервые приехал в Польшу?

Слушай… это было, когда Адам Михник писал статью «Ваш президент, наш премьер». Я помню, потому что мы гуляли, обсуждали, какой путь пришлось пройти, чтобы Польша достигла этой точки, а он мне рассказал о статье, над которой в тот момент работал. Это была прекрасная идея.

Текст «Ваш президент, наш премьер» был напечатан в «Газете Выборчей» 3 июля 1989 года.

Значит, мы встретились несколькими днями ранее. Я ненадолго приехал в Польшу после выборов. Мне было очень интересно, какова эта новая Польша — после двадцатилетнего перерыва. Потому что все это время «мартовских» эмигрантов не пускали в страну.

И как тебе понравилась Польша 1989 года?

Я был удивлен, потому что… все выглядело так, как я помнил. Да, конечно, новая Лазенковская трасса, что-то еще, но моя улица вообще не изменилась: аптека где была, там и осталась, магазин где был, там и остался, и кафе на прежнем месте. И телефонные номера у знакомых прежние, только в начале прибавились две цифры.

С одной стороны, какая-то радость оттого, что этот мир вновь мой, с другой — чувство, будто время здесь остановилось. Но так было очень недолго, вскоре все начало меняться с головокружительной скоростью.

Когда ты приехал снова?

Летом 1990 года. Мне дали академический отпуск на год, и мы приехали в Польшу всей семьей — с детьми и моим отцом. Остановились у Стефана Меллера[216], с которым договорились об «обмене»: он с семьей отправится в Америку и будет жить в нашем доме, а мы — у них.

Ты думал о том, чтобы вернуться в Польшу навсегда?

Нет.

Почему?

Это было бы сродни землетрясению. Мои дети родились в Америке, отцу 87 лет, я не смог бы его там оставить, и потом — работа. Кроме того, это психологически был для меня очень трудный период, снова дала о себе знать депрессия, наш брак рушился. Я не представлял себе, откуда взять душевные силы на полную реорганизацию семейного быта.

Я получил тогда стипендию Института гуманитарных наук у Кшиштофа Михальского, в Вене. Мы договорились, что я буду проводить две недели в Варшаве и две — в Вене. Это был фантастический маятник, потому что после каждого возвращения из Вены в Варшаву… оказывалось, что все выглядит иначе. Подобно тому, как до этого на протяжении двух десятилетий все оставалось по-прежнему, так теперь революционные перемены совершались за две недели. Был магазинчик — нет магазинчика. Стоял человек с лотком — теперь стоит киоск. Напор этого стремительного капитализма потрясал. Я говорю о чисто визуальных впечатлениях, а ведь была еще и политика. Перманентно бурливший котел.

Вы попали на первые президентские выборы.

Ощущалось огромное напряжение. На плакатах Мазовецкому пририсовывали звезду Давида. И этот абсурдный Тыминьский, полный шарлатан, который переиграл в первом туре Мазовецкого[217]. (Я его вспомнил, когда мы выбрали Трампа.) Мои дети ходили в польскую школу, и там вдруг ввели Закон Божий — впрочем, его можно было не посещать, потому что это был последний урок. Магда училась во втором классе, у всех девочек первое причастие, так она сказала одной однокласснице, что у нее причастия не будет, потому что она еврейка. А та, шокированная, заверила, что никому не скажет, это их большая тайна…

Это тебе претило?

Это — как раз нет. А потом сразу началась «война в верхах», и снова где-то забулькал опаснейший националистически-антисемитский коктейль. Но это был поразительный период, исполненный прекрасной энергии. Победа свободы, в которой очень важную роль играли многие мои друзья и знакомые.

Кроме стипендии в Вене у тебя была какая-то работа в Польше?

Нет, я не смог найти себе место. Меня немного задело, что ни один из старых знакомых не подумал что-то мне предложить. Хотя, конечно, я понимал, что все тогда были очень заняты, все участвовали в важных и сложных делах, потому что — по блестящей формуле Тимоти Гартона-Эша[218] — нужно было придумать, как превратить рыбный суп в аквариум, то есть в обществе «реального социализма» создать рыночную экономику и политическую демократию. Короче говоря, я сам должен был что-то найти, но у меня на это не было сил.

Ирена устроилась в Польше гораздо легче. Зацепилась тут, там. На телевидении, в «Выборчей». Даже подумывала, не остаться ли в Польше навсегда, но детям в польской школе было плохо. На год, чтобы выучить язык и так далее — ладно, но не более того.

А политика тебя не привлекала? Ты не хотел ею заняться?

Я не обладаю политическим темпераментом. Меня, скажем, очень интересует социология политики, но конкретные действия — это нечто совершенно иное. Тогда в Польшу приехал мой профессор из Йеля, тот, о котором я тебе рассказывал, — Хуан Линц. Это был большой эрудит и специалист по процессам трасформации режимов, он множество работ написал на тему так называемого испанского пути к демократии. Так что Польша 1990 года, разумеется, представляла для него огромный интерес. Мы организовали ужин, на котором были он, Геремек, еще несколько человек, заново создававших эту Польшу.

Ты говоришь, что не хотел вернуться в Польшу насовсем, не хотел заняться польской политикой, но в своих научных интересах ты никогда не выходил за пределы круга польских проблем.

Это правда, в сущности, я всегда страдал раздвоением воображения. Жил за границей и одновременно в Польше, в контексте польской истории. И знаешь, это касается не только меня. Отсюда издательство «Анекс», которое мы основали, отсюда помощь со стороны эмиграции Комитету защиты рабочих. Польские дела всегда были для нас, поколения мартовских событий 1968 года, необычайно интересны и важны.

Ты собирал в США деньги для пострадавших в Радоме[219].

В Америке мы не раз собирали деньги, подписи под письмами протеста, особенно когда кого-нибудь арестовывали… Мы старались реагировать на процесс формирования в Польше гражданского общества. Было очевидно, что создается новая модель политической активности, с которой официальная власть не справляется. С 1976 года, то есть начиная с событий в Радоме, с создания Комитета защиты рабочих начался необычайно творческий процесс разрушения коммунистической системы.

С кем из прежней среды ты первым встретился в эмиграции?

Первый раз я уехал из Штатов довольно быстро. Получил стипендию Института Гете для изучения немецкого языка. У меня еще не было никаких американских документов, и отдел эмиграции на основании рекомендательного письма из университета выдал мне обыкновенный листок бумаги с фотографией, на котором значилось, что предъявителя сего пустят обратно в США. Это выглядело странно, но работало. Я съездил в Германию и вернулся. Тогда я наконец встретился с Иреной, которая за это время успела выйти замуж в Италии.

А надолго я впервые уехал из Штатов в 1972 го-ду — собирать материалы для диссертации. В Лондоне мы снимали рядом комнаты и много общались с Аликом Смоляром, а также Ниной и Генеком Смоляр. А с Адамом Михником я встретился только в 1976 году на конференции в Париже по случаю двадцатилетия событий октября 1956 года. Мы не виделись восемь лет. Об этом я уже говорил — Адам прочитал потрясающую лекцию, озаглавленную «Новый эволюционизм».

Глава XI. Цена страха

«В общественном сознании фигура еврея подверглась полной дегуманизации. Несмотря на то что война закончилась, он по-прежнему не был человеком»

Считаешь ли ты «Страх» продолжением темы «Соседей», только применительно к послевоенному периоду?

«Соседи» — прожектор, направленный на одно конкретное событие, но знания, полученные в процессе написания этой книги, никуда из моей головы не делись. Наоборот, они накапливались, сгущались, обрастали всякого рода размышлениями. Интеллектуальным вызовом, который я осознал еще до того, как родились «Соседи», был поиск ответа на вопрос: как это вообще возможно, что в Польше, стране, где убили три миллиона евреев, после войны жив антисемитизм? Ведь такая гекатомба должна была естественным образом вызвать сочувствие, сожаление, печаль, а антисемитизм в человеческих душах похоронить раз и навсегда. Из попытки понять этот феномен и родился «Страх».

Книга, посвященная погрому в Кельце 4 июля 1946 года. Исследуя эти события, ты и осознал масштаб послевоенного антисемитизма?

Непосредственным импульсом к написанию «Страха» послужила книга Марии Хохберг-Марианьской и Ное Грюсса «Еврейские дети обвиняют», описывающая судьбы еврейских детей и их спасителей. Там есть фраза, которая меня потрясла. Марианьская пишет, объясняя, почему не указывает полные фамилии людей (по их собственной просьбе), спасавших еврейских детей во время оккупации: «Не знаю, способен ли человек за пределами Польши понять это: человек стыдится того, что спас жизнь беспомощному еврейскому ребенку, преследуемому преступниками? — это может обернуться для него неприятностями» (!!!).

Для меня, хоть я и был из Польши, это тоже непостижимо.

Ты спрашивал себя: как это возможно?

Вот именно — как это возможно, что после войны люди панически боялись своих соотечественников по той причине, что во время оккупации спасали жизнь другим соотечественникам. Почему то, что должно быть поводом для гордости, вызывает страх и ужас?

На самом деле этот вопрос живет во мне с первого текста — «Тот мой земляк…», — но лишь с течением времени я начал понимать, чтó на самом деле произошло во время оккупации. Ответ ужасает: страх открыть, что ты помогал евреям во время войны, порожден тем, что отвержение евреев христианским окружением, антисемитизм, а во многих случаях и соучастие в преследовании еврейских соседей стали тогда для польского общества нормой. Послевоенный антисемитизим — непосредственное продолжение этой позиции. Согласно древней формуле Тацита, обидчику свойственно ненавидеть того, кого он обидел.

Причина послевоенных еврейских погромов — чувство вины?

Будь оно иначе, каждого уцелевшего и вернувшегося еврея принимали бы с распростертыми объятиями, с огромным облегчением, что кому-то все же удалось уцелеть. А между тем евреи, пережившие войну, вызывали ужас и ненависть, поскольку были законными хозяевами насильно отобранного у них имущества, но прежде всего — служили напоминанием о совершенном по отношению к ним зле. Очень быстро выяснилось, что спасшиеся евреи после войны находятся в (относительной!) безопасности только в крупных городах! В маленьких городках, откуда они были родом, их встречали откровенно враждебно, и им грозила смерть от рук соседей.

В «Страхе» ты пишешь, что по отношению к погромам катоэндеки[220] и коммунисты заняли одну и ту же, словно бы зеркальную, позицию.

И тем и другим было важно одно — избежать дискуссии о событиях в Кельце 4 июля 1946 года. Поэтому и те и другие охотно приняли точку зрения, будто келецкий погром стал результатом провокации, ведь если так, то достаточно просто найти провокаторов, чтобы решить проблему. Согласно теории провокации, виноваты всегда какие-то «они». Никогда — «мы». И тогда уже не надо отвечать на точно сформулированный Кристиной Керстен вопрос: «Как это возможно, что обычные люди, в обычный день, в обычном воеводском городе совершили такое преступление?»

Ты выдвигаешь тезис, что это стало возможно благодаря распространению стереотипа еврея-гэбиста и вампира, похищающего польских детей, чтобы добавлять их кровь в мацу.

Еврей-жертва напоминает о совершенных по отношению к нему грехах. Поэтому его следует превратить в еврея-преследователя, гэбиста и убийцу польских детей — тогда агрессия по отношению к нему будет оправданна. Она получает общественную санкцию и позволяет исключить из человеческого сообщества того, кому мы причинили зло и по отношению к кому испытываем чувство вины.

В «Страхе» ты пишешь: «Эта гипотеза — что послевоенный антисемитизм служил выражением прежде всего ненависти к жертве — позволяет понять остракизм по отношению к людям, помогавшим евреям во время оккупации».

Потому что они являются живым доказательством того, что можно было вести себя иначе, не поддаться шантажу молчания, пассивности и общественно санкционированному насилию по отношению к евреям. Помогавшие — подобно уцелевшим евреям, являются свидетелями. Свидетелями совершенных поляками подлостей.

Вопрос: жертвы ли это исключительно антисемитизма или также обстоятельств, которые его высвободили?

Конечно, зло высвобождает зло, война выпускает демонов и заставляет проявиться худшие инстинкты, но ни до войны, ни во время, ни после никому не пришлось специально будить в поляках антисемитизм. Он был вполне жизнеспособен. Оккупация лишь позволила проявиться его наиболее жестокому обличью. Ведь эта драма совершалась на глазах у всех. В этом заключается специфика Холокоста в Восточной Европе, особенно в Польше. Это не то, что происходило в концлагерях, за колючей проволокой. Оно происходило на улицах польских городов.

В Голландии или во Франции вызванный для депортации еврей являлся с чемоданчиком в условленное место и исчезал. В Польше, на Украине, в Литве этот процесс совершался на глазах у всех. Гетто находились в городах, во время акций улицы были залиты кровью. А потом немногочисленным уцелевшим евреям помогали тайно и в страхе не только перед немцем (ведь немцев было относительно немного, особенно за пределами крупных городов), но и перед соседом-поляком, который мог донести в полицию.

Барбара Энгелькинг[221], которая занимается Хо-локостом, четко разделяет три его фазы: первая — организация гетто и сосредоточение в них еврейского населения; вторая — ликвидация гетто, массовая депортация в лагеря и уничтожение, третья — все, что происходило после операции Рейнхард[222]. Согласно Энгелькинг, на протяжении двух первых фаз поляки были только свидетелями, а во время третьей становились помощниками палачей или, вместе с евреями, жертвами немцев за оказанную евреям помощь.

Не совсем так. Убивать евреев поляки начинают сразу, как только немцы приступают к осуществлению Холокоста, — то есть летом 1941 года. Едвабне, Радзилов, Вонсоч и масса других мест, где совершались массовые убийства еврейских соседей (следствие Института национальной памяти 2002 года открыло два с лишним десятка подобных городков только на территории Белостокского воеводст-ва) — порой, как это было в Вонсоче, еще до прихода немецких войск (!), — это первая половина июля 1941 года. То есть, согласно упоминаемой тобой классификации, это первая фаза Холокоста.

В зачистке гетто — то есть второй фазе Холокоста — принимают участие и играют очень важную и преступную роль различные формирования, состоящие из поляков, — «синяя полиция», Баудинст[223] (рабочие отряды, куда набирали молодежь) или Добровольная пожарная организация — не говоря уже о жителях окрестных населенных пунктов, которые тоже приложили руку к разыскиванию и убийству бежавших евреев и грабили еврейское имущество. А затем наступает третья фаза Холокоста.

Число, обнародованное недавно профессором Яном Грабовским[224] — по всей видимости, местное население убило или обрекло на смерть в оккупированной Польше 200 000 евреев — оценка весьма и весьма осторожная.

Открытие масштабов польского антисемитизма было для тебя шоком?

Я был потрясен. Я происхожу из среды либеральной интеллигенции, к которой относились мои родители, среды, которой не коснулся вирус антисемитизма. Люди, приходившие к нам домой, разговоры, которые я слышал, рассказы об оккупации — с точки зрения моих сегодняшних знаний, словно с другой планеты. Конечно, и в этих рассказах существуют подлецы и шмальцовники, но укрывание евреев во время оккупации в этой среде понималось как нечто естественное и распространенное. Лишь начав профессионально заниматься военным периодом, я открыл, что это лишь крошечный фрагмент общественной реальности. И задумался, как это возможно, что я ничего об этом не знал. Ведь мать, с которой я обсуждал все на свете, находилась в эпицентре подпольной деятельности — вместе со своим первым мужем она работала в Бюро информации и пропаганды АК — и она тоже ничего не знала?

Не хотела знать?

В какой-то степени ответ на этот вопрос, наверное, прост — люди во время оккупации были настолько поглощены своими делами, что видели (и знали) главным образом то, что касалось их непосредственного окружения. Так что, вращаясь среди порядочных людей, они не имели возможности столкнуться с этими преступлениями. Но это мало что объясняет. Поэтому в «Страхе» я посвятил рефлексиям на эту тему целую главу: говоря о иерархичности польского общества, вследствие которой оказалось, что элита, а точнее, интеллигенция не знала и была не в состоянии понять, чтó творилось внизу социальной лестницы в отношениях евреев и крестьян.

Смотри, после келецкого погрома, после краковского погрома 1945 года лучшая часть польской интеллигенции — Ежи Анджеевский[225], Казимеж Выка[226], Станислав Оссовский[227] — пишут об этом так, словно это был гром с ясного неба, что-то невообразимое. Их реакция напоминает мою, но ведь они только что пережили войну и пережили ее на территории Польши. Они тоже не понимают, как в этой стране можно продолжать быть антисемитом, — а это означает, что они не знают, чтó произошло во время оккупации.

Выка написал блестящую книгу «Жизнь понарошку», где использовал такую метафору: с вырванного у трупа золотого зуба невозможно смыть кровь. Другими словами, он чувствовал, что нравственная проблема — то, что поляки заняли освобожденное евреями место, — навсегда останется открытой. Но Выка еще не знал, что место это поляки заняли не просто так, они сами поспособствовали тому, чтобы изгнать оттуда польских евреев.

Это тоже знания, которые еще только предстояло получить. Еще Блоньский, спустя сорок лет после книги Выки, в эссе «Бедные поляки смотрят на гетто» — тексте, который считается началом критического взгляда на польско-еврейские отношения во время войны, — писал, что Бог остановил нашу руку, не дал совершить преступление. Конечно, в локальных сообществах знание о соучастии в преступлении присутствовало — как, например, в Едвабне, — но за пределами таких сообществ это знание остается невостребованным.

Почему?

При всей открытости моей матери, при всей откровенности разговоров с ней, нужно было быть действительно слепым, чтобы не понять: она сознательно что-то от меня скрывает. Она молчала об этом преступлении не потому, что не хотела говорить или пыталась забыть, заглушить в себе какую-то правду, но, скорее всего, потому, что, подобно всей мыслящей польской интеллигенции — Бартошевскому, Липскому, Выке, Анджеевскому или, скажем, Оссовскому, — была не в силах принять ее.

Ты считаешь, что это повлияло на послевоенные погромы?

Послевоенные погромы были продолжением преступлений военного периода.

Если бы в Кельце убили чистокровного поляка…

… то это было бы убийство человека, а во время погромов — убивали евреев.

В «Страхе» я описываю — на основании протоколов следствия — очень выразительную сцену: группа мужчин, среди которых милиционер, ведет троих евреев, в том числе женщину с маленьким ребенком на руках. Они останавливают проезжающий мимо грузовик и просят водителя подбросить их за город, к лесу — мол, «есть одно дельце». А мужик, который видит их первый раз в жизни, говорит: «Пожалуйста, садитесь, поехали».

Все прекрасно знали, о каком «дельце» идет речь. И — ни сомнений, ни угрызений совести. В нормальном мире такой разговор был бы невозможен. В послевоенной Польше — вполне, потому что фигура еврея в общественном сознании подверглась полной дегуманизации. Несмотря на закончившуюся войну, он по-прежнему не был человеком.

В «Страхе» ты упрекаешь церковь, что если бы не ее пассивность по отношению к судьбе евреев, многие из них могли бы уцелеть.

Церковь — основной фактор как случившегося во время войны, так и послевоенных погромов. Я не раскрываю здесь никаких страшных тайн: все знают, что если бы священник, который, особенно в сельском сообществе, является арбитром и пророком, сказал, что чего-то делать нельзя, это, скорее всего, не было бы сделано или имело бы меньшие масштабы, сопровождалось стыдом и сомнениями. Конечно, священник — всего лишь человек и, как правило, не отличается от среды, в которой служит, но он обязан защищать основы Десяти заповедей и напоминать о необходимости их соблюдать. По отношению к евреям священники забыли о заповеди «не убий».

Достаточно было сказать с амвона, что нельзя убивать евреев?

Разумеется, недостаточно, но говорить было нужно — «терпенье и труд все перетрут», как гласит одна русская поговорка. Митрополит грекокатолической церкви Андрей Шептицкий говорил об этом многократно, а украинское население все равно убивало еврейских соседей. Но, может, немного меньше? Так или иначе, позиция и высказывания высшего церковного иерарха в оккупированной Польше — краковского митрополита Адама Сапехи, а также других иерархов польской церкви — процитирую ксендза Станислава Мусяла[228] — «отнюдь не свидетельствуют о сострадании или тревоге. Это ужасает».

Конечно, были священники, которые помогали евреям, были священники, которых репрессировали за помощь евреям, но подавляющее большинство и пальцем не пошевелило. А ведь напоминание о том, что убивать нельзя, — основной долг духовенства.

Во время погрома в Едвабне место священника было в том амбаре. Он должен был встать там и прокричать эту пятую заповедь. Или хотя бы объявить непрекращающуюся службу — как говорил ксендз Станислав Мусял во время дискуссии о «Соседях», в которой мы участвовали вместе, — и загонять своих обезумевших прихожан в костел, чтобы спасти их от совершения смертного греха. В соседнем Радзилове ксендз, у которого еврейка просила помощи, сказал, что все евреи — коммунисты и чтобы она не морочила ему голову.

Церковь в оккупированной Польше не противостояла волне преступлений против еврейского населения. А следовательно, виновна в том, что Альбер Камю в издании подпольной организации «Комба» назвал — «очень тщательно [так он пишет. — Я. Г.] подбирая слова» — «преступлением, не предусмотренным ни одним кодексом: не совершением возможного».

Раз антисемитизм и антихристианская позиция были нормой, откуда взялся послевоенный страх?

Страх, что они вернутся и отберут свое имущество, но также и страх, что они придут и расскажут, как все было. В конечном счете это не только страх потерять отобранное у евреев имущество, но и страх узнать правду о самом себе. Присутствие еврея напоминает нам, на что мы оказались способны. И пока мы не назовем этот грех по имени, не возьмем на себя труд искупить преступление против евреев, мы будем испытывать страх. Потому что даже антисемиты знают, что еврей — человек, и если при каких-то обстоятельствах общество санкционировало убийство евреев, ни один член такого общества уже не может чувствовать себя в безопасности.

Человеческие грехи — отнюдь не польская специфика, и католики должны это понимать. Человек — существо грешное и несовершенное, иначе зачем нужны священники? И какой из этого вывод? Это тоже известно: грехи затем, чтобы в них покаяться. Нужно сказать: mea culpa[229]. Самому себе и окружающим. Не только потому, что, согласно церковным правилам, иначе невозможно получить отпущение греха. Но также и затем, чтобы страх — вдруг кто-то схватит нас за руку? а ведь он уже схватил, потому что информацию обо всем этом несут тысячи текстов на разных языках мира — не парализовал нас и не подталкивал к бесконечной лжи. Эта ложь — питательная среда для антисемитизма.

И потом, долго жить во лжи невозможно, во всяком случае, невозможно жить хорошо; не говоря о том, что так жить просто не стоит.

В Польше, где уже нет евреев, антисемитизм в чистом виде по-прежнему присутствует?

Нет необходимости строить догадки, на эту тему имеются социологические опросы. А кроме того, как ты думаешь, каким образом партия «Право и Справедливость» сумела в мгновение ока вызвать в людях ненависть к беженцам? Это эхо ксенофобии и отрицания Другого. Сегодняшний еврей может быть арабом и продавать кебаб. Большинству поляков арабы известны лишь по роману Сенкевича «В пустыне и в пуще». Резервуар ненависти и страха перед Другим, из которого черпает антибеженская пропаганда «Права и Справедливости», — антисемитизм. Это модель, функционирующая в польской культуре, и «Право и Справедливость» ею пользуется.

Это отлично показала история с новеллизацией закона об Институте национальной памяти[230]. В ответ на возмущение Израиля и США — что польский сейм пытается исказить историю Холокоста — Ярослав Качиньский (а это он приказал немедленно и без изменений утвердить этот злосчастный закон в Сенате) завел заезженную пластинку: мол, «не будут нам евреи диктовать, какие законы мы должны принимать в своей стране». После чего антисемитское дерьмо выплеснулось через социальные СМИ и общественное телевидение.

Главный упрек в адрес книги «Страх» — что ты, в сущности, не сказал ничего нового, а просто пересказал уже известные истории, но наставительным, обвиняющим тоном.

В «Страхе» множество архивных материалов, к тому же по-новому интерпретированных. Я недавно внимательно перечитал эту книгу — редактировал сборник всех моих работ, посвященных польско-еврейским проблемам, который готовит издательство «Аустерия». Очень рекомендую его тем, кто интересуется этими вопросами. Называться книга будет «Соседи и другие» («Sąsiedzi i inni»). Выйдет в 2018 году.

После «Страха» тебя окрестили полякофобом.

Серьезно? А не после «Соседей»?

«Соседи» были шоком, нарушением табу. Ты вписал Едвабне в общественное сознание — может, не в массовое, но в мейнстрим. Твоя версия истории стала официальной. Со «Страхом» этот номер не прошел. Как ты думаешь — почему?

Не знаю, что тебе сказать. Может, дело в том, что в «Соседях» я описываю единичный случай, а истории, рассказанные в «Страхе», касаются более широких общественных явлений? Ведь я ничего не придумал. Описал то, что случилось. И надеюсь, сумел передать собственное изумление, вызванное агрессивным антисемитизмом, процветавшим и до сих пор процветающим в польском обществе.

В прокуратуру было подано двенадцать заявлений о клевете и оскорблении польского народа, а также о призывах к ненависти.

Я не знал, что так много… Во всяком случае, краковский прокурор, который проводил официальную проверку, написал прекрасную профессиональную экспертизу, объясняющую, почему «Страх» не подпадает под этот параграф.

Ты ожидал такой реакции на эту книгу?

Эта реакция тем не менее была значительно слабее, чем на «Соседей». Может, потому, что «Страх» вышел сначала по-английски? Когда Эли Визель написал рецензию в «Нью-Йорк таймс», польские газеты вдруг забурлили. Мол, снова Гросс распекает Польшу. Польское издание появилось спустя два года, в этот период время от времени раздавались какие-то голоса, но примерно через три месяца после выхода книги публичная дискуссия прекратилась.

Глава XII. Горькая жатва

«Мои книги легко читаются»

Книгу «Золотая жатва. О том, что происходило на обочинах Холокоста» ты написал вместе с Иреной Грудзиньской-Гросс спустя десять с лишним лет после развода. Как вам работалось?

Мы очень много разговариваем, вращаемся в одной и той же интеллектуальной среде, так что совместная работа над «Золотой жатвой» не требовала какой-то специальной подготовки. Мы — близкие люди, давно связанные общими интересами.

Ирена сказала мне, что, начав заниматься Холокостом, человек попадает в своего рода зависимость. Это подобно яду, наркотику, от которого невозможно освободиться. Можно только продвигаться вперед, забираясь все глубже и глубже. Ты разделяешь ее мнение?

Я тоже так думаю. Неловко признаваться, но это увлекает — чувствуешь, что делаешь что-то важное.

Вы разговаривали о Холокосте с детьми?

Вероятно, мы как-то передали им свою страсть или, точнее, — не знаю, как это назвать, — манию. Холокост постоянно присутствовал в наших разговорах, также в связи с моими перипетиями, связанными с этой темой. Так что дети неравнодушны к этой проблеме. Но они и раньше росли в атмосфере внимания к защите прав человека, что, в свою очередь, является основным содержанием «мартовского» опыта. Опасность, угрожавшая свободе, сформировала и объединила среду, в которой вращались их родители, круг людей, сблизившихся еще в ранней юности. Думаю, для наших детей это было очень важным опытом. Где бы мы ни оказались, в Нью-Йорке, в Калифорнии, в Польше, везде у нас друзья, кто-то к нам приезжает, мы к кому-то едем. По всему свету двери наших домов открыты друг для друга.

Дети чувствуют себя поляками или американцами?

Что за вопрос — разумеется, американцами. Там они родились, выросли, получили образование, там они живут, у них свои семьи. Английский — главный для них язык, хотя оба говорят по-польски, потому что дома между собой и с ними мы всегда говорили по-польски.

Но ты затрагиваешь такие глубины души… Я помню одну сцену, когда мы ехали на каникулы в Калифорнию. Томеку было, кажется, семь, Мадзе — пять. Мы остановились где-то в американской глубинке — этакое стопроцентное «nowhere»[231], какая-то дыра — в придорожной кафешке. Человек, сидевший за соседним столиком, услышал незнакомый язык и спросил, откуда мы: «Where are you from?» На что все четверо одновременно ответили — мы с Иреной: «From Connecticut» (мы тогда жили в Нью-Хейвене), а дети, тоже в унисон: «From Poland»[232]. Это было для нас полной неожиданностью — они на тот момент еще ни разу не были в Польше, потому что «мартовских» эмигрантов начали пускать в страну только после 1989 года.

А может — подумалось мне сейчас, когда ты спросила, — дети, в отличие от нас, по-настоящему знающие английский язык, дали на заданный вопрос правильный ответ? Потому что мы, хоть и жили тогда в Коннектикуте, на самом деле были и остаемся «from Poland».

Подтолкнуло ли тебя к написанию «Золотой жатвы» — как в случае предыдущих книг — какое-то конкретное событие?

Да, подтолкнула очень конкретная вещь — фотография, опубликованная в «Газете Выборчей» после публикации «Страха».

Журналисты обратились к сюжету, который в «Страхе» лишь намечен, буквально несколькими словами: вскрытие массовых могил. Они поехали, провели журналистское расследование и сделали этот снимок. Когда я увидел его в «Выборчей», у меня челюсть отвисла. Не только из-за того, что на нем изображено — а изображена группа кладбищенских гиен в Треблинке, которые гордо фотографируются на фоне горы черепов вместе с милиционерами, которые, явно прибыв для того, чтобы разогнать гробокопателей, присоединились к этой теплой компании и охотно снимаются вместе с ней на память.

Этот снимок меня шокировал. Но еще больше шокировало то, что его публикация не вызвала никакой реакции, никакой дискуссии, ничего. Тишина. Точно так же, как никакого отклика не вызвало издание двух обширных томов Института национальной памяти «Вокруг Едвабне» (2002), в которых черным по белому доказывалось, что Едвабне — капля в море убийств, совершенных поляками по отношению к их еврейским соседям летом 1941 года на территории одного только Белостокского воеводства.

Конечно, о разграблении могил было известно и раньше, это обсуждалось еще в послевоенной прессе. На эту тему опубликовано множество текстов. Так что можно сказать: в этом нет ничего нового. Но для меня в этой фотографии заключена одна поразительная вещь. Уже само желание запечатлеть это мгновение — загадка. Зачем? Иметь на память и показывать знакомым? Раскапывание могил и поиск в них добычи — приятное мгновение, достойное того, чтобы его запечатлеть, повод для гордости? Эти люди не испытывают стыда?

Так получилось, что вскоре кому-то в издательстве Oxford University Press пришло в голову издать серию книг, построенных вокруг одной фотографии, сжато повествующих о какой-то проблеме. Обратились они и ко мне. Я подумал, что у меня в памяти есть снимок, о котором я хотел бы написать.

Раньше ты никогда не видел подобных фотографий?

Нет.

Даже во время работы в архивах или разговоров с разными людьми на тему Холокоста?

Нет. Существуют разные описания того, как это происходило. Например, в Освенциме, где территория охранялась, но все равно шли масштабные раскопки — люди рыли по ночам, в темноте, подсвечивая себе фонариками, как шахтеры. Не говоря уже о территориях других лагерей смерти, неогражденных и неохраняемых. Это было явление массовое, организованное и одобряемое местным населением.

Впрочем, это происходило не только в Польше, но и на территории всей Центральной Европы. У меня есть в Берлине знакомая, которая добивается увековечивания памяти о евреях, убитых на Украине и лежащих в общих могилах. Она рассказывала, что, например, в Ровно к месту массовых казней вел длинный импровизированный туннель, проложенный под близлежащим шоссе.

В «Золотой жатве» исходной точкой является фотография мародеров, но затем история разрастается.

Будь то Едвабне, послевоенные погромы или ограбление общих могил — это одна и та же история, просто в разных обличьях. История польского антисемитизма.

Когда в 2002 году, после «Соседей», вышел изданный Институтом национальной памяти двухтомник документов и научных исследований, озаглавленный «Вокруг Едвабне», мне казалось, что возврат к прежнему мышлению — что, мол, это было исключение, эпизод — невозможен. Ведь там были опубликованы стенограммы судебных процессов над людьми, на которых лежала вина за убийство евреев по всему региону. С каждым годом знания об этом процессе углубляются, обогащаются, уточняются. А мы всё не желаем осознавать, не хотим знать, что это было явление массовое, а не единичное, его нельзя воспринимать как отдельный несчастный случай.

«Золотая жатва» касается третьей фазы Холокоста, то есть судьбы тех евреев, которым удалось бежать из гетто, из эшелонов, выбраться из общих могил, где их закопали живьем. Они пытались где-то укрыться. Историки утверждают, что это примерно десять процентов довоенного еврейского населения.

Говоря точнее — десять процентов еврейского населения, которое на момент начала ликвидации гетто было в них заключено. То есть 250 тысяч, из которых конца оккупации дождалось от 40 до 60 тысяч человек. Где остальные? Исчезли?

Часть их умерли от голода, истощения, болезней…

Это правда, точного числа мы не узнаем никогда. Но мы знаем, что немцы в этот период не занимались систематическим отлавливанием евреев, считая, что, в сущности, те уничтожены, — они не преследовали, не прочесывали провинцию, поскольку там все активнее действовало подполье. Евреев приводили поляки или же убивали их собственноручно. И занималось этим местное население, «синяя полиция», деятели антифашистского сопротивления.

В дискуссии, которую вызвала «Золотая жатва», прозвучало число — тысяча поляков, убитых за укрывание и помощь евреям.

Это очередные жертвы немецкого террора, чудовищные. Но если вдуматься, эта тысяча — во всяком случае бóльшая ее часть — вовсе не была обречена на гибель, если бы не доносы соотечественников. Рискнем высказать предположение, что, в сущности, этих поляков, укрывавших евреев и выданных собственными соседями, на самом деле убили сами поляки. Поэтому эта тысяча и те двести тысяч польских евреев, в смерти которых повинны их польские соотечественники, — единый счет.

Праведники были в польском обществе париями, их история, пожалуй, наиболее жестоким образом демонстрирует отношение поляков к евреям во время оккупации. Обнажает ханжество нынешней пропаганды, которая делает Праведников народов мира объектами поклонения, не объясняя, что на самом деле их клеймили, преследовали и уничтожали соотечественники. В этом и заключается лицемерие и особый цинизм использования Праведников как аргумента — мол, в Польше такое поведение было нормой. О манипуляции подобного рода прекрасное эссе «Маркова. Еврейская смерть, польская вина, общий страх» написали профессора Ян Грабовский и Дариуш Либёнка[233] (при поддержке Музея имени семьи Ульм в Марковой).

Почему так происходит, ведь на эту тему созданы десятки книг и фильмов?

Виноваты политики и исторический ревизионизм. Раз директором Института национальной памяти может являться человек, утверждающий, что евреев в Едвабне убили немцы… Неизвестно, кого он больше компрометирует. Самого себя? Партию, которая поддержала его кандидатуру? А может, парламент, который слушает этого человека и доверяет ему руководство организацией, отвечающей за образ Новейшей истории Польши?

Главный упрек, который звучит при обсуждении «Золотой жатвы», — опять-таки отсутствие в твоем труде исторической скрупулезности, а у тебя самого — исторического образования.

Извини, это мы уже обсуждали. Я понимаю, что ты обязана время от времени играть роль адвоката дьявола, но ведь в моих книгах все тщательно документировано. Вопреки всем этим глупостям, этим разговорам, будто Гросс — социолог и не владеет историографическим аппаратом.

Впрочем, мифологизируемый моими оппонентами «историографический аппарат» — если говорить о современной истории — инструментарий не столь уж хитрый. Когда пишешь историю Средневековья или древности, придется учить эзотерические языки, читать написанные весьма специфическим образом источники, понимать, как они создавались. А история ХХ века… Как говорил мне Виктор Эрлих — обаятельный человек и крупный ученый: «Пан Янек, знаете, лучшая методология для гуманитария — быть очень умным…»

Некоторые говорят: Гросса не интересует правда, главная цель его откровений — осудить Польшу и поляков.

Это неправда, хотя, разумеется, я знаю, что так говорят. Мол, историк бы такого не написал. А почему, собственно, не написал бы?

Однажды я прочитал статью о своих книгах, которая мне очень понравилась. Автор утверждал, что мои книги сродни речам. И это очень точно замечено, потому что я, в определенной степени, пишу на слух. Вслух читаю написанное. Много раз повторяю, злюсь, переделываю, пока не нахожу форму, которая хорошо звучит. Впрочем, некоторые фрагменты писались для лекций, которые меня приглашали прочитать. И возможно, в этом заключается секрет воздействия этих книг на читателя. Их легко читать.

Глава XIII. Полонофоб, лишенный ордена

«Когда меня пинает радио Рыдзыка, с меня как с гуся вода, но когда так поступают мои друзья, это причиняет боль»

В сентябре 2015 года ты написал статью «Eastern Eurоpe’s Crisis of Shame»[234]. Она была опубликована немецкой газетой «Вельт» и вызвала скандал в Польше.

Ну вот, и ты тоже хочешь мне врезать этим немецким обухом.

Я написал этот текст по-английски для Project Syndicate[235], каждая газета могла его перепечатать. Его опубликовало около тридцати периодических изданий по всему миру. Коварство внезапно вспыхнувшей в Польше дискуссии заключалось в том, что по-польски никто этот текст не напечатал, а обсуждать — обсуждали. Даже «Газета Выборча», где работают мои друзья, все время обращалась к используемым Качиньским антинемецким клише…

Тебя удивила польская реакция?

Эта дискуссия напоминала коммунистические времена, когда на страницах газеты «Трибуна Люду» обсуждалось «Письмо 34-х». Публика, читавшая «Трибуну», не знала содержания письма, но была проинформирована, что его авторы — предатели. С моим текстом получилось то же самое: мол, Гросс по-немецки публикует в Германии всякие гадости о нашей Отчизне.

Должен признаться, это было ужасно. Впервые с 1968 года я почувствовал, что меня снова выдворяют из Польши. И на сей раз не какая-то совершенно чуждая мне политическая группа, а — в том числе — самые близкие люди.

Александр Смоляр в одном из интервью сказал: «Я возмущен твоими обобщениями, ты не дискутируешь, ты мстишь».

Я не помню конкретно этой формулировки, но слышал, как он выступал по радио у Моники Олейник[236] — видел потом запись в интернете. Начала Олейник словами: «Гросс опозорил себя…» — и пошло-поехало. А Алик — ничего, не встал, не вышел из редакции, не возразил…

Со всех сторон я тогда слышал: «Ты спятил? Снова о евреях? Какое отношение имеют евреи к беженцам? У тебя все мысли об одном».

За несколько месяцев до этого на конференции по случаю столетнего юбилея Яна Карского я прочитал доклад, который затем предложил «Газете Выборчей». Его напечатали с комментарием Адама Михника примерно такого содержания: это вот, мол, мой близкий друг, Янек Гросс, я его очень люблю, но он смотрит на всё «через еврейские очки», так я хочу, чтобы вы знали — я с ним не согласен…

Люди не обязаны соглашаться друг с другом, и я действительно ношу очки. Но не еврейские, а обычные. Такая фразочка в устах Адама — была, в сущности, санкцией, разрешением для всех остальных лупить меня чем попало. Раз уж друзья из «Выборчей» так поступают…

Представитель МИД Марцин Войцеховский написал тогда в Твиттере: «Текст некорректен исторически, вреден и оскорбителен для Польши».

Я помню один момент: я ехал из Варшавы на поезде в Берлин, где тогда жил — пока еще временно, пользуясь академическим отпуском, полученным в Принстоне, — и впервые ощутил облегчение оттого, что уезжаю из Польши, показалось, будто я возвращаюсь домой. И я подумал: «Не иначе как я действительно спятил. Еду из Варшавы в Берлин и чувствую, что возвращаюсь домой?» Должно быть, дела совсем плохи.

Ты говоришь о возвращении в Берлин после дискуссии, организованной в Варшаве журналом «Политическая критика»?

Славек Сераковский[237] оказался единственным человеком, который повел себя иначе. Я его очень люблю и уважаю, но нас не связывает никакая пятидесятилетняя дружба. А между тем именно он произнес такие слова: «Слушай, тебя тут со всех сторон грязью поливают. Страницы журнала — в твоем распоряжении. Хочешь написать — напиши. Хочешь высказаться — выскажись». И организовал дискуссию, но прежде всего — опубликовал сам текст. Благодаря этому статья «Eastern Eurupe’s Crisis of Shame» вышла по-польски под названием «Восточноевропейский кризис стыда».

В Польше наделала шуму одна фраза из этого текста. Твое утверждение, будто поляки убили во время войны больше евреев, чем немцев.

А что — разве не убили? Нет?

Во время войны в оккупированной Польше погибло примерно 2000 немцев. Прибавь к этому 17 000 немцев, убитых во время сентябрьской кампании в боях с польской армией. Округлив, получаем 20 000. Во время оккупации поляки убили или обрекли на смерть — согласно самым осторожным подсчетам — 200 000 польских евреев. Не требуется высшее математическое образование, чтобы сопоставить эти два числа.

Но давай по порядку. Этот текст был написан в кульминационный момент кризиса, связанного с проблемой беженцев. Я считал, что страны Восточной Европы, включая Польшу, провалили экзамен на солидарность и предали память о собственной судьбе. Польша столетиями была страной эмигрантов, бежавших с родины от преследований или нищеты. Достаточно немного пожить в Америке или хотя бы в Лондоне, чтобы в этом убедиться.

Я написал о странах Восточной Европы, что «они проявили нетерпимость, отсутствие либерализма, ксенофобию, забыли о духе солидарности, который принес им свободу четверть века назад. <…> Корни позиции Восточной Европы, которая теперь показывает свое отвратительное обличье, уходят непосредственно во Вторую мировую войну и первые годы после нее».

Думаю, что последующие события в Польше подтверждают этот мой диагноз. За год вследствие ксенофобской пропаганды «Права и Справедливости» число поляков, протестующих против того, чтобы допустить в страну каких бы то ни было беженцев, увеличилось с 25 до 75 процентов. С каких это пор у поляков имеется четкое мнение относительно сирийцев? Кого в Польше волнует ислам? «Право и Справедливость» погружает нас в болото антисемитизма, пугая беженцами, разносящими заразу, и активизируя таким образом накопленные в польском обществе запасы расовой ненависти. Когда министр Патрик Яки решил подвергнуть ревизии историю Холокоста при помощи поправки к Закону об Институте национальной памяти, в Америке и в Израиле раздались голоса протеста, а в польских социальных сетях и на телевидении моментально разгорелся антисемитский скандал.

Моя фраза, которая вызвала бурю возмущения, звучала следующим образом: «…поляки, которые по праву гордятся своим сопротивлением нацизму, на самом деле убили во время войны больше евреев, чем немцев». Просто такова правда, так случилось во время оккупации Польши.

В ответ Институт национальной памяти написал: «Точные цифры неизвестны. Мы не знаем, сколько евреев погибло от рук поляков, а сколько было выдано немцам. Трудно также оценить число немцев, убитых поляками на фронтах Второй мировой войны и на оккупированной территории. Однако наши знания в области истории подсказывают, что потери, которые немцы понесли от рук поляков, значительно превосходят число жертв преступлений по отношению к еврейским соотечественникам». Так как там обстоит дело с точки зрения математики?

Да уж, глубокий и умный ответ: если верить Институту национальной памяти, поляк, призывающий немецкого жандарма убить еврея, — не убийца?

Мое сравнение касается событий на территории оккупации, а не фронтов Второй мировой войны. Это в оккупированной Польше поляки убивали евреев и польское общество оказывало сопротивление нацистам. В таком контексте использовал это сравнение профессор Марцин Заремба[238] — и именно у него я позаимствовал эти расчеты — в рецензии на «Золотую жатву», написанной им много лет назад для «Газеты Выборчей». «Знания в области истории» сегодняшнего Института национальной памяти, если им руководит доктор Шарек, по мнению которого даже евреев в Едвабне убили немцы, — ничего не стоят.

Твои друзья сочли, что безответственность этого текста заключается также в том, что ты опубликовал его накануне парламентских выборов 2015 года, когда Качинький пугал поляков паразитами и простейшими в организмах беженцев. Они отсылали к одним и тем же эмоциям, хоть и увиденным с разных полюсов.

Я уже слышал подобные реплики. Когда готовилось польское издание «Страха», издательство — в связи с выборами — отложило публикацию. Мне очень льстит столь глубокая вера в силу моих сочинений, однако за националистско-ксенофобское мировоззрение польского электората я ответственности не несу. За это следует благодарить скорее священников, которые с амвона призывают голосовать за «Право и Справедливость».

Перед выборами, во время которых люди высказывались за Польшу — «польскую», закрытую для «чужих», или же европейскую и открытую, — это был рискованный шаг.

Думаю, что партия «Гражданская платформа»[239], которая тогда находилась у власти, больше бы выиграла, открыто приняв сторону традиции толерантности и свободы (традиции в том числе, насколько мне известно, польской), а следовательно, предоставления убежища людям, которые в нем нуждаются. Если не хватало мужества говорить своими словами, можно было сослаться на папу римского Франциска.

Но папа Франциск — это тебе не польский папа.

Не представляю себе, чтобы Иоанн Павел II мог сказать по этому поводу что-либо иное.

После дискуссии в «Политической критике» вы со Смоляром и Сераковским пошли ужинать.

Это был милый вечер. Мы обсуждали детей, внуков, политику, но не причину этой встречи. Не то, что я хотел не оскорбить народ, а заставить его осознать: чудовищный фрагмент польской истории — ее неотъемлемая часть, и убежать от нее нельзя. Просто некуда.

Польская история — это же «камни на шанец»[240], а ты вдруг утверждаешь, будто мы этими камнями кого-то забили до смерти.

Прекрасная формулировка!

Нужно наконец усвоить эту историческую правду: во время оккупации были герои на баррикадах, но было и множество соотечественников, убитых при содействии наших предков. Давайте наконец проговорим это вслух. Впишем в учебники истории. И небо на землю от этого не рухнет.

Все страшное, что могло в связи с этим случиться, уже случилось; с этим мы ничего поделать не в силах; исправить в этом кошмарном прошлом мы ничего не можем. Но можем или усложнять себе жизнь и без конца выставлять себя на посмешище, перевирать собственную историю — vide[241] реакцию мирового сообщества на поправки к Закону об Институте национальной памяти — или открыто говорить правду в публичном пространстве и, так сказать, наконец успокоиться. Тем более что узнать эту правду о периоде оккупации в Польше нетрудно, спасибо прекрасным исследователям, которые эти проблемы подробно описали!

Множество обществ на свете имеют темные пятна в своей истории, и нет ничего оскорбительного в том, чтобы осознать, что поляки — такие же люди, как и все прочие. Совсем наоборот. Вот ко-гда Польша изображает из себя ангела — чем занимаются Ярослав Качиньский, Мацей Свирский[242] или Антоний Мацеревич[243], — ее воспринимают как шута.

Судя по тому, что ты говоришь, я догадываюсь, что отклики на этот текст ты воспринял болезненнее, чем то, что происходило после публикации «Соседей».

В этот эмоционально трудный для меня момент — когда в деле, которое казалось мне совершенно очевидным, я встретил агрессивное сопротивление со стороны друзей — проявилось nemesis[244] моей эмигрантской судьбы, то есть возник Чапский, приславший из могилы слова поддержки. Буквально! И каким образом! Не поверишь — при посредничестве… Алика Смоляра.

Итак, тридцатью годами ранее, летом 1986 года, Чапский вложил в письмо к Алику адресованный мне листок — помнишь, я говорил об этом, когда мы обсуждали статью для «Анекса», с которой все началось? Но Алик забыл мне его передать. А когда разразился скандал вокруг статьи о беженцах, Ися, жена Алика, разбирая бумаги, нашла это письмо.

Тебя это поддержало?

Очередное метафизическое переживание, которым я обязан Чапскому.

С одной стороны, какофония воплей и насмешек: «Гросс опозорился»; прокурор, открывающий следствие по «делу» о клевете на польский народ и во время пресс-конференции ссылающийся на Алика Смоляра (кстати, сейчас, весной 2018 года, следствие еще не закончено); «Редут доброго имени», не гнушающийся никакими средствами, многочисленные персонажи, из пасти которых несет серой, когда они произносят мое имя (депутат Яцек Жалек, например, с милой улыбкой, которая, кажется, никогда не сходит с его приятного открытого славянского лица, весьма лихо охарактеризовал меня с трибуны сейма). А с другой — как противовес всему этому — сосредоточенный голос человека, заглянувшего в пропасть ХХ века. И еще — забавная ирония судьбы, которая явно указывает на вмешательство высшей силы: слова Чапского, непосредственно касающиеся скандала, который разыгрался осенью 2015 года, доходят до меня именно при посредничестве Алика, в чьих бумагах они затерялись на тридцать лет!

Как ты себе объясняешь эту ситуацию?

Картина получается загадочная. С одной стороны, двухметровый улан, который, как гласит народная частушка, гнал большевика еще во время войны 1920 года (напомню ее слова: «Пики в бой, сабли наголо, большевика гони, гони, гони»); узник Старобельска, чудом не убитый в Катыни; родовитый поляк, аристократ относится ко мне «как к брату» и понимает (он прямо об этом говорит), что мои тексты о драме польских ссыльных и о военной трагедии польских евреев порождены одним и тем же чувством. С другой — ближайшие друзья, тоже страстные польские патриоты, с которыми мы в период «реального социализма» бок о бок сражались за свободу слова, смотрят на меня как на урода за то, что я пишу о поляках и евреях. К тому же оба (Адам и Алик) прекрасно знали Чапского и дружили с ним — в отличие от меня, который видел его раз или два в жизни. Откуда эта разница взглядов — думаю я и не нахожу ответа. Как есть, так есть, ничего тут не поделаешь, и, подобно каждому человеку, я могу лишь продолжать делать то, что считаю нужным.

А просматривая перед нашей беседой старую корреспонденцию, я нахожу еще письмо от ксендза Станислава Мусяла, которое он написал мне, прочитав «Кошмарное десятилетие», и которое, пожалуй, уместно здесь процитировать: «Прошу простить смелость моего утверждения — я открываю в Вас, пан профессор, братскую душу, близкую мне чуткость сердца, проявляющуюся в способности к состраданию. Думаю, что эта способность „очеловечивает“ человека, не позволяет ему обижать других. Так мне кажется. Это могло бы сделать мир немного лучше».

Сташек, как всегда, сумел сказать о самом главном простыми словами. Может, дело просто в том, чтобы «быть способным к состраданию»? А «еврейские очки» у человека при этом на носу или какие-то другие — не имеет особого значения.

В 2015 году партия «Право и Справедливость» выигрывает выборы и, придя к власти, решает расправиться с Гроссом. Возникает идея отнять у тебя награду — Кавалерский крест ордена Заслуг перед Республикой Польша, которым тебя наградил Александр Квасьневский в 1996 году.

Акция с орденом — идея Мацея Свирского из фонда «Редут доброго имени — Польской лиги против диффамации» (сегодня возглавляющего Польский национальный фонд). «Боже, храни меня от друзей, от врагов я защищусь сам», — гласит старая пословица. Имея таких защитников, Польша поистине не нуждается во врагах.

Мацей Свирский аргументировал это следующим образом: «Гросс — особо зловредный клеветник, который под видом научной работы осуществляет кампанию по диффамации и оскорблению Польши».

Да ладно. Никакой диффамации и никаких оскорблений в моих книгах нет. Зато есть попытка рассказать трагическую историческую правду, без понимания и усвоения которой польское общество не придет к согласию с самим собой.

Война включает в себя действия героические и глубоко безнравственные. Это отнюдь не только польская специфика. Такие вещи происходят повсюду, где случается геноцид. Так что нечего городить ерунду, что, мол, поляки святые, а Гросс — негодяй.

Добавлю еще мнение тогдашнего заместителя министра иностранных дел Яна Дзедзичака, аргументировавшего необходимость отобрать у тебя государственную награду: «Такой жест продемонстрировал бы общественному мнению в стране и за рубежом, что Гросс — враг Польши. Как бывшего польского гражданина его следует — в стилистике XXI века — объявить предателем родины».

Партия «Право и Справедливость» сочла, что, победив на выборах, когда 19 процентов имевших право голосовать ее поддержало, стала хозяйкой Польши и ей все дозволено. Она захватывает то, на что не имеет никаких прав, — основы демократического государства, историю, доброе имя Польши в мире. Орден Гросса в этой разрушающей страну лавине — не более чем мелкий камешек.

Но пан Дзедзичак плохо ориентируется в том, как общественное мнение «за границей» воспринимает такого рода действия. Два больших научных сообщества в Штатах — Американское общество историков и Американское общество социологов — направили польскому президенту письма протеста против использования такого рода санкций по отношению к исследователю, чьи труды и взгляды не устраивают власть. Также опротестовала эти попытки организация Holocaust Educational Foundation[245], объединяющая исследователей Холокоста по всему миру. Высшая школа общественных наук в Париже (EHESS) организовала однодневную научную конференцию, посвященную моим работам, а группа французских исследователей опубликовала открытое письмо на страницах газеты «Ле Монд». Ректор Парижского университета, пригласивший меня по этому случаю на ланч, недоверчиво переспросил, в самом ли деле канцелярия польского президента рассматривает возможность отобрать у меня орден, поскольку во Франции такой политический жест, неизбежно напоминающий о «деле Дрейфуса», был бы равносилен полной дискредитации государства.

Во время нашего разговора, когда разразился скандал с орденом, ты сказал мне: «Если я получу от господина президента официальное письмо на красивой бумаге с требованием вернуть награду, я оправлю его в рамку, повешу на стену, и это будет самый интригующий документ из всех наград и дипломов, которые я получил за свою жизнь».

Ну да, это все же было бы довольно курьезным шагом. Из того же ряда, что эпитет, которым меня одарил другой директор Института национальной памяти, из предыдущего парламентского срока «Права и Справедливости», Януш Куртыка. Он назвал меня «вампиром историографии».

Враг, предатель, доносчик, клеветник, антиполяк, полонофоб, вампир — тебе ведь неприятны такие эпитеты?

Это язык невежества. Поляки, как показывают социологические опросы, в большинстве своем уверены, что пострадали во время войны больше или, во всяком случае, так же сильно, как евреи. Иначе говоря, элементарное невежество относительно того, чем являлся Холокост, в современном польском обществе — норма.

Я хотела спросить, насколько тебе неприятны подобные эпитеты.

Как всякий человек, выходящий на публичную сцену, — политик, артист, художник, журналист — я не имею права жаловаться, если люди, не имея не малейшего понятия о моих сочинениях, чувствуют себя вправе высказываться на мой счет. Такова цена публичности. Это понятно. Но не стоит преувеличивать: гораздо чаще я сталкиваюсь с совершенно иной реакцией окружения. До меня доносится множество трогательных голосов со всего мира — мои книги переведены на многие языки, — и в Польше у меня тоже есть преданные читатели, благодарные за то, что я написал.

Есть и другое, очень личное измерение всей этой проблемы: занимаясь Холокостом, ты соприкасаешься с чудовищными страданиями. И глубоко этим проникаешься. Поэтому когда меня пинает радио Рыдзыка, с меня как с гуся вода, но когда так поступают мои друзья, это причиняет боль. Потому что подобная реакция со стороны людей, с которыми мы на протяжении стольких лет были единомышленниками, с которыми исповедуем одни и те же ценности и придерживаемся одних и тех же критериев в понимании происходящего, вызывает тревогу и печаль.

Глава XIV. Музей Холокоста

«Экстернализация Холокоста — это по сей день зияющая прореха в польской истории»

В Польше мало кому известно, что в своей лекции в Сорбонне осенью 2017 года ты требовал, чтобы в нашей стране был построен музей Холокоста.

Французы создали правительственную комиссию, которая должна была оценить состояние исследований и распространения знаний о геноциде. К этой работе они привлекли также международную группу экспертов, в том числе меня. Речь шла о Руанде, Балканах, Армении, о многих местах, где происходило так называемое violence extreme[246]. История Холокоста относится к этому ряду явлений. Встречи продолжались почти год, я не во всех мог участвовать. Заключительное заседание состоялось в Сорбонне. В главном зале, где неделей ранее президент Макрон говорил о будущем Европы, я прочитал доклад, который позже опубликовал на польском языке издаваемый Центром изучения Холокоста при ПАН ежегодник «Холокост». Содержавшийся в этом тексте призыв к строительству музея Холокоста в Польше был воспринят публикой очень положительно.

Зачем нужен такой музей? Недостаточно нацистских концлагерей, которые являются наглядным свидетельством Холокоста? Или открытого в 2014 году Музея истории польских евреев «Полин»?

Аушвиц-Биркенау, Майданек, Треблинка, Белжец, Собибор… все это lieux de memoire, места памяти, относящиеся к конкретным событиям, цифрам, трагедиям. Я говорю о месте, которое собирало бы информацию о Холокосте и помогало охватить это явление во всей его целостности. «Полин» не может этим заниматься, это музей, посвященный истории жизни, а не смерти польских евреев. Именно посетив этот музей, я понял, насколько слабо там отражен этот наиболее драматический фрагмент тысячелетней истории польских евреев.

Ты вышел из «Полин» и подумал: нужно построить еще один музей?

Это произошло через несколько месяцев. Я был в Оксфорде на конференции, организованной Каролиной Вигурой[247]. Мы обсуждали всякие дела, и в какой-то момент Каролина сказала, что все же следует учитывать, что опыт Холокоста «заслоняет» повествование о «наших» страданиях во время оккупации, и это может раздражать поляков.

И тогда меня осенило. Что это значит? Получается, Холокост — даже для рафинированной интеллектуалки — не является стопроцентно польским опытом. Я подумал, что первый шаг к тому, чтобы начать говорить об этой катастрофе нормальным языком, — это осознать: Холокост есть часть польской истории. Я понял, что в Польше необходимы большие воспитательные усилия в этой области. Отсюда идея создания музея Холокоста.

Политическая ситуация в Польше повлияла на то, что возникшая идея была высказана в докладе, произнесенном на международном форуме?

Конечно, то, что происходит в Польше после прихода к власти «Права и Справедливости», подействовало как катализатор. Для каждого, кто сохранил остатки здравого смысла, ясно, что спустя столько лет после войны, спустя столько лет после падения коммунизма и спустя столько лет после вхождения Польши в Европейский союз попытки исказить историю Холокоста режимом «Партии и Справедливости» — это скандал.

Это скандал или это опасно?

В конечном счете ничуть не опасно, поскольку искажения такого рода, как без конца подогреваемая «Правом и Справедливостью» «ложь о Едвабне», имеют короткие ноги, а точнее, не имеют их вовсе. Конечно, можно запутать людей, переписать учебники, вырастить еще одно поколение, не знающее собственной истории, но ведь информация об этом все равно никуда не денется.

Как коммунисты за пятьдесят лет не сумели вытеснить знание о пакте Риббентропа — Молотова или Катыни, так и этим товарищам не удастся исказить историю Холокоста. Тем более что Холокост — явление глобального масштаба, мощный опыт, закодированный в мировом сознании, и его не замести под ковер по капризу нескольких польских политиков.

Однако ты сам знаешь, как трудно достучаться до сознания людей, что уж говорить, если эту правду оспаривает власть и политическая элита.

Вред для Польши очевиден, это ясно. Еще одно поколение выйдет из школ, не зная ключевой главы истории собственной страны. Но знания о том, что случилось, уже никуда не денутся. «Право и Справедливость» может переименовать улицы, установить сотню памятников президенту Качиньскому в честь празднования столетия независимости Польши, но властям не удастся изменить правду о Холокосте. Не удастся сделать из 38 миллионов поляков 38 миллионов Праведников народов мира — это просто невозможно.

Может быть, ты недооцениваешь проблему? До войны эндеция подогревала антисемитизм настолько эффективно, что усыпила бдительность многих поляков относительно угрозы нацистской идеологии расовой чистоты.

Некоторые даже восприняли эту идеологию — все прошло как по маслу.

Конечно, я понимаю значимость проблемы. Возрождающийся неофашизм, свастики, зажигаемые в лесах или выкладываемые из вафель на торте по случаю дня рождения Гитлера, марши с факелами к восторгу министра Блащака[248], повешение портретов послов Европарламента на виселице при полной пассивности властей, означающей санкцию на радикальную ксенофобию — это, разумеется, вызывает ужас. Однако я повторяю: раз написанную историю уже не изменить. Это многие тома, существующие в библиотеках по всему миру.

Но можно их не читать.

К сожалению, можно. Можно воспитывать поколения невежд, не знающих собственной истории и поэтому поддающихся манипуляциям. История учит, что циничная политическая игра на националистических или религиозных предубеждениях часто заканчивается резней. Мы знаем это по геноциду в Югославии, Руанде, по Холокосту. Ненависть, порожденная агрессивным национализмом, — самое опасное топливо, какое знает история. И в этом смысле власть «Права и Справедливости» — это власть людей совершенно безответственных.

Качиньский, по-твоему, антисемит?

Если не антисемит, значит, он прагматически использует антисемитизм для консолидации своей власти, и, в сущности, неизвестно, что хуже.

Достаточно подумать, к чему он отсылает и на что опирается ксенофобия, которую Качиньский воскрешает в поляках. А Тадеуш Рыдзык — идейный тыл «Права и Справедливости» и человек-институция, которого превозносит верхушка правящей партии, — антисемит он или нет? Я довольно внимательно следил за текстами и высказываниями в газете «Наш Дзенник» и на «Радио Мария» после публикации «Соседей» и знаю ответ на этот вопрос. В 2008 году Госдепартамент США напечатал Global Anti-Semitism Report[249], в котором «Радио Мария» определяется как «одно из наиболее радикальных антисемитских средств массовой информации в Европе». Эхо этой деморализующей обиды, какой является антисемитизм, представляет собой эмоциональную подоплеку «Права и Справедливости».

Эндеция, современным воплощением которой является «Право и Справедливость», с самого начала своего существования была формированием не только антисемитским, но и антигосударственным, анархическим. Начиная с убийства Нарутовича[250]. Подумай только, на протяжении 123 лет польское государство отсутствовало на географической карте, и вдруг мы обретаем независимость, выбираем президента — и первое, что происходит под бурные аплодисменты эндековской публики, — убийство того, кого мы избрали. Чистой воды безумие. И в этом смысле эрозия легитимации государственных институтов, конституционного порядка, парламента, уважения к закону — это повторение истории в версии «Партии и Справедливости». Они тоже разрушают государство, причем эффективнее, чем эндеки, поскольку дорвались до власти.

Наиболее спорным в твоем проекте строительства музея Холокоста является идея поставить при входе памятник Праведнику народов мира с подписью: «Полякам, которые, подвергая свою жизнь и жизнь своих близких смертельной опасности со стороны немецкого оккупанта, бескорыстно помогали своему ближнему, еврею, действуя в одиночку, несмотря на враждебность польского окружения, спасая, таким образом, и честь польского народа. Благодарные соотечественники».

Ты забыла добавить, что в своем проекте я также пытаюсь «заколдовать» реальность, потому что хотел бы, чтобы на цоколе памятника, под этой надписью, подписались «Президент, Сейм и Сенат Республики Польша». Конечно, сначала что-то должно измениться в этом уважаемом органе власти, который покамест аплодирует в связи с юбилеем членов Национальных вооруженных сил[251] из Свентокшиской бригады[252]!

То, как манипулирует историей Праведников народов мира «Право и Справедливость» — хотя «Гражданская платформа» к этому руку тоже приложила (накручивание пропаганды вокруг Ирены Сендлер[253] и Яна Карского так, как будто они были олицетворением массового поведения в период оккупации, началось задолго до того, как «Право и Справедливость» выиграла выборы в 2015 году) — лицемерие чистой воды. Десятки лет после войны Праведники отказывались говорить о своих благородных поступках во время оккупации, опасаясь преследований со стороны соотечественников.

Тебя не удручает этот бесконечный поединок с одним и тем же противником?

Да, очень. Но знаешь, в каждой культуре действует элементарный императив: умерших следует достойно похоронить. И, начиная с книги о Едвабне, у меня чувство, что мне выпала роль того, кто должен за этим проследить, — я имею в виду евреев, убитых во время оккупации. Не только мне, конечно, потому что это чувство разделяют, как мне кажется, все коллеги, пишущие о Холокосте. И в общественном сознании что-то сдвигается, потому что траур по умершим есть некая базовая человеческая потребность.

Наверное, это имела в виду моя бывшая жена Ирена, когда сказала тебе, что если уж человек начал писать о Холокосте, то эта тема его больше не отпустит. Но мне кажется, что потребность пережить траур по польским евреям, убитым во время Холокоста, постепенно находит путь к сердцу сегодняшних жителей Польши, хотя евреев среди них уже почти не осталось. Приведу пример.

Давай…

Однажды летом я приехал в Варшаву с дочерью, уже взрослой, которая — заразившись, бедная, от родителей — писала тогда диссертацию о преподавании в польских школах истории Холокоста. Особая тема, но я хочу рассказать о другом. Мы договорились встретиться на Умшлагплац[254] с Робертом Шухтой, прекрасным педагогом, который на уроках истории разговаривает с учениками о Холокосте. Это было 22 июля, затем мы собирались вместе с Робертом поехать в Треблинку, куда он всегда возит своих учеников.

Приходим мы с Магдой на совершенно пустую Умшлагплац. Какой-то увядший букетик у стены и больше ничего. По дороге я купил газеты, там уже вовсю развернулась кампания по увековечиванию памяти… в связи с приближающейся годовщиной 1 августа, то есть Варшавского восстания. О том, что 22 июля 1942 года немцы начали Большую акцию (так именовалось это преступление), то есть вывоз варшавских евреев из гетто, — ни слова. А ведь на протяжении последующих двух месяцев было убито более 300 тысяч жителей города, то есть больше, чем погибло варшавян во время Варшавского восстания!

«В Польше празднуют мартирологические годовщины, — говорит мой ребенок. — Смотри, сколько везде говорится о Варшавском восстании, почему же никто словом не обмолвился о годовщине вывоза евреев?» Я почувствовал себя как полный идиот, ведь я сам варшавянин и, с тех пор как живу за границей, бываю в моем родном городе довольно регулярно именно летом. И ни разу не обратил внимания, что никого эта годовщина не волнует. Лишь молодая американка, воспитанная в атмосфере политкорректности, которая привыкла, что в ее школе в декабре празднуют и Рождество, и Хануку, и африканскую Кванзу[255], обратила мое внимание на это вопиющее свидетельство забвения.

Ты как-то отреагировал?

Да, я достал телефон и позвонил Севеку Блумштайну, тогда главному редактору «Газеты Выборчей», и спросил: «Дорогой, с чем у тебя ассоциируется 22 июля?» Мы долго говорили о манифесте Польского комитета национального освобождения[256], о фабрике по производству шоколада, о середине лета, каникулах, наконец я, разозлившись (на себя, разумеется, сам ведь об этом не вспомнил), говорю: «А начало вывоза евреев из Варшавы в Треблинку не ассоциируется у тебя с этой датой?» На что Севек невозмутимо отвечает: «У нас в Варшаве для евреев зарезервирован один день в году, 19 апреля[257]»… Хм.

На следующий год в начале лета я написал для «Выборчей» посвященный годовщине текст, и Севек его опубликовал. Впрочем, многие уже начали об этом задумываться, и с тех пор несколько раз 22 июля я принимал участие в ежегодном Марше памяти об убитых в 1942 году жителях Варшавского гетто. Все-таки что-то в общественном сознании меняется…

Ты веришь, что музей Холокоста в Польше возможен?

Безусловно! На это потребуется время, в идее его создания самое главное, чтобы началась дискуссия, ведущая к пониманию, чем являлся Холокост для истории Польши. Потому что если коллективная идентичность поляков опирается на знание собственной истории — а с этим, наверное, никто не будет спорить, — то ключевое место в этом знании о себе самих должна занимать величайшая коллективная трагедия, которую когда-либо пережили люди на польской земле. Просто потому, что для каждого поколения поляков, которые появились и появятся на свет после этой войны, всегда будет очень важно — разумеется, опираясь на факты, — попытаться ответить на вопрос: как случилось, что «люди людям уготовили такую судьбу»[258]? Впрочем, не только поляки, но и любой человек, идентифицирующий себя с ценностями западной цивилизации, должен задаться этим вопросом.

Тогда в Сорбонне я говорил еще, что «экстернализация Холокоста — то есть отказ осознать, что убийство 3 миллионов польских евреев является важной частью польской истории, — чудовищный пример mauvaise foi[259], деформации сознания в масштабах общества. А ведь общество, подобно личности, обреченной на свою индивидуальную биографию и вынужденной учиться с ней жить (иначе ей грозит безумие или по меньшей мере алкоголизм), обречено на свою историю и не может заменить ее какой-либо другой. Конечно, можно и нужно спорить о значении и смысле тех или иных фактов, но нельзя их отрицать, не создавая фантасмагорию. Экстернализация Холокоста — это по сей день зияющая прореха в польской историографии». Поэтому в нашей коллективной памяти мы не можем помещать Холокост на полку с надписью «Они». Он находится на полке «Мы».

Ты предлагаешь создать такой музей в Люблине. Почему именно там?

Такой музей, как мне кажется, должен выполнять две основные задачи. Во-первых, заниматься сбором возможно более полной документации, касающейся уничтожения польских евреев, и это энциклопедическое и оцифрованное знание должно быть упорядочено таким образом, чтобы посетитель мог без труда найти ответ на любой вопрос, касающийся этой темы. Думаю, современный уровень технологии позволяет это осуществить. Другой фундаментальной целью музея должна быть демонстрация того, в чем заключался основной опыт польских евреев (а значит, ipso facto[260] и основной опыт поляков) во время спланированной немецкими оккупантами акции истерзания, ограбления и истребления польского еврейства.

На самом деле о Холокосте невозможно рассказать средствами музейной экспозиции, но общая информация о случившемся стала доступна уже очень давно — благодаря тысячам свидетельств уцелевших евреев. Так что можно указать конкретный аспект Холокоста, который с точки зрения польской истории доминирует, постоянно тревожит сознание и наверняка потребует рефлексии будущих поколений поляков. О нем должна рассказывать постоянная экспозиция музея Холокоста в Люблине — месте символичном, потому что именно там немцы разместили штаб операции Рейнхард, направленной на уничтожение всех евреев в Генерал-губернаторстве. Я имею в виду то, что христиане бросили своих еврейских соседей на произвол судьбы, оставили наедине с беспримерной жестокостью нацистской политики экстерминации.

Ты считаешь, что такой музей мог бы изменить сознание поляков?

Без распространения информации об обстоятельствах величайшего преступления, с которым когда-либо столкнулось польское общество, будущие поколения поляков не избавятся от травмы, унаследованной от наших родителей и дедушек, — унаследованной, потому что иначе и быть не могло, ведь в общественной жизни чувство идентичности базируется на аккумулированном опыте предшествующих поколений.

А факт отвержения евреев со стороны польского общества можно наглядно представить сегодняшней публике, рассказывая подлинную историю Праведников народов мира — о том, как их не принимало и преследовало окружение, какими париями они оказались внутри польского общества.

Ты предлагаешь создать в Люблине некий центр, своего рода «мозг» музея, чьи «щупальца» расползутся по городам и весям.

Ведь необычайно важно, чтобы места памяти о Холокосте могли быть созданы повсюду, где убивали евреев. Задачей, как ты говоришь, «мозга» стало бы предоставление музейных фондов гражданам, которые сочтут необходимым организовать такое место в любой конкретной точке Польши, где когда-то жили евреи. Тем, кто в этом заинтересован, оставалось бы найти помещение — комнату в публичной библиотеке или в школе, в плебании или в местном музее истории города или региона, — а музей Холокоста предоставил бы им несколько компьютерных терминалов и доступ к собственной базе данных, а также оцифрованные материалы о судьбах евреев в этом районе. Таким образом, со временем, по мере возрастания интереса к этой проблеме, музей Холокоста мог бы спонсировать локальные филиалы в сотнях городов и городков. Лишь тогда местное население — жители Лодзи, Тарнова, Замостья или Влодавы — сможет наконец узнать собственную историю и полностью опереться на идентичность своей малой родины.

Ты отлично знаешь, что Качиньский и «Право и Справедливость» на это не пойдут.

А при чем тут Качиньский и «Право и Справедливость»? Это какой-то злосчастный провал в истории Польши — подобно президентству Трампа в Соединенных Штатах, — о котором люди если и будут вспоминать, то крутя пальцем у виска. Как смотрят смеха ради на «коготки» пани Шидло[261] или «предательские морды»[262] господина председателя.

Интеграция опыта Холокоста в коллективную память польского общества — вопрос исключительно важный, задача, не терпящая отлагательства, без которой поляки не смогут гармонично сосуществовать с собственной идентичностью. Соучастие поляков в убийстве трех миллионов польских евреев нельзя просто замести под ковер.

Ты, что обидел человека простого,

Смехом над болью его разразившись <…>

Не будь спокоен — поэт ведь помнит,

Можешь убить его — появится новый,

Будет записано дело и слово[263].

Они, как мы хорошо знаем, уже записаны. Созданием глубоко продуманного места памяти, посвященного Холокосту, — в этом у меня нет никаких сомнений, — займутся со временем в Польше умные люди.

Постскриптум

Говоря «отчизна», ты имеешь в виду конкретное место на земле?

Вряд ли ты удивишься, что в этом отношении я больше всего люблю стихотворение Слонимского «Тот мой земляк»:

Кто о своей стране забудет мигом,

услышав, что у чехов — кровь рекой,

братается с норвежцем и таджиком,

кому новозеландец — как родной,

кто вволю даст слезам своим пролиться,

с еврейкой разделив ее печаль,

скорбит по Украине с украинцем,

с Москвой всплакнет и скажет: «Я москаль!»,

кто сердце распахнул для всех на свете,

кто в час беды у греков — тоже грек,

француз — когда в Париже лихолетье,

тот мой земляк. Сородич. Человек[264].

Так кто же ты? Поляк, американец, еврей?

Я полвека прожил в обществе, в котором эти атрибуты идентичности не воспринимаются как взаимоисключающие. Люди не думают о себе в категориях «или-или». Можно быть поляком и американцем, а также евреем, итальянцем или мексиканцем. Так или иначе, вся моя личная жизнь совершается по-польски. Внутренние разговоры я веду на польском языке, с детьми говорю по-польски, с большинством близких знакомых и с любимой женщиной — тоже. Так что, наверное, прежде всего я поляк. Но и — отчасти — просто человек.

Почему ты перебрался в Берлин? Что заставило тебя выбрать именно это место? Почему не Польша?

После пятидесяти лет жизни в Америке я захотел, выйдя на пенсию, вернуться в Европу. Но если ты обожаешь Нью-Йорк, трудно сменить его на одноцветную Варшаву. Берлин — потрясающий поликультурный город. И обладает тем преимуществом, что если сразу после обеда сесть в поезд, можно успеть на ужин к добрым варшавским знакомым.

Варшава — Берлин, октябрь 2017 — июнь 2018

ГОЛОСА ДРУЗЕЙ

Адам Михник

Главный редактор «Газеты Выборчей»

Что меня привлекает в Янеке? Благонадежность, в смысле — порядочность. Он обладает вынесенной из дома, просто-таки генетически усвоенной интеллигентностью гуманитария. Разговор с Янеком — удовольствие.

Сколько мы друг друга знаем — а нашему знакомству более пятидесяти лет, — у меня впечатление, что мы одинаково мыслим, исповедуем одну систему ценностей, часто понимаем друг друга без слов, с той разницей, что в политическом отношении я всегда был более «радикален», более однозначен, исповедовал принцип: «Кто не с нами, тот не может быть хорошим». С возрастом я немного от этого освободился. А Янек никогда не был к этому склонен.

Мы познакомились в лицее Батория, хотя по-настоящему нас связал Клуб искателей противоречий, объединивший интеллигентную молодежь из нескольких варшавских лицеев. И как бывает в юности — дружба, дискуссии, поездки, вечеринки… Помню, как во время одной из вечеринок, как раз у меня дома, позвонила мама Янека и спросила, квартира ли это Шехтеров, — это фамилия моего отца. Я ношу фамилию матери. Тогда я понял, что она точно знала, куда звонит, знает не только меня — друга своего сына, — но и моих родителей. Как потом оказалось, наши родители были знакомы еще с довоенных времен.

Мама Янека была необыкновенным человеком. Она относилась к нам — соплякам — как к равным. Я этого совершенно не умею. Если человеку пятнадцать лет, я могу быть доброжелателен, но не могу считать его партнером. Для мамы Янека это было совершенно естественно, какой-то врожденный дар. Помню, вышел текст Артура Сандауэра, где он остро критиковал поэта и переводчика Юрека Сита[265], опубликовавшего стихотворение, посвященное Лешеку Колаковскому. Мы с Янеком тогда сочинили стишок о Сандауэре. Мама Яся перепечатала его и распространила в литературной среде, с которой была связана.

Она была необыкновенно остроумной. Как-то, вернувшись после каникул, я рассказывал, что познакомился с детьми генерала Гжегожа Корчиньского, гэбиста, приближенного к Мечиславу Мочару. Тогда она сказала мне: «Знаешь, Адась, лучше бы ты проводил время с детьми капитана Гранта».

Янек очень на нее похож, он обладает таким же личным обаянием, остроумием, умением мгновенно ответить, хотя при этом он человек более скрытный. Когда пани Ханночка умерла в эмиграции, в США, он написал мне необыкновенно трогательное письмо. Он не мог присутствовать на захоронении ее праха в Варшаве, пошел я. Потом он подарил мне ее большую фотографию. Она хранится у меня до сих пор.

Совсем недавно, несколько лет назад, Янек обратил мое внимание на то, что в наши школьные времена, до марта 1968 года, мы никогда не говорили о Холокосте. Не то чтобы мы не знали, что такое Холокост, потому что не знать этого было невозможно, но это знание для нас не таило в себе никаких вопросов, не вызывало споров. Да, гекатомба, страдания, Гитлер… но дискутировать о Холокосте? Все равно что дискутировать о том, почему на улицах правостороннее движение. Правостороннее — и всё тут.

Нас тогда занимали другие темы: Катынь, пакт Риббентропа — Молотова, события в Венгрии 1956 года, советские лагеря. Я не могу вспомнить ни одного разговора о гениальных рассказах Боровского[266], а ведь мы все их читали, а некоторые даже писали на эту тему выпускное сочинение. Почему? Думаю, что, во-первых, это была левацкая перспектива восприятия действительности — мы критиковали коммунизм, критиковали власть, но с позиции, которую я назвал бы левым антикоммунизмом, социал-демократией, приправленной Троцким и парижской «Культурой». Это был наш мир, мир наших интересов, решительно антиэндековский.

Конечно, мы знали, что такое антисемитизм, но до мартовских событий 1968 года были знакомы с ним только как с явлением историческим, с тем, что имело место до войны и, в виде исключения, сразу после нее, в Кельце. А антисемитизм периода оккупации или тем более как актуальная социальная проблема для нас просто не существовал. Даже если кто-то заговаривал о культе Красной армии среди евреев, это было нам понятно, ведь, когда пришла Красная армия, перестали дымить печи Освенцима. Мы родились, когда они уже погасли. Более того, мы входили в сознательную жизнь после событий октября 1956 года, так что и сталинский террор был для нас историей. Для моего шурина, члена АК, десять лет просидевшего на Колыме, сталинизм был личным опытом, а для нас?

Для нас таким опытом была послеоктябрьская оттепель. Поэтому то, что случилось в марте 1968 года, оказалось шоком. Никто из нас, никто из моих друзей не ожидал, что власть может вдруг официально заговорить на языке ОНР или сталинских процессов. А тут оказалось, что антисемитизм прет изо всех щелей. Янек — стопроцентный поляк, полонизированный до мозга костей, как и я, понятия не имеющий о евреях, — вынужден уехать. Я остался, но с семитским клеймом, выжженным в сознании коммунистической властью. Вдруг оказалось, что наш бунт, являющийся бунтом стопроцентно польской интеллигентной молодежи, натолкнулся на стену антисемитизма.

Я не помню Янека по встречам, на которых мы принимали решение о митинге 8 марта, потому что он был тогда связан со средой Анджея Менцвеля и Ядзи Станишкис, но отлично помню его во время судебного процесса. Янек и на допросах, и будучи свидетелем защиты на суде держался превосходно. Он был подобен скале, чем отнюдь не все тогда могли похвастаться.

Когда он решил уехать из Польши, мы это не обсуждали. Ни тогда, ни позже. Впрочем, я, в сущности, ни с кем из уехавших не разговаривал на эту тему. Все знали мою позицию. Я считал, что уезжать не следует, потому что таким образом мы подтвер-ждаем победу антисемитизма и власти, котора хочет выдавить нас из Польши. Санкционируем происходящее в стране.

Однако я знал, что так высоко могу ставить планку только себе самому. Тем, кто решал эмигрировать, я говорил: это твой выбор. В конце концов, я был свободен, как птица, у меня не было семьи, жены, детей, я отвечал за себя одного. Героем можно быть только на свой собственный страх и риск.

Ситуация повторилась во время военного положения. Будучи интернирован, я написал текст о том, почему мы не должны эмигрировать, но пытался связать это с уважением к эмиграции, оказывавшей огромную помощь тем, кто оставался в стране.

После отъезда Янека из Польши мы не виделись добрых несколько лет. Встретились только в 1976 году в Париже. Я получил от Жан-Поля Сартра приглашение на международную конференцию по случаю двадцатилетия событий октября 1956 года. На самом деле это Александр Смоляр вписал меня туда в качестве докладчика. Они кривились — мол, слишком молод, никто ничего обо мне не знал. А в стране после событий в Радоме и Урсусе решили, что хорошо, чтобы я уехал к чертовой матери и не бузил. Так что я поехал и там принялся бузить всерьез. Я был неформальным послом Комитета защиты рабочих за границей почти год — с августа 1976-го до мая 1977-го.

Янек, узнав, что я в Париже, купил билет и прилетел. И — love (смех). Друзья, если их пути не расходятся в экзистенциальном и идеологическом плане, остаются ими навсегда.

Когда Янек увидел меня, одной из его первых реплик было: «Помни, если у тебя проблемы с деньгами, не переживай, всегда пиши мне. При вашем курсе доллара будешь жить припеваючи». К счастью, мне не пришлось воспользоваться этой помощью, но я знал, что он не даст мне пропасть. Не только он, впрочем, но он — прежде всего.

Если бы не Янек, мои книги не вышли бы по-английски. Я не знаю этого языка, и Янек был моим переводчиком. И еще один важный для меня жест: одну из первых своих книг, «Экспорт революции», Янек посвятил мне (А. М.). Такие вещи связывают людей навсегда.

Когда Янек решил с головой уйти в исследование соучастия поляков в Холокосте, наши мнения разошлись. Я много раз спорил с ним по поводу обобщений, которые он так легко делает и которые я считаю недопустимыми. Хотя бы то, что «поляки убили больше евреев, чем немцев», — что, мягко говоря (это ведь мой друг), считаю чистой воды недоразумением хотя бы потому, что это намек на то, что мы вели войну не с немцами, а с евреями. Это все равно что сказать, что евреев из гетто грузили в вагоны смерти другие евреи, потому что на Умшлагплац их вела еврейская полиция. Да, вела, но это ведь не значит, что евреи евреям уготовили эту судьбу.

Янек иногда такое ляпнет… То скажет, что величайший погром в истории, если не считать периода войны, произошел в Кельце в 1946 году, и не понимает, когда я возражаю: «Ясь, а Кишинев, а Одесса?» Черт возьми, как можно бросаться такими фразами? Или что кадры ГБ формировались из шмальцовников. Когда он такое сказал в одном из интервью, я чуть со стула не упал.

Я говорил с ним на эту тему десятки раз, но он упрям как осел. Впрочем, не только он, есть целая группа людей, которые почитают за честь сказать жестокую правду о механизме антисемитских настроений в польском обществе любой ценой: Янек Грабовский, Бася Энгелькинг, Дарек Либёнка. Я к ним не отношусь. Ничего не поделаешь.

При этом надо сказать, что, хотя Янек — лидер этой группы, благодаря его книгам представ-ление о Холокосте изменилось. То есть ни одного из убежденных антисемитов он не переубедил, потому что они с фактами не считаются, но людей, которые прежде не интересовались этой темой, Янек заставил понять, что это часть нашей истории, в которой многие не отдавали себе отчет. Он их разбудил.

Порой мы с Янеком ссоримся и отдаляемся друг от друга, не звоним, не разговариваем. Порой можем напиться так, что Янек потом несколько месяцев не прикасается к алкоголю, хотя, как известно, если пьешь в хорошей компании, похмелья не будет (смех). Одно точно — это друг на всю жизнь, и я никогда не перестану благодарить судьбу за то, что она нас свела. Потому что это хороший человек. Хороший с головы до пят.

Барбара Торуньчик

Главный редактор журнала «Зешиты Литерацке»

С Янеком я познакомилась в Клубе искателей противоречий, который основал Адам Михник. И хотя мы были из разной среды и ходили в разные лицеи, я чувствовала, что это человек мне близкий, мы словно кожей друг друга чувствовали. Янек Литыньский даже говорил, что мы с Янеком Гроссом будто настроены на одну волну.

Уже подростком он был человеком безумно ярким, остроумным, обладающим всесторонними интересами, большой эрудицией и разнообразными талантами. В той компании, собственно, каждый чем-то выделялся, но Янек стал в наших дискуссиях и интеллектуальных увлечениях одним из лидеров.

В большинстве своем мы были детьми светской интеллигенции, в клубе нас, с одной стороны, очень интересовали проблемы марксизма и коммунизма, с другой — религии и философии. Встречи Клуба искателей противоречий начинались обычно с доклада одного из нас или приглашенного гостя. На одну из встреч пришел Александр Смоляр, он был старше, уже ассистент в университете. Другая встреча была посвящена персонализму, который вызвал у нас огромный интерес, поскольку речь шла о личной ответственности и оспаривании марксистского тезиса о том, что личность, то есть человека, следует трактовать как сумму исторически понимаемых общественно-политических стимулов. Нас, воспитанных на теории «базы и надстройки», такой индивидуалистский подход, оспаривающий детерминизм, весьма вдохновлял. Мы интересовались также идеями Пьера Тейяра де Шардена[267].

В другой раз во время встречи в клубе — а встречались мы тогда на факультете социологии и философии в зале имени Станислава Оссовского, на улице Траугутта, прямо напротив главных ворот Варшавского университета, — дискуссию начал Адам Михник. Она касалась моральной ответственности за советские лагеря. Мы пытались ответить на вопрос, до какой степени можно идентифицировать себя с коммунистической идеологией, если знаешь о существовании лагерей — явлении безусловно позорном, бесчеловечном. Адам сказал тогда, что каждый, кто считает себя человеком левых убеждений, участвующим в реализации будущего согласно марксистской доктрине, должен чувствовать себя ответственным за порожденные этой системой лагеря. Мы носим в себе эту вину. Я была не совсем согласна, поскольку считала, что все же есть границы того, за что человек может чувствовать себя ответственным или даже виновным, а марксистская мысль подталкивает к разным выводам, необязательно все ведет к строительству лагерей.

Была еще встреча со Станиславом Мантужевским, социологом, который раздал анкеты с вопросом, зачем мы ходим в Клуб искателей противоречий. Я написала, что от скуки и что это разнообразит школьный быт. Не знаю, как эти анкеты использовались дальше, сохранились ли они, как фотографии, сделанные в тот день, также Мантужевским. Единственные наши общие снимки того периода.

Помню также странную встречу, я пришла, когда Марыся Штаубер[268], Адам Михник и, кажется, Янек Гросс спорили о теории атомов и Лукреции. Кто-то из них сказал, что эти атомы падают с неба, словно снег, заслоняющий мир. Это была встреча философского кружка. Я смутилась и ушла.

События марта 1968 года — безусловно, наш поколенческий опыт. Он определил не только наши судьбы, но и мышление, жизненные решения. Всех, кого власть сочла лидерами, исключили из университета, многих арестовали, человек десять приговорили к тюремному заключению. Нужно было решать: оставаться или эмигрировать. Нам было от девятнадцати до двадцати двух, у нас имелись огромные интеллектуальные запросы, а нам вдруг перекрывают все пути — это был удар. Мальчиков к тому же ждала армия. Эмиграция казалась шансом продолжить образование, возможностью развиваться профессионально, узнать мир.

Мы осознавали обострение политической ситуации и эскалацию политических настроений примерно с 1964 года. Это символическая дата, потому что почти все мы тогда сдавали выпускные и вступительные экзамены. К этому же времени относится «Письмо 34-х» о цензуре и свободе академической и интеллектуальной жизни — то есть творчества, которое привлекало нас более всего. Тогда же Модзелевский и Куронь, лидеры политической деятельности в университете, начали писать свое «Открытое письмо», обращенное к университетскому партийному комитету. Они понимали, что процесс октябрьской «оттепели» тормозится, происходит дегенерация правительственно-партийной власти, приобретающей бюрократическо-полицейские черты и угнетающей рабочий класс и остальное общество. Они хотели, пытались противостоять этому интеллектуально, то есть провести анализ реальности и определить, чем является господствующая у нас политическая система. Считалось, что ПНР — государство строящегося социализма, так называемая база, и все, что происходит, легко объяснимо в марксистских категориях правления рабочего класса посредством его делегатов. Но это была лишь теория. Появились серьезные сомнения, в самом ли деле правит рабочий класс, а если нет — кому же принадлежит власть? И дальше: является ли Польша при такой власти страной, способной к развитию, или, если поставить вопрос иначе, в каком направлении она движется? Примерно таковы — я немного упрощаю — были вопросы, которые задавали в своем письме Модзелевский и Куронь. И мы все это обсуждали.

Всевозможные попытки «расшифровать» нашу реальность были тогда в интеллектуальной среде весьма популярны. Экономистам перестал нравиться централизм в экономике, заговорили об алиенации власти. Адам Шафф[269], марксистский философ, даже ввел понятие алиенации социалистического государства, Лешек Колаковский и Ян Стшелецкий[270] анализировали феномен социализма, писатели хотели говорить о современности, описать окружающий нас мир, одновременно власть ужесточала цензуру.

Мы действовали довольно радикально, писали письма, организовывали протесты и демонстрации — против ареста Куроня и Модзелевского, против запрета спектакля Национального театра «Дзяды» Мицкевича в постановке Казимежа Деймека, против исключения из университета Адама Михника и Хенрика Шляйфера, а также у залов судебных заседаний в день оглашения приговоров — например, Януша Шпотаньского[271] за написание политической сатиры или Нины Карсов[272] за дневник оппозиции, который она вела под диктовку слепого Шимона Шехтера[273]. К нам тоже стали применять административные меры наказания — дисциплинарные взыскания, Адама Михника отстранили от занятий уже на первом курсе. Вмешались наши педагоги, которых за защиту студентов пытались выгонять с работы. Почему я об этом говорю? Потому что это влияло на наше поведение, мышление, попытки ответить на вопрос: как во всем этом разобраться? Делалось все яснее, что грядет конфронтация.

Мы начали задумываться над тем, как себя вести. Стремимся ли мы к столкновению, которое может привести к тому, что мы уже знали по опыту Модзелевского и Куроня, то есть тюрьмному заключению? И что дальше? Или действовать иначе? Причем это «иначе» означало, в сущности, энтризм[274], насаждавшийся троцкистами, единственными на Западе, кого интересовали страны Центральной Европы и кто считал, что в ситуации дегенерации коммунизма и узурпации власти партийной бюрократией следует вступать в партию, реформировать ее изнутри и таким образом брать управление страной в свои руки, чтобы строить подлинный социализм.

Что касается нашей ситуации, мы должны были ответить на вопрос: быть конформистом, закончить университет максимально успешно, найти лучшее из возможных место работы и лишь затем, получив возможность оказывать реальное влияние, менять жизнь? Или наоборот — быть верным себе и своим убеждениям, а значит, противостоять происходящему, бунтовать со всеми вытекающими последствиями? Куронь и Модзелевский оказались в это время единственными, кто открыто призывал к революции. За Западе в моде были радикальные левые убеждения, увлечение рабочей революцией, но никто не делал ее политической программой. Даже троцкисты. Ялтинский расклад, согласно которому Польша и социалистические страны попали в зону исключительного влияния СССР, был нерушим. Никто не хотел его ломать.

В 1967 году я вернулась в Польшу, проведя год на Западе. Помню решающую дискуссию в квартире Адама Михника в день его рождения. Вопрос звучал так: идти напролом или начать использовать «жизненную стратегию»? Следует при этом помнить, что нашим гуру в университете был Лешек Колаковский, который говорил: у меня нет ни тактики, ни стратегии, я говорю то, что думаю. Человеком, который высказался за выбор определенной стратегии, был Анджей Менцвель, тогда ассистент, старше нас, слывший многообещающим исследователем и литературным критиком, уже публиковавшийся в авторитетных изданиях. Ясь Гросс его поддержал. Пока что, говорили они, не стоит высовываться, чтобы не дать им уничтожить нас раньше времени. Наше время придет тогда, когда будет возможность оказать реальное влияние. Эта идея, конечно, была порождена текущими событиями. У Адама было два дисциплинарных взыскания, он мог печататься только под псевдонимом, и мы прекрасно отдавали себе отчет в том, что, если вступим в открытую борьбу, всем нам грозит отстранение от учебы, а может, и исключение из университета. Дискуссия касалась войны во Вьетнаме. Возник вопрос, солидарны ли мы с ее противниками, а если да, то должны ли об этом говорить открыто или лучше обойти эту тему, потому что мы только пострадаем, а повлиять на ход событий все равно не сможем. Спор вдруг сделался очень бурным, посыпались аргументы и упреки весьма личного характера, и наша маленькая группа раскололась.

Анджей Менцвель и Ясь Гросс оказались по другую сторону баррикады. Мне было очень жаль, потому что я любила Яся. Менцвеля я не знала, он присоединился к нашей группе, когда я была на Западе, лично меня с ним ничего не связывало. Но Ясь… Я понимала его аргументы, но одновременно отдавала себе отчет, что речь прежде всего идет об обязательствах нашей среды, и отказаться солидаризироваться с теми, кто уже пострадал — как Модзелевский, Куронь или Михник, — я не могла. А поскольку наши отношения были тогда близкими и эмоциональными, любое расхождение во взглядах, любой спор тут же превращались в драму. Кризис дружбы — а Адам с Ясем были словно сиамские близнецы — и всего того, во что мы вкладывали душу.

Этот день переживали все. Наш мир раскололся. На некоторое время прервались личные связи. Решение Адама, всегда придерживавшегося позиции «или — или» и требовавшего абсолютной лояльности, было порождено верностью себе, своему характеру, взглядам. Ясь… мне кажется, он не предполагал, что дискуссия будет иметь такие последствия. Эти двое, казавшиеся неразлучными, так вдохновлявшие друг друга интеллектуально, что могли читать на два голоса длинные импровизированные рифмованные поэмы (помню сатиру на Яна Котта), вдруг не нашли общего языка. Кое-кто счел это разрывом или даже предательством.

Со дня рождения Адама, то есть с октября 1967 года, до января 1968 года, когда состоялось последнее представление «Дзядов», мы не общались. Встретились лишь на демонстрации в театре. До сих пор неизвестно, как получилось, что мы все там оказались, ведь каждый шел в одиночку. Механизмы великих исторических моментов, восстаний, бунтов, когда личные побуждения сливаются в единое массовое действие… Большой пожар от одной спички.

Я понятия не имела, что Ясь в Национальном театре, увидела его только тогда, когда демонстранты направились к памятнику Мицкевичу. Михник знал, что службы госбезопасности наблюдают за ним и в любой момент могут арестовать, поэтому, чтобы не подвергать опасности остальных, шел по другой стороне улицы. Я пошла вместе с ним. Мы шли параллельно демонстрантам, чуть скрываясь за аркадами. И тут Ясь со своей девушкой, Иреной Грудзиньской, к нам присоединились. Это был жест, показывающий, что, несмотря ни на что, в самые тяжелые моменты мы держимся вместе. Оказалось, что они уже похали на автобусе домой — и вдруг решили вернуться и быть с Адамом.

Однако наша компания все же раскололась. С одной стороны — группа дискутирующих университетских ассистентов, Ясь был среди них единственным студентом и считал делом чести разработать модель государства и интеллектуальных предложений по его реформированию, чтобы, когда придет время, реализовать теорию на практике. С другой — группа деятелей-энтузиастов, которых прозвали «коммандос», потому что мы нежданно-негаданно заявлялись на университетские партийные собрания и начинали задавать неудобные вопросы ораторам — членам Союза молодежи, портя им всю игру. Мы дискутировали, писали листовки, разбрасывали их в университете, собирали подписи под протестом против уничтожения национальной культуры, причем это происходило в нескольких городах и общежитиях, не только в Варшаве. По поводу «Дзядов» мы собрали более 3000 подписей и послали их в сейм.

Наконец наступил март — тюрьма и эмиграция. И для уезжавших, и для остававшихся это было драмой. Город пустел, улицы, прежде полные знакомых, казались чужими. Меня не раз преследовало чувство, что я вижу тех, кто уехал. Что в толпе прохожих мелькнуло знакомое лицо. Янек Литыньский сказал тогда, что улицы странно оголились. Это особенно ощущалось, когда мы проходили мимо опустевших домов тех, кто эмигрировал. Домов наших друзей, которых больше не было с нами.

Некоторые из нас, в первую очередь Адам, считали, что уезжать не следует. Нужно любой ценой показать, что Польша — наша страна и мы никому не позволим отнять у нас это право на том основании, что мы якобы не поляки. Мартовская пропаганда заключалась в том, что нас обвиняли в «чуждости», то есть в том, что мы евреи и не заботимся о благе Польши, мы, мол, ею только торгуем, а Польша — для поляков, чужие пускай убираются прочь, на свою настоящую родину, то есть в Израиль. Для меня решение остаться в стране было тогда скорее вопросом солидарности с теми, кто сидел. Куронь или Модзелевский вышли из тюрьмы меньше чем за год до мартовских событий, а после них снова оказались за решеткой. В каком-то смысле из-за нас, поскольку это мы стремились к конфронтации — созвали митинг в защиту друзей, беззаконно исключенных из университета. Они сознавали, что в случае успеха антигосударственной демонстрации окажутся в тюрьме, и все же не отговаривали нас. Считали, что не могут нам это запретить. Поэтому, будучи людьми, из-за которых они снова попали за решетку, мы — я — чувствовали свою ответственность. Я считала, что сначала все должны выйти на свободу и лишь потом я могу подумать о себе и о том, как строить собственную жизнь.

Был еще один момент: не все наши друзья могли ходатайствовать о разрешении на выезд, тут как раз «арийские документы»[275] оказывались препятствием. Мне были не слишком по душе мои привилегии, я не хотела ими пользоваться. Никто из моих родных тоже не помышлял об отъезде. Что касается Адама и его радикальной критики уезжавших, думаю, это была прежде всего травма преданной дружбы. Адам считал, что друзья его покинули, ведь они собирались вместе бороться за общее дело. А теперь они передумали, выбрали личную судьбу, собственную жизнь. Нельзя забывать, что Адам сидел дольше всех из нас, «коммандос». Многие уезжавшие даже не смогли с ним попрощаться. Это его негативное отношение к эмиграции сохранялось долго, в период военного положения он порой упрекал друзей, осевших за границей, в том, что они не понимают Польшу и ее проблемы. Мне в этом виделся этакий русский подход: мол, пересекающий границу обрезает пуповину физического присутствия в стране и в какой-то степени становится чужим. Так считали Ахматова и другие великие русские, но исторический опыт Польши был иным: эмиграция открыто боролась за независимость Польши и принимала действенное участие в решении ее проблем.

Адам ценил «Анекс», созданный мартовскими эмигрантами и издававшийся Аликом Смоляром, с которым сотрудничал также Ясь, но критиковал их политические оценки в том, что касалось польских дел. Он считал, что извне, не участвуя в событиях в стране, невозможно понять происходящее в Польше, это абстрактное мышление. Адам лишь в марте 2018 года, в пятидесятилетнюю годовщину мартовских событий, публично заявил, что мартовская эмиграция была «элементом того же пазла», что Комитет защиты рабочих или «Солидарность». Если я не ошибаюсь, еще до этого он открыто признавал, что «Анекс» и другие эмигрантские инициативы сыграли большую роль в рождении суверенной и демократической Польши в 1989 году, но на сей раз это прозвучало мощно и отчетливо, без прежнего дистанцирования и оговорок.

Уезжая, Ясь оставил мне рисунок Отто Аксера[276], друга их семьи, и оригинальное издание «скамандритов»[277] — «Политический вертеп». Я еще сидела в тюрьме. Выйдя и взяв в руки эти оставленные им для меня вещи — когда самого Янека в Польше уже не было, — я поняла, что эмиграция стала для него не только пропуском в лучшую жизнь, но и трагедией разлуки с близкими.

Я помню, как умерла его мать, и отец привез урну с ее прахом. Яся тогда еще не пускали в Польшу. Мы все пошли на похороны. Конечно, мы очень любили его маму, но главным образом сделали это для него, чтобы быть вместе в момент этого огромного несчастья. Впрочем, это вообще было для нас безумно важно — желание родных, чтобы мать вернулась в польскую землю, потому что нигде больше на свете она лежать не может — только здесь.

Она была необыкновенным, очень талантливым и обаятельным человеком. Сама пережила большую драму: потеряла первого мужа, с которым они поженились в самом начале Второй мировой войны. После его смерти написала несколько красивых и проникновенных стихов, которые печатались в журнале «Зешиты Литерацке». Ясь любил своих родителей, он был единственным ребенком и не мог даже помыслить о том, чтобы разрушить семью. А мать настаивала на отъезде, она хотела увезти сына. Мне кажется, в позиции, в реакциях Яся всегда маячит тень его родителей.

Я глубоко убеждена, что оценка Янеком отношения поляков к евреям во время войны в значительной степени продиктована реакцией его матери на смерть первого мужа, адвоката, и его брата, ассимилированных евреев, на которых донес поляк. За литр водки. Его мать просто не сумела смириться с этой смертью, она казалась ей какой-то неправдоподобно абсурдной загадкой. Этим шоком, этим изумлением, что расовое клеймо может быть причиной убийства, она жила очень долго.

Ясь очень любил мать, был с ней эмоционально связан. Мне кажется, что в Ясе часто просыпался дибук его матери, он тоже так и не сумел смириться с судьбой евреев на польских землях, обреченных на безвинную смерть в силу бесчеловечных законов, дававших право убивать соседей. Для него открытие правды о польских погромах и убийствах евреев оказалось тем же, чем для его матери была смерть первого мужа. Чудовищным шоком и бунтом против устроенного таким образом мира.

Во время похорон мамы Яся меня поразило, что его отец, который всегда казался нам этаким пожилым, немного рассеянным или отрешенным профессором, всех нас узнал. К каждому обращался по имени, расспрашивал. Лишь тогда стало понятно, что, хоть и на расстоянии, он продолжал жить нашими делами.

После отъезда из Польши я снова встретила Яся лишь в августе 1981 года. В США. В Польше я закончила католический Люблинский университет с дипломом cum laudae[278], но на кафедре меня не оставили, а потом по политическим причинам я не попала в аспирантуру в ПАН в Варшаве (блестяще сдав вступительные экзамены). И тогда Ясь устроил мне стипендию в своем университете, в Йеле. Это был прекрасный шанс, но мне много лет не давали паспорта, так что Янек год за годом добивался возобновления этой стипендии. Наконец я фиктивно вышла замуж за француза, уехала во Францию по польскому паспорту, позволяющему путешествовать только по Европе, и лишь через год в моем французском паспорте появилась американская виза.

Когда я наконец увидела Яся — после одиннадцати лет разлуки — нам показалось, что мы не расставались вовсе. Все та же близость, то же взаимное доверие. Единственная разница заключалась в том, что с годами он сделался больше похож на отца. В Польше он был копией матери, душой общества. Увидев Яся в эмиграции, в Америке, я пришла к выводу, что блеск, остроумие начали его, вероятно, тяготить, что на самом деле он любит быть один и нуждается в этом уединении, чтобы жить и творить.

Александр Смоляр

Председатель Фонда имени Стефана Батория, один из создателей оппозиционного издательства «Анекс»

Я не могу отказаться от предложения рассказать о Янеке, потому что в свое время мы очень дружили, но делаю это без энтузиазма, поскольку мое отношение к нему, а точнее, к его творчеству в настоящее время весьма неоднозначно. Мы не поссорились, общаемся, если доведется встретиться в Польше, но дружбой это назвать уже трудно.

Я не считаю, что он не имеет права писать то, что пишет, но мне не нравится радикализм его оценок, морализаторство, игнорирование возможных последствий. Поучения и осуждение противно моему темпераменту и представлениям о том, чем должен заниматься человек науки. Кроме того, я полагаю, что считать Янека специалистом по польско-еврейским отношениям — мягко говоря, преувеличение, поскольку о евреях он знает мало, его не интересует история евреев, он занимается историей поляков и их отношением к еврейской проблеме.

Наиболее известную из его «еврейских» книг — «Соседей» — я принял с энтузиазмом, хоть и не без критики. Я как раз был в Соединенных Штатах, когда Янек над ней работал. Так, во всяком случае, он говорил; лишь потом оказалось, что рукопись, в сущности, была уже готова. Но это для него характерно, это человек довольно скрытный. Во время одной из встреч он показал мне стопку протоколов послевоенных процессов. Их чтение меня потрясло. У меня не было сомнений, что эти материалы и написанная на их основе книга Янека должны быть опубликованы. В отличие, например, от нашего общего друга Адама Михника.

Я прекрасно помню свой разговор с Адамом после возвращения из США. Он еще не знал о книге Гросса и, узнав о ней от меня, пришел в ужас. Адам с самого начала был настроен негативно. «Зачем все это разгребать? Зачем?» — твердил он. Позиция Адама была подобна его отношению к люстрации: следует закрыть эту главу истории и смотреть в будущее. Она была связана с его уверенностью, что факт издания книги в США будет использован как аргумент в пользу правомочности имущественных требований американских евреев. Такая точка зрения меня шокировала. Впрочем, относительно люстрации я с ним тоже не согласен, и мы не раз бурно спорили. Я возвращался к этому разговору, читая нападки на Адама со стороны наших правых, тексты антисемитского толка. Хотя я отдавал себе отчет в формальных недостатках «Соседей», но не сомневался, что книга сыграет важную роль в польских дискуссиях. Однако масштабы этого перелома превзошли мои ожидания.

Книгу я воспринял не столько как исторический труд, сколько как прекрасно написанное эссе, моральный трактат, повествующий о неизвестной и очень неприятной правде, которая касается позиции части польского общества во время войны. Она опирается на факты, оспорить которые — несмотря на предпринимавшиеся попытки — оказалось невозможно. Ее воздействие оказалось гораздо более масштабным, чем просто рассказ о судьбах жителей одного местечка. Книга, в сущности, разрушает все функционирующие в Польше мифы на тему отношения поляков к евреям в период войны, а опосредованно — и не только. Ее влияние на общественную жизнь в Польше было гораздо более глубоким: она оспаривала существенные элементы польской идентичности, доминирующие стереотипы, касающиеся национальной идентичности, выстроенной на романтических мифах, на мессианском и мартирологическом ви´дении национальных судеб. Оказалось, что поляки — народ не только героев и жертв, но также палачей. Применительно к любому другому народу — тезис вроде бы банальный, но для Польши — поистине революционный и до сих пор не воспринятый. Несмотря на многие ценные публикации, которые появились со времени выхода «Соседей», Гросс стал врагом номер один для правых, пытающихся навязать националистическое повествование о Польше, в котором не может быть никаких темных пятен.

Мое отношение к последующим двум книгам Гросса — значительно более критическое. «Страх» — хоть я не историк и проблемой польско-еврейских отношений занимался мало, — несмотря на многочисленные комментарии и богатую библиографию, не вносил в мои знания ничего нового. Информация, содержащаяся в «Золотой жатве», наверняка правдива, но в этой книге еще более заметны недостатки, присутствующие в предыдущих работах Гросса: отсутствие важного для исследователя сравнительного измерения. Они лишены исторической глубины, в них не учитывается ситуация в соседних странах в этот период. Отсутствие исторического контекста особенно ощутимо в этой последней книге, где ничего не говорится об известном по литературе поведении крестьян по отношению к повстанцам или их телам во время Январского восстания[279].

Вопрос более фундаментальный касается источников ненависти этнических поляков по отношению к евреям во время советской оккупации 1939–1941 годов. Позитивное отношение части еврейского населения к советской оккупации, особенно поначалу, не может оправдывать последующие преступления по отношению к евреям. Однако сравнение ситуации с тем, что происходило в других странах, оккупированных СССР, а затем Третьим рейхом, более выпукло показало бы трагизм истории того периода — если не ограничиваться описанием убийств и зверств, а также черно-белыми нравственными оценками. Нельзя писать о происходившем в Польше, забывая о том, что в то же самое время совершалось в Европе — на всех территориях, оккупированных СССР и Германией. Погромы имели место в Румынии, в Венгрии, в прибалтийских странах… У Янека не хватает некоего общего знаменателя, вопроса «почему?». Очевидна абсолютизация польского опыта, демонстрация исключительности польского отношения к евреям. Не хочу оправдывать поведение множества поляков или оспаривать их ответственность за судьбу евреев, но я не сторонник черно-белых описаний исторической реальности.

Последняя глава нашего, уже открытого, конфликта завершилась текстом Янека об отношении поляков и Польши к мигрантам с Ближнего Востока. Написанный для Project Syndicate, организации, занимающейся продажей текстов выдающихся публицистов и исследователей в разных областях нескольким сотням газет по всему миру, он вызвал в Польше скандал. Прочитав его, я, погорячившись, позволил себе несколько резких эпитетов, в результате правые публицисты с наслаждением твердили, что вот даже Смоляр (то есть «даже этот еврей Смоляр») называет текст совершенно безответственным и антипольским. Да, я считал эту статью безответственной, поскольку трудно всерьез воспринимать идею, будто сегодняшнее отношение поляков и других народов этого региона к мигрантам является результатом непроработанного наследия польского антисемитизма и поведения во время Холокоста. Достаточно присмотреться к не слишком доброжелательному отношению к иммигрантам в большинстве стран Западной Европы или США. Если же говорить о нашем регионе: Болгария, которая вела себя образцово по отношению к евреям во время войны, по отношению к нынешним мигрантам поступает подобно другим государствам в регионе; Австрия же, которая так и не проработала окончательно проблему своей ответственности за Холокост, относительно эмигрантов заняла позицию образцово-нравственную, как и соседняя Германия, на которую повлияли память о войне и чувство ответственности за гибель евреев. Впрочем, во время дискуссии в редакции «Политической критики», посвященной вопросу, почему Америка, несмотря на традиции, ничего не предпринимает в связи с исходом беженцев, Янек самоуверенно заявил, что Америка наверняка еще покажет, что она достойна своих традиций. Что ж, мы все это увидели… Пришел Трамп, и теперь не только речи нет о том, чтобы принимать людей с Ближнего Востока — он пытается вести радикальную политику изгнания мигрантов из Латинской Америки. Иными словами, источник страха и неприязни к мигрантам у жителей Центральной Европы следует искать в другом месте, а не в отсутствии проработки их опыта в период Холокоста. У меня есть в этой связи ряд гипотез, но здесь не место их развивать. Впрочем, теперь Янек уже не ссылается на Америку, когда его спрашивают о нашумевшей статье. Теперь он твердит, что во время войны поляки убили больше евреев, чем немцев. Высказывая это шокирующее мнение, он не упоминает о польской армии за пределами Польши. Ему не хватает сравнительной перспективы. Ведь о том же можно говорить (этот тезис я использовал в дискуссии с Янеком) применительно к другим странам, например Франции, где большинство евреев уцелело именно благодаря французам. Я не хочу недооценивать число жертв среди евреев, за которые непосредственно или опосредованно несут ответственность поляки. То, что становится известно из многочисленных публикаций, вызывает ужас. Но я говорю о фундаментальности аргументов и выдвигаемых тезисов (в данном случае по проблеме мигрантов) и прежде всего о социальных последствиях высказываемых Гроссом идей. Их радикализм и слабая фактографическая основа ведут к тому, что многие поляки, вместо того чтобы открыться, напротив, замыкаются в том, что касается осознания драматических проблем военного времени и отношения к евреям в целом. Гросс не подрывает, а, напротив, подкрепляет официальную пропаганду.

Рассказ о Янеке я, в сущности, начал с конца. А ведь мы знакомы более пятидесяти лет. Мы познакомились перед самыми его выпускными экзаменами. Я уже был ассистентом на экономическом факультете и заместителем председателя Союза социалистической молодежи Варшавского университета. Он, наверное, этого не помнит, но «Политика» тогда опубликовала статью о молодежи, сдающей выпускные экзамены, и в одном фрагменте с восхищением и теплой иронией описывался Янек. Я запомнил этот текст, так как мы только что познакомились.

Мое знакомство с компанией Янека началось с визита Адама Михника, безусловно наиболее яркой личности в этой группе. Адам, лидер Клуба искателей противоречий, пришел в университетское отделение Союза социалистической молодежи с просьбой поддержать их — он искал место для встреч членов клуба. Такой веселый, блестящий и самоуверенный молодой человек. Снисходительно похлопал меня по плечу и заявил: «Только не думай, что запишешь меня в свою организацию». Мы быстро подружились, и я познакомился с его друзьями, членами клуба. Хорошо помню разговор с Адамом и Янеком об антисемитских настроениях, нараставших тогда в ПОРП. Они надо мной смеялись. В их реакции чувствовалась разница поколений и разница среды. Мой отец был «профессиональным евреем» — председателем Общественно-культурного общества евреев в Польше, поэтому то, что мои младшие товарищи и большая часть варшавской интеллигенции поняли лишь в 1968 году, я вынес из дома. Семья Янека не имела с еврейским миром ничего общего. Он, впрочем, на фоне своих товарищей отличался некоторой изысканностью манер — благодаря матери отлично владел французским, был человеком Запада.

Помню, после событий марта 1968 года я был уверен, что Янек — один из тех эмигрантов, кому будет несложно адаптироваться. Он легко сходился с людьми, был остроумен, обладал естественным чувством принадлежности к элите. Другие люди, часто не менее умные, рядом с ним выглядели провинциалами, не знали языков, не знали мира. Янек уже на старте обладал всеми преимуществами выходца из интеллигентной семьи и сумел ими воспользоваться.

Первый раскол в этой очень дружной и творческой компании, как я помню, был связан именно с Янеком. Когда после выхода Яцека Куроня и Кароля Модзелевского из тюрьмы вокруг них и Адама Михника собралась группа университетской молодежи, ее первой, кажется, политической инициативой стала подготовка осенью 1967 года листовки против войны во Вьетнаме. Хотя текст был антиамериканский, в нем ощущалась антисоветская подоплека, связанная с интервенцией в Венгрию в 1956 году. Помню, как Янек и его друг Анджей Менцвель пришли ко мне в поисках другого места и другой формы оппозиционной ангажированности — они отказались принимать участие в этой акции с листовками. Мы с Ядвигой Станишкис, Марцином Крулем, уже покойным Винициушем Нароеком[280], Якубом Карпиньским — других имен я сейчас уже не помню — создали небольшой интеллектуально-политический клуб. Янек оказался в нем единственным студентом, остальные были университетскими ассистентами. Приближался новый 1967 год. Я организовал вечеринку в складчину, и вдруг ко мне приходит Адам Михник и просит вернуть деньги: он узнал, что на вечеринке будет Гросс, и не хочет участвовать. Он был очень смущен, заикался больше обычного. Это, в сущности, мелкая, неважная история, тем более что мы вскоре оказались за решеткой, но она кое-что говорит о людях, позже приобретших известность.

Вновь я встретился с Янеком лишь после выхода из тюрьмы, за месяц до его отъезда из Польши. И после этой встречи я был абсолютно уверен, что у него все получится. Увидев его через три года, в 1972-м, в Лондоне, я пережил шок. Это был другой Янек Гросс. Так мне показалось. Прежний бунтарь, душа общества, превратился в немногословного мрачного человека. Казалось, он одинок, погружен в глубокую депрессию. Быть может, это было лишь временным явлением, связанным с пребыванием в Лондоне, где мы оба получили стипендию. Ведь время, которое он провел в США, в прекрасном Йельском университете, было в интеллектуальном отношении удачным для него периодом. Там Янек написал очень хорошую книгу об оккупированной Польше.

Когда я уезжал, Адам Михник сказал мне на прощание: «К счастью, Яцек и Кароль еще сидят», — намекая на то, что они бы меня осудили. Это было как пощечина. Мне казалось, ничто уже не будет в моей жизни таким, каким было до мартовских событий, что я еду навстречу неизвестности и больше не вернусь в Польшу. В определенном смысле эмиграция была для меня скорее формой самоубийства, нежели спасения. Это связано главным образом с тем, что для меня март 1968-го — не только массовые студенческие демонстрации, протесты писателей и политические игры наверху, но и взрыв глубоких залежей антисемитизма в обществе и исключение евреев из общественной жизни Польши. Осознание этого стало одной из причин моего отъезда.

Я спрашивал себя, имеет ли смысл жить в стране, в которой для меня нет места. Изгнанный из университета, я был лишен возможности продолжать академическую карьеру, но решающим стало сознание, что мне даже оппозиционной деятельностью заниматься не стоит — только дразнить антисемитов.

Когда вместе с группой мартовских эмигрантов, в том числе с братом Эугениушем и нашими женами, мы организовали в Швеции издававшийся позже в Париже и Лондоне ежеквартальник «Анекс», я с самого начала настаивал на том, чтобы он не был ни политическим, ни идеологическим: мы — польские эмигранты особого рода и, в отличие от предшествующих волн беженцев, не имеем неоспоримого чувства принадлежности к Польше и порожденного им безусловного морального права принимать участие в ее политических делах. По этой причине после введения военного положения у меня возник конфликт с парижской «Культурой» и лично с Густавом Герлингом-Грудзиньским. Они были убеждены, что настало время, когда эмиграция должна взять на себя функции лидера, вдохновляя движение сопротивления на родине. Я тогда написал текст, в котором открыто дистанцировался от подобного понимания задач эмиграции. Оно казалось мне анахроничным, совершенно оторванным от польской действительности. Во всяком случае, мы, организаторы «Анекса», решили, что должны использовать свою привилегированную ситуацию: ведь, будучи на Западе и в большинстве своем вращаясь в академической среде, мы имели доступ к значимым дискуссиям, книгам, публикациям и могли, так сказать, поставлять разнообразную духовную пищу интеллектуально и политически независимым кругам в Польше. Мы публиковали тексты левые, либеральные и консервативные. Отсюда и название. Сначала, правда, кто-то предлагал вариант «Заграничное приложение», но потом возник «Анекс» — и так и осталось.

Вступительную статью, излагавшую концепцию журнала, в написании которой принимал участие также и Янек, мы построили вокруг тезиса, что общество в Польше разделяется прежде всего не на классы или страну и эмиграцию, а на сторонников общества плюралистического и демократического — и приверженцев диктатуры. Я послал набор этой статьи в Польшу и получил ответ от четырех известных деятелей оппозиции, негативно оценивших наш текст. Их аргументы были противны нашим интенциям. Мы хотели показать, что, несмотря на эмиграцию, принадлежим к польскому демократическому лагерю, а наши критики видели опасность идентификации рождавшейся демократической оппозиции с еврейской эмиграцией. Когда я это услышал, мне захотелось бросить к чертовой матери и журнал, и деятельность в пользу оппозиции. Страх перед польским антисемитизмом — просто какая-то болезнь, сказал я себе, и не затем я уезжал, чтобы по-прежнему иметь с этим дело. Но перевесили чувство долга и тот факт, что первый номер был уже напечатан, — так что мы с женой просто вырезали эту вступительную статью бритвой из тысячи пятисот экземпляров и заменили вкладкой с нейтральным текстом.

Сначала «Анекс» занимался только перепечатками, но, поскольку он выходил до 1976 года, до создания Комитета защиты рабочих и появления независимых издательств, мы быстро завоевали читателя. Несколько номеров сделали вместе с друзьями, оставшимися в Польше. Например, номер, посвященный Оруэллу, был подготовлен вместе с Марцином Крулем и Войтеком Карпиньским. Другой номер — с теми, кто был близок к журналу «Запис»[281], в сотрудничестве с Виктором Ворошильским[282] и Анджеем Дравичем[283]. Он назывался «Архипелаг свободной мысли» и в нем мы напечатали тексты Александра Солженицына, Андрея Сахарова и лидеров российских диссидентов. Еще один важный номер был посвящен отношениям церкви и светской интеллигенции, здесь ведущую роль сыграл Адам <Михник>. Я, впрочем, был уверен, что именно он под псевдонимом написал одну из важнейших политических статей, но, как оказалось, ее автором был Антоний Мацеревич, призывавший оппозицию выйти из-под опеки церкви и критиковавший ее за излишнее сближение с церковными иерархами. Однако самый, наверное, значимый номер «Анекса», озаглавленный «Евреи как польская проблема», касался польско-еврейских отношений. Мы, в частности, опубликовали в нем статью Янека Гросса «Тот мой земляк… но я его не люблю», с которой начался его интерес к данной проблематике. Тезис Янека был довольно провокационным и сводился — если в двух словах — к тому, что об отношении поляков к евреям свидетельствует то, что во время оккупации они были готовы рискнуть жизнью ради контрабанды мяса, но не ради спасения еврея. Уже тогда мне претила радикальность Гросса, но нельзя было не признать его правоту и последовательность.

Этот номер «Анекса» отозвался в Польше широким эхом, его много раз перепечатывали подпольные издания. Кто знает, может, именно тогда Янек осознал, что это тема его жизни. «Соседи» стали книгой, которая не только имела и будет иметь огромное воздействие на польское общественное сознание, но и открыла Гроссу дверь к серьезной академической карьере в США.

Нина Смоляр, Эугениуш Смоляр

Создатели ежеквартальника и оппозиционного издательства «Анекс»

Нина: На меня огромное впечатление произвела статья о выпускном сочинении Янека, которую я прочитала в журнале «Политика». Там говорилось, что юноша по памяти цитирует в своей работе длинные фрагменты французских текстов в оригинале. При этом я знала, что Гросс поступает на физический факультет. «Ничего себе сопляк», — подумала я.

Перед самыми мартовскими событиями я говорила с Янеком о протестах американских студентов против войны во Вьетнаме и рассказывала, что, когда в штате Кент национальная гвардия пригрозила студентам университета, что войдет на территорию кампуса, те сели у входа. Я сказала, что в подобной ситуации мы должны вести себя так же. Эта мысль моментально распространилась по сарафанному радио, и действительно, когда во время митинга 8 марта на территорию Варшавского университета вошли гэбисты, студенты сели на землю. Сразу стало видно, кто есть кто.

После митинга Янек ночевал у меня дома. Он считал, что там он в большей безопасности. Такими мы были наивными конспираторами.

Эугениуш: Совсем как в знаменитой истории о Литыньском, который после митинга отправился прятаться к Блумштайну, а Блумштайн — к Литыньскому, в результате забрали обоих (смех).

Нина: Нас, к счастью, в первую ночь не арестовали. Янек успел на следующий день уехать в Краков в роли «эмиссара» варшавских событий.

Эугениуш: Выйдя из тюрьмы и уехав в Швецию, мы быстро установили связь с друзьями, хотя нас разбросало по свету, а телефонные звонки, особенно в Америку, были тогда жутко дороги, так что главным образом все писали письма.

Нина: Первая встреча с Янеком должна была состояться в Германии: мы отправились на старом дребезжащем «пежо» в путешествие по Европе, а он получил от Йеля стипендию в Роттенбурге для изучения немецкого языка, чтобы иметь возможность работать в немецких архивах. Название места я запомнила, но, когда мы въехали в Германию, оказалось, что Роттенбургов несколько. Мы выбрали университетский город, однако ни о каком Гроссе или курсе немецкого языка там никто не слыхал.

Эугениуш: Так что в первый раз после эмиграции мы увиделись в 1973 году, когда отправились в США, чтобы совершить путешествие с Восточного побережье на Западное. Мы навестили Янека и Ирену в Калифорнии, где они работали в архиве Гувера.

Нина: И провели ночь вчетвером на одной кровати — больше было негде (смех). Проболтали до рассвета.

Эугениуш: Уже в Уппсале мы решили основать эмигрантский ежеквартальник «Анекс», Янек и Ирена с самого начала активно во всем участвовали, мы считали их членами редакции: они подсказы-вали идеи текстов, переводили; кроме того, вращаясь в американской академической среде, они имели доступ ко многим интересным публикациям и авторам.

Нина: Когда после отъезда из Польши мы оказались в Швеции, для нас прежде всего было важно, став эмигрантами, развиваться профессионально, учиться, адаптироваться, не выделяться и одновременно не терять связей с Польшей, ведь мы продолжали жить ее проблемами. Мы пришли к выводу, что, имея возможность читать много ценных текстов, мы обязаны поделиться ими с теми, кто остался в стране. Так родилась идея «Анекса». Сначала это был ежеквартальник, потом к нему прибавилось издательство. Именно в этом издательстве вышла первая совместная книга Ирены и Янека «В сороковом нас, матушка, в Сибирь сослали».

Эугениуш: Сначала ежеквартальник — там были только переводы. Со временем мы начали печатать авторские тексты и делать тематические номера. Таким был номер, посвященный болезненным польско-еврейским отношениям периода оккупации. Янек прислал статью «Тот мой земляк… но я его не люблю». Поразительный, шокирующий текст. Это мне очень понравилось, статья заставляла думать, подталкивала к дискуссии.

Нина: Подожди, прежде чем мы перейдем к занятиям Янека еврейской проблематикой, нужно рассказать о 1980-м, когда они с Иреной сыграли важную роль в борьбе с коммунизмом. Кто-то из них получил стипендию, и они приехали в Лондон. Ирена сняла красивую квартиру в Нотинг-Хилл, мы начали общаться и подключать их к работе над «Анексом».

Эугениуш: Это был июль 1980 года, в Польше вспыхнули забастовки. Каждый день мы перезванивались с Яцеком Куронем, чтобы получить информацию о том, что происходит в стране, а затем передать ее на Би-би-си и «Свободу». И вдруг все затихло. Забастовки остановились. Мы планировали поездку в Тунис, так что решили уехать в отпуск, оставив в нашем доме Гроссов с их маленьким Томеком и всем нашим зверинцем. Едва самолет приземлился, на Побережье началась августовская забастовка. Янек и Ирена тут же взяли на себя руководство журналом. Они записывали информацию, поступавшую из Польши, на магнитофон, копировали и распространяли дальше. Это было очень важно, особенно на начальном этапе забастовки, когда в стране еще не была организована сеть информационных каналов. О последних событиях в Польше через «Свободу» и Би-би-си узнавал не только весь мир, но прежде всего сами бастующие. Это поддерживало протесты по всей стране.

Нина: Разумеется, весь отпуск в Тунисе мы провели в обнимку с радио. А вернулись уже к августовским соглашениям[284].

Эугениуш: Еще один важный момент в наших отношениях — конец девяностых годов, когда Янек прислал Нине свою новую книгу, которую она решила не издавать.

Нина: Позволь, я сама расскажу. Это была публицистическая брошюра. Несколько десятков страниц. Конечно, издательство «Анекс» печатало публицистику, но, так сказать, «серьезную», написанную другим языком, без резких эпитетов. Я тогда сказала Ясю, что это «агитка». Речь шла даже не о том, что сильные тезисы не были достаточно аргументированы, поскольку публицистический текст этого не требует, — Ясь писал «изнутри», страшно эмоционально. Я уговаривала его еще поработать над книгой.

Эугениуш: Что характерно для Янека, он не обиделся, наша дружба не пострадала, а это не всегда случается, ведь каждый автор — эгоцентрик и придает огромное значение собственным сочинениям.

Нина: Когда «Соседи» вышли в расширенном варианте в издательстве «Пограничье», я сказала Генеку: «Слава богу, что Янек пишет так резко, потому что только таким образом можно всколыхнуть это болото. Если бы он написал так, как я ему советовала — наукообразно, — ни одна собака бы не заинтересовалась». Да, интуиция меня подвела. Сегодня я вынуждена признать: я жалею, что не поспособствовала тому, чтобы всколыхнуть общественное мнение в Польше.

Эугениуш: Нина кается, и мне тоже есть в чем. Когда недавно Янек написал для Project Syndicate статью, в которой утверждал, что неприязненное или даже враждебное отношение поляков к беженцам и эмигрантам порождено непроработанным уроком истории, я объяснял ему, что работают прежде всего другие механизмы, такие как страх перед чужим и многолетнее пребывание в коммунистической морозилке — все это тоже влияет на позицию поляков. Но после истории с законом об Институте национальной памяти должен признать его правоту. Многие аргументы, используемые правонационалистическими кругами, подтверждают идею Янека. Идея невиновности поляков, которую «Право и Справедливость» возносит на алтарь, заключается именно в изъятии из нашего исторического сознания неприглядных элементов. В этом смысле Янек прав: Польша, в отличие от других стран, не прошла нормального, постепенного процесса осмысления прошлого и очищения посредством приятия фактов и их последствий.

Нина: Тексты Янека время от времени страдают от того, что я называю «недоработанными фразами». В тексте, о котором говорил Генек, наиболее спорной была фраза о том, что поляки убили больше евреев, чем немцев. Когда мы встретились после публикации статьи в Берлине — в Польше уже бушевала буря, — я сказала Ясю: «Нужно было добавить: на территории оккупированной Польши». Он согласился, но вообще это ему свойственно.

Эугениуш: Это правда, мы не знаем, сколько немцев убила дивизия генерала Станислава Мачека[285] или сколько убили поляки под Монтекассино и так далее. Мы также не знаем, сколько точно евреев сожгли в Едвабне, потому что эксгумация была прервана. И несмотря на это, Янек называет цифру 1600, потому что столько евреев проживало в местечке до войны. Он сам дает оружие в руки оппонентам. Чтобы доказать неправоту Гросса, они начинают подсчитывать, сколько евреев может поместиться на квадратном метре. Но его задача — не установить подробности, а аргументировать сам тезис, ведь документы, на которые он опирается, ясно свидетельствуют о том, что в Едвабне произошел погром. Наверное, чтобы добиться большей достоверности и результативности в работе над общественным мнением, следовало быть более осторожным, с другой стороны, то, что писали другие — более осторожно, — осталось пылиться на полках библиотек.

Нина: «Соседи» были гранатой, разорвавшейся в сортире. После Ланцмана и его фильма «Шоа» никто, интересовавшийся этой темой, уже не мог сказать, что не знает об этой проблеме, но лишь после книги Гросса в Польше началась подлинная дискуссия.

Эугениуш: Все долго происходило согласно принципу Адама Михника, который тот сформулировал когда-то на Би-би-си во время дискуссии, посвященной современной истории. Он сказал, что если кто-то хочет критиковать собственный народ по фундаментальным вопросам, это следует делать исключительно тактично, дозировать боль, чтобы люди могли ее воспринять как собственную. А Гросс, его друг, пришел и взмахнул, как топором, этой правдой, которая его самого поразила чудовищностью насилия.

Нина: При этом следует заметить одну вещь. Янек пишет как поляк для поляков. Это честное, глубоко обоснованное нравственно стремление очистить от фальши историю народа, частью которого он себя чувствует. И которому хочет вернуть гордость.

Эугениуш: В том, что он делает, Янек тверд, как скала. А какова цена этого — не знаю. Думаю, что высокая.

Александр Перский

Психолог, основатель Клиники исследований стресса в Каролинском институте (Швеция)

Мы росли в одном варшавском дворе. Знаем друг друга с детства. Мы жили друг напротив друга, я — на пятом этаже, Янек — на втором, так что мне сверху была видна его комната. И с этим связана одна забавная история…

До войны моя мама провела несколько лет в России и усвоила сталинские порядки. В то время в СССР опоздавшему на работу грозил лагерь, так что мама была чрезвычайно пунктуальна. Она всегда просыпалась заранее, чтобы я успел вовремя в школу. А мама Яся считала, что школа не так уж полезна, и позволяла сыну поваляться в постели. Когда я бежал в школу, он еще сладко спал, но Ясь потом стал профессором в Принстоне, а я — всего лишь доцентом в Стокгольме, так что Ханночка Шуманьская, видимо, лучше знала, как воспитывать детей.

Потом пришло время учебы в гимназии и Клуба искателей противоречий. Трудно передать тамошнюю атмосферу, потому что на самом деле, если говорить об идеях, энергии и интересе к миру, это была пороховая бочка. Мы организовывали разные конкурсы, вроде того, кто прочитает больше произведений французской литературы, — и ухитрялись читать по тому в день (например, Бальзака или Флобера).

В отличие от Янека я был тогда вальтеровцем и находился под большим влиянием Яцека Куроня и его идей относительно человеческой порядочности, благородства, солидарности, ангажированности. Так что нас больше интересовала окружающая реальность, политика и поиски правды вне навязываемой пропаганды. Янек же занимался литературой, философией, учил французский и играл на фортепиано. Его дом был домом старой польской интеллигенции, он был пропитан этой атмосферой, тогда как вальтеровские группы были коммунистическими, более левыми, чем правящая партия. Со временем Янек понемногу втянулся, но порой имел совершенно иное мнение, что, в общем, было положительным фактором, поскольку подталкивало к действительно серьезным дискуссиям.

Харцерство Яцека Куроня воспитало из нас порядочных радикалов. Привыкших действовать, подготовленных к будущим сражениям. Янек жил в мире интеллектуальном, вырос в доме, где много читали, слушали музыку, хорошо питались, поскольку его мама немного разбиралась во французской кухне, что мне страшно нравилось — я при любом удобном случае старался зайти к ним поесть (смех).

Но все эти различия — взглядов и воспитания — утратили значение в тот самый момент, когда мы оказались на митинге 8 марта, а затем в тюрьме. Я помню, мы поспорили с мамой Янека на бутылку вина, что на митинг придет больше ста человек. Она считала, что нет.

Конечно, мы не знали, как все будет, и были очень удивлены как количеством людей, которые посчитали это важным и пришли на митинг, так и реакцией власти, которая решила сурово нас наказать. Оказалось, что это никакой не партнер, с которым можно вести дискуссии, — как мы наивно полагали, — а жесткая диктатура.

На протяжении всей учебы в лицее мы считали, что способны сделать что-то в рамках окружающей реальности. Членам Клуба искателей противоречий нравилось, что можно насолить партийным бонзам, заявить им, что все обстоит не так, как они говорят. Нам казалось, что мы сумеем их перехитрить. И вдруг оказалось, что мы бессильны. Охранники тюрьмы на Раковецкой носили настоящую форму и настоящие каски, и никто не мог поручиться, что не начнется стрельба.

В тюрьме можно было обмениваться письмами, а точнее, передавать друг другу приветы, потому что была цензура и все существенное и подозрительное тюремные власти моментально вычеркивали, но даже в этой усеченной форме наши послания свидетельствовали о том, что мы помним друг о друге. Однажды я получил письмо от Яся, он поздравлял меня с 14 июля, а это, как известно, французский национальный праздник, День взятия Бастилии. Цензор был, однако, настолько глуп, что не сообразил, что к чему. Я здорово повеселился, читая это письмо. В мрачной тюремной жизни, где другие решали за тебя, что можно, а чего нельзя, такие события были подобны лучу света.

Сидя в тюрьме, я решил, что, когда выйду, никто больше меня не посадит. Во-первых, я очень не люблю, когда меня запирают и подчиняют чужой воле. С психологической точки зрения именно это было для меня наиболее тяжелым испытанием. Во-вторых, меня исключили из университета, а я очень хотел учиться. В-третьих, дома заговорили о том, есть ли в Польше место для евреев, и напрашивался ответ «нет». По этим трем причинам решение эмигрировать оказалось в моем случае естественным следствием мартовских событий. Янек руководствовался подобными аргументами.

Спустя много лет, кажется, к сорокапятилетию мартовских событий, я написал статью для «Дагенс Нюхетер», главной шведской газеты. В ней я отсылал к книге об Эйхмане[286], где рассказывалось о том, как он готовил аншлюс Австрии и при помощи различных распоряжений вынуждал венских евреев к эмиграции и послушанию. Я с ужасом обнаружил, что система выдавливания нас из Польши была словно бы продиктована Эйхманом. Не знаю, где польская госбезопасность взяла свой план, но сходство оказалось поразительным.

Чтобы уехать из Польши после мартовских событий, нужно было собрать целый ряд документов в разных организациях, заплатить долги, причем уложиться в четыре недели, иначе все приходилось начинать сначала. Так же в свое время притесняли евреев в Вене. Поэтому в этой статье для «Дагенс Нюхетер» я написал, что спустя сорок пять лет осознал, что оказался элементом окончательного решения еврейского вопроса в Польше. Избавления страны от этих двадцати пяти или тридцати тысяч последних польских евреев. Я был одним из них.

Посол Польши в Стокгольме выразил протест главному редактору газеты, считая, что я преувеличиваю. Главный аргумент польской дипломатии был следующим: вас никто не убивал.

Я рассказываю об этом потому, что это позволяет — во всяком случае мне — понять Янека. Его ярость в связи с фальсификацией истории. Обнаружив документы, рассказывающие о том, как все было на самом деле, а не как нас учили в школе, он почувствовал, что должен взять на себя роль того, кто скажет полякам, чтó они совершили.

Я помню, как он познакомился со свидетельством Шмуля Васерштайна, которое стало исходной точкой для написания книги «Соседи». Мы это обсуждали, Янек был в ужасе. Отсюда тон его книги, блестящей не только потому, что она открывает замалчиваемую и нежеланную правду, но также и потому, что делает это с позиции отстраненного, но все же потрясенного своим открытием автора.

Если говорить о Новейшей истории Польши, я считаю, что среди наших знакомых есть несколько человек, которые, безусловно, в ней останутся, в том числе Янек. Наряду с Адамом Михником, Каролем Модзелевским, Яцеком Куронем. Янек перепахал польское сознание, заставил поляков говорить об этой проблеме. До Гросса можно было сказать: «Я не знал». Историки молчали. После Гросса пошла лавина. В представлениях об истории Польши мы сделали семимильный шаг.

Если говорить о Янеке, есть еще одна очень важная вещь. Он ввязался в дискуссию о Холокосте не с позиции еврея, изгнанного из Польши и травмированного обидой по причине того, что никто в Польше по нему не скучает, никому он там не нужен — как обстоит дело в моем случае, потому что я считаю себя не поляком, а польским евреем. Янек всегда берет слово с позиции поляка, плоть от плоти, считает своей миссией воспитывать собственный народ, открывать ему его подлинную историю.

Янек пишет о поляках, а не о евреях. Об отношении поляков к евреям. Это не критика извне. Это критика изнутри. Самая что ни на есть подлинная.

Я не исключаю, что к такому восприятию действительности Янека подтолкнул болезненный для всех нас опыт эмиграции, прервавший очень близкие, очень интенсивные связи. Одновременно, хотя судьба разбросала нас по свету, мы сохранили потрясающее чувство общности. Как мы двое, так и все наши знакомые. Мы всегда знали, что, несмотря на разделяющие нас километры и разные судьбы, мы можем друг на друга положиться.

Когда я приехал в Швецию с выездным документом и пятью долларами в кармане, меня ждало письмо от Яся и чек на сто долларов, которые он скопил со своей стипендии. Это были мои первые деньги на Западе, и я так им обрадовался, что пошел и купил себе мороженое. Я мог себе позволить такое расточительство. Почувствовать себя нормальным человеком.

Через год после нашего отъезда из Польши выяснилось, что у Янека депрессия. Его бросила девушка, и к тому же в Америке на него сильно давило сознание, что он обязан реализовать данный судьбой шанс. Йель — один из пяти лучших американских университетов. Да, в Варшаве мы были элитой, но в Йеле таких, как мы, оказалось довольно много. И Янеку пришлось тяжело трудиться, чтобы не отставать, чтобы держать планку и даже подняться выше среднего. Это был трудный период в его жизни. Я поехал к нему. Не как психолог — как друг. Такие у нас отношения. Мы дружески поддерживаем друг друга всю взрослую жизнь. Уже более пятидесяти лет…

Марта Петрусевич

Профессор истории в университетах США и Италии

Ясь научил меня курить сигареты «Голуаз». Мы еще учились в школе. Ясь только что вернулся из Франции и привез эти культовые сигареты. В воскресный день мы всей компанией поехали на автобусе на Пилицу. Там — нам казалось, что мы принимаем участие едва ли не в мистерии, — Ясь достал синюю коробку сигарет без фильтра, и каждый по разочку затянулся. Кажется, это была моя первая сигарета. Я делала вид, что все хорошо, но пришлось срочно нырнуть кусты, где меня стошнило.

Однако этот первый, не слишком удачный опыт не отвратил меня от «Голуаз». Когда после мартовских событий 1968 года я уехала на Запад, мы все их курили, потому что это был символ французского Мая — папиросы леваков, бунтарей, рабочего класса. Я до сих пор говорю с хрипотцой (смех).

С Ясем я познакомилась, кажется, в клубе Михника, куда меня отвела Люцина Геберт[287]. Я запомнила, как умно он говорил. Мы ходили вместе на лекции домой к Анне Радзивилл, учительнице истории в лицее имени Лелевеля, позже она стала сенатором и замминистра образования.

Незадолго до мартовских событий я сломала ногу, и, когда начался митинг, лежала в больнице, точнее, меня там держали, потому что велось следствие по делу избиения полицейских во время демонстрации в связи со спектаклем «Дзяды». Суд состоялся почти через год, когда уже вовсю шли процессы над участниками мартовских событий. Варшавские суды были переполнены, все залы заняты, особенно маленькие, куда помещалось мало народу. Властям на руку, чтобы у бунтовщиков было поменьше зрителей. Поэтому мне достался самый большой зал. А поскольку была зима, в нем грелись бездомные. Я помню, когда четверо милиционеров — дюжие парни — один за другим заявили, будто я их избила, бездомные расхохотались.

После моего выхода из больницы, а Яся — из тюрьмы (это произошло почти одновременно) мы часто встречались. Царила атмосфера какой-то странной неуверенности. Постоянного ожидания, поскольку большинство наших друзей продолжали сидеть. Однажды мы договорились встретиться в кинотеатре «Висла», и помню — я говорю об этом, поскольку тогдашний образ Яся на долгие годы запечатлелся в моей памяти, — как он ждал меня в позе экзистенциалиста, опершись о стену, поджав одну ногу, читая Сартра или Пруста. Названия текста не помню, но в руках у него точно был «NRF» — «Nouvelle Revue Francaise»[288] — характерная элегантная обложка, четкие красно-черные буквы на белом фоне. Читал Ясь, разумеется, в оригинале.

Когда он уезжал с родителями из Польши, то, как и все, раздавал друзьям на память вещи. Я помню, надеялась, что мне достанутся все тома «В поисках утраченного времени», но увы. Библиотека была упакована. Они везли с собой в основном книги.

Я эмигрировала через несколько месяцев. Это было не совсем мое решение. Не хочу оценивать выбор друзей, но я не хотела, чтобы власть узурпировала мое право решать, польская я гражданка или нет. Это было унизительно. Мой отец, довоенный коммунист, не еврей, стоял за меня горой. То есть он не был согласен со всеми моими решениями — несмотря на симпатию к нам, юным общественным деятелям, — но считал, что я имею право на собственное мнение и выбор. Многие родители с подобным прошлым думали так же: гордились тем, что мы в оппозиции. А моя мама, еврейка, паниковала. На какое-то время она потеряла работу за «неумение воспитать дочь» — правда, потом снова ее получила, но неуверенность в завтрашнем дне осталась. Особенно в моем завтрашнем дне. Меня выгнали из университета, трудно было устроиться на работу. Плюс к тому — угнетающее чувство безнадежности и мерзости антисемитской кампании. Мама боялась, что в такой Польше я пропаду, а поскольку моим молодым человеком был тогда итальянец, они, в сущности вдвоем, все решили за меня. Так я оказалась в Италии. Мы с мужем — в Болонье, Ясь с родителями — в Риме.

Время от времени мы встречались, а уезжая в Америку, Ясь доверил мне опекать Ирену Грудзиньскую, которая вскоре собиралась приехать в Италию. Однако там Ирена познакомилась с итальянцем, влюбилась и вышла за него замуж. Ясь имел ко мне претензии, что я не уследила за его девушкой. Он написал письмо, в котором, в сущности, разрывал со мной дружбу. Я была обижена — интересно, что я могла поделать?

Все наладилось, когда мы снова встретились в США. Они с Иреной были уже женаты и ждали второго ребенка. Работали в Йеле, жили в Нью-Хейвене, а я получила стипендию в Гарварде, в Кем-бридже близ Бостона, то есть неподалеку. Мы часто навещали друг друга, а спустя несколько лет, одновременно оказавшись в Нью-Йорке, виделись почти ежедневно. Сегодня я уже не понимаю, как можно было это выдержать (смех).

Как историк, я должна признать заслуги Яся в исторической науке. Это благодаря его маленькой книжечке «Соседи», написанной как бы en passant[289], в Польше разгорелась дискуссия, по масштабу сравнимая с теми, которые ранее имели место в Германии или во Франции (о роли Виши), об ответственности народов в период Холокоста. Эта дискуссия могла стать и поначалу была для поляков катарсисом. К сожалению, неполным и жестоко — что показывают последние события в Польше — прерванным.

Вклад Яся в изучение истории, кроме того, что он взял на себя чудовищно сложную миссию просвещения народа, заключается также в методологическом вызове: применительно к ситуациям экстремальным, каковой является Холокост, бессильны общие принципы исторического ремесла. В этом случае свидетельства всегда принимаются во внимание: даже если они осложнены травмой и эмоциями, они должны учитываться как фактографический материал. Они подтверждают, что случилось нечто ужасное, невообразимое.

И еще одному научил меня Ясь — разговаривать с самой собой. Как-то я встретила его на Вашингтон-сквер, он меня не видел, и я услышала, как он разговаривает вслух — рядом никого не было, мобильного телефона в руке — тоже. «Ясь, ты разговариваешь сам с собой?» — спросила я. «А ты нет?» — удивился он. С тех пор я часто разговариваю сама с собой, мне это очень помогает решить разные вопросы, и в такие моменты я всегда вспоминаю своего друга Яся.

Одна из фраз, которые он любит повторять, звучит так: мои поляки поубивали моих евреев. В Ясе безусловно есть чувство двойной принадлежности, но я никогда не слышала, чтобы он себя идентифицировал таким образом.

Ян Литыньский

Бывший депутат сейма и советник президента Бронислава Коморовского

Янек Гросс был ближайшим другом Адама Михника. Они составляли дуэт. И стержень нашей компании. Все крутилось вокруг них. Поэтому когда на дне рождения Адама в 1967 году между ними произошел конфликт, мы восприняли его не только как кризис дружбы этих двоих, но прежде всего как раскол всей нашей среды. Мы спорили тогда о бессмысленной с сегодняшней точки зрения, но характерной для тех лет листовке: «Вьетнам — Венгрия: одна и та же борьба». Там США, тут СССР, одна и та же борьба за национальную независимость. Перепечатанные на пишущей машинке листовки мы развешивали в университете.

Янек пришел на встречу к Адаму с Анджеем Менцвелем, с которым тогда дружил. Анджей раскритиковал наши действия как безответственные, и Янек его поддержал. Анджей что-то сказал о столе, что когда его делаешь, нужно иметь проект и сохранять пропорции, чтобы не получился одноногим. Реплика была довольно резкая и обидная.

После этого дня рождения отношения практически прервались. Адам с Ясем не общались. Только когда начался сбор подписей в связи с запретом «Дзядов», мы стали сотрудничать с Менцвелем. Анджей был немного старше нас — эрудит, человек очень начитанный, он изъяснялся исключительно ученым языком — и это, наверное, импонировало Янеку, происходившему из профессорской семьи.

Я помню, как в 1966 году мы поехали с Ясем на полевые социологические исследования. Когда он проводил анкетирование, то в его манере задавать вопросы мне чудилось нечто аристократическое. Мы над ним посмеивались. Эрудиция была, вероятно, одной из причин его быстрого сближения с Менцвелем.

Потом пришел черед мартовских событий и их последствий — тюрьмы. Я вышел, когда Яся уже не было в Польше. Олек Перский возил меня по Варшаве и показывал универмаг «Центрум». Я помню, что улицы казались пустыми. Это, конечно, было не так, но мне чего-то, кого-то на них недоставало. И вдруг Олек говорит: «Я уезжаю». И больше ни слова. Мне стало неприятно. Я, в отличие от некоторых, не считал это предательством, но было обидно, тем более что эмиграция лишала меня ближайших друзей.

Для меня, но, пожалуй, не только для меня, для Адама Михника — тоже, тюрьма и мартовские события определили всю дальнейшую жизнь. Для нас это было равнозначно решению быть оппозиционером, в тех обстоятельствах — навсегда. Ведь никому из нас даже в самом прекрасном сне не могли привидеться «Солидарность» и 1989 год.

Мне вспоминается один разговор с Адамом — я его забыл, и лишь теперь он всплыл в памяти. Адам сказал мне: «Если тебя не принимают, то, собственно, кто ты такой?» Для нас отказ от эмиграции был вопросом идентификации. Самоидентификации. Мы хотели быть поляками, сражающимися за такую Польшу, в которой для нас будет место.

Для Янека, вероятно, вопрос так не стоял. Он принял участие в мартовских событиях в силу порядочности и из соображений дружбы, но не хотел быть вечным оппозиционером. Поэтому для него отъезд представлял собой шанс. Для нас это было неприемлемо. Я не представляю себе, что мог бы делать за границей. А Янек — представлял.

Это был его выбор, он мог мне не нравиться, но это не меняло моего отношения к Ясю. Это человек, с которым я по-прежнему дружу и разговоры с которым считаю очень ценными. Приехав в Америку, я жил у него в Нью-Йорке. Он, приезжая в Польшу, бывает у меня в гостях.

Впрочем, речь идет не только о непосредственных контактах, но и о чем-то значительно более глубоком. Несмотря на все различия, несмотря на то, что мы сделали разный выбор, мировосприятие у нас схожее. Я точно знал, кого будет поддерживать Янек в Америке. Что он будет на стороне демократов, против расизма, за уважение прав и гражданских свобод — это наша общая родословная, способ мышления, система ценностей.

Когда перед нами предстал Янек — автор «Соседей», отношение некоторых из нас к нему изменилось. Мне сложно воспринимать его работы, потому что если «Соседей» я считаю книгой очень важной и нужной, то к последующим отношусь более прохладно и скептически. Мне не хватает в них понимания ситуации после Второй мировой войны, когда человеческая жизнь значила так мало, а также контекста — описания ситуации в других странах, оккупированных Гитлером.

Однажды кто-то спросил у меня: написал бы свои книги Янек, оставшись в Польше? Наверное, нет. Дистанция эмиграции позволила ему взглянуть на историю нашей страны извне и заметить то, что тут никто даже не пытался увидеть.

Конечно, было известно о довоенной антисемитской атмосфере, насаждавшейся эндецией, о гнусном языке польской прессы в период оккупации, ее заявлениях, будто гетто созданы ради безопасности евреев, а немцы на самом деле преследуют поляков. Было широко распространено убеждение, будто Холокост, разумеется, — зло, но зато немцы решили важнейший вопрос, с которым не удавалось справиться полякам. Может, потому, что антисе-митизм каким-то образом привили польскому сознанию, никто не поинтересовался, никто даже не пытался понять, почему нечто подобное тому, что произошло в Едвабне, вообще могло случиться. Никто до Янека. Должен был появиться Гросс, чтобы назвать вещи своими именами.

То, что всегда отличало Янека, — его ум и дистанция ко всему. Я помню, как в начале политического перелома он сказал мне, что Польше нужна новая Польская социалистическая партия, подлинная социал-демократия, а не та, которой манипулирует ПНР. Я с ним тогда категорически не согласился, а сегодня считаю, что это было подмечено верно и точно. Если бы мы на это решились, наверное, жили бы сегодня — с политической точки зрения — в совершенно другой стране.

Да, и еще одна черта, которой мы у Янека, наверное, даже завидовали: поразительный успех у женщин. Фантастическая внешность. Такие лица, такие типажи редко встречаются (смех). Когда-то Адам Михник, когда его спросили, почему его так ненавидят, без колебаний ответил: «Завидуют моему успеху у женщин». Думаю, это относится также и к Янеку.

Ирена Грудзиньская-Гросс

Профессор романской филологии, преподаватель в университетах США, бывшая жена Яна Томаша Гросса

Мы познакомились в школе и на протяжении многих лет были парой, друзьями, порой соратниками. Мы и сейчас ими являемся, потому что, хоть и перестали быть супругами, по-прежнему считаем себя семьей. Нас объединяют дети, прошлое, интересы.

В Ясе меня всегда привлекали две вещи: сдержанность и остроумие.

Он очень мало зависел от чужого мнения. Если приходил к каким-то выводам, не находившим понимания у близких, но считал, что прав, — оставался им верен. Это касается также — а может, и прежде всего — еврейского вопроса. Я долго была скептически настроена по отношению к тому, каким образом он занимается этой проблематикой. По отношению к языку, которым он пользовался, к своего рода радикализму высказываемых идей. Когда он написал первую статью на эту тему — «Тот мой земляк… но я его не люблю» (она была опубликована в «Анексе»), — я спрашивала: «Разве можно так писать?» Я имела в виду вывод, где он ставил рядом контрабанду мяса в период оккупации и помощь евреям. И за то и за другое грозила смертная казнь, но, поскольку люди массово торговали мясом, расстрелять всех было невозможно. Вывод Яся звучал следующим образом: так же могло получиться с укрыванием евреев. Если бы их прятали в массовом порядке, немцы бы карали за это не так сурово. Я говорила, что нельзя применять экономические критерии к этическим проблемам.

Прошло много времени, прежде чем я поняла, что Ясь прав. Этот его одинокий путь был исполнен глубокого смысла. Ясь всегда оказывается на четыре-пять, а может, и на все десять шагов впереди, и только так можно сломить табу. Каждая его публикация является преодолением барьера, который годами блокировал правду об отношении поляков к евреям во время и после оккупации.

Я задумываюсь — когда у него выработался такой способ мышления? — и прихожу к выводу, что это произошло после написания диссертации о судьбах польского общества в период немецкой оккупации. Эту диссертацию долго не публиковали, и мы гадали почему. Оба рецензента написали хвалебные рецензии, но один из них при этом выразил удивление, что в такой глубокой работе отсутствует еврейская тема. Для нас, воспитанных на истории, в которой существовало четкое разделение на историю польскую и историю еврейскую, в этом не было ничего удивительного. Однако Яся этот вопрос стал мучить.

Он написал к диссертации длинный комментарий, это, вероятно, и послужило отправной точкой. В его случае замечание попало на исключительно благодатную почву, поскольку Ясь обладает удивительной эмпатией по отношению к жертвам Холокоста, вынесенной из дома, унаследованной от матери, которая была человеком, совершенно лишенным каких бы то ни было антисемитских предубеждений.

Мы тогда работали в архивах Гувера в Калифорнии, готовя первую совместную книгу «В сороковом нас Матушка в Сибирь сослали». Наше внимание привлекло то, что польские и еврейские свидетельства разделены, то есть в архиве существует своего рода гетто, и подобную структуру мы сохранили в книге. К польским свидетельствам просто добавили в конце несколько еврейских. Работа над этой книгой показала нам, а особенно Ясю, что двадцать пять процентов вывезенного из Польши на Восток населения составляли евреи, которых ждала такая же судьба, они так же подвергались гонениям, были такими же антикоммунистами, как поляки. И они были польскими гражданами. «Почему же мы должны воспринимать их отдельно?» — спрашивал Ясь, и этот вопрос неотступно его преследовал. Он прорастал в Ясе и менял его представления о реальности оккупации.

Затем Янек познакомился со свидетельством Шмуля Васерштайна, оказавшимся отправной точкой «Соседей». Конечно не сразу. Тогда считалось, что свидетельства жертв в качестве исторических источников недостоверны, поскольку неизбежно заключают в себе деформирующее правду эмоциональное бремя. Поэтому исследователи больше доверяли гитлеровским документам, отчетам, приказам, даже железнодорожному расписанию. А перед Ясем был рассказ еврея, описывавшего, как поляки отрубили девушке голову и играли ею в футбол, как сожгли в амбаре всех еврейских соседей, а потом искали среди обгоревших тел драгоценности. Все сочли это свидетельство повествованием травмированного безумца. А Ясь продолжал о нем думать. Размышлял: что оно означает? Как его понимать? Как перевести личную историю в измерение исторических фактов? И лишь поставив все с ног на голову, лишь произнеся вслух: «Поляки убивали евреев», понял, что же случилось в Едвабне. А значит, всю историю Холокоста надо было писать заново.

У нас тогда были плохие отношения, я не помогала ему в работе. Да, я знала, что он занимается этой темой, ходила на встречи, где он читал фраг-менты своего текста. В какой-то момент он попро-сил меня что-то проверить в материалах следствия по делу Едвабне. Я прочла их, и это послужило переломом. Травма осталась во мне по сей день. Чудовищность преступления, его жестокость, то, как говорили об этом и палачи, и свидетели во время судебного процесса, изменили меня раз и навсегда. Я поняла, что повествование, на котором мы воспитывались в послевоенной разрушенной Варшаве — что, мол, плохие немцы депортировали евреев, которые словно бы растаяли в воздухе, — дематериализует евреев, лишая их не только истории жизни, но и права на память и правду об их смерти.

Ясь не раз предупреждал меня: «Если ты займешься этой темой, то уже не сможешь остановиться. Все другое покажется тебе менее актуальным». И он оказался прав. Я довольно быстро поняла то, что он осознал раньше: занятия Холокостом — это то, от чего нельзя освободиться. Особенно если речь идет о нас, поколении, родившемся в его тени. Наше солнце всегда подернуто дымкой. Даже если мы не знали правду, то подсознательно ощущали, что не все в этой истории так просто. Это сознание — наследие, от которого невозможно уйти. Мы все носим клеймо этой грандиозной экстерминации. Это я осознала благодаря сотрудничеству с Ясем, его текстам и тем книгам, которые мы написали вместе. Боль приносила каждая из них, поскольку колоссален масштаб раскрывавшегося несчастья. Но даже когда мы вместе читали одни и те же документы, мне казалось, что он переживает их в одиночестве. Может, так оно и есть? Может, знание о Холокосте является своего рода ядом, воздействие которого каждый преодолевает самостоятельно?

Когда он уезжал из Польши после мартовских событий, мы были парой. Оба вышли из тюрьмы, но за день или два до его отъезда я узнала, что на меня завели дело. Я опасалась приговора, того, что я снова сяду неизвестно насколько — тогда об амнистии никто не заикался. Поэтому я не сказала Ясю о том, что меня ждет. Я боялась, что это может повлиять на его решение, может удержать от отъезда, на который он решился.

Сегодня я думаю о роли подобных недоговоренностей, подобных многоточий в жизни. Это важный мотив моих отношений не только с Ясем, но и с мамой, которая приучала меня тактично относиться к собственной истории. Многозначительно недоговаривать или, точнее, умалчивать.

Меня воспитывали стопроцентной полькой, но привили травмы и страхи, которые несут в себе те, у кого есть еврейские корни. Чем больше я это осознавала, чем больше читала, чем больше углублялась в историю евреев, тем больше это становилось и моей историей.

Я не могу определить себя одним словом. Да и двумя тоже. Потому что есть также американская часть моей биографии. Связанная со страной, в которой для меня нашлось место, страной, не отталкивающей таких, как я. Я испытываю огромную благодарность по отношению к Америке, в которой подобных нам иммигрантов никто не терзал и не клеймил. Конечно, это не значит, что здесь царит справедливость, но я живу в старом бруклинском районе, напротив маленькой мечети, которая расположена в таком же доме, как мой.

Так кто же я? Применительно к нам, эмигрантам 1968 года, очень важным элементом биографии является проблема самоидентификации. Я не могу однозначно определить себя. Знаю только, что являюсь частью такого течения истории, из которого не могу просто взять и уйти. Оно меня подталкивает, подталкивало и подобных мне.

Я задумываюсь: сумел бы Ясь написать то, что написал, и понять то, что понял, если бы не уехал за границу? Быть может, именно эмиграция позволила ему взглянуть с определенной дистанции на историю страны, в которой он вырос. Мы были воспитаны в условиях коммунизма с очень сильной примесью национального самодовольства. Мы росли с безусловным чувством превосходства и гордости, убежденные в собственном величии и исключительности — лучший барак в коммунистическом лагере. Конечно, многие народы обладают этим чувством исключительности. В американцах, французах оно просто невыносимо, итальянцы носятся со своим культурным превосходством, но лишь когда человек оказывается выдран из этого кокона, он словно бы трезвеет, оказывается в состоянии увидеть что-то иначе, заметить скрытую ранее правду.

Конечно, я не утверждаю, что Ясь не пришел бы к своим выводам, останься он в Польше, но не могу исключить, что эмиграция заставила его как-то по-новому видеть и понимать реальность.

Я прекрасно помню день его отъезда из Польши. Он был похож на генерала. Тогда была мода на русские белые телогрейки, их покупали у советских солдат на базарах. Януш Гловацкий[290] в такой разгуливал по улице Новы Свят. Ясь в этой телогрейке, едва способный шевелиться — у него разыгралась невралгия, — после уколов, которые делала ему моя мама, чтобы он сумел дотащиться до вокзала, двигался, как робот.

Я была уверена, что вижу его в последний раз.

Когда потом оказалось, что можно уехать, я решилась эмигрировать отчасти ради него, но также из-за психологического кризиса. Этот путь занял у меня больше времени, чем я предполагала. В Италии я встретила человека, в которого влюбилась и за которого вышла замуж. До Америки добралась спустя три года. Мама Яся была тогда уже очень больна. Я приехала в декабре, она умерла в марте следующего года. Ясь очень переживал ее смерть.

Моя свекровь Ханна Шуманьская была совершенно исключительным человеком. Одна из немногих матерей, а может, и единственная, которую я знала, она дружила с друзьями сына. Когда в лицейские времена мы приходили к ним домой, она всегда говорила с нами, шутила, относилась как к равным. Это она первой рассказала мне о Милоше, дала сборник его стихов, и спустя годы я написала о нем книгу.

Отец Яся, профессор Гросс, был совершенно другим человеком. Всегда отстраненный, погруженный в свой мир, с галстуком-бабочкой, в шляпе, оторванный от реальности и страшно рассеянный. О нем шутили: «Я сел с Зигмунтом Гроссом в лифт, но между вторым и третьим этажом он исчез». Он и в самом деле умел исчезать, отключаться до такой степени, что становился невидим.

Ясь, которого я знала до отъезда из Польши, был копией матери. Тот Ясь, которого я встретила в Америке, больше напоминал отца. Отсутствующий, измученный психически, совершенно несчастный. У него была депрессия. Будь мы более американизированы, наверное, сориентировались бы раньше, и, может, все сложилось бы иначе. Потому что когда человек осознает свое психологическое бремя, ему легче с ним справиться. Мы не сознавали. Ясь очень страдал, а вместе с ним и мы.

Сегодня мы понимаем друг друга лучше, чем в те годы, когда были супругами. Он всегда был прекрасным отцом, занимался детьми, был готов общаться с ними, помогать, вникать. Думаю, что мы оба прошли длинный и нелегкий путь. И, самое главное, не потеряли друг друга, сохранили взаимное уважение.

Норман Наймарк

Профессор восточноевропейских исследований имени Роберта и Флоренс Макдональд Стэнфордского университета и старший научный сотрудник Гуверовского института

Я всегда был большим поклонником Яна Гросса. По-мимо того, что мы дружим, я считаю его вклад в исследования истории Польши и истории Второй мировой войны действительно огромным. Моя интеллектуальная жизнь и ее эволюция на протяжении сорока пяти лет, прошедших после написания диссертации, наверняка были бы совершенно иными, не прочитай я его работы и не откликнись на его идеи и открытия.

Я, собственно, и не помню, когда познакомился с Яном. Должно быть, в конце семидесятых или в начале восьмидесятых, когда он работал в Йеле, а я — в Бостонском университете и в Гарварде. В силу общего интереса к военному периоду и первым послевоенным годам мы сталкивались на разных конференциях. Правда, он начинал как социолог, но легко нашел свое место на ниве истории. Я всегда любил слушать, как Янек рассказывает о своей работе. Это серьезный и глубокий исследователь, который вносит свежий взгляд в любую тему, за которую берется. Он говорит страстно и убежденно. В своей первой книге Янек объясняет, насколько важно рассматривать подпольную Польшу периода Второй мировой войны как общество. Его второе, поистине «революционное» исследование советской оккупации Восточной Польши в 1939–1941 годы прояснило способы, которыми СССР удалось полностью модифицировать общество, чтобы получить над ним власть и депортировать такое количество поляков.

В отличие от нескольких американских исследователей польского происхождения Ян не поддавался на уловки национализма. Он польский патриот, любит свою страну, ее культуру и историю. Но знает также и слабые ее стороны. Разбирается в чудовищно запутанных и трудных обстоятельствах Второй мировой войны в Европе, особенно в Польше. Его работы об общественных последствиях войны, о коллаборации и сопротивлении — лучшее, что было написано на эту тему. В условиях войны нет невиновных — в ситуации, когда все общества формируются заново, трудно найти тех, чьи руки абсолютно чисты. Обо всем этом Ян писал еще до того, как «Соседи» принесли ему известность в Польше и в Соединенных Штатах. Эта книга потрясла меня до глубины души. Как и многих поляков. Прежде я был уверен — а ведь я и раньше немало знал о войне в Польше, — что в это время существовал конфликт между представителями двух национальностей (знаменитые шмальцовники), но понятия не имел, что поляки уничтожили такое количество евреев.

Труд Яна потряс польское общество, последующие исследования показали, что подход автора был верен, а его выводы — хорошо документированы. Вскоре после этой публикации появилась следующая: «Страх» — повествование о келецком погроме и о враждебности поляков по отношению к евреям после войны. Последней прочитанной мною книгой Яна была «Золотая жатва», особенно негативно воспринятая в Польше, поскольку она рассказывает о сотрудничестве поляков с немцами во время оккупации. Конечно, это касается не всего народа, автор не утверждает, что не было поляков, которые сочувствовали евреям, спасали их и делали все, чтобы их спрятать. Но Ян приходит к выводу, что поляки не отличаются от других наций. Присмотритесь к страшной истории голландцев, фламандцев или хорватов во время войны, не говоря уже о французах. Нацисты своим оккупационным режимом умело отравляли сознание людей. Одним из худших (если не худшим) был тот, который они установили в Польше. Нищета и дефицит, чувство постоянной опасности, не считая традиционного антисемитизма, довели некоторых поляков до того, что они считали скрывающихся евреев источником материальной выгоды. Это отвратительная история, но ее следует рассказать. И Ян решает эту задачу, опираясь на достоверные источники и исключительную чуткость по отношению к трудным обстоятельствам этого периода.

Думаю, главное его достоинство — синтез честности, ума и творческого подхода к истории. Ян не ограничивается традиционным сухим отчетом — в его книгах прошлое живет, именно поэтому эти книги производят столь необыкновенное впечатление.

Очень жаль, что многие поляки не в состоянии принять историю такой, какая она есть, как отправную точку для лучшего завтра. Повторю еще раз: после страданий всей оккупированной нацистами Европы ни один народ не мог быть свободен от негативных эмоций. Поляки мужественно сражались в подполье и по праву этим гордятся. Но они должны принять и те стороны прошлого, которые Ян — исключительным образом — помогает им осознать.

Омер Бартов

Почетный профессор европейской истории Брауновского университета

С Яном я познакомился в маленькой тель-авивской квартирке, когда, сразу после выхода американского издания «Соседей» в 2001 году, он ненадолго приехал в Израиль. Его принимали историки Рене Познански[291] и Даниэль Блатман[292], а я зашел к ним выпить перед ужином. Был вечер пятницы, и приложение к одной из главных газет напечатало большую статью о спорах, которые книга Гросса вызвала в Польше. До сих пор помню особое чувство в связи с тем, как подобные книги отражают и одновременно формируют общественную чуткость. В Польше первой реакцией были шок и благородное возмущение: как можно винить нас за убийство евреев, раз мы сами стали первыми жертвами немецкой оккупации? Как евреи осмелились отобрать у Польши ее традиционный статус Христа народов? В Израиле же изумление вызывало нечто другое: почему «Соседи» всколыхнули в Польше такую бурю эмоций? Они действительно считают, что способны лишить евреев их вечного статуса жертв христианской Европы?

Несмотря на фундаментальные вопросы, мы вчетвером премило сидели и выпивали, а, уходя, я осознал особую близость с Яном, который хоть и провел бóльшую часть жизни в Штатах, но отличался притягательностью и обаянием восточноевропейского интеллектуала: помимо глубоких литературных и научных познаний, приправленных щепоткой сарказма, он умел относиться к себе с легкой иронией, и при этом в нем ощущалось мощное стремление к правде и отсутствие толерантности по отношению к ее сознательному замалчиванию. Я полюбил его с первой встречи.

В последующие годы я прочитал большинство (если не все) публикаций Яна, кроме того, мы виделись на разных официальных и дружеских встречах, и, хотя никогда не жили настолько близко, чтобы регулярно общаться, думаю, можно назвать нас друзьями. Я глубоко убежден, что его публикации оказали большое влияние на мою работу как в плане проблематики, так и интерпретации во многом благодаря стилю: свои научные, всегда тщательно документированные тезисы Ян излагает легко, но при этом полностью погружается в значимые и актуальные проблемы политики, идеологии и памяти. Ян не боится касаться болезненных вопросов, но не бьет наотмашь, не руководствуется желанием отомстить или чувством превосходства. Другими словами, пишет ли он по-английски или по-польски, его тексты всегда отсылают к лучшим традициям нравственно ангажированного научного творчества и интеллектуальной публицистики.

Нравственно ангажированное научное творчество раздражает некоторых людей самой своей природой: в этом, в сущности, заключаются его цель и миссия. Ян прошел долгий и поразительный путь, который свидетельствует не только о его взглядах, но и способности сосредоточиться на том, что волнует его больше всего, пускай даже за это приходится платить неприятием со стороны прежде поддерживавшей его части общества. Другими словами, чем больше он приближался к сути собственной идентичности — в процессе, который наверняка требует зрелости, уверенности в себе и эмоциональной дистанции, приобретаемой с возрастом, — тем сильнее тянуло его к тому, чтобы броситься в мутные воды польской истории; чем больше, так сказать, он эти воды взбаламучивал, тем больше посткоммунистическая, уходящая в этнонационализм Польша хотела отречься от своего неудобного сына.

Ян, сын польки, католички, участницы подпольной деятельности (Бюро информации при АК) и укрываемого ею польского еврея, участвовал в студенческих протестах в Польше в 1968 году. Исключенный за это из университета и арестованный, он в следующем году уехал вместе с семьей в Соединенные Штаты. Польская власть лишила его гражданства. Можно сказать, что при таком происхождении его первая книга, опубликованная в 1979 году, «Польское общество под немецкой оккупацией» («Polish society under German occupation»), была данью героизму его матери, но также послужила примером сопротивления коммунистическому режиму, подробнейшим образом показывая, как поляки под нацистской оккупацией выстроили альтернативное общество. Значительная часть этого масштабного сопротивления была инициирована польскими патриотами и националистами, которых коммунистические власти не дарили симпатией, усматривая в них фашистских коллаборантов. Вторая важная книга Яна, опубликованная в 1988 году, «Революция из-за границы» («Revolution from Abroad»), была шагом вперед, показывая, как СССР навязал коммунизм восточным окраинам Польши, аннексированным, согласно пакту Риббентропа — Молотова, в 1939 году, и с большой эмпатией описывая жестокие депортации населения.

Книга «Революция из-за границы» вышла перед самым падением коммунизма. Бóльшая часть представленного в ней материала взята из польских источников, находящихся в зарубежных архивах, особенно из обширных свидетельств, собранных у депортированных поляков и хранящихся в Гуверовском институте в Стэнфорде. Брошенное Яном советской власти обвинение, вне всяких сомнений связанное с его личной отчаянной оппозиционной деятельностью, борьбой с коммунистической диктатурой в послевоенной Польше, возможно, оказалось слишком близким по духу националистической риторике польских беженцев. Автор тщательно подчеркивает мученичество поляков, указывает завышенное — тогда считавшееся верным — количество убитых и депортированных в СССР. В 2002 году Ян опубликовал второе, расширенное, издание этой книги, где скорректировал цифры и добавил новое эссе на тему «паутины» межэтнических отношений в Восточной Польше. Эссе это говорит о том, что Ян называет «сюжетом» польско-еврейских отношений в злосчастное десятилетие 1939–1948, то есть с начала Второй мировой войны до введения в Польше коммунистического режима. Стремившееся оспорить «стереотипы мышления», доминирующие в области польско-еврейских отношений «в польской историографии», это эссе — как мне кажется — знаменовало перелом в интеллектуальном развитии Яна. Автор отсылает в нем к собственным публикациям, как более ранним, так и к последующим, невероятно значимым и неожиданным.

Польские свидетели советского вторжения 1939 года, чьи голоса можно обнаружить прежде всего в многочисленных свидетельствах в Гуверовском институте, часто говорят о еврейских соседях, сотрудничавших с советской властью, «вбивавших нож в спину» Второй Речи Посполитой, способствовавших репрессиям в отношении поляков. Миф «жидокоммуны» или «юдобольшевизма», корни которого уходят в обвинение евреев в сотрудничестве с врагом во время Первой мировой войны, а затем польско-российской войны, распространился, подобно лесному пожару, в 1939–1941 годы на оккупированных СССР бывших польских территориях и сыграл значительную роль в формировании позиции поляков по отношению к евреям под немецкой властью. Именно на этой теме сосредоточился Ян, представив ее не в виде теоретических размышлений или общего исторического очерка, но сосредотачиваясь на конкретном случае геноцида в Едвабне, где сразу после ухода СССР польские жители напали на своих еврейских соседей и с чудовищной жестокостью их уничтожили. Здесь Ян также обратился к голосам свидетелей, но на сей раз это были уцелевшие евреи. Это было так, как если бы Ян, ранее писавший о польском героизме и мученичестве, перешел на другую сторону и присоединился к тем, кто значительно раньше свидетельствовал о польском антисемитизме во время Холокоста. В сущности, это был совершенно логичный поворот. Десять лет спустя Польша праздновала национальное возрождение и сумела затушевать темные стороны своего прошлого. Ян продолжил начатое ранее — демонтаж бело-красной ширмы, прикрывавшей в годы войны братское насилие. Едвабне, разумеется, не было исключением, как писали авторы многих публикаций после выхода «Соседей» в 2001 году, но не было также и нормой. Однако книга эта драматически изменила восприятие польской исторической политики и историографии. Это изменение наглядно продемонстрировало полякам, что их страдания в период немецкой оккупации не только не удержали их, но даже вдохновили на преследование других, прежде всего еврейских, сограждан. Это было изменением позиции, унаследованной от эпохи коммунизма, поскольку при коммунистической власти Польша неохотно открывала правду о геноциде евреев и своем соучастии в нем.

В этом смысле «Соседи» оказали позитивное влияние на польскую военную историографию. Но впечатление, которое сложилось у многих после 2001 года (то есть после публикации этой книги, а затем следующих), что Польша встанет во главе остальных стран Восточной Европы (какое-то время так оно и было) в деле осознания «паутины отношений» 1939–1948 годов и сложного генезиса этого десятилетия, оказалось иллюзией.

В последующие годы Ян опубликовал ряд работ, которые, очевидно, все больше раздражали польских читателей. Это происходило по двум причинам: во-первых, политические настроения в Польше в последнее время качнулись вправо, а во-вторых, если в «Соседях» мы имеем дело с довольно сдержанным рассказом о насилии по отношению к евреям в период немецкой оккупации (хотя насилие в Едвабне исходило в основном от местного населения), то книга «Страх» (2008) сосредоточена на послевоенном погроме в Кельце как проявлении всплеска антисемитизма сразу после Холокоста. Подобным образом книга Яна Гросса и Ирены Грудзиньской-Гросс «Золотая жатва» (2011) посвящена связи нацистских преследований с неприязнью поляков как к уцелевшим евреям, так и к их останкам. В этом смысле у исторического творчества Яна и формируемой в настоящее время в Польше картины прошлого разные цели. Ян, которому в 2009 году вернули польское гражданство, парадоксальным образом воспринимается сегодня официальными кругами как враг народа, а его сопротивление попыткам ввести закон, затрудняющий оглашение правды о прошлом, привело к тому, что он стал в собственной отчизне persona non grata.

Родившийся в конце десятилетия, которому он посвятил бóльшую часть своей жизни, Ян видел, как раскачивается маятник. Его публикации многим из нас, в том числе многочисленным полякам, помогли осознать то, что на протяжении семи десятилетий всеми силами пытались скрыть власти и идеологический режим. На этом пути Гросса корили, превозносили и вновь осыпали упреками. Немногие историки могут похвастаться подобным влиянием на общество. Творчество Яна и его интеллектуальная мощь будут оказывать живое воздействие еще многие годы. Потому что собака лает, а караван идет.

Примечания

1

Двухпалатный законодательный орган, парламент австрийской части Австро-Венгерской монархии (1867–1918). Здесь и далее примечания переводчика.

2

Польское коло (Koło Polskie — Польский кружок) — группа польских депутатов.

3

Организация для страхования рабочих на случай болезни.

4

Владислав Бартошевский (1922–2015) — польский историк, публицист, дипломат, государственный деятель, министр иностранных дел Польши (1995), Праведник мира. В декабре 1949 г. был (повторно) арестован и приговорен к восьми годам тюрьмы по ложному обвинению в шпионаже. В 1954 г. освобожден в связи с болезнью, в 1955 г. реабилитирован.

5

Станислав Межва (1905–1985) — адвокат, деятель Польской крестьянской партии. Выступал в качестве защитника во время судебных процессов над участниками крестьянского бунта 1937 г. В 1940 г. вошел в состав подпольного Краковского межпартийного комитета. Был арестован НКВД, вывезен на Лубянку, приговорен к четырем месяцам заключения, освобожден в августе 1945 г., снова арестован в 1947 г. и приговорен к 10 годам заключения. Освобожден в 1953 г.

6

Показательный судебный процесс над шестнадцатью высокопоставленными лидерами антисоветского и антикоммунистического польского движения сопротивления, проводившийся советскими властями в Москве

18–21 июня 1945 г. Советская сторона пригласила польских лидеров под предлогом обсуждения их возможного вхождения в состав правительства послевоенной Польши, предоставив им гарантии безопасности, однако в нарушение договоренностей они были арестованы НКВД и доставлены в Москву, где впоследствии бóльшая часть из них были осуждены по обвинению в различных «преступлениях» против Красной армии. В 1990 г. Верховный суд СССР реабилитировал осужденных, прекратив дело за отсутствием состава преступления.

7

Подпольная военная организация, действовавшая в 1942–1945 гг. в пределах довоенной территории польского государства, а также в Литве и Венгрии. АК была основной организацией польского сопротивления, боровшегося против немецкой оккупации. АК подчинялась польскому правительству в изгнании и Верховному главнокомандующему Польских вооруженных сил, находившемуся в Великобритании. После войны многие члены AK были репрессированы.

8

Семьи, близкие к аристократическим кругам, но не вошедшие в них.

9

Должностное лицо в Речи Посполитой.

10

Царство Польское — территория Польши, находившаяся в составе Российской империи по решению Венского конгресса с 1815 по 1915 г.

11

X павильон Варшавской цитадели, где располагалась центральная следственная тюрьма для политзаключенных.

12

Судебный процесс против руководства центристских и левых партий Польской республики (26 октября 1931 г. — 13 января 1932 г.), ставший одним из крупнейших политических процессов в довоенной Польше. Назван по месту содержания обвиняемых (Брестская крепость).

13

Польская крестьянская партия (1915–1931), перешедшая в оппозицию по отношению к Юзефу Пилсудскому.

14

Санация (от лат. sanatio — оздоровление) — обиходное наименование политического движения, возникшего в связи с провозглашением Юзефом Пилсудским лозунга «моральной санации» общественной жизни в Польше, выдвинутого в ходе подготовки и во время майского переворота 1926 г. Санация установила авторитарное правление, боролась с коммунизмом, провозглашала тезисы о кризисе демократии, необходимости крепкой власти и ликвидации оппозиционных партий.

15

Станислав Кот (1885–1975) — польский историк, политик и дипломат. В 1941–1942 гг. — посол Польши в СССР.

16

Владислав Сикорский (1881–1943) — польский воена-чальник и политик, премьер-министр правительства Польши в изгнании. 30 июля 1941 г. Сикорский подписал с И. М. Майским, советским послом в Англии, договор с СССР о возобновлении дипломатических отношений и пакт о создании польской армии на Востоке.

17

Форма официальной сегрегации студентов (студенты-евреи были обязаны сидеть на специальных скамьях), введенная в 1935 г. в Львовском политехническом институте и воспринятая затем ректорами других высших учебных заведений Польши. Это официальная политика насильственного разделения часто сопровождалась актами насилия.

18

Эльжбета Яницкая (р. 1970) — польский литературовед и фотограф, автор книги «Festung Warschau» (мой перевод фрагмента см.: Вестник Европы. 2015. № 42), посвященной месту памяти о польско-еврейских отношениях в национальной памяти и в варшавской топографии.

19

Кодовое название подпольной организации бойскаутов «Союза польских харцеров», действовавшей в 1939–1945 гг., в период немецкой оккупации Польши. Принимали участие в деятельности Польского подпольного государства, в частности в Варшавском восстании. Формально организация была независимой, но тесно сотрудничала с польским правительством в изгнании и с Армией Крайовой.

20

Случайные, не поддающиеся учету и определению факторы (англ.).

21

Эдвард Рыдз-Смиглы (1886–1941) — польский военачальник и политик, маршал Польши (с 1936 г.), Верховный главнокомандующий польской армии во Второй мировой войне. В ноябре 1918 г. вошел в состав Временного народного правительства Польской республики социалиста Игнация Дашиньского в Люблине в качестве военного министра. 11 ноября 1918 г. Временное правительство передало всю власть Пилсудскому, который стал временным главой государства. После некоторых колебаний Пилсудский, который был недоволен сотрудничеством Рыдз-Смиглы с социалистами (хотя сам Пилсудский, по его собственным словам, «сошел с трамвая социализма на остановке Независимость»), утвердил его в качестве бригадного генерала, но навсегда запретил заниматься политикой.

22

Мариуш Блащак (р. 1969) — министр внутренних дел и администрации Польши, затем министр национальной обороны Польши.

23

«Национально-радикальный лагерь» (польск. Obóz Narodowo-Radykalny, ONR) — экстремистская националистическая польская организация, возникшая в 1934 г. Поскольку ONR активно прибегал к политическому насилию (включая антисемитские погромы и нападения на демонстрации левых сил), он был запрещен спустя три месяца существования и впредь находился на нелегальном положении. В 1993 г. в Польше была образована одноименная неонацистская организация.

24

Национальный праздник независимости Польши.

25

«Право и Справедливость» (польск. «Prawo i Sprawiedliwość», PiS) — находящаяся в настоящее время у власти политическая партия Польши национал-консервативной идеологической ориентации с элементами клерикализма, проводящая политику нелиберальной демократии, ограничения ряда свобод, притязания на независимость судебной власти и пр.

26

Национально-демократическая партия (польск. Narodowa Demokracja, или endecja — эндеция) — польская правая националистическая партия (1897–1947). В независимой Польской республике была создана новая партия — «Национально-демократический союз», которая вошла в правительственную коалицию. Партия вела борьбу с революционным движением, поддерживала союз с западными державами против Советской России, выступала за полонизацию национальных меньшинств Польши. В 1928 г. партия была переименована в «Национальную партию». В это время партия активно прибегала к шовинистическим требованиям полонизации национальных меньшинств и антисемитским акциям. После майского переворота 1926 г., когда власть в Польше захватил Юзеф Пилсудский, от партии отделилась ультраправая оппозиционная организация «Лагерь Великой Польши», а после ее роспуска — «Национально-радикальный лагерь». После Второй мировой войны и установления социалистической власти в Польше партия прекратила свое существование, политическую деятельность продолжали только отдельные группы в эмиграции.

27

После восстановления независимости Польши в 1918 г. Бельведерский дворец (Бельведер) стал резиденцией главы государства Юзефа Пилсудского, который умер там в 1935 г.

28

Станислав Дюбуа (1901–1942) — польский политический деятель, журналист. За антифашистскую пропаганду в концлагере Освенцим приговорен к смерти и казнен.

29

Витольд Пилецкий (1901–1948) — ротмистр Войска Польского, деятель польского подполья, организатор движения сопротивления в концентрационном лагере Освенцим. В ПНР был приговорен к смертной казни по обвинению в шпионаже, приговор приведен в исполнение.

30

Польская социалистическая партия (польск. Polska Partia Socjalistyczna, PPS) — польская партия, существовавшая в 1892–1948 гг.

31

Павяк — название не существующей в настоящее время варшавской тюрьмы. Во время немецкой оккупации Павяк был главным тюремным центром Генерал-губернаторства. Там держали жертв облав, членов движения сопротивления и политических заключенных. При отступлении немецких войск из Варшавы в 1944 г. Павяк был почти полностью разрушен.

32

Зофья Налковская (1884–1954) — писательница, журналистка, публицист и драматург, одна из наиболее крупных фигур межвоенной и послевоенной польской литературной жизни.

33

Зузанна Гинчанка (1917–1944) — польская поэтесса и переводчица.

34

Делегатура правительства Речи Посполитой (образована в сентябре 1939 г.) служила связующим звеном между Польским подпольным государством и Правительством Польши в изгнании и представляла собой структуру, подразделявшуюся на департаменты, соответствовавшие министерствам.

35

Польск. «Zeszyty Literackie» («Литературные тетради») — важнейший литературно-художественный журнал польской эмиграции (1982–2018), с 1990 г. издается в Польше.

36

Перевод Игоря Белова.

37

Кенкарта (дословно — распознавательная карта, от нем. Kennkarte, польск. Kenkarta или Karta Rozpoznawcza) — основной документ, удостоверяющий личность во времена Третьего рейха.

38

После поражения Варшавского восстания уцелевшие жители Варшавы были депортированы из города, большинство в лагеря в Прушкове и Урсусе.

39

Территория, в период разделов Польши относившаяся к Австро-Венгрии, в отличие от Царства Польского, входившего в состав Российской империи.

40

Адам Михник (р. 1946) — польский общественный деятель, диссидент, журналист, один из наиболее активных представителей политической оппозиции 1968–1989 гг. Главный редактор «Газеты Выборчей».

41

Александр Перский (р. 1947) — польский психолог, один из лидеров студенческих протестов марта 1968 г.

42

Северин Блумштайн (р. 1946) — польский журналист, деятель оппозиции.

43

Мирослав Савицкий (1946–2016) — польский педагог и деятель образования, министр национального образования (2004–2005).

44

Марта Петрусевич — польский историк.

45

Анджей Северин (р. 1946) — польский актер, режиссер.

46

Кшиштоф Михальский (1948–2013) — польский философ, переводчик.

47

Так (от псевдонима Кароля Сверчевского Вальтер) называли созданную в 1954 г. молодежную организацию.

48

Яцек Куронь (1934–2004) — польский политик, один из руководителей оппозиции в период ПНР, историк, активист т. н. Красных скаутов, соучредитель Комитета защиты рабочих, министр труда и социальной политики (1989–1990; 1992–1993).

49

Политический кризис 1968 г., о котором автор подробно рассказывает в соответствующей главе, сопровождался «закручиванием гаек» и мощной антисемитской кампанией, которые привели к усилилению эмиграции евреев из Польши, которую покинуло около 20 тысяч человек.

50

Военное положение в Польше (13 декабря 1981 — 22 июля 1983) — период военного правления в ПНР, осуществлявшегося Военным советом национального спасения во главе с генералом Войцехом Ярузельским.

51

Кароль Модзелевский (1937–2019) — польский политик и историк-медиевист. Деятель оппозиции, один из основателей и ведущих идеологов «Солидарности», автор названия этого всемирно известного профсоюза.

52

Хелена Лучиво (р. 1946) — польская журналистка, одна из создательниц газеты «Газета Выборча» и в 1989–2009 гг. — заместитель ее главного редактора, деятель оппозиции.

53

Ян Литыньский (р. 1946) — польский политик, деятель оппозиции; в 2010–2015 гг. — советник президента Польши.

54

Барбара Торуньчик (р. 1946) — польский публицист, эссеист, историк литературы, издатель, деятель оппозиции, создатель журнала «Зешиты Литерацке».

55

Эва Зажицкая-Берар — польский социолог, культуролог, русист.

56

Ирена Гросфельд-Смоляр — польский экономист.

57

Влодзимеж Кофман — польский астрофизик.

58

Влодзимеж Рабинович (р. 1947) — польский философ, член Шведской королевской академии наук.

59

Эугениуш Смоляр (р. 1945) — польский журналист, деятель оппозиции.

60

Клаудиуш Вайс — польский врач.

61

Анджей Рапачиньский (р. 1947) — профессор американского конституционного права в Колумбийском университете.

62

Хенрик Ковальский — польский физик.

63

Ирена Грудзиньская-Гросс (р. 1946) — польский историк литературы, эссеист, публицист. Супруга Я. Т. Гросса.

64

Межбиблиотечный абонемент (англ.).

65

Комитет защиты рабочих (польск. Komitet Obrony Robotników, KOR, 1977–1981) — польская оппозиционная организация, занимавшаяся правозащитной деятельностью в политической и социально-трудовой сферах, прежде всего помощью преследуемым в ПНР забастовщикам и репрессированным деятелям оппозиции. Сыграл важную политическую роль как структура, соединившая интеллигентскую оппозиционность с массовыми рабочими протестами. Многие члены KOR стали ведущими активистами «Солидарности» и крупными политиками.

66

Влодзимеж Цимошевич (р. 1950) — польский государственный и политический деятель. В период ПНР — председатель Объединения польских студентов в Варшавском университете. Премьер-министр Польши в 1996–1997 гг., министр иностранных дел (2001–2004; 2004–2005).

67

Погром в Кельце 4 июля 1946 г. — самый крупный послевоенный еврейский погром в Польше.

68

Эли Визель (1928–2016) — американский и французский еврейский писатель, журналист, общественный деятель, профессор; лауреат Нобелевской премии мира 1986 г. («За приверженность тематике, посвященной страданиям еврейского народа, жертвам нацизма»); председатель Президентской комиссии по Холокосту.

69

Комитет защиты демократии (Komitet Obrony Demokracji, KOD) — польская неправительственная организация, основанная в ноябре 2015 г. В 2016 г. Качиньский назвал критиков его ви´дения государства «элементом наиболее деморализованным, подлым, животным».

70

Чеслав Кищак (1925–2015) — польский генерал и политик, член ПОРП. Министр внутренних дел (1981–1990).

71

Еженедельник (1955–1956) периода оттепели.

72

Анджей Титков (р. 1946) — польский сценарист, режиссер документальных и художественных фильмов; поэт.

73

Польский Октябрь, или Гомулковская оттепель, — период политических процессов в ПНР, кульминация которых пришлась на 19–24 октября 1956 г. Сопровождались острым противостоянием внутрипартийных группировок в ПОРП, польско-советским противоборством на грани вооруженной интервенции СССР, резким подъемом общественной активности. Завершились сменой партийно-государственного руководства — утверждением на посту первого секретаря Центрального комитета ПОРП Владислава Гомулки и привели к десталинизации и некоторой либерализации режима.

74

Ежи Загурский (1907–1984) — польский писатель, поэт и переводчик, Праведник народов мира.

75

Ян Котт (1914–2001) — польский литературный и театральный критик, теоретик театра, публицист, драматург, эссеист, переводчик.

76

Константы Ильдефонс Галчиньский (1905–1953) — крупнейший польский поэт, переводчик и драматург.

77

Владислав Беньковский (1906–1991) — польский публицист, социолог, политик, в 1956–1959 — министр образования, член Комитета защиты рабочих.

78

Анеля Штайнсберг (1896–1988) — польский адвокат, общественный деятель, переводчик. Выступала на многих политических, а после 1956 г. реабилитационных, процессах. Один из организаторов Комитета защиты рабочих.

79

Кшиштоф Миколай Радзивилл (1898–1986) — польский аристократ, общественный и политический деятель, сенатор, депутат, дипломат, офицер, переводчик.

80

Станислав Плоский (1899–1966) — польский историк, офицер Главного командования АК.

81

Ирена Ромашевская (р. 1940) — деятель оппозиции эпохи ПНР.

82

Зигмунт Мыцельский (1907–1987) — польский композитор и музыкальный критик.

83

Александр Гейштор (1916–1999) — польский историк, медиевист, президент Польской академии наук.

84

Войцех Карпиньский (1943–2000) — польский писатель, искусствовед, литературовед. «Разбойничьи книги» — понятие, появляющееся в «Дзядах» Адама Мицкевича (книги, оказывающие мощное влияние на сознание читателя).

85

Польский ежемесячный литературно-политический журнал, издававшийся польскими эмигрантами в 1947–2000 гг. (создатель и редактор — Ежи Гедройц) и ставший центром польской политической и общественной мысли не только в эмиграции, но и в Польше, где распространялся нелегально. В серии «Библиотека „Культуры“» издано более 600 книг.

86

Возникший во время оттепели Клуб Кривого колеса (1955–1962), собиравший вольнодумную варшавскую интеллигенцию.

87

Густав Герлинг-Грудзиньский (1919–2000) — польский писатель, одна из крупнейших фигур польской литературной эмиграции XX в. «Иной мир» (1951) — автобиографические записки о пребывании в ГУЛАГе.

88

Войцех Семён (р. 1928) — польский театральный и киноактер.

89

Витольд Домбровский (1933–1978) — польский поэт, переводчик русской литературы, публицист.

90

Артур Сандауэр (1913–1989) — польский литературный критик, эссеист, переводчик.

91

Станислав Мантужевский (1928–2014) — польский режиссер, сценарист, актер, репортер, социолог. Соавтор социологического труда «Опасные улицы. У истоков хулиганства. Материалы и размышления» (1960).

92

Иоанна Токарская-Бакир (р. 1958) — польский антрополог, культуролог, литературовед и религиовед, автор ряда важнейших трудов о польско-еврейских отношениях. Речь идет о книге «Проклятые. Социальный портрет погрома в Кельце» (2018).

93

Те, кто во время оккупации шантажировал евреев и укрывавших их поляков.

94

«Письмо 34-х» — письмо протеста против цензуры, адресованное премьер-министру Юзефу Циранкевичу (14 марта 1964 г.) и подписанное 34 крупными представителями польской интеллигенции, в том числе писателями Ежи Анджеевским, Марией Домбровской, Станиславом Дыгатом, Яном Парандовским, Адольфом Рудницким, Антонием Слонимским, Адамом Важиком, философом Тадеушем Котарбиньским, литературоведами Казимежем Выкой и Артуром Сандауэром и др.

95

«Открытое письмо членам ПОРП» содержало подробный анализ банкротства власти с точки зрения марксизма.

96

Зигмунт Модзелевский (1900–1954) — польский политический и общественный деятель, дипломат.

97

Бронислав Малиновский (1884–1942) — британский антрополог польского происхождения, основатель функционализма в антропологии и социологии.

98

Тиунэ Сугихара (1900–1986) — японский дипломат, консул в Литве. Помог более чем 6000 польским и литовским евреям, бежавшим от преследования нацистов, покинуть страну, выдавая транзитные японские визы, по которым был возможен выезд на Дальний Восток через территорию СССР.

99

Владислав Эугениуш Сикорский (1881–1943) — польский военачальник и политик, премьер-министр Правительства Польши в изгнании (1939–1942).

100

Станислав Миколайчик (1901–1966) — польский государственный и политический деятель, премьер-министр правительства Польши в изгнании в 1943–1944 гг.

101

Милован Джилас (1911–1995) — югославский политический деятель и литератор черногорского происхождения, известный как популяризатор концепции «нового класса» — партийной номенклатуры, правящей в коммунистических странах. Книга «Новый класс» вышла в 1957 г.

102

Сеть (англ.).

103

Зенон Клишко (1908–1989) — член политбюро и сек-ретарь ЦК ПОРП (1959–1970). Ближайший сподвижник Владислава Гомулки, идеолог ПОРП. Ответственен за кровопролитие при подавлении рабочих протестов в декабре 1970 г.

104

Лешек Колаковский (1927–2009) — крупнейший польский философ, эссеист.

105

Кшиштоф Помян (р. 1934) — польский и французский философ-эссеист, историк европейской культуры, политический публицист.

106

Мария Оферская — редактор издательства «PIW».

107

«Жегота» (1942–1945) — подпольный Совет помощи евреям (польск. Rada Pomocy Żydom).

108

Мечислав Мочар (1913–1986) — один из руководителей ПОРП; в 1964–1968 — министр внутренних дел ПНР; в 1968–1971 — секретарь ЦК ПОРП; в 1970–1971, 1980–1981 — член политбюро ЦК ПОРП, партийный куратор карательных органов. Ортодоксальный сталинист, лидер националистического и антисемитского крыла ПОРП.

109

Зигмунт Бауман (1925–2017) — крупнейший польско-британский социолог, известный своими исследованиями современного общества.

110

Казимеж Деймек (1924–2002) — польский театральный режиссер и актер. Поставленный им в ноябре 1967 г. в честь празднования 50-летия Октябрьской революции спектакль по поэме Адама Мицкевича «Дзяды» был объявлен властями ПНР «антироссийским» и «антисоветским»

и 30 января 1968 г. снят с показа. Это решение вызвало студенческие протесты и демонстрации, предшествовавшие мартовским событиям 1968 г. Казимеж Деймек был исключен из партии и уволен с должности директора Национального театра.

111

Анджей Менцвель (р. 1940) — польский историк, литературовед, антрополог, эссеист.

112

Марцин Круль (р. 1944) — польский философ, политолог, публицист.

113

Яцек Сыский (р. 1941) — польский публицист.

114

Роберт Мрозевич (1942–2008) — польский дипломат, историк, диссидент, после 1989 г. — заместитель министра иностранных дел и национальной обороны.

115

Наглость (англ.).

116

«Тан Модерн» — французский литературно-политический журнал, основанный в 1945 г. Ж.-П. Сартром.

117

Александр Смоляр (р. 1940) — польский публицист, политический деятель. Брат Эугениуша Смоляра.

118

Хенрик Шляйфер (р. 1947) — польский экономист, политолог.

119

Якуб Карпиньский (1940–2003) — польский социолог, историк, политолог, логик.

120

Ирена Лясота (р. 1945) — польский философ, публицист, издатель, общественный и политический деятель.

121

Ежи Шацкий (1929–2016) — польский социолог, историк социологии.

122

ЗОМО (польск. Zmotoryzowane Odwody Milicji Obywatelskiej, ZOMO; Моторизованная поддержка гражданской милиции) — силовая структура эпохи ПНР. Входила в систему МВД, являясь спецназом гражданской милиции. Формально предназначалась для обезвреживания особо опасных преступников, борьбы со стихийными бедствиями, обеспечения безопасности при проведении массовых мероприятий. Реально применялась для подавления протестных выступлений, разгона антиправительственных демонстраций. Приобрела широкую известность в период противостояния ПОРП и «Солидарности». Расформирована после смены общественно-политического строя в Польше.

123

Константы Гжибовский (1901–1970) — польский юрист, историк права, политолог.

124

Станислав Эстрейхер (1869–1939) — польский библиограф, историк права и публицист.

125

Ежи Дятловицкий — польский журналист.

126

Малгожата Дзевульская (р. 1944) — польский эссеист, театровед, режиссер.

127

«Подвал под баранами» (польск. «Piwnica pod Baranami», по названию краковского дома, в подвале которого находится) — легендарное кабаре, основанное в 1956 г. группой молодых краковских художников и актеров под руководством Петра Скшинецкого (1930–1997).

128

Кристина Захватович — польская актриса театра и кино, художник по костюмам, сценограф и режиссер театра. Супруга Анджея Вайды.

129

Т. е. в штаб-квартиру Варшавской полиции.

130

Станислав Леопольд Бжозовский (1878–1911) — польский писатель, литературный критик, философ. Был близок к социал-демократам, его статьи и книги пользовались большой популярностью среди социалистических кругов Польши. В студенческие годы при аресте дал откровенные показания. В 1910 г. был созван Межпартийный суд, который осудил Бжозовского за написание отчетов для охранки.

131

Болеслав Берут (1892–1956) — польский партийный и государственный деятель, первый секретарь ЦК ПОРП (1954–1956).

132

Стефан Киселевский (1911–1991) — прозаик, публицист, композитор, музыкальный критик, деятель оппозиции.

133

Перевод Игоря Белова.

134

Ядвига Станишкис (р. 1942) — польский социолог, политолог.

135

Цитата из «Мазурки Домбровского», польского гимна (первоначальное название — «Песня польских легионов в Италии»).

136

«За нашу и вашу свободу» — один из неофициальных девизов Польши. Впервые девиз появился на патриотической демонстрации в поддержку декабристов, состоявшейся в Варшаве 25 января 1831 г. Во время Ноябрьского восстания 1830–1831 гг. девиз писали на штандартах с двух сторон, на польском и русском языках, подчеркивая, что восстание направлено не против русских, а против царя. Лозунг был популярен среди советских диссидентов, в частности, он был использован во время демонстрации 25 августа 1968 г., которая состоялась на Красной площади против введения советских войск в Чехословакию.

137

Юзеф Чапский (1896–1993) — польский художник, искусствовед, мыслитель, писатель. Автор мемуарных книг о ГУЛАГе «Старобельские воспоминания» (1944), «На бесчеловечной земле» (1949), эссе о художниках-постимпрессионистах.

138

Зигмунт Герц (1908–1979) — один из создателей и сотрудник парижской «Культуры».

139

Международная сионистская организация с центром в Израиле, которая занимается репатриацией в Израиль и помощью репатриантам, а также вопросами, связанными с еврейско-сионистским воспитанием и глобальным еврейским сообществом.

140

«Джойнт» — крупнейшая еврейская благотворительная организация, созданная в 1914 г. Штаб-квартира находится в Нью-Йорке.

141

Александер М. Шенкер (1924–2019) — американский славист польского происхождения.

142

Виктор Эрлих (1914–2007) — американский литературовед польского происхождения.

143

Бунд (Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России) — еврейская социалистическая партия, действовавшая в Восточной Европе в 1890–1940-е гг.

144

Хенрих Эрлих (1882–1942) — видный деятель Бунда.

145

Кредит доверия (англ.).

146

Легендарный и дорогой нью-йоркский ресторан.

147

Достаточно маргинальный район Варшавы.

148

Новая школа социальных исследований (англ.). Новая школа — частный исследовательский университет в Нью-Йорке, первоначально называвшийся Университетом в Изгнании. Задачей этого учебного заведения стало спасение и трудоустройство ученых и людей искусства, преследуемых в Европе по национальным или политическим мотивам.

149

Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (Final Act of the Conference on Security and Cooperation in Europe), также известный как Хельсинкский заключительный акт (Helsinki Final Act), Хельсинкские соглашения (Helsinki Accords) или Хельсинкская декларация (Helsinki Declaration) — документ, подписанный главами 35 государств в столице Хельсинки 30 июля — 1 августа 1975 года. Совещание было созвано (1973) по предложению социалистических государств — участников Варшавского договора.

150

Кристина Керстен (1931–2008) — польский историк, в период ПНР — один из наиболее популярных авторов, издававшихся оппозиционными подпольными издательствами.

151

Ян Юзеф Липский (1926–1991) — польский публицист, критик, историк литературы, деятель оппозиции.

152

Университет Эмори — частный исследовательский университет, расположенный в Атланте, штат Джорджия, США.

153

Школа «Анналов» (фр. École des Annales), также «Новая историческая наука» — историческое направление, основанное Люсьеном Февром и Марком Блоком. Эта историческая школа, формировавшаяся вокруг журнала «Анналы», оказала значительное влияние на развитие всей мировой историографии XX в.

154

Макс Вебер (1864–1920) — немецкий социолог, философ, историк, политический экономист. Наряду с Эмилем Дюркгеймом и Карлом Марксом, Вебер считается одним из основоположников социологической науки.

155

Грегор фон Реццори (1914–1998) — немецкоязычный писатель-романист, мемуарист; сценарист, актер; искусствовед, коллекционер.

156

Хуан Линц (1926–2013) — американский политолог, автор классических трудов по теории тоталитарных и авторитарных политических режимов, различным формам перехода к демократии.

157

Марсель Мосс (1872–1950) — французский этнограф и социолог, племянник и ученик социолога Эмиля Дюркгейма.

158

Роберт Даль (1915–2014) — американский политолог, один из основоположников концепции плюралистической демократии.

159

Дэвид Эптер — американский политолог.

160

Питер Гэй (1923–2015) — американский историк.

161

Джеффри Хартман (1929–2016) — американский теоретик литературы немецкого происхождения.

162

Попыткой рассказать о Холокосте словами уцелевших стал проект создания документального фильма на основе свидетельств проживающих в Коннектикуте европейских эмигрантов, прошедших через гетто и лагеря. В 1979 г. в Нью-Хейвене журналистка Лорел Влок и доктор Дори Лауб записали первые видеоинтервью. Начатый Лауб и Влок проект интервьюирования уцелевших в Холокосте к 1982 г. перерос в Fortun off Video Archive for Holocaust Йельского университета, насчитывающий более трех тысяч свидетельств.

163

Сеймур Мартин Липсет (1922–2006) — американский социолог и политолог, один из основоположников теории модернизации. Считается крупнейшим социологом США второй половины XX в. Получил известность в связи с исследованиями социальных движений, политического радикализма, теории модернизации, профсоюзной демократии и социальной мобильности.

164

Пол Лазарсфельд (1901–1976) — известный американский социолог; одним из первых начал изучать массмедиа как отдельное явление и распространил математические методы на общественные науки.

165

Роберт Мертон (1910–2003) — один из самых известных американских социологов ХХ в.

166

Чарльз Райт Миллс (1916–1962) — американский социолог, публицист, один из основоположников леворадикального направления в социологии.

167

Кшиштоф Чижевский (р. 1958) — режиссер; писатель; директор Центра «Пограничье — искусств, культур, народов», инициатор программ межкультурного диалога.

168

Марк Мазовер (р. 1958) — британский историк, специалист по истории Ближнего Востока, Европы, Балкан.

169

Дэвид Энгель (р. 1951) — американский историк и профессор Холокоста и иудаики в Университете Нью-Йорка.

170

Энтони Полонски (р. 1940) — американский историк, специалист по истории Холокоста и истории евреев Центральной Европы, прежде всего Польши.

171

Тони Джадт (1948–2010) — британский историк, специалист по Новейшей истории Европы.

172

Национальная книжная премия (англ.).

173

Национальная премия книжных критиков (англ.).

174

Ежи Едлицкий (1930–2018) — польский историк, политолог, экономист, председатель Общества против антисемитизма и ксенофобии «Открытая Речь Посполитая».

175

Алина Скибиньская — польский историк, специалист по истории и культуре польских евреев, польско-еврейским отношениям, представитель вашингтонского Мемориального музея Холокоста в Варшаве.

176

Томаш Стшембош (1930–2004) — польский историк.

177

Томаш Шарота (р. 1940) — польский историк.

178

Марек Эдельман (1919–2009) — врач-кардиолог; один из руководителей восстания в Варшавском гетто; польский и еврейский общественный деятель; писатель.

179

Яцек Жаковский (р. 1957) — польский журналист и публицист.

180

Ежи Эйслер (р. 1952) — польский историк.

181

Тадеуш Рыдзык (р. 1945) — польский священник, монах; общественный деятель; основатель и руководитель ультраправых религиозно-политических радиостанции «Радио Мария» и газеты «Наш Дзенник».

182

Марцин Куля (р. 1943) — польский историк, обществовед, специалист по проблемам исторической памяти.

183

Исследование (англ.).

184

Саул Фридлендер (р. 1932) — израильский историк, специалист по Холокосту.

185

Фриц Штерн (1926–2016) — американский историк немецко-еврейского происхождения.

186

Питер Гей (1923–2015) — американский историк европейской культуры и общественной мысли.

187

Гордон Крэг (1913–2005) — шотландско-американский историк.

188

Ян Карский (1914–2000) — участник польского движения Сопротивления; автор первого официального доклада о Холокосте, тщетно пытавшийся привлечь к трагедии внимание союзнических стран; Праведник мира.

189

Гуверовский институт войны, революции и мира (англ. Hoover Institution on War, Revolution and Peace) — политический исследовательский центр в США, является подразделением Стэнфордского университета. Основан в 1919 г. Гербертом Гувером как библиотека материалов, посвященных Первой мировой войне. Со временем библиотека превратилась в важный исследовательский центр, занимающийся долгосрочными аналитическими программами в области политики и экономики.

190

Польский институт и Музей Сикорского, более известный как Институт Сикорского — расположенная в Лондоне неправительственная организация польской диаспоры. Он был создан после Второй мировой войны для сохранения памяти о польской армии на Западе и ее участии в войне.

191

Исследовательский институт подпольной Польши (польск. Studium Polski Podziemnej) — польская научная организация, созданная в 1947 г. в Лондоне ветеранами Армии Крайовой.

192

Владислав Андерс (1892–1970) — польский генерал. Командовал польской армией, сформированной на советской территории по соглашению между СССР и польским эмигрантским правительством. В августе 1942 г. армия Андерса была выведена на Ближний Восток и сражалась в составе союзнических войск.

193

Центральный комитет польских евреев (польск. Centralny Komitet Żydów Polskich, 1944–1950) — культурно-просветительская, благотворительная, образовательная и представительская организация польских евреев, выживших после Холокоста в Польше.

194

Кресы (от польск. kres — граница, конец, край) — польское название территорий, ранее входивших в состав Поль-ши, ныне относящихся к Западной Украине, Белоруссии и Литве.

195

«Белый орел» — газета, издававшаяся Военным департаментом пропаганды и просвещения Польских вооруженных сил в СССР, первоначально в Бузулуке, а затем в Янгиюле под Ташкентом. В первом номере была напечатана статья Юзефа Чапского в память о пропавших в СССР польских военнопленных.

196

Люциан Доброшицкий (1925–1995) — польский историк, специалист по польско-еврейским отношениям, прежде всего периода немецкой оккупации; один из выживших во время Холокоста. Огромное значение имели опубликованные Доброшицким свидетельства повседневной жизни Лодзинского гетто.

197

«Синяя полиция» (польск. «Granatowa policja») — неформальное название коллаборационистских подразделений польской полиции на оккупированных немцами территориях Польши. Название произошло от цвета формы. Официальное название — Польская полиция Генерал-губернаторства (нем. Polnische Polizei im Generalgouvernement, польск. Policja Polska Generalnego Gubernatorstwa). Создана немецкими властями как вспомогательная военизированная полиция для поддержания порядка на оккупированных территориях Польши.

198

Антоний Слонимский (1895–1976) — польский поэт, драматург, литературный критик.

199

Центральная еврейская историческая комиссия (1944–1947) действовала как один из отделов Центрального комитета польских евреев и занималась сбором сведений об уцелевших евреях после Холокоста и поиском нацистских преступников. В 1947 г. Центральная еврейская историческая комиссия была преобразована в самостоятельную научно-исследовательскую организацию — Еврейский исторический институт.

200

Документальный фильм Клода Ланцмана (1985), cоcтоящий из интервью, взятых у бывших заключенных, их детей и родcтвенников, бывших немецких охранников и офицеров, польcких креcтьян, живших близ концлагерей, чиновников Третьего рейха, иcториков и др. Поcкольку фильм давал возможноcть cделать вывод о паccивноcти cвидетелей проиcходившего на территории Польши и антиcемитизме меcтного наcеления, ничего не cообщая при этом о помощи, которую оказывали жертвам Холокоcта отдельные поляки, преобладающее большинcтво комментаторов оcудило фильм как антипольcкий.

201

Ян Блоньский (1931–2009) — польский литературный критик и эссеист. В эccе «Бедные поляки cмотрят на гетто» (1987; аллюзия на название стихотворения Чеслава Милоша «Бедный христианин смотрит на гетто», 1943) сделал попытку разделить понятия cо-учаcтия и cо-виновноcти, объяснить страх, являющийся иcточником польcкой мании cобcтвенной невиновноcти.

202

Шмуль Васерштайн — один из нескольких уцелевших во время погрома еврейских жителей Едвабне.

203

Рауль Хильберг (1926–2007) — американский историк, виднейший историограф Холокоста. Речь идет об основанной на нацистских документах монографии «Уничтожение евреев Европы» (1961), впервые четко описывающей разработанный нацизмом механизм уничтожения и ставшей настольной книгой для исследователей Холокоста и историков XX в. Хильберг был одним из основателей и научным экспертом Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне. Участвовал в фильме Клода Ланцмана «Шоа».

204

Агнешка Арнольд (р. 1947) — польский режиссер-документалист, телерепортер, автор фильмов об этнических и религиозных меньшинствах.

205

Главная комиссия по расследованию преступлений против польского народа продолжает деятельность созданной в 1945 г. Главной комиссии по исследова-нию немецких преступлений в Польше (польск. Główna Komisja Badania Zbrodni Niemieckich w Polsce). В 1998 г. была ликвидирована, а ее архивы переданы вновь созданному учреждению — Институту национальной памяти — Комиссии по расследованию преступлений против польского народа (польск. Instytut Pamięci Narodowej — Komisja Ścigania Zbrodni przeciwko Narodowi Polskiemu).

206

Анджей Пачковский (р. 1938) — польский историк, деятель оппозиции.

207

Уния свободы (польск. Unia Wolności) — польская политическая партия, созданная в 1994 г. в результате объединения Демократической унии и Либерально-демократического конгресса. В 2005 г. преобразована в Демократическую партию — demokraci.pl (польск. Partia Demokratyczna — demokraci.pl).

208

Витольд Кулеша (р. 1950) — польский юрист, профессор, в 2000–2006 гг. — директор Главной комиссии по расследованию преступлений против польского народа.

209

Айнзацгруппы полиции безопасности и СД (нем. Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD) — военизированные эскадроны смерти нацистской Германии, осуществлявшие массовые убийства гражданских лиц на оккупированных ею территориях стран Европы и СССР. Играли ведущую роль в «окончательном решении еврейского вопроса». Жертвами айнзацгрупп становились евреи, цыгане и другие так называемые «расово неполноценные», политическая интеллигенция, коммунисты, члены движения сопротивления и «асоциальные элементы».

210

Кристофер Браунинг — американский историк, известный своими работами по проблемам Холокоста.

211

Лучше меньше, да лучше (англ.).

212

Т. е. участники антикоммунистического подполья 1944–1953 гг., подвергавшиеся репрессиям в ПНР.

213

Анна Биконт (р. 1954) — польская журналист, репортер, писательница.

214

«Холокост. Исследования и материалы» — ежегодник, издающийся Центром исследований Холокоста при Институте философии и социологии ПАН.

215

Ежи Роберт Новак (р. 1940) — польский историк, публицист, политолог. Почетный житель Едвабне.

216

Стефан Меллер (1942–2008) — польский историк, политик, дипломат.

217

Президентские выборы в Польше прошли в 1990 г. в два тура. Президентом во втором туре был избран беспартийный кандидат, лидер профсоюза «Солидарность» Лех Валенса. Неожиданно занявший второе место в первом туре беспартийный кандидат, канадский бизнесмен Станислав Тыминьский, получил во втором туре чуть больше голосов, чем в первом. Первый в новейшей истории премьер-министр Польши Тадеуш Мазовецкий, которому прочили второе место и борьбу с Валенсой во втором туре, занял третье место, в результате чего выбыл из борьбы за президент-ское кресло.

218

Тимоти Гартон-Эш (1955) — британский историк; автор книг и публикаций, посвященных политике и современной истории Центральной и Восточной Европы.

219

В июне 1976 г. в ПНР прошла волна забастовок и протестов, спровоцированных объявлением правительства о резком повышении цен. В Радоме подожгли здание воеводского комитета ПОРП. Волнения были жестоко подавлены.

220

Т. е. эндеки-католики.

221

Барбара Энгелькинг (р. 1962) — польский психолог, социолог. Руководитель Центра изучения Холокоста при Институте философии и социологии ПАН.

222

Операция Рейнхард (июль 1942 — октябрь 1943) — кодовое название государственной программы Третьего рейха по систематическому истреблению евреев и цыган в Генерал-губернаторстве, в ходе которой в трех лагерях смерти (Белжец, Собибор и Треблинка) были убиты свыше двух миллионов евреев и около 50 тысяч цыган из пяти округов Генерал-губернаторства (Варшава, Люблин, Радом, Краков и Галиция).

223

Баудинст (нем. Baudienst) — строительная служба, созданная в начальный период Второй мировой войны немецкими оккупационными властями.

224

Ян Грабовский (р. 1962) — польский историк, исследователь Холокоста, один из организаторов Центра изучения Холокоста при Институте философии и социологии ПАН.

225

Ежи Анджеевский (1909–1983) — польский прозаик.

226

Казимеж Выка (1910–1975) — польский критик и литературовед.

227

Станислав Оссовский (1897–963) — польский социолог.

228

Станислав Мусял — католический священник, лидер католическо-еврейского диалога и польско-еврейского примирения.

229

Моя ошибка (лат.).

230

Вызвавшее резкое оcуждение cо cтороны международного cообщеcтва принятие 26 января 2018 г., т. е. накануне Дня памяти жертв Холокоcта, поправок к закону об Инcтитуте национальной памяти — например, каcающихcя введения уголовной ответcтвенноcти за «возложение на Польcкий Народ чаcти ответcтвенноcти за преcтупления нациcтов».

231

«Нигде» (англ.).

232

«— Откуда вы? — Из Коннектикута. Из Польши» (англ.).

233

Дариуш Либёнка (р. 1963) — польский историк.

234

«Кризис стыда в Восточной Европе» (англ.).

235

Газетный синдикат, который распространяет и публикует в изданиях многих стран комментарии и аналитические статьи о международных отношениях, экономике, финансах и мировом развитии. В состав синдиката входят 458 изданий в 154 странах, включая Россию («РБК» и «Ведомости»). Общий тираж — почти 70 миллионов экземпляров. В числе комментаторов — 45 нобелевских лауреатов и 111 глав государств.

236

Моника Олейник (р. 1956) — польская журналистка.

237

Славомир Сераковский (р. 1979) — польский социолог; публицист, литературный и театральный критик, издатель, создатель и главный редактор журнала «Крытыка Политычна».

238

Марцин Заремба (р. 1966) — польский историк.

239

«Гражданская платформа» (польск. Platforma Obywatelska Rzeczypospolitej Polskiej) — польская либерально-консервативная политическая партия, основанная в 2001 г. Анджеем Олеховским, Мацеем Плажиньским и Дональдом Туском.

240

Цитата из патриотического стихотворения Юлиуша Словацкого «Мое завещание» («Когда же час пробьет, смелее смерть встречайте / Камнями, Божьею взметенными рукой!», пер. И. Северянина), использованная также в заглавии одноименного романа А. Каминьского «Камни на шанец», культовой книги о варшавском подполье времен оккупации.

241

Смотри (лат.).

242

Мацей Свирский — польский общественный деятель.

243

Антоний Мацеревич (р. 1948) — польский политик; в разные годы министр внутренних дел, глава контрразведки, депутат сейма и Европейского парламента, министр обороны.

244

Возмездие (англ.).

245

Образовательный фонд Холокоста (англ.).

246

Крайняя степень насилия (англ.).

247

Каролина Вигура (р. 1980) — польский социолог, политолог, журналист, публицист.

248

Мариуш Блащак (р. 1969) — министр внутренних дел (2015–2018), в настоящее время — министр обороны.

249

Международный отчет об антисемитизме (англ.).

250

Габриэль Нарутович (1865–1922) — первый президент Польши, занимал пост всего 5 дней. 16 декабря 1922 г. новоизбранный президент был застрелен на художественной выставке в Варшаве экстремистом Элигиушем Невядомским. Гибель Нарутовича усилила политическую нестабильность в стране, возникший кризис закончился переворотом 1926 г.

251

Национальные вооруженные силы (польск. Narodowe Siły Zbrojne, NSZ) — подпольная военная организация движения Сопротивления в Польше во время Второй мировой войны и в послевоенные годы (до 1947 г.), созданная на основе правой, националистической идеологии.

252

Свентокшиская бригада (польск. Brygada Świętokrzyska; «бригада Святого Креста») — созданная из польских ультранационалистов бригада Национальных вооруженных сил во время Второй мировой войны, поддерживавшая идеологию национально-радикального лагеря, открыто сотрудничавшая с Третьим рейхом, известная антисемитскими призывами и акциями.

253

Ирена Сендлер (1910–2008) — польская активистка движения Сопротивления, спасшая 2500 еврейских детей из Варшавского гетто.

254

Умшлагплац — перевалочный пункт в гетто, где происходила сортировка узников и отправка в лагеря смерти. Умшлагплац в Варшавском гетто включал в себя часть железнодорожной станции, отделенную забором, а позднее стеной от остальных сооружений за пределами гетто.

255

Кванза — один из афроамериканских фестивалей, представляющий собой неделю предновогодних торжеств, длящихся по традиции с 26 декабря по 1 января.

256

Польский комитет национального освобождения (польск. Polski Komitet Wyzwolenia Narodowego) — временный (c 21 июля по 31 декабря 1944) орган исполнительной власти Польши.

257

Начало восстания в Варшавском гетто в 1943 г.

258

Эпиграф к сборнику рассказов Зофьи Налковской «Медальоны» (1945), одного из первых в Польше произведений о гитлеровской оккупации. Налковская участвовала в работе Главной комиссии по расследованию гитлеровских преступлений в Польше, присутствовала на допросах обвиняемых, их жертв и свидетелей.

259

Злонамеренное поведение (фр.).

260

Тем самым (лат.).

261

Беата Шидло (р. 1963) — польский политик, премьер-министр Польши (2015–2017). Аллюзия на скандал в связи с премированием им в 2017 г. самого себя и членов своего Кабинета на полтора миллиона злотых. 22 марта 2018 г. экс-премьер публично защищала это решение, после чего за нее вступился и Я. Качиньский, похвалив за выступление в сейме и сказав, что «спокойная и уравновешенная» Беата Шидло наконец «показала коготки».

262

Цитата-мем из выступления Я. Качиньского на заседа-нии сейма 18 июля 2017 г., обращенного к оппозиции: «Я знаю, что вы боитесь правды, но не утирайте свои предательские морды именем моего светлой памяти брата! Вы уничтожили его, убили, вы негодяи!»

263

Цитата из стихотворения Чеслава Милоша «Спасение» в переводе Н. Горбаневской.

264

Перевод Игоря Белова.

265

Ежи Сито (1934–2011) — польский поэт, переводчик, дипломат.

266

Тадеуш Боровский (1922–1951) — польский писатель, узник немецких концлагерей, автор лагерной прозы.

267

Пьер Тейяр де Шарден (1881–1955) — французский католический философ и теолог, биолог, геолог, палеонтолог, археолог, антрополог.

268

Мария Штаубер закончила Академию изящных искусств в Варшаве. Эмигрировала в начале 1970-х гг. Живет в Париже, работает дизайнером интерьеров и декоратором. Автор нескольких книг.

269

Адам Шафф (1913–2006) — польский марксист, официальный идеолог ПОРП.

270

Ян Стшелецкий — польский социолог, аналитик Центра восточноевропейских исследований им. Марка Карпа.

271

Януш Шпотаньский (1929–2001) — польский поэт, сатирик, критик и теоретик литературы, переводчик.

272

Нина Карсов (р. 1940) — польский литературовед, писатель, переводчик, издатель. Чтец, а затем соратник и жена историка Шимона Шехтера, вместе с которым собирала материалы о политических процессах 1960-х гг. и ситуации в студенческой, литературной и партийной среде. Была арестована и приговорена к трем годам лишения свободы. Освобождения Карсов требовал Бертран Рассел, а «Эмнести Интернэшнл» объявила ее «узником совести 1968 года».

273

Шимон Шехтер (1920–1983) — польский историк; писатель, переводчик, издатель; диссидент.

274

Энтризм — тактический прием, при котором политическая организация призывает своих членов вступать в другую, обычно бóльшую, организацию с целью распространения своего влияния, идей и программы.

275

Аллюзия на реалии оккупации.

276

Отто Аксер (1906–1983) — польский художник, сценограф, педагог.

277

Участники поэтической группы «Скамандр» (польск. «Skamander») основанной в 1918 г. поэтами Юлианом Тувимом, Антонием Слонимским, Ярославом Ивашкевичем, Казимежем Вежиньским и Яном Лехонем.

278

С почетом (лат.). Одна из академических наград, показывающих уровень отличия.

279

Польское национально-освободительное восстание 1863 г.

280

Винициуш Нароек (1934–1995) — польский социолог.

281

Литературный журнал, издававшийся в самиздате с 1977 г.

282

Виктор Ворошильский (1927–1996) — польский поэт, прозаик, переводчик. В 1970-е гг. — участник демократической оппозиции.

283

Анджей Дравич (1932–1997) — польский литературный критик, эссеист; знаток, энтузиаст и переводчик русской литературы, прежде всего — неподцензурной и неофициальной. Участник демократической оппозиции.

284

Пакет документов, получивший условное название «Гданьские соглашения», был подписан в конце августа — начале сентября 1980 г. представителями правительства и Межзаводского забастовочного комитета в Щецине, Гданьске, Ястшембе-Здруй, Катовице. Правительственная сторона настояла на изъятии из текста тезиса о непризнании руководящей роли ПОРП, однако согласилась признать право рабочих на создание независимых профсоюзов и на забастовки, кроме того, были освобождены многие политзаключенные, в том числе Яцек Куронь.

285

Станислав Мачек (1892–1994) — боевой генерал Войска Польского.

286

Адольф Эйхман (1906–1962) — немецкий офицер СС, с декабря 1939 г. начальник отдела Главного управления Имперской безопасности, непосредственно ответственный за массовое уничтожение евреев. После войны скрылся в Южной Америке, выслежен агентами израильской разведки и вывезен в Израиль, судим, приговорен к высшей мере наказания и казнен.

287

Люцина Геберт — польский филолог.

288

«Новое французское обозрение» (фр.) — французский литературный журнал.

289

Мимоходом (фр.).

290

Януш Гловацкий (1938–2017) — польский писатель и драматург.

291

Рене Познански — израильский историк французского происхождения, специалист по Холокосту и сопротивлению евреев во Франции во время Второй мировой войны.

292

Даниэль Блатман — историк Холокоста из Еврейского университета в Иерусалиме.

Content

Ян Томаш Гросс, Александра Павлицкая
…давным-давно, кажется, в прошлую пятницу…
Ян Томаш Гросс беседует с Александрой Павлицкой

Глава I. Родной дом

«Ах, папа-папочка, еврей ты мой»

Глава II. Клуб искателей противоречий

«Историю, полную белых пятен, мы воспринимали в категориях детективно-криминальной загадки, которая требовала решения»

Глава III. Приближение мартовских событий

«Никто из нас не предполагал, что вскоре мы окажемся за решеткой»

Глава IV. Март 1968-го

«„Ты был в этой среде вторым человеком после Михника и должен себя очистить“. Но от чего, черт возьми, я должен себя очищать?»

Глава V. Эмиграция

«Если ты спрашиваешь, мучился ли я мыслью о том, не следует ли остаться из чувства долга, то, положа руку на сердце, отвечаю: нет»

Глава VI. Прыжок в историю

«На самом деле я ни на что не переключался»

Глава VII. Чудовищное открытие

«Мысль о том, что польское общество периода оккупации было настроено агрессивно антисемитски и что отношение „значительной его части“ к евреям было с этой позицией как-то связано, оказалась в восьмидесятые годы совершенно неприемлема даже для лучшей части интеллигенции»

Глава VIII. Соседи по Едвабне

«Это маленькая книжечка. Меньше ста страниц, но писать ее было страшно трудно. Она комом стояла у меня в горле»

Глава IX. Погром, учиненный над историей

«Отрицать историческую правду во имя национальных мифов — инфантилизм»

Глава Х. Встречи

«В сущности, я всегда страдал раздвоением воображения. Жил за границей и одновременно в Польше, в польской истории»

Глава XI. Цена страха

«В общественном сознании фигура еврея подверглась полной дегуманизации. Несмотря на то что война закончилась, он по-прежнему не был человеком»

Глава XII. Горькая жатва

«Мои книги легко читаются»

Глава XIII. Полонофоб, лишенный ордена

«Когда меня пинает радио Рыдзыка, с меня как с гуся вода, но когда так поступают мои друзья, это причиняет боль»

Глава XIV. Музей Холокоста

«Экстернализация Холокоста — это по сей день зияющая прореха в польской истории»

Постскриптум

ГОЛОСА ДРУЗЕЙ

Адам Михник Главный редактор «Газеты Выборчей»

Барбара Торуньчик Главный редактор журнала «Зешиты Литерацке»

Александр Смоляр Председатель Фонда имени Стефана Батория, один из создателей оппозиционного издательства «Анекс»

Нина Смоляр, Эугениуш Смоляр Создатели ежеквартальника и оппозиционного издательства «Анекс»

Александр Перский Психолог, основатель Клиники исследований стресса в Каролинском институте (Швеция)

Марта Петрусевич Профессор истории в университетах США и Италии

Ян Литыньский Бывший депутат сейма и советник президента Бронислава Коморовского

Ирена Грудзиньская-Гросс Профессор романской филологии, преподаватель в университетах США, бывшая жена Яна Томаша Гросса

Норман Наймарк Профессор восточноевропейских исследований имени Роберта и Флоренс Макдональд Стэнфордского университета и старший научный сотрудник Гуверовского института

Омер Бартов Почетный профессор европейской истории Брауновского университета

Примечания