Элис Хантер

Дочь серийного убийцы

© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство Эксмо», 2023

Посвящается Энни Уильямс

Семь лет, и отсчет продолжается.

Спасибо тебе — самому чудесному литагенту на свете!

Пролог

Хрупкое, эфемерное крылышко отделилось одним резким рывком.

Розовый кончик языка девчушки сосредоточенно просунулся в прореху, оставшуюся пару дней назад на месте двух выпавших передних зубов. Большой и указательный пальцы одной руки пригвоздили беспомощное насекомое к деревянному садовому столу, а пальцы другой нацелились и дальше расчленять дергающуюся бабочку. Капустную белянку, в обиходе капустницу. Банальную, простецкую — ничего особенного, по папиным словам.

Она не поняла, что такое «банальная», но смысл уловила.

Девочка аккуратно отложила в сторонку верхнее правое крылышко с двумя черными точками, похожими на пустые мертвые глаза, прежде чем оторвать от крошечного тельца нижнее правое. Потом сосредоточенно, не отрывая взгляда от бабочки, приподняла другую руку, намертво пригвоздившую насекомое к столу. Стала внимательно наблюдать, как его оставшиеся крылышки затрепетали — вначале яростно, а затем все медленней. Сдаваясь. По-любому эта бабочка прожила бы в лучшем случае всего пару недель — девочка знала это по школе. Так что не то чтобы она на самом деле ее убивала.

Скорее наоборот — она делала ее чем-то особенным.

Одно из оторванных крылышек подхватил легкий ветерок, понес через стол. Девчушка крепко прихлопнула его ладошкой, пока оно не упорхнуло прочь — облачко белой пыльцы осело у нее на пальцах. Она вздохнула. Ну вот, теперь это крылышко ни на что не годится… Придется поймать другую бабочку и начать все сначала.

Из кухонного окна за происходящим наблюдала мать девочки — и страх, замешанный на чувстве неизбежности, поселился где-то у нее в животе. Она знала этот тип поведения.

«Господи, прошу тебя — нет!»

Неужели история повторяется?

Глава 1

Дженни

Среда

Опустив голову, неотрывно смотрю на собственные руки с растопыренными пальцами — золотое кольцо на безымянном отсутствует. Сердце дико трепещет, пока пытаюсь припомнить, куда я могла его деть, подмечая при этом густую темную кайму под своими короткими ногтями — которые сейчас не округлые и ухоженные, как всегда, а грубые, все в заусенцах. Пальцы дрожат, когда я подношу их к глазам; мозг силится связать то, что я вижу, с попытками вспомнить, как же они стали такими. Какая-то правдоподобная причина набившейся под них грязи так в голову и не приходит.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

— У тебя там все в порядке, милая? Чего так застряла?

Это Марк. Ну естественно… А кто же еще? Перед моим мысленным взором по-прежнему проносится вереница образов — словно тараканы, спешащие скрыться из виду, но никак не могу ухватить ничего, что имело бы хоть какой-то смысл.

— Да, все нормально, — отзываюсь я, сосредоточившись на серой «под мрамор» плитке над раковиной, пока изрекаю эту откровенную ложь. Не осмеливаюсь сказать ему, что даже не помню, как встала с постели, или что очнулась на холодном, выложенном плиткой кухонном полу вся закоченевшая, с ноющим телом, провалявшись там бог знает сколько времени, прежде чем прокрасться обратно наверх и в ванную, где в страхе и заперлась, жутко боясь… Чего боясь? Чего-то. Чего-то не знаю чего.

Давненько со мной не случалось таких вот провалов в памяти, как этот… Ночные кошмары — это да, но никаких эпизодов с лунатическими выходами из спальни или из дома, с тех самых пор, как… «О господи!» Делаю глубокий вдох и натужно сглатываю, пытаясь затолкать обратно поднявшуюся было панику. Что-то затаилось в самой глубине головы — что-то плохое. Наверное, пока я просто не могу вспомнить, что именно, но не сомневаюсь, что оно еще поднимет свою уродливую голову. Всплывет на поверхность и явит мне себя так, что, несомненно, застигнет врасплох.

— Ты опоздаешь, Джен, — уже помягче произносит Марк, который наверняка чувствует: что-то стряслось. Либо так, либо он нашел мое брошенное обручальное кольцо и переживает, что это опять повторилось. Воспоминание о том, как я в прошлый раз сдернула кольцо с пальца и швырнула его в Марка, все еще свежо в моей памяти. Невольно съеживаюсь, припомнив поток брани и оскорблений, которые слетали тогда с моего языка. Это был далеко не самый лучший момент в моей жизни.

— Еще минутку! Не поторопишь там пока детишек вместо меня? — Стараюсь изо всех сил, чтобы мой голос звучал ровно, несмотря на захлестывающий меня страх. Куда девалось кольцо и почему у меня грязь под ногтями?

Оттираю их маленькой щеточкой, наверное, чуть ли не добрых десять минут, прежде чем покинуть убежище ванной с грязной пижамой в руках. Поднимаю крышку бельевой корзины и заталкиваю пижаму поглубже под остальные шмотки. Не хочу, чтобы Марк ее увидел.

Что, черт возьми, я делала этой ночью?

Глава 2

Марк

Сфокусировать зрение удается не сразу. Протягиваю руку на другую сторону кровати, но там пусто. Который час? Состояние заторможенное — наверняка из-за бутылки красного, которую я приговорил вчера вечером, — и трещит голова. Что ж, сделаем вид, что «мой организм не привык так мало спать» — отмазка, которой я люблю тешить себя, прекрасно сознавая при этом, что дело просто в похмелье. Буха́ть посреди недели — отнюдь не лучшая затея. Хотя всякий раз, решая поддержать чью-то компанию, я вроде забываю об этом. «Это обязательно надо было отметить», — говорит голос в моей голове. Я и вправду люблю отмечать каждое свое достижение, каким бы чепуховым оно ни казалось, — и вчерашний вечер случился лишь потому, что я повстречал своего старого университетского дружбана, который сразу же вознамерился поднять мой айтиш-ный бизнес на новые высоты. По крайней мере, в чем он меня неоднократно заверил. Хотя подробности того, каким именно образом он собирается мне в этом посодействовать, на данный момент довольно туманны.

Медленно выпутываюсь из одеяла и, спотыкаясь, бреду в ванную комнату. Там льется вода — Джен, должно быть, собирается на работу. Падаю обратно на кровать и хватаю свой мобильник с прикроватного столика. Прищуриваюсь на дисплей. Ни хрена себе — семь утра! Видать, не сработал будильник. Не то чтобы я человек привычки или что-то такое, но последние десять лет каждый божий день ставлю будильник ровно на шесть утра. И каждый раз, когда он срабатывает, я встаю. Даже если, как нынешним утром, вставать нет ни сил, ни желания. Так почему же сегодня…

Потому что будильник выключен.

Но ведь не сам же я его выключил?

Лежа и отвернув голову от света, проникающего сквозь занавески, пытаюсь вернуться обратно по собственным следам. Джен была уже в постели, когда этой ночью я ввалился в спальню, — залегла спать, не дожидаясь меня, пока я допивал последние капли вина, по второму разу пересматривая какой-то эпизод «Во все тяжкие»[1]. Я поцеловал ее на ночь, положил телефон на столик и отрубился, едва только голова коснулась подушки. Даже не стал проверять, нет ли пропущенных вызовов, и явно не припомню, чтобы выключал будильник. Хмурюсь, опять чиркаю пальцем по экрану, чтобы убедиться, что завтра он все-таки сработает, и снова встаю. Джен уже торчит в ванной гораздо дольше обычного.

— У тебя там все в порядке, милая? — спрашиваю через дверь.

Она отвечает, что да. Говорю ей, что она рискует опоздать, гадая при этом, не отрубился ли и ее будильник. И тут, вздрогнув, сознаю, что тоже опаздываю. Джен просит меня проследить за Эллой и Элфи, и я подавляю вздох. Надо приготовить им завтрак и убедиться, что они собрали все необходимое для школы. Это последнее, что мне сейчас требуется, вдобавок к тому, что проспал — мой день и без того катится в тартарары. И как раз в тот момент, когда я укоряю себя за негативный настрой и повторяю себе, что день будет таким, каким я его выстрою, вдруг обращаю внимание на что-то блестящее на пушистом кремовом коврике у изножья кровати. Дурнота подкатывает к горлу, когда я наклоняюсь подобрать крошечный предмет. Зажимаю его между большим и указательным пальцами и подношу к глазам; с моих крепко сжатых губ срывается стон. Это обручальное кольцо Джен.

Вот блин…

Если не считать того, что ей иногда приходится снимать его на работе, за все десять лет нашего брака оно соскальзывало с ее пальца всего только раз. И при этом разразился просто-таки ад кромешный. Вчера вечером она опять швырнула им в меня? Все-таки не настолько я был пьян, чтобы такого не запомнить… Всего-то с одной бутылки красного… Но что-то, однако, побудило Джен снять его. И вот теперь она прячется в ванной…

Смотрю на закрытую дверь, начиная уже откровенно бояться того, что меня ждет, когда она откроет ее. Но тут донесшиеся снизу вопли и визги напоминают мне, что надо ускорить наши обычные утренние дела. Выхожу из спальни и направляюсь на кухню, радуясь предлогу отложить выяснение причин, по которым Джен меня сегодня избегает.

Глава 3

Дженни

Когда я наконец спускаюсь в кухню, одевшись для работы, накрасившись и налепив на лицо улыбку, у Марка все крутится и вертится, как хорошо смазанный механизм. Элла и Элфи в школьной форме сидят за столом и уплетают уже по второй порции тостов с «Мармайтом»[2], наготове стоят стаканы с апельсиновым соком, и как только сок будет выпит, обоих можно будет погрузить в машину и отвезти в начальную школу — к счастью, расположена она прямо в нашей деревне под названием Колтон-Кум. Сегодня Марк в кои-то веки собирался взять на себя эту обязанность, оставив мне лишь задачу забрать их с продленки и привезти обратно — чтобы я могла пораньше приступить к работе в своей ветеринарной клинике, — но, пожалуй, учитывая время и тот факт, что он практически раздет, мне придется самой проделать и то, и другое.

В такие моменты жалею, что он не воспользовался простором нашего дома, чтобы устроить свой офис прямо здесь — это избавило бы его от лишних хлопот, а также уменьшило накладные расходы, — но Марк был непреклонен в том, что нужно трудиться подальше от дома, где можно отделить работу от семейной жизни. Так что на данный момент его рабочее место находится в Эксетере, минутах в сорока езды на машине. Один из плюсов моей клиники в том, что расположена она прямо на окраине нашей деревни, и добираюсь я туда за считаные минуты — никакой толчеи в час пик, никаких забитых транспортом развязок и дорожных пробок, — поэтому доставка детей в школу и обратно обычно на мне. Но поскольку нынешнее утро началось совсем не так, как планировалось, приступить к работе пораньше мне явно не светит.

Марк бросает на меня взгляд, когда я вхожу; его большие темные глаза полны тревоги.

— Доброе утро, — говорит он, ставя свою кружку обратно на стол. Никаких тебе «милая-любимая» в конце, как обычно. Проглатываю свое беспокойство и отвечаю на приветствие со всей жизнерадостностью, какую только могу изобразить, — быстро подхожу к нему, наклоняюсь и целую в губы. Плечи у него заметно опадают — напряжение отпускает их. Он явно ожидал другой реакции.

— Ну а вы двое сегодня просто молодцы! — Подхожу к Элле и Элфи, по очереди целую их в макушки, взъерошиваю им волосы.

— Ой, ну мама-а! — недовольно стонет Элфи, поспешно приглаживая свою темную копну. Элла лишь молча закатывает глаза и от комментариев воздерживается. Марк бросает взгляд на них, потом снова на меня. Физическое напряжение, может, его и отпустило, но атмосфера остается гнетущей, и я понимаю, что должна сама сделать первый шаг.

— Не пойму, что случилось с будильником, — наконец отваживаюсь я. — Прости, что застряла в ванной, — давай иди и тоже собирайся. Я сама отвезу детей в школу.

Подхожу к нему и обнимаю за голые плечи, опуская взгляд на его сексуальный смуглый торс. Его руки тянутся вверх, накрывая мои, и на миг мое беспокойство тает от их тепла. Но тут Марк резко допивает остатки кофе из кружки и встает. Он на фут выше меня, довольно поджарый, но с эффектными, четко очерченными мышцами на груди и предплечьях — поддерживает себя в отличной форме, регулярно посещая тренажерный зал и катаясь на велосипеде. Его физическая сила всегда была тем, что меня в нем восхищало. Одним из тех его качеств, что первым делом и привлекли меня, когда мы только познакомились одиннадцать лет назад — но это также и то, что иногда пугает меня. Как бы ни полна я была решимости выбрать спутника жизни, который являлся бы как можно большей противоположностью моему собственному отцу, у них это все-таки общее.

Отбрасываю эту мысль, когда Марк берет меня за руку, поворачивает ее ладонью вверх, кладет в нее мое обручальное кольцо и вопросительно глядит на меня.

— У нас все в порядке, Джен?

У меня перехватывает горло.

— Да, — отвечаю я, стараясь смотреть ему прямо в глаза. И тут же признаюсь: — Хоть убей, не помню, как сняла его.

Надеваю кольцо обратно на палец, и Марк заключает меня в объятия. Дарящие тепло. Чувство безопасности. Надежности. Или как это было до совсем недавних пор.

— Жаль, что нельзя простоять так весь день, — мурлычу я в его гладкую грудь, а затем отстраняюсь, улыбаясь своему мужу. Человеку, который был рядом со мной все эти годы, отцу моих детей. Он хороший отец — и вправду хороший. Элла и Элфи для него всегда на первом месте, и он возится с ними, никогда не повышая голоса и не теряя терпения — всегда выкладываясь на все сто. Он все время здесь, с ними, а не исчезает регулярно на несколько дней, как, бывало, мой собственный отец. Не оставляет их наедине с матерью-психушей.

Хотя, пожалуй, это как посмотреть…

А я что — не психуша? У меня бывают ночные кошмары и, что гораздо более тревожно, необъяснимые моменты, когда я совершенно не отдаю себе отчета в том, что делаю. Бывали случаи, типа как этой ночью, когда я просыпалась не в собственной постели и никак не могла вспомнить, где была до этого. Так, может, и про меня можно такое сказать? Но я просто обязана верить, что я столь же хорошая мать, как он — отец. Мы — команда. Несмотря на то, что он натворил в прошлом году. Хотя, как бы я ни старалась вытеснить это из памяти, отголосок недоверия все равно прочно засел где-то в самой глубине головы — словно пробка, намертво застрявшая в бутылке.

— Мне тоже, зайка. Но счета не будут…

— Оплачиваться сами, — произносим мы в унисон.

— Послушай, — продолжает Марк, — если у тебя вдруг взыграло что-то в голове…

— Потом обсудим, — говорю я с улыбкой, чтобы успокоить его. Мне нужны следующие восемь часов, чтобы придумать подходящее объяснение — причину, по которой я так себя чувствую. Такую, которая не потребует выложить ему все как на духу.

Глава 4

Дженни

К тому времени, как выбегаю с детьми из дома, чтобы запрыгнуть в машину, я уже настолько взбудоражена, что чувствую жар. Поспешно прощаюсь с оставшимся наверху Марком уже с крыльца, прежде чем захлопнуть за собой дверь и разблокировать брелоком центральный замок машины.

— А почему нас папа не отвозит? — спрашивает Элла, вытаскивая свое детское креслице из заднего отсека моего универсала «Вольво» и нацеливаясь пристроить его на правом переднем сиденье.

— Э-э… послушайте-ка, барышня, — говорю я, нахмурив брови. — Ты же знаешь, что должна сидеть сзади, поскольку это…

— Зако-о-он, — заканчивает Элла, и выражение ее лица становится насмешливым, когда она вытаскивает кресло обратно. — Но попробовать стоило.

Тот факт, что все члены нашей семьи способны с легкостью заканчивать начатые другими фразы, ясно свидетельствует о том, что мы слишком часто повторяем одно и то же. Просто-таки сплошной День сурка.

— Потому что сегодня утром у нас не сработал будильник, мы опаздываем, а папе нужно быть на работе к половине десятого.

Я благодарна хотя бы за то, что по крайней мере Элфи спокойно забрался в свое собственное креслице и пристегнулся ремнем без посторонней помощи и напоминаний.

— Молодец, Элфи, — говорю я, бросая на Эллу взгляд, ясно говорящий: «Вот видишь, твой шестилетний брат ведет себя лучше, чем ты».

— И все-таки, — говорит Элла, после чего показывает мне язык.

— Фу! Ты не думаешь засунуть эту штуку обратно в рот, а?

— Ха-ха, мам…

Клянусь, Элла уже начала понемногу превращаться из ребенка в подростка, хотя ей всего восемь. Когда иду к водительской дверце, мой взгляд падает на фасад дома, и я обращаю внимание на черный мешок для мусора, который валяется возле крыльца. Наверное, просто не заметила его, когда мы выбегали из дома. Времени на возню с ним уже нет, так что пускай себе лежит. Потом посмотрю, что это такое. Но тут моя рука застывает над ручкой дверцы. Нет. Нельзя просто оставить этот мешок — надо проверить, что в нем и почему его там бросили.

— Любопытство сгубило кота… — бормочу я себе под нос, после чего бросаю в сторону заднего сиденья: — Буквально две секундочки, детки.

Трусцой возвращаюсь к крыльцу. На мешке ничего нет — никаких эмблем, логотипов или чего-то еще. Зеленый шнурок горлышка не затянут и не завязан — верх просто скручен, как тряпка. Наверное, это Марк положил его туда, собираясь потом бросить в большой бак на колесиках. Но тут вспоминаю, что у нас нет черных мешков для мусора — я покупаю только белые, которые идеально подходят к нашему мусорному ведру с качающейся крышкой. В животе вдруг екает, и некое давно похороненное воспоминание мимолетно всплывает на поверхность, когда я приподнимаю мешок. Он довольно тяжелый. Что-то заставляет меня колебаться, и почему-то я внезапно не хочу знать, что там внутри.

— Давай быстрей, ма! — кричит из машины Элла.

— Да, прости. Просто нужно кое-что сделать…

Беру мешок и быстро оглядываюсь по сторонам. Длинная гравийная подъездная дорожка пуста, от соседей не слышно ни звука — отсюда даже не видно их домов. Захожу за угол, где стоят мусорные баки и ящики для перерабатываемых отходов. Укрывшись от взглядов детей, опускаю мешок к ногам и присаживаюсь на корточки. Руки у меня дрожат, когда я осторожно разматываю верх; адреналин так и пульсирует в венах. Как будто мое тело уже знает, что там, внутри, раньше меня самой.

Запах поражает меня первым, и подкатывает тошнота.

— Господи! — Машинально отворачиваюсь.

Внутри — кашеобразное месиво. Останки какого-то животного — судя по размерам и очертаниям, кота или кошки. С какой это стати кому-то понадобилось подбрасывать это мне на порог? Живых животных мне, бывало, оставляли рядом с домом — народ здесь все-таки в курсе, что я ветеринар. Марк в таких случаях шутит, что я тут типа как местный ответ обладателям нежелательных домашних питомцев — в некотором роде эквивалент благотворительной больницы, к дверям которой подбрасывают незаконнорожденных младенцев. Но вот останки домашнего животного — это что-то новенькое. Зачем такое проделывать? Никакая правдоподобная причина в голову так и не приходит. Разве только чтоб напугать, вызвать отвращение? Слезы жгут мне глаза. Ну как кто-то мог так поступить с беззащитным домашним животным? Очень надеюсь, что оно не страдало. Собираюсь уже опять скрутить верх мешка, как вдруг замечаю кое-что еще.

Сердце у меня падает.

Аккуратно отворачивая края черного пластика вниз, открываю изуродованный трупик почти целиком — сбоку от кишок свернулся хвост, рыжий и полосатый. Он более-менее цел, хоть и окровавлен.

Бедняжка… Выходит, это определенно кот или кошка.

Но не это заставляет меня придушенно охнуть.

Это мертвая бабочка, лежащая сверху.

Отшатнувшись от мешка, я бросаюсь в сторону дома, и меня тошнит.

Это не может быть простым совпадением.

Кто-то явно знает.

Глава 5

Дженни

— Доброе утро, Джен, слава богу! А то я уже начала волноваться… — Хейли отъезжает на стуле от стойки регистратуры и встает, протягивая ко мне руку, чтобы передать какой-то листок бумаги. — Вот расписание утренних операций. Ниша уже провела предварительный осмотр и взяла анализы, Ванесса готовит операционную, и я всех зарегистрировала.

Голос у нее звучит отрывисто, по-деловому.

— Большое спасибо; прости, что опоздала. — Я еще взбудоражена, и куда сильней, чем когда-либо. — Самир еще не пришел?

— Нет, и Эби тоже. Не пойму, что сегодня утром творится — кто в лес, кто по дрова… Сама знаешь, что дело не будет идти как по маслу, если все не будут вовремя находиться на рабочих местах. Все было бы не так плохо, если б ты не расширила спектр предлагаемых нами услуг.

Щеки у Хейли розовые, но остальная часть лица бледная. Вид у нее усталый. Она работает тут дольше всех, не считая меня и Самира. Мы с ним основали эту ветклинику под жизнерадостным названием «Уэлл-Кум»[3] после долгих дискуссий, начавшихся за пинтой пива и большим бокалом вина — на ужине в честь открытия другой такой частной клиники. Я работала ветеринаром с того самого момента, как получила диплом, но всегда на кого-то другого. И когда мне стукнуло тридцать пять, поняла, что не хочу вечно продолжать в том же духе, так что по пьяни поделилась своим «великим планом» с Самиром, которому, как оказалось, тоже надоело трудиться на чужого дядю. Мы тогда решили, что это было вмешательство свыше.

К счастью, деньги на покупку помещения и прилегающей земли у нас имелись — благодаря родителям Самира и бабушке с дедушкой Марка, которые оставили ему значительную сумму после своей смерти. Марк рассматривал это как выгодное вложение капитала, надеясь, что со временем на этой территории можно будет построить небольшое здание и для его айтишной фирмы.

Поначалу в нашей клинике даже не имелось младшего и среднего медперсонала — список клиентов был относительно невелик, и со всеми такими вопросами прекрасно управлялась Хейли, в то время как мы с Самиром занимались непосредственно лечением и уходом за домашними животными. Однако наш план всегда заключался в том, чтобы расширить бизнес, и три года назад все наконец срослось, когда мы наняли Ванессу, которая сейчас у нас старшая медсестра. Ниша присоединилась к нашему дружному коллективу сравнительно недавно — примерно в то же время, что и Эби, которую Хейли сейчас натаскивает на администратора, но которая еще и мечтает стать ветеринарной медсестрой. Эби умна, полна энтузиазма и достаточно молода, чтобы «вылепить» из нее то, что нам надо. Все у нас просто прекрасно, и все мы отлично ладим — наши умения и навыки удачно дополняют друг друга.

Хейли в последнее время неважно себя чувствует из-за обострившегося артрита, и мне неприятна мысль, что я заставила ее поволноваться.

— Иди выпей кофейку. Я сейчас позвоню Самиру и Эби — не сомневаюсь, что они уже едут. Не знаю, может, где-то авария или что-то в этом роде, потому что на дорогах жуткие пробки — в среду такого обычно не бывает.

— Тогда, наверное, что-то случилось на автостраде — в таких случаях обычно все ломятся в город через деревню. — Хейли фыркает и торопливо уходит в сторону ординаторской, пока я делаю несколько глубоких вдохов и пытаюсь восстановить контроль над происходящим. Мне не дает покоя какое-то странное чувство, но я никак не могу точно его определить — типа как дежавю, но не совсем. Едва только собираюсь позвонить Самиру, как тот врывается в приемную.

— Охереть, что за блядское утро! — Руки у него нагружены картонной коробкой и какими-то папками, поверх которых лежит сумочка для ланча с персонажами «Мстителей» от «Марвел» — «временно позаимствованная» у его семилетнего сына, поскольку Даффи, живущий в их семье какаду, изорвал в клочки его собственную, опрометчиво оставленную валяться где попало. Элла и Элфи отчаянно хотят собаку, но я, если честно, побаиваюсь дополнительной ответственности. Вместо этого детям был обещан кролик, хоть и без указания конкретной даты его появления. Надеюсь, что выйдет протянуть с этим обещанием до следующего года или около того.

Улыбаюсь Самиру, качая головой. Употребляемые им ругательные слова ужасны, но он произносит их так, что это никогда не звучит оскорбительно. Думаю, это из-за его акцента, который придает его сквернословию некое очарование, хоть акцент и заметно ослаб с тех пор, как мы только познакомились, обучаясь в Плимутском университете. В наших краях нет большого индийского землячества, и поскольку Самир живет в Девоне уже почти двадцать лет, иногда я улавливаю, как в его речи проскальзывает чисто девонский выговор и диалектные словечки. В присутствии клиентов я просила его воздерживаться от нецензурных выражений, но когда мы вдвоем, он вполне может дать волю чувствам.

— Значит, не только у меня? — отзываюсь я, кладя трубку. — У нас не сработал будильник. Едва успела собрать детей и закинуть их в школу, а потом еще и застряла в пробке, чего здесь никогда не бывает… Теперь весь день пойдет вкривь и вкось.

— Главное, чтобы Марк не слышал, как ты это говоришь. Разве он не любит повторять, что день будет таким, каким ты его сделаешь?

— Ха! Да уж, он просто-таки образец позитивного мышления. — Я поднимаю брови.

Самир смеется и торопливо проходит через приемную, развернувшись и толкнув спиной распахивающиеся двери, прежде чем исчезнуть в своей смотровой. Мы дружим достаточно долго, чтобы без всякой неловкости подшучивать не только друг над другом, но и над нашими супругами. Лучшего делового партнера и друга мне и желать не приходится.

Опять повернувшись к телефону, набираю номер Эби. После двух гудков ее мобильник переключается на голосовую почту. Оставляю краткое сообщение: «Надеюсь, все в порядке», и по коже у меня пробегает какое-то неуютное чувство. Может, она тоже просто застряла в пробке… Иду к своему кабинету, и едва открываю дверь, как меня приветствует собачий лай. Удивление смешивается с облегчением, когда я вижу, как Эби изо всех сил пытается управиться с большим золотистым ретривером — все, что мне видно, это мелькание меха и ее рук, когда она пытается усадить его на весы.

— О, ты уже здесь! — говорю я, наконец-то сбрасывая пальто, чтобы поспешить ей на помощь. — Когда ты успела просочиться сюда?

— Ниша… впустила меня… с черного хода… — Эти слова судорожно вырываются у нее, пока она борется с псом. Едва сдерживаю смех.

Требуется несколько попыток, чтобы удержать упрямца достаточно надолго, чтобы определить его вес, но в конце концов нам это удается, и Эби записывает данные в электронную медкарту. Она одергивает свою униформу, а затем приводит в порядок конский хвостик, распустившийся во время борьбы, — расчесывает длинные пряди цвета черной патоки кончиками пальцев, убирает их назад и стягивает резинкой.

— Вообще-то это не входит в твои должностные обязанности, — говорю я. — Но все равно спасибо.

— Я просто хотела помочь, тем более что немного припозднилась. Увидела очередь из клиентов, и мне стало стыдно — подумала, что стоит малость ускорить процесс. Но, пожалуй, учитывая мою неудачную попытку, лучше мне придерживаться канцелярской работы. — Запрокинув голову, Эби неловко смеется и выбегает за дверь.

Слишком поздно понимаю, что надо было поправить ее — похвалить, а не позволять ей думать, будто она плохо справилась с работой, — но мыслями я по-прежнему где-то не здесь. Хотя пора уже возвращаться с небес на землю, поскольку через двадцать минут нам с Самиром и Ванессой предстоит провести первую хирургическую операцию дня.

«Соберись!»

* * *

В момент передышки, после обеденного перерыва, образ изуродованной кошки опять врывается в сознание. Во время операций я успешно сдерживала его, но теперь он опять пробился в голову. Кто мог такое сделать? Если б не бабочка, можно было бы списать все это на дорожное происшествие или что-то в этом роде — например, прямо возле нашего дома эту кошку сбила машина, и водитель использовал подвернувшийся под руку полиэтиленовый пакет, чтобы убрать туда останки и подсунуть мне под порог, потому как предположил, что кошка моя. Безобидное, аккуратное объяснение. Но бабочка разрушает эту теорию.

Бабочка окончательно портит всю картину…

Дверь ординаторской распахивается, и у меня перехватывает дыхание, когда меня резко выдергивают из этих размышлений.

— А-а, Эби, — говорю я, переводя дух. В руках у нее маленькая картонная коробочка в розовую полоску.

— Пирожные с кремом от Келли — просто не смогла устоять. Простите, но как раз поэтому и опоздала — пришлось дожидаться, пока она откроется, а потом ей потребовалось какое-то время, чтобы обслужить меня. Я подумала, что оно того стоит.

Эби бросает на меня встревоженный взгляд и протягивает мне руку с открытой коробкой. Она что, думает, что я собираюсь устроить ей выволочку? Надеюсь, я не такого рода начальница. Улыбаюсь, тоже стремясь восполнить свое предыдущее упущение. Мой взгляд останавливается на коже руки Эби, когда длинный рукав ее рубашки-поло задирается, открывая череду рельефных белых линий, одна за другой поперечно перечеркивающих внутреннюю сторону предплечья. Отголоски душевной травмы, с беспокойством думаю я и отвожу глаза.

— Спасибо, Эби. И вправду заманчиво выглядит. — Протягиваю руку, достаю шоколадную булочку с заварным кремом и откусываю кусочек. — О… боже ты мой! — бубню с набитым ртом. — С самого детства ничего подобного не пробовала. Вот моя мать некогда… — Тут я вдруг замолкаю.

— Некогда?.. — подталкивает меня Эби.

— А-а… — пренебрежительно отмахиваюсь. — Ничего особенного.

Откусываю еще один большой кусок, так что больше разговаривать не могу. Не хочу портить день, вовлекая эту практически девчонку в подобный разговор. Это первый раз за целую вечность, когда я по-настоящему подумала о матери. Иногда какая-нибудь случайная чепуха вдруг ни с того ни с сего вызывает какое-нибудь связанное с ней воспоминание, всплывающее в голове, но большую часть времени мне удается держать все, что я когда-либо знала о своей матери, прочно запертым в темных, затянутых паутиной закоулках моего сознания. Больше двадцати лет миновало с тех пор, как мне приходилось видеть перед собой ее лицо с жесткими чертами.

— Ее уже нет в живых? — спрашивает Эби с сочувственным выражением на лице. Судя по всему, она думает, что именно поэтому я и не хочу продолжать разговор о ней. Было бы намного проще попросту ответить «да», но я ловлю себя на том, что говорю как есть.

— Нет. Или, по крайней мере, по-моему. Да я и не узнала бы, если что. Мы не поддерживаем связь. — Натянуто улыбаюсь.

Если Эби и шокирована моим признанием, то хорошо это скрывает.

— Простите, — говорит она. — Это очень печально.

Пожимаю плечами.

— Думаю, что да, во многих отношениях. Но мне как-то лучше без нее.

Я чувствую некоторый дискомфорт, обсуждая с Эби подобные темы, — она молода, плюс относительно новый сотрудник, а не подруга. Хотя, может, как раз по этой причине я и решила открыться ей. Но сказанного пока достаточно, так что я отвлекаю внимание от собственной персоны.

— А у тебя хорошие отношения с мамой?

— Ой, да знаете — бывает по-всякому, на самом-то деле. — Теперь уже Эби пренебрежительно отмахивается. — Иногда на нее находит, но мне и без того кажется, что порой она сожалеет о том, что у нее есть я.

Только моргаю, не зная, что и сказать, — хоть нас в чем-то и объединяют не особо заботливые матери, ее ситуации я не знаю. Но могу гарантировать, что ситуация не такая же, как у меня, за исключением этого единственного сходства. В голове всплывает воспоминание о том, как моя мама оттаскивала меня от входной двери, когда мои друзья проходили мимо по дороге в школу. Она боялась, что ее маленькая девочка сорвется — сбежит вслед за ними из твердыни четырех стен, оставив ее там одну. «Ты ведь не такая, как они, — тебе лучше учиться дома, со мной. Тебе ведь нравится проводить время с мамой, верно?»

На секунду крепко закрываю глаза, прежде чем мысленно оглядеться в поисках иной темы для разговора.

— Спасибо, что утром решила помочь, — я рада, что ты всерьез подумываешь о том, чтобы получить диплом ветеринарной медсестры. Быть секретаршей — тоже здорово, но я могу сказать, что у тебя гораздо более серьезные амбиции.

— Да, это так! — Ее лицо расцветает. — Очень хочу стать такой, как вы. У вас потрясающая карьера и замечательная семья. И всего этого вы добились сами — у меня просто нет слов!

— Гм, Эби, это очень любезно с твоей стороны. — Издаю нервный смешок. Если б она только знала, что происходит на самом деле! — Иногда приходится приложить немало усилий, чтобы сбежать от своего прошлого и поверить в себя.

— Да, мне немного не хватает уверенности в себе. — Эби опускает взгляд. — Трудно поверить, что ты чего-то стоишь, когда другие твердят тебе, что ты никогда в жизни ничего не добьешься, — добавляет она дрожащим голосом.

В горле у меня образуется комок — ее слова вызывают сочувствие.

— Ну что ж, ты еще докажешь, что они ошибаются, Эби. Я полностью в тебе уверена — постарайся и ты не терять веры в себя. Ты тут и вправду очень хорошо справляешься. Я очень довольна, что мы взяли тебя на работу.

— Да, я тоже. — Она одаривает меня широкой улыбкой. Ее личико с высокими острыми скулами и маленькими круглыми глазками, только что ожесточенное, становится вдруг вдохновенным и крайне привлекательным. Сейчас Эби напоминает мне Белоснежку — с ее черными волосами и кремовым цветом лица. Я на полном серьезе сказала, что довольна, наняв ее. Есть в ней что-то такое, из-за чего хочется взять ее под свое крыло. Но не могу не признать, что и сама точно не знаю, ради кого это делаю — ради нее или ради себя. Как будто я просто вынуждена сделать что-то по-настоящему хорошее, чтобы загладить вину за свою семейную историю — за все плохое в ней. Полагаю, отчасти по этой причине я и решила податься в ветеринары — хотела исцелять то, что болит.

Глава 6

Марк

Сердце у меня так и колотится о ребра. Склоняюсь над холстинной бельевой корзиной, придерживая ее крышку вдруг напрягшейся рукой, и смотрю на ворох одежды внутри. Когда я убирал туда свои спортивные штаны, то приметил край пижамы Дженни, и теперь почти сгибаюсь пополам, будто мне только что врезали в живот. Вижу, что материя влажная, и могу сказать, что коричневые пятна — это уличная грязь, даже не вытаскивая пижаму, чтобы получше рассмотреть. В ней Джен была прошлой ночью, и все же теперь эта вещь лежит под прочими грязными шмотками. Как будто нарочно спрятанная. Ее обручальное кольцо, непонятно как оказавшееся на полу, могло, конечно, слететь и само по себе. Но, вместе со все более странным поведением Дженни, это открытие уже не позволяет мне и дальше отбрасывать свои страхи в сторону.

Я всегда знал, что некоторые аспекты своей жизни Джен старательно от меня скрывает: еще при нашем знакомстве она чуть ли не первым делом сообщила, что детство у нее было «сложным и неудовлетворительным», кульминацией чего стал ее уход из дома при первой же возможности — Дженни поступила в университет и уже никогда больше не возвращалась к своим корням. Поведав мне самый минимум, она попросила меня больше никогда не затрагивать эту тему. Никто из ее родственников на нашу свадьбу приглашен не был — так ей самой захотелось.

И по сей день я ни разу не настаивал ни на каких подробностях. Даже во время одного из ее ночных кошмаров, когда она проснулась вся в ужасе, с криком: «Они идут за мной!» и несколько раз повторила: «Я не такая, как он!» — я не стал задавать ей никаких вопросов. Даже после тех случаев, когда находил ее без сознания, замерзшую и дрожащую, на кухонном полу или в саду, где она могла пролежать несколько часов, и то не спрашивал ее, откуда у нее эти кошмары и отключки с провалами в памяти — не дело ли в ее прошлом, которое продолжает преследовать ее?

Сама же она никогда не давала никаких объяснений.

Это лишь одна из «неизвестностей», как я сам их называю, касательно моей жены — которых вообще-то несколько. Иногда я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом: только ли меня она держит в неведении или же не способна довериться даже хотя бы Ройшин. Но и в ту пору, когда мы почаще проводили время с ее лучшей подругой и ее мужем Гарри, Джен всегда быстро меняла тему, если разговор вдруг касался каких-то детских воспоминаний, так что, скорее всего, Ройшин тоже знает ее не настолько хорошо, как думает.

Однако, несмотря на все эти пробелы в моих знаниях, я всегда поддерживал Дженни. Любил ее. Доверял ей.

А вот она мне не доверяет. Это долго нагнаивалось где-то под спудом еще с прошлого года, угрожая вырваться наружу и распространить повсюду свой яд — медленно, но верно разрушая наш брак. И вот сейчас, глядя на кучу грязной одежды, я понимаю, что как раз поэтому-то она утром и заперлась в ванной — именно по этой причине и пряталась там от меня.

Это случилось опять.

Как я мог такое проглядеть?

«Ты был пьян».

Опускаю крышку корзины на место и плюхаюсь на кровать. Лунатизм — отключки с провалами в памяти — явление для Джен достаточно редкое: в основном она страдает от ночных кошмаров. Но в прошлом году такие случаи участились. От воспоминаний об этом у меня сводит живот. В конце концов, в этом была моя вина. Но я делал все, что мог, чтобы она не причинила себе вреда, в том числе однажды забаррикадировал дверь. Ничего из этого не вышло, поскольку Элфи нуждался в нас той ночью и был в полном отчаянии, когда не смог попасть в нашу комнату. Джен была в ярости, поэтому с тех пор я больше заботился о том, чтобы вовремя перехватить ее, не дать ей выйти из дома — следуя за ней по пятам и уговаривая вернуться в постель.

Но в данном случае она, видно, все-таки как-то выскользнула из сети. Насколько мне известно, до сих пор такое случалось лишь однажды.

Остается лишь гадать, куда Джен отправилась на этот раз.

Глава 7

Дженни

День, столь плохо начавшийся, на самом-то деле закончился хорошо, и я чувствую себя спокойно и расслабленно, когда заруливаю на подъездную дорожку и паркуюсь рядом с «Ауди» Марка. Наверное, я чересчур уж остро отреагировала на утреннюю ситуацию — и на свою отключку, и на изуродованную кошку. Самые простые объяснения — часто самые верные, и теперь я куда более уверена, что сделала поспешные и неправильные выводы. Давайте посмотрим правде в глаза — далеко не впервые. Вряд ли после всего этого времени кто-то из моего прошлого каким-то образом выяснил, где я живу — это крайне маловероятно, особенно учитывая тот факт, что сейчас я в паре сотен миль от своего родного города и даже зовут-то меня теперь по-другому.

В смысле, откуда они могли узнать? Мне целых одиннадцать лет удавалось держать это в тайне даже от собственного мужа, и нет абсолютно никакой связи между мной и моей бывшей родней. Бабочка — это просто дурацкое совпадение. Скорее всего. Вероятно, она совершенно случайно залетела в мусорный бак — присела на кровавое месиво и прилипла к нему. Чувствую себя чуть ли не полной дурой, что утром так суматошно на это отреагировала.

Едва переступаю порог дома, как меня сразу же встречает аромат тушеной курицы по-ямайски, и я упоенно втягиваю воздух ноздрями, когда вхожу в кухню.

— Господи, пахнет просто божественно, — говорю Марку. Он, облаченный в синий клетчатый фартук, потрясает в ответ пластиковым половником и яростно помешивает им в кастрюле. Элфи и Элла смеются над ним, сидя за столом с ножами и вилками в руках.

— Спасибо, что забрал детей с продленки. Привет, дети, — я поворачиваюсь к ним. — Как прошел день в школе?

Элла морщит нос, и жду, что она ответит своим обычным «А я уже и не помню, чем мы там занимались».

— Хорошо прошел, — говорит она вместо этого. — Мы готовим один проект по биологии. Это круто.

— Ой, да ну? — Поднимаю брови, удивленная неподдельным восторгом в ее голосе. В последнее время Элла не проявляла большого интереса к школьным занятиям, и хоть я на этот счет особо не высказывалась, но все равно начала уже волноваться. Уже подумывала, не стала ли она объектом школьной травли. Но на данный момент Элла определенно довольна и счастлива, поскольку взахлеб рассказывает что-то о местах обитания и физических характеристиках насекомых. Бросаю сумку на кухонную стойку, подхожу к Марку и целую его.

— Ну, а как прошел день у любви всей моей жизни? — Едва не вздрагиваю от своего выбора слов. Прошло много времени с тех пор, как я обращалась к нему подобным образом, и, судя по выражению его лица, такая же мысль пришла в голову и ему.

— Весьма продуктивно. Хотя и немного напряженно. А у тебя? — На его лице лишь намек на улыбку, и я чувствую, что за отрывистым «а у тебя?» кроется нечто большее. Вопрос этот взведен, как пистолетный курок. Вроде как Марк злится на меня, не пойму почему. Я ведь утром уже объяснила ему про кольцо — поспешила его успокоить, — но между нами все равно повисло что-то невысказанное. Отступаю на шаг, внимательно изучая его лицо в поисках подсказок. Подозрение туманит мне разум, когда накатывает некое дурное предчувствие, все мои мышцы напрягаются. Как будто он знает что-то, чего не знаю я.

— Дел было невпроворот — как я, собственно, и люблю. — Пытаюсь говорить ровным голосом, несмотря на растущее беспокойство. — По-моему, все члены новой команды хорошо сработались, и сегодня у меня была хорошая беседа с одной из новеньких. Она чем-то напоминает меня саму в молодости.

Опускаю кончик пальца в кастрюлю с курятиной и картошкой — и моментально получаю по рукам.

— Не-е-ет! Не надо портить фирменное блюдо шеф-повара, миссис Джонсон, вам придется подождать. — Дети смеются, но тон у Марка резкий, и я могу сказать, что настроен он серьезно.

— Извини, — говорю, пытаясь поймать его взгляд, но он избегает моего. — Есть что-то, о чем ты мне не рассказываешь?

Стараюсь произнести это как можно тише, чтобы Элла и Элфи не ощутили вновь возникшего напряжения в атмосфере.

— Ты что, не слышала новости? — Марк накрывает побулькивающую кастрюлю крышкой и отходит от плиты, направляясь в гостиную. Предполагая, что он не хочет делиться перед детьми тем, о чем сообщили в новостях, я следую за ним.

— Нет. Сегодня даже радио не включали. А что случилось?

Мы стоим прямо в дверном проеме — телевизор включен, но звук приглушен. Марк переводит взгляд с экрана на пол, глядя куда угодно, но только не на меня. В горле у меня встает комок, и приходится прокашляться. Что бы там ни случилось, но явно что-то очень плохое, чтобы вызвать такую реакцию у Марка. Наверное, я была права: сегодня утром произошла какая-то авария, которая и вызвала такие сумасшедшие дорожные пробки в деревне. Со смертельным исходом? Это кто-то, кого я знаю? У меня резко подскакивает пульс. О боже… что-то случилось с Ройшин? Мы с ней уже несколько недель не пересекались. Хотя нет, пожалуй… Марк бы мне этого так не подал, если б пострадала или погибла моя лучшая подруга. Делаю глубокий, успокаивающий вдох.

— Ну так что, Марк? Ради бога, в чем дело?

— Весь день только и говорят, что об одной местной женщине, которая пропала без вести. Пошла вчера вечером на викторину в пабе, да так и не вернулась.

— В нашем пабе? — уточняю я, потрясенная и испуганная. Этого просто не могло произойти здесь, в Колтон-Кум, — я бы точно про такое услышала.

— Да, в «Юнионе», единственном и неповторимом, — подтверждает Марк, наконец подняв взгляд на меня. — Они начали поиски с раннего утра — судя по всему, когда ее сожитель забил тревогу.

— Но как же мы не услышали всю эту суматоху?

— Мы поздно встали. И я слишком крепко спал, — говорит он, пожимая плечами. — Впрочем, в отличие от тебя — ты что, вообще ничего не слышала?

В голове у меня гудит. В данный момент я просто не могу признаться, что со мной приключилась очередная отключка с провалом в памяти — только не тогда, когда я еще не знаю, чем в тот момент занималась. Решаю прикинуться дурочкой.

— Нет, абсолютно ничего. На сей раз я действительно хорошо выспалась. Потому-то мы оба и проспали. Знаешь, как это бывает — когда крепко спишь, телу это типа как нравится и оно требует большего, — использую я один из его собственных излюбленных аргументов. — Да кто это, в конце-то концов? Кто пропал?

Кислота бурлит у меня в желудке, пока я жду его ответа. Это деревня, где практически все так или иначе знают друг друга, так что само собой разумеется, что мне должно быть знакомо имя, которое он назовет.

Марк пристально, не мигая, смотрит на меня. Как будто анализирует меня, пытаясь что-то увидеть в моих глазах, и я ловлю себя на том, что молю бога, чтобы того, что он ищет, там не оказалось. Вздохнув и наморщив лицо, Марк очень тихо произносит:

— Оливия Эдвардс.

Все мои внутренности выворачивает наизнанку, и кажется, что пол качается у меня под ногами. Ковыляю к дивану и тяжело опускаюсь на него, пока не успела упасть. Сердце у меня колотится о ребра, его вибрации распространяются по всему телу, и все, что я слышу, — это шипение своей собственной крови и пульсирующую какофонию в ушах.

Я и вправду знаю Оливию Эдвардс. Мы оба ее знаем.

Это та женщина, с которой у Марка был роман.

Глава 8

Марк

Едва только я услышал эту новость сегодня утром по дороге на работу, как уже не был способен думать ни о чем другом. К тому времени, как я добрался до своего офиса — комнаты, которую временно снимаю на одном из этажей здания связи, — голова у меня опять раскалывалась, несмотря на парацетамол, принятый от похмелья. На тот момент подробности были отрывочными, но когда я услышал ропот потрясенных и обеспокоенных обитателей деревни и увидел в местных новостях обсуждение последних известных перемещений Оливии, ужас вновь захлестнул меня, словно приливная волна.

А вот теперь пепельное лицо Дженни, ее черты, застывшие во взгляде, словно нацеленном на что-то в тысяче ярдов от нее, еще сильней разжигают этот ужас. Я вижу не просто потрясение — это страх: ее расширенные зрачки почти скрывают темно-зеленые, как лесная листва, радужки. Пульс упруго бьется у меня в горле. В последний раз я видел лицо жены таким в прошлом году, когда с трудом вывел ее из состояния, похожего на транс, взяв за плечи и крепко встряхнув. Джен совершенно не помнила, чем занималась несколько часов перед тем, как я нашел ее такой. В тот вечер я здорово выпил, и она встала с постели так, что я ничего не услышал.

До сих пор не знаю, как долго ее не было, прежде чем я проснулся и обнаружил, что ее сторона кровати пуста и уже остыла. Ничего другого мне не оставалось — пришлось отправиться на поиски. Даже сейчас все еще чувствую ту жуткую панику, сковавшую живот, пока я раскатывал по деревне, осматривая улицы. И до сих пор ощущаю тот укол вины, который испытал, осознав, где именно ее нашел. Видение того, как она стоит там, в саду Оливии, с камнем в руке, все еще живо в моей памяти. По-прежнему содрогаюсь при этом воспоминании.

Джен молча сидит передо мной, ее губы подергиваются. Вся деревня, а теперь уже и вся страна говорят об исчезновении Оливии, но меня интересует только то, что скажет она.

— Говорят, ее забрали прямо с улицы. — Мои глаза так и умоляют ее, когда я пытаюсь вырвать Джен из ее собственных мыслей.

— Забрали?

Это слово — не более чем шепот.

— Да. Похитили.

— Черт.

Чувствую укол раздражения. Разве она не собирается выдать нечто большее, чем такие вот односложные ответы?

— Я хочу сказать, это и вправду страшно, так ведь? В нашей маленькой деревне… Ну кто тут способен на нечто подобное?

Джен качает головой, а потом делает глубокий вдох.

— Понятно, — говорит она, быстро моргая, после чего выпрямляется. — Не стоит обсуждать все это сейчас. Давай поужинаем. Не хочу, чтобы дети знали, что что-то случилось.

Пристально смотрю на нее. «Давай поужинаем»? Как она может быть такой спокойной после того, что только что узнала? Прежде чем успеваю спросить, Джен встает с дивана и направляется обратно на кухню. Я стою столбом, ошарашенно застыв. Сам не знаю, какой реакции ожидал, но явно не чего-то подобного. Тихий голосок у меня в голове нашептывает, что она так себя ведет, потому что уже знала. Поведение Джен было и вправду странным, а еще эта грязная пижама, да ее обручальное кольцо, брошенное на пол…

— Нет. Только не это, — шепчу я, грубо растирая голову руками, чтобы заглушить этот голосок. Это просто совпадение, что прошлой ночью с ней случился провал в памяти, вот и все.

— Сам будешь подавать на стол? — кричит она из кухни.

— Да, буквально две секундочки. — С силой выдыхаю и расправляю плечи в попытке успокоиться, затем присоединяюсь к ним за столом.

Сплошные улыбки.

И все через силу.

Ну как мне не обращать внимания на предупреждающие красные флажки, которыми бешено машут у меня в голове?

Едва откусив кусок, тут же давлюсь — и чувствую на себе взгляд Джен, когда поспешно отпиваю глоток воды. Сейчас я не отказался бы от бокала красного, но мне нужна ясная голова на случай, если у Джен сегодня ночью будет еще один подобный эпизод. Кошусь на нее, перехватив ее взгляд, и мы неотрывно смотрим друг другу в глаза — кажется, чуть ли не несколько томительных минут. Невысказанное обвинение незримо витает над нами. Я не могу так уж винить Джен за недоверие, окутавшее наш брак в прошлом году.

Только не тогда, когда сам и стал его причиной…

Глава 9

Дженни

Усталость поглощает меня, но я все же лежу без сна, широко раскрыв глаза и уставившись в пространство. Свет уличного фонаря просачивается сквозь занавески в темную комнату, отбрасывая на потолок и стены причудливые тени — словно детский ночник-проектор, рисующий вокруг тебя океанские волны, призванные погрузить в блаженный сон. Иногда мне хочется снова стать ребенком, чтобы от таких штуковин был какой-то прок. Но потом я вспоминаю собственное детство и радуюсь, что больше никогда не придется пережить его заново.

Марк рядом со мной тих и неподвижен. Как мужчинам это удается? Просто заснуть, пока ты даже не успела сосчитать до десяти? Это бесконечно меня раздражает. Так и подмывает растолкать его, чтобы он мог составить мне компанию в этом вязком болоте бессонницы. Случаи, когда я засыпаю хотя бы в течение часа после того, как ложусь в постель, крайне редки. С того ужасного периода в прошлом году вернулись нарушения сна из моего детства. Меня то и дело перебрасывает с бессонных ночей на ночи, наполненные ночными кошмарами и лунатизмом. Если только именно такими терминами и объясняются те моменты небытия, которые я испытываю, — я никогда не обращалась за медицинской помощью, страшась того, что правда будет выставлена на всеобщее обозрение. Поэтому изо всех сил стараюсь отрицать, что это вообще со мной происходит, хороня каждый подобный эпизод вместе с признанием существования своих родителей.

Марк всегда называл это «отключками» — то есть если мы с ним вообще о них упоминаем. Они были неотъемлемой частью моей жизни, то проявляясь, то пропадая, едва ли не столько, сколько я себя помню, — но если хорошенько подумать, то, пожалуй, все-таки можно достаточно точно определить момент их зарождения. Я уверена, что если б когда-нибудь все-таки обратилась к психологу или психотерапевту, они бы тоже первым делом сосредоточились на том моменте, когда все это началось.

Это случилось, когда у меня впервые отобрали отца.

* * *

— Джейн! Джейн!

Джейн подскакивала всем телом на матрасе — руки матери трясли ее за плечи, выводя из глубокого сна. Заморгав, она открыла глаза, и где-то в животе сразу же зародилось чувство страха — закипело, вызывая тошноту. Лицо матери, зависшее в нескольких дюймах от ее лица, казалось призрачно-белым. И было сплошь залито слезами, словно те сочились изо всех его пор. Джейн с трудом подавила крик.

— Что такое, мамочка? Что случилось? — Прозвучало это визгливо и пискляво, но вот с недосыпа ли или же от испуга, она и сама не поняла. Что происходит? Вроде еще не утро, когда пора вставать — в ее комнате все еще темно. Она уже несколько месяцев обходилась без ночника, наконец-то ощутив себя достаточно взрослой, чтобы отказаться от дополнительных мер, дарящих чувство безопасности; а потом, с ней был ее любимый плюшевый мишка, уже изрядно потрепанный, — папа сказал, что тому тоже не нужен свет. Теперь мама включила прикроватную лампу, еще больше осветившую ее лицо, и Джейн заметила, что глаза у мамы красные, широко раскрытые; рот у нее странно искривился.

— Тебе придется встать, — произнесла она хриплым шепотом, срывая с Джейн одеяло — холодный воздух противно коснулся голых рук. Мать принялась возиться с джемпером, трясущимися руками пытаясь продеть в него сначала голову Джейн, потом руки.

— Мамочка, ты меня пугаешь… Я сплю?

— Это не сон, Джейн.

— Клэр, да куда ты, мать твою, запропастилась? — Папин голос в ночной тиши громыхнул, словно выстрел из пушки. И как раз в тот момент, когда он выкрикнул эти слова, породив новую волну ужаса, пробежавшую по ее телу, Джейн увидела размеренные вспышки синего света, проникающие сквозь занавески.

— Уже иду! Мы уже идем!

— Мне страшно, — опять пролепетала Джейн, когда мать потащила ее, все еще босую, из спальни, а затем вниз по лестнице.

— Слишком поздно, бл…! — заорал папа.

Джейн не могла его видеть — лишь слышала голос, когда тот взрывом разнесся по прихожей. Мать грубо натянула на ноги Джейн кроссовки, сдавливая их в руках и заставив ее поморщиться.

— Мне нужно надеть носочки, у меня от них волдыри! — От испуга и замешательства у Джейн и самой на глаза навернулись слезы.

— Нет времени. Надо идти.

Она не сопротивлялась, когда ее потянули за руку прочь из прихожей, через гостиную на кухню, а затем к задней двери.

— Папа? — Джейн умоляюще нацелилась взглядом ему в глаза, когда он наконец появился в поле зрения. У него они были широко раскрыты, лицо неулыбчиво, грудь тяжело вздымалась от учащенного дыхания. Он тоже был напуган. При виде его страха ее собственный страх сразу удвоился.

— Иди-ка сюда, принцесса… — Отец бросился к ней, подхватил на руки. — Прости. Нам предстоит одно ночное приключение.

Его сильные руки крепко обнимали ее. Обычно его объятия успокаивали и утешали, но сегодня все было не так.

— Ты все взяла, Клэр?

— Нет, Пол! Какого хрена? Ты ожидал, что я заранее соберу вещи специально для такого случая?

Джейн покрепче обхватила папину шею руками, обвив его ногами за бока; ее собственное дыхание тоже стало учащенным, почти как у него.

— Кто-то хочет нас обидеть?

Ее вопрос остался без ответа, когда отец повернулся и распахнул заднюю дверь. Внутрь тут же ворвался студеный воздух, обвился вокруг нее — на миг у нее даже перехватило дыхание.

А потом — свет. Великое множество огней ослепило ее. Истошные вопли заполнили уши. Великое множество разных голосов. Чистая паника затопила ее маленькое тельце, и она быстро закрыла глаза, зажмурившись так сильно, как только могла. Пронзительные крики эхом отдавались в голове.

А потом… она стала куда-то проваливаться.

* * *

— Джен! Джен, зайка!

Меня трясут за плечи, тело ритмично раскачивается на матрасе.

— Что такое? Нам надо идти? — Резко принимаю сидячее положение, одеяло сползает с меня. В комнате темно. Нахлынувшие вдруг воспоминания и слепая паника заставляют меня вскочить с кровати и метнуться к двери.

— Джен! — Марк внезапно оказывается рядом со мной — его нежные руки у меня на руках, его успокаивающий шепот тепло касается моего уха. — Тебе все это просто приснилось, милая… Все в порядке — ты в полной безопасности.

Делаю медленный прерывистый вдох. Это был всего лишь сон. Теперь я Дженни, а не перепуганная до смерти маленькая Джейн. Теперь все в порядке. Марк ведет меня обратно в постель, и я позволяю ему подоткнуть мне одеяло, словно ребенку. Ну почему же все так не закончилось в ту ночь, когда мне было восемь лет? Тогда у меня не забрали бы отца, оставив меня с ней. Дрожь пробегает у меня по спине при воспоминании о том, как Клэр впивалась ногтями мне в шею, заталкивая меня обратно в гостиную — крича, что я должна оставаться дома, с ней, для моего же собственного блага. «Тебе нельзя выходить из дома, как всем остальным, Джейн! Никому ты не нужна, никому ты не нравишься. Я единственная, кто достаточно тебя любит, чтобы оставаться с тобой!» Каждый вечер заканчивался тем, что я сворачивалась калачиком в своей постели и плакала, пока незаметно для себя не засыпала, мечтая совсем о другой жизни.

— Можешь обнять меня, пока я не усну? — Приподнимаю одеяло и придвигаюсь к Марку, поворачиваясь на бок так, чтобы прижаться спиной к его груди. Он тут же обхватывает меня, и мы уютно умащиваемся на постели, как в гнезде. Чувствую его дыхание на своих волосах и его тепло, когда муж еще тесней приваливается ко мне.

— Я очень люблю тебя, ты же знаешь, — произносит он.

Хочу сказать то же самое в ответ, но мои губы сжимаются; слова отказываются слетать с них.

Глава 10

Дженни

Четверг

— Ну, как у нас сегодня делишки с утречка, все в порядке? — Марк присоединяется к нам за кухонным столом, усаживаясь на стул напротив меня. Обращается он вроде ко всем сразу, но я понимаю, что на самом-то деле вопрос адресован мне — из-за того, что случилось прошлой ночью. При всех своих провалах в памяти обычно я могу вспомнить тот факт, что мне приснился кошмар, — хотя это несколько из другой оперы. После нескольких часов размышлений о них мне наконец-то удалось заснуть. Я знаю, что нельзя допускать их в голову, но время от времени они все-таки завладевают моими мыслями. Это позволяет им контролировать ситуацию, это я тоже знаю — и всеми силами стараюсь не дать им ни малейшей возможности разрушить мою тщательно выстроенную жизнь. Иногда я побеждаю, иногда же победа на их стороне.

— Не терпится начать новый день, — отвечаю я со всем энтузиазмом, на который только способна. — Ну, а вы что скажете, детки?

— Сегодня я отвечаю за Тянучку, — важно заявляет Элфи, и глазенки у него расширяются от волнения при мысли о том, что ему доверено присматривать за песчанкой из школьного зооуголка. — Вчера за него отвечал Каз и случайно выпустил из рук прямо в классе! Вот балда! — Он с виноватым видом прихлопывает было рот рукой, но у него все равно вырывается смешок. — Миссис Флеминг велела ему остаться на перемене и найти его — до-о-олго же он под партами ползал!

— Ну что ж, надеюсь, что сегодня ты проявишь большую ответственность и Тянучка останется цел и невредим, точно? — говорю я.

— А ты не можешь взять его домой на каникулы? — вмешивается Элла. — Я ведь как-то так уже делала — помнишь, мам? Хотя это было ужасно, потому что…

Я вдруг понимаю, к чему все катится, и бросаю на Эллу предостерегающий взгляд, чиркнув ладонью по горлу — мол, хватит. Быстро перебиваю ее:

— Не думаю, что школьным животным теперь дозволяется гостить у кого-нибудь дома — так ведь, Элфи?

— Ну да… — Он опускает голову. — По-видимому, небезопасно позволять им покидать здание школы — разве что с кем-то из учителей.

Невольно улыбаюсь тому, как Элфи произносит «по-видимому». Благослови его господь, он так быстро взрослеет…

— Да, думаю, так будет лучше, — говорит Марк, отпивая кофе. — Все животные нуждаются в любви и заботе, какими бы маленькими они ни были. Разве не так, мамочка?

И пусть даже я знаю, что Марк апеллирует ко мне в первую очередь как к ветеринару, и, конечно же, моя главная задача — заботиться обо всех животных, несмотря на их размеры, в этой ремарке чувствуется некий скрытый подтекст. Как будто он знает, что именно я нашла вчера у нас на крыльце, и каким-то образом винит в этом меня. Естественно, я также понимаю, что на такие мысли меня наводят мое собственное беспокойство и чувство вины. С таким же успехом он мог иметь в виду то домашнее животное, о котором только что упомянула Элла, — инцидент, произошедший во время летних каникул, когда она взяла к нам погостить школьного хомяка Хэмми. В том, что его в итоге затянуло в пылесос, Элла всегда обвиняла меня, не подвергая сомнению свое собственное решение выпустить его в гостиную, не поставив меня в известность.

— Совершенно верно. Все они важны, даже мухи.

Хотя тут я основательно покривила душой. Просто ненавижу мух.

— Они живут всего месяц, — подхватывает Элла. — Ты это знаешь?

— Только не здесь, — бормочет Марк себе под нос и подмигивает мне. Едва удерживаюсь от смеха.

— Тогда этот месяц им нужно прожить полной жизнью, верно? Ни в чем себе не отказывая, — говорю я.

Элла хихикает.

— В таком случае, может, купим для них какое-нибудь угощение, типа какие там дают собакам у ветеринаров?

— Давай все-таки не будем заходить так далеко… Но дело в том, что каждое животное и насекомое — это живое существо. Все они заслуживают хорошего отношения. И вот что, Элфи: если ты сегодня отвечаешь за Тянучку, то, значит, надо в первую очередь подумать о его потребностях. Конечно, это классно, когда есть возможность вытащить его из клетки, но если это происходит неконтролируемым образом, без ведома миссис Флеминг, то может быть чревато… Лучше тебе придумать другой способ поиграть с ним. Например, ты мог бы взять пару старых картонных трубок от бумажных полотенец и попросить ее положить их ему в клетку, чтобы ты мог наблюдать, как он пролезает туда-сюда сквозь них, или что-нибудь в этом роде, хорошо?

— Да, мам. Я сделаю все как следует, обещаю.

— Ну вот и славненько. В ванной есть уже пустой рулон, а тот, что на кухне, вот-вот закончится, так что можешь взять их с собой, если хочешь.

Приканчиваем завтрак, и как только Элфи собирает картонные трубки от бумажных рулонов, прощаемся с Марком. Мы с ним так и не обсудили кошмарный сон, который приснился мне этой ночью, — эта тема решительно отметается вместе с любым упоминанием об исчезновении Оливии. Оба вопроса слишком сложны, чтобы их можно было легко затронуть. Десятичасовые новости не добавили ничего такого, чего мы бы уже не знали о ее похищении. Наверное, полиция пока предпочитает умалчивать о своих достижениях, а может, у них вообще нет никаких зацепок, версий или подозреваемых. От любого из этих сценариев у меня кровь стынет в жилах. Очень надеюсь, что Оливию найдут уже сегодня.

— Кстати, я, наверное, сегодня вечером немного припозднюсь, — говорит Марк, когда я выпроваживаю детей за дверь.

— О, и почему же?

— Помнишь того моего однокурсника, Бретта, — который сказал, что поможет мне с организацией бизнеса? С которым я общался вчера вечером?

У меня сводит живот.

— Довольно смутно, — вру я. Я тогда оставила Марка болтать по телефону, раздраженная тем, что тот орал на всю гостиную и мешал мне смотреть телевизор, так что боˆльшую часть разговора пропустила. — Пристегнитесь пока, пожалуйста, — говорю я детям, когда они бегут к машине.

— В общем, сегодня он приедет из Сомерсета, чтобы лично обсудить со мной свой план. Сама знаешь, как это бывает, — не исключено, что в конце концов мы почувствуем необходимость закончить встречу в пабе.

— Но ты же за рулем…

— Вообще-то я собираюсь вернуться сюда, бросить машину и дойти с ним до «Юниона» пешком.

При упоминании «Юниона» у меня замирает сердце. Просто не могу поверить, что они собираются в паб, в который заходила Оливия прямо перед тем, как ее похитили.

— А как же Бретт?

Совсем не вовремя этот Бретт тут нарисовался… С чего это Марк вдруг проникся к нему такой жаркой любовью? Мне это не нравится. Я в курсе, что тоже веду общие дела с бывшим однокурсником по универу, — понимаю, что такое вполне может случиться. Но мы с Самиром все это время регулярно оставались на связи. До того вечера Марк не общался с Бреттом с тех самых пор, как впервые представил нас друг другу на каком-то сборище. Это было примерно одиннадцать лет назад, и тогда этот Бретт сразу меня несколько насторожил, так что я была рада, что они потеряли контакт. Интересно, почему сейчас он снова выплыл из небытия? Готова поспорить, что Бретт затевает какую-то опрометчивую махинацию вроде финансовой пирамиды, чтобы по-быстрому срубить денег, а Марк достаточно доверчив, чтобы на это купиться.

— Я решил, что ты будешь не против, — сказал, что он может переночевать у нас.

«Что?!» У меня перехватывает дыхание. Хочу выкрикнуть: «Да ни за какие деньги!», но понимаю, что это будет воспринято как слишком уж острая реакция.

— В будний день? — кривлюсь я. Гостящий в моем доме Бретт, когда в данный момент все это происходит, — последнее, что мне сейчас нужно. А вдруг у меня опять будет ночной кошмар, пока он здесь, — или, что еще хуже, отключка с провалом в памяти? Но уже нет времени приводить какие-либо аргументы — судя по всему, именно поэтому Марк и отложил наш разговор до последнего. В голосе у меня явственно звучит раздражение, когда я отвечаю:

— Конечно, если по-другому никак. — После чего тихо бормочу: — Это ведь уже решенное дело, что бы я там ни сказала.

Закрывая дверь, нацепляю дежурную улыбку для детей. Но она тут же спадает с моего лица, когда я замечаю чуть в стороне от крыльца черный мешок для мусора, и у меня перехватывает дыхание.

Еще один? Все прежние вопросы и возможные подоплеки вновь вихрем кружатся у меня в голове. Я ничего не понимаю. Тот, кто это вытворяет, просто не может знать, что именно я это найду. Я далеко не всегда первой выхожу из дома, хотя в последнее время так оно и есть. Кто-то наблюдает за домом? От этой мысли волоски у меня на шее встают дыбом, глаза лихорадочно обшаривают подъездную дорожку. Наш дом — одно из трех больших отдельно стоящих строений на этой деревенской улочке, на всех участках — довольно длинные подъездные дорожки, а противоположная сторона улицы обсажена деревьями, за которыми простираются поля. Кто-то может запросто спрятаться прямо за этими деревьями, чтобы подглядывать за нашим участком. Перевожу взгляд на дальний конец подъездной дорожки. Отсюда мне видны только деревья — интересно, насколько хорошо оттуда просматривается наш дом?

Не потрудившись заглянуть внутрь мешка, хватаю его, трусцой забегаю за угол и бросаю в мусорный бак. Разберусь с ним чуть позже — заскочу домой перед тем, как отправиться на назначенное на сегодня собрание общества ветеринаров. Забираясь в машину, бросаю взгляд на Эллу и Элфи в зеркале заднего вида. Вид их невинных светло-коричневых мордашек, смотрящих на меня в ответ, наполняет меня любовью. Им нужны забота, безопасность и любовь без всяких дополнительных условий. Им, конечно, меньше всего нужно, чтобы их мать повредилась умом.

Оглядываюсь на дом, когда мы выезжаем, и задаюсь вопросом, во сколько обойдется установка камер наблюдения.

Глава 11

Дженни

Слейд-лейн — дорога, по которой мы обычно ездим в школу — перекрыта здоровенным грузовиком, и мне хочется завизжать от отчаяния. Почему они пытаются проехать по этим узким улочкам, выше моего понимания. Один коттедж на углу неподалеку от почтового отделения в прошлом году здорово пострадал — такой вот грузовик начисто снес часть здания. После этого сельские жители выступили с петицией о запрете сквозного проезда крупногабаритного грузового транспорта, но без толку.

Однако данное происшествие вселило страх в нескольких домовладельцев вдоль этой дороги — хорошо помню, какая лихорадочная деятельность тогда развернулась. Кэролайн Брюер, которая всю свою жизнь прожила в Колтон-Кум, установила на фасаде своего дома камеру наблюдения, под углом к дороге — демонстративно, прямо у всех на виду — и, по слухам, проводит чуть ли не весь день, наблюдая за проезжающими машинами — а как только замечает грузовик, выбегает на улицу, чтобы «проследить» за его безопасным расхождением с ее обиталищем. Я смеялась, когда мне про это рассказывали, но на самом деле нисколько ее не виню. Сейчас я просто надеюсь, что этот грузовик не застрял или, что еще хуже, не врезался в какой-нибудь другой дом.

Наконец, потеряв терпение, сворачиваю направо, чтобы объехать любой хаос, который там может возникнуть. Но тут, едва свернув за угол, сразу осознаю свою ошибку — с резким уколом тревоги. Дорогу передо мной по всей ее ширине перегораживает полицейская лента, обозначающая место преступления. Это то место, откуда, как предполагается, похитили Оливию Эдвардс, возвращавшуюся к себе домой.

— Вот черт, — бормочу я, пытаясь выполнить разворот в три приема, который в итоге превращается в разворот в шесть приемов. Ворчу себе под нос, что мой универсал слишком длинный для более простого маневра, хотя на самом-то деле знаю: все это потому, что вид полицейского кордона сделал происходящее слишком уж реальным, и у меня просто сдали нервы. Это и вправду какое-то безумие — в Колтон-Кум никогда раньше не случалось ничего подобного. И все эти дорожные пробки — в первую очередь из-за полиции, журналистов и съемочных групп, наводнивших нашу маленькую деревню. Мысль, конечно, эгоистичная, но меня уже подмывает устроить в клинике выходной, чтобы отвлечь всех нас от этой канители, пока она не уляжется. Если это вообще произойдет. А что, если они так и не найдут Оливию? Ледяные щупальца щекочут мне позвоночник. Перед моим мысленным взором проскакивает наихудший сценарий из всех возможных, и я трясу головой, чтобы избавиться от него.

— В чем дело, мамочка? Что мы делаем? — говорит Элфи.

Заставляю себя переключить внимание на «здесь и сейчас».

— Я думала, что будет быстрей поехать этой дорогой из-за того дурацкого грузовика, но ошиблась. — Капли пота пощипывают мне лоб. — Жарковато сегодня.

— Тебе нужно проявить больше терпения, мам, — советует Элла. Издаю короткий резкий смешок. Она права, естественно. И хоть я уже почти привыкла к недосыпу или вообще отсутствию сна, но готова признать, что раздражена гораздо серьезней, чем следовало бы.

«Интересно, почему?»

Мои пальцы с каждой минутой все сильней барабанят по ободу руля, пока наконец я не вижу впереди какое-то движение. Грузовик проезжает дальше — к счастью, не оставив за собой жертв и разрушений. Когда я добираюсь до того места, где он стоял, понимаю, в чем была проблема. Прямо на двойной желтой разметке, запрещающей остановку, припаркован фургон передвижной телевизионной станции «Ай-ти-ви», что еще больше сужает проезжую часть. Сжимаю руль чуть крепче. Фургон стоит совсем неподалеку от того места, где живет Оливия. Время от времени вы надеетесь, что в сонной деревушке вдруг произойдет что-нибудь захватывающее, заставив вас поволноваться. Но это не то волнение, которое мне по душе или в котором я сейчас нуждаюсь. От воспоминаний о ночном кошмаре к горлу подкатывает желчь.

* * *

— Папе пришлось уехать, — сказала мама. Слезы размыли контуры ее темно-бежевого макияжа, оставив контрастные полоски на более бледной коже. Сейчас она походила на те хлебные палочки, в которых хрустящее тесто переложено прослойками из розоватого бекона.

— Почему его забрала полиция? — спросила Джейн. Ее отбросило на травянистую площадку в саду за домом, когда мужчины окружили ее папу, слепя его фонарями, а громкие и пугающие голоса кричали ему: «На землю, быстро!» Это было последнее, что она запомнила перед тем, как проснуться в какой-то незнакомой постели. Мама сказала, что она проспала десять часов, но ей было трудно в это поверить. Как она могла уснуть после того, что случилось? Сердце по-прежнему колотилось от страха, пока она ждала, когда же мама что-нибудь скажет. Объяснит, почему захватили ее папу.

— Он им в чем-то помогает, вот и все.

Джейн уже умела распознавать ложь, едва ее услышав.

— Мне уже восемь, мам. Я уже не маленькая. И не дура.

Клэр вздохнула и покачала головой.

— Послушай… Теперь есть только я и ты. Ты — у меня, а я — у тебя, и мы — это все, что важно, хорошо?

— Нет. Нет, ничего тут хорошего! Я хочу к папе. Где он? — Паника опять поднялась внутри нее, как будто она наполнилась горячим воздухом и вот-вот лопнет.

— Джейн, детка… — Клэр уронила голову на руки, а потом глубоко вздохнула и посмотрела Джейн прямо в глаза. — Правда в том, что твой папа сделал кое-что нехорошее.

— Что он сделал? — Голос ее был хриплым из-за слез.

— Сложно объяснить… Но он пытался заботиться о нас. Следил, чтобы нам хватало денег. Так что взял немного, чтобы помочь нам. Но я боюсь, что папа проделывал это не один раз, и теперь, поскольку он не может вернуть долг, ему приходится взамен расплачиваться своим временем.

— Я не понимаю…

— Ты знаешь, что такое тюрьма?

Джейн кивнула. Все ее тело онемело, как будто она при всем этом присутствовала, но при этом и нет.

— Это место, где наказывают плохих людей.

— Ну да — и это наказание заключается в том, что их какое-то время держат вдалеке от тех, кого они любят.

— И как долго папу будут так наказывать? — спросила Джейн, глядя, как сморщилось лицо ее матери. Та молчала целую вечность, и Джейн уперлась руками ей в грудь. — Так как долго? — выкрикнула она.

— Прости, Джейн. Я знаю, ты любишь своего папу. Но, как я уже сказала, теперь только ты и я. Он уже не вернется.

Джейн почувствовала, как сердце у нее забилось часто и сильно. В груди, в ушах, в животе — везде. Дыхание стало прерывистым, и уже во второй раз все вокруг погрузилось во тьму.

* * *

Несмотря на то, что тогда я этого не понимала, с тех самых пор моя жизнь навсегда изменилась — так, как не должна меняться жизнь ни одного ребенка. Когда мы проезжаем мимо фургона телевизионщиков, я вытягиваю из-за ушей заткнутые за них пряди волос и зачесываю их рукой на лоб, чтобы как можно больше прикрыть лицо — на случай, если нас кто-нибудь снимает. Нельзя, чтобы меня увидели по национальному телевидению. Существует реальная опасность, что она увидит меня и выследит. И если ей это удастся, есть все шансы, что она снова разрушит всю мою жизнь.

— Люблю вас обоих, — говорю я, улыбаясь своим прекрасным детям, когда мы благополучно проезжаем мимо. Нашим прекрасным детям. Мы — хорошие родители, мы с Марком. Несмотря на весь свой эмоциональный багаж, всю свою запятнанную наследственность, я всегда старалась добиться успеха во всех сферах своей жизни. Понимаю, что у меня не все ладно с моим браком после той «интрижки», но Марк сказал, что это ровным счетом ничего не значило — просто случайная связь на одну ночь. Я все еще с трудом могу полностью поверить в это. Но он не ушел. Это уже кое-что, конечно же. У меня еще есть время исправить ошибки и простить его.

Исчезновение Оливии — это тревожный звоночек, который заставил меня осознать кое-какие прописные истины. Я должна снова научиться полностью доверять Марку. И побыстрее.

Глава 12

Дженни

Добираемся до школы вовремя, и даже пара минут остается в запасе. Хотя я не так быстро, как изначально рассчитывала, уматываю прочь, едва только высадив Эллу и Элфи, поскольку меня останавливает компашка зацепившихся языками мамаш. Клуб деревенских сплетниц, как я их обычно называю. Как правило, я стараюсь воздерживаться от подобного светского общения на детской площадке, но сегодня втираюсь в эту группу, поскольку надеюсь услышать последние новости об Оливии.

Все родительницы мне так или иначе знакомы — по всяким школьным или общественным мероприятиям, плюс многие обращаются ко мне в клинику для ухода за своими домашними животными. Пять женщин, которые сейчас скучковались вместе со мной в кружок у ворот — это мамы учеников из класса Эллы. От них я узнаю, что дочку Оливии Изабеллу на данный момент держит дома ее сожитель, Яннис. Как сейчас принято выражаться — партнер. Он не отец Изабеллы — никто из нас вообще не знает, кто он такой. Или, по крайней мере, никто ничего не говорит, даже если и знает.

— А ты в курсе, что у них были… проблемы? В смысле, в таких случаях всегда первым делом смотрят на мужа или сожителя, так ведь? — говорит Фрэнки. Она работает оператором в контактном центре полиции Мидлмура в Эксетере, так что это единственная личность в данной компашке, которая хоть как-то знает обстановку изнутри.

— Лив по секрету шепнула мне, что они все время ссорились. Сказала, что Оливия всегда пыталась сохранить мир, не желая устраивать скандалов перед бедной маленькой Изабеллой. — Я была почти уверена, что Уиллоу, которую я обычно нахожу несколько заносчивой и ставящей себя намного выше всех остальных, вытянет карту «Я знаю Оливию лучше всех», и она меня не разочаровывает.

— Почти как и большинство пар, — не удерживаюсь я, фыркнув. Все головы резко поворачиваются ко мне, их глаза широко раскрыты. — У всех нас когда-то случаются разногласия, разве не так? — Слегка пожимаю плечами, но когда никто не отвечает, продолжаю, чувствуя, как краснеют щеки. — Знаете, если даже они иногда ссорились, это вовсе не значит, что он может быть причастен к ее исчезновению, я вас умоляю. Не стоит делать поспеш…

— Мы не делаем поспешных выводов, Дженни. И где ты вообще была? Ты явно не слышала последние новости.

От тона Фрэнки в позвоночнике начинает покалывать.

— Не, не слышала. И что там?

— Детективы уверены, что это не просто дело о пропаже человека, — они считают, что Оливию похитили, по дороге домой из «Юниона» во вторник поздно вечером.

Едва не останавливаю ее, чтобы указать, что все это уже было в новостях и ничего нового она не выдала, но Фрэнки уже несет так, что не остановишь.

— Есть какие-то улики, но они не разглашают подробностей. Опрашивают персонал паба, соседей, стучат во все двери — это так страшно…

Какие еще могут быть улики? Сердце у меня замирает, пропуская удар. Пожалуй, стоит сократить потребление кофеина, думаю я, предпочитая верить, что проблема в этом.

— Кого-нибудь из вас уже опрашивали? — интересуюсь я.

— Меня вот, да и Рейч тоже. — Рейчел молча кивает в знак подтверждения, и Фрэнки продолжает: — Сама видела: в Колтон-Куме повсюду копы. Думаю, они тут под каждый камень заглянут.

— Но пока у них никаких зацепок, насколько тебе известно? — спрашиваю я.

— Если верить нашему деревенскому телеграфу, пока что нет.

— Вообще-то странно. Как это можно так вот просто исчезнуть? — говорит Рейч.

— А никто больше не думает про то же, что и я? — спрашивает Зари, которая до сих пор не произнесла ни слова. Ее большие карие глаза полны беспокойства. На мгновение воцаряется тишина, от которой у меня сводит живот. — Думаю, нам не стоит отметать возможность того, что полиция ищет тело.

Словно в подтверждение этих слов, низко над головами у нас пролетает вертолет, зловеще сверкнув своим темным подбрюшьем. Все задирают головы, наблюдая за его продвижением. Судя по ярко-желтым бокам, вертолет полицейский. Когда он достигает окраины деревни, то вроде как зависает над полями и лесистой местностью. Все мы молча следим за его медленным кружением.

— Господи… — Уиллоу разрушает сковавшие нас чары, и кажется, что все одновременно с облечением выдыхают. — Кроме шуток: если они и вправду думают, что ее убили, разве не все мы можем быть в опасности?

— Не говори ерунды, это тебе не сериал «Место преступления», — огрызается Фрэнки. Но голос у нее дрожит, и я почти чувствую, как меняется атмосфера. Невольно вздрагиваю.

— Только не надо так важничать… — Уиллоу поджимает губы и переводит взгляд с Фрэнки на всех остальных. — В любом случае мы явно и помыслить не могли, что в Колтон-Кум может произойти хотя бы одно похищение — или убийство, или что бы мы здесь сейчас ни рассматривали. Если б я высказала подобное предположение еще на прошлой неделе, все вы хором сказали бы мне одно и то же. А теперь смотрите: это не такое уж большое преувеличение, если предположить, что это может быть только началом.

— Началом чего? — спрашивает Зари, широко распахнув глаза.

— Ничего, — говорю я, всем телом втираясь между ними. — Да ладно, никаких свидетельств все равно пока нет. Давайте не будем нервничать, а?

— Ну, а я вот по-прежнему считаю, что нам не следует выходить на улицу в одиночку. Пока мы не узнаем, что случилось с Оливией, — говорит Уиллоу.

— Разумное предложение. Может, нам стоит установить что-то вроде расписания? Чтобы рядом точно был еще кто-то, если вдруг придется выйти из дома после наступления темноты? — Лицо Рейчел похоже на белую маску.

— По-моему, это уже перебор, — хмуро отзывается Фрэнки. — И в любом случае: только потому, что Оливию похитили ночью, это вовсе не значит, что другую женщину похитят точно таким же образом.

— А разве не так поступают серийные убийцы? Они же всегда повторяют одно и то же.

— Да ну, Уиллоу, — резко бросаю я сквозь стиснутые зубы. — Серийный убийца? Достаточно. Я понимаю, что ничего подобного здесь никогда не случалось, но, пожалуйста, дамы, давайте все-таки держаться в рамках. Оливия пропала по дороге домой из паба. Полиция, похоже, считает, что ее похитили, а не убили…

— Но похищают ведь только всяких знаменитостей и детей — и обычно в обмен на выкуп. Скольких женщин так вот просто похитили? Их почти всегда находят мертвыми.

Бросаю на Уиллоу недоверчивый взгляд. У меня начинает стучать в голове, и я понимаю, что нужно немедленно прекращать этот разговор.

— Ладно, мне пора на работу, — говорю напряженным голосом. — До завтра, девочки.

— Смотри, Дженни, — никуда не ходи одна.

Ничего не отвечая, разворачиваюсь на каблуках и продолжаю идти, пока не оказываюсь возле своей машины. Запрыгиваю за руль и включаю радио, выкрутив громкость чуть ли не на самый максимум.

Глава 13

Дженни

Грохот вертолета просто оглушает, когда я паркуюсь на своем законном месте возле здания клиники, рядом с серой «Тойотой Приус» Самира. От пронзительного воя турбин и чавканья лопастей несущего винта, сотрясающих все мое тело, у меня учащается пульс. Никогда не чувствовала себя уютно поблизости от всякой низколетающей техники — наверняка сказывается тот или иной страх родом из детства. Впрочем, если хорошенько подумать, то и вообще большинство моих страхов берут начало в детских годах — хотя это почти наверняка справедливо для всех людей без исключения. «Дело не только в тебе самой, Дженни, — ты не единственная, у кого было проблемное прошлое…»

Звук вроде как приближается, а затем опять уходит куда-то вдаль. Вытягиваю шею, чтобы посмотреть, смогу ли я засечь вертолет, пока иду ко входу, но нигде его не вижу. Должно быть, он завис совсем низко, деревья закрывают обзор. Могу предположить, что на другой стороне раскинувшихся перед клиникой полей — где бывшее пастбище перегораживает множество каменных оград с узенькими калиточками и перелазами, стоят еще и десятки полицейских машин. А может, даже с криминалистами. Вспоминается краткая реплика Фрэнки касательно «Места преступления». Она тогда лишь пренебрежительно фыркнула, хотя все это и вправду может взорваться, как в криминальном сериале по телевизору.

Особенно если они найдут тело…

Дрожь пробегает у меня по спине. «Кто-то прошелся по твоей могиле?» — вторгается вдруг в мысли голос моей матери, и я невольно вздрагиваю. Думаю, это неизбежно, что сейчас мои мысли постоянно обращаются и к ней, и к моему отцу. В темные моменты жизни трудно не впустить их в голову. Если у кого-то вдруг возникают вопросы о моем прошлом, что случается крайне редко, я обычно отвечаю, что покинула отчий дом, чтобы поступить в университет, и обосновалась в Девоне для получения диплома по ветеринарии, да так там и осталась, потому что полюбила Уэст-Кантри[4] и получила возможность работать здесь в той области, которая всегда была мне по душе. Любой, кто знает меня достаточно хорошо, вскоре перестает интересоваться, почему я никогда не навещаю своих родственников. Марк одно время пытался приставать ко мне по этому поводу, но даже он в итоге отказался от мысли задавать мне вопросы на эту тему, наталкиваясь на мою реакцию.

Правда же в том, что я заранее запланировала «пустой год» перед поступлением в университет, исключительно для того, чтобы пораньше сбежать от матери — чтобы вернуть себе уверенность в себе и вновь научиться общаться с людьми, прежде чем оказаться один на один с другими студентами. Скрывать это от Клэр, чтобы она не сумела остановить меня, было одной из самых сложных задач. Ну как прикажете хранить что-то в тайне от того, кто вечно дышит тебе в затылок? Обнаружив однажды небольшой беспорядок в своей спальне, я сразу поняла: мать почуяла, что я от нее что-то скрываю, и устроила обыск. Но я была на шаг впереди — уже догадывалась, что она так и поступит. Клэр не знала всех тайников, которые были у меня в детстве, и, к счастью, ей не удалось найти тот, в котором я прятала свои билеты и прочие проездные документы. Похоже, она явно недооценила мою способность найти применение половицам по всему дому. Неделю спустя я ушла — и наконец освободилась.

Я усердно работала над своим развитием, постоянно подталкивая себя к тому, чтобы стать лучше. Поначалу патологически застенчивая, буквально заставляла себя быть общительной, почаще бывать на людях, следуя поговорке «притворяйся, пока сам не поверишь». В основном это получалось. Однако не все было так просто. Хуже всего была ложь, которой пичкала меня мать. Ложь эта имела самые крупные, далеко идущие и долговременные последствия. «Я лгала лишь для того, чтобы защитить тебя», — уверяла она. Но нет. Она лгала, чтобы защитить себя и удерживать меня рядом с собой. В конце концов, все, чего она этим добилась, — это прогнала меня. Однако, если я ее все-таки знаю, она все еще ищет меня, хотя уже лет двадцать прошло.

Точно так же, как полиция сейчас ищет Оливию.

Может, она тоже решила сбежать?

Захожу в приемную, и Хейли вручает мне список сегодняшних консультаций.

— Что за шум, а? — говорит она, прищурившись. — Как думаешь, это весь день будет продолжаться?

Хейли трет виски, и я замечаю, насколько опухли у нее суставы на пальцах.

Пожимаю плечами, не совсем понимая, что она хочет от меня услышать. Почему я должна знать больше, чем она? Спрашиваю, все ли у нее в порядке — начали ли действовать новые лекарства от артрита, которые ей выписали. Я в курсе, что ее лечащий врач посоветовал какие-то другие препараты, но, судя по ее физическим симптомам, положительного результата пока нет. Ей, должно быть, очень больно, хоть она и не подает виду. Хейли слабо улыбается.

— Да, да. Все со мной будет в порядке, Дженни.

— Если тебе что-то понадобится, пожалуйста, дай мне знать. Лады? — Шум вертолета почти заглушает мои слова.

— Хорошо, что на сегодня не назначено никаких операций, — говорит она, тщетно повышая голос, чтобы быть услышанной.

— Будем держать главные окна закрытыми — это должно приглушить бо`льшую часть шума.

Никто из нас не упоминает причину, по которой вертолет сейчас находится чуть ли не прямо над клиникой. Часть леса, над которой он завис, тоже принадлежит нам. Она примыкает к участку, который мы приобрели для устройства ветеринарной клиники. К документам на право собственности прилагается еще и какое-то древнее дополнительное соглашение, но мы никогда особо не рассматривали возможность его исключения. Знаю только, что это природоохранная зона, и мы не имеем права там что-либо строить. Самир знает об этом больше меня — он вообще страстный защитник окружающей среды.

— По крайней мере, тебе придется торчать здесь только до обеда, — говорит Хейли, прерывая мои мысли.

— Это точно. Должен же быть от этих собраний ветеринарного общества и еще какой-то толк, помимо информирования меня о последних технических достижениях?

— А почему Самиру никогда не удается так же посачковать? — Хейли лукаво косится на меня, а я смеюсь над ее ремаркой и направляюсь в свой кабинет. Хоть никаких операций и не запланировано, это вовсе не значит, что не возникнет какой-нибудь экстренной ситуации — но, к счастью, на утро в основном намечены диагностические осмотры, рентгеноскопия и УЗИ, а на вторую половину дня — вакцинация, о чем, в свою очередь, позаботится средний медперсонал. Я рада, что на данный момент этот день обещает быть легким, поскольку, как мне кажется, абсолютно все мы сейчас ощущаем притяжение беспокойства, тревоги и — по крайней мере, в моем случае — страха.

Болтовня школьных мамаш, которую я недавно слышала, по двадцатому разу проигрывается у меня в голове, несмотря на все мои усилия сосредоточиться на домашних животных и их владельцах. Но это не помогает — чуть ли каждый клиент считает своим долгом заметить, насколько это все ужасно, насколько они потрясены, насколько ошарашены тем, что нечто столь кошмарное могло произойти в нашей замечательной деревне. Особенно с тихой, непритязательной Оливией. «Самый прекрасный человек, какого я только знал!» — пафосно объявляет кто-то из мужчин. Пару раз ухитряюсь абстрагироваться от шума вертолета и ненадолго уйти в себя, но эти моменты не дают мне никакой передышки. Скорее наоборот — все мои мысли сосредотачиваются на изувеченной кошке и на том, что еще подбросили мне сегодня на порог. Единственный способ выяснить, чья это работа, — это либо не спать всю ночь, притаившись в засаде, либо обзавестись камерой наблюдения. Делаю себе мысленную пометку расспросить Кэролайн Брюер, как она все это устроила.

Лишь во время перерыва на кофе в одиннадцать утра встречаюсь со всем своим коллективом в ординаторской. На низком журнальном столике лежит газета. На первой странице — фотография Оливии, откинувшейся на спинку стула на летней веранде кафе, ее длинные темные волосы распущены по плечам, красивый фиолетовый шифоновый шарф свисает поверх ключицы. Она улыбается — нет, даже так и сияет, — ее белые зубы эффектно выделяются на фоне оливкового лица. Реально красивая фотка. Заголовок гласит: «Женщину похитили на деревенской улице по дороге домой».

Решаю, что сейчас самое время провести небольшое исследование и выяснить, что именно знает или думает каждый из моих сотрудников. Ниша с Ванессой сидят рядышком, по очереди таская клубничины из одной корзинки, и я бочком подсаживаюсь к ним.

— Вы, случайно, не слышали какие-нибудь разговоры о похищении Оливии? Типа как что могло к этому привести? — интересуюсь я без всяких преамбул — похоже, что в этом нет особой нужды, поскольку сейчас это практически единственная тема для разговоров.

— Ты хочешь сказать, не преследовал ли ее кто? — Ванесса морщит нос. — Боже, какая пугающая мысль…

— Да. Вот именно, — соглашаюсь я. — Хотя, конечно, в этом было бы больше смысла. Просто это так… маловероятно, чтобы тебя так вот запросто похитили прямо с улицы в деревне, так ведь? Тем более в нашей деревне. Это ведь вам не какое-то там самое обычное преступление для такого населенного пункта, как наш. Наводит на мысль, что в Оливии было что-то особенное — что кто-то изначально на нее нацелился.

— Точно. Преступники, действующие под влиянием момента, чаще похищают детей, а не взрослых, — задумчиво произносит Ванесса, практически повторяя то, что обсуждали мамаши на школьном дворе. — Да, ты права, — говорит она с еще большим убеждением. — Взрослых людей, скорее всего, похищают те, кого они знают, кто ими одержим… Или по злобе.

Вздрагиваю от этой последней фразы, как от боли, едва перебарывая желание сердито сдвинуть брови. Она и вправду как-то странно посмотрела на меня, произнося эти слова?

Те, с кем я работаю, вроде были не в курсе, что Марк некогда запал на Оливию, а затем и переспал с ней, насколько мне известно. По крайней мере, на тот момент. Но мне и вправду интересно, говорили ли что-нибудь на эту тему соседи Оливии или кто-нибудь из деревенских сплетников после ее исчезновения. В такие моменты люди любят покопаться в прошлом. Знаю об этом из первых рук. И пусть даже когда все это с нами происходило, я этого не понимала, но выросла я в атмосфере великой ненависти, нацеленной в мою сторону. Я всегда считала, что единственный человек, посвященный в мое неутихающее недоверие и паранойю в отношении Марка и Оливии, — это Ройшин, а я полностью уверена, что она никогда и словом об этом не обмолвилась бы. Это напоминает мне, что надо бы позвонить ей и договориться о встрече за чашечкой кофе. Или, что еще лучше, за бокалом вина.

— А значит, мы, скорее всего, знаем того ублюдка, который за это ответственен, — говорю я.

— Господи, я об этом как-то не подумала! — Ванесса прижимает ладонь ко рту.

— Это было первое, о чем подумала я, — с энтузиазмом вступает в разговор Ниша. — И уже мысленно перебрала вероятных подозреваемых. То есть после того, как мне пришлось вычеркнуть из списка ее сожителя.

— Как же вышло, что ты его исключила?

— У него есть алиби. Он присматривал за ребенком, пока Оливия развлекалась в пабе.

Мой подозрительный от природы ум немедленно ставит это под сомнение.

— Ладно, — говорю я. Алиби вроде и вправду крепкое. Если только он не сумел незаметно улизнуть из дома, пока ребенок спал сладким сном. Но, думаю, полиция еще рассмотрит этот вариант. — Итак, кто же у вас списке, мисс Марпл?

— Какая-какая мисс?

Челюсть у меня отваливается, и я лишь качаю головой.

— Что?! Ты не знаешь, кто такая мисс Марпл? Понимаю, что я постарше вас обеих, но я всегда думала, что, даже проживая в такой глуши, вы просто обязаны знать, что это главная героиня романов Агаты Кристи! Торки[5] — родина одной из самых почитаемых детективных писательниц в истории; хоть это-то вы знаете, по крайней мере?

— Ладно, спасибо за урок по истории литературы. Так хотите услышать мои соображения или нет? — Ниша поднимает бровь.

— Если ты обещаешь потом погуглить Агату Кристи, то да, продолжай.

— Слушаюсь, босс. Итак, мы знаем, что во вторник вечером Оливия была в пабе. На вечере викторины. И кто же эту викторину проводил? Кликуша Колин! Подозреваемый номер один. Далее у нас идет Дейв-Дуболом…

— Погоди-ка, — говорю я, поднимая руку. — Ты что, эдаким манером обозвала всех жителей деревни?

— А то! Короче говоря, Дейв-Дуболом раньше встречался с Оливией — еще до того, как нарисовался этот Яннис, — и она послала его подальше. Просто эсэмэской, ни больше ни меньше.

— По-моему, в наши дни это именно так и делается, — бормочу я.

— Но это ведь жестоко! Как бы там ни было, после этого он регулярно напивался в пабе, честил Оливию на все корки и говорил всем, кто слушал, что еще она пожалеет, что дала ему от ворот поворот.

— Но тогда это делает его подозреваемым номер один, разве не так? У него есть мотив. Явно посерьезней, чем у этого Кликуши Колина. По крайней мере, насколько нам известно.

— М-м-м… Но я не зря прозвала его Дуболомом. Не уверена, что у него хватило бы мозгов осуществить подобное похищение.

— Не думаю, что для этого надо быть семи пядей во лбу… Может, все это выглядело так: «увидел — схватил». Не сказала бы, что это преступление, требующее большого интеллекта. — Понимаю, что увязаю во всем этом гораздо глубже разумного.

— Пожалуй, что нет. Тогда, может, вы одобрите моего следующего кандидата.

— Тогда давай дальше, — говорю я.

— Драгоценный Джордж.

Наступает продолжительное молчание, пока это имя укладывается у меня в голове. Все мы прекрасно знаем, кого Ниша имеет в виду. Джордж Пенуорт — новичок в деревне. Или же новичок по представлениям большинства людей — он переехал сюда два года назад, живет один, и ему около тридцати. Никто ничего о нем особо не знает, и за прошедшие годы возникло сразу несколько разных версий. Главная из них в том, что его отправили сюда после отбытия срока в местной тюрьме. Он сдержан, в основном держится особняком, но, по слухам, бывает в «Юнионе» едва ли не ежедневно.

— Да, неплохой кандидат, — говорит Ванесса. — У меня от него мурашки по коже — он так смотрит, будто у него, блин, заместо глаз рентгеновский аппарат и он видит тебя голой под одеждой. Может, Джордж и хорош собой, но это и все, чем он может похвастаться.

— Давайте не будем перемывать людям кости, девочки, — говорю я. Как бы ни готова я была с ней согласиться, все-таки не хочу, чтобы бедолаге окончательно загубили репутацию — жить с последствиями этого совсем не весело. По себе знаю. Хотя в моем случае это были не обвинения или злобные сплетни — это была правда.

— Родители Оливии живут прямо рядом со мной, — опять подает голос Ниша, и мы поворачиваемся, чтобы посмотреть на нее. Просто не могу поверить, что об этом еще не было упомянуто — я и забыла, что Ниша временно переехала к своим родителям. Борюсь с желанием попросить ее немного поспрашивать их — это может показаться довольно странной просьбой. Но она все равно выдает кое-какую полезную информацию. Рассказывает нам, что с тех пор как она туда переехала, видела Оливию, посещающую соседний дом, от силы пару-тройку раз, да и то в основном по выходным, с маленькой дочкой.

— А ты не видела там полицию? Известно ли прессе, что они — родители Оливии? — Сама удивляюсь настойчивости в своем голосе.

— Насчет прессы не уверена, но мама говорила, что вчера рано утром видела на нашей улице полицейскую машину.

— Просто не могу поверить, что эта новость не просочилась еще вчера… Я и понятия не имела, пока Марк мне вчера вечером не рассказал.

Откидываясь на спинку стула, замечаю каменное, отстраненное выражение лица Эби — во время всего нашего разговора она хранила молчание. Эби живет не в деревне, а в трех милях отсюда, в городе, но она тоже новичок в здешних краях, так что могу предположить, что все эти разговоры о преследователях и похищениях звучат для нее немного странно, плюс никого из списка подозреваемых Ниши она не знает, поэтому и не может внести свой вклад. Мне вдруг становится стыдно за то, что я одновременно пугаю ее и вынуждаю скучать.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, хорошо? — Я вскакиваю, собираю кружки и несу их на кухонный стол. — Кто-нибудь может порекомендовать какой-нибудь приличный фильм? Марк сегодня тусит со своим приятелем, и я хочу воспользоваться случаем посмотреть то, от чего он обычно нос воротит, — говорю я, выдавливая смешок.

Грохот вертолета становится все громче, пока уже не начинает казаться, что он завис прямо у нас над головами. Мы умолкаем, и все взгляды устремляются к потолку. Я готова поклясться, что чувствую, как вибрирует вся комната. Интересно, почему они сосредоточили свое внимание на этом участке леса… А теперь и здесь.

Опускаю взгляд на свои руки, вцепившиеся в столешницу, и вдруг словно наяву вижу грязь, которая вчера была у меня под ногтями. Откуда она там взялась?

Чем бы я тогда ни занималась, тот факт, что случилось это в ночь похищения Оливии, впивается в мою совесть, словно игла шприца, вонзившаяся мне прямо в мозг.

Глава 14

Дженни

Гнилостный запах разложения ударяет мне в нос, едва только поднимаю крышку мусорного бака. Этим утром я не заметила никакого сильного запаха, когда по-быстрому выбросила туда новый пластиковый мешок с его непонятным содержимым. Теперь же от этой вони никуда не деться, и я вижу личинок, которые сыплются с крышки бака, словно извивающиеся рисовые зернышки. Закашливаюсь, прикрывая рот и нос сгибом руки. Во время учебы и работы ветеринаром мне приходилось сталкиваться со множеством отвратительных вещей, но это совсем другое дело. Может, потому, что мой разум сразу вытащил все плохое из моего прошлого — все, что мне удалось выяснить — и привязал все это к тому изуродованному коту. Убираю руку от лица и вновь закрываю крышку, мозг лихорадочно ищет каких-то объяснений. Я только вчера выбросила кошачьи останки в этот мусорный бак, так откуда же там взяться личинкам? Если только мухи уже давно не проникли туда, устроив пир на остатках пищевых отходов, которые я не донесла до компостной ямы. Либо так, либо останки кота были достаточно давними.

Сегодня я уехала с работы пораньше, чтобы присутствовать на ежемесячном собрании ветеринарного общества, так что днем меня там не ждут. Любые консультации возьмет на себя Самир, а медсестры займутся прививками — можно спокойно ехать в обычное место. Это не особо далеко, но мне всегда казалось бессмысленным потом опять возвращаться на работу — я едва успевала принять одного клиента до закрытия клиники. Так что теперь в моем распоряжении целый час, чтобы надежно упаковать останки. А потом, когда все сотрудники клиники разъедутся по домам, я помечу бедного котика как отходы животного происхождения, после чего утилизационная служба заберет их и кремирует вместе с остальными.

Расстилаю на земле большой лист полиэтилена, прихваченный из клиники, достаю из мусорного бака на колесиках сегодняшний мешок, который лежит на самом верху, и откладываю его в сторону — начать лучше с менее свежего образца. Заваливаю бак набок и метлой выгребаю из него на полиэтилен всякий домашний мусор, чтобы добраться до закопанного под ним вчерашнего мешка. Я бросила поверх него пару белых пакетов, чтобы Марк его случайно не приметил — хотя не припомню, когда он последний раз выносил мусор. И только теперь, когда содержимое мусорного бака свалено в кучу, замечаю еще один черный мешок. На мгновение мой мозг отключается. Перевожу взгляд вбок — да, сегодняшний я точно вытащила. Вон он лежит. Хмуро смотрю на новый мешок, который чуть меньше того, что с котом. Сейчас он лежит почти на самом верху кучи — а значит, прежде чем я все вытряхнула, скрывался где-то ближе к днищу. Судя по всему, это и есть источник заражения насекомыми.

Затаив дыхание, чтобы предотвратить рвотные позывы, руками в резиновых перчатках выгребаю из черного мешка большую часть мягких извивающихся личинок, а затем осторожно беру его за края, приподнимаю и встряхиваю. На расстеленный полиэтилен у моих ног вываливается что-то очень похожее на кролика с коричневой шкуркой — в стадии активного разложения. Отшатываюсь назад. Прислонившись к стене и тяжело дыша, пытаюсь осмыслить, что именно перед собой вижу.

Итак, к дому подбросили еще один мешок с мертвым домашним животным — до того, как я обнаружила первые два.

И кто же закинул его в мусорный бак? Кроме Марка, вроде как больше некому, так ведь? Мысленно прокручиваю взаимодействие с ним за последние пару-тройку дней. Он был немного отстранен от меня, в разговоры особо не вступал. Если б Марк нашел изуродованного кролика, то, скорее всего, сразу же обратился бы ко мне, поскольку я ветеринар. Неужели он по какой-то причине предпочел скрыть это от меня? У нас снова появились секреты друг от друга? Пытаюсь изгнать из головы мысль, которая буквально кричит: ну, у тебя-то они есть, а он чем хуже? Впрочем, наверное, Марк просто забыл упомянуть об этом.

Мысли продолжают путаться, пока я перекапываю кучу мусора на наличие других черных мешков. Чувствую заметное облегчение, больше не обнаружив никаких мертвых животных. Но когда возвращаюсь вниманием к мешку, обнаруженному сегодня утром, меня вновь охватывает напряжение. Вчерашний котик не был разовым явлением. Больше уже нельзя списывать эту историю на кого-то, кто случайно задавил его машиной и решил в таком виде вернуть хозяевам.

Нет. Кто-то специально избрал своей целью нас. Меня.

Я кого-то сильно разозлила? Ум уже заходит за разум. Единственный человек, который приходит в голову, — это Оливия Эдвардс. Встревоженное лицо Марка, когда он рассказал мне о ее похищении, четко отпечаталось у меня в памяти. Ситуация была неловкой для нас обоих, но вроде только я осталась после этого с каким-то неуютным и беспокойным чувством — Марк казался совершенно невозмутимым, уходя на работу, и даже насвистывал, пока шел по подъездной дорожке к своей машине. Или же, по крайней мере, пытался выглядеть таким образом.

Впервые я столкнулась лицом к лицу с Оливией, когда она привела свою собаку к нам в клинику для профилактического осмотра. Она показалась мне тихой, непритязательной, с трудом поддерживала разговор. Я хорошо это помню, потому что во время консультации Оливия едва смотрела на меня, а ее оливковая кожа становилась темно-красной всякий раз, когда я задавала какой-нибудь вопрос. Что было более чем странно.

Выйдя из смотровой, она пошла в регистратуру записываться на повторный прием, как я ее и просила. И, случайно проходя мимо регистрационной стойки, я вдруг услышала ее слова: «Вы не могли бы в следующий раз записать Рекса к другому ветеринару? Очень вас прошу! Вообще-то в этот раз я просила записать меня к Самиру, но мы попали к совсем другому врачу». Я была настолько ошеломлена, что быстро прошмыгнула мимо, опасаясь того, что она может обернуться, увидеть меня и понять, что я все слышала. В голову не приходило ни одной правдоподобной причины подобного отношения ко мне. По крайней мере, тогда…

Разумеется, со временем эта причина мне все-таки открылась.

Невольно зажмуриваюсь, припоминая свой хриплый шепот, которым я бросала обвинения Марку; виноватое выражение его лица, подтверждающее мою правоту. И кульминацию — его слабые попытки все отрицать, а затем отчаянную мольбу о прощении. Все мое тело словно онемело, боль проявилась не сразу — поначалу ее притупил шок.

Помотав головой, чтобы избавиться от этих образов, складываю черные мешки в одну кучу. Засунув их в пустой, чистый, откладываю в сторону и заворачиваю вывернутый из бака мусор в полиэтилен, чтобы засунуть все это обратно. Можно ли сделать вывод, что цель — это я, а все эти мешки — дело рук Марка? Быстро прихожу к скоропалительному выводу, что все эти «подарки» оставлены именно мне — может, взыграла нечистая совесть? При виде той бабочки мои давние страхи сразу превратились в реальность, но вообще-то это и вправду могло быть простым совпадением. Среди останков кролика никаких бабочек не обнаружилось. Хотя, с другой стороны, разложение в этом случае уже шло полным ходом, так что я могла ее просто пропустить.

Пока сгребаю мусор, взгляд падает на черный мешок, в который мне еще предстоит заглянуть. Несколько секунд неотрывно смотрю на него, почему-то ожидая, что сейчас он зашевелится или сдвинется с места — словно в сцене из фильма ужасов. Мешок лежит в нескольких футах от меня, но все равно почему-то страшно. И дальше оттягивать изучение этого мешка уже нельзя, но почему-то я совсем не горю желанием увидеть его содержимое. Если не загляну в него, то ничего и не узнаю — перспектива довольно привлекательная. Меньше знаешь — крепче спишь.

«Спрячь голову в песок, Джен. Это единственный выход».

Перед моим мысленным взором вдруг проскакивает лицо Оливии, и я зажмуриваюсь, чтобы прогнать его. «Похищена с улицы» — вот как это было подано в новостях. Уже сама по себе эта строчка навевает ужасные воспоминания. В свое время о чем-то подобном я неоднократно слышала в новостях и читала в газетах. Мне уже было семнадцать, когда я узнала правду. В семнадцать лет вся моя жизнь вновь разбилась вдребезги, разлетевшись на мелкие осколки, и я во второй раз потеряла своего отца.

Слышу тихие постукивания, когда мои слезы капают на пластиковый пакет. В животе разгорается обжигающий жар, медленно поднимаясь вверх, пока и лицо не начинает гореть огнем. Подступает ненависть, что мне опять напоминают о моих родителях — о тех, кто меня породил. После всех моих попыток сбежать, спрятаться, похоронить прошлое, как смеет источник всех моих проблем вновь поднимать свою уродливую голову?

Однако мой отказ признать это не остановит того, кто это делает. Это будет возможно, только если смело шагнуть в неизвестность и встретиться с ним лицом к лицу.

Решительно придвигаюсь к мешку и открываю его.

Клочковатая пегая шерстка — окровавленная, но с явными хохолками-розетками, позволяет безошибочно опознать в этом моем жутковатом подарке абиссинскую морскую свинку. Хмурю лоб, ощутив мимолетную искру узнавания — не знакома ли мне, часом, эта свинка? Да вроде нет. Осторожно вытащив ее из мешка и перевернув кверху брюшком, вижу глубокий надрез — кожа раздвинута, открывая внутренности. И тут делаю резкий вдох.

К кишкам приколота прекрасно сохранившаяся бабочка.

Теперь ошибки быть не может. Я и есть цель. И они, кем бы эти «они» ни были, знают о моем прошлом. Знают, что сделал мой отец — и кто он такой.

Моя мать тогда солгала мне. Мой отец сидит в тюрьме вовсе не за мошенничество.

Я — дочь серийного убийцы.

Глава 15

Губитель репейниц

Закоулки сознания серийного убийцы

Пола Слейтера: взгляд изнутри

Ныне уже 65-летний Пол Слейтер по-прежнему отбывает пожизненное заключение за похищения и убийства пяти женщин, совершенные в период с 1975 по 1987 год. И все двенадцать лет, в ходе которых он сеял смерть и ужас среди мирных обывателей, Слейтер успешно поддерживал нормальные повседневные отношения с обитателями городка Барнсли на севере Англии и казался всем, кто знал его, хорошим крепким семьянином — женатый человек с маленькой дочерью, которую он буквально боготворил. То, как он умудрялся жить бок о бок с ними, все это время охотясь на беззащитных женщин — и не вызывая при этом никаких подозрений, — стало для всех настоящим потрясением.

Как такое чудовище могло свободно разгуливать среди нас? И так долго оставаться незамеченным?

Это лишь часть вопросов, которые задавали многие и на которые средства массовой информации безуспешно пытались найти ответы, посвящая сотни дюймов газетных колонок различным теориям и домыслам. За последние тридцать лет кто только не пытался разгадать эту загадку — с привлечением психологов, психиатров, детективов, знакомых и даже членов семьи убийцы, но никто так и не обратился к единственному человеку, способному дать ответ на все эти вопросы, — к самому Полу Слейтеру.

До недавних пор.

Глава 16

Марк

В последний четверг каждого месяца Джен обычно приезжает домой пораньше — после этих своих ветеринарных посиделок на работу уже не возвращается, — но в доме тихо, когда мы с Бреттом проходим в дверь и двигаем прямиком на кухню. Он усаживается за стол, а я ставлю чайник. Наверное, Джен избегает необходимости вступать в разговор с Бреттом. А может, избегает меня. С тех самых пор, как она узнала про Оливию, между нами сохраняется определенная неловкость. Джен знает, что лучше не поминать прошлое — никто из нас не хочет возвращаться к тем мрачным временам, — но иногда мне все-таки хочется поговорить с ней об этом. Я убежден, что наши тревоги и вопросы так и будут разъедать нас изнутри, если мы оставим их под спудом. Словно яд, ожидающий своей жертвы.

До недавнего времени я всегда принимал все эти «неизвестности» касательно Дженни как данность. Они не имели абсолютно никакого значения, когда в тот снежный студеный мартовский день слепой случай впервые свел нас вместе. Слепой случай, который я до сих пор считаю судьбой. Тогда мне едва стукнул тридцатник. Ее машина застряла в сугробе по дороге в Колтон-Кум. По словам Джен, узенькие сельские переулочки застали ее врасплох. «Я до сих пор ездила только по нормальным шоссе — просто не могу поверить, что тут может быть двустороннее движение!» Она махнула на улочку, на обочине которой застряла ее машина, и я едва сдержал смех. Джен была бледна, а глаза ее потрясенно расширились, когда она стала рассказывать мне, как какой-то кретин практически столкнул ее с дороги. «Вот же хам! Он явно думал, что вся дорога принадлежит ему — ехал по самой середине!»

Я улыбнулся и предложил вызвонить одного своего приятеля, чтобы тот помог выдернуть ее черный «Фиат» и отбуксировал его в автомастерскую. «Хотя вам следует знать — если вы, конечно, и дальше собираетесь ездить по этим проулкам, — что все тут, как правило, едут ровно посередине, потому что проезжая часть недостаточно широка, чтобы разъехаться. Если вдруг встретите встречную машину, просто остановитесь и сдавайте назад». Мои слова, похоже, ее не очень обрадовали. «Вы ведь умеете ездить задним ходом?» — с ухмылкой добавил я.

Она бросила на меня стыдливый взгляд, который ясно сказал мне, что нет, ни фига не умеет, и с красным лицом пробормотала: «Я сворачивала задом за угол на экзамене по вождению».

И с этого момента мы с Джен были уже неразлучны. Она сказала мне, что переезжает на жительство в нашу деревню, так что да, ей теперь все-таки придется ездить по этим дорогам. Я взялся растолковать ей местные особенности дорожного движения в наших краях, а в частности обучить тому, как двигаться задним ходом более-менее по прямой, а не диким зигзагом, задевая живые изгороди по обе стороны дороги — маневр, хорошо знакомый мне по всяким понаехавшим из столиц, которых невесть как занесло в нашу лесную глушь.

Эти «неизвестности» не имели никакого значения и после нашего бурного романа с головокружением от любви, завладевшей всеми моими чувствами. Моя мама настолько влюбилась в Дженни, была настолько уверена, что я нашел Ту Единственную, что нежелание Джен упоминать о своих родителях не вызывало у меня абсолютно никаких вопросов — по ее словам, мои родители оказались настолько славными людьми, что она уже думала о них как о своих собственных. Мама так увлеклась, помогая Дженни со свадебными планами, что даже не стала высказывать своих опасений, когда Джен сказала, что своих родителей на свадьбу не пригласит. Они ведь так хотели сделать все правильно — мой отец был непреклонен в том, что я должен обязательно попросить благословения у отца Джен. Но свадьба прошла без них, и с каждым днем ее родители все больше забывались. Пока Джен не забеременела. Рождение Эллы стало вишенкой на торте. Мои мама и папа были в таком восторге, впервые взяв на руки нашу драгоценную дочурку, что никак не могли понять, почему родители Джен не могут разделить их радость.

Я вот даже представить себе не могу, как это можно существовать отдельно от Эллы и Элфи. Я бы пошел буквально на все, чтобы защитить своих детей. Как же могло случиться, что Дженни не чувствовала того же самого со стороны ее собственных родителей? Однако, по ее словам, они не хотели иметь с ней ничего общего. Интересно, сколько из этого соответствует действительности…

Когда я думаю о воспитании наших детей, то мои мысли всегда так или иначе возвращаются к Оливии. К тому, через что сейчас могут проходить ее бедные родители. Наверняка это сущий ад. Вряд ли я когда-нибудь захочу знать, каково это. С того момента как я взял крошечную ручку Эллы в свою, то был и сражен наповал, и переполнен чувствами. Она была такой совершенной, такой уязвимой… С того дня моим долгом было заботиться о том, чтобы ей никогда не причинили вреда. Разве это не обязанность каждого родителя? Не то, к чему они стремятся? Каково это, когда они подводят своего ребенка? А ведь именно так Джен всегда и говорила о своих родителях — в тех редких случаях, когда все-таки заходил такой разговор. Они подвели ее. Всерьез подвели. Я никогда не буду таким.

Элла и Элфи для меня — на первом месте.

Они — это главная причина, по которой я вел себя тише воды ниже травы, когда Джен обвинила меня в романе с Оливией. Изо всех сил старался спрятать голову в песок, избежать ужасных последствий. Могу назвать и другую причину, по которой я так усердно просил у нее прощения и солгал, что это был всего лишь разовый перепихон, хотя на деле таких случаев было больше, — я не мог позволить себе сидеть на двух стульях одновременно. Я не хотел, чтобы наши дети хоть как-то пострадали. Наши супружеские проблемы никак не должны были сказываться на них — это было бы несправедливо. Они нуждаются в нас обоих одновременно.

— О чем так задумался? — говорит Бретт, и, повернувшись, я вижу, как он вопросительно смотрит на меня. — Что бы это ни было, старина, вряд ли ты найдешь ответ, гадая на чайных листьях.

— Да ничего особенного, — говорю я, быстро приходя в себя и с поспешной улыбкой протягивая ему кружку. Нельзя думать обо всем этом сейчас — нужно сосредоточиться на настоящем. Отвечаю ему, что просто обдумываю наш предстоящий разговор. Непохоже, что я мог бы поделиться с ним тем, что на самом деле у меня на уме. Да и вообще хоть с кем-то. Стоит об этом подумать, довольно странно, что у меня нет близких друзей здесь, в Колтон-Кум. Никого, кому я мог бы доверить что-либо значимое. Вообще-то я никогда не тяготел к «истинно мужской компании» — даже в школе, колледже и универе больше общался с девчонками, и меня чаще можно было застать тусующимся с ними, чем играющим в футбол или ведущим мужские разговоры с парнями. Даже Бретт всегда был для меня скорее просто хорошим знакомым, чем другом, на самом-то деле. Вероятно, все это объяснялось тем, что у меня целых три сестры — и, естественно, мне с детства было комфортней в окружении женского пола. Конечно, я не хочу сказать, что был таким уж бабником, но недостатка в девушках никогда не испытывал. Общаться с женщинами мне комфортно, и женитьба этому ничуть не помешала. Поначалу Джен вроде как не возражала против этого, но в течение последнего года это стало серьезной проблемой.

И еще более серьезной после того, что случилось с Оливией.

Слушаю Бретта несколько минут, на самом деле не слыша его, а потом он встает и отставляет свою кружку в сторону. Потирает руки так, как делал это в студенческие времена — как будто готовясь, настраиваясь на то, чтобы как следует «оттянуться». Замираю, припомнив те пьяные разгульные ночи, слишком многие из которых оставляли за собой след каких-либо разрушений или чего похуже.

«Ханна…»

Непроизвольно делаю редкий вдох. Ради самосохранения это имя хранится прочно запертым в темных уголках моего сознания, но в эту долю секунды, при виде Бретта, оно вновь приходит ко мне, и я мотаю головой. Жаль, что я не поступил тогда по-другому.

— Да ладно тебе, Марки, старина, — расслабься. Я-то думал, мы собирались немного развлечься…

— Да, — отзываюсь я, а затем, услышав отсутствие энтузиазма в своем тоне, более уверенно продолжаю: — Давай так и поступим.

Пока быстро переодеваюсь, мне приходит в голову, что Бретт, скорее всего, здесь вовсе не для того, чтобы сидеть и спокойно обсуждать деловые вопросы — я, как всегда, иду той дорогой, которой он меня ведет. Но теперь уже слишком поздно менять планы, так что мы выходим за дверь и направляемся в паб. И лишь тогда мне приходит в голову, что тот может и не работать. Могла ли полиция закрыть его? Я как-то не подумал о такой вероятности… Пожалуй, было бы лучше, если б это оказалось и вправду так. Можно будет просто купить несколько банок пива в магазине и принести их домой. Я уверен, что Джен не будет возражать — она всегда может пойти в комнату отдыха и почитать или подобрать очередные детальки к пазлу. Все это помогает ей расслабиться, и бог свидетель, как мы оба в этом нуждаемся.

На ходу пишу ей эсэмэску, дабы убедиться, что она сможет забрать детей с продленки — эти ее ветеринарные посиделки могут закончиться и позже намеченного срока. Однако я уже рассказал ей о своих планах, так что в таком случае она обязательно позвонила бы. Ей бы не хотелось заставлять Эллу и Элфи стоять в ожидании у школьных ворот. Особенно учитывая все, что сейчас происходит.

— Ну что, готов? — спрашивает Бретт, когда мы заходим за угол и в поле зрения появляется вывеска «Юниона». — Потому как я не забыл, что раньше ты был слабаком.

Это было более двадцати лет назад, и он все еще вспоминает об этом. Невольно стискиваю зубы. Очень хочу поправить его — сказать, что ничего подобного, — но не хочу опять ворошить эту историю. Это та часть моего прошлого, которую я предпочел бы не вытаскивать на поверхность. По-моему, и Бретт тоже, так что я удивлен, что ему этого захотелось.

— Готов целиком и полностью, — отзываюсь я, ускоряя шаг и демонстративно игнорируя его последние слова.

Машины въезжают на парковку и выезжают с нее, так что паб явно открыт. Полагаю, он не рассматривается как место преступления — не из него ведь похитили Оливию.

— Жду не дождусь услышать, как ты собираешься зарабатывать мне деньги, — со смехом добавляю я, скрывая за легкомысленным тоном чувство вины. Ну как я могу и дальше вести нормальную жизнь, как будто ничего и не случилось? Родне Оливии это, конечно, никак не светит.

Когда спускаемся по склону, ведущему ко входу в «Юнион», я замечаю полицейскую машину, припаркованную на соседней улочке, и у меня подкашиваются ноги. Быстро восстанавливаю равновесие, делая вид, что все в порядке. Бретт бросает на меня любопытный взгляд. Но, переступая вслед за ним через порог заведения, я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть полицейского, стучащего в чью-то дверь. Еще один стоит на улице и беседует с кем-то из соседей. Кровь стынет у меня в жилах.

Скоро ли полиция постучится и в нашу дверь?

Глава 17

Дорогая моя, я никогда не прощу ее за то, что она сделала! Я хочу, чтобы ты знала, что это была не твоя вина. Ни в чем из этого нет твоей вины.

«Вообще-то не похоже на то».

Мой отец, упокой Господь его дерьмовую душу, всегда любил повторять: «Гнилое яблоко никогда не падает далеко от яблони». Хотя я ненавидел его за то, что он это говорил, — поскольку то, как он тихо, угрожающе снова и снова произносил эти слова мне на ухо, означало, что он уже отказался от меня — я уже начинал и сам в это верить.

«Очень надеюсь, что он ошибался. И что ты тоже ошибаешься».

Наверное, у этой семьи никогда не было шанса.

«До чего же пораженчески это звучит!»

Хочу, чтобы ты знала: я никогда не отказался бы от тебя. Несмотря на все, что она могла тебе сказать, я все-таки хотел участвовать в твоей жизни, но она запретила мне это. Она не хотела, чтобы тебя запятнало мое прошлое. Хотя, похоже, она удачно забыла о своем собственном.

«Пожалуй, это вполне ее характеризует».

Убийство у нас в крови, сказала она. Вероятно, в этом она была права. Но это отнюдь не неизбежно, моя принцесса. Будущее еще не написано. Не забывай об этом, хорошо?

«Постараюсь не забывать, папа.

Хотя, может, это и вправду у нас в крови».

Глава 18

Дженни

Хрустит гравий, когда я сворачиваю к задней части ветклиники «Уэлл-Кум», стараясь не парковаться в поле зрения камеры наблюдения.

— Мы идем посмотреть на животных? — взволнованно спрашивает Элфи.

— Боюсь, что не сегодня. Сейчас все закрыто. В другой раз, детка. — Мой голос напряжен, а еще больше желудок. Объясняю, что мне нужно кое-что туда забросить, и прошу детей тихо посидеть в машине.

Вылезая из-за руля, замечаю, что в полях слева все еще происходит какая-то деятельность, но, по крайней мере, вертолет над лесом уже не висит. Не знаю, хороший это знак или плохой. Будучи оптимисткой, предпочитаю думать, что Оливию уже нашли. Или ее тело. Поеживаюсь и отвожу взгляд от полей.

Открываю багажник, потихоньку достаю черный мешок со всеми «подарками» и подхожу к задней двери. Понимаю, что камера наблюдения засечет меня за этим занятием, так что и вправду не пойму, зачем потрудилась поставить машину в слепой зоне. И чего мне вообще волноваться из-за камеры? Мне нечего скрывать. Однако, проходя мимо, украдкой бросаю на нее взгляд — и слишком поздно сознаю, что вид у меня при этом наверняка виноватый. Примерно как тогда, когда позади меня едет полицейская машина, и я машинально начинаю вести себя по-другому, хоть и знаю, что полностью соблюдаю скоростной режим, а документы на машину в полном порядке. И вот теперь, когда останки животных тяжело оттягивают руки, веду себя столь же подозрительно. Нужно расслабиться. Я ведь не пытаюсь сдать на утилизацию части человеческого тела, пытаясь выдать их за отходы животного происхождения…

Оказавшись внутри, проверяю, все ли чисто — снаружи не стоит ни одной машины, но надо все-таки окончательно убедиться, — и направляюсь в помещение для биологических отходов. Налепляю на мешок наклейку «Токсично!» и оставляю его в специальном контейнере для сжигания. И тут вдруг внезапное ощущение дежавю охватывает меня с такой силой, что я замираю, изо всех сил пытаясь ухватиться за некое воспоминание. Но оно, как жидкость, быстро утекает от меня, прежде чем успеваю его поймать. Я регулярно прихожу сюда, чтобы убрать в контейнер какие-то биологические отходы, это совершенно повседневное дело, и просто не могу себе представить, почему именно это конкретное действие вызвало подобное чувство. А если не оно, то что же? Смотрю на часы: отходы должны забрать ровно через десять минут — я успела как раз вовремя. Нужно поскорей убраться отсюда, пока не пришел сторож, чтобы открыть дверь работникам транспортной компании.

Когда сажусь обратно в машину, у меня шумно вырывается долгий, протяжный вздох облегчения. Молча молюсь, чтобы мне больше никогда не пришлось этого проделывать.

— Что-то случилось, мам? — Глаза Элфи ищут мои в зеркале заднего вида.

— Ничего, лапочка. Просто немного устала.

— Это все потому, что ты постоянно встаешь по ночам! — Элла пристально смотрит на меня, насупив брови.

Струйка пота стекает у меня по спине, заставив содрогнуться. Что она имеет в виду, говоря, что я «постоянно встаю по ночам»? Открываю было рот, чтобы спросить ее, но звонит мой телефон, и я быстро хватаю его с приборной панели. Неизвестный номер. Наверняка мошенники. Бросаю мобильник обратно — в раздражении, что это не Марк. Я ответила на его предыдущую эсэмэску, сообщив, что я в полном порядке и что заберу детей с продленки, а заодно спросив, во сколько, по его мнению, он будет дома, но ответа так и не получила. Наверное, он слишком увлекся студенческими воспоминаниями с Бреттом. Завожу машину, прибавив газу чуть больше, чем требуется. Я и вправду надеюсь, что он и его дружбан будут отсутствовать весь вечер — хочу уже лежать в постели, когда они вернутся. Встречаться с Бреттом и поддерживать с ним светскую беседу в мои намерения не входит. Это было бы серьезным испытанием и в лучшие времена, но сейчас я и вовсе не в настроении — от одной только мысли о любом разговоре чувствую тяжесть в животе.

Появление Бретта вновь вызвало тревожные звоночки. Вплоть до его появления прошлой ночью я напрочь выкинула его из головы. И чем больше я об этом сейчас думаю, тем более странным представляется то, что у Марка здесь нет ни одного приятеля, заслуживающего упоминания. Он живет в Колтон-Кум уже почти двадцать лет, но так ни с кем и не сблизился. Марк сказал, что переехал сюда, потому что здесь поселилась одна из его сестер со своей семьей. Но вскоре после того, как мы познакомились, она купила дом где-то на севере Девона — по ее словам, из-за школ.

Честно говоря, мне представляется, что в общем и целом мы с Марком всегда были вполне самодостаточны. Когда мы только поженились, то настолько витали в облаках, что ни в ком не нуждались и не хотели, чтобы кто-то посягал на наше идеальное супружеское счастье. Но после того как у меня появилась Элла, я поняла, что мне все-таки нужны друзья — подруги, которые соответствовали бы моей изменившейся роли. С Ройшин я познакомилась в группе матери и ребенка, хоть это и не она была там с ребенком. Она пришла поддержать свою сестру, но мы сразу же поладили, и наша дружба завязалась на обсуждении ее домашней кошки. Ее «ребенка». Других у нее не будет, увольте, сказала она тогда, картинно закатив глаза в сторону орущего Тобиаса, своего племянника. «Возня с детьми слишком похожа на тяжелую работу», — прошептала она мне на ухо.

— А можно нам чего-нибудь сладенького на «вечер кино»? — спрашивает Элла, как только выезжаем обратно на дорогу.

— Конечно. Я заскочу в магазин на углу по дороге домой.

Я сказала им, что они могут выбрать любой фильм — главное, соответствующий по возрастному ограничению — и выпить чаю на полу в гостиной, типа как на пикнике. Сама же посмотрю то, что мне приглянется, по телевизору в спальне, когда они лягут спать. Предложенные Ванессой «Ночные игры»[6] с Джейсоном Бейтманом — моим подростковым увлечением — кажутся неплохим выбором. Ничего слишком утомительного, ничего серьезного — мой разум не будет сосредотачиваться на деталях или замирать от чего-то мрачного.

Ограничение скорости в двадцать миль в час в деревне дает мне возможность сбросить скорость настолько, чтобы незаметно глянуть на дом Оливии, когда я проезжаю мимо. Все шторы задернуты — не вижу никакого движения. Вздрагиваю, снова тычу ногой в педаль газа — а затем резко нажимаю на тормоза, когда кто-то вдруг появляется прямо перед машиной.

— Господи!

— Вот же дурак, правда, ма? — говорит Элфи с заднего сиденья.

— Хорошо, что мы ехали медленно, точно? — отзываюсь я, свирепо глядя на мужчину, который все еще стоит перед капотом. Яростно вскидываю руки — мол, че ты творишь? — но он просто смотрит прямо на меня. И тут я узнаю его. Это Джордж — или же Драгоценный Джордж, как прозвала его Ниша. Всю кожу начинает покалывать. Почему он так на меня пялится? Прогазовываю движок, и он наконец выходит на тротуар, не сводя с меня глаз, когда я проезжаю мимо и паркуюсь возле магазина. Я собиралась оставить детей в машине, а сама заскочить за сладостями, но теперь, когда нервы у меня на пределе, тащу их с собой.

* * *

Уже почти полночь, когда я наконец слышу, как возвращаются мужчины, — тихий дом наполняется их баритонами, когда они входят в прихожую. Они не пьяны в стельку, но определенно поддатые. Их разговоры отдаются глубоким гулким эхом, из-за чего трудно разобрать слова, но я вроде улавливаю одно имя.

Выползаю из кровати и нависаю над перилами на верхней площадке лестницы, чтобы лучше слышать. Ну конечно. Они говорят об Оливии.

Марк шикает на Бретта, и мой интерес сразу же возрастает.

— Так, думаешь, она знает больше, чем говорит?

Предполагаю, что под «она» Бретт подразумевает меня.

— Не знаю… Слушай, мне жаль, что я вообще упомянул об этом. Не хочу обсуждать эту тему. Давай просто немного поспим.

Отступаю на шаг — на случай, если они поднимутся по лестнице и застукают меня за подслушиванием. Но затем, по мере того как они приближаются к кухне, голоса становятся тише. Очевидно, Марк все-таки хочет поговорить об этом. Отваживаюсь наклониться еще ниже, чтобы все еще слышать их.

— Правда, старина, — я здесь ради тебя. Не держи все в себе — это не лучшая мысль. Когда делишься какой-то проблемой…

— Есть всего пара вещей — вроде той непонятной фигни, о которой ты уже знаешь, — из ее прошлого, о которых она никогда не будет говорить. И я понимаю, что иногда накручиваю себя, пытаясь раздуть что-то из ничего, но…

— Но что?

— В ту ночь, когда похитили Оливию, она… Джен… у нее был провал в памяти.

Моя рука взлетает ко рту. Что? Марк доверился Бретту насчет Оливии и моих отключек? То, что он рассказал об этом какому-то мужику, с которым не общался больше десяти лет, кажется предательством.

— Да. Это не значит, что она и вправду что-то сделала — в смысле, она определенно не могла каким-то образом похитить Оливию. Это безумие — даже просто предполагать такое. — Марк неловко смеется. Мои руки покрываются гусиной кожей.

— Я чувствую тут какое-то «но».

Наступает продолжительная тишина: гулкие удары моего собственного сердца — вот и все, что я сейчас слышу. Не хочу пропустить то, что будет дальше, — нужно подойти ближе. Затаив дыхание, на цыпочках спускаюсь по лестнице и пересекаю прихожую. Если они внезапно выйдут из кухни, просто придется сказать, что я спустилась за стаканом воды. У меня покалывает кожу головы, когда я слышу голос Марка, низкий и мрачный. Едва узнаваемый.

— Я праздновал — выпил бутылку вина после нашего с тобой разговора. И тоже мало что помню о той ночи. Но утром она надолго заперлась в ванной, а позже я нашел ее грязную одежду в корзине для белья.

Желудок у меня сжимается. Блин… Так вот почему он вел себя как-то странно в моем присутствии. Почему не мог посмотреть мне в глаза.

— Так, по-твоему, она выходила из дома?

— Да. У меня ужасное, мучительное чувство, будто она что-то видела. Или даже имела какое-то отношение к тому, что произошло.

— Ни хрена себе… Это уже серьезно, старина.

Какого черта? Как Марк мог даже предположить такое? Все мышцы у меня подергиваются. Хочу ворваться к ним и ударить его.

— Я знаю. И, скорее всего, ошибаюсь. Как уже было сказано, я слишком много себя накручиваю. Если б не было проблемы с тем, что она обвинила меня и Оливию в интрижке, я бы даже и не рассматривал такую возможность.

О господи… Прикусываю нижнюю губу. «Он что, обвиняет меня в чем-то?» Просто не могу поверить, что Марк раскрывает мои секреты, но явно пытается замести под ковер свои собственные, делая вид, что у них с Оливией ничего не было.

— Хотя я всегда говорил, что у тебя есть шестое чувство. После той истории с…

— Даже не произноси это имя!

Это еще что? Явно улавливаю резкие нотки в голосе Марка. И о чем это Бретт?

— И все-таки… Если ты чувствуешь, что что-то не так, то я поспорил бы, что ты прав.

— Я не хочу оказаться правым, Бретт. Но если это была не она, я и вправду боюсь, что…

Тишина. Марк замолкает или говорит шепотом, и я больше их не слышу. Да и все равно не могу больше слушать. Грудь у меня сдавлена, дыхание поверхностное. Чувствую себя так, словно мне вонзили нож в сердце. Похоже, не у меня одной проблемы с доверием. Мой собственный муж считает, что я способна на что-то плохое. И одному богу известно, что бы он подумал или сделал, если б узнал, что в моих жилах течет кровь убийцы.

Глава 19

Дженни

Пятница

Встаю рано, до будильника, оставив Марка посапывать в постели, и босиком прокрадываюсь вниз. В итоге он на косых ногах завалился в постель в три часа ночи, и алкогольные пары сразу ударили мне в нос, когда он повернулся ко мне. Я держала глаза закрытыми, надеясь, что Марк решит, что я сплю, но все равно чувствовала, как он смотрит на меня, когда его несвежее дыхание горячим шепотком касалось моей щеки. Так и знала, что его поход в паб с Бреттом окажется не лучшей затеей. Я все еще не оправилась от обрывков их разговора, который подслушала прошлой ночью, и не знаю, что с этим делать. На данный момент просто задвинула все это куда-то на задний план. Подозрения Марка могут оказаться наименьшей из моих забот.

Надежды застукать кого-нибудь за подбрасыванием очередного «подарка» рушатся, когда я открываю входную дверь — вокруг ни души. Но, как я и опасалась, на крыльце меня опять ждет черный мусорный мешок. Челюсти у меня крепко сжаты, кулаки тоже, когда я мчусь по подъездной дорожке, охваченная гневом. Теперь это по-настоящему меня разозлило. Осматриваю дорожку, подхожу к обсаженному деревьями откосу и взбираюсь на него, оскальзываясь босыми ногами на росистой траве. Ухватившись за низкую ветку, ухитряюсь подтянуться достаточно высоко, чтобы заглянуть в поля. За исключением нескольких овец, смотреть там не на что.

Некоторое время оглядываюсь на наш дом, пытаясь увидеть его чужими глазами. Это один из самых современных, эксклюзивных домов в деревне — он буквально кричит о достатке своим фасадом с четырехскатной крышей и огромными окнами во всю свою вышину. Посередине между этими впечатляющими листами стекла — утопленный в фасад балкон, с которого открывается потрясающий вид на Дартмур[7]. Это не первое наше обиталище в деревне — когда мы только поженились, у нас был скромный домик, втиснутый посередке в плотный ряд точно таких же в районе шпалерной застройки, в центре. До встречи со мной Марк арендовал жилье, как и я. Нам повезло, что удалось заполучить это место. Это был недавно построенный дом, которым мы всегда восхищались, когда были молодоженами, но никогда и мечтать не смели, что некогда будем в нем жить. Я всегда повторяю себе, что заслужила это — несмотря на протянутую нам поначалу руку помощи от бабушки и дедушки Марка, мы оба усердно работаем, чтобы позволить себе ипотеку, так почему бы нам не жить в роскоши? Хотя, конечно, я так никогда до конца и не верила, что вправду заслуживаю этого. Всего этого.

Однако, если моя теория верна, зависть к нашему богатству вряд ли является мотивом того, что здесь сейчас происходит. Подкрадывающийся страх осознания указывает лишь на одно. Тот или те, кто оставляют мне изуродованных животных, знают, кто я такая. Или кем была. И они хотят, чтобы я знала, что они это знают. Но с какой целью? Если этот трюк предназначен исключительно для того, чтобы напугать меня, то остается лишь надеяться, что мертвыми животными все и ограничится — ничего более серьезного меня не ждет.

Но что если это месть?

Может ли это быть кто-то, имеющий отношение к одной из жертв моего отца? Эта мысль наполняет меня ужасом. Потому что, если это так, мертвые животные могут оказаться лишь началом.

Когда я спускаюсь обратно по склону, мне приходит в голову еще одна вероятность. Та, что заставляет меня замереть на месте и посылает крошечные ударные волны вдоль каждого нерва в моем теле.

Моя мать наконец-то нашла меня.

Оставлять зашифрованные сообщения было бы вполне в ее духе — и, естественно, она полностью в курсе про бабочек. Мать никогда не хотела отпускать меня, была просто одержима тем, чтобы держать меня при себе, сознавая, что больше никто не уделит ей ни малейшего внимания. Убедительным доказательством того, что она стала одним из самых ненавидимых людей в городе, стали граффити, намалеванные на фасаде нашего дома, регулярные акты вандализма в отношении ее машины и оскорбительные крики, которые я слышала за окном своей спальни едва ли не каждую ночь. По ее словам, страх, что на меня нападут, если я выйду поиграть на улицу, и был причиной, по которой она держала меня в четырех стенах. Со временем я поняла, что все эти мерзкие действия и слова адресованы ей, а не мне, в чем она пыталась меня уверить, — и что лишь из-за растущего страха остаться совсем одной в своем собственном аду она нуждалась во мне. Я была пленницей в своем собственном доме. Все ее бывшие друзья и подруги отвернулись от нее — я была всем, что у нее осталось. Прекрасно понимаю, что мой уход из дома окончательно подкосил ее. Окончательно ожесточил. Мать уже наверняка перепробовала все, чтобы найти меня. Возможно, и прошло уже больше двадцати лет, но что-то подсказывает мне, что она не стала бы окончательно опускать руки.

Но если мать пытается вернуть меня, то пошла по неверному пути. Впрочем, не исключено, что это и не входит в ее намерения. Скорее всего, она настроена просто причинить мне боль — такую же, какую я причинила ей. Разрушить мою жизнь точно так же, как была разрушена ее. Хочу исключить ее из своего списка подозреваемых, но в равной степени не желаю опять оказаться там — в том месте, которое я некогда называла своим домом. От одной этой мысли рот наполняется вязкой слюной. А кроме того, не хочу доставить ей удовольствие, появившись у нее на пороге и задавая вопросы. Можно, конечно, попросить кого-нибудь другого сделать это за меня. Единственный человек, к которому я могла бы обратиться с подобной просьбой, — Ройшин. Это очень большая просьба, но я уверена, что она была бы только рада провести для меня кое-какие исследования. Как торговый представитель фармацевтической компании, Ройшин все равно наматывает сотни миль за рулем, так что вполне можно спросить, не затруднит ли ее сделать небольшой крюк между своими встречами, чтобы проверить передвижения моей матери, узнать, где та находилась последние несколько дней, и все такое прочее. Просто на всякий случай. Стать жертвой извращенного поведения собственных родителей — это не то, чему я позволю случиться снова; это я должна быть тем, кто контролирует ситуацию.

Со вновь обретенной решимостью поднимаюсь по подъездной дорожке и подхватываю мусорный мешок с крыльца. Поднимается он легко, словно почти ничего не весит. Это не животное. Уверенная, что Марк, его приятель, Элла и Элфи все еще спят, беру его и иду в сад за домом. Вообще-то стоило бы надеть какую-нибудь обувь, прежде чем выскакивать из дома, но теперь уже слишком поздно, и когда мои босые ноги погружаются во влажную траву лужайки, холод ощутимо кусает за пятки. Открываю дверь сарая и кладу мешок на деревянный верстак, протянувшийся вдоль одной из стен. Слышу глухой стук, когда черный полиэтилен соприкасается с деревом.

Хотя это и облегчение, что не нужно избавляться от еще одного трупа животного, сердце у меня содрогается при мысли о том, что может быть там, внутри. Чтобы не давать мозгу слишком много времени на обдумывание возможных вариантов, трясущейся рукой лезу в мешок. Кончики пальцев касаются чего-то прохладного. И твердого. Нервно отдергиваю руку — да что же это такое? Может, просто выбросить этот мешок, не заглядывая внутрь? Хотела бы я быть таким человеком… Насколько я себя знаю, то следующую неделю, месяц, год я только и ломала бы голову над тем, что это было, так что сейчас просто обязана сделать это. Это все равно как сдирать пластырь с раны — чем быстрее я это сделаю, тем меньше боли это мне причинит. Засовываю руку обратно в сумку и вновь хватаю непонятный предмет. Затем медленно вынимаю его, затаив дыхание и зажмурив глаза.

Мгновение держу его на ладони, как будто мне сказали «закрой глаза и протяни руку», и на секунду вновь переношусь в детство, где мать вручает мне единственный подарок на день рождения — обычно это какая-нибудь новая канцелярская принадлежность, которую я могу использовать для домашнего обучения. В этом никогда не было ничего личного — или, не дай бог, чего-то такого, что могло бы понравиться юной девочке. Вот папа — тот всегда покупал то, что дарило мне радость, возил куда-нибудь повеселиться, угощал мороженым и сладостями, тайком подмигивая мне, что означало: «Только маме не говори». Как только он ушел, ушла и радость.

Опасливо открываю глаза.

В руке у меня — серебряный браслет прекрасной работы, с бриллиантами, поблескивающими между элегантными волнообразными звеньями. На каждом из звеньев выгравировано слово. Ощущаю мимолетный укол узнавания.

Где же я видела его раньше?

Поворачивая браслет в руке, читаю слова: «доброй», «красивой», «заботливой», «замечательной», «драгоценной», «несравненной». И тут замечаю прицепленный цепочкой к одному из крайних звеньев изящный амулет в виде сердечка. На нем выгравирован единственный инициал.

«О».

Браслет выпадает у меня из руки.

Все, на что я сейчас способна, это лишь покачивать головой, словно кивающая собачка у заднего стекла машины. Выдыхаю ровную струю воздуха, силясь собраться с мыслями. Это Оливии. У меня — браслет Оливии. «Черт, черт, черт…» Был ли он на ней в ту ночь, когда ее похитили?

Если так, то оставил его у моих дверей тот самый человек, который и похитил ее. А поскольку мусорный мешок точно такой же, как и в прошлые разы — с характерным зеленым шнурком, которым стягивается верх, — то это тот же самый человек, который подбросил мне мертвых животных.

Но зачем? В этом же нет никакого смысла! Расхаживаю взад-вперед по сараю, рассохшиеся деревянные половицы погромыхивают под моими холодными грязными ногами. На ум приходит только одна причина.

Я — следующая на очереди.

В груди нарастает паника. Я уже спрашивала у девчонок из клиники, не слышал ли кто, чтоб Оливия упоминала о каких-то странных происшествиях в преддверии ее похищения. Не преследовал ли ее кто. А что, если это действительно было так и теперь тот же человек нацелился на меня?

Нет. Я делаю поспешные выводы. Бабочки, прикрепленные к морской свинке, к кошке — а, вероятно, и к кролику тоже, если б тот уже не начал вовсю разлагаться, — были особенными. Их тайный смысл могла понять лишь я одна. Скорее всего, это вообще никак не связано с Оливией.

Тогда почему же мне подбросили ее браслет?

И больше того — что, черт возьми, я теперь собираюсь со всем этим делать?

Глава 20

Губитель репейниц

Закоулки сознания серийного убийцы

Пола Слейтера: взгляд изнутри

Пол Слейтер получил свое прозвище — Губитель репейниц — не только потому, что прикреплял к телам своих жертв бабочку-репейницу. Смысл здесь несколько глубже. Как выяснилось, у двух из пяти его жертв женского пола имелись приводы в полицию за аморальное поведение в общественных местах — одна работала в эскорт-службе, а другая пользовалась репутацией крайне неразборчивой особы, регулярно «путавшейся» с различными местными жителями. Это и привело к тому, что средства массовой информации окрестили Слейтера «Губителем репейниц» — в первую очередь из-за его связи с проститутками. В старину в Англии «репейницами» именовали гулящих женщин, и, судя по всему, именно поэтому Слейтер, избравший своей мишенью проституток, и использовал такую «визитную карточку» — настоящую бабочку-репейницу.

Однако его пятая и последняя жертва, Пенни Харгривз, чье убийство в конечном итоге и привело полицию к Слейтеру, не относилась к этой категории. Отнюдь не известная своими беспорядочными половыми связями, Харгривз изменяла мужу с одним-единственным мужчиной. Позже выяснилось, что мужчиной, с которым у нее завязался роман, был Курт Портер, тогдашний владелец «Мясницких ножей» — паба, который, как известно, частенько посещал и Слейтер. Преступный почерк Слейтера ничуть не изменился — в отличие от его немного изменившегося принципа выбора жертв. Психологи полагают, что, если б его не поймали, Пол Слейтер, скорее всего, продолжил бы убивать, но они считают, что его последняя жертва знаменовала собой смену предпочтительной цели — похоже, что с проституток он переключился на женщин, замеченных во внебрачных связях. Конечно, сейчас это не более чем предположение, поскольку теперь Пол Слейтер уже больше никогда не сможет совершать преступления против женщин.

Но мне стало все-таки любопытно, действительно ли эта версия психологов верна, и по этой причине мне пришлось обратиться непосредственно к самому Полу Слейтеру. Его подробный ответ оказался одновременно и захватывающим, и леденящим кровь…

Глава 21

Дженни

Опасаясь взять с собой браслет в дом, пока там столько народу, обыскиваю сарай в поисках подходящего укрытия, пока не смогу вернуться и без помех забрать его. Осторожно заворачиваю вещицу обратно все в тот же черный мешок и засовываю за старый стальной канцелярский шкаф. Пакет расклинивается между ним и стеной примерно посередине — мне легко его извлечь, но никто ничего не заметит, если только не сдвинуть шкаф. Поскольку это увесистое металлическое сооружение торчит здесь чуть ли не пять лет, да еще и битком набито инструментами, я уверена, что лучшего тайника мне не найти.

На цыпочках промчавшись по траве и обогнув дом, проскальзываю в переднюю дверь и вытираю влажные грязные ноги о коврик. Его жесткая щетина болезненно царапает подошвы, но я не могу позволить себе разносить по дому прилипшую к ним грязь. Если Марк увидит, что я снова выходила неизвестно куда — и опять вернулась в грязи, — будет задано слишком много вопросов. Хотя, пожалуй, в этом случае можно будет сослаться на очередной провал в памяти. Тогда я смогу не отвечать ни на какие вопросы, а Марк не станет нажимать, прекрасно зная, что в таком состоянии я совершенно не отдаю себе отчета в собственных действиях.

Однако все же предпочтительней, чтобы он вообще меня не видел, и мне удается проскользнуть в ванную комнату как раз в тот момент, когда будильник Марка заставляет его проснуться. Встаю под душ, и струи воды шумят у меня в ушах, заглушая приглушенные слова Марка сквозь запертую дверь. Сердце у меня бешено колотится, пока горячие брызги окутывают меня. Подставляю лицо под струи воды, крепко зажмурив глаза, в то время как всякие мысли продолжают роиться у меня в голове. Тот факт, что мне на крыльцо подбросили браслет Оливии, а не очередное мертвое животное, — серьезное отклонение, если это дело рук одного и того же человека. Итак, почему сначала животные, а не сразу браслет? Довольно хлопотный способ привлечь мое внимание. Если только… Может, кто-то просто проверял меня? Прежде чем оставить потенциальное доказательство похищения — или даже убийства, хотя я очень надеюсь, что до этого не дошло, — этот «кто-то» решил удостовериться, что я не пойду в полицию с первыми мусорными мешками. А убедившись в том, что никуда я не ходила, теперь оставил мне браслет, зная, что я вряд ли передам его полиции, опасаясь каким-то образом впутать себя.

Что заставляет меня думать, что этот «кто-то» прекрасно знает, кто я такая. А с учетом того факта, что я дочь печально известного серийного убийцы, меня будут буквально рассматривать под микроскопом. И что я не смогу со стопроцентной уверенностью сообщить, где была в ту ночь, когда похитили Оливию, а значит, и не осмелюсь отнести в полицию вещь, принадлежащую пропавшему человеку, сказав, что просто случайно нашла ее у себя на крыльце.

Однако понимаю, что мой план скрыть это, наряду с другими вещами, которые я скрываю от Марка, является лишь краткосрочным решением. Бесследно все уничтожить — вот единственный способ защитить себя. Могу предположить, что тот, кто так поступает со мной, делает это по какой-то причине — наиболее очевидной сейчас представляется попытка обвинить меня в похищении Оливии, и чем больше я сейчас думаю об этом, тем больше вероятность того, что и в убийстве. Поскольку, думаю, в дальнейшем события будут развиваться именно так.

Тело Оливии будет наконец найдено, и полиция выйдет на меня. Таков их план. Просто нутром это чую. Убийство Оливии повесят на меня, словно бабочку, приколотую к трупикам животных. Я уже меченая.

Нужно срочно выяснить, кто стоит за всем этим, прежде чем они успеют окончательно разрушить мне жизнь.

Глава 22

Марк

— Классно погудели, старина. Надо будет при случае повторить. — Бретт запихивает в рот кусочек тоста, запивая его глотком черного кофе. У меня сводит живот, когда я смотрю на него.

— Да, определенно. — Слабо улыбаюсь. — Хотя в следующий раз не стоит так сильно налегать на алкоголь.

— Та последняя стопка явно оказалась для тебя лишней, — смеется Бретт.

— Чья, черт возьми, это была идея? — Сам не знаю, почему это спрашиваю, поскольку ответ очевиден.

— Э-э… твоя! Думаю, ты пытался доказать, что способен перепить меня. Эпик фэйл, как выразились бы нынешние детишки.

Качаю головой, тут же об этом пожалев, — кажется, что мозг бьется о внутренние стенки черепа. Я ему не верю — в жизни не стал бы подстрекать его полировать пиво водкой. Я-то знаю, к чему это может привести… Потираю виски.

— Ну что ж, спасибо, что позволил мне выставить себя на посмешище…

Тут вдруг сознаю, что сам-то Бретт с утречка почти как огурчик. Как это он ухитрился убрать столько спиртного и суметь: а) — вспомнить абсолютно все события вечера и б) — избежать похмелья?

— О, ну как я мог устоять? Всегда так забавно наблюдать, как ты творишь свою магию с женщинами после того, как наклюкаешься… Я как будто вернулся в прошлое.

— В каком это смысле?

— Отдельные озабоченные мамочки кормились прямо с твоей ладошки, старина!

Подкатывает дурнота, когда возвращаются кое-какие воспоминания. Во что же я ввязался?

— Только не делай такой испуганный вид, — говорит Бретт, хлопая меня по спине. — Это был просто безобидный флирт. Им это понравилось.

«Они», как я теперь с ужасом вспоминаю, были компашкой мамаш детишек из класса Эллы. Ой, как нехорошо… Совсем нехорошо. Да еще и в такой момент… Ну и как это могло выглядеть — женатый мужчина, заигрывающий со стайкой теток в том самом пабе, в котором была Оливия совсем незадолго до своего исчезновения? Прежде чем я успеваю задать Бретту еще какие-то вопросы, входят Элла и Элфи, которые усаживаются за стол с припухшими со сна глазами и растрепанными волосами. Какая чудесная штука — эта детская невинность! Жаль, что всем нам приходится взрослеть, становиться ответственными и отягощенными суровыми уроками жизни. Бретт продолжает что-то рассказывать о прошлой ночи, и я демонстративно кашляю, намекая, что ему следует немедленно заткнуться. Это не тот разговор, который я хотел бы вести в присутствии своих детей.

Бретт смеется.

— А, понял. Не дурак. Не хочешь, чтобы твои детишки знали, что у папы есть и такая шаловливая сторона, а?

Я игнорирую его, и до него наконец доходит. Похоже, он слишком уж сильно наслаждается моим унижением. Конечно, настоящий друг вмешался бы. Велел бы мне угомониться прошлым вечером, а не потворствовал моим пьяным выходкам. Теперь я понимаю, что Бретт определенно лучше контролировал ситуацию, чем я, подстрекая меня, словно какого-то последнего раздолбая из студенческого братства. Интересно, выпил ли он вообще свои стопки? Оглядываясь назад, припоминаю, что он вел себя почти так же, как в былые времена, — выстраивал стопки в ряд, и на каждые две, которые заглатывал я, брал только одну, выплескивая вторую через плечо или же опрокидывая в ближайшую кружку с пивом. В то время я даже этого не осознавал — лишь однажды вечером, год спустя, он признался во всем во время игры в «Правду или действие»[8]. Неужели я опять попался на эти его школярские уловки? Боже, он, должно быть, думает, что я полный придурок…

И почему Бретт вообще так старается посодействовать моему бизнесу? На самом-то деле я прекрасно справляюсь и без его контактов. И его идея открыть офисы по всей стране, на мой взгляд, чересчур уж грандиозна. Я семейный человек, за чем-то феерическим не гонюсь. В общем, я просто позволяю ему нести меня на своей волне, как это было раньше. Где-то внутри меня начинает расти настороженность, когда я наблюдаю, как он чередует кусочки тоста с глотками кофе; его чавканье в промежутках реально раздражает. Возможно, я излишне поспешил принять его помощь — я очень редко действую под влиянием момента, но в тех случаях, когда это все-таки происходит… Что ж, не хочу вспоминать о чем-то подобном, но ничего хорошего такого рода импульсивность мне пока не принесла.

«И он знает об одном таком случае».

Вдруг испытываю желание выпроводить его из дома, пока Джен не спустилась к завтраку. Понимаю, что вчера вечером слишком много чего наговорил, и по какой-то причине опасаюсь, что Бретт может мне подгадить, намеренно проболтавшись. Сам не пойму, откуда у меня такое чувство, и злюсь на себя за то, что открылся ему и доверился его заявлениям, будто все, чего он хочет, — это помочь мне поднять мой бизнес на новые высоты. Начинаю подозревать, что у Бретта имелись какие-то скрытые мотивы разыскать меня и снова влезть в мою жизнь. Одна из моих слабостей в том, что я всегда слишком легко доверял людям, принимая их слова за чистую монету. Верил всему, что они говорят, не подвергая сказанное ни малейшему сомнению.

Можно подумать, что я усвоил свой урок после того, как в первый раз обжегся…

Глава 23

Дженни

Спускаюсь вниз в самый последний момент, не желая пересечься с Бреттом. Желудок сжимается, когда я подхожу к кухне. По правде говоря, не особо горю желанием пересекаться и с Марком — после того, что случайно подслушала прошлой ночью. Входя на кухню, не смотрю ему в глаза, пытаясь казаться совершенно беззаботной. Они с Бреттом сидят и пьют кофе, а Элла и Элфи шумно прихлебывают «Уитос»[9] из своих мисочек.

— Смотрите только не заляпайтесь шоколадным молоком, — говорю я им, добавив искусственно бодрое «Всем доброе утро!», прежде чем подойти к кофеварке и скованно встать перед ней спиной к столу, чтобы случайно не встретиться с кем-нибудь взглядом. Скрывать свое прошлое стало моей второй натурой — так мне легче отделять его от того, что я представляю собой сейчас. Но эти новые сегодняшние события угрожают опрокинуть мою тщательно выстроенную жизнь прямо у меня на глазах. А это будет гораздо труднее скрыть. Кажется, будто все мои заботы, тревоги и страхи проступают прямо у меня на коже, словно недавно нанесенные татуировки, клеймящие меня и предупреждающие всех о моих невзгодах. Если все это выплывет наружу — если моя маленькая семья, мои друзья, коллеги и знакомые узнают о моем отце, — то меня тоже смешают с грязью. А если Оливию не найдут в целости и сохранности, все пальцы будут указывать в мою сторону.

— Ты в порядке, Джен? — спрашивает Марк, но я не оборачиваюсь — очень медленно наливаю кофе в свою кружку, растягивая этот процесс как можно дольше. Если я сейчас посмотрю на него, он сразу увидит обиду и разочарование на моем лице, а я не хочу устраивать сцен перед этим вкрадчивым и скользким как угорь Бреттом. Боже, и вправду очень надеюсь, что Марк не воспользуется его деловыми советами или деньгами — просто не могу себе представить, что мне придется видеться с ним на регулярной основе. То, как его челка спадает на один глаз, словно у какой-нибудь поп-звезды восьмидесятых — это лишь одна из вещей, которые меня в нем раздражают. Я мгновенно невзлюбила его еще в тот момент, когда нас представили друг другу, много лет назад. Возможно, я была слишком сурова в своих суждениях. Это было в основном из-за того, как его глаза скользнули по мне, слишком пристально остановившись на моем лице — как будто он сразу узнал меня. До сих пор помню ледяной озноб, пробежавший у меня по коже, когда он чуть позже сказал: «Был рад познакомиться с вами, Джейн… Ой, простите, я хотел сказать Джен». Его появление здесь именно сейчас, когда на порог мне подбрасывают мертвых животных, как минимум нервирует.

— Дженни? — снова произносит Марк.

— Да просто немного не выспалась, — бесстрастно отвечаю я, завороженно уставившись на облачка пара, поднимающиеся над моим кофе. Понимаю, что неизбежно придется присесть к ним, особенно когда за столом дети. Наконец сажусь и сразу же обращаюсь к Элле и Элфи, чтобы не быть втянутой в разговор с мужчинами. Когда возникает пауза, Бретт сразу же вмешивается, как будто только этого и ждал. Явно в нетерпении что-то до меня донести — или же, как я опасаюсь, заварить какую-то кашу.

— Простите, если мы вели себя немного шумно, когда вчера вернулись. Вы были так добры, что позволили мне остаться… Надеюсь, я ничем вас не стеснил.

Натянуто улыбаюсь ему и, прищурившись, отвечаю теми словами, которых, как я полагаю, от меня и ждут.

— Вовсе нет. Я ничего не слышала. Во сколько же вы завалились?

— О, вообще-то не слишком поздно. Где-то в половину одиннадцатого? — говорит Марк, бросая на Бретта взгляд, ясно говорящий: «Только попробуй с этим не согласиться!»

— Да, где-то так, я полагаю. Славный у вас тут кабак, Дженни.

Что-то в том, как он произносит мое имя, поднимает волоски у меня на затылке. Сама не пойму, что такого в Бретте, но я ему не доверяю.

Время, когда он нарисовался на нашем горизонте и пролез в нашу жизнь, выбрано крайне неудачно. Подстегиваю наш утренний распорядок, чтобы поскорей сбежать.

* * *

Когда подходим к школе, Элла крепко держит меня за руку. Это на нее не похоже, что заставляет меня задуматься, не говорят ли и тут чего-нибудь — чего-нибудь страшного касательно того, что происходит. Как бы мы ни думали, что способны защитить своих детей от любых ужасов, я не сомневаюсь, что и она, и, в меньшей степени, Элфи все-таки улавливают какие-то невысказанные сигналы — жесты, мимику, приглушенные шепотки вне пределов слышимости… Мне нельзя игнорировать ситуацию, надеясь, что она просто исчезнет или смешается с мрачной изнанкой деревенской жизни. У детей очень хорошо развита интуиция, особенно у Эллы.

— Тебя что-то беспокоит? — спрашиваю я, ласково сжимая ей руку.

Слышу, как Элла резко втягивает воздух, и, в свою очередь, тоже задерживаю дыхание.

— Изабелла не вернется, — говорит она. Голова у нее опущена, шаги медленные и неуверенные. Останавливаюсь и наклоняюсь к ней, выпустив при этом руку Элфи. Тот быстро говорит: «Пока, мам, до вечера», и спешит в сторону своего класса. Предполагаю, что он предпочел бы не участвовать ни в каких разговорах по душам.

— Почему ты так думаешь, милая?

Элла пожимает плечами.

— Это то, что сказала твоя учительница?

— Нет. Это то, что сказал мне Итан. — Она вздергивает подбородок, и ее глаза фокусируются на моих. — А он знает, потому что его мама так сказала.

Его мама — это Уиллоу. Тяжело вздыхаю. И почему же это меня ничуть не удивляет?

— О, моя дорогая девочка, я уверена, что Изабелла скоро вернется, как и ее мама. — Понимаю, что мне не следовало этого добавлять, поскольку если этого не произойдет, Элла припомнит мои слова, и это подорвет ее доверие ко мне.

— Нет, ты ошибаешься. — В ее глазах отражается проблеск страха — моего собственного страха. С трудом сглатываю.

— Почему ты думаешь, что я не права? — Ужас пробегает по моим венам. Я не уверена, что готова услышать ее ответ.

— Потому что ее мама умерла. — Элла отстраняется от меня, поворачивается и вдруг вприпрыжку мчится через игровую площадку, словно теперь, когда она поделилась этим со мной, непосильный груз свалился с ее души. Но ее слова оставляют у меня тяжелое чувство, как будто в живот мне вывалили кучу булыжников. Кровь горячо бросается мне в лицо, и я несусь к обычной толпе сплетниц. Врываюсь в их кружок и подступаю к Уиллоу.

— Что, черт возьми, ты наговорила своему сыну, Уиллоу? Ради всего святого, зачем было говорить ему, что Оливия мертва?

— Я бы попросила!.. Не надо вот так врываться сюда, как какая-то сумасшедшая, и орать на меня, — отзывается она, сверкая глазами. — В смысле, я, конечно, понимаю, что ты привыкла бросаться публичными обвинениями, но…

— Как прикажешь это понимать? — резко обрываю я ее, прежде чем до меня доходит, что именно она имеет в виду. Жар расползается вверх у меня по шее. Итак, люди все-таки в курсе моих столкновений с Оливией в прошлом году — возможно, они даже знают, что у Марка был с ней роман. Хотя никто еще не говорил мне этого в лицо. Натужно сглатываю, горло у меня сжимается. Все они уставились на меня, раскрыв рты, и стыд обжигает мне щеки.

— Извини. — Поднимаю руки вверх. — Я была неправа, что так набросилась на тебя. Просто Элла… — Тут голос у меня срывается. — Элла только что сказала, будто Итан сказал ей, что Изабелла не вернется, но, что еще более тревожно, она добавила, что Оливия мертва.

— Я могу стопроцентно гарантировать, что она не слышала этого от моего Итана, — заявляет Уиллоу, расправляя плечи и вызывающе вздергивая подбородок.

— Ладно, — говорю я, желая возразить, но понимая, что это не лучшая мысль. — Полагаю, она могла услышать это где угодно — может, даже подслушала разговор учителей или что-то в этом роде… — Виновато улыбаюсь.

— Скорее всего, случайно услышала, как полиция задает свои вопросы, — вступает в разговор Зари. — Они все еще проводят подомовые обходы.

Теперь уже более спокойным голосом я предлагаю то, что будет считаться более приемлемым вкладом в обсуждение этого вопроса:

— Но прошло уже несколько дней — наверняка они уже прошли эту стадию?

Толпа сгущается, когда мы придвигаемся все ближе друг к другу, чтобы продолжить эту якобы приватную беседу. К счастью, похоже, что моя вспышка гнева быстро забыта, поскольку на смену ей пришли более неотложные вопросы. Насколько я могу себе представить, далеко не один родительский кружок, отправив своих детей в разные классы, ведет сейчас подобные разговоры.

— Судя по всему, пока нет. Наверное, не все были дома, когда приходила полиция; им придется нанести второй, а может, и третий визит, чтобы поговорить абсолютно со всеми.

— Ну не может же полиция опросить всю деревню — это пустая трата ресурсов. Они должны сосредоточиться на ее поисках.

— Ничто из этого не будет потрачено впустую, если они получат хотя бы малейшую зацепку, — говорит Зари, выразительно подняв брови. — Я слышала, как они спрашивали, не видел ли кто что-нибудь подозрительное или не обратил ли внимание на чье-нибудь странное поведение в этом районе в течение нескольких дней до похищения Оливии. Могу предположить, что пока у них ничего из этого не вышло, и как раз поэтому они все еще посещают каждый дом в окрестностях — в надежде, что кто-нибудь что-то видел или знает. Ты видела телевизионное обращение?

— Нет, лично я не видела. Честно говоря, я и не подозревала, что все это будет продолжаться, — говорю я.

— Вчера вечером, в «Юнионе», — говорит Зари, многозначительно глядя на меня. — Мы все вместе смотрели.

Остальные что-то согласно бормочут.

Мой пульс учащается. Выходит, прошлым вечером они тоже были в «Юнионе»… Интересно, общались ли с ними Марк с Бреттом? Не смотрели ли вместе с ними это обращение? Судя по взглядам, которыми сейчас обмениваются женщины, ответ по крайней мере на один из этих вопросов — да.

— Узнали что-нибудь новое? — Стараюсь избегать прямого зрительного контакта — не хочу, чтобы они заметили мою внезапную неловкость.

— Да не особо. — Голос Рейчел дрожит. — Однако это было совершенно душераздирающее зрелище, когда родители Оливии плакали перед камерами. Так подло было заставлять их проходить через это… Да и просто ни к чему, если вас интересует мое мнение — по-моему, лучше б уж Яннис выступил, как думаете?

Уиллоу усмехается.

— Наверное, боится показаться людям на глаза. Его автоматически заклеймили бы как похитителя — или еще хуже. Это ведь всегда муж, кого…

— Да, — рассеянно отзываюсь я. Моя мать однажды тоже так сказала. Когда мы смотрели примерно такое же обращение. «Крокодиловы слезы, — сказала она. — Ты только посмотри на него. Лживый ублюдок! Как раз он-то все это и сделал. Это же совершенно очевидно». Как ни странно, после того как забрали папу, мать больше никогда не произносила подобных слов. Она и помыслить об этом не могла, так ведь? Ее собственный муж оказался убийцей нескольких женщин, но она так и не узнала об этом. Легче ли судить других? Ясней ли видны при этом их несовершенства и изъяны? Быстрей ли вы распознаˆете ложь, если ее изрекает кто-то, кого вы не знаете? Клэр так и не простила ему этого. Она доверяла ему, верила в него, а он подвел ее. Подвел нас всех.

— Твой Марк был совсем хорошенький, — говорит Фрэнки, вырывая меня из моих мыслей. — Подпихни-подпихни, подмигни-подмигни[10]. — Она хихикает вместе с остальными, в буквальном смысле подпихивая Уиллоу локтем.

— В смысле? — Едва выдавливаю это слово сквозь стиснутые зубы, еле сдерживая желание просто развернуться и уйти.

— Я знаю, что он всегда был… ну, понимаешь… общительным малым, но была удивлена, что он так кокетничал с нами, учитывая, что мы с тобой подруги. Как будто они с приятелем реально вздумали кого-нибудь снять…

Каждое слово бьет меня, словно брошенный камешек.

— Держу пари, что ты его с ходу не отшила — а, Фрэнки? — Тон у меня резкий, язвительный. Я злюсь на Марка, но еще больше на них. В моей голове возникает картина, как все они пыхтят вокруг него, словно сучки во время течки. И прежде чем успеваю хоть как-то аргументировать подобное поведение мужа или просто отшутиться — что в подобной ситуации было бы предпочтительней, — вдруг ловлю себя на том, что протискиваюсь мимо Фрэнки, вырываясь из этого тесного кружка. Спешу прочь, не останавливаясь, пока не скрываюсь из виду.

И в уединении своей машины даю волю слезам.

Глава 24

Дженни

Вся в слезах, искажающих зрение, и с адреналином, разогнавшим пульс вдвое быстрей обычного, я лишь поддаю газу, мчась через деревню. Это глупое, безответственное поведение, не в последнюю очередь по причине усиленного присутствия полиции, но я бессильна остановить себя. Мозг как будто отключился. Не успеваю оглянуться, как оказываюсь на дороге, ведущей к клинике. Поездка, какой бы короткой она ни была, прошла как в тумане с того самого момента, как я отъехала от школы.

Что-то вдруг привлекает мое внимание на дороге. Резко нажимаю на тормоз и сцепление, шины визжат по асфальту, я резко останавливаюсь. Ремень безопасности сильно врезается в грудь, когда меня швыряет вперед, а затем отпускает. Я плюхаюсь обратно на сиденье, ударившись головой о подголовник. Делаю глубокий, успокаивающий вдох.

Потирая грудь, отстегиваю ремень и наклоняюсь ближе к ветровому стеклу. Замечаю кролика, пытающегося запрыгнуть на живую изгородь, но он тяжело ранен. Надеваю куртку и выхожу из машины. Ноги у меня неконтролируемо дрожат, когда я осторожно пытаюсь извлечь из кустов перепуганное существо. Кролика тоже трясет, он в шоке. Одна из задних лап у него безвольно обвисла и вся в крови. Бедняжка… Должно быть, кто-то сбил его и просто уехал. Он дергается у меня в руках, пытаясь освободиться — не понимает, что я пытаюсь помочь. Думаю, что некоторые животные все-таки это сознают. Поначалу отбиваются, а потом их охватывает эдакое буддистское спокойствие — как будто до них вдруг доходит, что кто-то будет заботиться о них, облегчит их страдания.

Осторожно кладу большого коричневого дикого кролика в запасную переноску, которую всегда держу в багажнике, затем сажусь за руль и медленно и осторожно преодолеваю остаток пути до клиники. Когда заношу его в смотровую, меня встречает Самир, который говорит, что сам осмотрит его, и советует мне пока выпить чайку. Ванесса берет меня за руку и ведет в комнату отдыха. Хорошо же я сейчас выгляжу, если они так реагируют! Надеюсь, все решат, что дело только в кролике, и не будут задавать никаких наводящих вопросов. Они уже ошибочно предположили, что это я его сбила, а я не стала их поправлять, потому что у меня просто нет сил что-то говорить, и пусть они лучше думают, что я расстроена всего лишь из-за пострадавшего животного, а не уязвленного самолюбия.

Все, о чем я могу думать, — это Марк в пабе со школьными мамашами прошлым вечером. Стук моего сердца усиливается, когда слова Фрэнки вновь эхом звучат у меня в голове: «Как будто они с приятелем реально вздумали кого-нибудь снять». Почему он так поступает со мной?

* * *

Адреналину от утренних событий требуется время, чтобы немного выветриться. Но всякий раз, когда я успокаиваюсь, в моем сознании вновь возникают образы Марка и школьных мамаш, и гормон «бейся или беги» опять встряхивает все тело — и так чуть ли не весь день. Сейчас я устала и благодарна судьбе за то, что время операций подошло к концу.

— Последний клиент, — со вздохом облегчения бормочу я, когда мы вместе с Нишей ведем крайне возбудимого бордер-терьера ко мне в кабинет.

— Судя по всему, нет, — говорит она, кивая в сторону компьютера.

Смотрю через ее плечо на экран. Этого не может быть…

— Я думала, что эта рентгенография намечена на завтра, прямо с утра, — отвечаю я, в замешательстве хмуря брови.

— Я сейчас свяжусь с регистратурой, — обещает Ниша, нажимая кнопку внутренней связи, гудок которой я слышу со стороны регистрационной стойки в приемной. Подхватываю пса и усаживаю его на стол. Он принадлежит миссис Харрис, одной пожилой даме из деревни. Кто порекомендовал ей эту породу, ума не приложу — бордер явно никак не подходит для женщины за семьдесят, страдающей изнурительной агорафобией[11]. Пса привезла сегодня ее соседка, поскольку беспокоится, что он мало двигается и страдает ожирением. Пока дожидаюсь Нишу, бегло осматриваю его и прихожу к выводу, что соседка права. Ну а выписать диету и составить план физических упражнений вполне может и Ниша.

— Ниш, — зову я. — Можешь расписать план для этого красавчика?

— Э-э… Ну конечно. И мне очень жаль, но на рентген уже пришли. Ждут в приемной.

— Ничего не понимаю, — говорю я, и раздражение придает остроту моему тону. Смотрю на настенные часы. — У нас буквально десять минут до закрытия! Все вроде в курсе, что на это время мы никогда не записываем на рентген и УЗИ.

— Видно, какой-то недосмотр, Дженни. — Ниша пожимает плечами.

— Не понимаю, как это вышло… Ладно, по-любому заканчивай здесь, а я пойду посмотрю.

Собираюсь уже выбежать из кабинета, но Ниша хватает меня за руку.

— Вы уж с ней не слишком строго — она все еще осваивается.

— Да, я все понимаю. — Высвобождаю руку и иду в приемную.

Собака, которой предстоит сделать рентген, лежит под креслом своего хозяина. Кен Фрэнсис, владелец паба, сидит и читает журнал о домашних животных. Проскальзываю за стойку и наклоняюсь над Эби, которая заносит в компьютер результаты предыдущей консультации.

— Ты здесь уже достаточно давно, чтобы знать, Эби. — Я стараюсь говорить тихо, но при этом понимаю, что это звучит резко. Почти угрожающе, даже для моих ушей. Но я ничего не меняю. — Ради бога, мне нужно было вовремя уехать отсюда! Теперь из-за твоей оплошности я опоздаю забрать детей с продленки.

— О боже… Простите. — Лицо у Эби морщится, и я чувствую укол вины. Ошибки случаются — кому как не мне это знать. Но по какой-то причине сейчас это знание не мешает мне быть стервой, и, несмотря на осознание того, что вымещаю свой гнев не на том человеке, я не сдаю своих позиций.

— Ну, теперь-то уже слишком поздно извиняться, не так ли? Я же не могу отказать мистеру Фрэнсису, согласна?

— Я могу объяснить, что это моя ошибка, — лепечет Эби, поднимаясь со стула. Опускаю руки ей на плечи, заставляя ее вернуться на свое место.

— Нет. Я не собираюсь заставлять клиента расплачиваться за твою ошибку. Все мы их то и дело допускаем, — с улыбкой добавляю я, как будто это как-то поможет сгладить ситуацию. На лице у Эби натуральный ужас, и вид у нее такой, будто она вот-вот расплачется. Иногда я пугаю себя тем, насколько могу быть похожа на собственную мать.

— Я могу позвонить в школу и объяснить, почему вы опаздываете… — Ее голос дрожит.

— Весь смысл продленки в том, чтобы работающие родители могли забрать своих детей позже обычного времени окончания уроков. Опоздания в таких случаях крайне не приветствуются.

Если б здесь сейчас была Хейли, я попросила бы ее забрать детей вместо меня — ей уже пару раз приходилось это делать. Но она пораньше ушла на прием к врачу, а никому другому я этого не доверю.

— Я постараюсь, чтобы они поняли, что это не ваша вина! Я прямо сейчас позвоню, хорошо?

— Если не трудно, — натянуто отвечаю я. — Номер есть в базе данных, в файле «Семейные контакты на случай чрезвычайных ситуаций».

Разворачиваюсь на каблуках и натягиваю на лицо широкую улыбку, чтобы поприветствовать Кена Фрэнсиса и его черного лабрадора Виски, который бежит облизывать меня, как будто я его старый друг.

— Привет, парень! — Наклоняюсь, чтобы почесать его за ушами. Мое раздражение сразу же утихает, как это часто бывает, когда я оказываюсь рядом с животными — они обладают замечательной способностью успокаивать и снимать стресс, и именно поэтому, наверное, мы — нация любителей животных. Во всяком случае, в общем и целом. Мои мысли опять возвращаются к бедным истерзанным существам, оставленным у меня на крыльце, и приходится встряхнуть головой, чтобы прогнать эти образы. — Ладно, давайте за мной в рентгеновский кабинет, Кен. Можете помочь ему успокоиться, но потом вам придется подождать снаружи. Не хочу, чтобы вы стали радиоактивным.

— Нет, красотка, это мне не грозит. Здесь и без того хватает странных событий, угу? — Могу лишь предположить, что он имеет в виду похищение Оливии, хотя «странные события» — это не то, как лично я описала бы ситуацию. Открываю было рот, чтобы спросить, не слышал ли он чего-нибудь нового, но тут же прикусываю язык. Если б это было так, то он из тех людей, которые с удовольствием выложили бы мне все от и до без всяких дополнительных расспросов.

Сделав все необходимые рентгеновские снимки, выбегаю за дверь, крича через плечо Эби, чтобы она заперла клинику, потому что у меня уже нет времени — я опаздываю больше чем на полчаса. Мой выбор слов, вероятно, мог бы показаться пассивно-агрессивным, чего я на самом деле не имела в виду, а в сочетании с тем, что я даже не посмотрела в глаза Эби, она наверняка думает, что я все еще злюсь на нее. Но я прекрасно понимаю, что истинной причиной моего неустойчивого настроения являются Оливия, жуткие «подарки», школьные мамаши и подростковое поведение Марка. В машине быстро набираю эсэмэску.

Можем пересечься? Жутко хочу увидеть хоть одно приветливое лицо. хх

Мне и вправду не помешало бы опереться на Ройшин, потому что с Марком я сейчас общаться не в силах. И она единственная, кто знает, через что я прошла, узнав про Марка с Оливией. Я должна поделиться всем скопившимся на душе с самой надежной подругой, какая у меня только есть, прежде чем окончательно взорвусь. И если поведение, которое я только что продемонстрировала, хоть чего-то стоит, то этот момент не за горами. Эта моя внезапная вспышка ужаснула и потрясла меня ничуть не меньше, чем Эби. Мне нужно срочно опять овладеть своими эмоциями, потому что если я этого не сделаю, можно будет уже не переживать насчет чьих-то попыток разрушить мою жизнь — я прекрасно справлюсь с этим и сама.

Глава 25

Губитель репейниц

Закоулки сознания серийного убийцы

Пола Слейтера: взгляд изнутри

Все преступления Пола Слейтера против женщин характеризовались уровнем насилия, совершенно несовместимым с образом того образцового семьянина, за которого он себя выдавал. Демонстрируемая в ходе них агрессия вступала в полное противоречие с тем, какое мнение сложилось о нем у его односельчан, которые вплоть до его ареста неоднократно видели его с женой и дочерью — хотя широко сообщалось, что в большинстве случаев его видели лишь с дочерью Джейн. Когда Пола Слейтера начинали спрашивать о его отношениях конкретно с ней, он всегда умолкал и уходил в себя. Категорически не желал говорить о ней. И никогда не разглашал никаких подробностей своей жизни как отца. На протяжении многих лет внимание средств массовой информации было сосредоточено на его жертвах и их родственниках, а также на жене Пола, Клэр, — прежде всего на том, как на нее повлияли преступления ее мужа. Но о Джейн, которой на момент ареста Слейтера было всего восемь лет, почти ничего не было известно.

В ходе судебного процесса в 1988 году Полу неоднократно задавали вопросы об истоках его агрессивного поведения. Он отвечал на них односложно и бесхитростно, не вдаваясь в подробности, — несомненно, хорошо отрепетировав свою речь. Психологи, естественно, тоже внесли свой вклад, и наряду со случайными находками и интервью с соседями и коллегами по работе в итоге сложился образ человека, склонного к неконтролируемым вспышкам агрессии. Как будто в голове у Пола сосуществовали две противоположно разные личности: одни люди в деревенской общине были готовы поручиться за его природное добродушие, в то время как другие утверждали совершенно обратное. Адвокат Пола настойчиво подчеркивал, что личностные оценки, свидетельствующие не в пользу его подзащитного, стали высказываться лишь после его ареста и последующего предъявления обвинения — во многом за счет постоянного муссирования этой темы в средствах массовой информации.

В данной книге Пол своими собственными словами приведет аргументы в пользу того, насколько неточным и вводящим в заблуждение является подобный образ, полностью отрицая, что когда-либо терял контроль над собой. Напротив — из его объяснений вы поймете, что каждый аспект его жизни, все его действия и поведение на самом деле полностью контролировались. Он научился этому.

— Чтобы сделать то, что сделал я, — заявляет Пол, — нужны не только твердая рука, но и твердый разум.

Слейтер признает, что кое-кому и вправду могло показаться, что он в один прекрасный момент слетел с катушек. Но будьте уверены: он был — да и до сих пор остается — человеком, который показывает окружающим лишь то, что ему требуется показать, а манипуляции и принуждение как были его ключевым ментальным оружием, так и остаются по сей день.

Глава 26

Марк

Курсор зависает над ссылкой новостной статьи. Грудь у меня сжимается, когда я наконец щелкаю на ней. Выскакивает страница, лицо Оливии заполняет экран. Сразу же тычу в крестик в углу, чтобы выйти с сайта — просто не могу без глубокого сожаления, терзающего мою совесть, смотреть на ее безупречную кожу, проникновенные глаза и мягкие, полные губы. Чувство вины проело во мне огромную дыру и угрожает поглотить меня целиком.

По ее делу ничего нового, точно знаю — услышал бы по радио по дороге в офис, случись вдруг какие-то серьезные подвижки. Мне было просто любопытно прочитать подробности — заголовок данной конкретной статьи гласил: «Был ли у Оливии роман?» Но, как оказалось, даже это мне не под силу — слаб я для этого на желудок. Или, может, на голову. В принципе слаб.

Встаю и подхожу к большому окну, из которого открывается вид на Эксетерский собор и на местность за ним. С такой высоты кажется, что вся деятельность подо мной проистекает в полнейшей тишине. Рабочие муравьи спокойно занимаются своими делами, вроде как совершенно безразличные ко всему, что творится в окружающем мире. Хотя, думаю, это все-таки не совсем так. Представляю, что было бы, получи я вдруг возможность узнать все их мысли, заботы и тревоги, — мой разум просто взорвался бы.

Сейчас, конечно, мне и без того не дает покоя целое множество вещей. Такое великое множество, что мой мозг уже не способен их разделить — они связаны вместе, словно пучок проводов, и настолько замысловато переплетены между собой, что, боюсь, этот клубок я уже никогда не распутаю. Я сам навлек это на себя. В течение долгих лет я счастливо прятал голову в песок, позволяя себе закрывать глаза на все, что хоть отдаленно напоминало проблему — избегая проблем любой ценой. Потому что так ведь проще, верно? Если вы игнорируете проблемы, они просто перестают существовать. Тают и исчезают без следа, оставляя меня счастливым, довольным человеком, мужем и отцом.

Именно по этой причине я и проигнорировал самую последнюю проблему — а также ту, которую та потащила за собой, когда Джен начала задавать неудобные вопросы. А теперь уже и самую крупную из всех.

Проигнорировал тот факт, что практически уверен: моя жена решила каким-то образом навредить Оливии Эдвардс.

Глава 27

Ты помнишь наши маленькие путешествия?

«Те, что мы держали в секрете от мамы? Да, помню».

Раньше тебе нравилось собирать всякую чепуху, прямо с земли — что угодно, будь то сосновая шишка, сухой листок или камешек, — ты подбирала их, засовывала в рюкзачок, уносила домой и прятала.

«А она находила все мои тайники и все это выбрасывала».

Знаешь, я сохранил твои рисунки. Те, которые твоя мать разрешила тебе отправить. Я знаю, почему она выбрала именно их. Это те, на которых три фигурки из палочек — две из них держались за руки, а одна всегда располагалась на самом краю листа. Этот человечек как бы наблюдал за происходящим — вроде как на самом деле не был частью семьи. Поскольку все нарисованные фигурки были одинакового размера, я, естественно, предположил, что это я на самом краю — я ведь больше уже не держал тебя за руку, поскольку оставил тебя. И как раз по этой причине она позволила тебе послать эти рисунки — знала, что я подумаю именно так и это причинит мне боль. Но несколько лет спустя я понял, что ошибался.

«Так как все-таки думаешь, пап, кто был тем человечком на краю листа?»

Это была она. Это твоя мать была тем, кто заглядывал снаружи внутрь. По иронии судьбы она послала их, полагая, что это я, и думая, что наконец-то получила свое. Она всегда завидовала нам, принцесса, потому что ей никогда не удавалось проникнуть в наш с тобой кокон, наш собственный маленький мирок.

«Это многое объясняет. Ей была ненавистна мысль, что, когда ты ушел, она не смогла просто занять твое место. Ненавистен тот факт, что я так и не полюбила ее так, как люблю тебя, папа».

Глава 28

Дженни

Кладу свой мобильник на кухонную стойку и ставлю его на зарядку, после чего иду проверить детей — больно уж они тихие с тех пор, как вернулись из школы. Элла была особенно сердита на меня за то, что я так опоздала, и по дороге домой не обмолвилась и словом. А потом сразу скрылась в своей комнате. Сейчас я наблюдаю за ней с порога — она сидит за своим письменным столом и что-то пишет. Прикрывает тетрадь рукой, когда понимает, что я рядом, — словно на уроке, чтоб никто не списывал. Просто спрашиваю, все ли у нее в порядке, и когда она отвечает резким «да», оставляю ее в покое и иду искать Элфи.

Марк сегодня задерживается. Такое случалось и раньше, когда он, увлекшись чем-нибудь на работе, терял представление о времени, но на сей раз, похоже, причина совсем другая — опоздание намеренное. Сегодня утром за завтраком он явно чувствовал себя довольно неуютно, что я тогда списала на присутствие Бретта. В конце концов, я тоже испытывала неловкость по той же самой причине. Теперь же я уверена, что поведение Марка объяснялось опасениями, что Бретт может проболтаться насчет его «флирта» со школьными мамашами. У мужа, естественно, найдется какое-нибудь оправдание, когда он наконец вернется домой, — типа, вдруг нарисовалось что-то крайне важное, что помешало ему уйти вовремя. Или же и вправду возникло что-то непредвиденное. Сегодня я и сама такое проходила, а у меня нет монополии на непредвиденные события.

Нахожу Элфи в саду за домом. Он устроил себе берлогу из старого брезента и теперь выстраивает в шеренги своих игрушечных солдатиков — старых солдатиков Марка, которых он нашел в гараже, — готовых сражаться друг с другом. Стою, прислонившись к косяку большой раздвижной двери, выходящей во внутренний дворик, и думаю, что именно так я себя и чувствую. Это как раз то, что я должна сейчас делать — выстраивать свою оборону, готовясь перейти к наступлению и сражаться. Только вот с кем? Враг мне до сих пор неизвестен. Нужно срочно это изменить.

Пока дети заняты, а Марка, способного засечь меня и начать задавать вопросы, нет дома, иду в гараж и роюсь в упаковочном пластиковом контейнере с надписью «Всякое старье». Здесь есть еще множество подобных контейнеров, которые мы так еще и не рассортировали, несмотря на то что прожили в этом доме почти шесть лет. Натыкаюсь на старые школьные альбомы Марка и чуть не проваливаюсь в кроличью нору, перелистывая страницы, но останавливаю себя. На это нет времени. Продолжаю перерывать содержимое в поисках того, что ищу, и наконец с торжеством вытаскиваю это — нашу старую видеокамеру. Еще несколько секунд копаюсь в поисках зарядного устройства и с облегчением обнаруживаю, что оно просто запуталось где-то на самом дне пластикового ящика. Теперь я поставлю эту камеру на балконе, нацелив на подъездную дорожку.

Каким-то чудом она все еще работает. Пришлось подключить ее к розетке, так как для полной зарядки аккумулятора потребуется целая вечность, но шнур достаточно длинный, чтобы разместить камеру на столе, который я вытащила на балкон. Прежде чем лечь спать, поставлю ее на запись. У нее нет функции ночной съемки, поэтому переведу охранное освещение участка с режима включения от датчиков движения на постоянку. Свет, конечно, может отпугнуть тех, кто оставляет мусорные мешки, но автоматическое срабатывание их вроде не смутило, так что надеюсь, большой разницы не будет. Пока Марк не переключит все обратно, естественно.

Муж наконец входит в дверь только в половине девятого. Лицо у него напряженное, глаза тусклые от усталости, когда он проходит на кухню, бормоча короткие извинения, прежде чем исчезнуть наверху, чтобы переодеться. Дети уже накормлены и уложены, так что ужинать будем только мы вдвоем. Когда Марк возвращается, одетый в спортивные штаны и свитер, молча разогреваю тушеную говядину с картошкой. Напряженность сковывает языки, когда мы обмениваемся пустопорожними словами насчет еды, не затрагивая никаких других тем. Нет даже обычных вопросов «как прошел твой день». Как будто мы оба боимся первыми упомянуть про то, о чем предпочитаем молчать, так что ситуация патовая. Позже смотрим «Нетфликс», чтобы ненароком не услышать что-нибудь про Оливию в новостях. И хотя, скорее всего, нам обоим очень хочется узнать, нет ли каких-то подвижек, ни один из нас не хочет увидеть ее лицо на экране или признать тот растущий страх, который приходит с каждым днем, когда ее не находят живой.

В одиннадцать мы падаем в постель и, с пожеланиями спокойной ночи чмокнувшись в губы, отворачиваемся друг от друга. Расстояние между нами все увеличивается, и с осознанием этого тянущая боль разливается у меня внутри. Перекатываюсь на спину и обхватываю живот руками, баюкая себя, пока горячие слезы пузырятся между моими широко распахнутыми веками. Слезы уже не удерживаются в глазах, ползут по носу и по щеке, когда я поворачиваюсь к Марку и смотрю на его затылок в темноте. Тянусь, чтобы коснуться его плеча, но в самый последний момент отдергиваю руку. Есть ли какой-нибудь выход из всего этого?

Лежу без сна, уткнувшись лицом во влажную подушку и вслушиваясь в гортанный храп Марка. Постоянно возвращаясь мыслями к видеокамере на балконе.

Глава 29

Дженни

Суббота

Прихожу в себя, лежа на кухонном полу. Второй раз за неделю, с тревогой думаю я.

Быстро поднявшись на ноги, окидываю себя беглым взглядом. Я в пижаме — обшлага обеих штанин влажные, а белая ткань теперь бурая. О господи… Я опять выходила из дома. Окинув взглядом кухню, не замечаю ничего необычного; двери в задний дворик закрыты. Не помню, чтобы открывала или закрывала их. Проверяю, заперты ли они. Нет. В таком случае, скорее всего, я вышла и вошла обратно как раз через них, поскольку мы с Марком всегда проверяем замки на каждой двери перед тем, как лечь спать.

Слышу какой-то глухой стук, и, стараясь не шуметь, поспешно бросаюсь наверх — на случай, если кто-то уже не спит: не хочу, чтобы меня застали в таком виде. Должно быть, кто-то из детей просто уронил игрушку со своей кровати, поскольку, когда я оказываюсь на лестничной площадке, все опять тихо. Испускаю судорожный вздох.

Пробравшись в нашу спальню и сменив грязную пижаму на чистую — на сей раз не засунув ее машинально в бельевую корзину, — иду через лестничную площадку к выходу на балкон. Тот тоже всегда заперт, так как не хочу рисковать тем, чтобы дети вылезли туда без присмотра. Я уже слышала кое-какие реально страшные истории о детях, свалившихся с балконов, и поэтому с самого начала, едва только приобретя этот дом, мы с Марком позаботились о том, чтобы дети были хорошо осведомлены о мерах безопасности, а ключ от балкона повесили повыше, вне их досягаемости. Тянусь, чтобы снять его с медного крючка, тихо открываю дверь и подхожу к столу.

Камера прекратила запись, но, похоже, как минимум пару часов все же проработала. Нервные окончания покалывает, посылая волны крошечных электрических импульсов по моей коже, когда я нажимаю кнопку обратной перемотки. Кассета крутится целую вечность; жужжание камеры напоминает о забытых технологиях моего детства. Боюсь смотреть, записалось ли что-нибудь. Если б не моя нервозность, можно было бы просто выглянуть за входную дверь, прежде чем подниматься наверх, — если там ничего нет, я избавила бы себя от всего этого стресса. Наконец камера щелкает. Так. Вот оно. Момент истины.

Беру камеру и пристраиваю ее у себя на коленях, усевшись на садовый стульчик на балконе. Тот хлипко трясется в такт подрагиваниям моих ног. Утренний воздух прохладен и свеж, мне зябко, но кожа у меня горячая и липкая. Мышцы едва не сводит от напряжения. Нажимаю кнопку воспроизведения и жду, пока на маленьком откидном экранчике не появится шаткое, серое, зернистое изображение. На мгновение мне кажется, что там ничего нет и я зря потратила время, но потом различаю две припаркованные машины и широкую подъездную дорожку. Есть! Получилось.

Смотрю несколько минут, поглядывая на сменяющие друг друга цифры отсчета времени в правом нижнем углу, а затем перематываю пленку вперед. Маловероятно, чтобы этот человек появился раньше полуночи. Останавливаю и вновь запускаю запись еще несколько раз, уже готовая сдаться, опасаясь, что меня застукают здесь, если я просижу еще хоть немного дольше. К тому же холод давно уже просочился сквозь тонкую ткань моей шелковой пижамы, и я вся дрожу.

И тут замечаю какую-то тень на экране. Она движется. Вглядываюсь повнимательней — и сердце у меня пропускает удар.

Фигура женская, я в этом совершенно уверена, судя по телосложению и манере двигаться, и одета она во что-то очень похожее на белую пижаму.

— Не-е-ет, — шепчу я. Просто не могу в это поверить.

Это я.

Я засняла себя в момент одной из своих отключек.

Нажимаю кнопку «стоп» и откидываюсь на спинку стула — разочарование высасывает из меня всю энергию. Я так надеялась, что вот-вот раскрою преступника! Собственное дыхание клубится передо мной белыми облачками пара, когда я учащенно дышу, глядя на маленький экранчик. И тут, вздрогнув, сознаю, что все это значит. Мои провалы в памяти и то, что я делаю во время них, всегда оставались загадкой. И хоть кое о чем я все-таки имела некоторое представление, пытаясь восстановить свои действия в этом состоянии, похожем на гипнотический транс, но никогда не видела саму себя — никогда не имела доказательств из первых рук. Теперь у меня есть возможность и в самом деле стать свидетелем одного такого эпизода. Наклоняюсь вперед и вновь нажимаю на «Пуск». Мое лицо всего в нескольких дюймах от экрана, и я пристально вглядываюсь в него, прослеживая свой путь предположительно от задней двери — поскольку я только что появилась в поле зрения с этой стороны, — до подъездной дорожки. Наблюдаю, как удивительно быстро продвигаюсь по ней, а затем исчезаю из виду.

Куда, черт возьми, я направляюсь?

Ерзаю на пластиковом садовом стульчике, чтобы расслабить едва не сведенные судорогой мышцы. И жду. Часы на экране продолжают отсчет: проходит две минуты, затем три, четыре, пять… Что я могла делать все это время? Пешком примерно столько и займет, чтобы попасть в центр деревни. Но, естественно, я ведь не брожу по улицам Колтон-Кум в этой своей чертовой пижаме! Ой как некрасиво выйдет, если меня кто-нибудь увидел и потом что-нибудь скажет! Меня заставят выложить все начистоту, признаться, что я лунатичка и хожу во сне. Вся съеживаюсь от этой мысли. Я держала подобные вещи при себе с восьмилетнего возраста — только моя мать и Марк знают, что я страдаю от провалов в памяти. О, а теперь и Бретт, конечно же, если я правильно уловила смысл того ночного разговора… Но я просто сгорю со стыда, если об этом узнают абсолютно все и я стану нашим местным деревенским посмешищем.

После нескольких коротких ускоренных перемоток вперед наконец вижу, как возвращаюсь. Прошло одиннадцать минут. Замечаю, что теперь иду медленнее. А когда изображение становится немного четче, вижу, как что-то несу в руках.

Сердце начинает беспорядочно колотиться о ребра. Не могу разобрать, что именно — качество изображения слишком низкое, — но вроде я держу что-то достаточно увесистое, а сверток темнее моей светлой пижамы.

Это я сама оставляю мусорные мешки? Зачем, ради всего святого, мне так поступать с собой?

Но потом вижу, как я сворачиваю влево, и полностью теряю себя из виду. Не думаю, что я подошла к крыльцу. Хотя, пожалуй, вполне могла пройти и где-то под балконом. Перематываю запись чуть назад и смотрю более внимательно. Скорей похоже на то, что я направилась за угол дома — в сторону мусорных баков.

Выключив камеру, хватаю ее и спешу в гостевую комнату, где заталкиваю под старый туалетный столик — тот, который я собиралась отреставрировать по меньшей мере лет шесть назад, в порядке хобби, когда в моде был шебби-шик[12]. Потом влезаю в сандалии и направляюсь к задней двери.

Оказавшись снаружи, обвожу взглядом окрестности, прежде чем подойти к мусорным бакам. Сама не знаю зачем, если честно, — неужели я рассчитываю кого-то там увидеть? Наблюдающего за мной из какого-то укрытия? С некоторым трепетом поднимаю крышку мусорного бака на колесиках.

Ничего.

Смятение туманит мой разум. Если я не выбросила то, что у меня было, в мусорный бак, то где же оно?

Под упругое биение пульса бросаюсь к входной двери.

На крыльце лежит новый черный мешок для мусора.

Замираю на месте, на глаза наворачиваются слезы.

На записи с камеры больше никого не было видно — никто не приближался к дому по подъездной дорожке. Только я. Но я была совершенно уверена, что обошла его с обратной стороны. Так что, если мешок оставила не я…

Это должен быть кто-то из дома.

Чтобы не попасть на видео, такому человеку нужно было просто открыть входную дверь и положить мешок на крыльцо.

И единственный человек, который мог бы это проделать, — Марк. Так ведь?

Глава 30

Губитель репейниц

Закоулки сознания серийного убийцы

Пола Слейтера: взгляд изнутри

Согласно материалам, предоставленным полицией, и тому, что сообщалось в газетах, первой жертвой Пола Слейтера стала Харриет Дженнингс, которую он изнасиловал и убил в 1975 году. Но впоследствии, исключительно для данной книги, Пол раскрыл дополнительные подробности, и теперь признает, что стал проявлять преступное поведение гораздо раньше, еще в детстве — в 1968 году, когда Полу было одиннадцать лет, — и что на самом-то деле его первой жертве было всего десять.

Воспитанный матерью-одиночкой, Слейтер никогда не знал своего отца — хотя с детских лет привык к череде различных мужчин, приходящих и уходящих из его дома, поскольку именно так его мать и зарабатывала себе на жизнь. Пол рассказывал, что ежедневно, начиная с пяти лет, его запихивали в шкаф и угрожали избиением, если он «хотя бы пикнет», пока его мать «развлекала» своих друзей мужского пола.

Шли годы, и он постепенно пришел к пониманию, что под «развлечением» понималось то, что она вступала с ними в половую связь. По его словам, Пол хорошо помнит, как однажды провел в шкафу шесть часов подряд, выпив всего лишь стакан воды. И ему пришлось использовать тот же стакан, чтобы помочиться. Систематическое недоедание и откровенное пренебрежение со стороны взрослых привели к тому, что учеба давалась ему с трудом. Над ним издевались. Он засыпал на уроках. Он проваливался по всем предметам. Его способ справиться со всем этим состоял в том, чтобы полностью уйти в себя. И в голове у него стали зарождаться планы причинять боль другим, чтобы самому стать тем, кто контролирует ситуацию.

Его первой жертвой, по его словам, стала девочка, которая училась на класс младше. Несмотря на более юный возраст, она тоже насмехалась над ним, заставляла его чувствовать себя неполноценным, и он видел, как она кокетничала со всеми мальчиками в школе, на каждой перемене собирая их вокруг себя. Наблюдал, как она водила мальчишек на зады велосипедного сарая, где целовалась с ними. Ему пришлось терпеливо дожидаться несколько недель, пока она наконец не отправилась домой пешком совсем одна. Он знал ее маршрут, заранее подыскал тихое безлюдное место в поле неподалеку от карьера — она всегда ходила этой короткой дорогой, поэтому Пол знал, что лучшей возможности не представится. К одиннадцати годам он уже неоднократно становился свидетелем того, как его мать занималась сексом с посторонними мужчинами, но в то время секс его не интересовал. Все, чего ему хотелось, — причинить боль этой девчонке.

Он напал на нее сзади — запрыгнул ей на спину и повалил на землю лицом в грязь. Потом ударил ее по затылку, и она перестала двигаться. Он подробно рассказал о том, что при этом чувствовал, и хоть и признал при этом, что это заставило его ощутить себя сильным, но все же добавил, что в этом было и нечто большее. Ключевым результатом стало высвобождение сдерживаемого гнева, стыда и обиды.

Когда жертва замерла и замолчала, он сорвал с нее рубашку и перевернул ее на спину. Провел пальцем по гладкой коже ее живота — и, по его описанию, на него снизошло невероятное чувство спокойствия. Словно для того, чтобы закрепить его мысль о красоте и безмятежности этого деяния, на живот девчонки опустилась бабочка, и он уставился на нее, словно загипнотизированный. После чего, совершенно неосознанно, медленно занес руку и быстрым движением прихлопнул бабочку, плотно прилепив ее к голому животу.

Он сказал, что потом снова и снова переживал этот момент, оказавшийся самым умиротворяющим, какой только отложился у него в сознании — таким же тихим и безмятежным, как и та девчонка, и бабочка.

Конечно, мы знаем, что эта жертва не стала сообщать в полицию о том нападении на нее. И она больше не пострадала от рук Пола Слейтера. По крайней мере, не так, как его более поздние жертвы.

Поскольку я могу эксклюзивно открыть тот факт, что звали эту его первую жертву Клэр Вудс.

И что пятнадцать лет спустя она стала женой Пола.

Глава 31

Дженни

Подхватываю с крыльца черный мешок и, даже не заглядывая внутрь, решительно захожу за угол к мусорному баку на колесиках и швыряю его туда, со всей силы захлопнув крышку. Это может всех перебудить, но на данный момент мне абсолютно на это плевать. После собственного изображения на видео голова идет кругом. Я так отчаянно хотела заснять на камеру того мерзавца, который все это со мной вытворяет, что и не подумала, что попадусь сама. И конечно же, до сих пор мне и в голову не могло прийти, что эти жуткие посылки мог оставлять Марк. Пока я обдумываю это, жжение в животе становится все сильней.

Уже не соблюдаю тишину, когда возвращаюсь в нашу спальню и топаю в ванную комнату — гремлю чем попало, резко распахиваю стеклянную дверцу душевой кабины, хватаю один за другим флаконы с гелем, шампунем и кондиционером, затем со стуком ставлю их обратно. Шумно отдуваюсь, откашливаюсь и отплевываюсь, а закончив и выйдя обратно в спальню из ванной, с треском захлопываю за собой дверь.

Марка в постели нет, чему я только рада. По крайней мере, он не стал свидетелем моей детской истерики. Или, наверное, только что улизнул из спальни как раз из-за этого. Остаюсь там, изнывая от жалости к себе, еще минут двадцать, пока разочарование не отпускает мое тело и я не чувствую себя более-менее спокойно. Или, во всяком случае, достаточно спокойно, чтобы встретить наступающий день.

Если не приходится ехать в клинику для экстренных консультаций, субботы отведены у нас для семейных развлечений. Плавание, тематические парки, катание на велосипедах — вот наши любимые занятия.

Хотя, похоже, не сегодня.

Марк лежит на диване, скрестив руки под головой и водрузив ноги на подлокотник, и смотрит субботнюю спортивную программу. По пути к лестнице прохожу мимо детей. Оба уединились в своих комнатах — Элфи играет со своими машинками «Хот Вилс», а Элла полностью ушла в чтение какой-то книжки. Я в замешательстве — из-за глубокого чувства разобщенности мне кажется, что я балансирую на краю пропасти.

Марк не слышит моего приближения, поэтому, прежде чем заявить о себе, я ненадолго прислоняюсь к дверному косяку и наблюдаю за ним. Эта история с Оливией вернула всю мою неуверенность в себе. А вчерашние подколки школьных мамаш подлили масла в и без того полыхающий огонь. Мне казалось, что надо мной откровенно потешаются. Выставляют меня на посмешище. Я сильная, успешная женщина — я не позволю, чтобы меня заставляли чувствовать себя дурочкой! И все же когда смотрю на Марка, все больше укрепляясь в мысли, что как раз он и может быть тем, кто выставляет на крыльцо мусорные мешки с мертвыми животными, то понимаю, что именно этим он и занимается — выставляет меня полной дурой.

Но почему?

Может, он хочет уйти от меня… К Оливии. А что, если они оба хотят долгосрочных отношений, а не просто интрижки? В моем сумбурном сознании это внезапно обретает смысл. Марк с Оливией вместе придумали этот план — если они повесят ее похищение на меня, уберут меня со сцены, тогда смогут быть вместе без помех со стороны всеми презираемой женщины. Это был бы просто идеальный план. Посмотрим правде в глаза: в реальной жизни случались и более задвинутые сюжеты. Правда, конечно, в итоге она должна «найтись» — все обвинения с меня тогда будут сняты и ничего из этой затеи не выйдет.

Если только они не исчезнут вместе: новые имена, новые документы, новые жизни… Это то, что в свое время проделала я сама, так что знаю: это выполнимо. Но тогда у меня не было детей — было гораздо проще начать все сначала. Таскать с собой по всей стране Эллу и Элфи — пытаться начать все сначала с ними на буксире — будет гораздо сложнее. А Марк никогда, никогда в жизни не бросил бы своих детей. Я готова поклясться в этом своей собственной жизнью.

Выкидываю из головы все эти параноидальные теории и, войдя в гостиную, наклоняюсь, чтобы поцеловать Марка в лоб. Он вздрагивает.

— Не слышал, как ты вошла… — Перекидывает ноги на пол и садится. — Доброе утро.

— Привет, — говорю я. — Разве мы сегодня никуда не едем?

— А ты этого и вправду хочешь? Я тут, в общем, подумал… Учитывая эту историю с… — Он смущенно смотрит на меня. Боже, неужели мы сейчас даже не в состоянии произнести ее имя? Она теперь «история»?

— Это могло бы немного отвлечь нас от сложившейся ситуации. Честно говоря, сейчас мне не помешало бы выбраться из деревни — тут просто нечем дышать. Каждый день видеть здесь полицию, репортеров и журналистов — это все равно что попасть в какой-нибудь дурацкий телесериал.

— Да, хорошая мысль… Может, тогда возьмем велики и скатаемся в Хэлдонский лес?

В его лице, в его голосе нет ни намека на беспокойство. Если он и вправду сегодня утром — и не только сегодня — подбросил на крыльцо мусорный мешок, разве я не заметила бы что-то в его манере себя вести? Не углядела бы чувство вины или предательства у него в глазах? Могу точно сказать, что видела это в прошлом году, когда их с Оливией интрижка выплыла на свет божий и я пришла к выводу, что он собирается немедленно меня бросить. Тогда Марк убил несколько дней, пытаясь убедить меня, что уходить нисколько не собирается и что с Оливией его, как говорится, просто бес попутал. Со временем я ему поверила. Или, по крайней мере, внешне. Сейчас я начинаю понимать, что в глубине души недоверие осталось, и хоть он никогда прямо не признавался мне в этом, равно как и она, я все-таки уверена, что это было нечто большее, чем просто разовый перепихон. Думаю, Марк настолько отчаянно пытался убедить меня, что в этом не было ничего серьезного, что в конце концов и сам в это поверил.

— Конечно, — говорю я. — Я сейчас не особо полна энергии, но если мы выберем легкий маршрут…

«Не особо полна энергии» — это еще мягко сказано. Я уже буквально на последнем издыхании. Однако это практически нормальное мое состояние, и так уже много лет. Бессонница — безжалостный убийца, и неудивительно, что лишение сна используется в качестве пытки.

Марк встает.

— Сейчас достану велосипеды из гаража и загружу их на твою машину. Не хочешь собрать детей? Позавтракать можно будет по дороге.

Смотрю, как он уходит, после чего бегу наверх, крича детям, чтобы были готовы через пять минут. Они просто обожают завтраки из «Макдоналдса», хотя лично я предпочла бы съесть собственные ногти на ногах, чем потреблять в пищу нечто подобное. Взамен предлагаю взять что-нибудь в стилизованной под хижину закусочной в Хэлдоне — и встречаюсь с разочарованием. Впрочем, это пройдет, как только они окажутся в машине.

Через десять минут все мы пристегнуты. За рулем по моей просьбе сидит Марк: терпеть не могу, когда велосипеды и на крыше, и на заднем кронштейне, — я никогда не могу точно оценить габариты по длине и высоте и боюсь где-нибудь зацепить живую изгородь. С тех пор как Марк впервые встретил меня после того, как я поступила примерно таким же образом, на протяжении многих лет мое водительское мастерство не раз становилось поводом для шуток.

— Надо еще заправиться, — говорит Марк, заруливая на бензоколонку «Тексако». — Мама опять оставила пустой бак!

Он укоризненно улыбается. Я наклоняюсь, чтобы глянуть на указатель уровня топлива. Клянусь, у меня оставалось как минимум четверть бака! Хотя не то чтобы я ездила слишком уж далеко, так что на прошлой неделе заправилась всего на двадцать фунтов.

— Странно, — говорю я. — Ты не брал мою машину?

— Э-э… Как бы это у меня вышло? Ты же каждый день катаешься на ней в клинику.

— Ах да. — Хмурюсь и выхожу из машины. — Дети, взять вам чего-нибудь попить? — Заглядываю в окошко. Они мотают головами, поэтому я бросаю взгляд на номер колонки и захожу в помещение станции, готовая расплатиться, как только Марк зальет бак.

— Доброе утро, Дженнифер, — говорит Кам, когда я подхожу к стойке с кассовым аппаратом. Я безуспешно пыталась заставить его называть меня Джен или Дженни, но теперь он, по крайней мере, отучился официально именовать меня «миссис Джонсон» всякий раз, когда я тут появляюсь.

— Приветики. Как делишки? — Переминаюсь возле кассы, поглядывая в окно на Марка и дожидаясь, когда тот засунет заправочный пистолет обратно в колонку.

— Ох… Да серединка на половинку, — отвечает Кам. Глаза его печальны, и я не хочу нажимать на него насчет причин. Знаю, что они с женой уже несколько лет едва сводят концы с концами с этой деревенской бензоколонкой: цены на топливо, конкурирующие заправки при супермаркетах — все это оказывает на них большое давление. — Мама Ниры болеет, и Нира проводит все больше и больше времени у нее, чтобы как-то помочь. Думаю, ей придется переехать к нам. Знаете, далеко не идеальный вариант жить над бензоколонкой — только не для пожилой дамы с проблемами мобильности.

— О, Кам, так жаль это слышать… Наверное, соцслужбы могут как-то помочь — предоставить ей пакет услуг по уходу?

— Все это требует слишком много времени. Такая бумажная волокита… — Он качает головой.

Слышу звоночек, означающий, что Марк закончил заправлять машину.

— Ну, и во сколько мне обошелся мой муж? — Смеюсь, но смех застревает у меня в горле, когда я вижу сквозь стекло, как к Марку подходит какая-то женщина. Кам перехватывает направление моего взгляда, и его глаза расширяются.

— Эта женщина расспрашивает всех моих клиентов, — говорит он с глубоким вздохом.

— Почему?

— Репортерша, я думаю. Пытается получить какую-то информацию об Оливии.

Кровь стынет у меня в жилах.

— Да ну? Разве вы не можете просто послать ее подальше?

Кам пожимает плечами.

— По крайней мере, она сама по себе, не то что в остальных деревенских лавках — там они буквально кишат.

— Но разве не жуть? Что жизнь Оливии вдруг стала достоянием общественности?

— Действительно. Но я думаю, что, по крайней мере, в результате они раскопают какую-то полезную информацию, которая позволит им найти ее. И того нелюдя, который ее похитил.

— Полиция не сообщала что-нибудь новое? Как думаете, у них появились какие-то зацепки?

— Ну, сегодня утром заезжала ваша медсестра, Ниша. И она сказала, что видела полицейских у дома миссис Брюер. Двоих. — Голос Кама обретает иную тональность, едва ли не приподнято-возбужденную, и мне становится ясно, что он столь же не чужд сплетням, как и любой другой человек.

— Дома Кэролайн Брюер?

— Да, у того, что с камерой на фасаде. И, судя по всему, это не были обычные разговоры на пороге, которые полиция вела до сих пор, — они все-таки зашли внутрь.

Позволяю этим сведениям осесть в голове. Ситуация обостряется. До сих пор сотрудники полиции проводили обходы в буквальном смысле «от двери к двери», как это у них называется, — стояли на пороге, задавали свои краткие вопросы и двигались дальше. Если они вошли, то на это должна иметься какая-то веская причина. Судя по всему, они хотели получить доступ к записям с ее камеры наблюдения.

— С тобой все в порядке, Джен? — Голос Марка вырывает меня из всех этих мыслей.

— Ах да, извини. Просто заболталась с Камом. Я уже расплатилась.

— Тогда поехали, — говорит он. — Кстати, захвачу-ка еще пару бутылок воды.

Прощаюсь с Камом и ухожу, стараясь не встречаться взглядом с репортершей, которая явно наблюдает за мной. Пусть лучше она держится от меня подальше! Рысцой добегаю до машины, запрыгиваю в нее, быстро захлопнув дверцу, и поворачиваюсь к детям. Если у этой женщины есть фотоаппарат, не хочу, чтобы она запечатлела мое лицо. Вряд ли у нее есть причины нас фотографировать, но лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Марк возвращается в машину и протягивает мне бутылки. Наклоняюсь, чтобы поставить их на коврик под ногами, и опять-таки для того, чтобы оставаться вне поля зрения репортерши. Жду, пока Марк не выедет с площадки перед станцией, а потом выпрямляюсь и спрашиваю его, чего хотела эта тетка.

— О, да все как обычно, ты же знаешь.

— Вообще-то нет, Марк. Не знаю. Непохоже, чтобы такое было здесь в порядке вещей, согласен?

— Она спросила, знаю ли я Оливию…

— А ты что сказал?

Он бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Если ты дашь мне закончить…

— Извини. Продолжай.

— Я сказал, что знаю про нее, и что мы с ней как-то раз по какому-то поводу общались.

— Зачем ты ей это сказал? Совсем дурак? — шиплю я.

— Да успокойся ты, Дженни… — Марк искоса бросает взгляд в зеркало заднего вида, проверяя, не уловили ли дети возникшее напряжение. Он терпеть не может препираться со мной при них. Я тоже.

— Тебе не следовало произносить ни единого слова, — резко говорю я, прежде чем переключиться обратно в «режим мамы» и поставить песенки из «Каникул семейки Джонсонов»[13], которым мы всегда подпеваем при совместных автомобильных поездках для поднятия настроения.

Внутренне же я буквально визжу от ярости.

Предоставление этим гиенам пера даже мельчайшей информации равносильно предоставлению им эксклюзива. А Марк добровольно выложил достаточно, чтобы они продолжили копать. Если ему и следовало открывать рот, то лишь с той целью, чтобы категорически отрицать какое-либо знакомство с Оливией. А при том, как я сама себя вела при виде этой репортерши — старательно избегая ее, а затем отворачивая лицо, — у нее в башке наверняка зазвенели тревожные звоночки. Матерые журналюги должны интуитивно такое чувствовать, неоднократно сталкиваясь с самыми различными формами человеческого поведения. Теперь она воспользуется тем, что дал ей Марк — а опосредованно и я, — и начнет как бы невзначай вворачивать это в разговорах с другими простофилями, которых сумеет зацапать.

И не успеем мы опомниться, как она узнает о моих препирательствах с Оливией, а значит, пресса и полиция поймут, что и у меня, и у Марка имелся возможный мотив как-то навредить ей.

Глава 32

Дженни

Парковка Хэлдонского леса забита до отказа, как обычно, но выбранный нами велосипедный маршрут, самый простой, наименее перегружен. Марк едет первым, за ним Элла и Элфи, ну а я замыкаю шествие. Мы давно выяснили, что это самый безопасный походный порядок, поскольку я медленнее Марка, но также и более наблюдательна — могу заметить падение, не успеет оно еще произойти. Мы оба ведем себя так, как будто абсолютно ничего не изменилось с момента подобной нашей семейной вылазки на прошлой неделе, хоть оба знаем, что это далеко не так.

До той моей отключки во вторник вечером, после которой мы узнали о похищении Оливии, наша жизнь ровно катилась своим чередом. Ни в коем случае не идеальным — после прошлогодней «колдобины на дороге», как я предпочитаю это называть, все немного выбилось из привычной колеи. Но мне и вправду казалось, что нам удается двигаться дальше. Была надежда, что мы вновь сумеем твердо встать на ноги и я смогу восстановить свое доверие к Марку. Теперь же я уже не настолько уверена, достоин ли он этого доверия. Постоянно ловлю себя на том, что задаюсь вопросом: куда все это нас заведет. Просто не могу представить себе жизнь без Марка, но не знаю, насколько жизнеспособен наш брак. Справимся ли мы с этим, как семейная пара?

Смотрю ему в спину, пока он катит на велике впереди меня, — наблюдаю, как размеренно работают его мускулистые ноги, и недавние мысли вновь возвращаются в голову. Когда на видео не оказалось никого, кто мог бы оставить черный мешок, но я все равно нашла его, я сразу же пришла к выводу, что это дело рук Марка.

С тех самых пор как выяснилась ложь, которую скармливала мне моя мать, а я поняла, насколько она и мой отец подвели меня, мне стало очень трудно проникнуться к кому-нибудь доверием. Когда я встретила Марка, это напоминало сооружение домика из спичек — я начала осторожно укладывать одну спичку поверх другой, тщательно склеивая их по ходу дела, пока наконец, спустя годы, мой домик не был практически готов. Я почти закончила его. Оставалось доделать лишь крышу. И тут, в прошлом году, этот домик был поврежден. Крыша так и не закончена, и вот теперь, когда полил дождь, она протекает.

Нет никаких реальных, убедительных доказательств — по крайней мере, пока, — мешающих вытащить из коробка последние спички, необходимые для того, чтобы сделать этот домик окончательно надежным и водонепроницаемым. Единственное, что не дает мне достать их и приклеить на место, — это я сама. Марк поступил неправильно, рискнув нашим семейным счастьем ради того, что, по его словам, было лишь сиюминутным срывом — временным помутнением мозгов. Но он все-таки признал это. Ему пришлось столкнуться с трудной ситуацией и как-то справиться с ней, и теперь мне предстоит то же самое. Мое прошлое мешает мне доверять Марку настолько, чтобы сказать ему то, что я должна была сказать еще перед тем, как выходить за него замуж. Я позволяю тому факту, что я — дочь убийцы, диктовать мне, как жить. После более чем двадцати лет активной деятельности и построения своей жизни, своей карьеры, своей семьи я по-прежнему слаба и покорна. И если признаюсь Марку во всем, то отниму ту воображаемую власть, которую мои отец и мать имеют надо мной.

Чтобы преодолеть эту новую «колдобину на дороге», мне нужно заделать ее раз и навсегда.

Лес становится гуще, ветер раскачивает ветви, срывая с них сухие листья. Они парят вокруг нас, пока мы катим сквозь них на великах, и я поднимаю голову, вдыхая свежий студеный воздух. Чувствую себя такой же легкой, как и они. Как будто какой-то тяжеленный груз свалился у меня с плеч. Пришло время избавиться от лжи и изменить ход повествования. Сегодня вечером я все расскажу Марку.

Однажды он сказал мне, что всегда подхватит меня, если я вдруг упаду. Надеюсь, вопреки всякой надежде, что теперь он это сделает.

* * *

Мы дома уже два часа после нашей долгой велосипедной прогулки по лесу; я уже всех накормила, отправила детей в ванную и уложила в постель. Мой план состоит в том, чтобы убедиться, что они спокойно спят, налить нам с Марком по бокалу вина, усадить его и сказать, что я хочу поделиться кое-чем очень важным. К горлу подступает тошнота. А что, если меня ждет лишь болезненный щелчок по носу? Ожидаю, что он все-таки поймет, поддержит и будет по-прежнему любить меня после одиннадцати лет обмана. И после того, как в прошлом году я подняла такой шум из-за его злоупотребления моим доверием. Не знаю, как муж отреагирует на то, что мой отец — серийный убийца, не говоря уже про тот факт, что я это скрывала от него на протяжении всего нашего брака. Это превратит в насмешку все наши клятвы, всю нашу совместную жизнь до этого момента. И скорее всего, разозлит его, заставив с обидой припомнить то, как я обращалась с ним по поводу той ночи, которую он провел с Оливией.

Возможно, я вот-вот совершу самую большую ошибку в своей жизни. Вторую, если считать то, что я сразу во всем не призналась, конечно же.

Облизываю губы — они сухие и растрескавшиеся от недостатка влаги. Сначала мне нужно выпить, чтобы набраться храбрости пройти через это. Слышу, как Марк спускается по лестнице — он заходил проведать Элфи и Эллу и поцеловать их на ночь, как обычно. Бросаюсь на кухню, открываю холодильник и хватаю порядочный глоток вина прямо из горлышка. Потом наливаю два больших бокала. Для верности залпом осушаю половину своего бокала и вновь наполняю его, прежде чем отнести их в гостиную и поставить на белый глянцевый журнальный столик — красная жидкость мечется по стенкам бокалов, потому что у меня сильно дрожат руки.

Марк вприщур смотрит на меня.

— Это еще по какому поводу?

— Все-таки выходной, — отвечаю я. Пульс у меня учащается — чувствую, как он упруго бьется где-то в горле.

«Сейчас. Сделай это прямо сейчас».

Беру свой бокал и делаю еще один глоток.

— Джен… — Голос Марка полон беспокойства. — В чем дело?

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — говорю я. Грудь у меня тяжело вздымается, дыхание поверхностное.

Марк подается вперед, чувствуя, что дело серьезное.

— Ладно. Я слушаю.

Вид у него спокойный, но я знаю, что он боится предстоящего разговора не меньше меня, вот только еще не совсем понимает почему. Ставлю свой бокал обратно на столик, опасаясь раздавить его, — настолько крепко я сжала его в пальцах.

Делаю глубокий вдох.

Три настойчивых удара во входную дверь заставляют меня остановиться. Секунду мы оба смотрим друг на друга, не двигаясь с места. Затем еще три удара подталкивают меня к действию. Быстро встаю, и кровь отливает от моей головы, оставляя в ней один алкоголь. Марк протягивает руку, чтобы поддержать меня.

— Я открою, — говорит он.

— Нет, все в порядке. Оставайся здесь — я отделаюсь от них, кто бы это ни был.

Не хочу, чтобы он уходил. Мне нужно быстро вернуться к этому разговору, пока хватает на это пороху.

Открываю входную дверь, готовая быстро наладить от дома любого, кто стоит за ней.

Передо мной бок о бок стоят двое полицейских с папками-планшетами в руках, и будто вся моя жизнь мгновенно проносится перед глазами — визуальный повтор моего прошлого быстро прокручивается у меня в голове, словно видеоролик в «Инстаграме»[14].

— Здравствуйте, чем могу помочь? — Голос мой напряжен, слова невнятны, но я сохраняю зрительный контакт.

— Да, простите за беспокойство, э-э… — Молодой человек смотрит на планшет с зажимом в своей руке, затем поднимает глаза на меня. — Миссис Дженнифер Джонсон?

Сглатываю, прежде чем признать, что это так, и жду его следующей реплики.

— Известно ли вам, что во вторник вечером, примерно в двадцать три сорок пять местная жительница — Оливия Эдвардс — была похищена со Слейд-лейн по дороге домой?

Как будто в деревне есть хотя бы один человек, который до сих пор этого не знает…

— Да, я в курсе, — говорю я, после чего добавляю: — Просто в голове не укладывается, что нечто подобное может произойти у нас в Колтон-Кум!

Здесь я говорю правду — в жизни не подумала бы, что наша мирная, очаровательная деревушка вдруг станет местом подобного преступления.

— Шок и недоверие — вот основная реакция, с которой мы сталкиваемся в вашем сообществе, и все искренне готовы помочь нам любыми сведениями, чтобы мы могли найти Оливию живой и здоровой, а также привлечь преступника к ответственности.

— Конечно, — говорю я, кивая. Его слова звучат заученно, но могу предположить, что он произносит их уже в сотый раз.

— Джен? — Слышу, как Марк зовет меня с другого конца коридора.

— Простите, — говорю я и, обернувшись, кричу Марку, что разговариваю с полицией. — Продолжайте.

Слабо улыбаюсь полисменам, когда слышу приближающиеся шаги Марка у себя за спиной. Понимаю, что эти люди не показали мне никаких удостоверений личности и даже не представились. Также отмечаю, что их двое, хотя знаю от тех, у кого полиция уже побывала, что такие опросы проводит только один сотрудник. Кам упомянул, что дом Кэролайн Брюер посетили сразу двое, но, насколько мне известно, такое произошло впервые.

Это наводит меня на мысль, что они здесь не без повода — не просто для того, чтобы задать краткий набор вопросов, которые задавали всем остальным, а для чего-то более конкретного.

Черт… Готова поспорить, что дело в той репортерше с бензозаправки. Мои подозрения касательно дальнейшего развития событий оправдались? Полицейские здесь потому, что она уже узнала о моей ссоре с Оливией из-за ее романа с Марком и передала эту крупицу информации следственной группе? Мои недавние страхи обретают плоть и кровь. Полиция явилась сюда, поскольку они считают, что у меня имелся мотив для похищения Оливии.

Глава 33

Марк

Каждый день с момента похищения Оливии я ожидал этого. Подомовые обходы полиции были основным предметом разговоров всей деревни, и теперь наконец настала и наша очередь. Им потребовалось время, чтобы добраться до нашего дома, потому что он находится дальше от центра — от того места, где Оливию видели в последний раз. Судя по тому, что мне рассказывали, вопросы задавались примерно одни и те же, вполне заурядные — такие, каких и можно ожидать после преступления такого рода. И все же где-то в животе у меня поселилось неуютное чувство. Я хочу поскорей с этим разделаться. Не в последнюю очередь потому, что по крайней мере мне ясно, что Джен навеселе. Нужно проследить за тем, что разговаривать буду только я.

Вопросы для начала самые простые: кто мы, как долго здесь живем, кто еще проживает в этом доме. Затем полицейские переходят к тому, чем мы занимались в ночь похищения Оливии, заметили ли что-нибудь необычное до того дня и в тот день. Отвечать удается в основном мне, а Джен время от времени вставляет «да» или «нет» и кивает в знак согласия с моими словами. Но затем нацеленность разговора меняется, и они обращаются напрямую к Джен, фактически не давая мне отвечать.

— А вы уверены, что вообще не выходили из дома в тот вечер или позже той ночью? Например, чтобы заскочить в магазин или просто прогуляться?

— Да, уверена, — говорит она.

— Никто из вас? — Полицейский переводит взгляд с Джен на меня.

— Мы находились здесь с самого возвращения с работы, всю ночь, пока оба на следующее утро опять не уехали на работу, — уверенно отвечаю я.

И тут следующий вопрос останавливает дыхание у меня в легких.

— Вы когда-нибудь бывали в доме Оливии Эдвардс, миссис Джонсон?

О нет… Почему они спрашивают ее об этом? Я знаю, что этого нет в их обычном списке вопросов, потому что видел, как другие полицейские отмечали их в своих блокнотах по мере поступления ответов. На листе, прикрепленном к планшету этого сотрудника, не осталось не отмеченных галочками квадратиков. Этот вопрос, заданный тем, кто из этих двоих, судя по всему, старше по званию, исходит лично от него. И у него есть еще и электронный планшет, над которым сейчас занесен стилус в ожидании ответа Джен. Улавливаю ее нерешительность и, клянусь, просто чувствую, как напрягаются ее мышцы. В прошлом году она и вправду навестила Оливию — вся кипя от гнева из-за того, что та «украла» меня, и обзывая ее всякими словами. Или, по крайней мере, как позже рассказывала мне Оливия, — сама Джен так ни в чем подобном и не призналась.

— Один раз, по-моему. Где-то в прошлом году, — неопределенно отвечает она. Я рад, что Джен не солгала — у меня такое чувство, что они, возможно, уже вооружены этим фактом.

— Но не в последнее время? Вы в этом уверены?

Наступает долгая пауза, пока Джен делает вид, будто тщательно обдумывает ответ.

— Вряд ли. Иногда я прохожу мимо ее дома по дороге в начальную школу — наши дети, Элла и…

— …Элфи — да, мы в курсе, что ваши дети учатся в Колтон-Кум.

Тупо разеваю рот, застигнутый врасплох. Во-первых, они, похоже, неплохо подготовились — полиция, естественно, не изучала подноготную каждого жителя этой чертовой деревни. Так почему же нашу? А во‐вторых, Джен сказала, что проходит мимо с детьми по дороге в школу. Я даже не помню, когда они в последний раз ходили пешком — она всегда возит их на машине, потому что иначе не добиралась бы на работу вовремя.

— Хорошо, спасибо за сотрудничество. Кто-нибудь из опергруппы еще свяжется с вами.

Опять-таки я почти уверен — это не то, что говорят абсолютно всем.

Они что-то знают.

* * *

Джен направляется обратно в гостиную, а я закрываю за полицейскими дверь и прислоняюсь к ней головой, пытаясь собраться с мыслями. Я подтвердил слова Джен, когда она сказала, что провела в постели всю ночь, но знаю, что это не совсем так. Я нашел ее измазанную уличной грязью пижаму. У нее была очередная отключка, и она явно выходила из дома. Ее обручальное кольцо обнаружилось на полу. И вот теперь, когда полиция напрямую спрашивает, не выходила ли она куда-нибудь в вечер похищения Оливии и бывала ли когда-нибудь в доме Оливии, начинают звенеть тревожные звоночки. Все это указывает на неприятности.

И что же Джен собиралась мне сказать? Наверняка что-то серьезное: это ясно хотя бы потому, что она выпила пару бокалов, прежде чем перейти к сути дела — а значит, ничего хорошего сообщить мне не собиралась. Она боялась предстоящего разговора.

— Ты вообще как, идешь уже? — зовет Джен.

Я не хочу. Если я смогу отложить этот разговор как можно надольше — а лучше всего навсегда, — то сумею и дальше прятать факты где-то в самой глубине головы, а не встречать их лицом к лицу. Люди, которые знают меня, часто отмечают мою редкостную невозмутимость, хотя, по правде говоря, это обычная трусость. Уклонение от любых проблем всегда работало в мою пользу — в этом деле я мастер. Зачем раскачивать лодку?

Но именно этот образ мышления и привел нас сюда. А точнее, заставил меня усомниться в моей собственной жене. Если б я некоторое время назад посмотрел в глаза фактам, припер бы ее к стенке касательно определенных событий, у меня имелось бы четкое представление о том, кто она такая. Но нет. Я не стал задавать вопросы о том, что обязательно требовалось прояснить — почему она покинула свой родной город и никогда не возвращалась, почему никогда не навещала своих родителей, почему у нее такие жуткие ночные кошмары… я вообще никак не противостоял ей, потому что было проще не делать этого.

Но я никак не могу уклониться от событий, разворачивающихся прямо сейчас. При том, на что намекала полиция, и учитывая ее провалы в памяти, я просто умножаю два на два, и результат получается катастрофическим. На меня наваливается прошлогоднее воспоминание: Джен, стоящая в саду Оливии в одной пижаме с камнем руке и заглядывающая в окно. Крепко зажмуриваюсь, чтобы выдавить из себя этот образ. А ведь есть еще и новое изуродованное животное, которое я нашел в мусорном баке. Почему Джен не упомянула об этом? Испытывая отвращение к этой находке, я просто закопал ее под каким-то мусором и стал ждать, когда она расскажет мне, как и почему это там оказалось. Ничего. Ни словечка. Джен вела себя более чем странно, и теперь я думаю, это потому, что она боится того, чем занималась во время своих отключек.

Моя жена похитила Оливию?

Это вопрос, который больше нельзя откладывать в долгий ящик. Я должен встретить его лицом к лицу, все расставить по местам. Главное для меня — защитить свою семью. Но означает ли это сохранить нас обоих как единое целое, даже если я подозреваю свою собственную жену в причинении вреда другому человеку, — или это означает защитить от нее моих детей?

Джен опять зовет меня по имени, а потом появляется рядом со мной. Кладет мне руку на плечо, но я не оборачиваюсь.

— Марк, ты в порядке?

— Вообще-то не совсем.

Она прислоняется к моей спине, ее такое знакомое тепло приносит некоторый покой. Ее руки обхватывают меня за пояс, и она сцепляет их у меня на животе. Опускаю руку, накрывая ее пальцы своей ладонью. Я люблю ее всем своим сердцем. Ну как я могу думать, что эта добрая, любящая женщина способна на такое подлое преступление? Грязная одежда и странное поведение не делают ее преступницей. Подозревать женщину, с которой я прожил одиннадцать лет, мать моих детей, — это уж слишком. Каким человеком это делает меня самого, если я способен даже просто помыслить такое?

* * *

Лежу на спине рядом с ней, зная, что она тоже не спит, потому что дыхание у нее неровное. Однако мы оба молчим. Вероятно, каждый из нас обдумывает недавние события. Стараюсь думать о доказательствах как можно более объективно, исключив из своего анализа любые эмоции. Что у меня есть, так это история прошлых отключек Джен и ее поведения во время них — и той конкретной отключки, которая произошла в ночь похищения Оливии. Реакция Джен на Оливию после раскрытия «романа», как, несмотря на все мои возражения, она упорно это называет, проявилась в виде гнева и, что более важно, желания сцепиться с Оливией — что она и сделала. Помимо ночных блужданий, Джен как-то ворвалась в дом Оливии средь бела дня, обвиняя ее в том, что та — разлучница и шлюха. Помню, как тогда был буквально потрясен уровнем ее агрессии, какого больше не видел ни до, ни после.

Кроме того, есть уделанная уличной грязью одежда, которую я нашел в бельевой корзине, и ее несколько эксцентричное поведение. Большая часть этого вполне поддается объяснению. Честно говоря, если б не та отключка, мне и в голову не пришло бы, что Джен каким-то образом замешана в этом деле. И разве это не мое собственное чувство вины заставляет меня сомневаться в ней? Если б я не дал ей повода не доверять мне, ничего из этого никогда бы не возникло.

Я просто обязан предоставить ей кредит доверия, оставить место для разумных сомнений.

Если не появятся реальные, неопровержимые доказательства, я встану на сторону Джен. Потому что, если до этого дойдет дело и полиция вдруг начнет меня допрашивать, мне и самому нужно, чтобы Джен меня поддержала. Мне нужно, чтобы она сказала, что я тоже провел в постели всю ночь. Потому что после той ночи, когда я напился и решил, что проспал до утра, ко мне пришло ужасное осознание. Я и вправду выпил гораздо больше, чем запомнилось. Когда я запаниковал, обнаружив мертвое животное, и спрятал его в мусорном баке, то при этом обнаружил и свидетельства тому. Две пустые бутылки из-под водки. И в ту ночь я и вправду вставал с постели. Это я выключил будильник — воспоминание об этом тоже вернулось ко мне.

Однако чего я так и не сумел припомнить, так это что именно делал, встав с постели.

Глава 34

Дженни

Воскресенье

Когда я наконец провалилась в сон, мне снилось, что мертвые животные возвращаются к жизни и вылезают из-под земли, словно в сцене из фильма по Стивену Кингу. Местом действия был наш дом — сад на заднем дворе, — и это было настолько реально, что я даже ощущала влажную землю под своими босыми ногами, когда направлялась к сараю. Но не успела я туда войти, как что-то ухватило меня за лодыжку. Я опустила взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, что это перемазанная грязью рука, извергнувшаяся из розового сада. Она стала затаскивать меня под землю, к гниющему трупу Оливии Эдвардс. Ее губы — туго натянутые и растрескавшиеся, будто обгоревшие — были втянуты, обнажая зубы, которые стучали друг о друга, как у зомби, готового наброситься на меня.

Я тщетно пыталась отцепить ее руку от своей лодыжки, чтобы выбраться обратно. В конце концов мне пришлось оторвать ее с запястья, чтобы сбежать. Выбравшись из-под земли, я все еще сжимала в пальцах ее серебряный браслет; амулеты на нем ярко сияли в лунном свете. Я проснулась, хватая ртом воздух. Я опять выходила из дома? Осматриваю свою пижаму, а потом ноги на предмет следов уличной грязи — и с облегчением опускаюсь обратно на подушки. Это был лишь кошмарный сон, а не реальность.

После визита полиции у меня не хватило смелости осуществить свой план и рассказать Марку о своем детстве — о моей все контролирующей, манипулирующей мною матери и отце-убийце. Момент оказался слишком уж неудачным. Я боялась, он не поверит, что я не имею никакого отношения к похищению Оливии, если будет вооружен этим знанием. Тем более я знаю: Марк в курсе, что я не провела в постели всю ночь — что у меня была очередная отключка с провалом в памяти.

Перед тем как лечь спать, я получила ответную эсэмэску от Ройшин. Мы договорились встретиться сегодня, после обеда. Она предложила пересечься в городе, но я предпочла бы полное уединение, поэтому написала, что хотела бы приехать к ней. Марк повезет детей навестить своих маму и папу, так что перед отъездом у меня есть немного времени, чтобы заняться вопросом браслета, который, как я чувствую, больше не находится в полной неприкосновенности в сарае. Там его слишком легко найти. Думаю, как раз это и пытался сказать мне мой сон. Либо так, или же я и вправду имею какое-то отношение к похищению Оливии. Если они найдут ее тело, обугленное и закопанное, со мной случится сердечный приступ.

* * *

Еду к Ройшин в Топшем. У нее потрясающий дом прямо на берегу реки, и всякий раз, когда я приезжаю сюда, мне не хочется уезжать. Я люблю свой дом, поймите меня правильно, но меня привлекают захватывающие виды на реку и Хэлдонские холмы вдалеке. Мы сидим на открытой дощатой террасе в саду, который, благодаря его юго-западному расположению относительно дома, сейчас залит солнцем и где тепло и ярко. Поднимаю лицо к солнцу, чтоб хотя бы на миг представить, что все в моей жизни прекрасно и замечательно.

— Итак, в чем дело? — Ройшин разрушает эти чары. — В смысле, могу предположить, что у тебя есть что-то, что тебе нужно снять с груди?

На долю секунды мне кажется, что я слышу раздражение в ее голосе, но тут же понимаю, что это скорее беспокойство. В последний раз я таким вот образом пригласила себя в гости, когда никак не могла оправиться от интрижки Марка. Обычно я жду приглашения, или же мы встречаемся в городе, чтобы выпить кофейку и пообщаться, а иногда вчетвером — она, ее партнер Гарри, Марк и я — идем куда-нибудь поужинать.

Делаю долгий, медленный вдох, затем так же медленно выдыхаю. Проделываю это дважды.

Ройшин поднимает солнцезащитные очки на лоб и смотрит на меня широко раскрытыми янтарными глазами.

— Похоже, мне стоит подготовиться к чему-то монументальному, — произносит она с неловким смешком.

— Прости. Мне ужасно неловко вываливать все это на тебя. — Подаюсь вперед, сцепив руки на стеклянном столике.

— Нет, нет, перестань, все нормально! Но не стоит ли мне допить свое вино, пока ты не выпалила в меня дуплетом из обоих стволов одновременно?

Улыбаюсь ей и, кивнув, говорю:

— Пожалуй, это разумно.

Ройшин идет к раздвижной задней двери, на несколько секунд исчезает и возвращается с бутылкой. Наполняет свой бокал и протягивает руку, чтобы наполнить мой. Накрываю его ладонью.

— Лучше не надо. Одного вполне достаточно — я все-таки за рулем, забыла?

— Конечно, извини. Ты просто заставляешь меня нервничать. — Она делает большой глоток из своего бокала и держит его в руках, глядя на меня через стол. — Ну давай уже, выкладывай.

— Слышала о пропавшей женщине из моей деревни? — говорю я, и без того зная ответ, потому что мы упоминали об этом в наших сообщениях. — Еще не дошло, кто она такая?

Ройшин откидывается назад, приоткрыв рот. Секунду лишь шевелит губами, затем кивает головой.

— Сразу не дошло. Но теперь — да. Блин. Это та самая женщина.

— Вот именно. — Поднимаю брови и жду следующей реакции Ройшин.

— В новостях сказали, что ее похитили, Джен! Слава богу, это произошло не сразу после того, как ты набросилась на нее из-за того, что она переспала с Марком, или… — Глаза ее сужаются. — Погоди-ка… Я знаю, это ужасно и все такое, но почему ты настолько перепугалась, чтобы приехать сюда и поговорить об этом?

Как будто она уже знает. Нутром чую, что за этим кроется нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

— Ну, в основном потому, что я беспокоюсь, что полиция начнет копать и раскроет всю эту историю — и мы каким-то образом окажемся объектом пристального изучения… Нас буквально под микроскопом начнут рассматривать. — Кручу свой бокал за ножку, проворачивая его на столе и не смея посмотреть подруге в глаза.

— О господи… Прости мне мою легкомысленность, — говорит Ройшин. Слышу глубокий вдох, прежде чем она продолжает: — Ладно, но это ведь не может иметь особого значения, правда? Просто то, что ты узнала об их романе, вовсе не означает, что у тебя имелся мотив для ее похищения, Джен, — это просто безумие. И это случилось в прошлом году — теперь все давно позади. Плюс… — Ройшин наклоняется вперед, кладет свою руку поверх моей, не давая мне опрокинуть бокал и заставляя меня встретиться с ней взглядом. — Ее похитили с улицы, подруга. Поздно ночью. Могу предположить, что вы с Марком были дома, надежно укрытые одеялком, так что даже если полиция и узнает об этом, ни один из вас не попадет под микроскоп, потому что никто из вас не был поблизости от нее в момент похищения. Согласна? — Она делает паузу, пожимая мне руку, чтобы добиться ответа. — Согласна? А, Джен?

Голос у нее умоляющий, она отчаянно хочет, чтобы я с ней согласилась. Но я не могу. Я молчу.

— Черт возьми, Джен, да скажи же мне, что ты не была рядом с ней в ту ночь?

— Мне нужна дружеская поддержка, Ро, — говорю я. — Прошу тебя: можешь меня просто выслушать и не перебивать, пока я тебе все это рассказываю?

Лицо ее бледнеет, и она убирает свою руку от моей. Вижу, как Ройшин сглатывает, а затем поджимает губы. Явно раздумывает, хочет ли услышать то, что я собираюсь сказать. Я не виню ее. Выкладывая ей все это, я втягиваю ее в свои проблемы. Делаю соучастницей. Ведь потом я попрошу ее не повторять никому ни слова из сказанного. По сути, склоню ее солгать ради меня. Я подвергаю узы нашей дружбы серьезному испытанию на прочность, переступив черту. Но у меня нет выбора: Ройшин — это все, что у меня есть. Однако, рассказывая ей об Оливии, изувеченных животных, которых мне подбрасывали, браслете, — я раскрываю лишь половину истории. Исключив переменную, кто мой отец, я даю лишь часть уравнения. Как я могу ожидать, что она поможет мне, если у нее нет всей правды?

Может, мне не стоит быть такой эгоистичной… Сняв с себя бремя, взамен я нагружу ее. А это несправедливо. И это может оказаться худшим решением, которое я когда-либо принимала. Она моя самая близкая подруга — моя единственная подруга. Раскрывая свое прошлое — кто я на самом деле, — я сильно рискую. Как только Ройшин об этом узнает, она может полностью дистанцироваться от меня — сказать, что не хочет больше иметь со мной ничего общего. Или, что еще хуже, может рассказать другим, и меня разоблачат. Я уверена, что в любом случае на данный момент полиция очень заинтересовалась бы мной, если б узнала, что я дочь Губителя репейниц. Он, конечно, может надежно сидеть за решеткой, неспособный совершать дальнейшие злодеяния, но, если учесть, что Оливия полностью соответствует его типологии жертвы, не будут ли они присматриваться ко мне и думать, что я продолжила то, на чем остановился мой отец?

В конечном счете все сводится к следующему: могу ли я доверить Ройшин свою судьбу?

Глава 35

Губитель репейниц

Закоулки сознания серийного убийцы

Пола Слейтера: взгляд изнутри

Он думает, что распечатанные отрывки, на которые ему было позволено глянуть, станут частью окончательной рукописи книги про него, которая должна быть опубликована через восемнадцать месяцев. Думает, что я собираюсь показать ему законченную рукопись перед отправкой ее моему редактору.

Но нет у меня никакого редактора…

И на самом деле я не пишу эту долбаную книгу.

При моем первом посещении тюрьмы с целью встретиться с человеком, которого СМИ окрестили Губителем репейниц, он сидел, уверенно выпрямившись, расправив плечи и свободно сложив руки на столе перед собой. На том, что разделял нас, удерживая его на безопасном расстоянии от меня (хотя, стоит об этом сейчас подумать, маленький столик на самом деле не обеспечивал никакой защиты. Если б он захотел протянуть руку и схватить меня, то запросто мог это сделать. Впрочем, присутствие поблизости тюремных надзирателей успокаивало — он не смог бы причинить никакого реального вреда, даже если б набросился на меня, не так ли?)

Перед личной встречей у меня изрядно тряслись поджилки — до сих пор мы общались только по переписке, и лишь совсем недавно впервые переговорили по телефону, — а кроме того, мне впервые довелось переступить порог тюрьмы. Неудивительно, однако, что Пол быстро успокоил меня — он стремился утвердить свое господство, но в то же время хотел, чтобы мне было комфортно в его присутствии. Думаю, учитывая тему нашего предыдущего общения, он хотел продемонстрировать свое рвение рассказать свою историю, но желал контролировать ее — а точнее, меня — и то, как она будет рассказана. Что мне обязательно надо в нее включить. А что следует опустить.

Просто прекрасно! Мне хотелось, чтобы он поверил, будто у него есть преимущество, будто он — главный. В смысле, так оно по-любому и было — в конце концов, он сказал бы мне ровно то, о чем хотел поставить меня в известность. Но все-таки это мне решать, что именно будет записано, и как и каким образом я в дальнейшем поступлю со всей этой информацией. Я собираюсь и дальше показывать ему отрывочные фрагменты того, что пишу, — достаточно, чтобы все выглядело так, будто я делаю профессиональную работу. Он вроде был доволен вступлением — я регулярно повторяю ему, что покажу окончательный вариант своему редактору, как мы с ним обсудили и договорились. Он думает, что я делаю это ради любви.

И это и вправду так, хотя и довольно окольным путем.

Глава 36

Дженни

Понедельник

Этим утром голова у меня куда меньше забита всяким мысленным мусором, а тело не столь сковано, когда я принимаю душ. Даже ловлю себя на том, что, готовя завтрак, мурлычу под нос какую-то привязчивую мелодию, которая играла, когда сработал будильник у меня на телефоне. Наверное, помог вчерашний разговор с Ройшин. В конце концов, я изложила ей сильно урезанную версию — опустила важную часть о том, что мой отец был серийным убийцей, и вместо этого повторила ту ложь, которую в свое время скормила мне мать: что он сидит в тюрьме за мошенничество.

Однако я подробно поведала о своей жизни с мамой, последовавшей за его осуждением, — как меня фактически держали взаперти в моем собственном доме и как я сбежала от нее, а затем сменила имя, чтобы она не сумела меня найти. У нас с папой это было общее — нам обоим было отказано в свободе. Я поделилась своими опасениями, что мать нашла меня и хочет снова разрушить мою жизнь. Рассказав об этом Ройшин, я наконец смогла попросить ее об одолжении, о котором отчаянно хотела воззвать к ней еще с тех самых пор, как у меня на крыльце стали появляться изуродованные животные с прикрепленными к ним бабочками.

Пока я рассказывала свою историю, с лица Ройшин не сходило потрясенное выражение, рот ее был приоткрыт; а когда я закончила, слезы оставили дорожки у нее на щеках. После очередного бокала вина, чтобы «прийти в себя», она обняла меня, сказав, что очень расстроена из-за того, как со мной обращались, а еще потому, что я так и не собралась с духом поговорить с ней обо всем этом до нынешних пор. Если Ройшин и чувствовала какую-то обиду, то хорошо ее скрывала, была такой понимающей и так меня утешала, что я пожалела, что не открылась ей раньше. Она согласилась сохранить мои истинные личные данные при себе, и, что более важно, пообещала нанести визит моей матери и все разведать. Несмотря на то, что последние события больше прямо не указывают на то, что это мать оставляла жуткие «подарки» у меня под дверью, в голове у меня все еще таится смутное подозрение, что она каким-то образом в этом замешана, и я не могу избавиться от ощущения, что она все-таки выяснила, где я живу.

Учитывая, насколько легко я себя чувствую этим утром, могу лишь представить, насколько легче мне было бы, если б я смогла признаться во всем и Марку. Хотя, поскольку я намеревалась выдать ему полную, без каких-либо купюр, неразбавленную версию, прекрасно понимаю, что сделать это было бы гораздо труднее.

— Мам, ты можешь оставить меня сегодня утром у ворот, а не заходить внутрь? — говорит Элла. Я убираю посуду после завтрака. Марк встал из-за стола и пошел наверх, чтобы помочь Элфи, едва перемолвившись со мной словом, так что мы лишь вдвоем. Бросаю на Эллу вопросительный взгляд.

— О? И с чего это вдруг?

Она никогда раньше не просила меня просто высадить ее и уехать — есть какая-то причина.

Элла пожимает плечиками, пытаясь выглядеть беззаботной, но ее глаза говорят об обратном.

— Я не Элфи. Мне не нужно, чтобы ты меня провожала. Я уже большая.

Хотя на первый взгляд это выглядит как вполне разумная просьба по уважительной причине, я чувствую, что у нее есть какие-то скрытые мотивы не пускать меня на школьный двор. Там каждый день кучкуются мамаши, чтобы обсудить похищение Оливии и любые новости, с этим связанные. Это наверняка тревожит детей, особенно с учетом того, что Изабеллу по-прежнему держат дома. Они, наверное, теряются в догадках, что происходит.

— Тебя что-то беспокоит, Элла?

— Нет, — отрезает она, нахмурив брови.

— Ладно, ну что ж, мне все равно нужно проводить Элфи, зайка, так что…

Элла фыркает.

— Тогда дай мне войти первой. А ты можешь зайти через другой вход.

Очевидно, она хочет, чтобы я держалась подальше от той части школы, где учатся младшие классы. Теперь я понимаю, что явно возникла какая-то проблема. Элла не хочет, чтобы я что-то видела? Что именно? Мои мысли возвращаются к недавним опасениям, что ее могут травить одноклассники — беспокойству, которое затмили недавние события и которое было небрежно отброшено в сторону из-за моих собственных тревог. Чувствую себя просто ужасно. Как я могла поставить себя выше собственной дочери? Другие дети могут цепляться к ней, а ей стыдно мне в этом признаться. И теперь она боится, что я это увижу и… что сделаю? Задам им перцу? Знаю, насколько это неловко, когда родитель так вот публично вмешивается в детские разборки, — помню абсолютный ужас и унижение на лице Итана, когда Уиллоу вмешалась в спор между ним и кем-то из его приятелей. Полагаю, Элла была бы столь же оскорблена, если б я сделала нечто подобное.

Киваю в знак согласия. Дочь с довольным видом выбегает из кухни, и я слышу, как она взлетает вверх по лестнице. Ладно, пойду прямо к другому концу школы, но обязательно буду смотреть в оба. Мне нужно знать, не издеваются ли над моей девочкой, потому что если это так, я жестко поговорю с завучем. В голове мелькает мимолетная мысль, что это как раз то, через что пришлось бы пройти моей собственной матери, когда арестовали отца. Я ненавидела ее за то, что она забрала меня из школы, считая ее действия эгоистичными, а ни в малейшей степени не альтруистичными. Но, наверное, была не совсем права в своих предположениях — есть вероятность, что она и вправду пыталась защитить меня. Запихиваю эту мысль обратно в ее прочную коробку и прячу в самой глубине головы.

Марк спешит вниз по лестнице, сразу же направляясь к двери.

— О, тогда пока! — говорю я. — Хорошего дня.

Слышу, как стихают его шаги, прежде чем он возвращается и подходит туда, где стою я.

— Прости, в башке… полный кавардак. — Он целует меня в щеку, и я вздыхаю.

— Мы уже прибегали к этому способу, так ведь? — Смотрю ему в глаза — или, вернее, пытаюсь, но муж усложняет мне задачу, глядя куда угодно, только не на меня. Совесть заела?

— Что-то мне малость не по себе, если честно, — тихо произносит он.

— Понятно. Ну что ж, значит, нас двое. — Лицо у меня горит. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не воспользоваться случаем и не выдать ему по первое число по поводу его неуместного и обидного для меня флирта со школьными мамашами в пабе. Однако сейчас я не готова к последствиям, так что взамен переключаюсь на детскую тему. — И знаешь, Элла тоже немножко не в себе. Нам действительно нужно поддерживать…

— Нормальный порядок вещей? — заканчивает за меня Марк. А потом наконец смотрит мне прямо в глаза. — Я уже не уверен, что вообще знаю, что это такое, Джен.

— Ну, то, что ты предпочитаешь со мной не разговаривать, не особо помогает делу. — Я опускаю взгляд.

— Равно как и твои исчезновения посреди ночи.

Вскидываю голову.

— Никуда я не исчезала. Я просто…

Просто что? Что я делала прошлой ночью?

— Я всего лишь спустилась сюда, в кухню…

— Я говорю не про прошлый вторник, — резко говорит он. — Я имею в виду прошлую ночь, позапрошлую ночь и любую другую ночь. Я уже теряю счет твоим ночным выходкам, Джен.

— О чем ты вообще говоришь? — Смотрю на него, искренне пораженная. Что он пытается мне сказать? Но Марк лишь качает головой, поворачивается и уходит, ничего не ответив и оставив меня в полном замешательстве, а мое приподнятое настроение — лишь в каких-то глубинах сознания.

* * *

Потратив целую вечность на то, чтобы найти место на одной из боковых улочек рядом со школой, я наконец паркуюсь. С парковкой у меня такие проблемы, что это лишь вопрос времени, когда произойдет авария или, что еще хуже, пострадает ребенок. Крепко хватаю Элфи и Эллу за руки и перехожу дорогу. Чувствую, как Элла высвобождается, едва мы оказываемся на другой стороне, поэтому поступаю так, как она просила. Позволяю ей идти своей дорогой, а сама направляюсь в противоположную сторону. Машу ей на прощание, когда она уверенно шагает к другим воротам. Наблюдаю за ней, чтобы убедиться, что дочь благополучно вошла, а затем двигаю в сторону класса Элфи. Как обычно, он входит туда довольный и жизнерадостный — к счастью, по крайней мере на него, похоже, события нынешней недели никак не повлияли. Ну что ж, одной проблемой меньше. Поскольку после того, что только что сказал Марк, у меня и так хватает, чем загрузить голову.

Почему он решил, что этой ночью у меня был провал в памяти? Наверное, Марк просто сбился в счете этих ночей, потому что он и вправду запнулся — сказал, что это была «прошлая ночь, позапрошлая ночь и любая другая ночь», так что, должно быть, все перепутал. Конечно, он мог иметь в виду ночь пятницы, если припомнить, что я видела сама себя на видеозаписи. Нет никаких свидетельств тому, что я выходила из спальни последние две ночи. Да, мне приснился тот кошмар, но я все проверила, и моя пижама была чистой — никаких следов пребывания на улице. Должно быть, он ошибается.

Уходя, оглядываю игровую площадку на школьном дворе, надеясь увидеть Эллу. Замечаю небольшую группу детей у дальнего забора и прищуриваюсь, чтобы проверить, нет ли ее среди них. Подхожу на несколько шагов ближе. Она там, но, понаблюдав несколько мгновений, я не замечаю ничего предосудительного. На самом-то деле Элла кажется очень оживленной, вроде даже верховодит. Улыбаюсь; мое беспокойство насчет школьной травли тает, как дым.

Обернувшись, замечаю обычную компашку мамаш, сбившихся в кучку, и, вопреки здравому смыслу, подхожу к ним. Это немного неловко после их радостного пересказа вечера в пабе, когда Марк пребывал в игривом настроении, поэтому стремлюсь показать, что меня это ничуть не колышет. Важно, чтобы они не поняли, насколько это меня подкосило.

— Доброе утречко, дамы, — говорю я, улыбаясь. — Что новенького?

— По-прежнему ничего, — отвечает Рейчел. — Честно говоря, это уже просто смешно. Как кто-то может так вот исчезнуть без следа? Да еще в Колтон-Кум, ради всего святого! Ее нет уже почти неделю, и никаких зацепок?

— А может, никто ее и не похищал, — говорю я. Все головы поворачиваются в мою сторону, на каждом лице — хмурое выражение. Медленно пожимаю плечами. — А что? Давайте подумаем как следует. У полиции, судя по всему, нет никаких реальных подозреваемых, никого не арестовали и, если я не ошибаюсь, даже не вызвали на допрос. Разве это не странно? Может, она ушла по собственной воле и не хочет, чтобы ее нашли…

Поднимаю брови для драматического эффекта. Давно уже буквально молюсь, чтобы эта теория оказалась верной. Таким образом я сорвалась бы с крючка. Если выяснится, что Оливия просто ушла куда глаза глядят, я буду точно знать, что не отмочила что-нибудь стремное во время своей отключки во вторник вечером и до раннего утра среды. При этих мыслях начинает звенеть тревожный звоночек — голос у меня в голове немедленно возражает им: «Но у тебя есть браслет Оливии, и ты сама могла быть тем, кто оставил его на крыльце».

— Нет. Я не думаю, что ты права, Дженни, — говорит Фрэнки. — Ее родители выступили с обращением, с самого начала было усиленное присутствие полиции, и все они еще находятся в этом районе. Вряд ли они стали бы привлекать все эти ресурсы ради взрослого человека, который просто решил встать и уйти, так ведь? Они, должно быть, все-таки нашли какие-то доказательства похищения, и она никогда бы не уехала без Изабеллы.

Это справедливые замечания, поэтому я не продвигаю свою теорию дальше, вместо этого внимательно прислушиваясь к их размышлениям вслух. Суть в том, что и вправду крайне маловероятно, чтобы Оливия решила, поздно вечером выйдя из паба, просто скрыться неизвестно куда. Не возвращаться домой. Оставить дочь со своим парнем и уйти с кем-то другим по собственной воле — это из области фантастики.

— Нас уже всех навестила полиция? — спрашивает Зари.

Все кивают, включая меня.

— Значит, ты думаешь, что это все? Они уже окучили всю деревню? — интересуется Рейчел.

Давно хочу спросить, общался ли кто-нибудь еще сразу с двумя полицейскими, на самом деле не раскрывая тот факт, что двое были у нас, поэтому пользуюсь возможностью ввернуть это в разговор.

— Вижу, что они удвоились, так что, похоже, дело близится к концу, поскольку вначале они ходили только по одному.

«Молодец, Джен!»

— Что ты имеешь в виду под удвоением? — Уиллоу смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Ко мне приходил только один полицейский.

Остальные согласно бормочут. Это приводит меня в замешательство. Я надеялась на другой ответ.

— Единственный случай, когда я слышала сразу про двух полицейских, опрашивавших кого-то, это с Кэролайн Брюер, и это из-за ее камеры, — говорит Уиллоу.

Желудок у меня сжимается. Определенно не хочу упоминать, что к нам недавно приходили двое — или что они сказали, что кто-то из опергруппы еще «свяжется» с нами. Но мне любопытно узнать, что еще Уиллоу знает о камере, поэтому поддерживаю разговор на эту тему.

— Кам, который с бензоколонки, тоже мне об этом рассказывал, — говорю я. — Ты не в курсе, нашли они что-нибудь интересное?

— Кэролайн сказала мне, что они забрали видеозаписи за неделю до того дня, так что там примерно на восемь дней отснятого материала. Полагаю, они внимательно все просмотрят на предмет чего-нибудь подозрительного, особенно учитывая то, что на камеру попадает дорога за домом Оливии.

— Судя по ее расположению, наверняка еще и садик перед домом, — вставляет Зари.

Рейчел качает головой.

— Нет, не думаю, что его там так уж хорошо видно. Помню, какой шум подняли соседи из дома напротив, когда Кэролайн ее только поставила. Они потребовали установить камеру под другим углом, потому что им не понравилась мысль, что ей будет видно, чем они там занимаются. Есть правила и все такое касательно неприкосновенности личной жизни.

Рейчел не единственная, кто помнит об этом, но я помалкиваю, поскольку не хочу, чтобы разговор уклонился в эту сторону. У меня такое чувство, что поначалу Кэролайн сделала так, как они просили, но затем слегка изменила угол установки камеры, потому что в противном случае не могла бы видеть дорогу достаточно далеко, чтобы вовремя засечь приближающийся грузовик и выскочить на улицу. А значит, в поле зрения ее камеры и вправду попадают и некоторые садики. Не исключено, что в том числе и садик Оливии.

— Да, твоя правда. Но я полагаю, что на улице и дорожке к дому Оливии вполне может найтись что-то, представляющее интерес, — говорит Зари.

Вопрос полицейского о том, бывала ли я когда-нибудь в доме Оливии, молнией врезается в голову, и на подгибающихся ногах я отступаю на несколько шагов, пятясь от группы. Когда я в последний раз оказывалась на ее улице? Я сказала полицейским, что иногда прохожу с детьми мимо дома Оливии по дороге в школу, но бо`льшую часть этого года мы ездили в школу на машине.

— Эй, ты в порядке, Дженни?

— Да, все прекрасно, — выдавливаю я. — Хотя уже опаздываю, лучше поторопиться.

Поворачиваюсь и выхожу с игровой площадки, в голове глухо стучит.

Глава 37

Марк

Как только убеждаюсь, что Джен уехала отвозить детей в школу, возвращаюсь и загоняю машину за дом, чтобы ее не было видно с улицы — на случай, если Джен проедет мимо по дороге в клинику. Я почти убежден, что она выезжает из деревни на противоположном ее конце, но кто знает, как она поступит при том, что в данный момент творится у нее в голове…

Сразу же поднимаюсь наверх и прохожу в спальню, чтобы обыскать ящики прикроватной тумбочки Джен. Порывшись в них минуту или около того, понимаю, что не найду ничего интересного — хотя вряд ли она стала бы держать там что-то, что хотела спрятать. Подхожу к шкафу, наступив при этом на расшатавшуюся половицу, и тянусь к верхней полке. Там тоже ничего нет. Сам не знаю, что ищу и что рассчитываю найти. Я уже едва не повредился умом от мысли, что Джен имеет какое-то отношение к похищению Оливии, и теперь пытаюсь найти то, чего нет. Тяжело на сердце. Дженни — хороший человек, она безумно любит наших детей, помогает животным, заботлива — в то время как я просто ужасный муж. Зачем я вообще этим занимаюсь?

Отступаю от шкафа и поворачиваюсь, чтобы выйти из спальни.

Но что-то непонятное все-таки царапается где-то в подсознании, не дает уйти. Останавливаюсь в дверном проеме, прислонившись к косяку. Я что-то упускаю.

Шаткая половица…

Бросившись обратно, опускаюсь на четвереньки и раскидываю руки по сторонам, шаря ими по ковру в том месте, где только что стоял. Где-то рядом с тумбочкой Джен — отставшая планка. Насколько я понимаю, такое могло быть с тех самых пор, как мы сюда переехали, но это была новая постройка, так что сомневаюсь. Сосредотачиваю внимание на краю ковра, и сердце у меня трепещет. Кромка обтрепанная, как будто ее не раз вытаскивали из-под прижимной планки на полу. Медленно тяну ковер, пока кромка не освобождается. Подтаскиваю его к себе, открывая половицы, и становлюсь на него коленями, чтобы он не откинулся обратно. У незакрепленной половицы чуть больший зазор между ней и соседними, чем у остальных. Ее определенно уже вынимали.

Осознав, что, как только я вытащу ее и открою то, что скрывается под ней, обратного пути уже не будет, на некоторое время замираю. Прикусив нижнюю губу, обдумываю все за и против того, чтобы вскрыть пол, вскрыть изнанку нашего брака, всей нашей жизни. Можно сейчас уложить ковер на место, никогда туда больше не заглядывать и продолжать жить, как прежде, в блаженном неведении о том, что Джен могла там прятать. Но все уже по-другому — все натянуто как струна. И сколько бы я ни пытался убедить себя, что пребываю в «блаженном неведении», это не совсем так. Меня довольно давно обуревают сомнения, вопросы, тревоги. Наверное, просто я опять веду себя трусливо. Потому что если я и вправду найду что-нибудь предосудительное, то мне придется что-то сделать — предпринять какие-то действия. А не уклоняться от ситуации, как я всегда поступал в таких случаях.

В порыве гнева на самого себя и собственную бесхарактерность наклоняюсь вперед и запускаю ногти в щель, подцепляя половицу кончиками пальцев, пока не удается слегка приподнять ее край. Надо было бы взять нож или ножницы, чтобы использовать их в качестве рычага, но я словно приклеился к месту, не в силах оторваться от этой половицы, пока не вытащу ее.

Где-то футовой длины дощечка наконец оказывается у меня в руках. Откладываю ее в сторону и всматриваюсь в темную полость, надеясь вопреки всему, что это просто пустое пространство. Что там ничего нет. Потом можно будет поставить половицу на место и хорошенько посмотреть на самого себя — и на то, почему я не доверяю своей жене.

Но там все-таки что-то есть.

Сделав вдох и затаив дыхание, засовываю руку в пространство под полом. Оно глубже, чем я себе представлял. Пальцы наталкиваются на нечто вроде плотного бумажного свертка, и через секунду я кладу рядом с собой стопку писем, перевязанных бечевкой. Вновь залезаю рукой в проем. Шарю там, надеясь, что это все, и собираюсь уже убрать руку, когда натыкаюсь на другой сверток. На сей раз под пальцами вроде полиэтилен. Вытаскиваю какой-то маленький предмет, завернутый в черный мешок для мусорного ведра.

Желудок стискивает, словно клещами, желчь подкатывает к горлу. Несколько раз сглатываю и сажусь на кровать, положив этот обернутый в черный пластик предмет себе на колени — смотрю на него, размышляя, что же мне делать. Охватывает страх. Чего я боюсь?

Наверное, сейчас я представляю собой довольно жалкое зрелище. И все же подсознательно понимаю, что дело и вправду плохо. Сейчас у меня нет времени обдумывать все последствия, предаваться ностальгии и позволять своей памяти подсовывать мне самые счастливые моменты нашего брака — или даже думать о том, что мой следующий шаг может означать для наших детей, для всей нашей семьи. На самом деле все просто. Я должен знать.

Разворачиваю мусорный мешок и поднимаю его так, чтобы его содержимое выпало на ковер.

Слышу приглушенный стук, когда это происходит.

Слышу свое собственное учащенное дыхание, воздух с силой вылетает через ноздри, слезы щиплют глаза. Упираюсь локтями в колени и опускаю голову на руки, сжатые в кулаки.

Откуда у Джен браслет Оливии?

Роюсь в памяти, пытаясь представить Оливию такой, какой я видел ее в последний раз. Был ли на ней тогда этот браслет? Она часто носила его, но, честно говоря, не взялся бы с уверенностью сказать, что постоянно. Моей находке должно найтись какое-то разумное объяснение. Наверняка.

«Он спрятан под половицами. Да какое разумное объяснение тут может быть, господи боже ты мой?»

Может, Джен украла его? Ничего хорошего в этом нет, но всяко лучше, чем возможная альтернатива. Она была обижена, расстроена, обозлена, когда впервые заподозрила, что у меня есть любовница. Есть вероятность, что тогда-то это и было проделано — что Джен хотела каким-то образом наказать Оливию.

Да, скорее всего, так оно и есть. Сверток немного запылился — похоже, он пролежал под полом какое-то время.

Успокоенный этой мыслью, слегка расслабляюсь. Хоть и понимаю, что мне придется поговорить об этом с Джен. Я не могу просто засунуть браслет обратно под пол и забыть о нем. Придется встретить эту ситуацию с открытым забралом, а не прятать голову в песок, как бы мне этого ни хотелось. Убираю браслет обратно в черный мешок, неосознанно ухватив его через полиэтилен и не прикасаясь к нему кончиками пальцев. Потом начинаю заниматься письмами.

Взявшись за край верхнего конверта, отделяю его от остальных и, нахмурившись, верчу в руках. Письма адресованы не Дженни. Я ошибался? Может, ничто из того, что я нашел, никак с ней не связано? Наверное, я поспешил с выводами — эта пачка писем и браслет уже были здесь, спрятанные под половицу предыдущим владельцем. Облегчение буквально захлестывает меня, и я смеюсь. Вот же болван! Только напрасно себя изводил.

Если письма не принадлежат Дженни и положила их туда не она, то браслет тоже вряд ли имеет к ней какое-то отношение. Наверное, он просто похож на браслет Оливии — это просто совпадение. Жутковатое, но все же совпадение. Однако, подстегиваемый любопытством, я вынимаю из конверта сложенный листок бумаги и начинаю читать…

Глава 38

Дженни

— Хейли заболела! — приветствует меня пронзительный, панический голос, едва только я переступаю порог приемной.

— О, доброе утро, Эби, — говорю я. — Жаль это слышать. Обострение артрита?

— Да, она оставила сообщение. — Эби указывает на телефон. — А значит, мне самой придется со всем управляться.

Теперь ее встревоженный тон обретает смысл. Ободряюще улыбаюсь.

— Все с тобой будет в полном порядке, Эби. Попробуй посмотреть на это, как на возможность применить на практике то, чему ты научилась. Все у тебя получится.

— Спасибо за доверие, — говорит она, широко раскрыв глаза. — Я просто подумала, что это может быть не совсем уместно. Раньше я ничего не делала без разрешения Хейли или без того, чтобы она не заглядывала мне через плечо.

— Дыши, Эби. Дыши. И помедленней — ты и вправду не сумеешь тут что-нибудь испортить. — Когда я произношу эти слова, то понимаю, что, скорее всего, именно мое появление заставило ее запаниковать — после того как я устроила ей выволочку за ту запись на рентген в самом конце рабочего дня. — А если ты вдруг в чем и ошибешься, обещаю на сей раз не орать. — Кладу ей руку на плечо. — Я тогда была малость не в себе, прости. Этому нет никаких оправданий, просто столько всего навалилось…

Не хочу делиться чем-то большим, так что умолкаю.

— Хорошо… Просто не хочу вас подвести. Я знаю, что иногда слишком нервничаю, когда на меня кричат. Мне нужно закалиться. Это просто напоминает мне о том, как моя мама обожает мне повторять, что я бестолочь — не то что моя сестра.

— Да ничем ты не хуже своей сестры…

— Ну, если честно, откуда вам знать? — Эби издает короткий смешок. — Я даже сравнивать не могу, по правде говоря. Поверьте, я всю жизнь постоянно пыталась…

Немного сжимаюсь внутри, слыша в голосе Эби нотки самоуничижения и неуверенности в себе — тут я и сама внесла свой вклад, поэтому чувствую себя просто ужасным человеком. Обычно я сдерживаю свои эмоции на работе. Быть работодателем означает соблюдать определенную дистанцию, но в данный момент мне кажется, что это будет правильно — обнимаю Эби за плечи и притягиваю к себе.

— Пожалуйста, прости меня, что я такой ужасный руководитель. Ты здесь очень хорошо справляешься, Эби, и я очень благодарна тебе за весь твой усердный труд. Уверена, что ты успешно поработаешь сегодня в регистратуре, и вообще я думаю, что тебе будет полезно отдохнуть от Хейли, дышащей тебе в затылок. У тебя есть все задатки. Хорошо?

— Ладно. Да. Поняла. Спасибо, Дженни. И вовсе вы не такой уж ужасный руководитель. Я была бы на седьмом небе от счастья, если б стала такой же популярной и успешной, как вы. Готова поспорить, что ваша мама гордится вами, — говорит она. Тут лицо ее заливается краской. — О, э-э… простите. Я… — бормочет Эби. — Я и забыла, что вы говорили…

— Все нормально, — отвечаю я. Разговор не продолжаю. Хотя не то чтобы я ожидала, что она вспомнит, как я как-то обмолвилась, что уже много лет не общаюсь со своей мамой. И тот факт, что моя мама вовсе не гордилась бы мной, остается невысказанным. С точки зрения Клэр, у меня не хватало умственных способностей, чтобы чего-то добиться, — она наверняка сказала бы, что дипломированным ветеринаром я стала чисто по счастливой случайности. Или же просто перевернула бы все с ног на голову и стала утверждать, что все это каким-то образом произошло только благодаря ей. Желудок у меня сжимается, когда вспоминаю тот момент, когда я решилась поделиться с ней профессией своей мечты. «У тебя для этого не хватает мозгов, Джейн», — сказала тогда она, сжав своими костлявыми пальцами мне плечи и глядя мне прямо в глаза. А когда я попыталась вякнуть, что тогда, наверное, ей следует отправить меня обратно в школу, ноздри ее раздулись, и она отскочила от меня, как будто я дернула ее электрическим током. «Джейн, ты же знаешь, что твоя мама оберегает тебя! Я пожертвовала всем, чтобы убедиться, что ты в полной безопасности, и делаю все, что сделал бы любой учитель. Не будь такой неблагодарной!» Потом полились слезы, и мне пришлось извиниться и обнять ее.

Моргаю, прогоняя это воспоминание прочь.

— Ладно, тогда приступим к работе, договорились?

Прежде чем направиться в свой консультационный кабинет, заскакиваю к остальным, чтобы проверить, все ли на месте, и быстро перебрасываюсь парой слов с Самиром — на завтра у нас назначено совещание с целью убедиться, что мы оба полностью в курсе текущей ситуации. По какому-то наитию вдруг решаю зайти в помещение для биологических отходов. Я не бывала здесь с тех пор, как оставила те черные мусорные мешки. С удивлением вижу там Нишу, которая приклеивает этикетку на желтый пластиковый контейнер.

— Доброе утро, Ниша. Операционная готова?

— Ой, блин! — Та резко оборачивается, прижав руки к груди. — Не слышала, как вы вошли.

— Извини. Не любишь, когда с утречка к тебе подкрадываются и гаркают на ухо?

— Господи, нет! Аж сердце зашлось, — со смехом отвечает она, после чего быстро отодвигает контейнер в сторону и берет следующий. — И да, все готово. Надо еще что-нибудь сделать?

— Я была бы не против, если б ты распечатала график плановых операций на следующую пару недель, будь добра, — говорю я, подступая ближе. Ниша кивает, пытаясь смотреть одновременно на меня и на надписи на этикетках для утилизации.

— Угу, сделаем… Насколько я понимаю, Хейли сегодня не вышла. Может, мне потом посидеть в регистратуре? Помочь Эби?

— Не стоит. Спасибо, но я думаю, что Эби будет полезно поработать сегодня без присмотра. Это немного повысит ее уверенность в себе.

Произнося эти слова, я понимаю, что Ниша только что наклеила на желтый контейнер ярлык высшего класса биологической опасности, но у нас не было животных с заболеваниями, классифицируемыми как опасные для человека.

— Эй, давай-ка повнимательней, это не тот, — быстро говорю я. — Прости, я мешаю тебе сосредоточиться.

— О, неужели? — Она опускает взгляд, смотрит на этикетку и опять на желтый контейнер. — Вот черт. И правда…

Ниша морщится и срывает этикетку, скомкав ее и отправив в мусорную корзину.

— Простите. Проблемы с многозадачностью, — говорит она, вычеркивая строку в журнале учета биологических отходов.

— Ладно, но желательно ничего здесь не перепутать. На этот счет есть куча правил и предписаний, сама знаешь.

Когда останки животного по ошибке помечаются как не особо опасные и не утилизируются должным образом, это может вызвать определенные проблемы, но и наоборот — если животное вдруг ошибочно помечено как погибшее от опасного для человека заболевания. В этом тоже нет ничего хорошего, поскольку горячо любимый домашний питомец не подвергнется той торжественной кремации, на которую рассчитывал безутешный владелец. Улыбаюсь, чтобы скрыть свое внезапное раздражение из-за ее невнимательности, и тут вдруг понимаю, что в холодильниках уже не должно оставаться ничего, что можно было бы пометить.

— А разве не все отходы животного происхождения уже вывезены?

— Пардон, этот я, наверное, пропустила, — говорит Ниша, кивая на контейнер перед собой. — Думаю, нужно выпить еще кофейку, чтоб окончательно проснуться, — добавляет она, наклеивая новую, правильную этикетку и убирая его в большой холодильник. — Не хватало еще во время операции накосячить, так ведь?

Поскольку в последнее время мыслями я была где-то далеко, не упускала ли я подобных нарушений существующих нормативов и раньше? Сама виновата, надо внимательней следить за происходящим. Пожалуй, стоит провести с сотрудниками дополнительный инструктаж. Напряжение стягивает мне плечи. Все мы сейчас немного рассеянны.

— Лучше уж нам обойтись сейчас без судебных исков о халатности или чего-нибудь в этом роде, это уж точно, — говорю я, потирая виски.

— Это да. Нашу деревню и без того слишком часто упоминают в новостях. — Плечи Ниши опускаются, когда она поворачивается ко мне лицом. — Мне так жаль маму и папу Оливии… Серьезно, они выглядят так, словно за последнюю неделю постарели еще лет на двадцать. Честно говоря, просто не могу поверить, что у полиции до сих пор нет ни единой хорошей зацепки.

— Мы можем этого не знать, даже если и есть.

— Верно. — Она пожимает плечами. — К ее родителям постоянно кто-нибудь заходит, наверное, даже совсем не знакомые им люди. Даже не знаю, как они справляются с таким огромным вниманием. Моя мама говорит, что миссис Эдвардс вообще не выходит из дома, а мистер Эдвардс, судя по всему, часами просиживает в сарае на заднем дворе.

Рассеянность Ниши моментально забывается, когда я задаюсь вопросом, знает ли она что-нибудь о камере наблюдения Кэролайн Брюер. Собираюсь уже спросить, но тут же понимаю, что время бежит, и если я начну отрабатывать свой список позже обычного, мне придется весь день играть в догонялки, поэтому заканчиваю разговор и наконец направляюсь в операционную. Ванесса ждет меня, животное уже на столе, капельница на месте. Когда я начинаю оперировать, в голову мне приходит одна мысль. Если полиция проверяет записи с известных им камер видеонаблюдения в деревне, то не заглянут ли они и сюда? Недавняя бурная деятельность на прилегающих полях наводит на мысль, что этот участок земли представляет для них интерес, так что, скорее всего, они будут искать все доступные точки обзора. Поскольку камеры клиники нацелены в сторону дороги и на поля справа от здания, то просто грех не просмотреть записи с такого ракурса.

Внезапная необходимость самой изучить записи с камер наблюдения буквально переполняет меня — если я попала на них, когда в четверг днем заносила те черные мешки, надо обязательно стереть их. Не то чтобы это делало меня в чем-то виновной, но никоим образом не хочу привлекать к себе внимание, а это то, о чем полиция вполне может меня расспросить. Не уверена, что смогу привести какую-то вескую причину, по которой я привезла что-то для сжигания неизвестно откуда, тогда как обычно все отходы животного происхождения образуются непосредственно в самой клинике. Как только закончу, оставлю Ванессу заниматься послеоперационными проверками и потихоньку проскользну в регистратуру.

* * *

Оказывается, очень хорошо, что Хейли здесь нет. Она сразу заподозрила бы неладное, если б увидела, как я просматриваю компьютерные файлы в поисках записей с камер наблюдения, но поскольку Эби — девочка неопытная и наивная, у нее вряд ли возникнут вопросы по поводу того, с какой это стати мне вздумалось просматривать отснятый видеоматериал. А даже если она и спросит меня об этом, то не сомневаюсь, что смогу предложить ей удовлетворительное объяснение.

— Эби, не хочешь пока что сделать мне чашечку чего-нибудь горяченького? — говорю я, усаживаясь за компьютер на дальней стороне стола — тот, что расположен экраном к ближней стене. Если вдруг кто-нибудь войдет, всегда можно быстро сбросить окно воспроизведения вниз, и никто не увидит, что я там смотрю.

— А вы не пойдете в комнату отдыха, сейчас ведь обеденный перерыв? — Она отодвигает свой стул и встает.

— Не сейчас. Сначала надо уладить кое-какие бумажные дела.

— О, может, помочь? Я совсем не против этим заняться, если только вы…

— Очень любезно с твоей стороны, но, к сожалению, это не то, что я могу кому-то перепоручить, — говорю я с преувеличенным раздражением.

— Конечно. Так вам чаю?

— Да, спасибо, — отзываюсь я, не задумываясь. Хотя не очень-то люблю чай.

Жду, пока она обойдет стол, после чего щелкаю на иконке камеры наблюдения. Я знаю, что конкретно надо искать, и почти сразу нахожу файл с нужной датой. Затем, после быстрой перемотки примерно к нужному времени, запускаю его с нормальной скоростью. Пальцы у меня дрожат. Около десяти секунд не свожу глаз с экрана, прежде чем замечаю какое-то движение. Отчетливо видна моя «Вольво», заруливающая на автостоянку. Несмотря на то что припарковалась я вне поля зрения камеры, но и тогда уже знала, что не смогу полностью избежать обнаружения. Потом наблюдаю, как иду к задней двери с мешком для мусора в руках. Вся съеживаюсь, когда вижу, как поднимаю глаза, чтобы глянуть на камеру, и подозрительно озираюсь по сторонам, прежде чем войти. Отмечаю эту часть отснятого материала и нажимаю на «удалить». Затем проделываю то же самое с тем куском, на котором выхожу обратно.

Если у кого-то будет причина присмотреться повнимательней, то несколько пропущенных минут вполне могут быть замечены. Но, надеюсь, поскольку это не тот день и время, которые особенно важны для их расследования, полиция вряд ли обратит на это внимание. С некоторым облегчением собираюсь закрыть файл, когда вдруг вижу иконку, относящуюся к записи прошедшей ночи — она идет с десяти часов вчерашнего вечера до десяти часов сегодняшнего утра. Слова Марка возвращаются ко мне, и любопытство заставляет меня щелкнуть на ней. Держу курсор на значке ускоренной перемотки вперед, но достаточно медленной — «Х2», чтобы ничего не пропустить. Кадр за кадром наблюдаю, как перед камерой проносятся темные тени, как мечутся лисы, кролики и прочие ночные обитатели, пока часы не показывают 02:55.

Сердце у меня падает.

Жму на «Стоп», затем немного отматываю назад.

Еще раз смотрю на отметку даты и времени.

02:55. Нынешняя ночь.

Такого просто не может быть… Уже по третьему разу пересматриваю запись, отматывая назад и останавливаясь в точности на той же временной отметке. Это не ошибка.

Подступившая от напряжения головная боль пульсирует у меня в висках, и я прижимаю к ним пальцы, пока в голове кружится беспорядочный вихрь. На этих кадрах вновь запечатлена моя машина, и в этом нет абсолютно никаких сомнений, поскольку на конце номерного знака хорошо видна серия «EZS». Тяжело откидываюсь на спинку стула. Я просто не могла находиться здесь посреди ночи: я проснулась в собственной постели без всяких признаков того, что совершила что-то предосудительное, — никаких странных воспоминаний, никакого тумана в голове, никаких необъяснимых синяков или отметин на теле, никакой мокрой или грязной одежды… Хотя это замечание Марка этим утром… Несмотря на явную путаницу с тем, в какие ночи, по его мнению, со мной случались отключки, он говорил о прошлой ночи, позапрошлой ночи…

Ну и как это оспоришь, когда доказательство прямо у меня перед носом? Озираюсь по сторонам, прежде чем продолжить просмотр, кадр за кадром — мое лицо теперь всего в нескольких дюймах от монитора; я прищуриваюсь, боясь пропустить что-нибудь жизненно важное. Что же я делаю здесь, в клинике? Не вижу никакого движения — видны лишь задние двери здания. Потом замечаю, как машина слегка качнулась, как будто кто-то вышел из нее — его вес заставляет «Вольво» слегка перевалиться с боку на бок. Смотрю во все глаза, но так и не вижу, как подхожу к зданию клиники.

Как это понимать? Я направилась куда-то в поля?

Спазматическая боль сдавливает живот. У меня нет никакой веской причины идти туда. Впрочем, у меня также нет и никак веских причин приезжать в клинику, так что все эти мысли бессмысленны. Мне нужно знать, зачем я приехала сюда и куда именно отсюда направилась.

Шестнадцать минут и тридцать три секунды спустя вижу, как машина опять вздрагивает. Должно быть, я наконец-то вернулась. Затем «Вольво» отъезжает.

С бешено колотящимся пульсом удаляю весь файл целиком. Теперь я полностью стерла уже две записи. Чувствуя дурноту, закрываю приложение камеры, откидываюсь назад и скрещиваю руки на груди. Мягко раскачиваюсь в кресле, в голове полный туман… и паника.

Чем я тут ночью занималась?

Эби возвращается к столу, ставит передо мной кружку.

— Дженни, как вы?

— О, э-э… спасибо, все нормально. Хотя нет, прости. Кое-что случилось. Мне нужно бежать.

— Надеюсь, ничего серьезного? — Лицо Эби полно тревоги.

— Пока… пока сама не знаю. Прости. Не могла бы ты сказать Самиру и девочкам, что я… — Лихорадочно пытаюсь придумать правдоподобную причину, по которой я так спешу уйти. В итоге выдаю вполне себе правдивую версию: — По личному делу.

Затем хватаю свою сумочку, выхожу через заднюю дверь и спешу к своей машине.

Выкатываю со стоянки, еду по улице, затем выезжаю из деревни. Все еду и еду.

Глава 39

Ты можешь не верить моим словам, но я всегда пытался уберечь тебя от всего этого.

«Например, когда разбудил меня глубокой ночью и попытался вытащить нас из дома, прежде чем полиция арестовала тебя? Похоже, в этом случае ты скорее хотел уберечь свою собственную шкуру».

Я тогда плохо рассудил, знаю. Но твои интересы и вправду всегда были для меня на первом месте. Я не хотел, чтобы тебе пришлось страдать из-за того, кто я такой. Ты — моя маленькая принцесса, и всегда ею будешь, сколько бы тебе ни было лет. Время, которое я провел с тобой, было самым драгоценным для меня — воспоминания о нем поддерживают меня здесь в самые тоскливые моменты.

«Жаль, что мои воспоминания о тебе — о нас — разрушены из-за того, что ты сделал, из-за того, кто ты такой. Они не поддерживают меня в самые мрачные дни — они тянут меня вниз, заставляют чувствовать себя еще хуже. Заставляют усомниться в том, кто я такая».

Я никогда не говорю о тебе, потому что не хочу, чтобы кто-нибудь каким-то образом использовал мои слова против тебя. Ты — единственное, что я держу в секрете, как бы ни старались психологи, сокамерники, журналисты и тому подобные вытянуть из меня все подробности. Они используют свою закулисную тактику, чтобы обманом заставить меня рассказать о том, чем мы занимались вместе — как мы проводили время. Они хотят, чтобы я сказал им, что ты что-то видела, что ты была каким-то образом замешана. Они вызывают у меня омерзение. Что бы я им ни говорил, они все переворачивают с ног на голову.

«Каким образом переворачивают? Я ничего не видела. Я и понятия не имела, чем ты занимался. Откуда я могла это знать?»

Неудивительно, что ты страдаешь от ночных кошмаров. Бедная ты моя принцесса… Мне очень, просто-таки очень жаль. Жаль, что я ничем не могу тебе помочь.

Глава 40

Марк

Уже десять часов, и все мое стремление поскорей приступить к работе бесследно испарилось. Сижу, прислонившись спиной к кровати и раскинув ноги среди разбросанных по полу писем; энергия у меня полностью иссякла. Несмотря на все проблемы, с которыми мы с Джен столкнулись в нашем браке за последний год, я и помыслить не могу о жизни без нее. Моя мимолетная причуда с Оливией была именно этим — не более чем мимолетной причудой. Я не дурак — знаю, что любой брак требует труда. И прекрасно понимаю, что только лишь потому, что вы обручились с одним человеком на всю оставшуюся жизнь, вряд ли уже не найдете другого человека достаточно привлекательным, не испытаете к нему влечение — физическое или эмоциональное. Оливия относилась к первой категории. Ну, или же это то, в чем я сам пытаюсь себя убедить.

Теперь, раздумывая, куда двинуть дальше — с этого этажа, со всеми моими заботами и подозрениями вокруг меня, — я чувствую себя совершенно опустошенным. Словно онемевшим. Голова переполнена сомнениями. Касательно меня, Джен, нашего будущего. Оливии…

— Боже, Оливия! Да где же ты сейчас, черт возьми? — Роняю голову на руки.

Что-то должно произойти — я должен предпринять какие-то действия, чтобы либо подтвердить, либо опровергнуть свои выводы. С неожиданной энергией вскакиваю с пола. Если эти письма — и браслет — принадлежат кому-то из предыдущих владельцев дома, то найти тех не составит большого труда. Или, по крайней мере, найти кого-то, кто знает их и куда они переехали. Не покопавшись в документах, которые могут валяться где угодно, сейчас я даже не могу припомнить их имена.

Деревенское почтовое отделение — лучший для меня вариант: почтальонша работает там уже много лет — думаю, даже всю свою жизнь. Бросаюсь вниз по лестнице, набрасываю куртку, хватаю ключи и выхожу. Кошусь на машину, но прохожу мимо, решив, что прогулка поможет мне прочистить голову. Кроме того, с парковкой в центре деревни всегда проблемы, не говоря уже о том, что сейчас там ведется вся эта бурная деятельность. Пока иду, обдумываю, какие вопросы собираюсь задать. А также о том, как бы ненавязчиво перевести разговор на Оливию. Если я смогу выяснить, в каком состоянии сейчас ее дело, это будет приятным бонусом.

Чтобы попасть на почту, нужно пройти мимо дома Оливии. Если я только в буквальном смысле не пойду окольным путем и не приближусь к отделению с противоположной стороны. Это будет выглядеть нелепо — и если кто-нибудь меня за этим застанет, то подумает, что я намеренно пытаюсь избежать ее улицы, что привлечет ко мне ненужное внимание. Итак, стал бы обычный человек — например, простой сельский житель, которому вообще нечего скрывать — смотреть на дом Оливии, проходя мимо? Поскольку это тема стала самой громкой новостью в деревне за долгие времена, большинству людей было бы любопытно взглянуть на него, так ведь? Если я пройду мимо, даже не удостоив его взглядом, не будет ли это выглядеть подозрительно? Чрезмерное обдумывание всяких мелочей теперь полностью завладело моими мыслями.

Хотя припоминаю один сюжет из телепрограммы про реальные преступления, в котором полиция выслеживала подозреваемого в убийстве — полицейский вертолет следил за ним, когда он шел по деревне. И отчетливо помню комментарий полицейского, когда этот подозреваемый не стал поднимать глаза в небо — просто продолжал идти, опустив голову. Тот полицейский сказал: «Большинство людей, услышав над головой вертолет, машинально поднимают взгляд, чтобы посмотреть на него». И то, что этот человек этого не сделал, навело их на мысль, что это определенно тот, кто им нужен. В общем, имея это в виду, бросаю взгляд на дом Оливии, когда прохожу мимо него, а затем слегка покачиваю головой. Если б кто-нибудь увидел меня, то просто подумал бы, что я сокрушаюсь из-за того, что ее до сих пор не нашли, как и все остальные в Колтон-Кум.

Интересно, не проходила ли здесь недавно и Дженни и не поступила ли она схожим образом…

— Доброе утро, Тереза, — говорю я, входя в почтовое отделение и снимая газету с полки. Бегло просматриваю ее, затем кладу на стол.

— Обычно не вижу вас в это время дня, — говорит она. — Выходной?

— Типа того. Решил сегодня поработать из дома.

— Хотя работы, видать, немного, — говорит она со смешком, указывая на газету.

— А-а, просто решил устроить небольшой перерывчик. Захотелось свежего воздуха и улыбки, поэтому и решил заглянуть к своей любимой почтальонше.

— Ах, лесть заведет вас куда угодно, — подмигивает Тереза. Ей уже под шестьдесят, и она будет здесь до тех пор, пока способна физически справляться с этой работой. Тереза унаследовала почтовое отделение от своего отца — сейчас это уже третье поколение наших деревенских почтальонов. Но, к сожалению, на Терезе все и заканчивается. У нее и ее покойного мужа детей так и не было. Она часто задумывается о том, что будет с этим местом, когда ее не станет, надеясь, что кто-нибудь из местных жителей перехватит у нее эстафету. Это почтовое отделение всегда было настоящим эпицентром Колтон-Кум — было бы просто ужасно потерять его. Хотя, если как следует подумать, то это может быть очень интересный проект…

Мои мысли потекли не в том направлении — надо вспомнить, зачем я здесь.

— Тереза, вы наверняка знаете… — начинаю я.

На ее лице появляется выражение радостного возбуждения.

— Возможно, — смеется она. — Я знаю абсолютно все.

Это ее заявление заставляет меня прикусить язык, холодная дрожь пробегает у меня по спине. Знает ли она обо мне и Оливии? О том, что об этом узнала Дженни? Избавляюсь от этого нехорошего чувства и продолжаю.

— Хоть убейте, никак не могу вспомнить фамилию пары, которая жила в нашем доме до нас. А вы?

Тереза подносит руку к губам, делая паузу, чтобы подумать. Жду в предвкушении того момента, когда ее нахмуренный лоб разгладится, давая знак, что она вспомнила.

— Знаете, — произносит наконец Тереза, — они держались особняком — никогда по-настоящему не участвовали в местной общественной жизни. А фамилия у них была какая-то странная, насколько я помню… что-то там связанное с едой.

Пристально наблюдаю за Терезой, пока в голове у нее крутятся шестеренки. Если она не сумеет помочь, то кто-то из местных адвокатов — наверняка. Несколько жителей деревни выступали против постройки нового дома. У юристов обязательно должны храниться их личные данные. Однако это не значит, что у них найдутся фамилии покупателей. Мне придется обратиться к адвокатам, которые занимались продажей, — попросить их показать передаточные документы. Хотя все-таки надеюсь, что Тереза — это более быстрый путь.

— Не берите в голову, Тереза. Это наверняка придет к вам как-нибудь посреди ночи — такое частенько случается.

— Так вот почему Дженни бродит по ночным улицам в пижаме! Потому что она что-то вспомнила? — Она подает это как шутку, но я не могу скрыть глубокое потрясение, отразившееся у меня на лице. Я и понятия не имел, что кто-то еще видел ее во время одного из этих «событий». Заикаюсь и путаюсь в словах в ответ, не в состоянии связать фразу воедино.

— О, да не переживайте вы так, лапочка. Мой Гарольд тоже этим страдал. Жуткое дело — иногда по ночам он вдруг начинал орать на весь дом, и я частенько ловила его на том, что он выходит из дома голым!

— О, да неужели? — Понятия не имею, как теперь себя вести. Я и представить себе не мог, что Дженни видели во время ее ночных вылазок.

Когда ухожу, Тереза кричит мне вслед:

— Баттернат![15] — Вид у нее торжествующий. — Говорила же, что это как-то связано с едой!

Возвращаюсь к столу.

— Какая вы молодец, — говорю. Однако это не та фамилия, что указана на конвертах. — У них были дети?

— Нет, насколько я помню, — говорит Тереза. — Жители деревни еще удивлялись, зачем им такой большой дом, если они будут жить только вдвоем.

— Может, как раз поэтому они в нем особо и не задержались… Наверное, купили недвижимость лишь для того, чтобы перепродать ее и как следует заработать.

— Ох уж эти пришлые… — бормочет Тереза. — Все мы были так рады, когда этот дом достался вам с Дженни! По крайней мере, у вас в этих краях есть своя история, с вашей сестрой и всем прочим.

— Я тоже доволен, — улыбаюсь я. — Не думаю, что вам пришло в голову и имя?

— По-моему, имя было короткое… какое-то расхожее, понимаете?

Не хочу забивать ей голову именами, в надежде на то, что случайно назову правильное, так что помалкиваю, пока она думает.

— Джоан… Нет, это не то. Может быть, Джин? Простите, Марк. Мне кажется, что я надорвала свои старые извилины этой фамилией.

— Ха! Без проблем. Вы мне очень помогли, спасибо. Хорошего дня, — говорю я, кивая ей и направляясь к двери. Фамилия, может, и не совпала, но, по крайней мере, предложенные Терезой варианты имен чем-то схожи. Вероятность того, что письма — и браслет — принадлежат предыдущим владельцам, все еще не снимается со счетов.

Прохожу уже полпути по улице Оливии, прежде чем остановиться как вкопанный. У ее дома стоит машина, припаркованная на двойной желтой полосе, запрещающей остановку и стоянку. Что-то подсказывает мне, что это полицейский автомобиль без опознавательных знаков. Стою и смотрю, как из дома Оливии выходят два человека. Женщина, одетая в серый брючный костюм, и мужчина в темной пиджачной паре медленно идут к припаркованной машине. Детективы. Женщина пару раз озирается по сторонам, прежде чем скользнуть на пассажирское сиденье, и на долю секунды наши взгляды встречаются. Натужно сглатываю, но не отворачиваюсь — это может вызвать у нее подозрения. Она поворачивается к своему напарнику, они вроде обмениваются несколькими словами, после чего он отстраняется. Готов поклясться, что буквально чувствую на себе ее взгляд, когда они проезжают мимо. Машина разворачивается и во второй раз проезжает мимо меня, прежде чем направиться вверх на подъем и исчезнуть из виду.

Может, они только что принесли партнеру Оливии дурные вести?

Может, сейчас они уже ищут убийцу?

Глава 41

Чтение показаний сотрудников полиции, проводивших расследование, и описание убийства Полом Слейтером его первой жертвы из стенограмм судебных заседаний не затрагивают эмоциональную сторону — психологию его действий. Просто указаны сухие подробности — основные моменты подготовки к похищению Харриет Дженнингс и способ убийства на основании отчета о вскрытии. Холодные неопровержимые факты. Сам же Пол Слейтер описывает это свое первое убийство совсем по-другому.

«Я наблюдал за ней некоторое время, — рассказывал он мне. — Я уже не раз слышал о ней — как она занималась проституцией, оставляя своего ребенка дома совсем одного, в то время как сама раздвигала ноги перед любым обладателем толстого кошелька. Она вызывала у меня отвращение. Ребенка нужно было спасать, такая мать не обеспечила бы ему хорошей жизни. Так что я забрал ее. Видите ли, в ней не было абсолютно ничего особенного — просто чрезмерно накрашенная женщина без чувства собственного достоинства. Вообще-то мне было жаль ее. Я сделал ее лучше. Когда я закончил с ней, она стала красивей. Чище. Непорочней. Я оказал ей услугу».

* * *

Пол вроде остался доволен новым отрывком, который я ему показала — я назвала его «РПИ», сокращенно от «работа в процессе исполнения». Я много чего прочла о писательском труде, поэтому стараюсь использовать правильный язык — то, что позволяет мне выглядеть маститым профессионалом. Однако предпочла выдать себя за новичка в этом деле, чтобы скрыть любые пробелы в моих знаниях — на случай, если он задаст мне какой-нибудь вопрос, на который я не смогу ответить. Пол спросил, не могу ли я подправить часть о его первой жертве. Я согласилась. Ясно, что я этого не сделаю. К тому времени, как он решит, что я закончила первый черновой вариант, я уже получу от него все, что мне нужно, так что это не будет иметь никакого значения.

Ушел целый год на исследования, планирование этой части, размышления о том, как я собираюсь заставить серийного убийцу открыться мне. Я не имею никакого отношения к средствам массовой информации, я не журналистка и не писательница. Однако я — привлекательная женщина, а Пол Слейтер просидел в тюрьме уже тридцать три года. Мне подумалось, что ему наверняка очень одиноко. Никто его не навещал — я достаточно легко это выяснила, так что он должен был сразу ухватиться за возможность узнать меня поближе.

Мой первоначальный путь к нему лежал через любовный интерес. Сама только мысль об этом вызывала у меня и отвращение, и возбуждение одновременно. Хотя, несомненно, в этом смысле этот человек никоим образом меня не интересовал; я была в полной безопасности, зная, что мне никогда не придется заниматься с ним «кое-чем». Вдруг выйти на волю ему не светило, и, к счастью, супружеские визиты в Великобритании не в моде. Все это вполне можно было изобразить в телефонных звонках и письмах, если б пришлось. И даже при личной встрече — кокетство было навыком, который я давным-давно отработала, чтобы получать то, чего мне хочется. Кроме того, и одеться можно было бы вызывающе — я не сомневалась, что это тоже оказало бы свое действие.

Психологи полагали, что, если б его не поймали, Пол Слейтер, скорее всего, продолжил бы убивать, но при этом считали, что его последняя жертва ознаменовала собой смену предпочтительной цели. Это был один из моментов, которые я особо хотела обсудить с ним — для «книги», естественно.

Однако, когда до этого дошло, сидеть лицом к лицу с этим человеком оказалось более нервирующим делом, чем я ожидала, и мне потребовалось целых два визита, прежде чем я обрела достаточную уверенность — убедилась, что на его лице нет ни тени узнавания, ни единого намека на недоверие, — чтобы начать задавать вопросы, ответы на которые мне требовались. Это довольно утомительно, когда приходится записывать от руки все в точности, как он говорит, — по понятным причинам я не могу принести с собой в тюрьму какое-либо оборудование для записи наших разговоров. Я знаю, что многого мне просто не удается записать. Сразу по возвращении домой я расшифровываю свои заметки и то, что отложилось в памяти, стараясь изложить все это на бумаге как можно ближе к его словам.

После сегодняшнего визита я смогла вычеркнуть один из ключевых вопросов из своего списка. Сегодняшний день был отмечен победой. Прорывом. Думаю, он начинает по-настоящему мне доверять. Надеюсь, уже совсем скоро я смогу спланировать свой следующий ход.

Глава 42

Дженни

Когда въезжаю на нашу подъездную дорожку, рядом с «Ауди» Марка припаркована еще одна машина, поэтому я паркуюсь позади «Ауди», чтобы у этой другой машины было где развернуться и не пришлось сдавать задним ходом. Улочка у нас довольно узкая, выезжать на нее задним ходом особо не рекомендуется. Синий «Воксхолл» мне незнаком, и на крыльце никого нет — а значит, его владелец наверняка сейчас находится в моем доме.

— Вылезайте, дети. Давайте заходите — и сразу по своим комнатам, чтобы сделать домашнее задание.

— Мне нужна помощь с математикой, — говорит Элфи.

— Сначала попробуй сам, лапочка. — Вытаскиваю рюкзачки и передаю их Элле и Элфи.

— А у меня сегодня нет никакой домашки, — упрямо говорит Элла.

— Вот и прекрасно. Тогда просто немного почитай. — Понимаю, что говорю коротко и отрывисто, но нервное чувство тяжести где-то внизу живота — это предупреждение о том, что что-то происходит. Внутреннее чутье обычно меня не обманывает. Медленно подхожу ко входной двери, почти боясь увидеть того, кто внутри. В данный момент я обрадовалась бы даже и Бретту. Неизвестность вызывает гораздо большую тревогу.

Едва ступив в прихожую, различаю несколько отчетливых голосов, доносящихся из кухни. Один — Марка, два остальных — один мужской, другой женский — мне незнакомы. Дети спешат на эти звуки, явно стремясь поскорей увидеть папу. Вздыхаю, недовольная немедленным пренебрежением моими распоряжениями, отданными всего несколько секунд назад. Не спешу вслед за ними — сначала пытаюсь разобрать, о чем идет речь. Но теперь, когда туда вбежали дети, разговор все равно прекратился.

Нерешительно колеблюсь; ноги не хотят сдвигаться с места, но у меня нет выбора. Мне нужно войти в кухню.

Женщина, одетая в серый брючный костюм, охряного цвета блузку под расстегнутым жакетом и туфли-лодочки на удобном каблуке, стоит прислонившись к кухонной стойке. Ее взгляд сразу перелетает на меня, когда я вхожу, и она отталкивается от стойки и встает прямо, словно в комнату только что вошел ее начальник. Ее рука мгновенно протягивается ко мне, когда она делает несколько уверенных шагов вперед.

— Детектив-сержант Дэвис. — От ее отрывистой манеры говорить у меня переворачивается желудок. Пожатие у нее крепкое, темно-карие глаза пристально смотрят на меня. Мы одного роста и телосложения, но она выглядит на добрых несколько лет моложе меня; ее оливкового оттенка лицо — располагающее и чистое, морщинки вокруг глаз едва заметны, в отличие от моих. — Мы только что сообщили вашему мужу, что пришли сюда по результатам подомового обхода, предпринятого нашей опергруппой в субботу, — говорит она, и ее широкая улыбка кажется слишком уж непринужденной, слишком уж заученной. Несомненно, это часть ее репертуара. Это такая же улыбка, какую я до сих пор помню еще с детства, и она вызывает у меня дрожь, поскольку мало чем отличается от тех, которые остались у меня в памяти. Бросаю на Марка нервный взгляд, но он лишь пожимает плечами.

— Дженнифер Джонсон, — говорю я с уверенностью, которой совсем не чувствую.

— А я детектив-констебль Бишоп, — представляется мужчина. Руки он мне не протягивает, просто остается сидеть за моим столом. Лицо у него совершенно гладкое, ни намека на щетину. Вероятно, он лишь недавно вышел из юношеского возраста, от силы лет двадцати с небольшим. Его костюм, вроде на размер больше, чем требуется, выглядит так, как будто куплен в «Некст»[16]. Тот факт, что Бишоп не встал, чтобы поприветствовать меня, наводит на мысль, что он либо относительный новичок в полиции, либо просто плохо воспитан.

— Чем мы можем помочь? — Снова смотрю на Марка, ища поддержки или успокоения, или просто каких-то слов в знак согласия, например: «Да, детективы, так мы можем чем-нибудь помочь?» Но он оставляет меня в замешательстве, просто глядя словно сквозь меня. Интересно, как долго они здесь находятся — насколько продолжительный разговор состоялся у них до моего прихода? От этой мысли у меня пересыхает во рту, и я с трудом сглатываю. Марк рассказал им о моих отключках? О том, что я вполне могла бродить по деревне в ту ночь, когда похитили Оливию?

— Да, я очень надеюсь, что сможете, — отвечает детектив-сержант Дэвис. Не могу точно определить акцент — выговор у нее определенно не местный. — Как вам известно, полиция проводила подомовые обходы, и один из таких визитов позволил выявить кое-что… интересное. Мы здесь для того, чтобы это прояснить.

Ее голос заглушается шумом крови у меня в ушах. Наверное, это как-то связано с камерой наблюдения Кэролайн Брюер.

— Ну конечно. Мой муж не предложил вам кофе или чаю, детективы? — Это попытка выиграть время, но также и то, что я считаю правильным в данной ситуации. Именно так поступила моя мать, когда к нам явилась полиция. О боже… Детективы уже в курсе, кто я такая?

— Не нужно, спасибо, — говорит сержант Дэвис. — Это не займет много времени.

На миг расцветает оптимизм. Улыбаюсь и жду вопроса.

— Где вы находились в… — Она делает паузу, доставая из кармана электронный блокнот, и в ходе этой паузы мой разум успевает заполнить все пробелы. Где я находилась в ночь похищения Оливии? Но они ведь и так это знают, поскольку я уже отчиталась перед их коллегами еще в субботу.

— …В ночь на пятницу, двенадцатого августа? — Детектив-сержант Дэвис вновь концентрирует свой взгляд на мне.

— О, даже не знаю, — отвечаю я, искренне озадаченная. Я была совершенно убеждена, что меня будут расспрашивать про тот временной промежуток, когда похитили Оливию, а не про ночь за несколько дней до этого. — Это же было две недели назад.

— Да, но может, вы ведете дневник? Или у вас что-то отмечено в мобильном телефоне? — услужливо подсказывает она, а потом ждет, пока я проверяю. На этот день или вечер ничего не записано, но у меня такое чувство, что мне не стоит признаваться в этом.

— В моем телефоне ничего такого нет, но, боюсь, я особо не пользуюсь приложением «Календарь». — Это чистая правда, так что записывать ей нечего.

— А как насчет вас, мистер Джонсон? — вступает в разговор детектив-констебль Бишоп. Он все еще сидит, но его блокнот уже лежит на столе, а выражение лица у него теперь более серьезное. — Может, у вас имеются какие-то записи за этот вечер?

После секундного колебания Марк дает свой ответ. В этот крохотный промежуток времени я сознаю, что он не собирается даже попробовать мне помочь. И он этого не делает. С убежденностью в голосе, от которой по спине у меня пробегают мурашки, просто заявляет:

— Нет. В моем календаре нет ничего насчет Дженни. Правда, эта дата отмечена, но я полагаю, что это связано с чем-то другим. С какой-нибудь встречей или чем-то в этом роде, я думаю.

— Встречей поздно вечером?

— И вправду не готов сказать, простите. Никак не могу припомнить. — Теперь он предпочитает практически уклоняться от ответа. Мое разочарование, судя по всему, ясно читается у меня на лице, поскольку Марк смотрит на меня, слегка прищурив свои голубые глаза. Чувствую, что он пытается безмолвно извиниться передо мной, но толку-то мне сейчас от этого? Мои внутренности словно в огне. Я сейчас совсем одна. А мой муж только что посадил меня прямо в дерьмо.

— Ну что ж, ладно — может, вам все-таки удастся это выяснить. Это было бы полезно для нашего расследования.

— Да, конечно, — говорит Марк.

Детектив-сержант Дэвис вновь переключает внимание на меня.

— Миссис Джонсон… Дженнифер. — Она приветливо улыбается. Прелюдия к болезненному укусу, который я вот-вот получу. — У нас есть кое-какие записи с камеры наблюдения, расположенной напротив дома Оливии Эдвардс, на которых женщина, подходящая под ваше описание, прячется у нее в саду.

В том, как она произносит «прячется», ощущается явная угроза, и мои ноги вдруг становятся ватными, словно больше уже не способны держать меня. Однако если я сейчас сяду, это будет выглядеть не лучшим образом, поэтому напрягаю колени в надежде, что не повалюсь кучей на кухонный пол. Отныне мне следует действовать осторожней и обдуманней. Молнией поражает осознание того, что мне, наверное, вообще не следовало ничего говорить. Надо вести подобный разговор в присутствии адвоката или типа того, потому что такое направление расспросов — это уже не просто сбор информации. Они пытаются привязать меня к дому жертвы незадолго до ее похищения. Пытаются надурить меня. Как они надурили моего отца. Я знаю, что тот рассказывал на суде, как копы охотились за ним, как пытались манипулировать им и моей матерью, вынуждая их говорить то, что выставляло его в невыгодном свете. Вроде уж хуже света серийных убийств, в котором его выставляли, ничего быть не может, но его адвокат все-таки сумел отвести часть улик из-за способа, которым они были получены, заявив, что с моего отца можно было бы снять обвинения в некоторых убийствах, если б полиция провела допросы честно и согласно существующим предписаниям.

Да, мой отец убил нескольких женщин — но часть этих эпизодов вполне могла бы сойти ему с рук, если б его адвокат присутствовал уже при первых допросах. И хоть он и вправду ответственен за каждое из убийств, в которых его обвиняли, факт в том, что по закону ему, скорее всего, не пришлось бы нести ответственность за все до единого.

Однако если я сейчас заявлю, что не стану разговаривать без адвоката, то сразу привлеку к себе внимание. С таким же успехом можно приделать к башке стрелку с надписью «виновна». «Отвечай неопределенно и расплывчато, не говори ничего конкретного!» Пока я не узнаю больше об отснятом камерой наблюдения материале, не хочу категорически утверждать, где я была или не была, и играть им на руку.

— Подходит под мое описание? — Я склоняю голову набок. — В каком это смысле?

Перехватываю взгляд, которым обмениваются оба детектива.

— Примерно вашего роста, худощавого телосложения, медно-русые волосы до плеч, — отвечает Дэвис. — Похоже на то, что сначала вы проходите мимо дома Оливии Эдвардс, а затем вдруг возвращаетесь и нерешительно стоите перед ним несколько секунд, прежде чем войти в сад.

— Вы, наверное, хотите сказать, что все это проделывал человек на записи. Откуда вам знать, что это была я, детектив? — Спокойствие у меня в голосе никак не отражается на моем теле. Пульс молотит как сумасшедший, легкие горят огнем. Как она посмела так это сформулировать? Хочу сказать им, чтобы они немедленно уходили.

— Да, конечно. Человек на записи, — повторяет она. — Итак, не можете ли вы припомнить, что находились возле дома Оливии в указанное время?

— Нет, ничего такого не припоминаю. Вообще не пойму, с какой это стати мне слоняться без дела возле ее дома, и понятия не имею, что я могла делать у нее в саду.

— Вы с потерпевшей не были подругами или хорошими знакомыми?

Пожимаю плечами.

— Да не сказала бы. Мы практически не общались. — Уже начинаю терять терпение. Собираюсь предложить им, если они хотят и дальше меня допрашивать, продолжить допрос у них в полиции. И что, наверное, им следует ознакомить меня с моими правами. Но они словно читают мои мысли. Детектив-констебль Бишоп отодвигает свой стул и встает.

— Спасибо, что уделили нам время, Дженнифер, — произносит он.

Открываю было рот, чтобы что-то ответить, но сразу передумываю. Надеюсь, их попытка что-то раскопать не удалась — я ни в чем случайно не проболталась и не дала им то, за чем они пришли. Придется им приложить больше усилий.

Когда они уходят, поворачиваюсь к Марку:

— Спасибо за поддержку!

— Послушай, я просто не знал, что сказать! Прости. Я мог бы только ухудшить ситуацию, если б что-нибудь брякнул.

— Каким образом ухудшить, Марк? Они явно считают, что это я была в саду Оливии за неделю до ее похищения. И думают, что я могла иметь к этому похищению какое-то отношение. То, что ты даже и не подумал поддержать меня, выглядит просто замечательно, не правда ли? Или ты тоже предположил, что это могла быть я? — Гнев насквозь пропитывает мои слова, когда я практически выплевываю их. — Давай посмотрим правде в глаза: как только полиция спросила нас об этом в субботу, ты сразу подумал, что это наверняка меня видели у Оливии.

— Это несправедливо, Джен. И вообще-то, хоть мы сейчас и в настроении разбрасываться обвинениями, может, я и вправду практически уверен, что это ты на той записи. Потому что это было бы далеко не впервые, и даже Тереза с почты видела, как ты поздно ночью бродила по деревне в одной пижаме во время твоих предполагаемых отключек.

— Предполагаемых отключек, говоришь? Вот оно что… Понимаю. Теперь все это выплывает наружу, не так ли?

— Ну, это ты мне сама скажи, Джен. Это ведь ты вроде как что-то утаиваешь на этот счет.

Вскипевшие в глазах горячие слезы текут по моему лицу. Гнев и страх — сильнодействующая смесь.

— Мамочка? — звучит позади меня тихий голосок, и, обернувшись, я вижу Элфи — его изумленное лицо с широко раскрытыми глазами. — Почему ты кричишь?

— Да уж, Джен, — шипит Марк. Он подходит вплотную и склоняется ко мне. — Почему ты кричишь? — Его жаркое дыхание обдает мне ухо. — Потому, что я задел тебя за живое?

Отстраняюсь, свирепо глядя на него.

— Да ничего-то ты обо мне не знаешь! — шиплю в ответ.

— На этом и сойдемся. — Марк протискивается мимо меня и берет Элфи за руку. Слышу, как он тихо разговаривает с нашим сыном, когда ведет его наверх, оставляя меня в полном одиночестве, вдруг охваченную чувством своей полной беззащитности.

Глава 43

Дженни

Его руки, хотя и большие, были нежными, когда он кропотливо расправлял и разделял крылышки, аккуратно и симметрично закрепляя их. Она наблюдала за этим, словно загипнотизированная, полная жутковатого благоговения перед тщанием отца и его вниманием к деталям. Ей нравилось выражение его лица, когда он работал, — спокойное, умиротворенное. И то, как он иногда посматривал на нее. Попятившись от двери, она случайно задела локтем за дверной косяк и непроизвольно охнула от боли. Быстро прикрыла рот рукой, но было уже слишком поздно. Выражение отцовского лица мгновенно переменилось. Он оскалился, как это делала соседская собака, проходя мимо ворот, а щеки его покраснели. Руки с силой хлопнули по столу, смахнув бабочку на пол.

— А теперь посмотри, что ты наделала!

Глаза Джейн тут же наполнились слезами, и она попятилась, боясь отвести взгляд от папы.

— Прости, прости, я просто хотела посмотреть…

Его лицо сразу же смягчилось — словно щелкнули выключателем.

— Думаю, в любопытстве нет ничего плохого, — произнес отец. — Иди-ка сюда. — Он улыбнулся и поманил ее к себе. Снова расслабившись, Джейн подошла ближе. — Хочешь посмотреть, как это делается?

— Да, очень хочу!

— Нам придется взять другой образец — этот уже испорчен. Сходи-ка за своим пальто. Но только не шуми. Постарайся, чтобы твоя мама не видела тебя и не слышала. Все ясно?

— Да, папа.

Вскоре она вернулась уже в пальто, застегнутом на все пуговицы.

— Это будет один из наших секретов?

— Да, моя принцесса. Именно так.

* * *

Холод просачивается сквозь тонкую ткань, понемногу приводя меня в чувство.

Я в садовом сарае.

Почему я здесь? Последние несколько раз я просыпалась на кухонном полу, но совершенно не помнила, где была во время своих отключек. Интересно, не забредала ли я всякий раз в этот сарай, едва выбравшись из дома? Оглядываюсь в тусклом свете луны. Насколько могу судить, все выглядит точно так же, как и обычно, — все на своих местах. Взгляд падает на черную керамическую фигурку кошки, торчащую из-под деревянной скамейки. Не сразу узнаю ее, но, наверное, это Марк засунул ее туда. Нахмурившись, подползаю к ней и беру в руки. И в этот момент меня словно встряхивает от промелькнувшего в голове воспоминания — тяжесть в руках кажется смутно знакомой. Собираю ли я первые подвернувшиеся под руку предметы из чужих садов во время своих провалов в памяти? Мой разум слишком устал, чтобы и дальше размышлять об этом, поэтому я заталкиваю фигурку на место и встаю.

Могу предположить, что этот последний эпизод стал следствием визита полиции и отнюдь не благосклонного настроя Марка. Его обидные слова, то, как ожесточилось его лицо, когда он тогда смотрел на меня, все не шли у меня из головы, пока я лежала без сна рядом с ним. Даже во время проблем, которые возникли у нас после его измены, Марк не вел себя так по отношению ко мне. Что-то треснуло — сломалось. Не уверена, что мы оправимся от этого. Положим, мы все еще и спим в одной постели, но не можем быть более далеки друг от друга. Готова поспорить, что и общая постель — это тоже ненадолго. Это худшее состояние, в котором когда-либо пребывал наш брак, и я не вижу никакого пути впереди. Даже если сейчас честно расскажу о причинах своего недавнего поведения, это ничего не изменит — возможно, лишь ухудшит ситуацию. Убьет наш дышащий на ладан брак насмерть.

Все тело кажется жутко тяжелым, словно меня в буквальном смысле придавило чем-то увесистым. Подхожу к окну. Вижу силуэт дома на фоне темно-синего неба. Значит, еще ночь — или, по крайней мере, очень раннее утро. Я полностью потеряла всякое представление о времени. Осмотрев себя, нахожу царапины на руках — они щиплются, когда провожу по ним кончиками пальцев. Свежие, обозначенные крошечными капельками крови, словно пунктиром, но поверхностные. И, насколько я могу судить, оставлены они не человеческими ногтями. Делаю медленный вдох. Это уже кое-что. Тем не менее, мне каким-то образом удалось получить их, и тот факт, что они оставлены не человеком, говорит о том, что нанесены они каким-то животным. Итак, теперь вопрос в том, что же я такого сделала, чтобы заслужить это, и что случилось в итоге с данным животным?

Нет никаких свидетельств того, чтобы в сарае побывала хоть какая-то живность. Еще раз осматриваюсь по сторонам и окончательно убеждаюсь в этом. Вообще-то все выглядит чистенько и опрятно, и я явно ничего не потревожила. Самое время прокрасться обратно в дом. С каждой новой отключкой проделывать это все сложней, поскольку они становятся все более частыми, и мне все чаще приходится сталкиваться с трудностями, которые в результате возникают. Надо, наверное, завести нечто вроде «тревожного чемоданчика», как у военных, и держать его наготове в сарае — с чистой пижамой, влажными салфетками, чтобы привести себя в порядок, и парой туфель, чтобы опять не перепачкать ноги в грязи. Это, по крайней мере, помогло бы сэкономить время, и не пришлось бы целую вечность торчать в ванной в необъяснимое ночное время. Делаю себе мысленную пометку озаботиться этим, когда на цыпочках иду по холодной, влажной траве и захожу в дверь со стороны заднего дворика. Она открыта, как это бывало всякий раз, когда я оказывалась снаружи, так что, должно быть, именно так я и выхожу из дома в таких случаях.

Пробираюсь к лестнице; мои босые ноги тихо шлепают по мраморному полу. Телефона при мне нет, поэтому посветить нечем — не могу позволить себе включить верхний свет, поэтому держусь рукой за стену, когда на ощупь возвращаюсь в спальню.

Едва только достигаю верхней ступеньки, как вспыхивает яркий свет, ослепляя меня.

— Ну и где ты была на сей раз? — Голос Марка, глухой и резкий, пугает меня.

— Черт, Марк… Что ты тут делаешь?

— Я первый спросил, — говорит он, направляя фонарик мобильного телефона мне прямо в лицо.

Поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза, быстро моргая.

— Можешь убрать эту штуку? — Прищурившись, прохожу мимо него, но он хватает меня за руку, разворачивая лицом к себе.

— Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. — Марк тащит меня обратно к лестнице, и я неуклюже ковыляю за ним, путаясь в собственных ногах.

— Ты можешь остановиться? — Слезы щиплют мне глаза. Он никогда раньше не применял ко мне силу. Это пугает меня, его гнев чуть ли не осязаем. В этот момент мне и вправду кажется, что он просто ненавидит меня.

Марк выводит меня за руку в коридор и тянет в сторону гостиной.

— Ладно, сядь-ка сюда, — приказывает он, грубо толкнув меня так, что я падаю на диван. — И мы не двинемся с места, пока ты мне все не расскажешь.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Не прикидывайся дурочкой, Джен! Ты чертовски хорошо знаешь, что я имею в виду. У тебя была очередная отключка. Где ты проснулась?

Обдумываю свой ответ. Вроде можно вести себя честно, поскольку я знаю, что в сарае больше нет ничего компрометирующего. Мне нужно как следует взвесить возможные последствия любого ответа — я понимаю, что сейчас меня будут допрашивать почище, чем в полиции.

— В сарае, — попросту отвечаю я.

— Правда? — Тон у него недоверчивый. Качаю головой, глядя ему в лицо и не видя на нем ничего, кроме презрения.

— Да. Правда. Так что переживать не о чем, так ведь? — огрызаюсь я на него.

— Знаешь, тебя видели в деревне, а это значит, что ты уже зашла гораздо дальше, чем пытаешься меня уверить.

У меня отвисает челюсть, я пытаюсь скрыть свое изумление, уйдя в глухую оборону.

— Пытаюсь тебя уверить? Ты ведь знаешь, обычно я понятия не имею, где оказываюсь во время своих отключек, но я не лгу тебе, когда говорю, что была в сарае, — просто это все, что я могу сейчас припомнить.

— Нет. — Марк начинает расхаживать по гостиной. — Я так не думаю. Ты что-то скрываешь от меня, Джен. Я точно знаю. Почему ты не доверяешь мне настолько, чтобы рассказать?

— Ну, если ты собираешься поднять вопрос о доверии…

— Хватит! — Он бросается ко мне, крича мне прямо в лицо, капельки слюны попадают мне на щеки. — Прекрати! Перестань переваливать все на меня, из-за одного-единственного моего косяка, про который ты никак не можешь забыть! Сейчас речь идет про тебя. И про то, чувствую ли я, что мои дети в этом доме в полной безопасности.

Шок отбрасывает меня назад — с таким же успехом Марк мог бы ударить меня. О чем это он говорит?

— Наши дети сейчас, равно как и всегда, в полной безопасности, Марк, — медленно и тихо шиплю я эти слова. Как он смеет сомневаться в их безопасности?

— Увы, Джен. Я с этим не согласен. А поскольку ты, похоже, неспособна сказать правду, придется мне самому быть тем, кто их защитит.

Вскакиваю с дивана и подхожу к нему вплотную. Хочу поспорить с этим, но понимаю, что он одержал верх. Не раскрыв всего прямо здесь и сейчас, я даже не могу привести какие-то контраргументы.

— Мне нужна твоя поддержка, Марк, — шепчу я, умоляюще глядя на него. — Эти провалы в памяти меня саму жутко пугают — оказаться на кухонном полу или в саду, в грязной одежде, иногда через целый час, никому не пожелаешь… Но я никогда не подвергала наших детей опасности. Только саму себя.

Его лицо немного смягчается, хотя его гнев все еще наполняет комнату. Марк — хороший человек, слетать с катушек или вступать в конфронтацию не в его привычках, поэтому я знаю, что он тоже напуган. Появление здесь детективов выбило его из колеи, и он пытается справиться со своими эмоциями точно так же, как и со мной. Мне нужно это постоянно помнить.

— Я не знаю, как тебе помочь, — наконец произносит Марк. — И, учитывая интенсивность твоих отключек, тот факт, что ты не знаешь, что делала во время них… Я… В общем, я…

Его лицо сморщивается, и у меня сводит живот.

— Ты что? — пытаюсь подлизаться я.

— Я теряюсь в догадках, не сделала ли ты что-нибудь с Оливией во время одной из них. В ту ночь, когда она исчезла, у тебя тоже был провал в памяти. И поскольку Тереза уже замечала тебя раньше, когда ты посреди ночи бродила по деревне, то ты вполне могла делать это и той ночью.

— Ладно, я понимаю, что это выглядит плохо. Но только подумай, Марк. Подумай как следует. — Тычу себе пальцем в висок. — Ну как я могла — в моем раскладном состоянии и в одной пижаме — одолеть взрослую женщину? А даже если б мне это удалось, что тогда? Я физически протащила ее через деревню в такое место, где полиция так и не смогла ее найти? Это просто нереально, согласен?

Марк пристально смотрит на меня, ничего не говоря. Продолжаю движение тем же курсом.

— Чтобы иметь возможность похитить ее, мне требовался бы план — маршрут отхода, — а пешком это было бы крайне непросто. Тот, кто похитил Оливию, наверняка воспользовался машиной. Если полиция просмотрела записи с камер наблюдения, и все, что они зафиксировали, — это что я была в саду Оливии за несколько дней до этого, тогда это абсолютно ничего не значит.

— Это единственное, чем они с нами поделились, Джен. Ты же знаешь, что у них нет привычки выкладывать людям абсолютно все.

— Если б у них было что-то большее, они меня уже арестовали бы.

Марк на мгновение задумывается, его лицо расслабляется.

— Да, пожалуй.

— А эти отключки участились у меня из-за стресса, зайчик. — Подхожу к Марку и обнимаю его за талию, уткнувшись лицом ему в грудь. — Если ты поможешь мне, перестанешь подозревать меня во всех смертных грехах, то, возможно, они прекратятся. Тогда тебе не нужно будет беспокоиться о детях.

— Прости, — говорит он. Проводит кончиками пальцев по моим волосам, затем целует меня в макушку.

— А теперь мы можем вернуться в постель, хорошо? — спрашиваю я.

Марк неловко улыбается. На данный момент, по-моему, я привела его в чувство. Посеяла семена сомнения у него в голове, породила в нем чувство вины за то, что он даже просто предположил, что я имею какое-то отношение к похищению Оливии. И тут до меня доходит сходство между тем газлайтингом[17], которым столь искусно пользовалась моя мать, и тем, что делаю сейчас я сама. Похожа ли я на нее? Хотя сейчас вряд ли стоит переживать по этому поводу — а кроме того, мне, наверное, придется еще не раз прибегнуть к этой тактике, потому что его подозрения на мой счет, несомненно, всплывут вновь. Он явно ставит под сомнение гораздо больше всего, чем раньше. Сколько у меня еще времени? Когда проходим мимо входной двери, попадаем в свет уличного фонаря, который пробивается сквозь стекло, освещая первые несколько ступенек лестницы.

— Наш путеводный свет, — проникновенно произношу я.

Марк останавливается как вкопанный, голова его поворачивается к двери. Чувствую, как его рука ослабевает у меня на плечах, и он делает шаг в сторону от меня. Я замираю. Что это с ним?

— Ну давай, дорогой, пошли уже, — говорю я, протягивая к нему руку. — Дети скоро встанут, и мы будем чувствовать себя дерьмово. Давай покемарим еще хотя бы пару часов, прежде чем встретить предстоящий день.

Марк колеблется, остановившись между мной и входной дверью.

— Конечно, — наконец откликается он. Делает глубокий вдох и возвращается к лестнице. Долю секунды смотрит мне прямо в глаза, прежде чем опять взять меня за руку, и мы возвращаемся в постель.

Глава 44

Марк

Выжидаю, пока не слышу ровное, ритмичное дыхание, прежде чем вновь соскользнуть с кровати. Осторожно пройдя через спальню, выхожу из нее и направляюсь к балконному окну. Оттуда хорошо видна подъездная дорожка. Как раз упоминание Джен о том, что похититель Оливии должен был пользоваться машиной, заставило меня вспомнить об этом. Однажды, еще в прошлом году, я встал утром, чтобы поехать на работу, и ее машина перегораживала мне дорогу. Джен всегда паркуется рядом с моей — места хватает. Перед домом и сразу три машины можно поставить бок о бок. Но в тот раз ее «Вольво» стояла настолько криво, едва не упираясь передком в задний бампер моей машины, что мне было трудно развернуться и выехать. В то время она дала какое-то объяснение, которое показалось мне вполне правдоподобным. Но теперь я сомневаюсь в этом, поскольку задним числом понимаю, что это произошло сразу после ее очередного провала в памяти.

Затаив дыхание, подхожу к окну и медленно выглядываю в него — буквально молюсь, чтобы увидеть «Вольво», аккуратно припаркованную рядом с моей машиной.

Сердце у меня падает.

«Вольво» небрежно поставлена боком позади моей «Ауди».

Это определенно было не так, когда мы ложились спать.

Во время своей последней отключки Джен явно куда-то ездила.

Глава 45

Дженни

Вторник

Завтрак проходит в неловком молчании. Как уже стало нормой, Марк едва смотрит мне в глаза. Лицо у него, как и мое собственное, осунувшееся, усталое — это явно печать нашей ночной дискуссии. Чтобы преодолеть это, понимаю, что сама должна сделать шаг навстречу. Опять.

— Надо бы нам сходить куда-нибудь вечерком вдвоем, как в старые времена, — говорю я, наблюдая за ним поверх своей кофейной кружки, чтобы оценить его реакцию. Выражение его лица остается нейтральным, когда он пожимает плечами и откусывает еще один кусочек тоста.

— Твои мама и папа с удовольствием посидели бы с детьми, я просто уверена, — продолжаю я, несмотря на отсутствие энтузиазма со стороны Марка.

— Тогда давай, предлагай варианты, — говорит он монотонным голосом.

Встаю, беру свою кружку и споласкиваю ее под краном, стоя спиной к Марку и детям, а глаза мне застилают слезы. Надо бы что-нибудь съесть, но совершенно нет аппетита. Вернувшись памятью в не столь далекое прошлое, размышляю о своей семье, так вот сидящей за кухонным столом каждое утро. Еще недавно это было таким обычным, таким рутинным… Слишком уж многое изменилось, и на данный момент я вижу лишь те изменения, которые к худшему.

— А когда ты отвезешь нас в школу, папа? Ты уже давным-давно обещал, — вдруг спрашивает Элла.

— Обещал, было дело. — Марк наклоняется к ней, широко улыбаясь нашей дочери. — Как насчет сегодня?

— Правда? — оживляется Элфи, раскачиваясь на стуле.

— Есть! — Элла потрясает кулаком в воздухе. Откуда она взяла это жест?

— О, ну… Э-э, — мямлю я, внезапно осознав, что выпала из общения. — Вообще-то папе сегодня нужно уехать пораньше, чтобы успеть…

— Нет. — Марк поднимает руку, по-прежнему не глядя на меня. — Сегодня я хочу сам отвезти своих ангелов в школу. Работа может подождать.

Замечаю, что он использует слово «своих» по отношению к ангелам, и все мои мышцы напрягаются. После разговора о том, что он сомневается в том, что дети будут со мной в безопасности, я считаю, что момент не самый подходящий.

— Конечно, — Марк наконец поворачивается ко мне, — сначала тебе придется убрать свою машину, Джен. Похоже, ты просто бросила ее где попало, заперев меня.

Он саркастически улыбается, когда его слова буквально прорезают сгустившуюся атмосферу. Чувствую их чуть ли не кожей.

Вот же дерьмо… Я опять воспользовалась машиной во время отключки. И теперь Марк это знает. Мне больше некуда деваться. Я сейчас словно зверек, угодивший в силки.

Ухожу, не говоря ни слова, и иду к стойке в коридоре, где мы держим ключи от машин — они висят на крючке наверху. Моих там нет. Замираю, охваченная паникой. Где они? Может, до сих пор в замке зажигания? Когда отпираю входную дверь и выхожу на улицу, взгляд падает на полиэтиленовый мешок для мусорного ведра. Может ли этот день стать еще хуже?

Прежде чем спрятать его на заднем дворе, заглядываю внутрь. Окоченевшая полосатая кошка выглядит знакомо. О боже, пожалуйста, только не окажись соседской! Есть ли прикрепленная бабочка?.. Похоже, не в этот раз. Но все же проглядывает что-то, прилипшее к ее спутанному меху. Вроде как клочок бумаги. Пульс учащается — это может быть записка. Возможно, я наконец узнаю, кто все это со мной проделывает. Пригибаюсь между мусорными баками на колесиках и, стараясь не прикасаться к кошке голыми руками, вожусь с пакетом, чтобы получше рассмотреть бедное животное и то, что к нему прилеплено.

Меня захлестывает разочарование. Это не записка. Просто обрывок ярлыка. Однако он тоже выглядит знакомо. И очень похож на те, которые мы используем в нашей клинике для маркировки токсичных отходов — побочных продуктов животного происхождения. Заваливаюсь на один из мусорных баков, ноги у меня подкашиваются. Это не соседская кошка. Это из клиники — я уверена, что та, которую недавно усыпил Самир. Я что, езжу в клинику и забираю оттуда мертвых животных? Странно — зачем мне проделывать это в моем лунатическом состоянии? Но я сама видела доказательства — моя машина рано утром заезжала на парковку для сотрудников. Какое еще может быть объяснение? Воспоминания о моем отце, уединившемся в своем сарае, врезаются в мой разум — и о моем семилетнем «я», с изумлением наблюдающим за происходящим.

* * *

— Пойдем, — сказал он, поманив Джейн пальцем. Она сделала неуверенный шаг вперед, глаза ее расширились. — Он не кусается, принцесса. Эта стадия давно миновала. Давай же.

Джейн бросила взгляд на животное на верстаке, затем подступила еще на несколько шагов ближе, желая увидеть, что ее отец делает с ним.

— Это кот?

— Да, принадлежал семейству Сэмпсонов по соседству.

— И что с ним случилось?

— Подозреваю, что его сбила машина. Глупая тварь всегда сидела прямо посреди дороги, ни на что не обращая внимания. Было неизбежно, что однажды его переедут.

Джейн склонила голову набок, оглядывая кота с головы до хвоста.

— Он вроде не раздавлен.

— Нет, он по-прежнему выглядит почти идеально, правда? Ну, если не считать того, что это самый обычный полосатый кот.

— Обычный полосатый кот?

— Да, тут таких как грязи. Ни в коем случае не уникальный. Во всяком случае, пока.

— Что ты с ним делаешь?

— Делаю его особенным, — сказал ее отец, поднося скальпель к животу животного.

Джейн отдернула голову, когда острое лезвие рассекло мех и кожу, но затем любопытство взяло верх, и она опять повернулась к верстаку. Ее отец улыбнулся.

— Ах ты моя девочка, — произнес он. — Потом я покажу тебе кое-что поинтересней.

* * *

Вытираю слезы тыльной стороной ладони. Мне следовало бы отмечать те дни, когда со мной случались отключки, и время появления мусорных мешков, поскольку я с ходу не могу припомнить, появлялись ли они после каждого подобного эпизода. Неужели я и вправду могу оказаться тем, кто оставляет их на пороге собственного дома? С тех самых пор как узнала об ужасных преступлениях, совершенных моим отцом, я испытывала огромное чувство вины и всю свою жизнь пыталась сбежать от своего прошлого. Не исключено, что я по-прежнему чувствую свою ответственность и хочу каким-то образом наказать себя. Это единственная причина подобных моих поступков, которая приходит мне на ум, — что мое подсознание пытается заставить меня страдать. Если это не я, то кто же?

Нужно поскорей встретиться с Ройшин и выяснить, не нашла ли она какие-либо доказательства обратного, хотя предположение о том, что это дело рук моей матери, опускается в моем мысленном списке все ниже и ниже. Если реально посмотреть на вещи, то единственный человек, который мог похитить Оливию, — это я сама.

«Или Марк».

Эта мысль пришла мне в голову еще тогда, когда я обнаружила второй мешок на дне мусорного бака, но я сразу отбросила ее. Хотя… стоит как следует подумать, это просто идеальный способ свести меня с ума — выставить меня плохим человеком, плохой матерью. Возможно, план Марка с самого начала заключался в том, чтобы выпихнуть меня из семьи, убедиться, что я уйду, и он мог бы получить опеку над Эллой и Элфи. Довольно трусливый подход к делу, конечно же, но, с другой стороны, Марк всегда этим немного отличался: избегал сложностей, шел по пути наименьшего сопротивления — вот как он устроен.

Глава 46

Дженни

Меня переполняет какое-то тошнотворное чувство, пока я преодолеваю короткое расстояние до работы: неловко сознавать, что Марк сейчас в школе — скорее всего, болтает с группой сплетничающих мамаш, и они будут кокетливы и предупредительны, стремясь поддержать с ним разговор. Но у меня есть другие, более неотложные вещи, которыми надо озаботиться в данный момент. Нужно срочно проверить записи с камеры наблюдения клиники за прошлую ночь — если я опять увижу, как въезжаю на парковку, у меня будет неопровержимое доказательство того, что это я сама так с собой поступаю. Более широкий вопрос — и более тревожный — заключается в том, не означает ли это также, что похищение Оливии — на моей совести. До сих пор я могла лишь заталкивать этот вопрос куда-то в самую глубину головы. Теперь же мне надо знать, с чем я столкнулась. На что я способна.

— Джен, так может, все-таки посовещаемся сегодня, чтобы наверстать упущенное? — спрашивает Самир, как только я прохожу через приемную, чем рушит мои планы немедля залезть в компьютер и покопаться в нем на предмет записей с камер наблюдения.

— Можно, — отзываюсь я. Не припомню, чтобы мы договаривались на сегодня, но мне нужно постараться, чтобы дела в клинике шли гладко.

— Все в порядке? — Его лоб озабоченно морщится. — Что-то ты в последнее время сама не своя.

— О, неужели?.. Не, все в порядке, честно. Просто не выспалась.

Эби входит в приемную и присоединяется к нам за стойкой.

— Всем доброе утро, — жизнерадостно произносит она. Хочу досадливо вздохнуть — просмотреть записи прямо сейчас мне теперь уж точно не светит, придется сделать это позже.

— Доброе утро, Эбс. Всегда приятно видеть улыбающееся лицо, — говорит Самир, многозначительно глядя на меня.

— Люблю утро — это мое любимое время суток. — Эби одаривает Самира широченной улыбкой.

— Приятно слышать… Ладно, мне лучше сейчас все подготовить. Пересечемся в обеденный перерыв насчет совещания, Джен?

Блин… Обеденный перерыв, вероятно, был моим единственным шансом добраться до компа в регистратуре и спокойно просмотреть файлы.

— Э-э… Да. Если только ты не хочешь разделаться с этим после первой операции.

Самир делает такое лицо, как будто обдумывает это предложение.

— Посмотрим, как пройдет утро.

И с этими словами он уходит. Некоторая ирония ситуации, вызванная замечанием Самира о том, что я вроде как сама не своя, состоит в том, то он тоже не совсем такой, как обычно, — не столь открытый и жизнерадостный, как всегда. Всю последнюю неделю Самир был нехарактерно резок, избегал вступать в разговоры, и его поведение показалось мне несколько странным.

— С вами все в порядке? — интересуется Эби. — Что-то вид у вас усталый…

— О, да я никогда и не высыпаюсь-то по-настоящему. Привыкла уже крутиться всего после пары часов сна. Хотя, должно быть, я выгляжу еще хуже, чем обычно, раз уж ты заметила. — Издаю короткий, неискренний смешок.

— Вам стоит попробовать лавандовое масло. Или, может, гипноз…

— Спасибо, Эби. За эти годы я уже перепробовала все что угодно.

В дверь врывается Ванесса, лицо ее напряжено, движения скованные. Внутренне я словно сдуваюсь — кажется, что все уже разваливается на части.

— Что стряслось, Ванесса? — спрашиваю я.

— Ниш такая бесчувственная! — восклицает она, указывая на вход. Ниша следует за ней, тоже с лицом, подобным грому.

— Нет, Ванесса… Я не бесчувственная, это ты просто излишне чувствительная. Это был всего лишь обычный комментарий, вот и все. Господи, да у всех возникают по поводу Оливии всякие теории! Ты и на всех остальных собираешься из-за этого набрасываться?

— Что происходит, девочки? Да ладно вам, давайте только не будем ссориться друг с другом — и без того достаточно всего происходит, — говорю я. — Нам нужно держаться вместе.

— Может, сделать всем по чашечке чая перед началом операции? — услужливо предлагает Эби. Я рада, что хоть кто-то из нас пребывает в хорошем настроении и готов помочь разрядить ситуацию.

— Спасибо, Эби, мне кажется, это хорошая мысль.

— Должно быть, что-то такое попало в воду, — говорит Эби. — Похоже, сегодня все немного в сварливом настроении.

Она улыбается и отходит от регистрационной стойки, чтобы обойти Ванессу и Нишу, которые загораживают дверной проем. Замечаю раздражение на лице Ниши, когда Эби подходит к ней, но она отступает в сторону, чтобы пропустить ее.

— А может, у нас у всех проблемы со сном после исчезновения Оливии, — говорю я. Атмосфера в регистратуре напряженная, почти такая же, как дома. Я не могу этого допустить. Мне нужно хоть что-то в моей жизни, чтобы сохранять позитивный настрой — какое-то место, в котором я могла бы чувствовать себя комфортно и быть сама собой. — У кого-нибудь из вас скоро будет отпуск или отгул?

— У меня неделя отпуска в следующем месяце, — говорит Ниша. Похоже, ей не терпится закончить разговор и отправиться в свой процедурный кабинет, поскольку ее взгляд скользит к двери.

— Нет, — говорит Ванесса. — До октября у меня ничего нет. Впрочем, меня это не волнует — предпочитаю оставаться здесь, работать. В моей жизни больше особо ничего не происходит.

— Иногда небольшое расстояние между работой и домом — это хорошо, даже если у вас нет никаких планов.

— Если у вас есть семья — может быть. И друзья. — Она прищуривается, глядя на Нишу. Похоже, все без толку. Наверное, им просто нужно какое-то время держаться подальше друг от друга.

Возвращается Эби с подносом, уставленным кружками. Ванесса с Нишей берут по одной, после чего молча отступают и расходятся по разным кабинетам. Интересно, что такого сказала Ниша, что настолько разозлило Ванессу? Это так на них не похоже — обычно они ладят друг с другом на работе, и я знаю, что их хорошие отношения распространяются и на нерабочее время. Кажется маловероятным, чтобы Ниша оказалась такой уж бесчувственной, особенно учитывая, что она живет неподалеку от родителей Оливии. Хотя, если подумать, Ниша и вправду с энтузиазмом выдвигала различных подозреваемых, когда мы впервые обсуждали похищение Оливии в комнате отдыха.

Голос Эби проникает в мои мысли. Она что-то говорила, а я не слушала.

— …нужно немного расслабиться. Не хотите заскочить куда-нибудь выпить после работы? — спрашивает она.

— О, гм… Я не могу, честно — нужно забрать детей, приготовить ужин… Однако спасибо за предложение.

— Ну ладно… Это все равно ни к чему не обязывает. Хотя, честно говоря, мне просто нужно иногда выбираться из квартиры. Там так шумно — над головой топают дети, внизу гремит музыка… Я буквально зажата между своими адскими соседями. Стараюсь поменьше сидеть дома — как можно чаще куда-нибудь выбираюсь. Если передумаете, вот номер моего мобильного.

— О, у меня уже есть, спасибо, — говорю я.

— Это у меня новый, — говорит Эби, передавая мне листок для заметок с нацарапанными на нем цифрами. — Старый уронила, экран разбился вдребезги, ни черта не разобрать.

Когда Эби протягивает руку с листочком, замечаю новые порезы и несколько синяков на внутренней стороне ее запястья. Чувство вины захлестывает меня, когда я думаю о том, что мое обращение с ней на прошлой неделе вполне могло оказаться фактором, способствующим этому. Задаюсь вопросом, стоит ли упомянуть ей о своих подозрениях касательно членовредительства. Я могу и ошибаться, но интуиция подсказывает мне, что вряд ли.

— Спасибо, — говорю я, забирая у нее бумажку с номером. — Заодно исправлю его в разделе личных контактов сотрудников.

Наши взгляды задерживаются друг на друге, затем она поворачивается, чтобы приступить к работе.

— А вообще-то, — добавляю я, решив в этот момент поступить правильно, — пошло оно все на фиг. Как насчет половины восьмого? Дети к тому времени будут уже в кровати, а Марк вполне может побездельничать перед теликом. Он недавно уже выходил в свет — теперь моя очередь.

Ее лицо так и сияет.

— Да, это было бы потрясающе!

— Тогда заметано. Может, встретимся в «Юнионе»? Знаешь, где это?

— Да, я достаточно часто прохожу мимо него по дороге в пекарню Келли, — говорит она со взрывом смеха, положив руку на живот и как бы говоря, что порядком набрала вес. — Но вы точно хотите туда пойти?

Обдумываю это долю секунды, прежде чем подтвердить, что да, я действительно хочу пойти именно в «Юнион». Заодно можно будет выведать какую-нибудь жизненно важную информацию о похищении Оливии — это обязательно станет темой для разговоров в баре, и я уверена, что смогу разговорить хозяина, Кена. Эби, похоже, искренне рада, что я согласилась. По крайней мере, сегодня я хоть кому-то подняла настроение.

Когда добираюсь до своего кабинета, Ванесса занята сортировкой пакетов с инструментами.

— Ты в порядке, лапочка? — говорю я ей.

— Да. Простите за эту сцену. Это было так непрофессионально, — отзывается она, и ее красивое личико становится угрюмым. — Честно говоря, я не хотела, чтобы это переросло в свару. Она просто сразу на меня окрысилась, вот и все.

— Что же такого, господи боже ты мой, она сказала?

Ванесса пожимает плечами, и я могу предположить, что больше она ничего не скажет. Затем выражение ее лица становится жестче, и Ванесса позволяет себе отпустить тормоза.

— Она ведет себя, как… последняя вуайеристка! Жадно впитывает все это, наслаждаясь шумихой, вызванной похищением Оливии — всем этим наплывом средств массовой информации и прочим, понимаете? И вообще-то говоря, несмотря на то что все мы тогда присоединились к разговору о возможных подозреваемых, спровоцировала его как раз Ниша. — Ванесса порывисто хватает воздух ртом, но продолжает, прежде чем я успеваю ответить. — В общем, сегодня утром, когда мы только вошли, она начала нести всякую чушь про мистера Эдвардса — мол, он ведет себя как-то странно. Ниша сказала, что он постоянно торчит в этом в своем сарае, а еще, по ее словам, избегает СМИ и даже полиции, поэтому она решила, что он, должно быть, имел какое-то отношение к исчезновению своей собственной дочери. Она зашла слишком уж далеко, Дженни, ее интерес к этому граничит с одержимостью! Ниша буквально каждую ночь сидит у окна своей спальни с выключенным светом, шпионя за садом на заднем дворе родителей Оливии — практически преследуя бедного мистера Эдвардса. Так что да, я немного потеряла самообладание и сказала ей, что считаю ее бесчувственной.

В моей сумочке вибрирует телефон. Роюсь внутри, чтобы найти его, сохраняя зрительный контакт с Ванессой, которая вся раскраснелась от своих разглагольствований, но все еще кипит от возмущения. Бросаю взгляд на уведомление. Это от Ройшин.

Позвони мне.

Пульс у меня учащается. Она что-то нашла?

Отвлекаюсь от того, что говорит Ванесса, и вместо ее слов в голове у меня начинают прокручиваться возможные причины, по которым Ройшин просит меня перезвонить ей. И как только я сознаю, что в комнате наступила тишина, понимаю, что Ванесса ждет от меня ответа.

— Ой, прости, Ванесса, я просто пыталась все это осмыслить. Согласна: одержимость Ниши, похоже, действительно несколько перешла все границы.

— Вы, наверное, знаете, что говорят о преступниках, которые каким-то образом втираются в расследование, посещают место преступления и так далее. Может, она знает больше, чем говорит нам…

Ванесса выбегает из комнаты — слышу, как она зовет нашего первого клиента.

И хотя я знаю, что Ванесса права в своем утверждении о том, что преступники часто возвращаются на место преступления или каким-то образом обеспечивают собственное участие в последующем расследовании, предполагать, что это может делать Ниша — что она может быть ответственна за похищение Оливии, — это уже чересчур. Мне придется отвести их обеих в сторонку и попытаться разобраться в случившемся до того, как это станет настоящей проблемой.

* * *

Утро пролетает незаметно — запланированная операция прошла успешно, и, несмотря на все мои опасения, что ссора Ванессы и Ниши выйдет из-под контроля, больше никаких драм не возникало. Хотя если и случится еще одна подобная сцена, то, скорее всего, произойдет она во время обеденного перерыва в ординаторской. Интересно, знает ли Самир о том, что тут творится, — я больше с самого утра его не видела… Пойду-ка на поиски — надо осведомить его о текущей ситуации. Самир может даже отложить наше совещание, если я подчеркну, насколько меня беспокоит, что может начаться, если одного из нас не будет рядом, чтобы сохранить мир.

К счастью, Самир соглашается и говорит, что посидит в ординаторской, что дает мне столь необходимую возможность просмотреть записи с камер наблюдения. С минуту прислушиваюсь у двери, чтобы убедиться, что все там, а затем спешу в регистратуру. Склоняюсь над клавиатурой и подвожу курсор к файлу, содержащему отснятый материал. Но не успеваю открыть его, как вздрагиваю от стука в дверь приемной. Быстро сворачиваю экран как раз в тот момент, когда слышу знакомый голос. Поворачиваюсь, резко вдохнув.

— Ты меня напугала, — говорю я.

— Вижу, — говорит Хейли. — Похоже, я застукала тебя с рукой в банке с печеньками. Так сказать. — Она кивает в сторону компьютера.

— Ха! Если б это только были настоящие печеньки, а не интернет-куки[18]! Я и вправду по твоим соскучилась. Как ты себя чувствуешь? Мы скучали по тебе.

— Вообще-то не блестяще, если честно. Хожу-хожу к терапевту, но только и слышу, что они ничего особо не могут сделать. Остается только смириться с этим — ты же знаешь, как это бывает… Держись и не сдавайся, — говорит она со вздохом.

— Сочувствую, Хейли… Должно быть, это так тяжко. Можем ли мы тут что-нибудь сделать, чтобы облегчить тебе жизнь?

— Вот потому-то я и здесь. Пришла, просто чтобы провести кое-какие исследования, если ты не против. Я знаю, что официально сижу на больничном, но все пытаюсь найти еще что-нибудь эргономичное, и как там это называется — более удобное оборудование, которое я могла бы здесь использовать. Не хочу подводить тебя, валяясь в постели дольше необходимого.

— О, пожалуйста, только не думай так. На самом деле мы прекрасно справляемся. Эби просто-таки растет на глазах. — Замечаю встревоженное выражение на лице Хейли и слишком поздно сознаю, что брякнула что-то не то — по сути, подразумевая, что теперь мы можем обходиться без нее. — Естественно, — лепечу я, совершенно по-детски прикрываясь рукой, — она тебе и в подметки не годится.

Улыбаюсь, надеясь, что предотвратила катастрофу. Все в нашем коллективе скоро будут волками друг на друга смотреть, если так все и пойдет дальше. Это все равно что ходить по минному полю.

— Я рада, что она встает на ноги — у меня были свои опасения. — Хейли улыбается в ответ и усаживается за стол, чтобы приступить к своему «исследованию». Ясен пень, теперь у меня не будет возможности просмотреть отснятый материал.

— Ладно, занимайся своими делами, — говорю я, направляясь к выходу. Если нельзя выполнить одну задачу, надо просто перейти к следующей. Убедившись, что нахожусь вне пределов слышимости от любых окон, звоню Ройшин.

— Клэр приходит и уходит рано утром, — сообщает мне Ройшин, когда я спрашиваю, каков распорядок дня моей матери. — Но при мне она никуда не выезжала из города. Хотя все-таки встречалась с кем-то в парке. Не могла подойти близко, но, по-моему, тоже с женщиной, и разговор был вроде жаркий.

— Ну что ж, разве это не похоже на мою маму? — говорю я, и сарказм сочится из каждого моего слова. Чувство, которое я испытываю, просто думая о ней, вызывает у меня зуд под кожей, но предоставление ей полного пространства у себя в голове, когда я еще и говорю о ней, наполняет меня горячим гневом, который я изо всех сил пытаюсь обуздать.

— Может это быть та, кому она платит за доставку мертвых животных?

— Не исключено. Прости, что не выяснила ничего определенного…

— Извиняться не за что. Большое спасибо за то, что сделала это, Ро. Я и вправду тебе очень обязана. Мне больше не к кому обратиться.

— Надо было проследить за этой таинственной женщиной?

Секунду размышляю над этим. Это могло быть полезно, но я и без того чувствую себя достаточно виноватой, втягивая Ройшин во всю эту историю. Я не имею права требовать от нее большего.

— Скорее всего, ничего особенного — просто подруга, с которой она встречается, или что-нибудь в этом роде. Полагаю, что она хоть с кем-нибудь подружилась с тех пор, как я сбежала от нее двадцать лет назад.

— Ты когда-нибудь общалась со своим отцом?

Вопрос Ройшин застает меня врасплох — запинаюсь, прежде чем выпалить:

— Что? Господи, нет!

Я не продумала все это до конца. Предоставление Ройшин подробностей о моей матери, о том, где я жила и выросла, по сути вооружает ее всем, что ей нужно, чтобы узнать о его статусе серийного убийцы. Тот факт, что она спросила об этом, наводит меня на подозрение, что она уже знает. Прежде чем Ройшин успевает задать следующий вопрос, приношу извинения и обрываю разговор.

Мой отец — это не тот человек, которого я готова обсуждать с ней.

Глава 47

Возвращаюсь домой после очередного визита в тюрьму буквально переполненная тем, что сегодня поведал мне Пол. Я пыталась записывать ключевые моменты по мере того, как он их наговаривал, но информации было так много, что я просто не могла за ним поспеть. Так что постаралась просто запомнить подробности, а затем надиктовала как можно больше на свой телефон, как только вернулась к машине.

Я некоторое время наблюдал за ней. Это стало для меня чем-то вроде навязчивой идеи. Полагаю, можно сказать, что это был для меня в некотором роде спорт: наблюдение за целью, планирование — как, где и когда, выполнение плана… Подготовка и мысленное прокручивание задуманного в голове зачастую и были самым захватывающим этапом — предвкушение действовало подобно наркотику, поднимая меня до небес. Долгое время после того первого нападения это чувство поддерживало меня, не требуя дальнейших деяний. А потом, когда действие этого «наркотика» стало заканчиваться, возбуждение и предвкушение тоже заметно ослабли. Так что пришлось продвинуться еще на шаг, чтобы испытать прежний кайф. Вот тогда-то я и начал похищать женщин.

И лишь похитив уже троих, наконец понял, что мне требуется нечто более сильнодействующее. Чтобы получить более сильный «приход». Нужно было пойти на больший риск. Когда я отпускал их, это уже не приносило удовлетворения.

Надо было убивать.

А когда даже акт убийства начал терять свой блеск… Что ж, дело приняло совсем другой оборот. Вот тогда-то я и совершил ошибку. Было уже недостаточно просто выслеживать, похищать и убивать. Я должен был сделать их лучше — красивей, уникальней. Это перестало быть похоже на спорт.

Вместо этого я стал думать о себе как о творце. Художнике.

А произведение искусства нужно видеть, чтобы его оценить.

Глава 48

Марк

Дети в полном восторге, когда везу их в школу — я редко беру их с собой, поэтому оба они в приподнятом настроении. Приятно видеть Эллу такой — в последнее время она держится несколько отстраненно. После безудержной болтовни — в основном из одних восклицаний — пыл их наконец иссякает, но прежде чем я успеваю завести с ними какой-то связный разговор, мы уже на месте. С парковкой тут полная жопа. Я уже не раз слышал про это от Джен, но собственный опыт реально открывает мне глаза. Хотя нам-то просто грех жаловаться, поскольку живем мы от силы в десяти минутах ходьбы отсюда и на таком коротком расстоянии вполне могли бы обойтись без машины. Вот и говори после этого об углеродных выбросах — какой пример я подаю своим детям?

— Знаете, ребятки, вообще-то нам нужно сделать над собой усилие и почаще ходить в школу пешком. Ну, или хотя бы иногда.

— Мама то же самое говорит, — с тяжким вздохом отзывается Элфи.

— А потом говорит, что у нас нет времени ходить пешком, — добавляет Элла.

— Ну что ж, думаю, что в этом плане могут произойти определенные перемены, — негромко бормочу я, вылезая из машины и думая при этом: «Вряд ли мама обрадуется любой из них». Набираю полную грудь воздуха, но все, чего этим добиваюсь, — это тревожу бабочек у себя в животе. Сосредотачиваюсь на окружающей обстановке. Я уже и забыл, какие шум и хаос могут царить на школьной игровой площадке по утрам. Хотел бы я обладать хотя бы половиной энергии некоторых из этих детишек! Озираюсь по сторонам — в некоторой растерянности, поскольку даже не могу припомнить, куда двигаться дальше.

— Ты иди вон туда, — командует Элла, подталкивая меня обеими руками. — Я уже слишком взрослая, чтобы меня провожали, но мама всегда провожает Элфи.

— Ладно, милая. Тогда до встречи. Хорошего дня.

Когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, она отступает.

— Не здесь, папочка!

Мне приходит в голову, что те дни, когда я мог обнять и поцеловать свою маленькую девочку на прощание, давно прошли. Ощущение, близкое к потере, сжимает меня откуда-то изнутри. Ей всего восемь, и пока что я чего-то подобного не ожидал. Думал, что у меня еще есть время, прежде чем она больше не захочет физических проявлений привязанности от меня. Может, это и хорошо, может, и правильно… В наши дни дети должны обладать властью и контролем, чтобы самим решать, принимать ли объятия и поцелуи от остальных членов семьи. Смотрю на Элфи, когда он поднимает ко мне лицо.

— Меня ты можешь обнять, папа. Я еще не слишком взрослый.

Сердце у меня тает, и так я и поступаю.

— Ладно, давай провожу тебя внутрь, — говорю я, едва сдерживая свои эмоции.

После того как Элфи показывает мне, где он вешает свою курточку, и с гордостью демонстрирует свою художественную поделку, вывешенную на стене класса, выхожу обратно на игровую площадку. Замечаю группу женщин в самом ее центре и, узнав их, направляюсь к ним. Фрэнки замечает меня, и круг разрывается.

— Марк! — зовет она. — Приятно видеть вас здесь в кои-то веки.

Одаривает меня сияющей улыбкой, когда я присоединяюсь к общему кружку, который тут же вновь смыкается вокруг меня. Как будто меня поглотили.

— Доброе утро, дамы, — говорю я, улыбаясь в ответ. — И как в такую рань вы все ухитряетесь так сногсшибательно выглядеть?

— О, какой мужчина! — выдыхает Уиллоу, проводя ладонью по моей руке. — Галантный кавалер, как и всегда.

И, словно я теперь одна из них, они продолжают прерванный разговор — как и предполагалось, речь идет об Оливии. О ее родителях. О том, насколько они морально опустошены. О ее дочери, которая сегодня наконец-то вернулась в школу, — какое это, должно быть, тяжелое время для нее. Мне же нужно попытаться ненавязчиво ввернуть в разговор упоминание о браслете Оливии. Они могут знать, постоянно ли та носила его.

— Теперь, когда вокруг меня подруги Джен, — отваживаюсь я, — мне вот интересно, не можете ли вы помочь мне с выбором подарка для нее. Скоро у нас годовщина свадьбы, и я подумываю о серебряном браслете, хотя лучше всего с камнями или амулетами. Типа того, что носила Оливия…

Это неуклюжая попытка, которая, по-моему, сразу вызывает подозрения. Чувствую, как краснеет мое лицо, когда они с раскрытыми ртами смотрят на меня. Господи, как же мне теперь выкрутиться?

— Хотя, наверное, сейчас не самое подходящее время, — бормочу я, прежде чем быстро сменить тему и задать вопрос о женщине, которая жила в нашем доме до нас, — теперь у меня есть имя. — Вам ничего не говорит фамилия Баттернат? — Понимаю, что вопрос слишком общий и может привести к появлению большого количества неконкретной информации, поэтому поспешно добавляю: — Не в курсе, жил ли у них в доме кто-нибудь из родственников или знакомых в какой-то момент? — Нужно сузить тему, чтобы получить то, что мне нужно, когда первая возможность упущена.

Все четыре лица выглядят задумчивыми, но никто не готов поделиться даже мельчайшей крупицей полезных сведений. Приходится подсказать.

— У них вроде одно время жила какая-то Джейн…

— А фамилию знаете? — спрашивает Рейчел.

По какой-то причине мне крайне неохота раскрывать абсолютно все. Но фамилия может вызвать в памяти нечто большее, чем просто «Джейн».

— Да вроде Слейтер, если я правильно помню. — Обвожу взглядом кружок, надеясь уловить намек на узнавание в их лицах. Но нет.

— Сожалею, но вообще-то не могу припомнить никого, кроме них двоих. Они держались особняком, — говорит Уиллоу.

— Не берите в голову. Я уверен, что кто-нибудь обязательно должен знать.

Извинившись, собираюсь уже уйти, но Зари хватает меня за рукав пиджака.

— А погуглить не пробовали? — спрашивает она.

— Ха-ха! Как-то об этом не подумал…

— Тоже мне айтишный гений! — Зари хихикает.

— Ну да. Просто с ума сойти. Но я пошел прямо к деревенскому оракулу, подумав, что Тереза — мой лучший выбор. Какой-нибудь местный знаток зачастую гораздо лучше любых поисков в интернете.

— Да, верно. Тереза очень много чего знает, это точно. И, в смысле, это очень распространенное имя, так что, думаю, «Гугл» тут мало чем поможет. Хотя попробовать стоит. А почему вы пытаетесь ее найти?

— Да просто нашел в доме одну вещицу, которая, как мне кажется, может принадлежать ей, и хочу убедиться, что она получит ее обратно, — говорю я, после чего быстро ухожу с игровой площадки, стремясь поскорей оказаться в одиночестве и залезть в интернет.

Забравшись в машину, достаю свой мобильник и прокручиваю множество результатов поиска.

Один из них сразу притягивает взгляд.

Меня бросает в жар, нарастает паника. Тяну за узел галстука, ослабляя его и пытаясь отдышаться. Потом бросаю телефон на пассажирское сиденье, втыкаю первую передачу и мчусь домой.

Перечитываю одно из писем, и в свете моих новых знаний по спине у меня ползут мурашки.

Ты можешь не верить моим словам, но я всегда пытался уберечь тебя от всего этого.

Я тогда плохо рассудил, я знаю. Но твои интересы и вправду всегда были для меня на первом месте. Я не хотел, чтобы тебе пришлось страдать из-за того, кто я такой. Ты — моя маленькая принцесса и всегда ею будешь, сколько бы тебе ни было лет. Время, которое я провел с тобой, было самым драгоценным для меня — воспоминания о нем поддерживают меня здесь в самые тоскливые моменты.

Я никогда не говорю о тебе, потому что не хочу, чтобы кто-нибудь каким-то образом использовал мои слова против тебя. Ты — единственное, что я держу в секрете, как бы ни старались психологи, сокамерники, журналисты и тому подобные вытянуть из меня все подробности. Они используют свою закулисную тактику, чтобы обманом заставить меня рассказать о том, чем мы занимались вместе — как мы проводили время. Они хотят, чтобы я сказал им, что ты что-то видела, что ты была каким-то образом замешана. Они вызывают у меня омерзение. Что бы я им ни говорил, они все переворачивают с ног на голову.

Неудивительно, что ты страдаешь от ночных кошмаров. Бедная ты моя принцесса… Мне очень, просто-таки очень жаль. Жаль, что я ничем не могу тебе помочь.

Люблю, как всегда,

Твой папа хх

С ключами от машины в руке медлю у входной двери. Мой взгляд прикован к семейному фото в рамке, и я провожу кончиками пальцев по лицам Эллы и Элфи. Их красивые, невинные личики расплываются у меня перед глазами, и рыдающий всхлип срывается с моих губ. Как я дошел до жизни такой? Можно было бы закрыть на все это глаза, сделать вид, что ничто из этого не происходит в действительности. Засунуть все это в коробку и задвинуть подальше. Как я поступил с тем «розыгрышем» в универе — с тем, что Бретт сделал с Ханной. Затея заманить ее в лес в ту ночь рассматривалась как совершенно безобидная забава — нечто вроде инициации. Теперь же у меня внутри все так и переворачивается при мысли о нашей полной недоразвитости. О моей собственной наивности. Завязать ей глаза, связать руки, словно в какой-то мудацкой игре в жмурки, а потом пустить ее блуждать по лесу, пытаясь найти нас, — это было по-идиотски. Впрочем, это были еще цветочки. Хорошо помню накатившие вдруг угрызения совести, внезапное осознание того, насколько это опасно, и свое внезапное желание пойти на попятный. Именно тогда я и увидел Бретта, который вроде как заманивал Ханну на край крутого откоса — к глубокому оврагу с клокочущим на дне ручьем. Я с ужасом наблюдал за происходящим, боясь, что он позволит ей упасть. Лишь в последнюю секунду его рука протянулась, чтобы схватить ее. Но Ханна поскользнулась. Конечно, впоследствии Бретт притушил серьезность случившегося, заявив, что это была просто шутка, которая вышла из-под контроля. Несчастный случай. И я согласился с этим.

Тогда Бретт упорно стремился выставить меня слабаком. И я и вправду был слаб. Я всегда позволял ему командовать и убеждать меня, что все его затеи совершенно безобидны. Да ладно, всего лишь перелом да несколько синяков, сказал он. Господи… Нам очень повезло, что она не убилась насмерть! Ханна тоже считала, что это был не более чем несчастный случай, но что-то глубоко внутри меня так и не сумело до конца в это поверить, и с тех пор я живу с чувством вины. И не собираюсь быть тем человеком сейчас — я просто не могу замести все это под ковер. На сей раз я должен поступить правильно — и действовать, пока еще не слишком поздно.

Положив пакет на пассажирское сиденье в своей машине, набираю номер. И пока жду, когда установится соединение, плаˆчу.

После очень короткого разговора включаю зажигание и резко разворачиваю машину; шины хрустят по гравию. В конце подъездной дорожки сворачиваю налево, преодолеваю подъем и выезжаю из Колтон-Кум, направляясь в город.

После сегодняшнего дня все будет иначе. Я покидаю наш дом как один человек, а вернусь туда, как совсем другой.

«Ничего другого мне не остается».

Глава 49

Дженни

Слышу стук в дверь своего кабинета. Прежде чем успеваю ответить, входит Эби. Отрываюсь от своего занятия — к счастью, это обычный осмотр чихуахуа — и вопросительно смотрю на нее.

— Простите, что отрываю, — говорит она. — Я… э-э… — Широко раскрывает на меня глаза, как будто я должна сама понять, что она пытается сказать. — Вас там просят на минутку… в регистратуру. Пожалуйста.

Хмурюсь. Эби явно нервничает, держится робко. Что же она такое натворила?

— Секундочку, — говорю я. Очень надеюсь, что она опять не записала кого-нибудь на самый конец рабочего дня или что-нибудь в этом роде, — сегодня мне кровь из носу нужно уйти пораньше, потому что я хочу как можно дольше побыть наедине с детьми до возвращения Марка. — Сейчас вернусь, малыш, — говорю я Тони, почесывая его за ушами. Поворачиваюсь к его хозяйке: — Извините, Эмили, можете побыть здесь, пока я во всем не разберусь? Я ненадолго, а потом закончим осмотр, и можете ехать домой.

— Конечно, — говорит Эмили, подходя к столу, чтобы обнять Тони.

Толкаю двойные двери в приемную чуть сильней, чем требуется, — одна ударяется о стену, и я вздрагиваю. И тут вижу выражение лица Эби и замечаю двух детективов, стоящих спиной ко мне возле стола.

«Дерись или беги».

Долю секунды подумываю о том, чтобы отступить и сбежать через заднюю дверь. Но уже слишком поздно — мое шумное появление предупредило их, и оба одновременно поворачиваются ко мне.

— А, — говорит детектив-сержант Дэвис, — здравствуйте, Дженнифер. Простите, что беспокою вас на работе.

Она улыбается, хотя отнюдь не приветливо — просто вежливо. Констебль Бишоп коротко кивает мне.

Не доверяю своему голосу — тот факт, что горло у меня как будто только что закрылось, заставляет меня опасаться, что из него донесется лишь беспомощный писк, — но я не могу стоять безмолвным истуканом, так что решаюсь на простое «здрасьте».

Дэвис мотает головой на входную дверь — видимо, предлагая последовать за собой, прежде чем двинуться в ту сторону. Смотрю на Бишопа, дабы убедиться, что я правильно истолковала ситуацию.

— Не возражаете? — произносит он, протягивая мне руку и тоже указывая на дверь.

Украдкой оглядываю регистратуру. Я рада, что при всем этом присутствуют только два свидетеля. Но выражения беспокойства или, может, любопытства на лице Эби вполне достаточно, чтобы вызвать панику. Детективы успели допросить ее до того, как отправить за мной? Разрешила ли им она просмотреть записи с камер наблюдения? Боже, как бы я хотела поговорить с ней, прежде чем выходить на улицу с этой парочкой! Проходя мимо, пытаюсь ободряюще улыбнуться Эби, но сомневаюсь, что мне это удается. То, что детективы потребовали конкретно меня, — не очень-то хорошая новость.

А что еще и вытащили меня на парковку, подальше от всех остальных, — что ж, это еще более тревожно.

Ноги у меня дрожат, когда я следую за Бишопом. Солнце слепит мне глаза, и я поднимаю руку, чтобы прикрыть их. Вижу Дэвис, которая стоит возле своей машины, небрежно прислонившись к ней. Ладно, вид у нее вроде расслабленный, это хороший знак. Но едва только я решаю, что все не так уж плохо, насколько мне казалось, как она открывает заднюю дверцу и взмахом руки указывает на сиденье.

Как все это понимать?

Поступаю, как велено, и дверца громко захлопывается в ту же секунду, как я оказываюсь внутри. Затем они оба забираются на передние сиденья. Дэвис поворачивается из-за руля, чтобы посмотреть на меня.

— Не хотелось поднимать шум на вашем рабочем месте, — говорит она. — Но мы были бы очень признательны, если б вы поехали с нами в отдел, чтобы помочь нам с расследованием.

О господи! Натужно сглатываю, пытаясь остановить слезы, но все эмоции во мне уже на пределе — вот-вот выбьет предохранители.

— Я… я ничего не понимаю.

— Есть несколько вопросов — кое-какие моменты, которые нам хотелось бы… — Дэвис смотрит куда-то вправо, словно пытаясь найти правильную формулировку. — Прояснить, — заканчивает она. Не пойму, намеренно ли это, но голос ее звучит угрожающе.

Моя первая мысль — это что я оставила клиента в своем кабинете дожидаться моего возвращения. А Самир даже не знает, что я покинула клинику. Хотя, думаю, к настоящему времени Эби уже поставила его в известность. Как и всех остальных. Интересно, Дэвис и Бишоп уже сообщили им о своем намерении отвезти меня в полицию — и не поэтому ли Эби настолько разнервничалась?

— Когда мы приедем в отдел, вы можете позвонить своему адвокату, если хотите, — если вам потребуется юридическая поддержка, когда мы будем задавать вопросы.

— Я арестована?

— Нет, Дженнифер, — говорит Бишоп. — Не в данный момент — сейчас вы добровольно оказываете нам содействие. Но все же мы ознакомим вас с вашими правами.

Он оглядывается на Дэвис, и я вижу, как та набирает воздух в легкие, готовясь зачитать привычный текст. У меня отвисает челюсть, когда она произносит слова, которые я столько раз слышала в криминальных сериалах — что я могу в любой момент уйти, что у меня есть право на бесплатную и независимую юридическую консультацию и так далее. Лихорадочно перебираю в голове, кому бы сейчас позвонить. Своего адвоката у меня нет. Покусываю нижнюю губу, пытаясь собраться с мыслями. Если я не арестована, зачем он мне вообще нужен?

И тут меня осеняет ужасная мысль. Знают ли они, кто я такая? Поднимаю глаза, чтобы встретиться взглядом с Дэвис.

— Все нормально, — уверенно говорю я. — Адвокат не нужен. Но мне надо договориться с кем-нибудь, кто сможет забрать детей из школы, если это займет больше часа.

— Детей заберет ваш супруг, так что на этот предмет можете не переживать.

Сердцебиение у меня учащается, долбит где-то внутри, ударяясь о ребра.

Я понимаю, что теперь у меня возникли и другие серьезные поводы для переживаний.

Глава 50

Дженни

— Будьте добры, не могли бы вы взглянуть вот на это? — Детектив-сержант Дэвис подталкивает ко мне по столу три фотографии. Мы находимся в городском отделе полиции, в душной комнатке, которая, судя по запаху, используется нечасто. Дэвис и Бишоп сидят напротив меня, деревянно застыв, с серьезными лицами. Я держусь столь же скованно — грудь напряжена, мышцы едва не сводит судорогой. Приходится постоянно напоминать себе, что нужно дышать.

Подтаскиваю одну фотографию поближе, прищуриваюсь. Она темная, зернистая, но я сразу понимаю, что это и где. Ничего не говорю, когда по очереди просматриваю две остальные, молча впитывая детали, давая себе время подумать. Голос у меня в голове кричит: «Сейчас же потребуй адвоката!»

Подержав фотографии в руках столько, сколько мне представляется естественным, поднимаю взгляд прямо к темно-карим глазам детектива-сержанта Дэвис и удерживаю его. Жду, когда она заговорит, — хоть и понимаю, к чему они клонят, но не собираюсь проявлять инициативу, пока в точности не выясню ход их мыслей.

— Не можете сказать, что вы видите на этих фотографиях? — спрашивает детектив-констебль Бишоп.

По-прежнему не отрываю взгляда от Дэвис, когда даю свой ответ:

— Вижу темное изображение с плохой детализацией.

Дэвис улыбается и кивает.

— А как насчет человека, который изображен на всех трех снимках? — спрашивает она.

— А что насчет него?

Краем глаза замечаю, как Бишоп ерзает на стуле. Но Дэвис сидит все столь же неподвижно.

— Вообще-то было бы полезно для нашего расследования, если б вы проявили готовность к сотрудничеству, Дженнифер, — говорит она.

— А я и сотрудничаю. Я приехала сюда с вами и смотрю на фотографии, которые вы положили передо мной. Просто не пойму, чего вы от меня хотите. Я ничего в них не вижу. — Подталкиваю фото обратно к Дэвис. Замечаю мимолетное выражение разочарования у нее на лице, прежде чем она продолжает:

— Мы считаем, что человек на этих снимках — это вы, Дженнифер.

— Ну а я — нет, — говорю я.

— Посмотрите еще разок. — Бишоп берет фотографии и во второй раз выкладывает их передо мной одну за другой. Выполняю его просьбу.

— Я так не считаю. Все, что я могу сказать, глядя на них, это что вижу какую-то фигуру — только вот не пойму, мужскую или женскую, — стоящую спиной к камере перед каким-то домом.

Детектив-сержант Дэвис поджимает губы и тяжело откидывается на спинку стула.

— Анализ фотографий показывает, что фигура женская. Цвет волос и прическа совпадают с вашими собственными. И вроде как она одета в пижаму.

Хоть сердце у меня дико колотится, я сохраняю спокойствие, повторяя про себя одни и те же слова: «Ничего у них нет, ничего у них нет…» Пожимаю плечами, слегка покачав головой.

— И что?

От улыбки, расплывающейся по лицу Дэвис, все внутри у меня содрогается. Такое впечатление, что это улыбка человека, у которого есть кое-что еще в рукаве. Переплетаю пальцы под столом.

— Камера наблюдения засняла это в ночь на двенадцатое августа. Перед вами стоп-кадры из полной видеозаписи. Есть и еще.

С трудом сглатываю. По какой-то причине мне не пришло в голову, что они показывают мне только часть целого. И хоть эти фотографии могут быть не слишком четкими, видеозапись, естественно, вполне может дать больше деталей. Неужели я угодила в их ловушку? Потому что, несмотря на зернистые изображения, они правы — со спины этот человек действительно очень похож на меня, как они и сказали мне вчера. Слова Марка сразу проносятся у меня в голове: «Тереза говорит, что собственными глазами видела, как ты поздно ночью бродила по деревне в пижаме».

Черт, черт, черт, черт!

Бишоп открывает папку, лежащую перед ним на столе. Медленно извлекает из нее лист бумаги. Хорошо — по крайней мере, фотографий больше нет. Наклоняется над столом и начинает зачитывать то, что там написано.

— «Я несколько раз видела миссис Джонсон поздно ночью или ранним утром. Странно — зачем кому-то в полном одиночестве бродить середь ночи в ночном белье?» — Бишоп смотрит на меня поверх листа. — Это еще не все, но не буду утомлять вас остальным.

— Свидетельница подтверждает, что вы находились в центре деревни в тот же вечер, когда камера засняла вас в саду Оливии, — говорит детектив-сержант Дэвис.

Почему-то я не думаю, что свидетельница, которую они цитируют, — это Тереза: обычно она так не изъясняется. А значит, меня могли видеть и другие жители деревни.

— К чему это вы клоните, детектив-сержант Дэвис? — говорю я.

— Мы полагаем, что вы были тем человеком в саду за несколько дней до похищения жертвы. И хотели бы знать, почему вы там оказались. Чем вы занимались, Дженнифер?

Время пришло.

— Я бы хотела прямо сейчас связаться с адвокатом, если вы не против.

— Вы уверены? Речь идет всего лишь о нескольких вопросах. Вам придется задержаться здесь, если нам придется ждать, пока…

— Как вы мне уже сообщили, детей заберет мой муж, так что у меня полно времени, могу и подождать. Спасибо. — Одаряю Дэвис саркастической улыбкой. Это не дружеская беседа — они пытаются свалить все на меня. Их вежливые подходцы меня не обманут.

Дэвис и Бишоп встают, затем делают мне знак сделать то же самое. Выхожу вслед за ними из комнаты, и они просят меня подождать в приемной отдела. Дэвис подходит к дежурному сержанту и о чем-то вполголоса с ним переговаривается. Кивнув ей, тот переводит взгляд на меня. Затем Дэвис и Бишоп исчезают в другой комнате дальше по коридору, и сержант подзывает меня к стойке.

— У вас есть номер адвоката? Или вам нужно, чтобы мы вам его предоставили?

В голове вдруг пусто. Никак не могу придумать, кому бы позвонить.

— Э-э… У меня есть кое-кто, но сейчас не могу припомнить номер. Могу ли я позвонить человеку, который может его подсказать?

— Да, конечно. — Он протягивает мне телефон.

Набирая номер, буквально молюсь, чтобы она ответила.

— О, слава богу! Ройшин, мне нужна твоя помощь. У тебя есть номер адвоката, который консультирует Гарри?

— Господи, Джен… Зачем тебе это нужно?

— Я в городском отделе полиции. Меня не арестовали, но…

— Ладно. Ты совершенно правильно поступила. Подожди-ка секундочку.

Несколько мгновений на линии тишина, затем слышу дыхание Ройшин — учащенное, как будто она бежала.

— Есть! Ее зовут Харпер Андерхилл. — Ройшин быстро диктует ее номер. — Я позвоню Марку, и…

— Он уже знает. Он сам заберет детей.

— Ладно. Мне еще с кем-нибудь связаться?

— С Самиром, будь добра. Он, наверное, уже в курсе, но я типа как сорвалась с места и все бросила, так что…

— Конечно, дорогая — очень тебе сочувствую. Постарайся не волноваться. Они не могут знать… Ну, ты понимаешь — насчет того самого… — Ройшин замолкает.

Значит, она все-таки узнала про моего отца. Это было подтверждением.

— Нет. Надеюсь, что нет.

Дежурный сержант бросает на меня многозначительный взгляд — мол, давайте закругляйтесь. Заканчиваю разговор с Ройшин и говорю ему, что у меня есть нужный мне номер.

Затем я звоню Харпер.

Глава 51

Дженни

Меня сразу успокаивает то, как Харпер Андерхилл — высокая и элегантная, одетая в кремовый брючный костюм — врывается в приемную и, не дожидаясь, пока к ней подойдут, решительным шагом подходит к дежурному сержанту и требует вызвать детективов. Затем она переключает свое внимание на меня, одарив холодной, уверенной улыбкой и громко объявив:

— Вы выйдете отсюда ровно через две минуты.

Детектив-сержант Дэвис неторопливо приближается к ней, и напряженное выражение ее лица говорит о том, что она ожидает неизбежного.

— Моя клиентка находится здесь добровольно? — спрашивает Харпер еще до того, как Дэвис успевает открыть рот. Грудь у той вздымается.

— Да.

— Итак, если вы не собираетесь задерживать ее, она уходит. — Развернувшись на своих шпильках, Харпер выводит меня на улицу, оставив детектива-сержанта Дэвис безвольно стоять в коридоре. Харпер Андерхилл сдержала свое слово: весь эпизод длился всего две минуты.

* * *

Беру такси до клиники, чтобы забрать свою машину. Я рада, что избежала задержания или ареста, но Харпер объяснила, что это может быть лишь вопросом времени. Теперь я — лицо, представляющее оперативный интерес.

«Они будут внимательно следить за вами», — такими были ее прощальные слова, обращенные ко мне. Харпер сказала, что они будут усиленно работать, чтобы собрать достаточно улик для моего задержания, поскольку явно считают, что я имею какое-то отношение к похищению Оливии. Ни Дэвис, ни Бишоп не упоминали ничего, связанного с моим отцом, и Харпер я тоже об этом упоминать не стала. Хотя, может, они и знают — просто придерживают эту информацию, чтобы потом как следует меня поджарить. Нужно мысленно подготовиться к этому.

А также следует избавиться от писем, которые я храню под полом спальни.

Боже, и от браслета, и от последнего мертвого животного в мусорном баке… Если они найдут их…

Все нервы покалывает, когда я сворачиваю к дому. И что же по поводу всего этого скажет Марк? Представляю себе его лицо, полное беспокойства и отчаяния. То, что меня притащили в полицию для допроса, добавляет веса его собственным подозрениям на мой счет, и я просто не представляю, как их развеять — как убедить его в том, что ни в чем не повинна.

Хотя даже не знаю, так ли это.

Его машины возле дома нет. Думаю, Марк не знал, как долго я там проторчу. Или вообще вернусь ли домой сегодня вечером. Наверное, он повез детей куда-нибудь поесть, чтобы хоть как-то занять их. Чтобы они не задавали слишком много неудобных вопросов о том, где сейчас мама. Если поспешить, то можно будет избавиться от писем до того, как Марк и дети вернутся домой.

Как попало паркую машину и врываюсь в дом, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Схватив с прикроватной тумбочки ножницы, опускаюсь на колени, сдвигаю край ковра и подцепляю половицу. Опускаю руку в проем, ощупываю все вокруг. Сердце у меня трепещет. Никак не могу найти пачку писем. Засовываю руку поглубже, но полость пуста. Вытаскиваю руку и падаю на кровать.

— Нет, нет, нет…

Пропали не только письма. Полиэтиленового пакета с браслетом там тоже нет. Прижимаю руки ко рту, сдерживая крик. Как он мог? Как мог мой собственный муж так поступить?

Это наверняка он. Это Марк пошел в полицию с письмами и браслетом. Больше некому. Вот почему они решили допросить меня. И теперь, стоило об этом подумать, — когда я обеспокоилась тем, сколько времени это займет, мне сказали, что все в порядке, поскольку детей заберет Марк. Потому что он уже знал. Ведь это он передал «улики» Дэвис и Бишопу.

Так почему же меня и в самом деле не арестовали? Пусть даже письма и не являются доказательством того, что я в чем-то замешана, но браслет-то явно выдает меня с головой.

Думаю, Харпер была права. Полиция ждет, пока у них не появятся веские доказательства. А это может означать, что они ждут результатов экспертизы, которая докажет, что это и в самом деле браслет Оливии, а также подтвердит, что на нем есть отпечатки пальцев. Как только они в этом убедятся, то арестуют меня и возьмут отпечатки пальцев, чтобы проверить, не совпадают ли они.

Тогда мне конец.

Поднимаюсь с пола и добираюсь до ванной комнаты как раз вовремя, чтобы меня вырвало в унитаз.

Глава 52

Марк

— Что ты наделал?

Ее голос — не более чем шепот, полный боли и страдания. Обиды за предательство. Я рад, что не вижу ее лица.

— Почему ты солгала мне? — пытаюсь возражать я, не отвечая на ее вопрос. Я сделал то, что должен был сделать, так что на самом деле ни в чем не виноват. Только не в этот раз.

— Почему ты сначала не поговорил со мной? — шипит она в трубку.

— Где ты? — спрашиваю я. Могу предположить, что уже не в полиции. Теряюсь в догадках, как там все прошло, чем дело кончилось. Детектив-сержант Талья Дэвис подробно объяснила мне, как все, скорее всего, будет складываться. Они не хотели задерживать ее на данном этапе — понимали, что через двадцать четыре часа им придется отпустить ее без предъявления обвинений, потому что не имелось достаточно доказательств, чтобы КПС[19] позволила им их выдвинуть. Пока что не имелось. Однако Талья была уверена, что они их скоро получат. И хотя она явно не раскрыла мне всего, что у них есть, я знаю, что они располагают записью с камеры наблюдения, на которой, по их мнению, запечатлена Дженни в саду Оливии за несколько дней до похищения. Меня подробно расспросили о ссоре моей жены с Оливией, поскольку имя Джен всплыло во время подомовых обходов. Вероятно, обмолвились соседи Оливии, слышавшие обвинения, которыми тогда громогласно разбрасывалась Джен. Улики в основном косвенные, признала Талья, прежде чем я передал ей браслет, который нашел вместе с письмами.

Талья была в восторге от этой находки — у нее сразу загорелись глаза. Когда я уходил, в отделе царило такое оживление, как будто я только что вручил им счастливый билет. Ее также очень заинтересовали письма от отца Джен — серийного убийцы. Она спросила, считаю ли я, что Джен до сих пор поддерживает с ним связь, поскольку письма выглядели довольно старыми. Я ничего не смог ей на это сказать, поскольку до сегодняшнего дня ничего о нем не знал. Когда я отъезжал от отдела, все мое тело словно налилось тяжестью. Я только что преподнес им свою жену на блюдечке с голубой каемочкой.

Шок все еще свеж. Я весь словно занемел.

— Марк? Ты все еще здесь? — Голос Джен проникает в мои мысли.

— Да, здесь.

— А где это здесь? — спрашивает она.

Долю секунды боюсь сказать ей. Господи! Как я это себе представляю — что она сделает? Придет за мной? Убьет меня? Вздыхаю.

— У своих родителей.

— Ну да. Понятно.

В трубке воцаряется тишина.

— Я точно не знал… ну, в общем… когда ты вернешься.

— И вернусь ли вообще, — добавляет Джен. — Полагаю, ты думал, что меня арестуют и будут держать под стражей?

— Нет, нет. Не думал. Я знал, что тебя просто будут допрашивать. Но не знал, как долго, и не хотел, чтобы дети волновались, поэтому привез их сюда. Чтобы бабушка с дедушкой повозились с ними. Побаловали их.

— Ты так и не ответил на мой вопрос. — Тон у нее ровный, пустой, холодный. — Почему ты не поговорил со мной, прежде чем идти в полицию?

Крепко сжимаю телефон в руке.

— На мой ты тоже не ответила. Почему ты солгала мне?

— Я никогда не лгала, Марк. Я говорила тебе, что у меня было сложное и несчастливое детство. Думаю, это более-менее все объясняет, так ведь? То, что я не раскрыла тот факт, что мой отец — серийный убийца, не делает меня обманщицей.

— Но это и не делает тебя открытым и честным человеком.

— И это говорит мужчина, который солгал о своих отношениях с другой женщиной, а потом попытался все это скрыть! Тот самый мужчина, который счел свою жену похитительницей — а возможно, и убийцей, но вместо того чтобы обсудить это с ней, пошел у нее за спиной рассказывать всякие сказки полиции.

— Сдаюсь, крыть нечем, — говорю я, не зная, куда еще может завести этот разговор. — Мы тут немного поживем, Джен. Пока все не прояснится.

— Прояснится? Ты хочешь сказать, пока полиция не поймет, что я не имею к этому никакого отношения, и не переключит свое внимание на какого-нибудь другого подозреваемого?

— Что-то в этом роде.

— Я хочу быть со своими детьми. Ты не имеешь права забирать их.

— Думаю, что имею. Мне очень жаль, Джен.

Вешаю трубку и вытираю слезы со щек.

Глава 53

Дженни

— Да пошло оно все к чертям! — истошно ору я, швыряя свой мобильник через всю комнату. Он с глухим стуком падает на диванные подушки. Бросившись через гостиную, по очереди срываю их и бью ими об диван, колочу по ним кулаками, заливаясь слезами, пока не падаю на пол, измученная и опустошенная.

Я впервые совершенно одна в этом доме — не знаю, куда себя девать. И тут вспоминаю. Нахожу свой телефон, завалившийся между подушек, и залезаю в «Контакты».

— Привет, Эби, — говорю я.

— О господи! С вами все в порядке? Я так волновалась… Где вы?

— Вернулась домой. Все в порядке, — отвечаю я. — Хотя нет… Не совсем в порядке, на самом-то деле.

— Я ничего не делаю, как и всегда, — хотите, сейчас приеду?.. О, простите, глупо с моей стороны так говорить. Вы, конечно же, предпочли бы побыть наедине со своим мужем после такого тяжелого дня…

— Вообще-то нет. Я предпочла бы куда-нибудь сходить, — говорю я, не желая сообщать ей, что мой муж поднялся и ушел, забрав с собой наших детей. — Все еще готова к вылазке в паб?

— Ну, да, конечно. Если у вас не пропало настроение.

— Хорошо, тогда встретимся там через полчаса?

— Превосходно. Жду не дождусь, когда выберусь из этой адской дыры, — говорит она.

«Как с языка сняла», — думаю я.

* * *

Я уже много лет не ходила по пабам одна. И не могу припомнить, когда в последний раз бывала в этом пабе. Запах сразу бьет в нос, когда открываю дверь, — смесь прокисшего пива и разгоряченных тел. Быстро оглядевшись, понимаю, что Эби еще не пришла, поэтому поспешно подхожу к ближайшему столику и усаживаюсь. Не хочу проходить через весь бар, мимо обычной толпы, чтобы подыскать местечко поудобней. Близость двери меня пока вполне устраивает — я сразу увижу, когда войдет Эби. Дождусь ее, прежде чем заказывать напитки. Несколько голов поворачиваются в мою сторону, но после быстрого кивка в знак приветствия все вновь возвращаются к своим разговорам или пиву.

Прикидываю, сколько здесь сейчас народу. В этой части паба вижу человек десять. Глухой гомон голосов, доносящийся из ресторанной части в соседнем зале, говорит о том, что там довольно оживленно. Интересно, главная тема разговоров за столиками — по-прежнему Оливия или же эта новость уже устарела?

— Опередили меня все-таки. — Голос Эби пугает меня.

— О, привет! Откуда ты взялась?

Она принарядилась, как положено для вечернего «выхода в свет» — шикарное платье в цветочек с рукавами-бабочками и глубоким вырезом, полный макияж… У меня же все наоборот — я влезла в джинсы, натянула топ с леопардовым принтом и нанесла слой первой попавшейся помады, обнаруженной в сумочке.

— Я заскочила в туалет, как только пришла сюда, — объясняет Эби, усаживаясь. Но тут же опять вскакивает, увидев пустой стол. — Я первая закажу, хорошо?

— Нет, нет, — говорю я, вставая. — Давай лучше я, ты потом[20]. Ты что будешь?

— Джин-тоник, пожалуйста — только с диетическим тоником.

Заказываю два двойных джин-тоника у Кена в баре. Он говорит мне, как приятно видеть, что я наконец-то выбралась вечерком из дома в кои-то веки.

— Ты сегодня вечером одна? — интересуется Кен. Не пойму, беспокоится ли он за меня, учитывая ситуацию с Оливией, или же просто любопытствует.

— С подругой, — говорю я, указывая за спину — на столик, за которым сидит Эби.

— А-а, ну да. — Он подмигивает. — Девичник без парней на буксире.

Улыбаюсь ему.

— Типа того.

— Думаю, по справедливости твоя очередь — видел тут твоего Марка на прошлой неделе.

— Ну да, когда-нибудь мы все-таки заглянем сюда вместе, — говорю я, выдавливая из себя смешок.

— Обязательно! Не то дамочки бедного малого буквально со всех сторон облепили, целой толпой — похоже, он им и вправду приглянулся.

— Хм-м… Так он с ними заигрывал?

— Честно говоря, ему особо не приходилось этого делать. Даже Оливия пела ему дифирамбы.

— О? И когда же? — Все мышцы у меня напрягаются.

— В тот вечер, когда ее похитили. Можешь поверить — сегодня ровно неделя, как это случилось. Бедная девочка… — Кен качает головой.

Сердце у меня бешено колотится в груди. Я и не подумала о том, что Оливию похитили ровно неделю назад, сразу после того как она покинула этот самый паб. Секунду остолбенело молчу, но тут голос Кена возвращает меня к действительности.

— В смысле, я не сплетничаю или что-то там такое, — говорит он, — но тут всегда что-нибудь да услышишь, понимаешь?

И вправду понимаю. Хотя…

— Не совсем пойму, к чему это вы клоните, Кен.

— Оливия говорила, что она часто думает про Марка. Пока…

— Пока что?

— Пока не сказала, что он грубо с ней обошелся. Оттолкнул ее, когда она попросила его о помощи, — сказал, мол, что она его уже достала. Я не осуждаю твоего парня — как уже сказал, я сам видел, как тетки увиваются вокруг него. Уверен, что он просто пытался держать Оливию на расстоянии. Она была, в общем… известна этим, типа.

— Известна чем?

Кен оглядывается по сторонам, затем перегибается через стойку.

— Она тут ко многим местным подкатывала, — едва ли не шепотом произносит он. — Кое-кто говорит, что она просто жить без этого не могла.

— Это ужасно, — говорю я. Несмотря на то что я отнюдь не поклонница Оливии, все-таки это неправильно, что люди распространяют подобное дерьмо. — Флирт вовсе не означает, что человек жить без этого не может, Кен. Я просто уверена, что люди не стали делать бы столь поспешные выводы, если б флиртовал парень, согласны? В смысле, всем понятно, что Марк был… то есть он женатый мужчина, но вы же про него такого не скажете?

— Ладно, ладно! — Он поднимает руки вверх. — Просто к слову пришлось, и не надо изображать из себя феминистку.

Хочу продолжить этот разговор — или спор, если угодно, и выяснить, знает ли он что-нибудь еще. Но придется отложить это до тех пор, пока я не проведу хоть сколько-то времени с Эби. Не могу бросить ее одну, пока добываю информацию.

— Потом еще пообщаемся, Кен, хорошо?

— Конечно, лапочка. Приятного вечера. — Он уходит обслуживать кого-то другого, не обращая внимания на мою реакцию. Кожа у него толстая, как у носорога.

Присоединяюсь к Эби, и некоторое время мы болтаем про всякую чепуху, прежде чем перейти к более серьезным вещам. Я излагаю ей основательно подредактированную версию событий после того, как меня забрали в полицию и допросили там с соблюдением всех формальностей, и, опрокинув еще по двойной порции джина, мы затрагиваем семейную тему. Я не раскрываю тот факт, что как раз Марк и стукнул на меня в полицию, или что он забрал моих детей к своим родителям — обо всех этих подробностях я умалчиваю, и вместо того чтобы признаться ей, что мой отец в тюрьме, говорю, что он бросил нас, когда я была еще совсем маленькой, уйдя к какой-то другой женщине.

— У нас так много общего, — говорит на это Эби. Хмурюсь, гадая, как это она пришла к такому выводу на основе того, чем я с ней только что поделилась. Помимо того факта, что, судя по всему, у нас обеих кошмарные матери, не вижу больше никакого сходства. Должно быть, Эби перехватывает мой озадаченный взгляд, потому что продолжает объяснять:

— Мы обе из неполных семей, нам трудно соответствовать ожиданиям других, но у нас у обеих есть цель. Мы стремимся как-то изменить мир.

Некоторое время я размышляю над этим. Она права, стоит об этом подумать.

— Ну что ж, давай за это и выпьем, — говорю я, чокаясь с ней. — Еще по одной?

Еще после нескольких бокалов наконец чувствую, что расслабляюсь, ужасы дня отходят на второй план. Эби рассказывает мне о своем парне, с которым встречается еще со школы. Похоже, он — один из тех немногих людей, с которыми она не чувствует необходимости оправдывать ожидания — с ним она может быть сама собой. Чудесно послушать историю любви, в которой все хорошо сложилось. Правда, Эби вроде как грустно оттого, что его нет рядом. Мне интересно, почему он не переехал вместе с ней в Девон, но спрашивать не буду — не хочу портить ей настроение. Несправедливо низводить ее до моего уровня.

Разговор с Эби протекает легко — как будто она моего возраста, а не на двадцать с лишним лет младше. Она более зрелая, чем я думала. И к тому же гораздо более наблюдательная. Хотя на работе она просто тихо и спокойно выполняет свои обязанности, вроде как ничуть не интересуясь кипящими вокруг нее страстями, слухами и сплетнями и, насколько я могу судить, так ни с кем особо и не сблизившись, — она все воспринимает и впитывает. И вот теперь, после нескольких порций джин-тоника, открывается и высказывает свое мнение касательно недавней проблемы в нашем коллективе.

— Я просто поверить не могла, когда Ванесса и Ниша поссорились, — говорит она. Поднимаю брови, позволяя ей продолжать. — Хотя, честно говоря, пусть это и не мое дело, просто не могу не встать на сторону Ванессы.

— Да ну? — Меня удивляет, что Эби способна в принципе встать на чью-то сторону — я всегда воспринимала ее как человека из категории «и нашим, и вашим», пытающегося всем угодить.

— Да. По-моему, Ниша и вправду стала вести себя как-то странно после похищения Оливии — как будто ей это нравится, как и сказала Ванесса. И она довольно рассеянна. — Эби проворачивает свой бокал, кончиками пальцев покручивая ножку. — Хотя, наверное, как и все мы, на самом-то деле. Наверное, с моей стороны немного несправедливо выделять ее в этом смысле из прочих.

— Когда ты говоришь «рассеянна»…

— Я не хочу, чтобы у нее были неприятности.

— Все в порядке, это останется между нами. — Отмахиваюсь, отметая ее опасения. — Да я, скорей всего, и забуду, что ты мне сказала, — после пары стаканчиков у меня в одно ухо влетело, в другое вылетело.

Смеюсь, пытаясь побудить ее продолжить. Эби делает глубокий вдох.

— Просто на днях Ниша была очень взволнована, потому что произошла какая-то путаница, только она не сказала мне, с чем именно. Но одна клиентка спрашивала у нее, когда можно будет похоронить котика, которого у нас усыпили. Помните — красивого такого, полосатого? Бедняжку сбила машина, снаружи он выглядел идеально, но вы сказали, что у него сильное внутреннее кровотечение.

— Да, помню. — Полосатый кот… Боль пронзает мне грудь, сердце бешено колотится. Ломаю голову — совпадает ли это событие по времени с тем, когда я засунула полосатого кота в мусорный бак? В животе тошнотворно крутит. Интересно, Ниша поняла, что это я взяла его, и пыталась меня прикрыть?

— В общем, Ниша никак не могла найти этого котика. Судя по всему. И сказала, что его уже отправили на кремацию. Клиентка заставила ее позвонить утилизаторам прямо при ней, и Ниша сказала, что все в порядке. Но потом, когда я об этом спросила, она повела себя как-то уклончиво. Так что… — Эби явно не в своей тарелке.

— Все нормально. Продолжай, — говорю я.

— Короче, когда они ушли из регистратуры, я сама позвонила в кремацию. Они так и не получили этого котика, Дженни. По-моему, Ниша неправильно промаркировала его или что-то в этом роде, но побоялась признаться.

В памяти всплывает образ Ниши, помечающей желтый контейнер для биологических отходов не той этикеткой. Если она поняла, что это я забираю мертвых животных, то почему же помалкивает? Но сейчас я не буду говорить про это Эби.

— И клиентка не вернулась, чтобы пожаловаться?

— Пока что нет. Но, наверное, она все еще не в курсе. Это было только на прошлой неделе.

— Это так не похоже на Нишу…

Мысли кружатся в моей уже довольно пьяненькой голове. Мне Ниша, может, ничего и не сказала, но что, если она обратилась в полицию?

— Когда сегодня приходили детективы… Нишу это испугало? Они вообще с ней разговаривали?

— Дженни, она в буквальном смысле старалась держаться от всех подальше. Ни слова нам про это не сказала, когда полиция вас увезла. Но когда мы все уходили с работы, вид у нее был совершенно измученный. Зашуганный.

— Как будто она чувствовала себя виноватой?

— Мне определенно так показалось.

Глава 54

Пол наконец начал раскрываться насчет того, из-за чего я на самом деле к нему хожу.

«Я вовсе не хотел как-то навредить ей. Я так сильно любил ее! Она была моей принцессой».

Эти его слова до сих пор эхом отдаются у меня в голове.

Борюсь с тем фактом, что он глубоко любил свою дочь и при этом вроде как совершенно не обращал внимания на то, что психологически травмировал ее. Потребность Слейтера демонстрировать свои «произведения искусства» той, что безоговорочно любила его и была слишком юна и наивна, чтобы судить его или понимать, насколько это все неправильно и насколько дурной он человек, — оказалась сильней его совести.

Я никогда не сомневалась, что Джейн много чего повидала. Ее отношения с Полом были слишком уж близкими, слишком глубокими, чтобы в какой-то момент ее не втянули во все эти ужасы. Поначалу, когда Слейтер намекнул на это, я подумала, что он просто случайно обмолвился — что вовсе не собирался делиться со мной подобной информацией. Но Пол отлично сознавал, что говорил. И несомненно, хорошо продумал, как это подать. Посмотрел мне прямо в глаза и прошептал:

«Я отвез свою принцессу туда, где планировал оставить ту женщину. Эта женщина на тот момент была еще жива — я еще не закончил с ней. В этом было что-то… потустороннее, как на спиритическим сеансе. Я ощутил глубокую духовную связь со своей маленькой девочкой. Понимаете, она нисколько не была напугана. Ей было просто любопытно».

И хотя я продолжала нажимать на него, он так и не раскрыл, присутствовала ли Джейн в те самые последние мгновения, когда он лишил эту женщину жизни. И это наводит меня на мысль, что так оно и было. Она видела все это. Неудивительно, что потом Джейн страдала от ночных кошмаров. И, по словам Пола, до сих пор страдает. Он сказал мне, что, по его мнению, из-за того, что она видела, а затем из-за ночи, когда его арестовали, у нее развился посттравматический синдром. Сказал, что тогда она лишилась чувств. Несколько недель спустя Клэр сообщила ему через его адвоката, что у Джейн случился провал в памяти — недуг, который преследовал ее и в подростковом возрасте. А не исключено, что и до сих пор преследует. «Это цена, которую она платит за любовь ко мне», — сказал Пол.

Сейчас она платит гораздо более высокую цену, чем ему представляется.

Глава 55

Дженни

Среда

Джейн замерзла и поежилась.

Заставив себя открыть глаза, увидела нависшую над ней темную фигуру.

— Ш-ш-ш… — Большая ладонь мягко прихлопнула ей рот. — Все хорошо, принцесса, все хорошо. Это папа.

Джейн обеими руками вцепилась в нее, пытаясь оторвать от губ, потому что все, чего ей сейчас хотелось, — это закричать. Его голос, спокойный, ровный, продолжал нашептывать ей на ухо:

— У тебя был шок, вот и все. Прости. Я-то думал, ты уже готова… — Нажим на губы слегка ослаб. — Сейчас я уберу руку, милая. Пожалуйста, помолчи ради папы. Мы должны сохранить это в секрете. Если ты будешь шуметь, у папы будут неприятности. Понимаешь?

Джейн кивнула, горячие слезы скатились по ее холодному лицу.

Отец взял ее за руку.

— Не переживай за нее, — сказал он, мотнув головой в сторону женщины. — Я собираюсь сделать ее лучше.

Джейн не хотела видеть это снова, но ничего не могла с собой поделать — все-таки повернула голову в сторону женщины, когда они проходили мимо. Та сидела, прислонившись к дереву, не совсем прямо — живот у нее немного обвис, поникшая голова завалилась вперед, словно она смотрела на что-то у себя на коленях. Джейн больше не могла видеть ее глаз. Женщина была тихой. Неподвижной.

— Она еще проснется?

— Нет, лапочка. Не здесь, не в этом мире.

Джейн не поняла, что он имел в виду, и собиралась уже спросить, но тут заметила это.

— Разве это не одна из тех бабочек?

— Да, — ответил ее папа. Он казался настолько счастливым, что Джейн заметила это и наклонилась, чтобы подобрать бабочку. — Это, моя принцесса, бабочка-репейница. Когда я сделаю ее лучше, — он указал на затихшую женщину, — то прикреплю ее к ней.

— Для чего?

Он просиял, глядя на Джейн.

— Чтобы все знали!

Она ждала, что папа объяснит ей, о чем это таком все должны знать, но он этого не сделал. Вместо этого просто положил бабочку рядом с женщиной.

— Когда ты собираешься сделать ее лучше, папочка?

— Когда ты уже будешь лежать под одеялком в постели, я вернусь и закончу с ней.

Джейн взяла папу за руку, и они пошли обратно через лес. Шли долго — Джейн не помнила, чтобы дорога туда заняла так много времени. Испугавшись, что они потерялись, крепче вцепилась в папину руку. Наконец увидела машину за деревьями.

Не успела Джейн опомниться, как вновь оказалась в постели, уже не в силах вспомнить дорогу домой. Она была такой сонной, что веки у нее трепетали и закрывались сами собой.

— Спокойной ночи, принцесса.

— Спокойной, папочка, — прошептала она.

— А теперь запомни: ты никому не должна говорить, где была сегодня вечером. Никогда. Пусть это навсегда останется нашим секретом.

* * *

Просыпаюсь на кухонном полу в два часа ночи, дом пуст. Эту свою отключку мне скрывать не от кого. Все кости ломит от холода — должно быть, я довольно долго тут провалялась. Домой я вернулась еще до полуночи и сразу завалилась спать, так что, скорее всего, отключилась часа на два. Очень надеюсь, что нигде за это время не побывала. Особенно на машине. И без того плохо садиться за руль по время отключки, но если вдобавок еще и в пьяном виде, то это уже вообще никуда не годится. Вдвойне рискованно. И хоть сейчас я вряд ли уже засну, все равно отправляюсь обратно в постель. Щемит в груди, когда прохожу мимо спальни Эллы, а потом Элфи. Без них я ничто.

* * *

Когда звонит будильник, приходится буквально выволакивать себя из постели — смесь усталости, похмелья и отчаяния отчаянно пытается придавить меня обратно. Какой смысл вставать? Если оставаться завернутой в теплое одеяло, можно сделать вид, будто ничего такого не происходит. Но тут я вспоминаю слова Эби, сказанные ею прошлым вечером, и внезапно ощущаю прилив энергии. Либо Ниша знает, чем я занимаюсь, либо… либо это она оставляет изувеченных животных у меня на крыльце. Хотя непонятно зачем. Мы с ней всегда ладили, Самир хорошо ее знает — на первый взгляд в ней нет абсолютно ничего вызывающего подозрения, что она на такое способна. И не стоит забывать, что на записях камеры наблюдения клиники — моя машина. Так что, может, суровая правда в том, что она прикрывает меня.

Но это тоже довольно сомнительно. Просто не могу представить, чтобы Ниша вдруг выяснила что-то настолько тревожное, как кража мертвых животных из клиники ее собственным руководителем, и ничего мне по этому поводу не сказала. Или кому-нибудь еще. Ни для кого не секрет, что ей нравится быть в самой гуще событий — она активно участвовала в деле о похищении Оливии, стремясь все разузнать и теоретизируя, у кого имелись мотив и возможность похитить ее. Если б она вдруг обнаружила, что я по ночам являюсь в клинику, шарюсь там и краду из холодильника биологические отходы, то я просто-таки уверена, что она хоть что-нибудь да сказала бы. Если и не непосредственно мне, то хотя бы Самиру.

Или как раз поэтому Самир в последнее время сам не свой? Может, она рассказала ему, и теперь он не знает, как обсудить эту тему со мной? Каковы бы ни были причины, сегодня мне нужно приехать в клинику пораньше и провести кое-какие изыскания.

* * *

Чуть свет ставлю машину на свое обычное место на пустой парковке у клиники. До появления остальных у меня есть около часа. Моя первая задача — просмотреть записи с системы видеонаблюдения, до которых вчера я так и не сумела добраться.

Когда врываюсь внутрь, то первым делом вижу Самира, сидящего за стойкой регистратуры. Ничего себе!

— О, — говорю я, сразу же сдуваясь. С чего это он приперся в такую рань? — Не ожидала тебя здесь увидеть.

— Ты должна рассказать мне, что происходит, Джен. — Лицо у него серьезное, напряженное.

— Да вот, решила прийти пораньше, чтобы получить фору, — говорю я, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Выглядишь просто ужасно.

— Вот уж приободрил… — Хмуро смотрю на него, когда он откидывается на спинку стула и изучает мое лицо.

— Тебя забирают в полицию, ты странно себя ведешь — с какой-то стати удаляешь записи с камеры наблюдения… Понимаешь, наверное, что они уже все скопировали, так что сейчас можно не заморачиваться.

Меня охватывает паника.

— Что?!

— После того как тебя увезли, сюда явились еще двое и попросили показать записи с камеры.

— И ты им позволил? Без ордера? Господи…

— Ну, Джен, я же не думал, что нам есть что скрывать, правда? Похитили женщину, и они подумали, что наш ракурс им чем-то поможет — почему бы мне не согласиться? Было бы глупо это затягивать, требуя от них сначала получить ордер. Время имеет значение — уже, блин, неделя прошла с тех пор, как ее похитили! Я просто пытался помочь.

— Да, конечно, прости. Это просто… — Никак не могу приступить к объяснениям. Я жутко измотана, у меня совсем нету сил. — Не бери в голову. Все в порядке.

— Так все-таки не хочешь посвятить меня во все, что тут происходит?

— Ты хочешь сказать, помимо того, что вся моя жизнь разваливается на части?

— Неужели все так плохо?

— Угу. Честно говоря, Самир, все настолько плохо, насколько это вообще возможно. Ты что, и вправду считаешь, что я как-то причастна к похище…

— Да блин, конечно же, нет! Но все-таки ты что-то скрываешь.

Наконец решаюсь поведать ему всю свою историю — за вычетом части, касающейся отца.

— Может, приготовим чего-нибудь горяченького, и я тебе все вкратце расскажу?

— Конечно, — говорит Самир, вставая. — Хорошая мысль.

Не успеваю сделать и двух шагов, как дверь приемной распахивается, и плечом к плечу входят детектив-сержант Дэвис и детектив-констебль Бишоп. Пульс у меня учащается. Самир бросает на меня настороженный взгляд, когда они направляются ко мне.

— Дженнифер Джонсон, вы задержаны по подозрению в похищении Оливии Эдвардс. Вы не обязаны ничего говорить, но это может повредить вашей защите, если вы не упомянете при допросе то, на что позже будете ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано в качестве доказательства…

Замечаю потрясенное выражение лица Самира, когда меня выводят из здания. Поворачиваюсь к нему.

— Прости, мне очень жаль. Попроси Эби отменить прием моих клиентов. Я скоро с тобой поговорю.

— Да это же просто смешно! — кричит он нам вслед. — Ничего она такого не сделала… Вы только зря тратите…

Остальные его слова поглощает грохот закрывшейся за нами двери. Стоило Самиру упомянуть, что полиция скопировала файлы с нашего компьютера, как я сразу поняла, что это было неизбежно. На парковке стоит еще один полицейский автомобиль и эвакуатор — констебль в форме наблюдает за погрузкой моей машины.

— Что… Почему вы забираете мою машину? — Слова застревают у меня в горле.

— У нас есть ордер на ее изъятие, равно как и некоторых принадлежащих вам вещей, — говорит Дэвис, усаживая меня на заднее сиденье их машины. Наваливается страх, когда я понимаю, в какую историю вляпалась. Вероятность того, что я смогу правдоподобно описать свои действия, крайне невелика. Что бы я ни сказала, это будет звучать как бред сумасшедшего.

Это все? Увижу ли я еще когда-нибудь своих детей?

Если б я была полностью уверена, что не имею ни малейшего отношения к исчезновению Оливии, то это был бы хоть один положительный момент — я могла бы, по крайней мере, сойти за невиновную. Но я даже не могу точно сказать, что не несу за это ответственность. Слава богу, что Марк все-таки отвез детей к своим родителям и что меня задержали в клинике. При мысли о том, что меня могли увести на глазах у Эллы и Элфи, мой желудок закручивается узлом. В жизни не пожелаю им испытать то, что испытала я.

Очень надеюсь, что мне не предъявят обвинения. Если я попаду в тюрьму, их жизнь пойдет по тому же пути, что и моя, а я этого просто не переживу.

«До этого никогда не дойдет».

Но сколько бы я ни повторяла это у себя голове, туда вторгается другая ужасающая мысль, сокрушая первую.

«Они найдут Оливию мертвой».

В конце концов, я — дочь серийного убийцы. Разве убийство у нас не в крови?

Глава 56

Марк

Жуткая тяжесть сдавливает грудную клетку, никак не вдохнуть, словно вокруг меня обвился удав. Наверное, это сердечный приступ. Вцепляюсь в воротник рубашки — он сдавливает мне горло, душит. Сгорбившись над своим столом и разметав по нему бумаги, заставляю себя замедлить дыхание. Нет, я не умираю. Во всяком случае, не из-за каких-то там проблем, связанных с сердцем. Может, из-за чувства вины.

Что же я наделал? Несколько раз бьюсь лбом о меламиновую поверхность стола, глухой стук эхом разносится по комнате. Ее задержали. Поместили под стражу. Она будет сидеть в тюремной камере. И будет в ярости.

Рядом с моей головой нервно дребезжит мобильник, и поначалу я молюсь, чтобы это звонила Джен — сообщить мне, что все это было одним огромным недоразумением и ее освободили без предъявления обвинений. Но если б это оказалась она, что бы я ей вообще сказал? «О, привет, любимая, как ты? Прости, что сдал тебя полиции, дорогая. Я и понятия не имел, что они и вправду тебя арестуют. Ты ведь меня простишь, правда?» Отчасти испытываю облегчение, когда вижу высветившееся на экране имя: Бретт.

— Тебя трудно отловить, старина! Где это ты прячешься? — говорит он со своей обычной бесцеремонностью.

— Да были тут… некоторые сложности, — отвечаю я, и мой собственный голос звучит совершенно бесцветно.

— О? Опять проблемы с хозяюшкой?

Что-то в этом незамедлительно сделанном выводе меня раздражает, но понимаю, что сам виноват. В тот вечер я так наклюкался, что, похоже, рассказал ему больше, чем следовало.

— Нет! С чего это ты решил? — Мне все-таки не удается скрыть возмущение в своем голосе.

— Ах, прости, что задел за живое. Я просто предположил, что дело наверняка в этом, учитывая то, что ты мне наговорил. И еще ее… ну… поведение, знаешь ли, когда я был у вас на прошлой неделе. Между вами явно кошка пробежала — это точняк был не ее обычный заскок, как ты мне сказал.

Лицо у меня горит от стыда. Я вовсе не собирался делиться с ним провалами в памяти Джен, не говоря уже о других вещах. Тот факт, что Бретт заметил наличие более глубоких проблем, говорит о том, что сам я не уделял достаточно пристального внимания собственному браку. Хотя, если честно, я все-таки владею более широкой картиной, так ведь? И все-таки ощутил некий сдвиг, заметив, что ее отключки участились и она от меня что-то скрывает. Но я проигнорировал это. Как обычно, замел все это под ковер — вместо того чтобы решительно со всем разобраться.

Струсил.

— Гм, ну ладно… Думаю, ты и так скоро узнаешь, так что лучше тебе услышать это от меня.

— Блин, да вы что — разбежались?.. Сочувствую, старина. Правда сочувствую.

— К сожалению, все не так просто…

Даю Бретту краткий обзор ситуации — с таким же бесстрастием, как если бы проводил презентацию в «Пауэрпойнт». Когда заканчиваю, приходится даже проверить, не рассоединилась ли связь.

— Да здесь я, здесь… Черт! Даже не знаю, что и сказать.

Лишить Бретта дара речи — уже само по себе немалое достижение.

— Я правильно поступил?

— Ты действовал, а это главное. Не сидел сложа руки и не пустил все на самотек. Это уже прогресс. Ты думал о своих детях, чувак! Это благородно. Она и сама бы хотела, чтобы ты это сделал, правда. В смысле, теперь-то она возненавидит тебя, это и к гадалке не ходи. Но со временем…

Джен возненавидит меня — в этом он прав.

— Она должна была все тебе рассказать, старина. Просто рассказать. Потому что брак, построенный на фундаменте лжи, никогда не будет благополучным!

Бретт, похоже, доволен своими мудрыми речами, и мы болтаем еще немного. Вешаю трубку, чувствуя себя получше касательно своих решений. Бретт прав. Я сделал то, что сделал, ради наших детей, и это именно то, чего хотела бы от меня Дженни. Она бы тоже так поступила, если б мы вдруг поменялись ролями.

Игнорирую голос Джен у себя в голове, который кричит мне: «Да, но почему ты сначала не дал мне возможность все объяснить?» А потом точно так же поступаю с ответом, уже готовым сорваться с языка, — хороню его в самых темных глубинах сознания.

Глава 57

Дженни

Натягиваю рукава на руки, чтобы согреться. Сейчас не зима, но такое впечатление, что температура в помещении минусовая. Видно, упала она из-за ледяных взглядов, нацеленных на меня после того, как Харпер зачитала детективам мои заготовленные под ее диктовку показания. Комната для допросов заметно отличается от той, в которой я оказалась вчера, — почему-то эта кажется более «серьезной». Как будто чтобы я сразу поняла: здесь допрашивают только настоящих преступников. Суровая обстановка, угнетающе темные стены, затхлый, словно напрочь лишенный кислорода воздух — все это лишь усиливает мрачную атмосферу. Они хотят, чтобы я испытывала как можно больший дискомфорт.

Если это так, то их желание исполнилось.

Ерзаю на жестком стуле, ягодицы занемели. Прошел по меньшей мере час с тех пор, как меня завели сюда вместе с Харпер, следующей за мной по пятам. Теперь, когда я официально задержана, мне и слова нельзя вымолвить без ее участия. Она сидит в расслабленной позе, пристально глядя на детективов. Если б не напряженная обстановка, я бы попросту рассмеялась. Ее манера вести себя — это уверенность, граничащая с презрительным высокомерием, и это мне нравится. После того как я сначала кратко ответила на несколько вопросов, а Дэвис делала все возможное, чтобы выжать из меня как можно больше по каждому пункту, Харпер посоветовала мне воздерживаться от ответов. А потом и вовсе прервала допрос, чтобы мы могли «обсудить» предъявляемые мне обвинения в свете открывшихся доказательств. Мы перешли в другую комнату и подготовили мои показания.

До сих пор Дэвис и Бишоп по очереди играли в хорошего и злого полицейских, а я всякий раз спокойно заявляла: «Предпочитаю воздержаться от ответа». Теперь же, после того как Дэвис опять спрашивает, хотя и немного по-другому, как у меня оказался браслет Оливии, Харпер внезапно поднимает руку и одаривает меня короткой улыбкой, прежде чем наклониться вперед и сосредоточить свое внимание на детективе-сержанте Дэвис.

— Погодите-ка, — говорит она. — Как-то больно уж гладко и своевременно все складывается, не так ли, что именно муж моей клиентки, который сам был связан с жертвой, принес вам этот браслет — насколько мне известно, единственную реальную улику по делу? — Харпер широко раскрывает глаза. — У вас есть только его слова о том, что он совершенно случайно на него наткнулся.

Лицо детектива-сержанта Тальи Дэвис бледнеет. Я это вижу, и Харпер тоже. Она сразу же хватается за это, не давая ей опомниться.

— Причина, по которой на данном браслете были выявлены отпечатки пальцев моей клиентки, я полагаю, достаточно ясно изложена в ее письменных показаниях, где она четко заявляет, что во время обычного посещения ветеринарной клиники с целью профилактического осмотра собака предположительной потерпевшей забеспокоилась и попыталась сбежать, в результате чего и потерпевшая, и моя клиентка вместе попытались удержать животное. В этот момент моя клиентка случайно задела потерпевшую за предплечье. Она помнит это, потому что потом отпустила замечание про этот браслет, сказав, какой он красивый, и у них состоялся короткий разговор об этом. Указанное взаимодействие и объясняет то, что с данного предмета были сняты смазанные отпечатки пальцев моей клиентки.

Харпер одаривает сидящих напротив торжествующей улыбкой. Затем, убрав свой блокнот в портфель, встает.

— Если это все, что у вас есть, детективы, любезно прошу вас освободить мою клиентку под залог до получения результатов дальнейшего расследования.

Дэвис откидывается на спинку стула, бросив на Бишопа косой взгляд. Тот наклоняется над столом.

— Допрос прерван в одиннадцать тридцать шесть, — тупо произносит он в микрофон, прежде чем нажать кнопку «Стоп». Скрипят стулья, когда Дэвис и Бишоп готовятся покинуть помещение.

— Побудьте здесь, — говорит Дэвис, не глядя нам в глаза, когда они с Бишопом направляются к двери. — Мы сейчас вернемся.

Харпер поворачивается ко мне и широко улыбается, демонстрируя свои неоново-белые зубы.

— Когда вернетесь домой, проследите, чтобы ваш супруг держался оттуда подальше.

— Почему?

— Думаю, мы только что сделали его лицом, представляющим оперативный интерес.

Полчаса спустя я уже сижу в такси и еду домой.

Глава 58

Дженни

Огромные размеры этого дома буквально устрашают — нахождение здесь наедине с одними лишь отголосками моей семьи ломает меня. Лежу на кровати Эллы, обдумывая свой следующий шаг. Очень хочется думать, что Марк настолько же ни в чем не повинен, как кажется на первый взгляд. В глубине души я не верю, что он способен более серьезно навредить Оливии, чем, как я считаю, могла бы я сама. Но когда вы доведены до предела, когда те вещи, которые вам дороги, которые вы любите больше всего, так или иначе оказываются под угрозой — тут уже любые прогнозы бессмысленны. Абсолютно любой способен причинить боль другому человеческому существу, если складывается воедино определенный набор факторов. Даже добрый, дружелюбный, мягкосердечный Марк. Например, если б вдруг что-то угрожало детям, он стал бы действовать. Сражаться. Он убил бы за них. У меня нет в этом никаких сомнений. Тот факт, что он забрал детей у меня, из нашего семейного дома, потому что не доверил их мне, — это очень плохо, но при этом и очень хорошо.

Отец, который готов убить за своего ребенка, — это хороший отец, верно?

Только вот я знаю, что это не совсем так. Мой отец мог и не пойти на убийство только ради того, чтобы защитить меня, спасти меня и так далее — его резоны были чисто эгоистичными. Он делал то, что делал, чтобы удовлетворить свои собственные порывы — чтобы самому чувствовать себя хорошо. В его действиях не было ничего альтруистического. Хотя, по своему собственному разумению, убивал он лишь ради уверенности в том, что в случае чего сумеет контролировать себя — тем самым защищая мою мать и меня от собственной злой стороны. И наверняка считал себя хорошим отцом.

В детстве я тоже так думала. Об этом говорилось в его письмах. Поначалу я их даже не читала. Первые из них, скорее всего, сразу же уничтожались Клэр еще до того, как могли попасться мне на глаза, но потом он начал отправлять их непосредственно мне. Они годами оставались нераспечатанными, перевязанные розовой ленточкой. Пока любопытство не взяло надо мной верх. Как только я начала их читать, то уже не могла остановиться — перечитывала их снова и снова. Я делала вид, будто лично разговариваю с ним, отвечая на его слова вслух. Я и до сих пор так делаю. Это для меня способ воссоединиться с отцом, которого я когда-то любила. Я проводила с ним так много времени в детстве, приходя в полный восторг всякий раз, когда он являлся домой и говорил мне: «Как посмотришь на то, если мы с тобой опять устроим себе небольшое приключение?» Лишь много позже я вспомнила, какой страх могли вызвать эти слова. Лишь позже, в своих снах, я стала вновь посещать те темные закоулки его души и заново переживать ужасы, которые мой отец называл приключениями.

* * *

Он держит Джейн за руку, когда они идут по полю, — она проводит другой рукой по колючему стеблю пырея и позволяет ему пощекотать свою ладонь. Останавливаются, как только оказываются «на месте», по папиным словам, — там темно, как ночью. Джейн смотрит в небо и не видит ничего, кроме темных силуэтов деревьев. Они находятся под огромным одеялом из них, надежно укрытые им и невидимые. Сердце у нее учащенно бьется — она знает, что папа собирается открыть ей один из своих секретов.

Впереди виднеется какая-то лачуга, которая выглядит так, будто вот-вот рухнет. Он объясняет, почему выбрал именно это место — здесь тихо и спокойно, и никто его тут не потревожит. Это совсем рядом с карьером, но луг прекрасен, и здесь полно бабочек-репейниц, говорит он. Это особенное место. Но больше того: он говорит, что чувствует себя здесь удобно в своей собственной шкуре. Джейн спрашивает его, что это значит — ведь это единственная шкура, которая у него есть, так как же он может чувствовать себя в ней неудобно? Он лишь отмахивается от этого вопроса, после чего берет ее на руки и велит закрыть глаза. Джейн чувствует движение, слышит хруст листьев у него под ногами, когда он идет дальше. И тут она вдруг куда-то проваливается, падает.

А когда просыпается, она уже не в темном лесу. Внутри лачуги есть всякие штуки — Джейн видела их раньше, они ей уже знакомы.

А еще есть она.

Новая.

* * *

Мелодичный перезвон колоколов дверного звонка вырывает меня из сна. Резко выпрямившись на кровати, роюсь в своем сознании в поисках чего-нибудь незыблемого, за что можно было бы ухватиться. Я на постели Эллы. Похоже, меня сморило. Просто не могу поверить, что заснула в такое время. Я всякий раз чуть ли не полночи отчаянно пытаюсь довести себя до некоего подобия бессознательного состояния, и ничего у меня не выходит — а вот теперь, когда вся моя жизнь перевернулась с ног на голову, вдруг без всяких усилий проваливаюсь в сон. Вновь слышу все тот же переливчатый звон, сопровождаемый ударами кулака в деревянную дверь. Быстро приглаживаю руками волосы и бросаюсь вниз по лестнице, чтобы открыть ее — молясь, чтобы это оказался Марк с детьми, а не опять полиция.

Это ни то и ни другое.

На крыльце стоит Ниша, лицо ее непроницаемо.

— Можем поговорить? — отрывисто произносит она.

Не говоря ни слова, я широко распахиваю дверь, впуская ее.

— Кофе? — спрашиваю, щелкая выключателем кофемашины. — Насколько я понимаю, ты не просто мимо проходила и решила зайти.

— Будьте добры. Спасибо. — Ниша садится, ее взгляд блуждает по кухне. — Миленько тут у вас.

— Спасибо. Мне казалось, ты уже бывала здесь?

— Нет. — Она подозрительно смотрит на меня. — Я у вас впервые.

То, как она выдерживает мой взгляд, делая подобное заявление, создает у меня впечатление, что за этим кроется какая-то причина. Ниша не может знать, что у меня было мимолетное подозрение, что как раз она-то и могла быть тем, кто оставлял изувеченных животных у меня на крыльце. И все же мне кажется, что она должна хоть что-то знать, иначе зачем ей столь категорически открещиваться от моих слов? Решаю пойти ва-банк. Хотя не то чтобы мне сейчас было что терять.

— Ниш, на днях, когда мы болтали в помещении для отходов, ты неправильно пометила желтый контейнер…

— Я на секунду отвлеклась, вот и все. Никто не пострадал.

— Согласна. Но не случалось ли такого раньше?

— Что? Когда я путала этикетки?

— Тебе… тебе не приходилось делать это намеренно?

— Господи, нет! А почему вы спрашиваете? — Ниша резко откидывается на спинку стула, рот у нее недоверчиво приоткрывается. Затем она подозрительно прищуривается. — Это все Эби? Это она рассказала вам, что произошло, так ведь? — Она вскакивает со стула и начинает расхаживать по выложенному плиткой полу. — Так и знала, что она побежит исподтишка ябедничать!

Этот внезапный сдвиг в атмосфере вызывает у меня тревогу. Загнанное в угол животное может стать возбужденным, злобным, если почувствует угрозу. Может выпустить когти и оскалить зубы, ведь лучшая оборона — это нападение. И именно так ведет себя Ниша. Пожалуй, нужно плеснуть немного холодной водички в пылающий огонь.

— Да нет, все было совсем не так, Ниша, — примирительно говорю я. — Никто не действовал исподтишка и не пытался втянуть тебя в неприятности.

— Но она ведь рассказала вам про полосатого кота, который не попал на кремацию?

Склоняю голову набок. Лицо у Ниши все раскраснелось, но она сменила гнев на обиду и выглядит так, будто вот-вот расплачется.

— Она просто упомянула, что возникла проблема…

— Я не виновата, клянусь! Я понятия не имею, куда и как он мог подеваться.

— Значит, этот усыпленный кот просто потерялся?

Вид у нее теперь смущенный.

— Что-то пошло не так. Я просто обыскалась…

— Ты могла всего лишь неправильно пометить контейнер, как собиралась и тогда, когда я вошла. — Пытаюсь произнести это как можно мягче. Она так напряжена, что в любой момент может разойтись опять.

— Я этого не делала! Точно не делала. Он просто… пропал. Я даже подумала — может, это вы его взяли?

Вот оно. Наступил момент и мне самой кое в чем признаться. Прошу ее сесть, расслабиться, а затем рассказываю ей о «подарках», оставленных у меня на крыльце. Ниша вроде как совершенно искренне шокирована и непреклонна в том, что не имеет к этому никакого отношения, — и больше того, ей даже и в голову не приходило, что я могла проникать в клинику в нерабочее время. Моя версия, что она пыталась прикрыть меня, поскольку видела записи с камеры наблюдения, оказалась неверной. Однако полной уверенности нет — что-то тут все-таки не складывается. Она что, играет со мной в какие-то игры? И меня сразу увело в сторону — я до сих пор даже не спросила у нее, почему она появилась у моей двери.

— Ну что ж, похоже, с этим мы так никуда и не продвинулись… Кстати, а зачем ты пришла, Ниша? А то я полностью перехватила у тебя инициативу.

— Я волновалась. Вчера детективы увезли вас из клиники, а сегодня утром Самир был просто вне себя, потому что вас арестовали. Я просто хотела убедиться, что с вами все в порядке.

— А откуда же ты знала, что я буду именно здесь? В смысле, если ты была в курсе, что меня арестовали.

— О, сначала я поехала в полицию…

— Что-что ты сделала? Почему?

— Потому что хотела им сказать, что, по-моему, они взяли не того человека.

— Почему ты так в этом уверена?

— Да ладно вам, Джен… Зачем вам кому-то вредить? Вы всегда делали только добро — вы всегда первая готова помочь другим. Вы не подходите под психологический профиль.

Едва не смеюсь, но не хочу раздражать Нишу, и вообще-то говоря, если она сказала правду и не имеет никакого отношения к моим неаппетитным «подаркам», то сейчас мне потребуется вся помощь и поддержка, на которые я только могу рассчитывать.

— Ладно. Но когда ты говоришь «профиль», то что ты имеешь в виду, и не просто ли это какой-то случайный набор мыслей, которые у тебя возникли, чтобы поддержать твой список подозреваемых, которым ты поделилась с нами на прошлой неделе?

Ниша пожимает плечами.

— Ну, что-то вроде того, я думаю. Однако с тех пор как это произошло, я много чего изучила, и у меня есть несколько интересных теорий о типе человека, который похитил Оливию. И не исключено, что это может быть связано и с этими вашими изувеченными животными — и за то, и за другое может быть ответственно одно и то же лицо.

Ниша продолжает приводить кое-какие свои мысли, которые можно запросто применить и ко мне — особенно если учесть, каков у меня отец, — и то, как она сверлит меня своими пронзительными темными глазами, беспокоит меня. По-прежнему не могу избавиться от ощущения, что она знает что-то еще. Неужели во время своих поисков в интернете Ниша невольно раскрыла мое прошлое? И теперь придерживает это как козырную карту?

Мне вдруг становится не по себе. Я пригласила ее в свой дом, но что, если это она мучает меня? Не могу сказать, что особо много знаю о ней или ее семье. Теперь так и тянет выпроводить ее отсюда. Мне нельзя никому доверять.

Как только Ниша уходит, я тяжело опускаюсь на диван. Хоть меня и выпустили под залог, для Дэвис я, судя по всему, по-прежнему в главных подозреваемых. Возможно, стоит попытаться привлечь внимание к другим людям. Харпер уже хорошо постаралась, переключив подозрения на Марка, но если дополнительно подстраховаться, поделившись своими опасениями насчет Ниши, то это даст нам обоим некоторую передышку и пространство для маневра. Не хочу, чтобы Марка вызывали на допрос, не хочу, чтобы он хоть как-то был во всем этом замешан — ради наших детей мне нужно немного запутать след. А кроме того, если Ниша и в самом деле выяснила, кто я такая, другие с равным успехом могли сделать то же самое. Родственники жертв моего отца могли найти меня. А что, если они хотят отомстить?

Когда я узнала правду о том, что натворил мой отец, то прочла все, что только возможно, пытаясь разобраться в этом. И, несмотря на то что давно затолкала эту мысль в самую глубину головы, знаю, что в то время ходили слухи, будто мой отец брал меня с собой на места своих преступлений. Я подавила эти воспоминания. Теперь они просачиваются на поверхность лишь в кошмарных снах. Но эти слухи все-таки имели под собой реальную почву — я и вправду была свидетельницей большего, чем когда-либо становилось достоянием гласности. Большего, чем то, о чем я когда-либо позволяла себе подумать.

Сама до конца не пойму, почему это важно — я просто чувствую, что это так. Я больше не могу сидеть тут, опустив руки. Работать на опережение — вот единственный способ выбраться из этой ямы. Приняв решение, вызываю другое такси. Полиция не только конфисковала мою машину, они забрали мой ноутбук и домашний компьютер, так что ближайший вариант — библиотека. Ройшин слишком далеко. Это будет стоить мне времени, которого у меня нет.

Мне нужно еще раз внимательно изучить преступления моего отца — что-то на самом краю моей памяти теребит меня, не давая покоя, но пока я никак не могу это ухватить.

* * *

В библиотеке просматриваю длиннющий каталог онлайн-статей и печатных публикаций о Поле Слейтере. Даже само это имя, набранное типографским шрифтом, вызывает во мне глубинную боль. Нахожу каждое из пяти убийств, выискиваю подробности в надежде, что что-нибудь да выскочит. Примерно через полчаса вроде нахожу, что искала.

Кто бы ни был ответственен за похищение Оливии — и вправду ли я, или же кто-то из моих близких, или же какой-то родственник, одержимый жаждой мести, — по-моему, они следуют тому же modus operandi[21], что и мой отец.

Похищение Оливии — это преступление подражателя.

Глава 59

Пристраиваю перед собой на столе телефон и проигрываю надиктованные на него воспоминания о нашей встрече, лихорадочно перенося их на бумагу, пока мой голос, спотыкающийся от спешки и слегка искаженный, доносится из него. Когда заканчиваю, откидываюсь на спинку стула и представляю себе, будто опять сижу сейчас напротив Пола. Наконец расслабившись, вызываю из памяти наглядную картину этого визита — вновь вижу все как наяву. Это очень важная часть, поскольку, едва выйдя за ворота тюрьмы после встречи с ним, я сразу наговариваю на телефон все, что только могу припомнить из его слов, — но адреналин все еще бушует в крови, так что частенько я многое забываю. Мне всегда нужно время спокойно поразмыслить, чтобы опять мысленно вернуться туда — вспомнить все до мельчайших подробностей. Сегодня он был в настроении — охотно говорил о Джейн. Пусть даже кое-что из этого и было «не для записи», предупредил он меня. Строго между нами.

Я клятвенно пообещала, что не стану упоминать в книге о том, о чем он предпочитает умолчать. Это беспардонное вранье не вызвало у меня ни малейших угрызений совести. Ведь все равно ничто из того, о чем он мне рассказывал, никогда не попадет в печать — ну, по крайней мере, в том смысле, в котором он ожидает. Интересно, что Пол сделает, когда поймет, что его бессовестно надули? Как будет себя чувствовать? Очень надеюсь, что он почувствует себя полным болваном. Униженным. Обманутым. Ничтожным. Заурядным. Испытает все те чувства, которые давно испытываю я.

— Газеты писали, в каких конкретно местах были найдены жертвы, но полиция так и не выяснила, откуда они туда попали — где именно я лишил их жизни, — произнес Слейтер с самодовольным выражением на лице. — Когда они меня уже обложили, то узнали, что я купил участок земли. Я смотрел, как они прочесывали его, и только смеялся, потому что они и близко не подобрались к тому месту. Даже собаки ничего не учуяли.

— Вам, должно быть, это доставило удовольствие — обставить их.

— Да, это было приятно.

— Вы хотели, чтобы они нашли этих мертвых женщин, как только вы закончите с ними, — хотели, чтобы другие оценили то, что вы с ними сделали, но не желали, чтобы они нашли это ваше особое место?

— Понимаете, в том-то все и дело. Это было мое особое место. Мое и Джейн. Я не хотел, чтобы еще кто-то там ошивался.

— То есть Джейн бывала там — в том месте, где вы их убивали?

Пол было заколебался и пристально посмотрел на меня, прежде чем ответить.

— Я брал ее туда пару раз. Она точно не знала, где оно находится, — я не мог так рисковать. В случае чего у нее наверняка попытались бы выманить сведения — я это сознавал, поэтому должен был защитить ее.

— Как думаете, она помнит?

— Полагаю, что как-то там подсознательно да.

— А как, по-вашему, она когда-нибудь еще раз посетит это особое место?

— Не знаю. Сомневаюсь. Скорее всего, там уже все давно обрушилось — ведь уже больше двадцати лет прошло…

— Обрушилось?

* * *

И как раз в этот момент атмосфера в комнате переменилась. Как будто Пол все никак не мог решиться рассказать мне больше. Прикидывал, и вправду ли может мне доверять. Я благоразумно не стала торопить его. Он всегда сразу же закрывался, если видел, что я проявляю к чему-то повышенный интерес. Я подсунула руки под бедра, чтобы они не выдали мое волнение. Ободряюще улыбнулась ему. Через несколько секунд он продолжил.

И все мне рассказал. Я сорвала джекпот. Можно было прямо в тот момент встать и уйти — я уже получила от него все, что мне требовалось. Больше у меня не было нужды являться туда, видеть перед собой его самодовольную рожу. Но тут что-то словно щелкнуло у него в мозгу, и Слейтер бросил на меня взгляд, от которого спину у меня обдало холодом.

— Вас вроде очень заинтересовала Джейн, — произнес он, сверля меня взглядом. — Я-то думал, вы приходите сюда из-за меня…

— Наверное, я просто немного завидую, вот и все.

— Да? Завидуете чему?

— Тому, как сильно вы ее любите. И как сильно Клэр любит ее. Она наверняка так никогда и не оставляла попыток разыскать Джейн.

— Клэр подавляла этого ребенка. Она никогда не была предназначена быть матерью — у нее не было материнского инстинкта, это все замечали. Меня не удивляет, что Джейн ушла от нее при первой же возможности. Это я следил за тем, чтобы их отношения были более или менее приемлемыми, так что когда я сошел со сцены, вмешаться было уже некому. Готов поспорить, что Клэр превратила жизнь Джейн в сущий ад.

— А может, вы и ошибаетесь — мне показалось, что Клэр очень любила вашу дочь. После того как вас осудили, она стала для Клэр буквально всем. Всем, что у нее было. Можете ли вы винить свою жену в том, что она упорно цеплялась за то хорошее, что только и осталось у нее в жизни?

— Пожалуй что нет. Но слишком сильная любовь может быть удушающей, согласны?

— Откуда мне знать?

* * *

Встаю и иду на кухню, распахиваю дверцу холодильника. Хватаю холодного вина прямо из бутылки, прекрасно понимая, что опьянение не заглушит боль. Меня просто бесит, насколько сильно ее любили, какой особенной она была и до сих пор остается. Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы сохранять спокойствие, когда Пол говорил о ней, а не наорать прямо в его дурацкую физиономию. Чем она все это заслужила? Ей ведь плевать на все! Она даже ни разу не навестила его. Ей не приходится иметь дела ни с какими последствиями своего решения повернуться ко всему спиной, убежать от прошлого. И от всей этой любви — она ведь отвернулась и от нее, решив оставить все это позади. Ей было начхать на семьи жертв, на их искалеченные души. Ей не пришлось быть свидетельницей всего этого, потому что она начала жизнь с нуля — сделав вид, будто ничего из этого и не было.

Но теперь я знаю, от чего она бежала. И что скрывала всю свою жизнь. Держу пари, что, помимо нее и Пола, я — единственная, кто это знает.

Дженнифер Джонсон бывала там, где ее отец убивал своих жертв. И я в точности знаю, как поступить с этой информацией.

Глава 60

Дженни

По дороге домой я тупо таращусь в боковое окошко с заднего сиденья такси; голова гудит, как перегруженный трансформатор. Образы и воспоминания сталкиваются и взрываются в ней, словно фейерверк. Не совсем понимаю, каким путем пойти дальше, к кому обратиться. Поскольку я уже так многим поделилась с Ройшин, то, наверное, есть смысл поговорить о моих последних открытиях именно с ней. Вдобавок надо обязательно рассказать ей про арест. Переключив внимание с окрестного пейзажа на свой мобильник, тычу пальцем в имя Ройшин и прислушиваюсь к гудкам вызова.

— Ну давай же, давай, — бормочу я. Пальцы еще крепче сжимают телефон, пока я безмолвно умоляю ее снять трубку. Категорически не хочу оставлять сообщение на автоответчике.

— Джен, а ты вовремя, — наконец отзывается Ройшин, явно запыхавшись. — Я только что… ввалилась домой… как раз собиралась тебе звонить.

Жду, пока она немного не отдышится, прежде чем заговорить. Водитель и сам с кем-то общается по телефону, из динамика системы хэндс-фри доносятся отзвуки женского голоса, так что, надеюсь, он ничего не услышит.

— Тут я тебя переплюнула — денек у меня был такой, что врагу не пожелаешь. Просто хотела спросить, нельзя ли нам где-нибудь пересечься и поболтать.

— Да, давай. Я тут провела кое-какое дальнейшие исследования — теперь я натуральный частный детектив, — и нарыла кое-что, на что тебе, думаю, стоит взглянуть лично. Мне тут надо опять кое-куда выскочить, но сможешь быть у меня к семи? Если, конечно, Марк не против присмотреть за детьми.

Громко хмыкаю в трубку.

— Детей он отвез к своим предкам. Я все объясню при встрече.

— Звучит как-то несколько зловеще… Ладно, дорогая, скоро увидимся. — Наступает короткая пауза, после которой Ройшин добавляет: — Береги себя, Джен, хорошо?

После этого она дает отбой. Бросаю взгляд на время на экране мобильника. У меня есть еще чуть больше двух часов. Как раз чтобы вернуться домой, перечитать письма — те, которые Марк и полиция так и не нашли, — и составить план действий.

Водитель высаживает меня в начале подъездной дорожки, и я касаюсь своей картой считывателя, чтобы расплатиться с ним.

— Можно подрядить вас еще разок, примерно на шесть тридцать?

— Для этого вам придется звякнуть в офис, лапушка. И чем раньше, тем лучше, скоро там все усядутся чаи гонять.

— Хорошо, спасибо, — говорю я, выбираясь из машины. В дом не захожу — вместо этого сразу бросаюсь к сараю, вбегаю внутрь, снимаю с крючка лопату, затем выхожу и огибаю его с тыла. Там есть небольшой промежуток — только-только пройти, — и именно там и начинаю копать. Вскоре лопата натыкается на что-то твердое. Теперь мне уже плевать, даже если и испачкаюсь — опускаюсь на колени и разгребаю землю прямо руками. В нос вдруг ударяет гнилостный запах, и я отдергиваюсь назад, прикрывая лицо.

— О боже! — На миг моим разумом вместе с вонью завладевает смятение, но тут я сознаю, что это такое.

И ничего не понимаю.

На дне ямы проглядывает черный полиэтилен полуоткрытого мусорного мешка. Ямы, которую я сама выкопала, когда мы сюда только въехали. Никто, кроме меня, не знает про этот тайник, я в этом совершенно уверена. Выходит, я сама и закопала здесь этот черный мешок? Но когда?

Затаив дыхание, хватаюсь за него, осторожно вытаскиваю и кладу рядом с горкой земли, после чего достаю то, за чем пришла. Вынимаю металлическую коробку из ее могилы и ставлю на землю. Последний раз, помнится, я выкапывала ее, чтобы перечитать содержащиеся в ней письма, лишь в прошлом году. Черный мешок лежал поверх нее, и теперь, когда я осмеливаюсь заглянуть внутрь, понимаю, что останки кролика сравнительно свежие. Положили его сюда, по моим прикидкам, максимум в течение последних двух недель.

Если это сделала я, то наверняка во время очередной отключки, поскольку ничего об этом не помню.

Может, как раз этим я и занималась в ту ночь, когда похитили Оливию? Когда я проснулась, замерзшая и грязная, в перепачканной мокрой землей пижаме и с черным трауром под ногтями — неужели я раскапывала землю прямо руками, чтобы похоронить изуродованное животное? И какой смысл настолько заморачиваться и закапывать этого кролика, если я сама и раздобыла его где-то, а после подбросила себе на крыльцо? Но еще более сомнительна вероятность того, что я закопала бы его именно здесь, в моем особом месте — где я прячу вещи, которые хочу сохранить в тайне. Если только я не понимала, даже в своем лунатическом состоянии, что в конце концов обнаружу его. Я пыталась оставить подсказку своему сознательному «я»?

Но если это не моих рук дело, то с какой целью я побывала в клинике в ночь накануне того, как нашла один из этих «подарков»? Я ведь собственными глазами видела, как вылезаю из машины на той записи с нашей парковки — кроме меня, там быть некому.

Сердце пропускает удар.

Крепко зажмуриваюсь, еще раз прокручивая в голове ту запись. Вот подъезжает моя машина, но водительская дверца вне поля зрения. Машина дергается, когда из нее кто-то выходит… Я сразу же пришла к выводу, что это наверняка я сама. Но себя-то я все-таки не видела.

А что, если на моей машине приезжал туда кто-то другой?

Глава 61

Дженни

Все это время я не находила себе места, уверившись, что это была я. Это был совершенно очевидный вывод, учитывая, что я видела собственную машину. Но доступ к ней есть еще и у Марка. Он мог запросто взять ее той ночью, пока я колбасилась в отключке. Итак, я снова начинаю подозревать, что мой муж имеет ко всему этому какое-то отношение. Впрочем, не я единственная — даже Харпер открыто высказала подобную версию в разговоре с Дэвис и Бишопом.

Хотя я постоянно возвращаюсь к одному и тому же вопросу. На черта ему это делать? В голову приходит лишь одно правдоподобное объяснение, и это все та же смехотворная мысль, что изначально у меня родилась: что Марк с Оливией обстряпали все это на пару. Надо попытаться мыслить логично и все разложить по полочкам. Ключи от моей машины больше никто взять не мог. Если только они не обзавелись собственным набором. Можно ли заказать слесарю ключ от машины с такой же легкостью, как и ключ от дома? Если б у кого-то имелся доступ к моей «Вольво», то он или они могли бы использовать ее, чтобы похитить Оливию и перевезти туда, где ее прячут. В моей машине найдут ее ДНК, и я не сумею доказать, что это не я ее похитила. Единственный выход из этого положения — самой найти того, кто это сделал.

В голове вдруг мелькает воспоминание — живая картинка сцены одного из убийств.

И на ней не та лачуга, в которой я бывала.

Внезапное осознание обрушивается на голову приливной волной. Когда я впервые оказалась там, то лишилась чувств и не помнила всех деталей. А потом, в другой раз, папа завязал мне глаза, поднял меня на руки и понес дальше.

А затем — куда-то вниз.

Господи… Мы спустились под землю!

Тот факт, что я прячу всякие вещи в сарае, а также хороню секреты под землей, означает, что я такая же, как он. Или, по крайней мере, бессознательно переняла кое-что от него. Чем ближе я к правде о том, что происходит, тем страшней мне становится. Похоже, что меня подставили. Настоящий исполнитель этого преступления, подражатель, хочет, чтобы я поверила, что это могла быть я, — и, естественно, хочет, чтобы в это поверила полиция. Мне нужно разобраться во всем этом до того, как Дэвис и Бишоп официально предъявят мне обвинение. Пусть даже сейчас я и выпущена под залог, это решение может быть отменено, если они сочтут, что я представляю опасность для общества. Скорее всего, у меня не так уж много времени, чтобы доказать свою невиновность и дать им повод подозревать кого-то другого.

Если человек, который оставлял мертвых животных, прознал обо мне — о том, кто я такая, — и знает обо мне, моем отце и его преступлениях больше, чем я думаю, тогда, скорее всего, этот же преступник и похитил Оливию. Все это взаимосвязано. Как недавно и предположила Ниша. А истинному подражателю наверняка хотелось бы воспроизвести как можно больше подробностей оригинальных преступлений. На протяжении многих лет я всеми силами старалась забыть то, что видела. Мне это практически удалось, и теперь хоть убей не смогу припомнить большинство деталей, несмотря на изредка мелькающие в голове картинки. И понятия не имею, с чего начать поиски Оливии.

Письма…

Найдя последнее письмо от отца, внимательно перечитываю его. Участок земли, на котором были обнаружены тела убитых им женщин, принадлежал ему. Он купил его, когда они с мамой только поженились, поскольку знал, что ему нужно будет продолжать заниматься своим «хобби» без посторонних глаз. Вот почему отец чувствовал себя там в безопасности. Но все равно дополнительно подстраховался. Он закопался под землю — устроил свою собственную нору на приличном расстоянии от того места, где оставлял своих жертв, чтобы их нашли.

Итак, куда подражатель мог отвезти Оливию?

И тут меня осеняет. Участок земли, на котором расположена ветеринарная клиника, принадлежит мне и Самиру. Это около пятидесяти акров, в основном леса. На прилегающих полях недавно было не протолкнуться от полиции, но готова поспорить, что никто целенаправленно не искал какое-либо сооружение ниже уровня земли, где можно было бы надежно упрятать Оливию. Первоначальные поиски, скорее всего, были сосредоточены на обнаружении каких-либо признаков Оливии — или ее тела — или, возможно, одежды. Невольно вздрагиваю. Если это преступление истинного подражателя, то он, безусловно, должен стремиться воспроизвести все вплоть до местоположения. Задаюсь вопросом, не опоздала ли я — может, Оливия уже мертва…

Нет. Это было бы не в стиле моего отца. Сначала он играл со своими жертвами, как с игрушками, забавлялся с ними. В статьях из СМИ, которые я недавно прочла, упоминалось, что женщины пропадали без вести за девять дней до того, как их находили. А сразу после того, как отец «доводил их до совершенства», ему хотелось продемонстрировать всем дело своих рук, поэтому он переносил тела с места убийства в какое-то другое место поблизости. Он хотел славы, так что оставлял женщин там, где их было бы легко найти. Поскольку Оливия до сих пор не обнаружена, я надеюсь, что это добрый знак.

Преступник еще не закончил.

Но время на исходе.

Глава 62

Дженни

Кровь гулко стучит во всех моих жилах, этот звук отдается в ушах. Я иду на огромный риск, но другого плана действий мне в голову не приходит. Когда врываюсь в комнату Эллы, меня охватывает паника, останавливая на полпути. А вдруг я больше не увижу своих детей? Если я не смогу очистить свое имя, то полностью разделю судьбу своего отца. Решительно прогоняю эту мысль, вытаскивая из-под кровати рюкзачок Эллы. Переворачиваю его вверх дном, вывалив содержимое на кровать, и бегу с ним вниз.

Заталкиваю в него фонарик, шапку и пару перчаток, после чего возвращаюсь в сарай, снимаю со стенной полки садовый совок и тоже кладу его внутрь. Не самый подходящий инструмент в моей ситуации, но это лучше, чем ничего, и он не столь бросается в глаза, как лопата. Колеблюсь, зубы у меня стучат, но вовсе не от холода. Мой единственный план — поехать в клинику и двинуть через поле в лес, в самую густую его часть. Это довольно обширная территория, и я вообще-то даже не представляю, с чего начать. Можно бродить там часами и ничего не найти. Мне нужна чья-то помощь. Не только еще одна пара глаз, но и тот, кто способен обеспечить определенный уровень безопасности. Безответственно с моей стороны проделывать все это в одиночку. Если со мной что-то случится, дети останутся без матери. Принимаю одно из самых быстрых решений в своей жизни. Есть только еще один человек, которому я доверяю и который, как я знаю, по первому же зову с желанием и готовностью придет мне на помощь.

— Привет, — говорю я в трубку. — Помнишь, ты как-то сказала, что пользуешься любой возможностью, чтобы выбраться из своей квартиры?

— Да-а, — осторожно отвечает Эби.

— В общем, как ты посмотришь на то, чтобы поучаствовать вместе со мной в небольшом… приключении? — говорю я, и холодный кулак сжимается у меня на сердце, едва только эти слова слетают с моих губ. Мой отец частенько произносил точно такую же фразу. Стряхнув с себя это неуютное чувство, продолжаю говорить Эби, чтобы она укуталась потеплее, надела туристские ботинки и взяла фонарик, и что я жду ее возле клиники через двадцать минут.

— Конечно. До встречи. — В трубке звучат короткие гудки.

Пузырьки адреналина лопаются в моих венах. Наконец-то я начинаю действовать! Нельзя сидеть сложа руки и позволять происходящему командовать мной — пора взять ситуацию под полный контроль.

Вытаскиваю свой велосипед из гаража и провожу его на руках до конца дорожки. Затем, закинув за плечи рюкзак, начинаю подниматься на нем в гору. Через десять минут я уже на парковке клиники — прислоняю велосипед к дальней каменной оградке и усаживаюсь на нее, чтобы дождаться Эби. В голову приходит мысль, что я играю с огнем. Случись что, никто не узнает, где я нахожусь. А значит, я подвергаю риску и Эби. Мое желание действовать не отходя от кассы рождено эгоизмом, чувством самосохранения. Подумываю уже перезвонить Эби — сказать ей, что, мол, все это пустая трата времени, и «давай-ка лучше сходим куда-нибудь выпить». Но другая сторона меня решительно отметает все опасения.

Вдруг вспоминаю, что собиралась к Ройшин. Смотрю на время на мобильнике. К назначенному сроку уже никак не поспеть. Собираюсь уже позвонить ей, когда вижу, как из-за угла появляется Эби. На ней теплое полупальто и чудно`го вида вязаная шапка с помпоном. Крепкие туристские ботинки тоже не забыты. Отлично — она выполнила мои инструкции и пришла подготовленной. Спрыгиваю с ограды, перекидываю рюкзак через плечо и бросаюсь к ней.

— Спасибо, что поддержала мой закидон. Где твоя машина?

— Поймала такси — подумала, что может показаться странным парковаться здесь ночью.

— Я об этом не подумала… Слушай, я знаю, что все это выглядит малость… безумно. Очень-очень прости меня, Эби. Ты наверняка ломаешь голову, в какую поганку ввязалась…

— Хотите честно? Это самое волнующее событие во всей моей жизни! Пошли. — Она крепко хватает меня за руку и тащит на поле.

— Э-э, погоди. Я точно не знаю, где…

— Вы же этой дорогой уже ходили, — говорит Эби, чуть прищурившись. — Ну, знаете — когда приезжали сюда поздно ночью.

Секунду тупо смотрю на нее, а потом понимаю, что она тоже видела ту запись с камеры наблюдения. Видать, оттого и подумала, что ее машина здесь будет выглядеть странно.

— Ладно, — говорю я, решив, что уже нет смысла продолжать этот разговор или делиться своими подозрениями, что это не я приезжала сюда на машине той ночью. Идем дальше, и в наших шагах ощущается стальная целеустремленность.

Глава 63

Марк

Дети притихли — понимают, что что-то не так. Я не имею права им лгать. Это нечестно. Вместе с моими родителями сидим в гостиной, и объясняю им, что нам придется немного побыть здесь, пока полиции больше не понадобится мамина помощь. Если все пойдет по наихудшему сценарию, и Джен признают виновной в похищении Оливии, или же — стараюсь не допускать этой мысли, но мой разум неизбежно это делает, — в ее убийстве, мне придется пересмотреть направленность своих объяснений.

После того как они умылись и легли в постель, мне звонит Ройшин. Не сомневаюсь, что она уже слышала о задержании Джен.

— Марк, я никак не могу дозвониться до Джен, а в семь она собиралась ко мне прийти. С ней все в порядке?

— Мне очень жаль, Ройшин. Надо было мне раньше позвонить. Джен задержала полиция.

— Что? Опять?

— Сегодня утром в клинику приехали детективы, и…

— Нет, нет. Я разговаривала с ней сегодня вечером, Марк. Она позвонила, чтобы договориться о встрече. Так что все-таки происходит?

Заикаюсь и запинаюсь, замешательство сковывает мне язык. Если ее отпустили, то почему же Талья Дэвис ничего мне про это не сказала? Делаю медленный, прерывистый вдох.

— Послушай, я и сам толком не пойму, что происходит, Ройшин. — Тяжело опускаюсь на стул, с трудом осознавая происходящее. — Буквально все пошло наперекосяк. Я ушел и забрал детей — по крайней мере, временно, пока все это не…

— Я знаю. Она уже сказала мне, когда я упомянула, что ты можешь присмотреть за детьми, пока она у меня. — Слышу, как Ройшин протяжно вздыхает. — Почему, Марк?

— Я больше не могу ей доверять. В смысле, черт возьми, я слишком уж много чего узнал — того, что она скрывала от меня весь этот наш чертов брак! Ты знала, Ройшин? Неужели я единственный, кто пребывал в блаженном неведении касательно того, кто на самом деле моя жена?

— Она — та, кем всегда и была, Марк. И нет, на самом-то деле напрямую она мне про это не говорила. И это меня вполне устраивает. Ее детство осталось в прошлом — оно не определяет то, какая она есть. Она не виновата в преступлениях своего отца.

— Я в этом далеко не уверен.

— А полиция знает о твоем прошлом, Марк?

У меня отвисает челюсть — не совсем пойму, просто ли это риторический вопрос, или же за ним скрывается нечто большее. Ей явно неоткуда знать о том происшествии во время моей учебы в универе — о той глупой ошибке, которую я совершил, и якобы шуточке Бретта, которая едва не завершилась трагедией. Но в чем-то она права. Я никогда никому не рассказывал об этом, знает только Бретт, и, уж конечно, я не делился этим с Джен, не говоря уже о полиции.

Как будто читая мои мысли, Ройшин продолжает:

— Разве нет чего-то, что ты когда-то сделал и о чем теперь стараешься забыть? Джен не сделала ничего плохого. Да, с ней плохо обращались, ее использовали. Но она сбежала от этой жизни и построила лучшую. Она — хорошая мать. Она была хорошей женой, пока ты ей не изменил.

— Я не употреблял бы слово «изменил».

— Ах, ну да… Просто так само собой вышло, понимаю. — Снисходительный тон Ройшин наполняет мне уши. — Ты сказал, что просто разок переспал с Оливией, но тебя ведь все-таки тянуло к ней, разве не так? Не нужно быть гением, чтобы понять это. И Джен сказала мне, что в ночь похищения Оливии пошла спать, оставив тебя внизу. Ты был пьян. Она не сказала об этом полиции. Она осталась тебе верна. Запомни это.

Понимаю, что заслужил эту выволочку, так что просто откидываюсь на стуле и безропотно принимаю ее слова, захлестываемый всепоглощающим чувством вины.

— Готов признать, что не в состоянии хоть с какой-то степенью уверенности припомнить, что именно я или Джен делали в ту ночь. Но ты права. Она не подвела меня так, как я ее.

— Ты можешь загладить свою вину перед ней. Нам нужно найти ее, поскольку у меня нехорошее чувство, что она решила взять дело в собственные руки.

Глава 64

Дженни

Перебираемся через каменные ограды бывшего пастбища, спотыкаясь на занозистых ступеньках грубо сколоченных перелазов, протискиваемся в узкие калитки-ловушки, плутаем по траве, но я по-прежнему не вижу ничего даже отдаленно похожего на место, в котором подражатель мог бы прятать Оливию.

— Уже почти десять, — говорю наконец. — Похоже, пора сворачиваться. Уже слишком темно.

— Не думаю, что стоит сдаваться. Вы сказали, что время на исходе, что жизнь Оливии в реальной опасности.

Пока мы шли, я вкратце рассказала Эби о преступлениях своего отца, и хоть она и была откровенно шокирована, но восприняла это молодцом. Что-то подсказывает мне, что, по ее мнению, это круто, что мой отец — серийный убийца.

— Может, все-таки стоит оставить все это полиции? — продолжаю сомневаться я.

— Но они ведь до сих пор не особо в этом преуспели, разве не так? В смысле, пока что они арестовали ни в чем не повинную женщину и не сумели найти другую.

Ценю эту преданность Эби — ее непоколебимую веру в меня и убежденность в том, что к похищению Оливии я никоим образом непричастна.

Хотя не могу не задаться вопросом, была бы она столь же в этом убеждена, если б располагала всеми фактами. Поскольку мне нужна вся возможная поддержка, решаю, что сейчас не время вооружать ее подобными сведениями.

— Верно. Не сказала бы, чтоб их присутствие здесь наполняло людей уверенностью в завтрашнем дне. Одному богу известно, каково сейчас родне бедной Оливии. Это наверняка настоящая пытка.

— Никак не могу выбросить это из головы…

— Что?

— Ниша говорит, что, по ее мнению, отец Оливии ведет себя как-то странно. Что он может иметь к этому какое-то отношение. Бедняга — кто бы не повел себя странно, если б у него дочь пропала, а предположительно и погибла?

— Согласна. Но давай все-таки не будем говорить «предположительно погибла», хорошо? — По спине у меня пробегает противный холодок, и я потираю затылок.

— Вы же понимаете, что вряд ли ее уже найдут живой, так ведь?

Натужно сглатываю, но комок в горле все равно не дает мне ответить.

Некоторое время идем молча, осторожно ступая по неровной земле. Мы приближаемся к тыльной части нашего с Самиром участка, примыкающей к старому карьеру. Это уже граница наших владений, поэтому не думаю, что поиски за ее пределами будут иметь смысл. Если подражатель следует примеру моего отца, он не станет посягать на землю, которая мне не принадлежит. Если он намерен подставить меня, тело Оливии должно быть найдено на моей территории. Но оттого, что поблизости есть заброшенный карьер, у меня начинают потеть ладони. Запомнилось, что там, куда водил меня отец, тоже был карьер. Совсем неподалеку от того места, где он держал своих жертв, — деталь, которая также упоминалась в различных публикациях. И там был луг. Помню не только как я шла по нему, но и слова папы, что бабочки-репейницы живут на открытых лугах. Обвожу лучом фонарика вокруг себя. Достает он не слишком далеко вдаль, но его достаточно, чтобы осветить поле впереди.

Похоже, я уже близко.

— Думаю, тебе лучше вернуться домой, Эби. Я слишком уж глубоко втянула тебя в свои заморочки. Я тоже скоро пойду домой — продолжим завтра, когда будет посветлее.

— Я не оставлю вас здесь одну, Дженни. Это слишком опасно.

— Да честно, и сама я тоже уже думаю закругляться. Прости, что зря вытащила тебя в такую холодрыгу.

— Но все-таки не просто так? — Она останавливается как вкопанная и поворачивается ко мне лицом, повернув фонарик так, чтобы я могла ее видеть. — Это ведь вопрос жизни и смерти, Дженни.

Накал ее слов пробирает меня до печенок — словно нож, вонзившийся в живот, а бледное лицо Эби, жутковато высвеченное ярким светом фонарика, еще более выбивает меня из равновесия. Еще минуту назад она была убеждена, что мы ищем тело — решаем задачу поиска, а не спасения, — но я не указываю ей на это. Я хочу мыслить позитивно. Мне это просто нужно. Не хочу даже думать о том, что Оливии уже может не быть в живых.

— Ну что, углубимся в лес? — Эби выдергивает меня из этих мыслей. — Или пойдем вон туда?

Она указывает на нечто вроде едва проглядывающей в траве тропки и тут же делает шаг в ту сторону. Смотрю туда, а потом на густой лес, на который она сначала показывала лучом своего фонарика. Взвешиваю варианты.

— Думаю, нам надо вернуться по собственным следам, — говорю я. — Тем же путем, каким пришли. Боюсь, что мы здесь заблудимся, Эби. Тогда будут уже три пропавшие женщины. Не думаю, что полицию это особо вдохновит.

Эби смотрит на меня, на лице ее ясно написано разочарование. Она пожимает плечами.

— Ну да. Наверное, вы правы. Жаль, что мы ничего не нашли. У меня было хорошее предчувствие, что у нас все-таки получится… — Она вглядывается в деревья, и свет ее фонарика случайно выхватывает ежа, вдруг зашуршавшего в сухой листве одновременно с криком совы. Мы обе вздрагиваем, и луч света подпрыгивает вверх, прежде чем вновь опуститься на землю.

Приглядываюсь, думая, что что-то в этот момент увидела, но Эби отводит фонарик и направляет его туда, откуда мы пришли.

— Вот блин!.. Ладно, тогда пошли.

Смеемся над своей нервозностью. Если мы так боимся каких-то мелких ночных тварей, то можно только представить, что было бы, если б мы нашли тело. В моем сознании возникает жутковатый образ: бледная кожа, мертвые глаза, уставившиеся на меня… Побагровевшие руки, безвольно раскинутые по земле… Я уже видела трупы — хорошо представляю, чего ожидать. Была бы я шокирована, вдруг увидев тело Оливии?

Очень надеюсь, что да.

Глава 65

С помощью Пола я собрала все воедино. Я уверена, что с тем, что теперь знаю, смогу совершить идеальное преступление. Однако еще многое предстоит сделать. Это всего лишь предварительные изыскания. Только первая часть плана. Поначалу я считала ее самой трудной — видеть перед собой Пола Слейтера и вести себя так, будто мне до чертиков интересны его история и он сам, и вправду оказалось крайне муторным делом. Но, как я уже начинаю понимать, самая тяжелая работа начинается прямо сейчас. Потому что дальше мне нужно использовать все то, что я теперь знаю, чтобы добраться до Джейн — она же Дженнифер. Правильно все подгадать будет непросто. Все должно быть хорошо согласовано, чтобы улики против нее оказались достаточно убедительными.

Спешить с этой частью никак нельзя. Терпение — это все.

Рим не один день строился, как любит говаривать моя матушка.

Глава 66

Дженни

На часах уже почти одиннадцать вечера, когда мы возвращаемся на стоянку у клиники. Эби вызывает такси. Говорю, что подожду с ней, пока оно не подъедет. Хочу убедиться, что она села в него и уехала, прежде чем вернуться обратно в поля.

— Спасибо, Эби. Просто не могу выразить, как много для меня значит, что ты была готова приехать сюда и помочь мне. Особенно учитывая, что я — главный подозреваемый!

— Господи, Дженни! Уж не думаете ли вы, что я поверю в подобную чушь?

— Ну, — нерешительно произношу я, втягивая воздух сквозь зубы, — ты ведь видела ту запись с камеры наблюдения…

— Да, но я также знаю, что и с некоторыми другими людьми тоже происходят всякие непонятные вещи. Дело ведь не только в том, что вы вели себя… несколько странно, понимаете? — Эби поднимает брови. Предполагаю, что она опять ссылается на Нишу.

— Думаю, что вся эта история заставила абсолютно всех вести себя немного странно. Если так ко всему подходить, то практически каждый из нас может выглядеть виновным. Просто Ниша, как бы это сказать… приняла все эти события слишком уж близко к сердцу. Тем более что и в буквальном смысле очень близка к ним, учитывая, где она живет.

Сама не пойму, кого пытаюсь убедить — Эби или саму себя.

— Наверное.

Я явно не уверила Эби в невиновности Ниши. Но если Эби знает, что моя машина была здесь посреди ночи, то почему же она не подозревает меня настолько же, как Нишу? Собираюсь уже спросить, но у въезда на парковку останавливается машина.

— Это за мной, — говорит Эби.

— Еще раз спасибо, Эби. Постарайся немного поспать.

— Сомневаюсь, что получится — я слишком уж взвинчена. Вместо этого могу провести кое-какие изыскания — вдруг выйдет нарыть что-нибудь полезное…

— Ладно. Спасибо. Держи меня в курсе. Мне тоже вряд ли удастся особо поспать.

Эби коротко обнимает меня, затем идет к ожидающей машине.

Как только ее такси исчезает из виду и я больше его не слышу, опять достаю из рюкзака фонарик и направляюсь обратно в лес. Когда луч фонарика Эби дико задергался вокруг того места, где мы в последний раз остановились, мне показалось, будто я что-то увидела. Необходимость проверить это пересиливает стремление вернуться домой. Сегодня вечером Эби уже достаточно натерпелась, и мне не хотелось и далее затягивать ночные поиски. Сколько бы она ни уверяла, что готова к этому, и, похоже, была разочарована, когда мы ничего не нашли, я просто-таки уверена: наткнись мы вдруг на мертвое тело, это оказалось бы для нее серьезным ударом. Тот факт, что я взяла с собой на такое дело двадцатилетнюю девчонку, наконец-то включает в голове тревожные звоночки. Похоже, что в психическом плане я уже окончательно дошла до ручки, если уж с готовностью подвергаю ее жизнь риску. Следующий этап мне следует осуществить самостоятельно.

Следую направлению карьера, огибая его по периметру, пока не достигаю того места, где мы остановились, чтобы повернуть назад. Эби тогда предложила двинуть туда, где примятая трава обозначала едва заметную тропинку, а не углубляться в лес — и сейчас я нахожусь прямо в том месте, откуда она случайно направила свой фонарик в сторону деревьев. Ноги у меня уже болят после езды на велосипеде и всех этих хождений по полям. Мышцы сильно дрожат, когда я продвигаюсь по неровной земле, задевая ногами за выступающие корни деревьев, вьюнки и кучки липких листьев. Наваливается усталость.

Спотыкаюсь и едва не заваливаюсь вперед, когда нога вдруг натыкается на что-то твердое. Вскрикиваю от неожиданности, натолкнувшись на дерево. Обо что это я споткнулась? Взяв себя в руки, стряхиваю со своего пальто ошметки древесной коры и освещаю фонариком непонятный выступ в земле. Дыхание у меня останавливается, застряв в легких, прежде чем я успеваю выдохнуть. Пригнувшись, протягиваю дрожащую руку, чтобы дотронуться до чего-то похожего на воронку, выступающую из-под земли.

Это то самое место — просто нутром чую.

Достаю из рюкзака совок, копаю вокруг, разгребая мокрые листья и рыхлую землю и открывая большое железное кольцо. Оно приделано к деревянному люку в земле. Адреналин бурным потоком разливается по венам. Это старое бомбоубежище? За долгие годы в этих краях было сделано немало подобных открытий, но я не слышала о чем-то похожем здесь, в этом лесу. Если только это как-то не связано с карьером, ведь он так близко… Не припоминаю, чтобы видела какое-то бомбоубежище и на карте, приложенной к передаточным документам на земельный участок. Откуда кому-то знать, что оно именно здесь? И все-таки, хоть я и думаю, что это маловероятно, где-то в глубине души уже знаю, что Оливию держат в плену именно там.

Но жива ли она там, внизу?

Инстинкт подсказывает мне немедленно отступить, пойти прямиком в полицию и сообщить там о моей находке. Потому что если я зайду дальше — открою люк и залезу внутрь, — то не только подвергну опасности собственную жизнь, но и могу положить конец любым надеждам на спасение Оливии.

Хочется заколотить кулаками по доскам, крикнуть что-нибудь в трубу, которая, как я могу лишь предположить, служит вентиляционным отверстием, обеспечивающим Оливии достаточный приток кислорода, чтобы просуществовать там так долго, как запланировал похититель. Но если прямо в этот момент он там, внизу, вместе с ней, то подними я вдруг шум, предупредив его о своем присутствии, это будет означать полную катастрофу. Надо все хорошенько обдумать. Если я очертя голову рванусь туда, то повсюду оставлю следы своей ДНК. Не хватает мне еще взгромоздить на себя дополнительные «улики» — в довесок к тем, которыми меня уже опутали.

Вернувшись по собственным следам, уже на подходе к парковке я звоню детективу-сержанту Дэвис и прошу ее встретиться со мной здесь. Слышу смесь азарта и беспокойства у нее в голосе, когда рассказываю о том, что, по моему мнению, я нашла, и высказываю предположение, что кто-то, по-моему, пытается подставить меня, спрятав Оливию на моей земле. Она говорит, что уже в пути, с «должным» подкреплением.

Что бы ни таилось там под землей в ожидании, мне нужно, чтобы детектив-сержант Дэвис была рядом со мной, когда мы это выясним.

Глава 67

Дженни

«Должное подкрепление» представляет собой вереницу полицейских автомобилей, грузовик пожарной команды и «скорую». Молча наблюдаю, как быстро заполняется только что пустынная парковка клиники. Талья Дэвис выбирается из своей машины и решительно шагает ко мне. Одета она согласно случаю — толстая стеганая куртка, сапоги и фонарик в руке. Бишопа нигде не видать.

— Порядок? — говорит она, подходя ко мне. — Пока что я предпочитаю все это особо не афишировать.

Выпучиваю глаза. Если это называется «не афишировать», то не хотела бы я увидеть другую крайность.

— Конечно, — говорю я. — Спасибо, что откликнулись, детектив-сержант Дэвис.

Переминаюсь с ноги на ногу и все никак не могу остановиться. Она бросает на меня настороженный взгляд, и, осознав, что я явно веду себя слишком уж суетливо и дергано, как будто в чем-то виновата, силой воли заставляю свои ноги замереть на месте.

— Прохладненько сегодня, точно? — говорю я, нервно покашливая. Дэвис ничего не отвечает — проверяет, работает ли ее рация, включает и выключает фонарик.

— Независимо от того, что мы найдем — если вообще хоть что-нибудь найдем, — не хочу привлекать слишком много внимания. Вот почему нет ни мигалок, ни вертолетов. И мне, конечно, пока не нужно, чтобы об этом пронюхала пресса, — наконец произносит она, сверкая глазами. — Полагаю, вы рассказали о своей находке только нам?

На долю секунды впадаю в панику. Надо ли упомянуть, что я приводила сюда Эби? Но ведь тогда мы ничего не нашли — Эби ничего не знает об этом, так что, похоже, на этот счет можно не переживать.

— Да, только вам, детектив-сержант Дэвис, — уверенно отвечаю я.

— Отлично. И да, сегодня зовите меня просто Талья, чтоб язык не ломать.

— Ладно. — Киваю и оглядываю парковку. — А почему вы сегодня без детектива Бишопа?

— На данный момент он мне не нужен. Не хочу, чтобы предположительное место преступления окончательно затоптала всякая неповоротливая публика, пока я не пойму, с чем мы имеем дело, так что для начала это самый минимум.

В этих словах есть смысл, но у меня все равно создается впечатление, что она что-то скрывает. Интересно, не отправили ли Бишопа в какое-то другое место и не ожидает ли он указаний Тальи заняться другим подозреваемым? Боже, как я на это надеюсь! Мне очень нужно наконец сорваться с крючка в этом деле.

— Понятно. Местами земля там довольно рыхлая, к тому же темно.

Детектив-сержант смотрит в небо и говорит, поднимая брови:

— По крайней мере, луна сейчас полная. Очень кстати, — тихо добавляет она, прежде чем повернуться к приближающемуся полицейскому в форме. Они обмениваются несколькими словами, а затем Талья говорит мне, что констебль Джордейн — единственный сотрудник полиции, который на данный момент идет вместе с нами. Киваю в знак подтверждения. Джордейн, который стоит, расставив ноги и засунув большие пальцы за свой светоотражающий жилет, сверкает на меня кратчайшей из улыбок. По моему и без того готовому вывернуться наизнанку животу рябью пробегает тревога.

Прицепив рацию к куртке, Талья движется за мной по пятам, пока мы пробираемся по полю в сторону леса. Констебль Джордейн держится чуть позади. Лучи наших фонариков мечутся по сторонам, но поскольку луна высоко над головой сияет на всю катушку, идти довольно легко. Теперь, когда Дэвис со мной, я вновь ощущаю прилив энергии. Однако вся моя уверенность в себе заметно слабеет по мере того, как мы приближаемся к месту, где, как я полагаю, содержат Оливию. А вдруг я ошибаюсь? Если это просто старое бомбоубежище, а там пусто, то у меня ничего нет. И никаких серьезных зацепок касательно того, что происходит или кто все это устроил. Ничего, кроме интуиции и предположений. Притащить сюда Талью Дэвис и экстренные службы без всякой причины — это может мне нехорошо аукнуться. Это явно не улучшит мои отношения с детективами, и вообще-то, скорее всего, лишь еще больше укрепит мою роль главного подозреваемого в их глазах.

Гнетуще наваливается густая тьма, когда мы наконец добираемся до того места, где я споткнулась о воронку, — кроны деревьев закрывают лунный свет. Объясняю Талье, как я нашла его и на какие мысли это меня навело, учитывая преступный почерк моего отца.

Талья прикладывается ухом к воронке, а затем подходит к люку, который я оставила частично прикрытым листьями. Сметает с него оставшуюся прелую листву одним быстрым движением руки и вновь прикладывает ухо к доскам, прислушивается. Жду, затаив дыхание.

— Отойдите, пожалуйста, — говорит детектив-сержант, махнув на меня рукой. Делаю, как она говорит, оглядываясь вокруг в поисках патрульного Джордейна. Наконец различаю вдалеке его силуэт, медленно движущийся между деревьями, когда он следует по пройденному нами пути. Понимаю, что оснований бить тревогу пока что нет, но могу предположить, что и остальная группа не сильно позади. Просто на всякий случай.

Поворачиваю голову обратно и вижу, как Талья натягивает пару резиновых перчаток. Ухватившись за металлическое кольцо, она начинает тянуть. Люк не поддается, и у меня просто руки чешутся броситься ей на помощь.

— Э-э… Может, я хотя бы…

Талья вытягивает шею, выискивая взглядом своего коллегу, прежде чем опять взяться за дело — на лице у нее выражение стальной решимости, в то время как на моем наверняка написана смесь разочарования и нетерпения. Однако, похоже, Джордейн слишком уж буквально воспринял ее слова и держится так далеко, что не видит, насколько ей нужна его помощь.

— Ладно, похоже, вам придется мне немного пособить, — произносит она сквозь стиснутые зубы, выгнувшись всем телом от напряжения. Меня не нужно просить дважды. Осторожно подступаю к люку. Талья перестает тянуть и выпрямляется, расстегивая молнию на кармане.

— Вот, — говорит она, протягивая мне перчатки. Из-за дрожи в руках трудно сразу продеть пальцы в тугой латекс, и на это уходит несколько попыток. Потом, когда Талья возвращается на свое место, я приседаю и просовываю кончики пальцев в щель между деревянным люком и землей, чтобы помочь приподнять его. Поток воздуха изнутри обдает мне лицо, и у меня перехватывает дыхание. Запах затхлый, неприятный. Талья с трудом переводит дух после всех этих усилий, но быстро восстанавливается.

— Ладно, теперь вы можете вернуться вон туда. — Она нацеливает фонарик на край леса, где предположительно стоит Джордейн. Все мои мышцы скованы напряжением. Предчувствие того, что сейчас произойдет, настолько сильно, что, кажется, я сейчас лопну.

Констебль Джордейн кричит из леса, не нужна ли его помощь. Талья отвергает его предложение, пробормотав что-то вроде «Раньше бы спохватился…»

— Вы ведь не собираетесь спускаться туда одна? Он, конечно же, пойдет вместе с вами? — спрашиваю я, нахмурившись и мотнув подбородком в сторону Джордейна. Дэвис и впрямь настолько серьезно озабочена «неповоротливой публикой», способной затоптать место преступления, что я задаюсь вопросом, почему меня вообще сюда допустили.

Талья мотает головой.

— Все нормально. Просто прошу вас, Дженни, — держитесь подальше, а? Я знаю, что делаю.

— Конечно. Простите.

На дрожащих ногах делаю несколько шагов назад, зацепившись пяткой за корень дерева и чуть не потеряв равновесие. Внимание Тальи сейчас сосредоточено на другом, поэтому я остаюсь там, где нахожусь — все еще достаточно близко, чтобы броситься к ней, если понадобится, — оказавшись между ней и ее коллегой. Бросаю взгляд в его сторону, но он сосредоточился на своем фонарике — его луч то и дело коротко вспыхивает, как молния. Джордейн что-то бормочет себе под нос, иногда постукивая по нему. Прерывистый свет падает на деревья, отбрасывая в ночь зловещие жутковатые тени. Все мое тело сотрясает крупная дрожь, и я обхватываю себя обеими руками.

— Эй, есть там кто внизу? — кричит в пустоту под собой Талья. Единственные другие звуки, которые я слышу, — это шуршание каких-то лесных обитателей и хруст листьев. Она снова кричит в проем, но оттуда не доносится ни звука. Никакого движения. Талья поворачивается ко мне, и в свете своего фонарика я замечаю ее опущенные брови и плотно сжатые губы. Она думает, что я отправила ее искать ветра в поле?

— Может, она без сознания? — еле шепчу я. Настоящую свою мысль — «может, она мертва» — не осмеливаюсь произнести вслух.

— Спускаюсь, — буднично произносит Талья, после чего глубоко вздыхает. — Если вы пообещаете делать только то, что я скажу, и ничего более, тогда можете подойти сюда и придержать для меня люк.

Радуясь возможности хоть что-то сделать, подхожу к ней и крепко хватаюсь за люк рукой, все еще затянутой в резиновую перчатку, мысленно моля бога, чтобы Оливия не только нашлась там, внизу, но и оказалась жива. Талья поворачивается ко мне, выражение лица у нее нейтральное.

— Не захлопнется?

Отталкиваю люк назад, насколько это возможно. Он и так держится, но для полной уверенности я встаю и ищу ветку, чтобы подпереть его. Одобрительно кивнув, Талья закидывает ноги в дыру в земле и светит фонариком вниз.

— Там лестница, — говорит она и, больше не говоря ни слова, спрыгивает. Сердце у меня замирает, когда представляю, как она падает неизвестно куда. Но Талья сразу же окликает меня, спускаясь по ступенькам: — Здесь внизу что-то есть!

Затем, как мне кажется, чуть ли не час — ни единого слова.

Потом я слышу потрескивание. Это рация Тальи. Она дает указания кому-то из своих коллег. Резко оборачиваюсь, чтобы посмотреть, где же констебль Джордейн, но на прежнем месте его уже нет. Голова Тальи вновь выныривает на поверхность — дыхание у нее поверхностное, учащенное.

Черт, черт, черт!

Она нашла тело Оливии…

— Ну как? Она там? Она жива?

Выдергивая себя из темного проема, Талья качает головой.

— Немедленно возвращайтесь, Дженни. Официально это место преступления, и я не могу допустить, чтобы вы к нему приближались. Спасибо, что привели меня сюда — сейчас придут остальные, и кто-нибудь из них проводит вас обратно на парковку.

— Вы… должны… сказать мне! — Слова застревают у меня в горле, и я никак не могу сглотнуть.

Талья кладет руки мне на плечи, мягко отталкивая меня назад.

— Давайте теперь мы сами всем этим займемся. — Она отворачивается, ритмично размахивая фонариком, чтобы указать наше местоположение, и я мельком вижу, как Джордейн ведет остальных в нашу сторону.

Внезапный прилив адреналина встряхивает меня, и я бросаюсь к люку. Мне плевать, пусть я даже и потревожу место преступления — я должна увидеть это собственными глазами. Слышу строгий голос Тальи, кричащей «Нет!», но я уже внутри.

Это какой-то бункер. Думаю, я была права насчет того, что это старое бомбоубежище. Свет моего фонарика падает на что-то бледное, голое.

Оливия сидит, привалившись спиной к металлической переборке, — связанная, с кляпом во рту, уронив голову на грудь.

Бессильно. Безжизненно.

— О боже, нет!

Талья бросается ко мне, хватая за руки.

— Вам сюда нельзя!

— Я опоздала, — выдавливаю я, и слезы туманят мне зрение. — Ну как же я раньше не догадалась!

Эти мои слова звучат странно для моих ушей — далекие, искаженные. Как будто кто-то другой произносит их из-под воды. В голове у меня всплывает образ — пятнистая кожа, посаженное вертикально, но переломившееся пополам тело, волосы безвольно свисают вперед… Ноги у меня подкашиваются, и я чувствую руки Тальи у себя под мышками, которые не дают мне упасть на землю.

— Господи, — бормочет она. — Мне тут одной не справиться…

Слышу, как она кому-то кричит, а потом звон в ушах заглушает все остальные звуки, и все погружается во тьму.

Глава 68

Дженни

Следующее, что сознаю, — это что я на заднем сиденье полицейской машины, завернутая в одеяло.

Веки тяжелые, голова дурная после обморока. Или отключки. Сама не пойму, чего именно, но это вернуло меня к тому моменту, когда я была со своим отцом в его подземном убежище — непреодолимое давление в голове, тяжесть в ногах. И запах.

— Меня сейчас стошнит, — говорю я, хватаясь за дверцу машины. — Быстрей!

Полисмен выскакивает из-за руля и распахивает дверцу как раз вовремя, чтобы меня вырвало прямо на землю. Горячая желчь обжигает горло. Так много вопросов вертится в голове, но меня слишком уж выворачивает наизнанку, чтобы задать хоть один. Полицейский — молодой, неопытный, насколько я понимаю, — вежливо отводит взгляд, пока я продолжаю сплевывать зеленую жидкость на гравий парковки. Но держится рядом, как будто отвечает за меня. Я арестована? Я сейчас на заднем сиденье полицейского автомобиля после обнаружения тела Оливии Эдвардс и явно представляю собой оперативный интерес, как минимум. Прикладываю кончики пальцев к своим ноющим векам, сильно надавливая на них, чтобы не дать слезам просочиться наружу. Закончится ли когда-нибудь этот кошмар?

Вытирая рот краем одеяла, сажусь обратно в машину.

— Может, водички? — спрашивает полисмен, поворачиваясь ко мне лицом.

— Будьте добры, — хриплю я в ответ. Парнишка закрывает мою дверцу и возвращается на водительское сиденье, достает бутылку из бардачка.

— Вот, держите. — Он протягивает ее мне. — Должно быть, это шок.

— Шок? Сказала бы я… Я и вправду думала, что поспею вовремя… — Делаю крошечный глоток воды, опасаясь, что если выпью больше, опять меня стошнит.

— В каком это смысле? — спрашивает полисмен за рулем, нахмурив брови.

— Я думала, что все сообразила вовремя, чтобы спасти ее… Я задержана?

Он смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Разочарование так и клокочет во мне, но у меня нет сил и дальше давить на него. Если не задавать вопросов, то можно еще немножко оттянуть неизбежное. Голова у меня словно чугунная, приваливаюсь ею к боковому стеклу. И в этот момент улавливаю какое-то движение. Сажусь прямо, вся тошнота вдруг улетучивается.

— Это… это она? — Всматриваюсь широко раскрытыми глазами сквозь стекло, за которым вижу ожидающую машину «скорой помощи» — в нее загружают носилки. Не мешок для трупов. — Но я же видела ее! Она была мертва! Талья сказала…

— Детектив-сержант Дэвис заподозрила худшее, когда только подошла к этой женщине, но ее опасения не оправдались. Вы, должно быть, пропустили это. Типа как из-за обморока.

— О, слава богу! — Откидываюсь на кожаном сиденье и закрываю глаза. Она жива. Мы сделали это! Мы нашли ее. Невероятное чувство облегчения разливается по всему телу, вызывая слабость. На долю секунды во мне вспыхивает надежда, когда я думаю, что теперь все может вернуться в привычную колею. А потом вспоминаю. Ничто уже не будет прежним после всего этого, пусть даже Оливию и нашли живой.

Голос полицейского прерывает эти мои мысли, когда он сообщает мне, что к нам направляется детектив-сержант Дэвис.

Талья открывает дверцу и, пригнув голову, подсаживается ко мне.

— Как вы?

— Получше, спасибо. Теперь, когда я знаю, что с Оливией все в порядке.

— Однако она по-прежнему без сознания, так что не совсем выбралась из чащи, — говорит Талья, после чего закатывает глаза. — Так сказать.

Нерешительно улыбаюсь, но улыбка мгновенно исчезает с моего лица, когда я понимаю, что это значит. Если Оливия не смогла рассказать полиции, как все произошло, то, значит, это еще далеко не конец.

— Я и вправду думала, что она мертва. Увидев ее там в таком состоянии, похожую на… — Не дав себе закончить фразу, смотрю на лицо Тальи. Его обычный ярко-оливковый оттенок словно потускнел и выцвел, глаза набрякли. Явно результат истощения после такого выброса адреналина.

— И не вы одна, — говорит она.

Ноги и желудок теперь немного укрепились, и я выхожу из машины, оставив одеяло на заднем сиденье. Талья говорит мне, что потребовались усилия чуть ли не всей группы, чтобы вытащить Оливию из подземного убежища, и глядя, как фельдшер захлопывает дверцу «скорой», я не могу не задаться вопросом, как преступник ухитрился проделать все это в одиночку. Если он планировал убить Оливию там, внизу, то вытащить ее мертвое тело наверх наверняка было бы слишком сложно для одного человека. И все же мой отец как-то с этим справлялся. Полагаю, что в данном случае преступник собирался извлечь из бункера еще живую женщину и более-менее следил за ее самочувствием, в то время как моему отцу можно было особо не церемониться со своими жертвами. Хотя тот, кто это сделал, похоже, тоже не слишком переживал на этот счет, если конечным результатом должна была стать смерть Оливии.

Пересекаю парковку — Талья следует за мной по пятам — и прислоняюсь к стене здания клиники. Обе мы следим, как медленно отъезжает микроавтобус «Скорой».

— Странно, правда? — подает голос Талья.

— В какой части?

— Что вы вдруг сумели найти ее там, где все мы потерпели неудачу, — говорит Талья, поджав губы и позволяя этим словам повиснуть в пространстве между нами. Надо было мне догадаться, что она с подозрением отнесется к тому, что мне удалось найти Оливию. Это и вправду выглядит слишком уж редкостным везением. Но неужели она действительно думает, что преступник — это я? Может, она считает, что, по моему мнению, Оливия была уже мертва, и именно поэтому я и привела ее на то место? Талья настороженно смотрит на меня. У меня опять пересохло во рту, и жалею, что не прихватила с собой ту бутылку воды. У меня нет сил все это объяснять, но я знаю, что должна.

— Я шла по следам своего отца, — говорю я.

— Он же в тюрьме, Дженни. Непохоже, чтобы это было его рук дело, согласны?

— Нет. Но кто-то копирует его преступления. Это и привело меня туда.

Талья еще мгновение смотрит мне в глаза, и я чувствую, что она оценивает меня. Прикидывает, не являюсь ли я сама этим самым подражателем. Пока Оливия не придет в сознание и не сможет в точности рассказать им, что произошло, я в ничуть не лучшем положении, чем раньше. Я все еще далека от того, чтобы быть исключенной из списка подозреваемых. Но, по крайней мере, Оливия жива. Ее родня поддержит ее. Это лучший исход, а учитывая, к чему дело шло, чертовски удачный исход.

— Пожалуй, будет разумно подержать все это в секрете на данный момент, — говорит Талья. — Я пока что не хочу предавать это огласке. И была бы очень признательна, если б вы ни с кем не делились сегодняшними событиями. Понимаете? Всему миру — а более конкретно, этому подражателю — пока ни к чему знать, что Оливию нашли живой. Мы сможем использовать эту информацию в своих интересах.

— А с чего вы решили, что это его выманит? Может, он планировал держать ее там, пока она сама не умрет, и поэтому вообще туда не вернется.

— Не исключено. — Лоб Тальи морщится, и почти про себя она произносит: — Если ему требовалось повесить все это на вас, то, полагаю, он уже вряд ли рискнет возвращаться в это убежище. — Она кладет руку мне на плечо, мягко направляя меня к моему велосипеду. — В любом случае сначала я заброшу вас домой, а потом поеду в больницу.

— Нет, все в порядке. Я поеду на велике. Мне он нужен, потому что у меня нет машины.

— Правда? После всего, что тут сегодня произошло? — Талья криво улыбается. Она все еще держится настороженно. Могу представить, как ее детективный ум перебирает в голове все возможные варианты, а не только тот, что меня подставили.

— Дорога отсюда в основном идет на спуск. А кроме того, у меня будет время попробовать разобраться во всем этом.

— Если только вы уверены… Вам ведь типа как стало плохо там, в убежище. Стоит ли так рисковать?

— Думаю, мы обе знаем, что я готова пойти на риск.

Она бросает на меня понимающий взгляд, но больше ничего не говорит. Смотрю, как Талья идет к своей группе, и слышу, как она что-то говорит по рации — вроде бы отчитывается перед кем-то о том, что произошло. Проезжая мимо, киваю в ее сторону. Чувствую ее взгляд у себя на спине, когда медленно выкатываю с парковки. Также улавливаю слово «наблюдение» и моментально прихожу к поспешному выводу, что за мной будут следить.

Глава 69

Дженни

Четверг

— Куда, мать твою, ты запропастилась? Большое спасибо, что сообщила мне, что вдруг решила отменить наши планы — я всего-то весь вечер места себе не находила, представляя себе, как ты валяешься мертвой в каком-нибудь переулке или что-то в этом роде! — доносится из трубки разъяренный голос Ройшин. Держу телефон немного на отлете, чтобы поберечь барабанную перепонку. — Почему ты не сказала мне, куда намылилась?!

— Прости, Ро, правда прости. Мне надо было раньше позвонить. Я не хотела тебя волновать, просто ситуация вышла из-под контроля — не до того было.

Даю ей краткий обзор последних нескольких часов. И хоть меня и попросили ничего не рассказывать ни единой живой душе, сообщаю ей, что мы нашли Оливию.

— Но тебе нельзя никому об этом рассказывать. Иначе меня просто поставят к стенке.

— Слава богу, — говорит она. А после паузы добавляет: — Я еду к тебе. Никуда не уходи.

Открываю было рот, чтобы возразить, поскольку времени хорошо за полночь, но из трубки уже доносятся короткие гудки.

Дом залит светом — я включила все, что только можно, в надежде, что это поможет мне почувствовать себя уверенней. Безопасней. Все еще неуютно находиться здесь в полном одиночестве, но почему-то это место кажется не столь угрожающим, сияя, как на Празднике огней в Блэкпуле[22].

Однако не думаю, что сейчас меня ждут еще какие-то «подарки». Они уже послужили своей цели. Если б обнаружилось что-то еще, это уже выглядело бы делом рук какого-то другого человека, а не моих. Целью преступника было свалить все это на меня. И пусть я и не думаю, что кто-то явится сюда по этой причине, это вовсе не означает, что сейчас на меня никто не смотрит, притаившись в тени. Меня пробирает дрожь. Выглянув за большое сплошное стекло окна второго этажа, осматриваю окрестности, затем отступаю от него. Никого вроде не видать, но на фоне яркого света сама я наверняка как на ладони. Иду через лестничную площадку в свою спальню. Укол сожаления останавливает меня у двери, когда я смотрю на нетронутую кровать — туда, где должен был бы сейчас лежать Марк. Вскипевшие эмоции угрожают затопить меня с головой. Вхожу и провожу руками по одеялу, затем падаю на постель. Найти Оливию живой — это лучший исход, на который можно было надеяться, но, скорее всего, это еще не конец. Потому что, как ни странно, план обвинить меня в похищении Оливии все еще может удастся.

Талья на самом деле не была уверена в том, как именно я ее нашла. Она явно думает, что я сумела привести ее в подземное убежище, потому что и была той, кто в свое время притащил туда Оливию. Когда Талья попросила никому ничего не говорить, считая, что это поможет выманить преступника — если тот еще уверен, что Оливия жива, — у меня сложилось впечатление, что только лишь с той целью, чтобы, фигурально выражаясь, запудрить мне мозг. Ее слова про наблюдение, которое, как я слышала, она организовала по радио, должны были заставить меня поверить, что полиция будет следить за лесом и убежищем — устроит засаду, на случай если преступник вдруг вернется на место преступления.

Но я уверена, что на самом деле поставлена под наблюдение я сама.

Надеюсь, что теперь, когда Оливию нашли живой, хоть и в беспамятстве, вскоре они сумеют и получить от нее исчерпывающие показания. Однако готова поспорить, что до этого момента Талья предпочтет приглядывать за мной — проследит, чтобы я не ударилась в бега. Или, что еще хуже, — может, она думает, что я могу даже попытаться добраться до Оливии в больнице, чтобы прикончить ее до того, как та придет в себя и сможет дать показания? В висках пульсирует; прикладываю к ним кончики пальцев и потираю их круговыми движениями, как будто так можно стереть из головы эту последнюю мысль.

Мелодия дверного звонка эхом разносится по дому, и я вскакиваю с кровати, не обращая внимания на отлив крови, после чего бегу вниз, чтобы открыть дверь Ройшин. Обнимаю ее так крепко, что она едва не задыхается.

— Прости, — говорю я, отпуская ее. — Никогда еще так не была рада тебя видеть!

Слезы, сдерживаемые эмоции, облегчение — все это так и изливается из меня. Она ведет меня в гостиную, и я плюхаюсь на диван. Обеспокоенный взгляд Ройшин устремлен на меня, пока я продолжаю плакать.

— Бедная девочка, — бормочет она, выходя из комнаты. Возвращается с дымящейся кружкой, и я сжимаю ее в руках, выплескивая эмоции наружу — все мое тело сотрясают судорожные рыдания. Ройшин терпеливо ждет.

— Прости, что накричала на тебя, — говорит она, когда я наконец перестаю плакать. — Ты напугала меня до чертиков. И Марка.

Резко поднимаю голову, чтобы посмотреть на нее.

— Марка? — Жжение где-то в глубине живота резко усиливается. — Да как он смеет беспокоиться — господи, это же он сам и втянул меня во всю эту кашу!

— Я позвонила ему, когда ты так и не появилась, Джен. Он все объяснил.

— Объяснил, блин, как преподнес свою жену полиции на блюдечке?

— Да, именно это. Не волнуйся, я выдала ему по первое число. — Она улыбается. — Он понимает, что сглупил.

— Вовремя, ничего не скажешь… Он забрал моих детей, Ройшин! — Это опять было вызывает слезы, но сейчас мне нужно взять себя в руки.

— Знаю, дорогая. Сочувствую. Но скоро все это прояснится, и ты сможешь вернуть свою жизнь в прежнее русло, — произносит Ройшин с убежденностью, которую я не считаю оправданной. Но очень благодарна ей за позитивный настрой.

— Я ценю, что ты проделала весь этот путь сюда в такое позднее время. Или, ну… — смотрю на часы. — Или уже раннее. Так о чем ты хотела со мной поговорить?

— Ах да. Интересное развитие событий… — Ройшин достает сумочку. — Я знаю, ты меня об этом не просила, но я продолжила свое «расследование», — говорит она, изображая в воздухе кавычки. — Проследила за твоей матерью по-тихому.

— О, Ро… Мне не следовало просить тебя делать что-то подобное…

— Нет, нет — мне было практически по пути, накопилась куча нерешенных вопросов на севере, так что нет проблем. Даже воспользовалась лучшим фотиком Гарри, чтобы сделать несколько приличных снимков издалека. Камера в мобильнике не потянула бы. Ощущала себя кем-то из тех сыщиц из «Розмари и Тайм»[23]. — Она смеется. — Не то чтобы меня это особо веселило, конечно — я была там по серьезной причине.

— Все в порядке, Ройшин. Я тоже прониклась бы духом момента. Хотя предпочла бы кого-нибудь помоложе, вроде Нэнси Дрю[24], — улыбаюсь я.

— Ладно, без разницы. Я пошла в парк, в котором раньше видела Клэр, и она там встретилась все с той же женщиной. — Ройшин протягивает мне руку с фотографией. — Это самый четкий снимок из всех, что мне удалось сделать. Конечно, это может оказаться пустяком. Я не хочу сказать, что эта встреча так уж важна, но я последовала за ней из парка — Клэр ушла в противоположном направлении. Загадочная женщина села в ожидавший ее автомобиль с пассажирской стороны, и машина сразу умчалась. Боюсь, я не успела зафотать номерной знак, но…

Голос Ройшин словно приглушается, когда я забираю у нее фотографию. Понимаю, что она все еще что-то говорит, но не слышу ее слов, поскольку впилась взглядом в изображение.

— Джен, ты меня слушаешь?

— Э-э… да. Да, прости.

Качаю головой, все в глазах расплывается.

— Как я уже сказала, это может быть ни о чем. Просто невинная беседа в парке. Но я подумала, не может ли это иметь какое-то отношение к тебе…

Сжав губы, делаю медленный, глубокий вдох через нос. Рассматриваю фотографию еще несколько секунд, затем возвращаю ее обратно.

— Нет, — говорю. — К сожалению, не могу сказать, что это так.

— Ты точно не знаешь, кто это?

— Не могу ее признать. — Вздыхаю и встаю с дивана, но спотыкаюсь, наткнувшись на кофейный столик. Ноги разом ослабли — все мое тело ослабло. Как будто все мои кости вдруг стали резиновыми.

— Аккуратней! Что это с тобой? — настораживается Ройшин.

— Думаю, мне просто нужно поспать, Ро.

— Ты в порядке? В чем дело?

— Я так устала… — Зевая, тру глаза. — Понимаю, что ты приехала в такую даль, но не будешь возражать, если я сейчас просто завалюсь баиньки?

Правая бровь Ройшин выгибается дугой, когда она пристально смотрит на меня.

— Ты точно никогда не видела эту женщину? Может, это она подбрасывала тебе мертвых животных?

Пожимаю плечами.

— И вправду не знаю, — отвечаю ей, качая головой. — Хотя можно я оставлю себе это фото? Потом передам его полиции — пусть они сами разбираются.

Ро улыбается, вновь передавая мне снимок. Обхватывает меня обеими руками, стиснув так крепко, что воздух с шипением вырывается у меня из губ.

— Это самая разумная вещь, которую ты пока что сказала. — Она ослабляет хватку и пристально смотрит на меня.

— Такое случается. Иногда, — говорю я, пытаясь рассмеяться, но ее не обмануть. Лицо Ройшин полно беспокойства, и я прикасаюсь рукой к ее щеке.

— Ты просто потрясающая, Ро, ты знаешь это?

Она морщит нос и делает глубокий вдох.

— Джен… Я не думаю, что мне следует оставлять тебя одну.

— Все со мной будет в порядке. Честно. — Избегаю ее взгляда.

Ройшин на миг замолкает, обдумывая эти слова, но прежде чем успевает что-то добавить, я благодарю ее за всю ее помощь — за то, что она была настоящей подругой и верила в меня, — а потом вежливо выпроваживаю за дверь.

После того как ее машина исчезает в конце подъездной дорожки, делаю короткий телефонный звонок, а затем хватаю свою куртку.

Глава 70

Дженни

Терзаясь чувством вины, выхожу из дома и огибаю его, чтобы забрать свой велосипед. На душе мерзко оттого, что солгала Ройшин, особенно после всей той помощи и поддержки, которые она мне оказала. Но я не могу позволить себе втянуть ее во все это еще глубже. Она и так уже сделала достаточно.

Колеблюсь, вытащив фотографию из кармана куртки, чтобы посмотреть на нее еще раз. Две женщины на скамейке повернулись лицом друг к другу — похоже, глубоко погруженные в какую-то беседу.

Провожу кончиком пальца по лицу женщины, сидящей рядом с моей матерью; в моих венах бурлит мощная смесь гнева и адреналина. В том, что они вместе, нет никакого смысла.

Не стоило говорить Ройшин правду, когда она показала ее мне. Возможно, я сделала поспешные выводы. Встреча в парке никак не доказывает, что они имеют какое-то отношение к мертвым животным или ответственны за похищение Оливии. Но все-таки мне нужно самой во всем убедиться.

Меня жутко взбесило, когда Марк отправился прямиком в полицию, не потрудившись сначала выслушать и другую сторону, то есть меня. Я не имею привычки поступать так с другими людьми — а это именно то, что Ройшин заставила бы меня сделать. И, блин, честно говоря, хочу объяснений с глазу на глаз, без вмешательства полиции.

С тяжелым вздохом убираю фотографию обратно в карман и сажусь на велосипед.

Чернильная тьма окутывает меня, когда я опять петляю по деревенским улочкам, чтобы добраться до клиники, но велосипедную фару не включаю — лунного света вполне достаточно. Не осмеливаюсь предупредить о своем появлении полицию, которая, скорее всего, все еще находится на месте преступления. Подозреваю, они по-прежнему надеются, что похититель вернется в подземное убежище. Не хочу давать им то, чего они ждут, и снова себя подставить. Если я вообще из всего этого выберусь. Перекидываю свой велосипед над калиткой, прислоняю его к живой изгороди и двигаю на зады клиники на своих двоих. Даже если полиция тайно укрылась вокруг места, где была найдена Оливия, мне нужно оставаться незамеченной.

Нерешительно замираю, как только оказываюсь рядом со зданием. Полицейских машин не видно, но, скорее всего, потому, что полицейские прячутся в стратегических точках, поджидая возвращения преступника. С другой стороны, наверное, я просто насмотрелась криминальных сериалов. Когда в максимально возможной степени убеждаюсь, что за мной никто не крадется и никто за мной не наблюдает, выскакиваю из своего укрытия и прошмыгиваю в заднюю дверь клиники. Не запираю ее за собой. Это вход, которым я ее попросила воспользоваться.

Оказавшись внутри, открываю внутренние двойные двери и иду ждать в операционную. Освещение аварийного выхода всегда включено, так что теперь, когда глаза привыкли к полумраку, можно кое-как различать обстановку. Я слышу какой-то шумок со стороны регистратуры, и у меня резко подскакивает пульс. Черт, я же велела ей войти через заднюю дверь! Выбегаю в коридор. Надеюсь, она не ввалилась попросту через главный вход. Мне нужно побыть с ней наедине, прежде чем вмешается полиция.

— О боже, вы меня так напугали, Дженни! — Она отступает назад, прижав руку к груди.

— Взаимно, — говорю я, затаив дыхание. На миг на меня натурально нападает столбняк — не могу подобрать слов. Просто смотрю на нее, разинув рот.

— А вы что здесь делаете? — Разговаривает она во весь голос, и все, на что я сейчас способна, — это приложить палец к губам, чтобы попросить ее вести себя потише. Она вроде понимает мой намек, поскольку шепчет: — Вы что-то нашли?

Даже не знаю, как реагировать.

— Вообще-то да. — У меня пересохло во рту, и слова словно прилипают к небу.

— Я тоже, — говорит она, широко раскрыв глаза.

— Нам нужно поговорить, Ниша. И быстро.

Глава 71

Посещения Пола получилось организовать благодаря Клэр. Она и втянула меня в это дело — хотя, конечно, на самом деле не сознавала, что ее просто используют. Мне удалось подмять ситуацию под себя. Было самое время поменяться ролями. Сначала я боялась, что Пол узнает меня, хоть мы никогда и не встречались. Он вполне мог видеть фотографии, я не знаю. Но как только убедилась, что на его лице не промелькнуло ни тени узнавания, если только у него не было лучшего «покерного лица» в мире, я поняла, что могу и дальше спокойно реализовывать свой план.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я видела Пола в последний раз. Я придумала все возможные оправдания, но главное — сказала ему, что усердно работаю над книгой о нем. Сообщила, что мой редактор хочет взглянуть на первый черновой вариант, и это его бесконечно обрадовало. Мое последнее оправдание в том, что я занимаюсь «полевыми исследованиями» — отправляюсь на место событий. И так оно и есть, это полная правда. Мне нужно время, чтобы найти подходящую локацию — место убийства должно быть идеальным. На земле, которой владеет Дженни, чтобы все совпадало с преступным почерком Пола. Подражатель должен в точности соблюдать детали, и Пол дал мне все, что требовалось, чтобы заранее расставить все по местам и перейти к следующему этапу плана.

Я все еще регулярно вижусь с Клэр — она мне по-прежнему нужна. Однако ничего между нами не изменилось. Пока что.

Но это произойдет.

Скоро.

Глава 72

Дженни

— Иди вперед, — говорю я. — Но поторопись.

Смотрю на время на своем телефоне. Времени у нас в обрез.

— Я заметила за окном своей спальни фары — целую колонну, которая пронеслась по улице — и подумала, что такая суматоха необычна для здешних мест в столь поздний час. Решила, что это, скорее всего, полиция и что они наверняка что-то нашли. Мне захотелось это расследовать…

Вот вам и «особо не афишировать»…

— Ладно, так ты в итоге выяснила, что полиция где-то здесь?

— Нет, Джен, даже не знаю, как вам это сказать… — Ниша опускает взгляд. Я знаю, что будет дальше. Чуть сама не ляпнула это, но не хочу портить ей момент.

— Просто скажи это, Ниш. Сейчас буквально нельзя терять ни минуты.

— Это насчет Эби. — Ниша берет меня за руки. — Она, не та, за кого себя выдает.

— Да, — говорю я. — Да, это так. — Испускаю глубокий вздох. — Мне правда очень жаль, Ниш. Она посеяла семена…

— Все нормально, правда. Я знаю. Она с самого начала была манипулятором. Но чего я так и не выяснила, так это почему. Я надеялась, что смогу здесь что-нибудь найти.

— Сейчас за это не переживай. Я сама намереваюсь это выяснить. Хотя послушай, Ниш, — я знаю, как ты любишь нечто подобное, но мне нужно, чтобы ты выполнила одну мою просьбу.

— И какую же?

— Она явится сюда с минуты на минуту. Я попросила ее встретиться со мной для беседы. Мы уже были с ней в лесу — долго рассказывать, — и я подозреваю, что полиция установила там наблюдение. — Замечаю растерянный взгляд у нее на лице, но продолжаю: сейчас не время для подробных объяснений. — Тебе нужно уйти. Я не хочу подвергать тебя опасности, слышишь?

Лицо Ниши вытягивается от разочарования.

— Вам нельзя оставаться здесь с ней наедине, Джен! Она натуральная психопатка.

— Я сумею с ней справиться. Все в порядке. И полиция совсем рядом. Если возникнут проблемы, я закричу на всю округу.

— Может, мне тогда пойти к ним и предупредить — сообщить, что именно мы выяснили?

— Не думаю, что пока у нас достаточно фактов, чтобы повесить на нее похищение Оливии и преднамеренное убийство. Она так хорошо все подстроила, что все выглядит так, будто это я. Я собираюсь записать наш разговор, заставить ее во всем признаться.

— Хорошо, но домой я не пойду.

— Нет, пойдешь, Ниша. Потому что, если с тобой что-то случится, я никогда себе этого не прощу. Возвращайся к себе и собери все имеющиеся у тебя улики, чтобы мы могли обратиться с ними напрямую к детективу-сержанту Дэвис, как только я здесь закончу. Мы свяжем все это воедино. Как только у меня будет запись, я приду к тебе.

— Она же сразу поймет, что вы задумали! И не даст вам просто уйти отсюда.

— Если до этого дойдет, мне, возможно, придется использовать кое-какие навыки, во владении которыми меня обвиняют. — У меня сразу возникает видение, как я связываю Эби, ввожу ей наркоз и запираю в рентгеновском кабинете — это самое надежное место в здании. — Иди уже. Мне нужно кое-что подготовить.

Ниша кивает, и я провожаю ее к задней двери. Говорю:

— Полиция может наблюдать за входом, так что уходи этим путем. Но поспеши.

Не хочу, чтобы она столкнулась с Эби. Интересно, поймает ли та такси, или же вообще было ли это такси, когда она приезжала в прошлый раз. Ройшин видела, что Эби садилась в машину после того, как встречалась с моей матерью в парке. Возможно, это была машина ее парня. Он вполне мог помогать ей. Это имело бы больше смысла, поскольку кантовать Оливию наверняка было нелегко, а Эби достаточно миниатюрная.

Через пару минут после ухода Ниши слышу, как открывается задняя дверь. Стою в дверях своего кабинета — каждый мускул напряжен в ожидании. Молюсь, чтобы она оказалась одна.

— Дженни?

— Давай сюда, — отзываюсь я. Мой голос звучит громко, хоть я и стараюсь говорить потише. Возвращаюсь внутрь, встав на противоположной стороне смотрового стола. Мой телефон лежит на нем, частично скрытый и уже поставленный на запись.

— В чем дело? Вы что-нибудь нашли?

Ее лицо — маска беспокойства, и теперь, учитывая то, что я знаю, понимаю, что всю ночь она водила меня за нос. Эби не хотела, чтобы я нашла Оливию, — желала убедиться, что я этого не сделаю. Поняла, что мы оказались в нужном месте, а затем аккуратно перенаправила нас подальше от него.

— Почему, Эби?

Она хмурит брови.

— Э-э… Вы позвонили и попросили здесь с вами встретиться…

— Нет. Я не про то, почему ты сейчас здесь. Почему ты так поступила со мной? Я не понимаю.

— Послушайте, Дженни, это была долгая ночь… Вы устали. В ваших словах нет никакого смысла. Наверное, вам стоит вернуться домой и немного поспать.

Смеюсь.

— Хорошая попытка. Знаешь, я и вправду не ожидала, что так выйдет. Ничего из этого. Я ни разу не заподозрила тебя.

— Не заподозрили меня?.. Господи, Дженни! О чем это вы?

— Теперь ты уже можешь перестать изображать милую, невинную Эби, лапочка, — говорю я. Гнев переполняет все мое тело; я кладу обе руки ладонями на стол, чтобы унять дрожь. — Кто ты на самом деле?

То ли потому, что она понимает, что притворяться уже не стоит, то ли из-за того, что все равно намеревалась сейчас признаться, маска спадает, и Эби одаривает меня лукавой улыбкой и пожимает плечами.

— Ну, я могла бы задать точно такой же вопрос вам, — говорит она, не делая никаких попыток защититься.

— Да, могла бы. Только вот я не пыталась обвинить тебя в похищении.

— Похищении? — На лице у нее неподдельное замешательство.

На долю секунды мне кажется, что я что-то не так поняла. Может, она виновна только в том, что оставляла искалеченных животных у меня на крыльце, и ни в чем другом?

— Вы хотите сказать, в убийстве, — продолжает она. — Вы похитили Оливию и убили ее точно так же, как ваш отец убил каждую из своих пяти известных жертв.

Плевать мне на то, как она произносит «известных жертв»! Как будто могли быть и другие, которых так и не нашли. Должна признать, эта мысль крутилась у меня в голове в течение многих лет после того, как я узнала, что сделал отец, но психологи и им подобные были уверены, что убитых женщин было всего пять, не больше. Они сказали, что это был бы не его «почерк». Он любил, чтобы люди видели, что он сделал. Нашли этих мертвых женщин. Не было никаких намеков на то, что там были и какие-то неизвестные жертвы. Хотя в случае с последним убийством, прежде чем отца поймали, было высказано предположение, что его modus operandi, возможно, изменился. Что с ним происходила такая же метаморфоза, как с одной из его проклятых бабочек.

Я не могу сейчас об этом думать. Нельзя позволять Эби отвлекать меня от того, что происходит здесь и сейчас. И того, что она сделала. Предполагаю, как и сказала Ниша, она догадалась, что я записываю наш разговор, поэтому не собирается так легко сдаваться. И хотя Ройшин и Ниша, скорее всего, смогут доказать, что Эби солгала касательно своих личных данных и что ее видели разговаривающей на публике с моей матерью, ничто из этого не является подготовкой к убийству. Я все еще остаюсь главным подозреваемым, поэтому мне нужно заставить ее признать, что это она стоит за всем этим.

Хотя, может, у меня и вправду есть преимущество. Эби не знает, что Оливию нашли. Ее план, видно, состоит в том, чтобы убить Оливию — если она хочет, чтобы все выглядело так, будто я пошла по стопам своего отца. Если я буду осторожна, то смогу заставить ее признаться в своих намерениях, а затем и запаниковать — сказать, что время уходит, что я уже вызвала полицию, вынудив ее тем самым отправиться в подземное убежище, дабы убедиться, что Оливия уже мертва от обезвоживания, или же по-быстрому прикончить ее, прежде чем та сможет опознать ее как свою похитительницу. Таким образом, Эби напрямую уличит себя, отправившись на место преступления, и у меня будут веские доказательства, подтверждающие все это — на случай, если она скажет, что видела меня там раньше и заподозрила, что это дело моих рук, поэтому и пошла проверить.

— Ты так отчаянно нуждаешься во внимании, что хочешь продолжить дело моего отца, Эби?

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, Дженни. Я даже не знаю, кто ваш отец. Вы никогда о нем не рассказывали. — Она улыбается, затем обводит взглядом комнату. Слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Эби явно не может засечь мой телефон.

— Ты ведь знаешь, что он хотел, чтобы его поймали, не так ли? — Продолжаю говорить о своем отце, надеясь, что это подтолкнет ее к тому, чтобы наконец сказать правду. — Он убил этих женщин в уединенном месте, но выставил их тела на всеобщее обозрение, чтобы их было легко обнаружить.

— Вы тоже собираетесь так поступить, Дженни?

Она не западает на мою приманку. Мне нужно найти ее ахиллесову пяту. Помню, как Эби некогда сказала, что ей всегда приходится оправдывать чьи-то ожидания — что у нее всегда были трудные отношения с матерью, во многом как у меня. Конечно, все это вполне могло оказаться чушью собачьей — просто способом сблизиться со мной. Вероятно, информацию обо мне и о моем детстве она получила от Клэр, чтобы подъехать ко мне. Но пока это все, что у меня есть.

— Ты думала, что если станешь убийцей, твоя мама будет гордиться тобой? — говорю я. — Какого рода ожидания ты пыталась этим оправдать, Эби?

— Ха! — Она запрокидывает голову назад и издает саркастический смешок. — Вы наверняка думаете, что поступили очень умно, втянув в это мою мать.

— Нет, я вовсе не считаю себя умной. Если б это было так, я давным-давно догадалась бы, что это ты. Ты, должно быть, далеко зашла, чтобы все про меня выяснить. Ты — единственный человек, который раскрыл мою истинную личность. Единственный, кто когда-либо сумел найти меня. Ты — умница, Эби.

Смотрю на ее лицо, которое так близко от моего, когда я говорю это. Губы у нее дергаются, затем она улыбается. Улыбка просто-таки лучезарная, отнюдь не саркастическая. Эби искренне рада моим словам, какая она умная. Наверное, надо выказать свое восхищение, заставить ее почувствовать свое превосходство надо мной.

— Я и вправду впечатлена. Ты проникла в мою ветеринарную клинику, вынудила меня сблизиться с тобой. Ты мне действительно нравилась, я хотела взять тебя под свое крыло. Ты такая талантливая, Эби… Я хотела для тебя лучшей жизни, видя, что твоя мать, похоже, ничуть в тебе не заинтересована. Должно быть, это тяжело. Я знаю, каково это.

— Да ничего-то вы не знаете… — Губы у нее кривятся, приподнимаются по бокам, как у собаки, посылающей предупреждающий сигнал перед нападением. — У вас была идеальная жизнь…

— Эй, притормози, — говорю я, сама не в силах остановиться. — Ты же знаешь, что это полная чушь. Я выросла с манипулирующей мною, удушающей меня матерью и отцом-убийцей — какую часть из этого ты бы сочла идеальной?

— Вас любили, Джейн. Души в вас не чаяли.

— Откуда тебе знать?.. Господи, ты прямо как ребенок! Ты же общалась с моей матерью. Я знаю это, потому что видела доказательства. Она в буквальном смысле скормила тебе сказку. С чего это ты безоговорочно веришь каждому слову, слетевшему с уст этой лживой коровы?

Грудь Эби вздымается, она глубоко дышит, пока борется с тем, что я говорю. Я задела ее за живое — нужно продолжать.

— Она никогда не любила меня; мой отец никогда не любил меня. Я принадлежала им, как вещь. Ты вполне можешь ненавидеть свою собственную маму, но, поверь мне, она совсем не похожа на мою. А что касается моего отца, то он был еще более извращенным человеком, чем она. Ни у одного из них не должно было быть детей — они оба слишком эгоистичны.

— Вы были его принцессой, — говорит Эби, глаза у которой сузились до щелочек. — Вы были для него всем.

— Откуда ты это знаешь?

— Я знаю о Поле Слейтере абсолютно все, — говорит она. — И хоть все всегда и подозревали, что вы были свидетельницей его преступлений, он хранил эту тайну. Все эти годы, проведенные за решеткой, он держал язык за зубами. Чтобы защитить вас. Что это, как не любовь?

Качаю головой. Просто не могу поверить в то, что слышу.

— Что бы моя мать ни рассказывала тебе о Поле Слейтере, могу предположить, что все это в основном ложь. Она лгала с самого начала — эта женщина будет открещиваться от правды, даже если ее ткнуть в эту правду носом.

— О, вот с этим я согласна, — говорит Эби. — Я бы тоже не стала особо доверять ее словам. Хотя в каком-то смысле вам следовало бы ее пожалеть.

— Правда? — усмехаюсь я. — За что — потому что она была замужем за серийным убийцей?

— За это, а также за тот факт, что она стала первой жертвой вашего отца.

Ее слова застают меня врасплох, и я резко вдыхаю.

— О чем это ты говоришь?

— О да, это так, — выпаливает Эби, широко раскрыв глаза. — Я знаю, что ваша мать — хорошая лгунья, но не думаю, чтобы она имела представление о том, что стала пробным объектом Пола, подхлестнувшим всю эту череду нападений и убийств, — именно с нее все и началось. Вы бы сочли, что ей повезло, потому что он не убил ее — хотя, возможно, наоборот не повезло, потому что вместо этого он влюбился. Ей пришлось страдать годами, а не несколько дней.

Таращусь на нее, пошатываясь, но тут же мысленно встряхиваюсь. Эби никак не может этого знать, она просто пытается вывести меня из равновесия.

— Послушай, Эби… Хватит этой чепухи. Я здесь не для того, чтобы выслушивать твое вранье.

Она пожимает плечами, бросив на меня вызывающий взгляд, и на короткий миг я позволяю ее абсурдной идее укорениться в моем сознании. Может ли это быть правдой? Быстро опять выбрасываю ее из головы. Нет. Я не собираюсь выслушивать дурацкие теории этой девчонки. И даже если б это и было так, моя мать принимала свои собственные решения, как только моего отца посадили за решетку, и я отказываюсь прощать ее за любое из них, независимо от того, что мне тут втирает Эби.

— Я не вру, Джейн. — Она лукаво улыбается, зрачки у нее такие большие, что глаза кажутся черными. — В любом случае Клэр оказалась полезной, когда я пыталась найти вас, и все, что я знаю о вас как о подростке, я узнала от нее. Но, естественно, я понимала, что для более важных вещей я должна была добраться до вашего отца.

— Добраться до него? — С трудом сглатываю, мой разум забегает вперед, и очевидный вывод мне очень не нравится.

— Я хотела в точности знать, что он сделал. Но более конкретно мне требовалось знать, что видели вы. Вообще-то это оказалось довольно легко. Все, что мне пришлось для этого сделать, это заставить его поверить, что он мне интересен — жизнь в тюрьме означает, что многие мужчины жаждут внимания. Получают удовольствие от визитов хорошеньких женщин. Вот так все и началось.

В животе нарастает тошнота. Эби навещала моего отца в тюрьме. Втерлась к нему в доверие, чтобы получить информацию о его преступлениях и обо мне. Вот насколько далеко она зашла — теперь я и вправду едва ли не в восхищении. Она определенно проделала большую подготовительную работу. Как ни тяжело это слышать, по крайней мере сейчас она говорит об этом совершенно открыто — это помогает моему делу. Эби делает паузу, и я задаюсь вопросом, сознает ли она, что уже сказала слишком много. Толчок в нужном направлении может заставить ее вновь заговорить.

— Просто не могу представить, чтобы он посвятил тебя в то, что еще не стало достоянием гласности. Зачем ему выдавать свои секреты после стольких-то лет?

— Это было проще, чем вам кажется. Его «эго» раздуто почище надувного аттракциона на детской площадке. Мне надо было просто немного погладить по нему.

— Понятно, — говорю я. — И как же поглаживают по самолюбию серийного убийцы? — Надеюсь, что именно в этот момент Эби и расскажет мне, как планировала копировать его преступления.

— Сказав ему, что пишешь книгу о нем. Все то время, пока Пол пытался сделать своих жертв особенными, он на самом деле силился сделать самого себя особенным. Он хотел восхищения — отчаянно нуждался в нем. Я обещала ему это целыми ведрами. Стоило ему открыть рот, как он уже трещал без умолку, выкладывая все, что мне требовалось, чтобы подставить вас.

Эби издает смешок, который пронзает меня насквозь, вырубает, как будто мне врезали под дых. Мой отец рассказывал обо мне этой… этой психопатке?! После всех этих слов о стремлении защитить меня, после всех заверений, что он ни единой живой душе и словом не обмолвился о своей драгоценной дочурке, он все же проболтался этой вот двадцатилетней с чем-то девчонке? Непроизвольно сжимаю кулаки. Отец опять подвел меня. Заставляю себя отодвинуть все это на задний план, поскольку понимаю, что Эби наконец-то сделала это — сказала то, что мне требовалось, и с облегчением выдыхаю. Вдруг вижу грустную иронию в том, как она отзывается о моем отце, хотя сама явно такая же. Все, что сейчас для меня важно, — что в конце концов Эби это признала. Что хотела подставить меня. Меня, конечно, оправдают. Или, во всяком случае, как только Талья Дэвис и ее группа услышат запись ее голоса.

— Ты ведь вроде говорила мне, что он любит меня, считает своей принцессой… И это все равно не помешало ему отдать меня на съедение волкам?

— О, он не понимал, что творит! Потребовались недели визитов, чтобы незаметно получить нужную информацию. Я была терпелива, и это окупилось. Учитывая историю этого человека — его одержимость женщинами, которые, по его мнению, были проститутками или спали с кем попало, — все, что мне оставалось сделать, это найти подходящую жертву. Кого-то, кто был связан с вами.

— Он не знал, где я живу — этого никто не знал. Как ты меня нашла?

— За годы попыток выследить вас Клэр проделала большую работу, и это дало мне достаточно сведений, чтобы добиться успеха. Сама она не особо в этом преуспела, у нее нет таких ресурсов, как у меня, так что с моей стороны потребовалось лишь приложить чуть больше усилий. Как только я нашла вас, то потратила какое-то время, чтобы изучить вашу жизнь здесь, в Колтон-Кум. И поняла, что вы заслуживаете разоблачения. С какой это стати вам должно быть дозволено жить припеваючи, тогда как тем, кого вы оставили позади, пришлось страдать и уживаться с последствиями, которые оставил после себя ваш отец? Вам с вашей идеальной жизнью, вашим идеальным мужем, идеальным домом и идеальными маленькими детишками, у которых есть все, о чем они только могут мечтать. Меня от этого буквально тошнило!

— У тебя тоже могло все это быть, если б ты достаточно усердно работала, Эби. Ты еще можешь вырваться из лап своей матери и устроить себе хорошую жизнь…

— Постойте-ка! Вы ведь и понятия не имеете, так ведь?

— Ну, ты же знаешь, что это не так.

— И как, по-вашему, это вам удалось? Думаете, вырвались из лап Клэр и зажили хорошей жизнью? Может, вы и оставили ее позади физически, но она все еще держит вас. Как только я начала копать, то быстро поняла, что эта ваша новая жизнь, в конце концов, не настолько уж идеальна. В ней были свои трещины. Вы узнали, что у вашего мужа был роман; вы скрыли свою истинную личность от него и от всех в деревне. Так некрасиво с вашей стороны… До чего же это было весело — все планировать, чтобы посадить вас на жопу ровно! А когда я стала выполнять свой план, медленно сводя вас с ума, повторение преступного почерка Пола в виде похищения Оливии стало вишенкой на торте. Я знала, что Пол будет впечатлен моим вниманием к деталям.

— Так это ты таскала биологические отходы из холодильника…

— Ага. Раздолбаи все вы тут. Это было просто великолепно, когда вы случайно застукали Нишу за неправильной маркировкой желтого контейнера — предоставили мне идеального козла отпущения. До чего же легко вы поверили, что одна из ваших давних верных сотрудниц и была тем, кто травмировал вас, оставляя мерзотные «подарки» на пороге вашего дома!

— И ты брала мою машину… — Лишь качаю головой. Подумать только, насколько я сомневалась в самой себе! А потом даже почти поверила, что это мог быть Марк.

— Вы понятия не имеете, что делаете во время своих отключек. Я решила, что не будет такой уж большой натяжкой предположить, что вы можете и вести машину во время одной из них. Предполагала, что вы и в это поверите, если увидите собственными глазами. Я тогда специально припарковалась в поле зрения камеры клиники — но так, чтобы нельзя было разглядеть водителя. Как только вы уверовали, что способны на это, я поняла, что смогу заставить вас подвергнуть сомнению все что угодно. Подбросить вам браслет Оливии тоже было неплохо, вам не кажется?

— Ты хорошо меня поддела, Эби. Молодец… — Я усмехаюсь. — И что теперь?

Звук сирены прорезает ночной воздух. Голова Эби резко поворачивается в ту сторону, на лице ее тревога.

— Послушайте, как ни приятно было пообщаться, но мне придется прервать этот разговор. — Она уже вся подбирается, готовясь рвануть с места.

— Я так не думаю, — отзываюсь я, бросаясь к ней и пытаясь ухватить за запястье. Удается лишь слегка задеть ее кончиками пальцев — она слишком быстра и ловко увертывается, прежде чем я успеваю сцапать ее. Обегаю смотровой стол с другой стороны и ухитряюсь дернуть ее за капюшон куртки, оттаскивая назад. Руки размахивают, ногти царапают мне лицо. Я тоже царапаю ее — если не выберусь отсюда живой, то гарантирую, что ее ДНК останется у меня под ногтями. Меня толкают в двойные двери, я теряю равновесие и падаю сквозь них на пол. Чувствую, как Эби всем весом плюхается на меня сверху, выбивая воздух из легких. Прежде чем успеваю опять перехватить ее, она вскакивает и бежит в операционную. У меня это получается не так быстро, но я все равно вваливаюсь туда следом за ней. Внутри кромешная тьма. Хлопаю ладонью по выключателю, и яркая вспышка хирургической лампы временно ослепляет меня. Всего на какую-то долю секунды, но этого достаточно, чтобы Эби успела нанести удар.

От острой боли у меня перехватывает дыхание, и я прижимаю руку к боку. Она мокрая. Я истекаю кровью. Когда рука Эби взлетает вновь, ловлю отблеск света, отражающийся от блестящего металла. Она вооружена скальпелем. Чувствую слабость, близость обморока. Дерьмо… Теперь уже жалею, что не была до конца честна с Ройшин и не взяла ее с собой. Или не позволила остаться Нише. Вместе мы могли бы одолеть Эби.

Но нет — когда сгущается тьма, понимаю, что она вот-вот победит.

Глава 73

Дженни

— Обязательно надо все испортить — так, что ли? — слышу я слова Эби, когда бессильно валюсь на пол.

Господи — нельзя сдаваться! Нельзя позволить ей задуть мою жизнь, как свечку, не попытавшись хотя бы побороться за нее! Мощная лампа над смотровым столом вновь со щелчком выключается, и в этот момент перед моим мысленным взором возникают улыбающиеся лица Эллы и Элфи, которые подстегивают еще один всплеск адреналина. Пытаюсь сосредоточиться, максимально используя тусклый красноватый свет из коридора, проникающий из-за двери. Силюсь встать, но у меня слишком кружится голова, а ноги скользят по полу, не в силах удержать меня. Они, наверное, скользят в крови. Моей собственной крови. Прижав руку к ране в боку, выискиваю в темноте силуэт Эби.

Тут вдруг движение слева от меня. Перед глазами проскакивает смутная тень.

Не особо отдавая себе отчета в своих действиях, резко выставляю ногу вбок. Боль пронзает все тело, и я вскрикиваю. Но мне удается зацепить Эби за лодыжку, и она спотыкается. Слышу грохот, когда она валится на мою металлическую тележку для инструментов.

Ту самую, на которую я положила шприц с транквилизатором перед тем, как она приехала сюда.

Мой мозг как будто пропитан водой, и все же голова на удивление пустая и легкая. Способность концентрироваться быстро угасает — хочется заснуть. У меня острая кровопотеря. У меня не так много времени. С огромным усилием делаю рывок к упавшей тележке, протягивая руку, чтобы нащупать шприц. Эби понимает, что я задумала, и тоже ныряет за ним. Мои пальцы натыкаются на него первыми, и едва только Эби наклоняется, я втыкаю ей его в руку и нажимаю на поршень. Слышу, как она ахает. Отлично, у меня получилось! Опрокидываюсь на спину, силы окончательно покидают тело.

— Что ты наделала? — Паника наполняет ее голос. — Да ты, похоже, и вправду такая же, как он!

Эби долдонит что-то еще, чего я уже не улавливаю. Мои веки, трепеща, закрываются.

Откуда-то из здания доносятся глухие крики. Кто-то истошно орет, но я сейчас словно под большим, тяжелым пуховым одеялом — все звуки приглушены.

Смутно сознаю, что Талья Дэвис, чей голос звучит громче всех, врывается в комнату.

Суматоха, звук защелкиваемых на запястьях наручников… Эби выкрикивает: «Это она! Это все она! Это она похитила Оливию…», прежде чем вдруг умолкнуть. Талья зовет на помощь. Медиков со «скорой». Для Эби или для меня?

В любом случае я вроде в безопасности.

Отлично. Теперь можно и поспать. Наконец-то.

Глава 74

Дженни

Когда открываю глаза, впервые за много лет чувствую себя по-настоящему отдохнувшей. Как будто хорошо выспалась ночью в кои-то веки. Ни разу не проснувшись. И, что примечательно, нахожусь в постели, а не на холодном полу, покрытом запекшейся грязью. Хотя все тело жутко болит.

Осторожно приподняв голову с подушки, вижу, что я не одна.

— О-о, отлично! Наконец-то вы вернулись в мир живых, — говорит детектив-сержант Талья Дэвис. Она стоит, чопорная и официальная, бок о бок с детективом-констеблем Бишопом.

— Пока не уверена, что это лучше, чем альтернатива, — отзываюсь я. Голос у меня хриплый. — А долго…

— Вы были без сознания около двенадцати часов. Рану у вас на боку штопали под наркозом, так что вы, вероятно, чувствуете себя сейчас малость заторможенно.

— Вообще-то у меня на удивление ясная голова, — говорю я.

— В таком случае вы готовы поговорить? — Талья не ждет моего ответа, просто начинает описывать события, которые произошли и в клинике, и уже после того как я загремела в больницу. — Мы по-быстрому провели анализ образцов ДНК, извлеченных в подземном убежище, где содержалась Оливия…

Талья делает паузу, слегка прищурив глаза. Давление у меня в висках нарастает.

— И они частично совпадают с вашими, Дженни, — заканчивает она. Широко раскрываю глаза — в ужасе от того, что после всего этого Эби каким-то образом все сошло с рук.

— Должно быть, она их подбросила, — говорю я. — Она подставила меня — вы ведь и сами это понимаете, верно?

Приподнимаюсь на локте, пытаясь сесть, но морщусь от боли и снова валюсь на кровать.

— Успокойтесь, Дженни. Вы же не хотите повредить швы?

— Вы нашли запись, которую я сделала? — спрашиваю я. Это единственное доказательство, которое у меня есть.

— Запись?

У меня кровь стынет в жилах. Успела ли Эби избавиться от моего телефона до того, как ворвалась Талья? Без ее признания меня все равно будут преследовать? Глотаю слезы разочарования.

— Я положила свой мобильный телефон на стол в своей смотровой — он записывал наш разговор. Тот, где она во всем призналась.

Талья поворачивается к Бишопу.

— Кто-нибудь находил этот мобильник?

— Сейчас проверю, — отзывается он, отдергивает занавеску перед кроватью и исчезает.

— Боженька, прошу тебя — этого просто не может быть…

— Не волнуйтесь — это, конечно, добавит веса делу, если мы его найдем, но Эбигейл задержана, и она не молчит. Кстати, это ее не настоящее имя.

— О, могу догадаться, — усмехаюсь я. — Все это время она была типа как агент под прикрытием.

— Значит, это у вас общее. — Талья склоняет голову набок, явно дожидаясь ответа.

— Ну да, — неохотно уступаю я. — Хорошо, я признаю, что тоже скрывала свое происхождение. От кого я произошла. Но, думаю, вы согласитесь с тем, что намерения Эби состояли в том, чтобы как можно больше напакостить — мои же были прямо противоположными.

Очень рада слышать, что Талья знает про Эби. Даже если та избавилась от моего мобильника, похоже, что материальные улики — это далеко не все, что спасет меня от необоснованного обвинения.

— Но это не единственное, что вас объединяет. — Детектив-сержант придвигает пластиковый стульчик и садится рядом с моей кроватью.

— В самом деле? И что же еще? — Жду, что она сейчас прогонит какую-нибудь наспех сляпанную слезливую историю — какое у Эби было трудное детство, как безотцовщина и сложные отношения с матерью способствовали ее низкой самооценке, и так далее, и тому подобное.

— По-моему, это хорошо, что вы лежите, — говорит она. Делаю долгий, успокаивающий вдох, чтобы подготовиться к чему-то ужасному. — Как я уже сказала, мы обнаружили следы ДНК, которая частично совпадает с вашей.

Вдруг улавливаю слово «частично», и надежда возрождается вновь. Может, они все равно не смогут возбудить уголовное дело, если у них не будет точного совпадения. Но тут до меня доходит истинный смысл сказанного. Талья наблюдает за моим лицом — и видит, как оно покрывается красными пятнами.

— Нет, — говорю я. — Этого не может быть.

— Боюсь, что так оно и есть. Эби, она же Джейми, — ваша единоутробная сестра.

Перед глазами стремительно пролетает вереница образов, словно быстро прокручивают кинопленку, и вдруг возникает ощущение невесомости, как будто я только что нырнула вниз по петле американских горок и тут же взлетела вверх.

— Но ей же типа как лет двадцать с чем-то, — говорю я.

— Угу. — Талья пожимает плечами, втянув носом воздух, прежде чем продолжить. — Клэр Слейтер родила еще одного ребенка после того, как вы ушли из дома. По-видимому, она пыталась найти вам замену. Даже дав своей новой дочери схожее по звучанию имя. Только вот, по словам Джейми, ее мать так и не оправилась от потери своей драгоценной Джейн, перепробовав все, чтобы найти вас и вернуть домой. Джейми оказалась не той заменой, к какой она стремилась. Джейми была для нее недостаточно хороша. И всю свою жизнь пыталась соответствовать вам. Или, по крайней мере, воспоминаниям вашей матери о вас.

В памяти всплывает тот разговор о маме Эби. На этом-то мы и сблизились — и это то, что я использовала против нее в ходе нашей стычки. Я испытывала к ней такое сочувствие из-за того, что ее мать так напомнила мне мою собственную… Не сознавая, что речь идет об одной и той же матери.

— Теперь мне почти что жаль ее, — говорю я.

— При обыске из квартиры, которую она снимала со своим бойфрендом, были изъяты кое-какие вещи, что позволило в некоторой степени связать концы с концами. — Талья выглядывает за занавеску, затем вновь переключает внимание на меня. — На данном этапе мне не стоит вдаваться в подробности — все выяснится на суде, — но достаточно сказать, что мы знаем о вашей полной непричастности к похищению Оливии. Улики против Джейми вполне убедительны… — Талья понижает голос до шепота. — Мы нашли парик цвета медной блондинки, который, как мы думаем, она использовала, чтобы быть похожей на вас, и постаралась, чтобы он попал на камеру, направленную в сторону сада Оливии.

— Ума не приложу, за что меня наказывать? Она же, естественно, не могла не понимать, что я прошла через то же самое, что и она, живя с Клэр?

— Джейми хотела все это устроить, чтобы доказать Клэр, что вы не такая уж идеальная дочь, какой та вас всегда выставляла. Все, чего она хотела, — это чтобы ее любили и думали о ней так же хорошо, как о ее единоутробной сестре, а не вечно жить в вашей тени — на что, по ее мнению, она навеки была обречена. Пообщавшись с Клэр и Полом Слейтером, Джейми была уверена, что первого же изуродованного животного с приделанной к нему «подписью» вашего отца, бабочкой-репейницей, будет достаточно, чтобы запустить вашу паранойю.

— И в этом она была абсолютно права. Я усомнилась в собственном здравом уме.

— Что ж, мне жаль, что и мы тоже этому в некотором роде поспособствовали. Но мы должны были опираться на улики, сами понимаете.

— Да. Я просто очень рада, что все это наконец закончилось. Все ведь кончено, не так ли? С Оливией все в порядке?

— Вам, естественно, нужно будет дать официальные показания, а также свидетельствовать в суде. Так что не совсем все кончено. Хотя да, Оливия пришла в сознание, и мы уверены, что она сможет дать полный отчет о том, что произошло, — а что же касается вашего участия, то мы уверены, что вы чисты.

— И Марк тоже уверен, полагаю?

— Да. И Марк тоже. Понимаю, что такую пилюлю наверняка трудно проглотить — он сразу пришел ко мне с тем, что нашел, и…

— Думаю, я буду давиться ею какое-то время, — говорю я, отводя глаза, чтобы она не заметила в них боль. Не могу думать о его предательстве прямо сейчас — мне и так достаточно паршиво. — В любом случае я так рада, что с Оливией все в порядке! Ее семья, должно быть, вздохнула с облегчением.

И я и вправду рада. Хотя, честно признаться, испытываю еще большее облегчение оттого, что ко мне больше нет никаких претензий. Это была не я. Ничто из этого не было делом моих рук.

— Но как? Я хочу сказать, все же было так хорошо рассчитано — как же она узнала, что у меня случится провал в памяти, что я не смогу доказать, где была в ту ночь, когда похитили Оливию?

— Джейми рассказала нам все — вопреки советам своего адвоката, естественно. У нас есть несколько часов записи, где она подробно описывает, как все это спланировала и как с помощью Клэр и Пола смогла использовать ваше недомогание против вас. По ее словам, она знала, что стресс вызывает у вас провалы в памяти, поэтому все, что ей оставалось сделать, это обеспечить вам этот стресс в достаточном количестве, а затем внимательно следить за вами, чтобы понять, когда настал момент нанести удар. Она уже довольно давно наблюдала за вами, Дженни.

— Да, Эби сказала, что была терпелива.

— Джейми — очень изобретательная молодая женщина. Жаль, что она не смогла найти этому лучшего применения. Она вполне могла бы заслужить любовь и внимание, которых так жаждала, если б сумела себя реализовать.

— Талья, — говорю я, приподнимая брови. — Сомневаюсь, чтобы хоть что-нибудь произвело впечатление на мою… нашу… мать.

А вот мой отец явно был бы весьма впечатлен изобретательностью Эби. Хотя что-то подсказывает мне, что если б он догадался, зачем она это делает — чтобы подставить его принцессу, — она, возможно, в один прекрасный момент и не выбралась бы обратно из тюремных стен.

Глава 75

Дженни

— Ты только посмотри на себя, Нэнси Дрю! — говорит Ройшин, частично скрытая огромным букетом цветов, который держит в руках. Она даже приседает, чтобы положить его на стол. Медсестра, которая только что извлекла катетер капельницы из моей руки, готовя меня к выписке, бросает на нее строгий взгляд.

— О, я знаю, — продолжает Ройшин. — Не волнуйтесь, я приехала забрать Дженни. Цветы мы возьмем с собой.

Она закатывает глаза, когда медсестра уходит.

— Всегда любишь нарушать правила, угу? — говорю я.

— Кто бы говорил, подруга… Просто не могу поверить в то, что ты сделала. — Ройшин присаживается на край кровати, и я вижу темные круги у нее под глазами. — Зря ты соврала мне, Джен.

— Знаю. И, задним числом… — Вздыхаю, а затем виновато улыбаюсь ей. — Мне и вправду жаль. Я не хотела сознательно подвергать тебя опасности. Ты — моя единственная подруга.

Ее лицо смягчается.

— Да, это правда. — В уголках ее глаз появляются морщинки, когда она улыбается. — И я горжусь тобой. Похоже, ты проделала потрясающую работу. Если не считать того, что тебя едва не зарезали.

— Если б не ты, я никогда не просекла бы связь. Оливию убили бы, и без признания Эби я так и осталась бы главным подозреваемым.

— Я рада, что все закончилось, Джен. Просто не могу себе представить, как это было тяжело. Как думаешь, навестишь потом своего папаню, расскажешь ему, как он впустил в твою жизнь психопата — еще одного? Как с его помощью ты тоже чуть не оказалась в тюрьме? — Хотя ее тон в основном саркастичен, слышу под ним гнев.

— Не волнуйся, я не позволю ему вернуться в мою жизнь, Ро. В любом виде, в любой форме. Но надеюсь, что Клэр все ему расскажет. И что ему станет стыдно за то, что как раз он-то и слил Эби всю ту внутреннюю инфу, в которой она нуждалась, чтобы добраться до меня. А я-то, дурочка, всегда верила, что он дорожит своей принцессой…

— Такие люди, как он и Эби, думают только о своих собственных потребностях, Джен. Все, что они делают, преследует их собственные цели. Знаешь, раз уж на то пошло, я бы предположила, что Эби — дочь не только вашей с ней матери, но и твоего отца. Потому что она вроде как унаследовала его ген убийства.

— Ген убийства? Господи, Ройшин… Это звучит ужасно.

— Наверное, я только что это придумала, — говорит Ройшин, улыбаясь, после чего встает и подкатывает к кровати инвалидное кресло. — А может, в каком-то фильме видела. Но в этом определенно что-то есть — генетические факторы и все такое.

— Ну да, — отзываюсь я в некотором замешательстве.

Ее лицо бледнеет.

— В смысле, к тебе это явно не относится! Я вовсе не намекаю…

— Все нормально. Я поняла, что ты имела в виду. Но, может, тебе стоит держать в голове эту теорию насчет природной тяги к убийству, если ты попытаешься усадить меня на эту штуку? — Указываю на инвалидное кресло. — Меня отсюда не выкатят, как какую-нибудь калеку!

Ройшин смеется и отодвигает инвалидное кресло в сторону.

— Вы такая упрямая, миссис Джонсон!

Звучание собственной фамилии, которую я носила последние одиннадцать лет, наполняет меня грустью.

— Не уверена, что смогу долго оставаться миссис Джонсон.

— Ох, лапочка… Мне жаль, что Марк сделал то, что он сделал. Но ты же понимаешь, что он поступил так из лучших побуждений. Он любит этих детей.

— Да. И я тоже.

— Он приходил тебя навестить?

— Нет. Предпочел трусливо спрятать голову в песок, ясное дело.

— Я поговорю с ним, Джен. Детективы сказали мне, что уже проинформировали его обо всех событиях. Марк знает, что ты ни в чем этом не виновата.

— Но сделанного не воротишь, так ведь? Я просто хочу, чтобы мои дети вернулись ко мне прямо сейчас. Это мои дети. Уже доказано, что я не представляю для них опасности. Элла и Элфи должны вернуться домой, и это все, что меня сейчас колышет. Остальное может подождать.

— Ладно. Тогда давай для начала тебя саму отвезем домой.

Ройшин берет меня под руку, и мы вместе медленно выходим из больницы.

Глава 76

Неделю спустя

Марк останавливается на пороге, когда Элла и Элфи врываются внутрь. Мой муж кажется каким-то другим — может, даже стал меньше ростом, как будто события последней пары недель каким-то образом уменьшили его. Его темные глаза стали еще темнее, свет в них потускнел. Резко отворачиваюсь, не в силах заглянуть глубже. Я отказываюсь испытывать к нему жалость — он выбрал свою дорогу в тот самый момент, когда предал меня. Во второй раз.

— Полегче с мамой, дети, — говорит он, когда те набрасываются на меня. — Не забывайте, что она перенесла операцию.

Марк пытается оттянуть их от меня, но я его останавливаю. Прошло слишком уж много времени с тех пор, как на меня изливалось столько любви.

— Я в полном порядке, — твердо говорю я. — И хочу, чтобы Элла и Элфи обняли меня.

Они обнимают меня, и, несмотря на боль, это лучшее ощущение в мире.

— Мамочка скучала по вам. — Слезы туманят мне зрение. Мы держимся друг за друга еще некоторое время, прежде чем я слегка отстраняюсь. — Вы как, в порядке?

Элфи кивает.

— Мы были у бабули. Она каждый вечер угощала нас сахарными пирожными, — говорит он, широко раскрыв глаза. — С ка-а-акосами!

— С коко-сами, Элфи. Сколько раз тебе повторять? — поправляет его Элла, хихикая. — Не волнуйся, мам. Я проследила, чтобы мы потом почистили зубы. В них о-о-очень много сахара, и, наверное, это от них у меня зубы шатаются.

— Ты такая смешная, Элла… — Бросаю взгляд на открытую дверь — на Марка, который неловко стоит, безвольно опустив руки по швам. — Хорошо, вы двое: не хотите попрощаться с папой, отнести свои сумки наверх и распаковать вещи?

Они целуют Марка и волокут свои пожитки за собой к лестнице. Жду, пока они не скроются, прежде чем повернуться к сломленному человеку у моей входной двери. Человеку, за которого я вышла замуж и которого любила. И наверное, все еще люблю, несмотря ни на что.

— Прости, Джен, — говорит он, прежде чем я успеваю заговорить. — Я все просрал.

Киваю.

— Да, Марк. Именно так. — Мне трудно смотреть ему в глаза — боль слишком сильна. Но я знаю, что и сама не без греха. — Мы оба были хороши, — говорю, наконец поднимая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я должна была уже давным-давно все тебе рассказать.

— Но это не оправдывает того, что я сделал. Я запаниковал, Джен. Нашел всю эту фигню и испугался. Ты можешь простить меня?

Я думала об этом всю прошлую неделю. Вновь и вновь прокручивала в голове то, как все между нами складывалось. Прикидывала, сможем ли мы когда-нибудь достаточно успешно оставить все это позади, чтобы вместе двигаться дальше. И мне казалось, что я вроде пришла к какому-то заключению — по крайней мере, со своей стороны. И вот теперь, когда Марк стоит передо мной, все это отваливается. Легко составить список плюсов и минусов, когда человека, связанного с этими оценками, нет с вами рядом. Когда на вас не смотрят его темно-карие глаза, напоминающие вам о том, что вы любите в нем больше всего. Однако я должна смотреть дальше этого. Чтобы быть справедливой ко всем нам.

— Честно говоря, не думаю, что это возможно, Марк.

Он понимающе кивает. Могу предположить, что Марк и сам боролся с тем же списком «за» и «против».

— Мне очень жаль. Я поступил так, как считал правильным на тот момент.

— Знаю, что совершила ошибку, не поделившись своим прошлым, — говорю я. — Но в конечном счете мне было нужно, чтобы ты просто верил в меня. Может, ты и не знал того, что за мной стоит, но меня-то ты знал! Знал, что я из себя представляю. Сдать меня, даже не попытавшись сначала поговорить со мной… — Голос у меня срывается, я делаю глубокий вдох. — Ты опять причинил мне боль, Марк. Но забрать у меня детей!.. — Гнев сковывает мои слова, когда я выплевываю их сквозь стиснутые зубы. — Это было непростительно. Никакого доверия уже не осталось.

— Полагаю, оно уже было сломано после того, что я тогда сделал. — Он смотрит себе под ноги.

— Ну да, это определенно поспособствовало. Наверное, мне всегда было трудно полностью доверять людям, поэтому я всегда что-то придерживаю при себе. Это не значит, что мы не смогли бы восстановить наш брак и быть счастливы после твоего романа с Оливией. Мы вчетвером могли бы все еще жить хорошей жизнью, если б только ты всегда оставался на моей стороне.

Сила этих слов, кажется, сбивает его с толку. Марк отступает на шаг, глаза его блестят.

— У нас двое замечательных детей. Хоть что-то мы ведь сделали правильно, верно? — говорит он, смахивая ладонью набегающие слезы.

— Да. — Как бы мне ни хотелось тоже заплакать, я держусь крепко, мой голос тверд. — Что бы ни случилось, мы позаботимся о том, чтобы наши решения не повлияли на то, как им расти. Хорошо?

Марк громко шмыгает носом и выпрямляется.

— Согласен, — говорит он, и всей его незащищенности вроде бы как не бывало. — Я собираюсь пожить у Бретта пару недель — порешать кое-какие деловые вопросы. Похоже, мы с ним будем партнерами. А потом, когда мы с тобой немного дистанцируемся от всех этих… событий, может, опять встретимся и поговорим? Определимся, как жить дальше.

— Звучит разумно.

Тот факт, что он принимает предложение помощи от Бретта, говорит о многом. Изменился ли Марк в этом смысле хоть капельку? Или он по-прежнему тот человек, который со всем соглашается, когда его втягивают в то, от чего у него не хватает пороху отказаться? Думаю, он совершает ошибку. Возможно, я и заблуждалась насчет Бретта, подозревая его в том, что он знал, кто я такая, и имел какое-то отношение к недавним событиям, но он будет помыкать Марком, сядет ему на шею — я просто-таки уверена в этом.

— Знаешь, я и вправду люблю тебя. Я никогда не хотел тебя подводить.

Его слова застают меня врасплох. Крепко сжимаю губы и тяжело вдыхаю через нос, чтобы не расплакаться. Марк протягивает ко мне руку, и я быстро отступаю на шаг, чтобы избежать этого. Угроза того, что все мои эмоции выплеснутся наружу, как никогда сильна.

— Пока, Марк, — говорю я, не глядя на него. Закрываю дверь и, уткнувшись в нее головой, слушаю, как под ногами у него хрустит гравий, когда он медленно отходит от дома. Как только шум его машины стихает вдали, отхожу в сторону. Он ушел. Но я больше не совсем одна в этом огромном доме.

Слышу визг, доносящийся сверху, за которым следуют дробные шаги.

— Отдай, Элфи, иначе…

Элфи, видимо, отобрал что-то у Эллы, и она гоняется за ним по лестничной площадке. Нормальная жизнь возобновилась.

Не могу удержаться от улыбки.

Моему браку, возможно, и пришел конец, но я выбралась из этого кошмара со своей свободой и своими детьми. И благодарна за то, что у меня есть будущее. Как и у всех у нас. И, к счастью, ни моя мать, ни отец не будут его частью.

Я наконец-то могу забыть о своих семейных связях с серийным убийцей. Навсегда.

Эпилог

Хрупкое, эфемерное крылышко отделяется одним резким рывком.

Продолжаю смотреть — вижу, как розовый кончик ее языка сосредоточенно просовывается в прореху, оставшуюся пару дней назад на месте двух выпавших передних зубов. Большой и указательный пальцы одной руки пригвождают беспомощное насекомое к деревянному садовому столу, а пальцы другой готовы и дальше расчленять дергающуюся бабочку.

Она аккуратно откладывает в сторонку верхнее правое крылышко — две черные точки на нем похожи на пустые мертвые глаза, — прежде чем оторвать от крошечного тельца нижнее правое. А потом сосредоточенно, не отрывая взгляда от бабочки, приподнимает другую руку, намертво пригвоздившую насекомое к столу. Внимательно наблюдает, как трепещут его оставшиеся крылышки — вначале яростно, а затем все медленней.

Сдаваясь.

Одно из оторванных крылышек подхватывает легкий ветерок, несет через стол. Меня так и подмывает рвануть к ней, остановить ее. Но я не двигаюсь с места — едва дышу. Мне нужно увидеть, что она сделает дальше. Она крепко прихлопывает бабочку ладошкой, пока та не упорхнула прочь — облачко белой пыльцы оседает у нее на пальцах. Раздраженно опускает плечики.

Даже со своей позиции за кухонным окном я ощущаю ее гнев, и страх, замешанный на чувстве неизбежности, поселяется где-то у меня в животе. Я знаю этот тип поведения. Собственными глазами такое видела, в конце концов.

«Господи, прошу тебя — нет!»

Неужели история повторяется?

Возможно ли, чтобы ген убийства пропустил поколение?

Теперь мне придется как следует присматривать за Эллой, пресекать любые психопатические наклонности в самом зародыше. Я не могу допустить, чтобы моя дочь выросла в нечто подобное своему деду.

Я должна защитить ее любой ценой.

Благодарности

В первую очередь хотелось бы выразить признательность чудесному коллективу инпринта «Эйвон» издательства «Харпер Коллинз» за их усердный труд — так много всего происходит за кулисами, и они незаметно для публики проделывают потрясающую работу. Особая благодарность — Хелен Хатуэйт и Торну Райану за их вклад в написание этого романа. Я чрезвычайно признательна Торну за его внимание к деталям и бесценные навыки редактирования, которые помогли довести этот роман до ума.

Спасибо моему агенту Энн за ее постоянную поддержку и за то, что сделала наименее веселые аспекты моей работы намного увлекательней. Спасибо моей замечательной семье и друзьям за все, что они делают, чтобы помочь мне сохранить здравый рассудок (хотя бы в разумных пределах). Особая благодарность Кэти О’Нил за ответы на мои вопросы касательно ветеринарии. Ошибки и художественные вольности — все это исключительное мое. Мои друзья-писатели — я так искренне благодарна вам за то, что вы есть в моей жизни!

Огромное спасибо рецензентам и блогерам, которые помогли моей предыдущей книге, «Жена серийного убийцы», добиться такого огромного успеха, прививая людям любовь к чтению, — нет слов, как я вам благодарна! Я была просто потрясена вашей поддержкой и добротой, и уверена, что вы точно так же поддержите и этот роман. Надеюсь, что и читателям эта книга столь же придется по душе!

Примечания

1

«Во все тяжкие» (англ. Breaking Bad) — американский криминальный телесериал, впервые транслировавшийся с 2008 по 2013 г.

2

«Мармайт» — торговая марка бутербродных паст, производимых в Великобритании компанией Unilever.

3

Игра слов: название клиники (Well Combe) близко по звучанию к английскому welcome — «добро пожаловать».

4

Уэст-Кантри (англ. West Country, букв. «Западная страна») — неофициальное название области на юго-западе Англии, приблизительно соответствующей современному региону Юго-Западная Англия. Часто используется по отношению к графствам Корнуолл, Девон, Дорсет и Сомерсет, а также городу Бристоль.

5

Торки (англ. Torquay) — город на южном побережье Англии в графстве Девон, протянувшийся вдоль берега залива Торбей и практически сросшийся с соседним городом Пейнтон. В XIX в. был модным морским курортом, заслужившим за свой климат прозвище Английской Ривьеры. В 1890 г. в этом городе родилась Агата Кристи.

6

«Ночные игры» — американский комедийный боевик режиссеров Д. Дейли и Дж. Голдштейна 2018 г.: Энни и Макс развлекаются тем, что устраивают с другими парами по ночам настольные игры и квесты. Однажды к ним присоединяется брат Макса Брукс, и «постановка» с самого начала идет не по плану. Джейсон Бейтман (р. 1969) — американский актер кино и телевидения из категории «красавчиков».

7

Дартмур — холмистая болотистая местность площадью около 950 кв. км в графстве Девон в Юго-Западной Англии, а также одноименный национальный парк Великобритании. Известна многим как место действия повести А. Конан Дойла «Собака Баскервилей».

8

«Правда или действие» (англ. Truth or Dare) — «салонная» игра, в ходе которой одному из участников, выбранному по жребию, предоставляется выбор: либо честно ответить на какой-нибудь каверзный вопрос, либо выполнить забавное или дурацкое задание остальных игроков, рискуя выставить себя на посмешище.

9

«Уитос» (англ. Weetos) — сухой завтрак в виде колечек с шоколадным вкусом, обычно разводимых молоком.

10

Подпихни-подпихни, подмигни-подмигни — выражение из популярного скетча британского комика Э. Айдла (р. 1949) и его группы «Монти Пайтон», ставшее поговоркой. Означает нетерпеливое желание поскорей перейти к недвусмысленным действиям.

11

Агорафобия — боязнь открытого пространства.

12

Шебби-шик в интерьерном дизайне — стиль, для которого одновременно характерны романтичность, роскошь и налет антикварности. Дословно переводится как «потертый шик».

13

«Каникулы семейки Джонсонов» — американская дорожная комедия 2004 г., снятая К. Эрскином.

14

Здесь и далее: 21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России. — Прим. изд.

15

Баттернат — сорт тыквы. Кроме того, butter — сливочное масло, а nut — орех (англ.).

16

«Некст» (англ. Next) — британская сеть недорогих одежных и обувных магазинов.

17

Газлайтинг — форма психологического насилия, главная задача которого — заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности. Термин восходит к названию пьесы П. Хэмилтона «Газовый свет» (1938) и ее экранизаций, где смоделирована устойчивая психологическая манипуляция, применяемая главным героем по отношению к своей жертве. По сюжету муж молодой женщины переставляет в доме мелкие предметы обстановки и прячет вещи, чтобы создать у жены впечатление, будто она теряет память и рассудок. Главная героиня замечает, что вечерами свет в доме слегка меркнет, в то время как ее муж настойчиво повторяет, что ей это только кажется. На самом деле освещение действительно менялось из-за того, что он включал газовый свет в другой части дома, где искал спрятанные драгоценности.

18

Файлы, отслеживающие пользовательские предпочтения в интернете, кто-то в свое время обозвал по-английски печеньками (cookies).

19

КПС (англ. CPS — Crown Prosecutors Service) — Королевская прокурорская служба.

20

В британских пабах принято заказывать напитки по очереди на всю компанию, даже если она достаточно большая.

21

Образу действий; в данном случае — преступному почерку (лат.).

22

Блэкпульский праздник огней (англ. Blackpool Illuminations) — ежегодный фестиваль электрического уличного освещения, проводящийся на британском морском курорте Блэкпул в графстве Ланкашир еще с 1879 г.

23

«Розмари и Тайм» («Розмарин и Тимьян», англ. Rosemary and Thyme) — британский детективный сериал про двух пожилых сыщиц-любительниц, увлекающихся садоводством.

24

Нэнси Дрю — литературный и кинематографический персонаж, девушка-детектив, известная во многих странах мира. Создана Э. Стратемаэром, основателем книжного издательства «Синдикат Стратемаэра», и впервые появилась в книге «Нэнси Дрю и тайна старых часов», вышедшей в свет в 1930 г.

Content

Элис Хантер
Дочь серийного убийцы

Пролог

Глава 1 Дженни

Глава 2 Марк

Глава 3 Дженни

Глава 4 Дженни

Глава 5 Дженни

Глава 6 Марк

Глава 7 Дженни

Глава 8 Марк

Глава 9 Дженни

Глава 10 Дженни

Глава 11 Дженни

Глава 12 Дженни

Глава 13 Дженни

Глава 14 Дженни

Глава 15 Губитель репейниц

Глава 16 Марк

Глава 17

Глава 18 Дженни

Глава 19 Дженни

Глава 20 Губитель репейниц

Глава 21 Дженни

Глава 22 Марк

Глава 23 Дженни

Глава 24 Дженни

Глава 25 Губитель репейниц

Глава 26 Марк

Глава 27

Глава 28 Дженни

Глава 29 Дженни

Глава 30 Губитель репейниц

Глава 31 Дженни

Глава 32 Дженни

Глава 33 Марк

Глава 34 Дженни

Глава 35 Губитель репейниц

Глава 36 Дженни

Глава 37 Марк

Глава 38 Дженни

Глава 39

Глава 40 Марк

Глава 41

Глава 42 Дженни

Глава 43 Дженни

Глава 44 Марк

Глава 45 Дженни

Глава 46 Дженни

Глава 47

Глава 48 Марк

Глава 49 Дженни

Глава 50 Дженни

Глава 51 Дженни

Глава 52 Марк

Глава 53 Дженни

Глава 54

Глава 55 Дженни

Глава 56 Марк

Глава 57 Дженни

Глава 58 Дженни

Глава 59

Глава 60 Дженни

Глава 61 Дженни

Глава 62 Дженни

Глава 63 Марк

Глава 64 Дженни

Глава 65

Глава 66 Дженни

Глава 67 Дженни

Глава 68 Дженни

Глава 69 Дженни

Глава 70 Дженни

Глава 71

Глава 72 Дженни

Глава 73 Дженни

Глава 74 Дженни

Глава 75 Дженни

Глава 76

Эпилог

Благодарности

Примечания