Константин Левшин

Дезертирство в Красной армии в годы Гражданской войны (по материалам Северо-Запада России)

© К. В. Левшин, 2016

© Издательство «Нестор-История», 2016

Введение

Тема массового дезертирства в Красной армии периода Гражданской войны является малоизученной, особенно в контексте существования дезертиров в условиях ожесточенной борьбы с ними экстраординарных органов – комиссий по борьбе с дезертирством. Вопрос важен с учетом его непреходящего характера, он остается актуальным в настоящее время. В современной России как бегство из воинских частей, так и уклонение от срочной службы являются серьезными проблемами, решение (или нерешение) которых будет иметь значительные социальные последствия. В нашей стране данная тема активно исследуется в юридическом и психологическом аспектах[1].

Сведения о дезертирстве из рядов современной российской армии весьма туманны. Ю. П. Оноколов в своем исследовании отметил, что за 1996–2000 гг. 41 % от всех осужденных военнослужащих осуждены за самовольное оставление части или места службы (ст. 337 УК РФ), а 14 % – за дезертирство (ст. 338 УК РФ)[2]. Весной 1998 г. Главная военная прокуратура совместно с Комитетом солдатских матерей провела акцию «Явка с повинной», направленную на добровольную сдачу на условиях амнистии 17 тыс. дезертиров (по неофициальной информации – до 40 тыс.), сбежавших из частей с 1992 г. По ней за период с 1 марта по 27 мая явилось 3642 человек, было прекращено более 700 уголовных дел. В следующем году прошла аналогичная операция «Беглец». По итогам 1998–1999 гг. добровольно сдались более 8 тыс. дезертиров. Проведение закона об амнистии для них шло непросто. В жарких дебатах в Государственной Думе фракция ЛДПР потребовала исключить рассмотрение закона из повестки дня, а после отказа – голосовала против. Депутаты от КПРФ посчитали, что амнистия только усугубит развал российской армии. В 2001 г. журналисты Л. Букатин и П. Волошин предрекали неизбежный крах российской армии в случае неперехода к контрактной службе и писали о «пяти полках дезертиров»[3].

Уклонение от военной службы является наиболее распространенным среди преступлений против военной службы на сегодняшний день. Главный военный прокурор С. Н. Фридинский в своем выступлении в июне 2007 г. указал, что половина всех преступлений, совершенных военнослужащими-контрактниками, – это именно уклонение[4]. Начиная с 2001 г. в Главной военной прокуратуре и Военном университете идут активные научные исследования по разработке криминалистических методик расследования преступлений военнослужащих, совершенных в районах вооруженных конфликтов, в частности членовредительства, дезертирства и самовольного оставления части или места службы[5].

Известный военный историк Г. Ф. Кривошеев отмечал большое практическое значение изучения истории дезертирства для предупреждения его на современном этапе[6]. Обращение к этой проблеме в контексте Гражданской войны в России открывает малоизученный пласт жизни сотен тысяч людей: крестьян, рабочих, георгиевских кавалеров, сектантов, большевиков, контрреволюционеров, мешочников, уголовных преступников и многих других. Мобилизации в Красную армию собрали их в огромную «теневую», но иногда очень ярко себя проявлявшую социальную группу со своими определенными моделями поведения. Понятие «дезертир» в годы Гражданской войны толковалось расширенно и включало в себя, в отличие от современной юридической практики, и бегство, и самовольное оставление части, и уклонение от призыва. В истории неизменно наблюдался усиленный рост дезертирства в периоды радикальных изменений общественных устоев, когда само бегство становилось испытанным способом сопротивления политике властей[7]. Сотни свидетельств периода Великой французской революции позволили “Journal des sciences militaires” утверждать, «что никогда комплектование армии не было так трудно, как в эпоху революции; никогда в войсках не было такого количества дезертиров, симулянтов, мародеров, трусов, негодяев»[8].

Дезертирство – оборотная сторона медали любой войны. Долгое время проблема рассматривалась исключительно в контексте разработки антидезертирских мероприятий. Полноценная научная дискуссия была начата лишь в 70-х гг. ХХ в. американскими, а потом и западногерманскими историками. В американской историографии сравнительно подробно исследована проблема дезертирства в специфических условиях Гражданской войны в США[9]. В настоящее время этот вопрос активно изучается германскими историками[10]. Современные исследователи У. Бреклинг и М. Сикора отнесли дезертирство к «пренебрегаемой» теме военной истории, предостерегая одновременно от его идеализации и уравнения с пацифизмом[11].

Сам термин произошел от французского désertion – «побег, отступничество». Дезертирство в том или ином виде, равно как и борьба с ним, было присуще любой армии во все времена и неизменно рассматривалось как тяжкое преступление, особенно в военное время. Древние египтяне бежавшим во время боя отрезали язык, а греки «одевали… в постыдное платье, брили им половину головы и в таком виде выставляли в течение трех дней на торговой площади». За беглого спартиата, как человека бесчестного, не могла выйти замуж ни одна девушка. В Древнем Риме за дезертирство полагалась смертная казнь с конфискацией имущества. У германских племен распространенной практикой было вешать дезертиров на деревьях, как изменников, а иные вожди приказывали обрезать им нос, уши, язык или выкалывать глаза[12]. Г. Тард упоминал о всего лишь пяти преступлениях, за которые полагалась смертная казнь по салическому закону, среди них и дезертирство, и трусость, и измена[13].

Суть данного преступления представлялась в дореволюционном отечественном законодательстве в двух аспектах: внутреннем, субъективном – в намерении покинуть службу и внешнем, объективном – в оставлении места службы, что само по себе составляет правонарушение. На тысячу человек среднего списочного состава в русской армии в 1890 г. бежавших было 2,77, в 1891 г. – 2,70, в 1892 г. – 2,59, а за исключением пойманных и добровольно явившихся – 0,71, 1,09 и 0,88 соответственно[14]. Большинство дезертиров в XVIII–XIX вв. представляли окраинные народы Российской империи, и количество бежавших даже не приближалось к масштабам бегства из армии и уклонения от призывов в Первой мировой и Гражданской войнах[15]. Военный теоретик, «русский Клаузевиц», А. А. Свечин писал: «Армии XVIII века, небольшие по размерам, хрупкие, склонные к массовому дезертирству, были не способны преследовать крупные цели войны; в целях борьбы с дезертирством приходилось располагать войска только биваком в поле и довольствовать исключительно подвозом с тыла; зимние кампании были почти исключены»[16].

Проблема массового дезертирства в Красной армии была в большой степени «унаследована» от царской армии, армии революционного 1917 г. Показательно, что документы, приложенные к «Руководству к декретам и постановлениям о дезертирах и дезертирстве», изданному в Петрограде в 1919 г., открываются извлечениями из «Военного устава о наказаниях» русской армии 1916 г.[17] Уже в этом факте видна преемственность борьбы с дезертирством («оставлением службы»), ставшим начиная с 1915 г. настоящим бедствием[18]. 4 августа 1915 г. на секретном заседании Совета министров по вопросу о привлечении в ряды действующих войск «ратников ополчения II разряда» было оглашено заявление министра внутренних дел Н. Б. Щербатова: «Полиция не в силах справиться с массою уклоняющихся; люди прячутся по лесам и в несжатом хлебе». В докладной записке Николаю II (ноябрь 1916 г.) значилось, что из общего числа запаса нужно вычесть «два миллиона людей, состоявших из оставшихся в занятых неприятелем областях, эмигрантов и незаконно уклонившихся от несения военной службы»[19]. В среднем каждую неделю по Петроградскому военному округу в конце 1915 г. задерживалось по 211 дезертиров, а к исходу 1916 г. – уже по 1479 дезертиров[20].

Недовольство войной вылилось в широкое укрывательство беглецов из армии. В отчете нижегородского губернатора были отмечены случаи, когда односельчане силой отбивали от полиции задержанных дезертиров[21]. В январе 1917 г. военный атташе Великобритании А. Нокс информировал о миллионе дезертиров русской армии: «Эти люди живут в своих деревнях, власти их не беспокоят, их скрывают сельские общины, которым нужен их труд»[22].

1917 г. дал бурное развитие дезертирству, несмотря на меры по его сдерживанию (как агитационные, так и репрессивные), хотя те не были планомерными и последовательными и не находили должного отклика в солдатских массах[23]. Февральская революция и последовавшая за ней «демократизация» армии привели к тому, что за первую половину марта из запасных частей Западного фронта самовольно ушли 3 тыс. солдат. Только в армиях Северного и Западного фронтов за 1–7 апреля количество дезертиров составило 7688[24]. Хлынув в тыл, они мгновенно стали одной из характерных черт эпохи. Возможность передвижения по стране людей и грузов была крайне затруднена, так как, по выражению А. И. Деникина, «дороги попали во власть к дезертирам»[25]. В Петрограде, по воспоминаниям дочери британского посла Д. Бьюкенена, «сотни солдат, дезертировавших с фронта, грязных и оборванных, наводняли улицы, праздно толкались на перекрестках, слушая речи агитаторов и экстремистов, или бесцельно катались на трамваях, набиваясь на крыши вагонов и гроздьями свисая с подножек»[26].

И вот уже новая власть была вынуждена ужесточать наказания за дезертирство. Борьба с дезертирством в 1917 г., когда сам термин «дисциплина» представлялся чем-то старорежимно-враждебным, имела свою специфику. Тогда, по меткому замечанию современного юриста О. В. Григорьева, «намного проще было осудить старшего офицера за грубость, нежели применить законные санкции к солдату-дезертиру»[27]. Что делать Временному правительству, выступающему за продолжение войны, но пришедшему к власти в результате событий, застрельщиками которых были в том числе дезертиры и не желавшие отправляться на фронт мобилизованные? Оно логично начало с воззвания к населению, в котором сообщалось, что все находящиеся «в побегах и самовольных отлучках» солдаты и матросы, добровольно явившиеся в войска до 15 мая, будут освобождены от наказания[28]. Эта попытка амнистии провалилась, голос правительства услышан не был.

Постановлением Временного правительства от 26 мая 1917 г. для дезертиров были введены каторжные работы. Еще 9 марта в предписании генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего А. С. Лукомского начальникам штабов фронтов о принятии мер по борьбе с дезертирством сообщалось, что вследствие значительного роста данного явления генерал М. В. Алексеев предлагал принять все меры к задержанию дезертиров и возвращению их в части путем устройства облав и караулов в узловых пунктах. Кроме казачьих частей необходимо было по возможности привлекать полицейские команды и конных разведчиков. Заняв пост Верховного главнокомандующего, генерал Алексеев в письме к военному министру А. И. Гучкову от 16 апреля 1917 г. требовал санкцию на применение ряда мер в отношении дезертиров, а именно: «лишение семей дезертиров прав на паек, лишение права выбора в Учредительное собрание, лишение права на какое-либо земельное улучшение в будущем, и т. д.»[29]. Степень жесткости и решительности этих мер, а также их эффективности была весьма мала.

С начала июля на Юго-Западном и Румынском фронтах «стали эпизодически практиковаться» расстрелы дезертиров[30]. Разложение армии, провал июньского наступления и энергичные требования генерала Л. Г. Корнилова вынудили Временное правительство 12 июля «восстановить смертную казнь на время войны для военнослужащих за некоторые тягчайшие преступления». Как отметил исследователь И. С. Ратьковский, этот шаг был не только попыткой восстановления боеспособности, но и легализацией уже существовавшей практики самочинных расстрелов в армии[31]. Для борьбы с дезертирами и мародерами на Юго-Западном фронте начали создаваться ударные батальоны. В октябре, когда армия была уже безнадежно поражена эпидемией дезертирства, А. Ф. Керенский предлагал создать отдельную группировку до 150 тыс. человек для борьбы с дезертирами и погромщиками в тылу.

Агитационную и просветительскую работу в солдатской среде пытались вести армейские общественные организации (советы, комитеты). В протоколе заседания войскового комитета 653-го пехотного Перемышльского полка (8-я армия, Юго-Западный фронт) о борьбе с дезертирством от 30 апреля предлагались следующие меры: введение денежных штрафов или иной ответственности за укрывательство дезертиров, организация летучих отрядов для поимки беглецов, «предание суду дезертиров, добровольно не явившихся к определенному сроку, и лишение их политических прав», разъяснение через беседы солдатам всей позорности этого преступления. Кроме того, отмечалось, что дезертиры «как изменники Родины и свободы не будут иметь права пользоваться всеми благами свободной России»[32].

Партия большевиков проводила в этом вопросе собственную линию. Весьма типичный случай произошел в Киеве. На заседании Исполкома объединенных общественных организаций, Совета рабочих депутатов и депутатов войск Киевского гарнизона по вопросу о прошедшей в городе 15 мая облаве на дезертиров Исполкомом была предложена резолюция о необходимости борьбы с дезертирством, которое дезорганизует армию и тыл. Фракция большевиков же заявила о несогласии с внесенной резолюцией и предложила свою – о скорейшем окончании войны и о недопустимости поддержки Временного правительства. После того как председатель-меньшевик заявил, что такое предложение могли вынести только сами дезертиры, большевики покинули собрание[33].

Массовое дезертирство 1917 г. в большевистской пропаганде, а потом и в советской историографии неоднократно трактовалось как симптом тяжкой болезни государства, как прогрессивное и революционное (пусть и в большинстве своем стихийно-бессознательное) действо. Дезертиры не только хлынули в родные деревни самочинно занимать землю, но и сыграли заметную роль в политических событиях 1917 г. Они, в частности, усилили напряжение в Петроградском гарнизоне в июне и начале июля, когда дезертиры-агитаторы с фронта несли в запасные части, которым грозила отправка на театр военных действий, политические лозунги вручения всей власти Советам и немедленного мира. Настроения в деревне царили вполне определенные: «…скотину безо всяких пускайте по помещиков земли и пашите земли… берите в руки сейчас, и мы здесь не бросим оружие… и домой придем с винтовками»[34]. Именно дезертиры стали «предвестниками большевизма» в деревне, их возвращение подлило масла в огонь усиливающихся беспорядков[35]. Целый «дайджест» с мест о влиянии дезертиров на революционную обстановку привел в «Истории русской революции» Л. Д. Троцкий[36]. Началась настоящая борьба за солдата между «пораженцами» и сторонниками «войны до победного конца». В стихотворении того времени крах армии описывался следующими словами:

Подлинно настала не житье – малина,

Нонеча солдат

Позабыл, что значит слово дисциплина

Да и вспомнит вряд ль…[37]

Исследователь О. С. Поршнева напрямую связала расцвет массового дезертирства с проявлением усталости от войны. До Февральской революции дезертировали 201 381 человек, а к 1 сентября 1917 г. таковых было уже 1865 тыс.[38] По подсчетам В. В. Галина, с февраля по ноябрь 1917 г. ежемесячно бежали порядка 200 тыс., не считая случаев отказов солдат исполнять приказы, идти в бой[39]. Русский военачальник Н. Н. Головин по личному опыту считал необходимым предварять вопрос о численности дезертировавших констатацией крайне неудовлетворительной постановки дела военной статистики[40] (в Красной армии оно также не будет налажно, см. об этом ниже).

Интересно отметить появление учреждений, называемых «комиссиями для борьбы с дезертирством», еще в середине 1917 г., правда, серьезного следа своей деятельности они не оставили. В коллекции листовок Российской национальной библиотеки хранится документ, датированный 30 июля 1917 г., возвещающий о начале работы такой комиссии в Твери в соответствии с приказом по Московскому военному округу № 852. За членами комиссии закреплялось «исключительное» право проверки документов по отношению к воинской обязанности[41].

В такой огромной и сложной стране, как Россия, массовая мобилизация населения всегда была «своего рода экзаменом сразу по многим предметам, которые предстояло сдавать и правительству, и администрации, и населению»[42]. Трудность и непредсказуемость подобного испытания многократно увеличилась в годы революции и небывалой по масштабам войны.

Вопрос личностной, психологической составляющей дезертирства в исследуемый период сопряжен с рядом связанных между собой моментов. Во-первых, любая война изменяет выработанные в обычной жизни модели поведения, предъявляет повышенные требования к психическому здоровью человека. «Труды и лишения, которые несет боец в обстановке войны, вызывают естественное желание обезопасить себя», – определяющим в данном тезисе Р. А. Муклевича является эпитет «естественное», то есть природное, понятное, само собой разумеющееся желание, основанное на инстинкте самосохранения[43]. Военная служба вообще и тем более боевые действия неизбежно сопровождаются огромными психическими нагрузками. По словам выдающегося психиатра, физиолога В. М. Бехтерева, «каждая война приводит к значительному количеству душевных заболеваний»[44]. Во-вторых, войне гражданской не присущи такие понятия и ценности, как патриотизм, Отечество, вера, в их подлинном, неискаженном смысле. Исследователь Е. С. Сенявская уверена, что «ключевым для морально-психологического состояния войск в условиях войны является формирование определенных ценностных установок (любовь к Отечеству, патриотические чувства, воспитываемые еще в мирное время), представлений о справедливом характере и целях войны, убеждений в правоте и силе своей армии»[45]. Налицо неприменимость или извращение указанных понятий в условиях Гражданской войны в России. Зачастую на первый план выходил набор ценностных ориентиров, которые большевистская пропаганда объединяла термином «шкурничество». И наконец, преемство советской властью многовековой российской государственности и, соответственно, «священного права» использования жизни своих подданных («граждан») было весьма спорно, а кроме того, бегство из армейских рядов являлось испытанным способом сопротивления правящему режиму. По мнению У. Бреклинга и М. Сикоры, огромное значение имеет именно восприятие солдатами (народом) легитимности власти, отправляющей их на войну, их «субъективная готовность к эксплуатации себя»[46]. Как в дореволюционной, так и в советской традиции взгляды народа на власть, отношение к ней определялись взглядами на стратегию и тактику витализма – выживания конкретной личности и его близких в условиях, когда «в жерновах „государственной необходимости“ перемалывались целые социальные группы»[47].

Главным стимулом, который использовался советской пропагандой, которым обосновывалась война, был вовсе не «счастье будущих поколений» или раздувание «мирового пожара» во имя свободы трудящихся всех стран, а вполне «низменные» мотивы: придут белогвардейцы, отберут землю, закрепостят крестьян. Близость «призрака старого мира» подтверждалась фактами или слухами из жизни на территориях, временно занятых белыми. «Рабочие знают, что пощады им не будет, что десятки тысяч их вместе с женами и детьми будут расстреляны и вырезаны озверелыми бандами при занятии города», – гласила петроградская листовка мая 1919 г.[48] В «Сказке о дезертире, устроившемся недурненько, и о том, какая участь постигла его самого и семью шкурника» В. В. Маяковский стращал обывателя следующей картиной реставрации строя:

…а жена его

на дворе

у господ

грудью

кормит

барскую суку.

Мотивации красноармейца поддерживались старыми как мир чувствами. Один из основателей советской военной психологии П. И. Изместьев особо отмечал силу ненависти к врагу, «угрожающему родным очагам, чувство любви к отечеству, чувство долга… С другой стороны, его может двигать вперед привычка к повиновению начальникам, т. е. дисциплина, желание отличиться перед товарищами своей отвагой и мужеством, опасение прослыть трусом или же боязнь наказания при проявлении трусости, наконец, пример начальника»[49]. Каждая война по-разному отвечает на вопрос о мотивации воинов, о необходимости для них поступать «как должно». Современный российский социолог В. В. Серебрянников выделил следующие основные типы военнослужащих: «по призванию», «по долгу», «по обязанности», «профессионально работающие на обеспечение армии и войны», «пацифисты», «антивоенный человек» и др. Подавляющее большинство состава современных армий отнесено им к «воинам по обязанности»[50]. Можно с поправкой перенести характеристики данного типа на рассматриваемый период. Учитывая глубочайший общественный и личный психологический кризис того времени, точнее будет именовать данный тип «воины вынужденные». Исследователь С. А. Павлюченков привел любопытную характеристику состава Красной армии из рапорта офицера-колчаковца: «Красная армия делится на три группы: коммунисты, большевики и мобилизованные… Мобилизованные – грубая животная сила, взятая палкой. Из этой группы масса перебежчиков и сдающихся в плен. Они ободраны и босы, редко в лаптях»[51].

Для того чтобы власть могла требовать от народа поведения с учетом правовых и моральных норм, нужны собственно нормы. Если для той или иной ситуации сложившейся и признанной нормы нет, то индивид вынужден действовать по своему разумению, на основании личной оценки сложившейся обстановки, а также целей и потребностей себя и своих близких. Феномен массового дезертирства в Красной армии можно рассматривать как одну из сторон деформирования как общества, так и личности в годы «всероссийского потопа» 1917–1922 гг., как попытку устроиться в новой, постоянно меняющейся среде.

В свете этого перспективным представляется применение к данной теме социологической теории аномии. Понятие аномии («беззаконие», «отсутствие норм») было введено в область психологии и социологии Э. Дюркгеймом. Под данным термином он понимал такое кризисное состояние общества, человека, причинами которого являются крушение традиционных социальных институтов и норм, притом что идущие им на смену еще не успели сложиться и закрепиться. Как следствие, механизмы сдерживания (община, полиция, власть, церковь) перестают оказывать тормозящее влияние, и амбиции немалой части общества выходят за «традиционные» рамки. Американский социолог Р. Мертон связывал аномию с объективным расхождением между декларируемыми в обществе ценностями, официальными стандартами поведения и реальными возможностями и целями человека, с конфликтом между предписаниями «сверху» и поведением, которое определяется на обыденном уровне «картиной за окном». Оба воззрения могут представлять ценные методологические подходы, с помощью которых можно рассматривать дезертирство как не просто девиантное поведение, но чрезвычайно широкое явление, возникшее при разрыве с прежней системой ценностей и слома не только старого государственного аппарата, но и относительно стабильного и безопасного уклада жизни. Тем не менее необходимо помнить, что уже с 1915 г. бегство из армии и уклонение от призывов достигало впечатляющих размеров. «Духовно-нравственный распад общества в годы Первой Мировой войны, – по замечанию С. В. Ямщикова, – привел к кризису государственности, в том числе ее главного института – армии»[52]. Тектонические изменения в русском обществе 2-й половины XIX – начала XX в. проявились в том числе в массовом дезертирстве. Историк В. П. Булдаков связал вопрос понимания природы солдатского бунтарства с «осмыслением психологии превращения „человека земли“ в „человека с ружьем“ (то есть в вооруженного маргинала)»[53].

В каждую эпоху в отношениях государства и человека преобладает одна из двух «архетипических социокультурных моделей коммуникации» – «договор» или «вручение себя во власть другого»[54]. Крестьянское чувство безысходности и зависимости от высших сил нашли свое отражение в строках Ф. А. Степуна: «Солдатская вера как была, так и будет все той же: царь приказал, Бог попустил, деваться некуда, а впрочем, на миру и смерть красна…»[55] Абсолютное большинство солдат-красноармейцев – крестьяне, и их менталитет был соответствующим. Исследователь А. В. Посадский выделял в крестьянских настроениях Первой мировой войны мотив долженствования («потому что „надо“»), соответственно, они ждали от правительства исполнения своей части «договора», главным образом – в отношении семей мобилизованных[56]. В исследовании о Первой мировой войне М. В. Оськин сделал важный обобщающий вывод, отчасти применимый и к Гражданской войне: «Дезертирство, за исключением принципиального протеста против войны в силу личных убеждений, есть явление именно крестьянское, так как крестьянин почитает войну не просто за ненормальное состояние человеческого социума, но за такое его состояние, которое выбивает человека из его многовековой включенности в природу как органичной части. Неудивительно, что дезертирство было мало распространено в государствах с высокой урбанизацией»[57]. Последний тезис можно принять с рядом оговорок.

Война для крестьян принимала обличие Божьего наказания за грехи, служба носила характер религиозного ритуала. Быть призванным или избежать службы – вопрос фатального характера. В частушке начала ХХ в. пелось: «…с судьбой хорошей зародился, и в солдаты не попал»[58]. Представления о государстве-левиафане, присваивающем себе жизни подданных, не могли вызвать резко отрицательного отношения к дезертирам. Революционные потрясения, ослабление государственных институтов, крах старой «армии-каторги» и принудительные мобилизации сторон-участниц Гражданской войны в России подняли дезертирский вопрос во всей сложности на небывалую высоту.

Сколь «социологически» или «психологически» мы ни подходили бы к проблеме, нужно помнить, что дезертиры – «…продукты военной системы. Без армий не было бы дезертирства», и нельзя рассматривать их в отрыве от истории вооруженных сил[59]. При таком взгляде очевидно, что каждая армия производит собственных, «оригинальных» дезертиров, и сквозь призму дезертирства можно анализировать характерные особенности конкретной армии, в данном случае Красной армии периода Гражданской войны[60].

В 1914–1916 гг. «психологическая мотивация дезертирства была неоднозначной, не носила ни явно антивоенного или пацифистского характера, ни признаков откровенной трусости»[61]. Но по мере нарастания протестного движения в тылу, ухудшения ситуации на фронте, падения авторитета царя (а через него и сакральности власти) проявился принцип, прилагаемый и к Красной армии периода Гражданской войны: «Хуже, чем на позиции, не будет, а когда вернемся – простят»[62]. В сводках ЧК за 1920 г. отмечалось, что в дезертирской среде отсутствует политическая мотивация не служить советской власти, а преобладает мнение не служить вообще никому[63].

Какими бы вескими причинами (а их, применительно к нашей теме, могло быть огромное количество) ни был вызван акт дезертирства, он во все времена в широком мнении считался предательским и подлым деянием. Исходя из этого, понятны многочисленные попытки самооправдания дезертиров, поиск компромисса с собственной совестью. Н. Х. Реден (Вреден), говоря о распаде русской армии осенью 1917 г., писал: «Дезертиры, оставлявшие фронт, боялись общественного осуждения, пока большевики не ободрили их объединяющим кличем: „Мир – хижинам, война – дворцам!“. Подобные лозунги освободили дезертиров от чувства вины, они уже являлись домой не как побитые собаки, а напротив, как борцы за справедливое дело, готовые сражаться на внутреннем фронте»[64].

Антивоенные настроения крестьян нельзя считать проявлением их антипатриотичности, или антигосударственности, или даже антисоветизма. По словам В. В. Кондрашина, «они определялись вполне рациональными, здравыми соображениями, диктовались логикой жизни в условиях „военного коммунизма“»[65]. Представления о патриотизме как о необходимости с оружием в руках защищать лишь свою волость или губернию, до которой, учитывая масштабы страны, от фронта было еще далеко, очень крепко сидели в крестьянских головах и до революции, что неоднократно фиксировалось исследователями Первой мировой войны. Современный историк М. В. Оськин назвал дезертирство в 1917 г. специфическим социокультурным явлением, напрямую отражающим внутриполитические процессы, показателем полного крушения государственности и его атрибутов[66]. Летом 1917 г. Л. Д. Троцкий писал, что массовое дезертирство перестало быть простым результатом «порочной индивидуальной воли», а стало выражением полной неспособности, нерешительности правительства[67].

Интересно рассмотреть период 1914–1922 гг. с учетом как внутренней готовности призывника идти в армию, так и готовности социальных групп (семья, община, рабочий коллектив, учреждение) отдавать «своих» на военную службу. Мировая война унесла два с четвертью миллиона жизней, не считая пленных и калек. Общественные силы были надломлены, страна нуждалась в передышке. Именно в этот момент «мировая бойня» переходила в бойню гражданскую. Самоустранение от нее было логичным принципом поведения множества людей. Индивидуальное желание дезертировать сочеталось с готовностью различных групп укрыть их. Эта поддержка санкционировала преступление. Представления о люфте между законом (государственной позицией) и справедливостью (народной правдой) играли на руку дезертирам.

Радикальный перелом в 1917 г. произошел не только в государстве, но и в умах. Если мобилизации Первой мировой войны, особенно 1914 г., были во многом обусловлены инерцией прошлых призывов, исторической памятью народа, то после Февраля умы отравляло сладкое слово «свобода». Казалось, что все проблемы позади и параллельно весне 1917 г. на русской земле наступал рай. То, что лишь немногие адекватно оценивали ситуацию, возможные последствия произошедшего, только усиливало восторг толп, который стремительно заражал менее подверженных эмоциям обывателей. Зачем лить кровь? Зачем и за что воевать, когда достигнута, завоевана в Петрограде Свобода. Октябрь дополнил эту жажду жить конкретной материальной ценностью огромного морального значения: землей. Война окончательно потеряла свое значение, дальнейшее пребывание на фронте грозило лишь одним: дома землю поделят без нас. Началось повальное «голосование ногами»[68]. И вскоре вся страна предстала как Совет «солдатских дезертиров и безработных рабочих»[69]…

Крушение старой армии, а с ней и понятия о дисциплине, хозяйственная разруха не располагали к тому, чтобы армия крестьян и рабочих смогла избежать такой вневременной болезни, как дезертирство. Масштабные боевые действия, чрезвычайные мобилизационные меры большевистской власти делали каждого, по выражению лидера эсеров B. М. Чернова, «военнообязанным крепостным воюющего государства», которое неотступно и последовательно требовало себе «…всего человека – всего без остатка…»[70]. Ф. И. Дан в своих воспоминаниях вложил в уста собеседника-конвоира мрачную шутку о трехмиллионной Красной армии: «миллион бежит, миллион сидит, миллион ловит и водит»[71]. М. М. Пришвин описал окружающую его жизнь начала 1920 г. как «большой пасьянс» и «раскладывал» его так: «мужики, бабы, спекулянты, евреи, дезертиры, эмигранты, – и когда все сложится – неизвестно». «Три социальных элемента революции», выделенных писателем, – это эмигранты, дезертиры и уголовники[72].

Р. А. Муклевич назвал дезертирство в рассматриваемый период «бытовым явлением»[73]. Его массовость, «повседневность» рождали ощущение безнаказанности. «Солдата тянет к себе [домой]… Солдат знает, что таких ходоков сотни – всех не перестреляешь. И ходит солдат в деревню, несмотря ни на какие строгости. Пока сообщат волостному комиссару о бегстве красноармейца, он часто уже давно в казарме», – писал И. Т. Смилга[74]. По его же выражению, в 1917–1918 гг. «русский крестьянин отступал в деревню с намерением никогда больше не воевать»[75]. В телеграмме от 2 марта 1918 г. отступающие солдатские массы характеризовались как «морально испорченные» четырехлетней бойней[76]. Как выразился Л. Д. Троцкий на одной из лекций в Москве в начале 1919 г., «Ненависть к войне и военщине к началу нашей революции отравила всех рабочих и крестьян»[77]. Трудности организации армии в тот момент адекватно воспринимались В. И. Лениным, он понимал всю сложность работы в стране, «где народ сам смял войну и сам разбил старую армию…»[78]. В апреле 1919 г. он видел в заоблачных цифрах дезертировавших своеобразный критерий – «признаки усталости масс»[79]. О том же, полемизируя с «белогвардейским» взглядом на дезертирство как на активное сопротивление советской власти, писал К. В. Скерский. Он определил его как «естественную реакцию до последней степени переутомленного и надломленного тяготами войны коллективного организма армии»[80].

Любопытно, что в «соображениях о призыве 20-летних в Рабоче-крестьянскую Красную армию», приложенных к протоколу заседания РВСР, армия рассматривалась как наследие армии старой, покалеченной войной физически и, что, пожалуй, главное, психически. Для формирования действительно новых вооруженных сил и предлагалось создавать из призывников «молодых годов» отдельные соединения без примеси «человеческого материала», отравленного «ферментом разложения» царской службы[81]. Отвращение к войне у них было еще не выработано, что позволяло при грамотной политической работе установить твердую дисциплину и бодрый революционный дух, избежав тем самым массового дезертирства. На практике массовое уклонение и собственно дезертирство призывников, например 1900-1901 годов рождения, процветало. Среди причин фактического провала мобилизации и дезертирства из частей красноармейцев 1901 г. р. председатель Псковской губернской комдезертир И. С. Шпынев отмечал следующие: «исключительная малосознательность и недисциплинированность деревенского парня, нигде не бывавшего дальше родной деревни». По его словам, воспитанием и работой с ними никто не занимался, а ведь если, минуя запасные части, «…новобранец сразу же попадет в растлевающую среду общей армейской массы – из него никогда не будет солдата»[82].

* * *

Историография проблемы дезертирства в Гражданской войне достаточно бедна. Она складывалась преимущественно в 20-е гг. XX в. непосредственными участниками этой войны, а также в постсоветский период, после открытия доступа к архивным документам. Краткий обзор отечественной и эмигрантской историографии на первом этапе исследования вопроса (20-е гг.) дан в работе А. В. Долговой[83]. Из написанного еще в ходе Гражданской войны отметим небольшие работы начальника штаба Западного фронта М. Баторского и А. Козакова (Казакова), во многом рассматривающие бандитизм как «демобилизационное явление… вызванное дезертирством»[84].

Первым и единственным на настоящий момент объемным трудом, непосредственно посвященным теме массового дезертирства в Гражданской войне (точнее, борьбы с ним), стала работа С. П. Оликова «Дезертирство в Красной армии и борьба с ним», вышедшая в 1926 г.[85] Сам автор не понаслышке был знаком с данной проблемой, так как с 1919 г. являлся членом Украинской центральной комиссии по борьбе с дезертирством и Орловской окружной комдезертир. С. П. Оликов честно писал о недостатках и просчетах не только в деятельности конкретных комиссий, но и в стратегических подходах к проблеме, показал эволюцию борьбы с дезертирством. Особо он останавливался на взаимоотношениях с сельским населением, где и засел «многомиллионный дезертир». Главной задачей комиссий он считал пополнение армии, а не трату времени на одиночных злостных дезертиров. Автор – ярый сторонник политики «кампаний» – системы совокупных и последовательных действий, включавших в себя подготовительную работу среди местных жителей, «репрессивно-агитационный» этап, последующую явку добровольцев и закрепление успехов этой явки. Основные корни проблемы С. П. Оликов видел в социально-экономических неурядицах и в «болезни роста» – колоссальном увеличении численности Красной армии[86]. Издание завершается документальным блоком, включающим декреты и инструкции по борьбе с дезертирством.

Н. Н. Мовчин в одной из глав работы «Комплектование Красной армии» вел обстоятельный разговор о дезертирстве[87]. Он также опирался в первую очередь на личный опыт. Автор поставил своей целью «проследить эволюцию способов комплектования Красной армии»[88]. Соответственно, на явление дезертирства Н. Н. Мовчин смотрел двояко: с одной стороны, это ослабляющее армию и развращающее тыл явление, а с другой – важнейший (с лета 1919 г.) источник пополнения армии, в отличие от мобилизаций, которые набором некачественного элемента и всевозрастающего числа уклонистов себя дискредитировали и исчерпали. Данный автор, как и С. П. Оликов, сосредоточился на крестьянском характере массового дезертирства и свел проблему к взаимоотношению советской власти и середняка. Работа содержит многочисленный статистический материал, по ряду позиций более точный, чем у С. П. Оликова.

Р. М. Муклевич в труде «Политработа в боевой обстановке»[89] немалое место отвел явлению массового дезертирства в годы Гражданской войны и мерам по борьбе с ним. Главным образом автор говорил об агитации как о «первом и основном» методе. В данной работе совершенно не упомянуты комиссии по борьбе с дезертирством и лишь однажды сказано про абстрактные «органы, ведающие борьбой с дезертирством». Р. М. Муклевич систематизировал типы дезертирства, подробно рассмотрел проблему т. наз. самострела. Интерес представляет работа К. В. Скерского «Красная армия в освещении современников белых и иностранцев»[90], в которой он рассмотрел периодические издания Гражданской войны, сводки и донесения противников большевиков, воспоминания белогвардейцев в том числе, по интересующей нас теме. Работа написана в жанре полемики.

Вопросу дезертирства уделил внимание в своих статьях и С. И. Гусев[91]. Он отнес восстания, вызванные объявлением новых мобилизаций, к явлениям исключительным, имевшим место лишь в «кулацких районах». С. И. Гусев подчеркивал большой урон, который дезертирство наносило армиям и тылам всех воюющих сторон. В русле борьбы с повстанческими и бандитскими элементами интересующая нас тема представлена в исследовании А. Буйского[92].

Важнейшей работой 20-х гг., непосредственно посвященной истории Гражданской войны на Северо-Западе, в которой широко использованы архивные источники, является профессиональный труд Н. А. Корнатовского «Борьба за Красный Петроград»[93]. Это крупнейшее и наиболее обстоятельное исследование по обороне Петрограда в 1919 г. честно и прямо повествует о проблемах красных войск, вскрывает причины поражений. Здесь же мы находим факты и размышления о состоянии дисциплины, о дезертирстве. Этот вопрос автор раскрывал в основном на материалах Псковской губернии. Книга ценна и количественными данными по борьбе с дезертирством. Вопросы дезертирства красноармейцев на Северо-Западе рассматривались также Я. Ф. Барминой и М. Я. Курзиниером[94], А. А. Геронимусом[95], Г. С. Пуховым[96].

Характеристика следующего историографического этапа, его отличие от периода 20-х – начала 30-х гг. содержатся в статье Ю. А. Ильина: «Вопрос о военно-мобилизационной политике властей в деревне и реакции крестьянства на принудительные призывы в ряды РККА был трансформирован в летопись боевых побед Красной Армии над белогвардейцами и интервентами»[97]. Острая тема массового дезертирства всячески лакировалась, ее значение умалялось. Это заметно уже в «пограничной» работе Г. С. Пухова[98], в статьях Н. А. Корнатовского 30-х гг.

Для советской послевоенной историографии был характерен взгляд на дезертирство в Красной армии, представленный, например, в монографии А. С. Умнова. Автор понимал его как проявление «известного сопротивления» со стороны «некоторой части крестьянства» режиму диктатуры пролетариата[99]. «Краткая история Гражданской войны» подчеркивала большую политическую значимость дезертирского вопроса, объясняя его возникновение «темнотой и несознательностью» масс[100]. В двухтомнике «Гражданская война» (1986 г.) явление дезертирства объяснялось как «мелкобуржуазные колебания среднего крестьянства»[101]. Мероприятия по борьбе с этим злом были поддержаны основной массой крестьян, что и привело к успеху. Отождествление дезертиров-красноармейцев с имущими слоями деревни было вполне традиционно для историографии этого периода, их кулацкая сущность особо, иногда натянуто, подчеркивалась. В работе Е. И. Медведева (1974 г.) читаем: «Большинство дезертиров – выходцы из зажиточных крестьян и середняки. Например, из 15 дезертиров села Подъем-Михайловского Самарской губернии 13 имели в хозяйстве от двух до семи лошадей, по 2-3 коровы и много посева»[102]. В «Энциклопедии Гражданской войны» (1983 г.) теме дезертирства в Красной армии отведено чуть более одного столбца (вместе с труддезертирством и дезертирством из белых армий)[103].

Советская историография Гражданской войны на Северо-Западе России обходила почти полным молчанием дезертирский вопрос. Одновременно подчеркивались массовые уклонения крестьян Петроградской губернии от юденичевских мобилизаций, чему противопоставлялось единение фронта и тыла 7-й армии[104]. Факты дезертирства у противников большевиков неизменно выступали одним из важных доказательств неприятия народом «белой идеи», нежизнеспособности их правительств.

На новом постперестроечном этапе разработки проблемы выделим в первую очередь монографию М. А. Молодцыгина «Красная Армия: рождение и становление. 1917–1920 гг.», в которой нашему вопросу уделена часть главы с метким названием «Туда… и обратно»[105]. Автор, оперируя огромным фактическим материалом из фондов Российского государственного военного архива (РГВА), изложил проблему дезертирства как в рамках комплектования Красной армии, так и в социальном плане. В монографии приведен анализ крестьянских писем на фронт, в которых затрагивалась тема дезертирства. Одним из выводов автора стал тезис о том, что нередко деревня сама подталкивала красноармейцев к побегу и возвращению домой. Опыт создания комиссий по борьбе с дезертирством представлялся М. А. Молодцыгину не слишком удачным.

Историк В. И. Голдин в своем историографическом очерке (2000 г.) отметил повышение интереса к проблеме дезертирства у красных и белых, но если последняя была вполне разработана, то «дезертирство из Красной армии ранее специально не исследовалось»[106]. Важные статистические данные содержатся в скрупулезном исследовании Г. Ф. Кривошеева[107]. Краткий обзор развития военно-уголовного законодательства в вопросе об уклонении от военной службы и дезертирстве дан в монографии председателя гарнизонного военного суда Ю. П. Оноколова[108]. Монография В. В. Галина ставит «дезертирский вопрос» на одно из важных мест истории Гражданской войны в России, но данный автор рассмотрел его без опоры на архивные материалы[109].

В современной историографии также следует выделить ряд статей. Работа В. В. Овечкина «Дезертирство из Красной армии в годы гражданской войны»[110] ставила целью комплексно отразить вопрос дезертирства за весь период войны. С. Н. Щеголихина в статье «О воинской дисциплине в Белой и Красной армиях»[111] соотнесла состояние дисциплины противоборствующих сил. Главный вывод автора: большевики использовали более гибкую систему борьбы с дезертирами, потому лучше справились с проблемой. По ее мнению, в годы Гражданской войны «в целом дезертирство… являлось свидетельством того, что личные интересы (пожалуй, впервые в российской истории в столь массовом масштабе) становились гораздо выше официально проводимых государственных»[112]. Статья А. В. Долговой также посвящена проблеме дезертирства как в Красной, так и в Белой армиях[113]. В ней рассмотрены причины, масштабы, характер, последствия данного явления в основном на уральском материале.

Статья М. В. Ходякова «Петроградская комиссия по борьбе с дезертирством в годы гражданской войны»[114] является не только единственной специальной работой по военному дезертирству в Гражданской войне на материалах одной из губерний Северо-Запада, но и первой, анализирующей деятельность отдельной региональной комдезертир в динамике за весь период ее существования. В разделе с говорящим названием «В Красной Армии служить не дай Бог» сборника «Горячешный и триумфальный город» этого автора представлено множество документов, прямо касающихся нашей темы[115].

Начало XXI в. ознаменовалось повышением интереса к теме и выходом ряда работ, раскрывающих аспекты дезертирства и борьбы с ним на местах. В отличие от исследования проблемы уклонения от военной службы, бегства из армейских рядов в годы Великой Отечественной войны, изучение в этой связи периода войны Гражданской не было сковано самоцензурой историков. Многие современные работы по истории Гражданской войны в регионах так или иначе затрагивают эту «экзотическую» и малоисследованную тему, как правило, весьма поверхностно. Например, отметим главу из двухтомной монографии В. И. Бакулина на вятском материале[116]. Заслуживают внимания исследования В. Л. Кукушкина по Вологодской губернии, Н. И. Суркова – по Усть-Сысольску и В. В. Федяшина – по Уфимской губернии, хотя их отличает скорее краеведческий характер[117]. Уральский исследователь С. И. Панькин выдвинул тезис о том, что навешивание на дезертира ярлыка врага только усиливало его антисоветский характер[118]. Основные тенденции развития военно-уголовного законодательства в отношении дезертиров рассмотрены в работе В. В. Никулина[119]. Эти работы, как и монография В. В. Кондрашина[120], статьи А. В. Долговой[121], А. В. Лесных[122], М. Васильева[123], С. В. Маковея[124], М. С. Чудаковой[125] подтверждают тезис Ю. А. Ильина, отнесшего рассмотрение вопросов «военно-мобилизационных усилий» советской власти и «их коррекцию крестьянством» к одной из «прорывных», наиболее актуальных и важных на сегодняшний день (статья вышла в 2000 г.) задач в изучении взаимоотношения государства и крестьянства в указанный период, а значит, и в изучении Гражданской войны[126].

В иностранной историографии наша проблема не разработана в достаточном объеме, главным образом из-за препятствий в работе с архивными материалами. А. Грациози назвал массовое дезертирство питательной средой, главным ресурсом для пополнения политического и криминального бандитизма. По его оценкам, только в сельской местности в 1919 г. по стране «бродили» 1,5 млн дезертиров, причем во второй половине этого года каждый месяц давал по 200 тыс. дезертиров[127]. Т. Шанин констатировал, что, несмотря на массовое дезертирство, большевики много успешнее пополняли ряды Красной армии, нежели белые, которые стойко ассоциировались у крестьян с «завоевателями», с чуждой силой. Зеленые также воевали в основном против белых. Вековые противоречия верхов и низов проявились в Гражданскую войну весьма однозначно, память поколений показала свою силу[128]. Р. Пайпс отмечал, что солдаты всех сражавшихся в Гражданской войне сторон дезертировали при первой возможности и, «за исключением небольшой горстки добровольцев… не имели ни малейшего представления, за что они сражаются»[129]. В его работе «Россия под большевиками» дезертирскому фактору в Гражданской войне отведено не последнее место. Данные о количестве дезертиров Р. Пайпс приводил по С. П. Оликову и О. Файджесу[130], число уклонистов и беглецов, по словам историка, было «исключительно велико». В несколько тенденциозной коллективной монографии французских историков «Черная книга коммунизма» наш вопрос раскрыт в основном с точки зрения репрессий государства против дезертиров и членов их семей[131].

В настоящее время нет ни одной обобщающей работы, на современном уровне раскрывающей это глобальное явление, его влияние на отношения советской власти с обществом (особенно крестьянством), на чисто военный аспект, без постоянного сведения темы исключительно к борьбе с дезертирством. Рассмотрение дезертирства как широкого социального течения, изучение его психологии, тактик выживания, исследование всего многообразия мер (от штрафов до расстрелов, от высмеивания в карикатурах до «позорных» нашивок на форме) по обузданию дезертирства, а впоследствии и легализации дезертирской массы при переходе к мирной жизни, дискуссии о стратегических подходах к проблеме руководителей в центре и на местах выясняют действительно малоисследованные аспекты истории Гражданской войны в России вообще и на Северо-Западе в частности.

Хронологические рамки работы охватывают период с середины 1918 до конца 1921 года. Нижняя хронологическая граница обусловлена переходом к комплектованию Красной армии на призывной основе, что послужило толчком к началу массового дезертирства. Верхняя хронологическая граница объясняется тем, что в 1921 г. произошли радикальные изменения в социально-экономической (переход к нэпу), военной (свертывание масштабных боевых действий) сферах и, как следствие, в деле борьбы с дезертирством: в июне 1921 г. комдезертир были расформированы, а дела о дезертирах были переданы в народные суды. 1921 г. стал первым годом обуздания массового дезертирства, и, хотя проблема стояла еще очень остро, решать ее приходилось уже в новых условиях. Территориальные рамки исследования охватывают Петроградскую, Псковскую и Новгородскую губернии в 1918–1921 гг.

В настоящее время созданы все условия для более глубокого и подробного изучения вопроса с учетом накопления введенных в научный оборот документов и, главное, открытия доступа к обширным и практически нетронутым архивным материалам. Отсутствие идеологического диктата, возможность свободного выдвижения положений и концепций строго на основании выявленных фактов, достижение определенной степени объективности позволяет синтезировать уже имеющиеся и новые данные, что способствует более глубокому и целостному объяснению произошедших событий.

Документальную основу исследования составили фонды региональных архивов Санкт-Петербурга, Ленинградской, Псковской, Новгородской областей. Основой стали малоизученные материалы фонда 5275 (Петроградская губернская комиссия по борьбе с дезертирством) Центрального государственного архива Санкт-Петербурга (ЦГА СПб). Среди прочего в фонде представлены протоколы заседаний комиссии, переписка с различными органами власти, воинскими частями, частными лицами, протоколы допросов и обысков, анкеты дезертиров, отчеты комиссий, образцы фальшивых документов и др. Материалы Псковской губернской комиссии по борьбе с дезертирством рассредоточены по фонду Р-609 (Псковский губернский военный комиссариат по военным делам (1918–1925 гг.)) Государственного архива Псковской области (ГАПО). Аналогичная ситуация имеет место и в фонде Р-1527 (Новгородский губернский военкомат) Государственного архива Новгородской области (ГАНО). Сложный и противоречивый характер взаимоотношений партийных органов и системы комдезертир на губернском, уездном, волостном уровнях показывают материалы фондов бывших «партийных» архивов: Государственного архива новейшей истории Псковской области (ГАНИПО) и Центрального государственного архива историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб).

В Российском государственном военном архиве (РГВА) наибольший интерес представляют фонд 11 – Всероссийский главный штаб (Всероглавштаб) – и фонд 25 888 – Ленинградский военный округ (ЛВО) (бывш. Петроградский (ПВО)). Именно Всероглавштаб замыкал на себе всю систему борьбы с дезертирством, находился в теснейшем контакте с Центральной комиссией по борьбе с дезертирством, куда стекались столь важные для нас отчеты из губерний и военных округов. Делопроизводство Всероглавштаба содержит массу интереснейших документов: переписку, инструкции, отчеты. При военном комиссариате Петроградского округа в 1919 г. была образована Петроградская окружная комдезертир, контролировавшая и направлявшая губернские комиссии интересующего нас региона, что делает материалы фонда 25 888 чрезвычайно ценными. К сожалению, эти документы рассеяны по фонду, а дела собственно окружной комдезертир недоступны для исследователя по причине их ветхости.

Многообразие материалов Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ) в сравнении с тем же РГВА лишний раз подчеркивает, что тема массового дезертирства не только и даже не столько военная. Разработка подходов к данному явлению, обсуждение мер борьбы с ним шли на самом высоком уровне, о чем свидетельствуют документы фондов Р-130 – Совет Народных Комиссаров РСФСР (СНК РСФСР) (1917–1946) – и Р-1235 – Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК). Широта явления дезертирства предопределила большое количество государственных структур, вовлеченных в борьбу с ним. Особо отметим фонды Министерства юстиции РСФСР (Ф. А-353), Народного комиссариата внутренних дел РСФСР (Ф. Р-393). Поиски материалов Центральной комиссии по борьбе с дезертирством завершились частичным успехом: так как после расформирования всей системы комдезертир ее силы были переданы в Наркомат труда и включились в борьбу с «труддезертирами», часть материалов «цекомдеза» оказались в фонде Р-7274 – Центральная комиссия по борьбе с трудовым дезертирством (Центркомтруд).

Документы Российского государственного архива военно-морского флота (РГА ВМФ) позволяют раскрыть специфический подход к дезертирам-краснофлотцам, особенности производства процессов над ними в военном трибунале Балтийского флота. Ленинградский областной государственный архив в Выборге (ЛОГАВ) интересен наличием документов о деятельности Петроградского суда по делам военных дезертиров в 1921 г. (фонд Р-2450). Материалы по уклонению от службы по религиозным причинам почерпнуты из архива Государственного музея истории религии (АГМИР).

Большое значение для анализа проблемы имеет местная и центральная периодика Гражданской войны. В первую очередь необходимо отметить такие издания, как «Деревенская коммуна» и «Беднота», дающие весьма оригинальную картину деревенской жизни и места в ней дезертиров. Партийная и советская пресса исследуемого региона представлена газетами «Петроградская правда», «Северная коммуна» («Известия Петросовета»), «Звезда» и «Псковский набат». Из изданий, ориентированных на красноармейские массы, выделим орган Политуправления 7-й армии «Боевая правда» и журнал «Красноармеец». Также из использованных периодических изданий стоит отметить «Известия Народного комиссариата по военным делам», где, как в официальном органе РККА, представлены и служебные материалы (декреты, инструкции), и дискуссионные статьи по нашему вопросу.

Глава 1. Комиссии по борьбе с дезертирством Северо-Запада России

1.1. Оформление системы борьбы с дезертирством (1918 – весна 1919 г.)

Вначале 1918 г. на развалинах старой армии в условиях развивающейся Гражданской войны и продолжающейся Мировой советская власть приступила к созданию новой армии на основе добровольности. Говоря о Красной армии первых месяцев, необходимо отметить, что «добровольное вступление… не означало, что военнослужащий мог в любое время по собственному желанию оставить военную службу»[132]. Добровольная служба оформлялась подписанием специального обязательства на срок не менее шести месяцев. Декретом ВЦИК от 22 апреля 1918 г. был утвержден текст воинской присяги. Инициатива на местах (например, в Петрограде) по подписанию красноармейцами неких торжественных обещаний была проявлена еще ранее. Данное нововведение рассматривалось как одна из форм «сдерживания военнослужащих от дурных поступков: оставления службы (дезертирства), неисполнения приказов, озорства, мошенничества и т. п.»[133]. С конца марта в петроградских частях пытались уточнить и конкретизировать права и обязанности красноармейцев. В частности, были разработаны «Условия приема и жизни в Красной армии Выборгского района», «Общие обязанности красноармейца», «Условия для вступающих в Эстонский коммунистический батальон», «Обязательство» Особого отряда Красной армии и т. д.

Понятие побега со службы, под которым понималось «самовольное отсутствие свыше пяти дней без всяких на то основательных причин», было раскрыто в декрете «О социалистическом рабоче-крестьянском Красном Флоте» от 14 февраля 1918 г. Предусмотренные декретом наказания соответствовали духу времени: исключение из профессионального союза или демократической организации, а также отдача на общественные работы[134]. Логично, что раньше всего необходимость юридической фиксации данного военного преступления была осознана именно в военно-морском флоте как в традиционно более четко отлаженной, дисциплинированной и консервативной, в силу своей специфики, нежели армия, системе.

Тезис С. П. Оликова о том, что Красная гвардия образца зимы 1917–1918 гг. была «единственной в истории вооруженной силой, которая не знала дезертирства», излишне категоричен – здесь также стоит вести речь только об отсутствии дезертирства массового[135]. В сравнении с армией призывного периода следует также помнить, что количественно бо́льшую долю отнесенных к дезертирам в годы Гражданской войны составили уклоняющиеся от мобилизации, что просто не могло иметь места при добровольческом наборе.

29 мая 1918 г. был издан декрет ВЦИК «О принудительном наборе в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию»[136]. Был сделан шаг, на который, казалось, невозможно было пойти еще в начале 1918 г., когда «жива была еще в памяти старая армия. Живы были еще и ее остатки, которые растекались по всей стране»[137]. Уровень дисциплины в любой армии непосредственно связан с уровнем дезертирства, самовольных отлучек и т. д. Один из пунктов резолюции по докладу Л. Д. Троцкого о создании Красной армии на V съезде Советов 10 июля 1918 г. гласил: «Рабочая и крестьянская Красная Армия должна быть построена на основе железной революционной дисциплины… Хулиганские элементы, которые грабят и насилуют местное население или устраивают мятежи, шкурники, трусы и дезертиры, которые покидают боевые посты, должны караться беспощадно»[138]. Необходимый, по сути, переход к комплектованию Красной армии на основе воинской повинности вызвал естественную волну массового дезертирства, которая к концу 1918 г. стала представлять серьезную опасность для новой власти. Она заключалась не только в ослаблении армии, но и в создании почвы для антисоветских вооруженных выступлений, нарушении работы транспорта, развитии бандитизма, демонстрации безнаказанного нарушения советских декретов.

За 1918 год существенно изменился и классовый характер армии: в добровольческий период большую часть ее составляли рабочие, да и первые мобилизации затронули лишь города. 29 июня 1918 г. был издан декрет СНК о призыве рабочих 1896–1897 гг. рожд., постоянно и временно проживающих в Петрограде и пригородах, а ровно через месяц были призваны рабочие 1893–1897 гг. рожд. всех уездов Петроградской губернии[139]. В августе 1918 г. по Петрограду активно распространялась листовка, в которой, наряду с призывом к матерям, женам и сестрам рабочих «звать» их на призывные пункты, констатировалось, что каждый не явившийся – «враг народа и изменник собственному делу»[140].

Осенью начались массовые призывы крестьян, пришедшиеся как раз на период полевых работ, что также сказалось на уровне уклонения от службы. С этого времени пара «крестьянин-дезертир» стал одним из клише большевистского агитпропа, причем весьма заслуженно. В постановлении, принятом на совещании военных делегатов XI съезда РКП(б) (март – апрель 1922 г.), давалась характеристика Красной армии «…как принудительно собранной живой силы, более чем на 3/4 состоящей из крестьян», из чего и вытекали ее особенности[141]. Говоря о мобилизационных кампаниях этого периода, главнокомандующий Вооруженными силами республики С. С. Каменев подчеркивал, что на местах призывных списков не имелось, никакой специальной подготовки к призыву не велось, а «просто говорилось – таким-то возрастам идти на войну. Каждый мог скрыть свой возраст, однако шел»[142]. Сложилась объективная ситуация, в которой всех подлежащих призыву привлечь просто не представлялось возможным в силу слабости системы, и потому «брали только тех, кто являлись на сборные пункты»[143]. Видный военный и партийный деятель С. И. Гусев писал об отсутствии реальных рычагов воздействия на население и сельские органы власти: «Вспомните, как проводились первые мобилизации. Митингами, манифестацией, листовками»[144]. Иначе и быть не могло, ведь в начальный период мобилизационного строительства Красной армии «учетные аппараты, не говоря уже про места (где их, зачастую, не было), но даже в центре были поставлены весьма слабо»[145]. Более того, в сборнике «Строительство Красной Армии» под редакцией военного комиссара Всероссийского главного штаба В. Г. Шарманова отмечено, что учет населения, подлежащего призыву, начался только после первых мобилизаций[146]. Л. Д. Троцкий говорил о массовой неявке на призывы среди крестьян в губерниях, удаленных от фронтов, где «учет был плох, призывы не брались всерьез»[147]. Воспитание в народной среде подобной «необязательности» в отношении исполнения законов и «простительности» к нарушителям летом – осенью 1918 г. будет оплачено дорогой ценой при последующих призывах. Это «несерьезное» отношение к мобилизациям – отголосок революционно-анархической вольницы 1917 г. и отсутствие восприятия советской власти как пришедшей всерьез и надолго.

Исследователь В. С. Измозик, анализируя сводки о настроениях на местах, отметил как типичные для 1918 г. сведения о нежелании населения выполнять декрет о мобилизации в Красную армию[148]. На VI съезде Советов Петроградской губернии в январе 1919 г. один из уездных представителей заявил в своем выступлении: «Мобилизованные целых волостей не являлись. Человек 300–400 мобилизованных собираются и попадают под воздействие офицеров и кулаков, происходит вооруженное восстание и приходится подавлять его оружием… У нас есть волости, где на мобилизацию смотрят как на что-то враждебное и стараются разрушить ее»[149]. К концу 1918 г. от мобилизации в Красную армию по Советской России уклонилось 917 250 человек…[150]

Проведение широких мобилизационных кампаний в России неизменно встречало определенное сопротивление того или иного рода со стороны мобилизуемых. Даже говоря о патриотическом подъеме первых месяцев Первой мировой войны, уместно вспомнить о беспорядках и волнениях среди новобранцев. Слова исследователя С. В. Тютюкина об этих событиях вполне ложатся и на рассматриваемый нами период: «Здесь проявилась глубокая, годами копившаяся неприязнь значительной части народа к властям… Ситуация усугублялась привычной для России административной неразберихой, произволом карательных органов, привыкших действовать в основном методом устрашения и подавления»[151].

Меры, применяемые для борьбы с дезертирством во второй половине 1918 г., несмотря на решительность (объявление дезертиров врагами народа и применение массовых расстрелов), не характеризовались организованностью и продуманностью. Анализируя все новые многотысячные наборы в Красную армию и чуть ли не превышавшее их число бежавших и уклонистов, Н. Н. Мовчин сделал любопытный вывод: «пока еще оставались ресурсы для призывов, не было побудительных причин серьезно отнестись к борьбе с дезертирством»[152]. Позднее глава Политуправления Петроградского военного округа К. Г. Аршавский в телеграмме в Псковскую губернскую комиссию по борьбе с дезертирством (далее – ГКД) от 9 января 1920 г. о предстоящей мобилизации 1901 г. рожд. обращал внимание на то, что одной из основных задач на тот период было «приведение в более благоприятное состояние взаимоотношения между числом мобилизованных и числом штыков». Речь шла о необходимости начать, наконец, дорожить каждым призванным, так как «расход человеческого материала чрезвычайно велик», а больших мобилизаций страна уже не в силах была проводить[153].

При отсутствии организованной системы сопротивления дезертирству большая доля ответственности была возложена на партийные структуры. Советский историк В. В. Бритов, конъюнктурно рассказавший в своей монографии об успешном прохождении массовых мобилизаций 1918–1919 гг., все же упомянул, что без «крайнего напряжения» усилий РКП(б) это было бы невозможно[154]. В сентябре 1918 г. Петроградский губернский комитет РКП(б) выработал «Инструкцию партийным коллективам красноармейских частей». Пункты 7 и 8 этой инструкции возлагали на партийные коллективы не только недопущение «утечек» при отправке на фронт, но и борьбу с малодушием бойцов и дезертирством на фронте[155]. Постановлением ЦК РКП(б) от 26 ноября 1918 г. всем членам партии предписывалось «общими энергичными усилиями вызвать скорый перелом в настроении и поведении частей», обратив особое внимание на укрепление дисциплины и на то, чтобы ни одно воинское преступление не осталось безнаказанным[156]. Явственную демонстрацию того, к чему это приводит и на фронте, и в тылу, дал 1917 г.

С лета 1918 г. началось создание системы военно-революционных трибуналов (далее – ВРТ), что логично шло параллельно с первыми крупными призывами в Красную армию, оформлением проблемы массового дезертирства. Первоначально на отдельных участках фронта по личной инициативе комиссаров и командиров возникали разного рода чрезвычайные органы («тройки», трибуналы, военно-полевые суды), которые включились в борьбу с военными преступлениями, в том числе с дезертирством[157]. В беседе с корреспондентом «Северной коммуны» председатель ВРТ при РВСР К. Х. Данишевский так обосновал необходимость создания таких трибуналов: «Вошедшие в состав новой армии бывшие солдаты, пережившие период разложения и демобилизации, принесли с собой склонность к дезертирству и беспричинной панике»[158]. Соответственно, на фронте должна была сложится эффективная и скорая на расправу карательная система, приговоры которой оказали бы отрезвляющее влияние на нестойких бойцов. Простую и меткую мысль высказал Л. Д. Троцкий в феврале 1919 г., отметив, что армия революционной, переменчивой эпохи по сути своей есть «нервная армия, которая живет порывами…» и может дрогнуть, побежать вследствие любых неудач[159].

Практическая борьба с дезертирством в 1918 г. легла во многом на плечи ЧК, но, несмотря на масштабность массового дезертирства (сотни тысяч человек), эта задача была для них третьестепенной. В историографии по исследуемому региону этот вопрос не нашел достойного отражения[160]. По сведеньям М. Я. Лациса, по состоянию на 18 сентября 1918 г. в одной только Новгородской губернии было задержано 11 150 дезертиров[161]. Используя материалы периодической печати, петербургский исследователь И. С. Ратьковский выявил 80 случаев применения высшей меры наказания органами ЧК за дезертирство в 1918 г.[162] На этом этапе подавляющая часть извлеченных дезертиров отправлялась обратно в части, лишь те, чей побег был отягчен уголовными преступлениями, контрреволюционной деятельностью или же совпал с тяжелой военной обстановкой, подлежали суду. Уездные ЧК, имевшие, как правило, весьма слабый кадровый состав, зачастую только усложняли ситуацию с дезертирами, скрывавшимися на селе, неуклюжими или же излишне жестокими действиями провоцировали бело-зеленые восстания. Их упразднение несколько оздоровило отношение власти и населения, способствовало успешности борьбы с дезертирством.

Для борьбы с паникой и дезертирством уже в августе 1918 г. на фронте действовали «специальные конные отряды-десятки», состоящие по преимуществу из коммунистов[163]. Всем начальникам боевых участков Северокавказского военного округа было предписано немедленно сформировать отдельные роты для борьбы с дезертирством. Вскоре за этим последовал приказ: «Выделить при каждом штабе корпуса две контрольные роты для наблюдения в тылу за порядком и задержания дезертиров, к коим применять расстрел»[164]. Л. Д. Троцкий поощрил инициативу командования 5-й армии, где была создана «летучая сотня» для борьбы с дезертирством, и рекомендовал внедрять этот опыт на всех фронтах.

После занятия Красной армией Пскова в ноябре 1918 г. в губернии началась организация особых военизированных подразделений, имевших задачей борьбу с дезертирством, которое здесь зачастую принимало характер вооруженного сопротивления советской власти. В конце 1918 г. по распоряжению Псковского губернского комитета РКП(б) был создан Псковский коммунистический отряд (около 60 штыков). На него были возложены функции «очистки» окрестностей Пскова от дезертиров и белогвардейцев. Подобные формирования были созданы и в других уездах (например, в Островском)[165]. Постепенно в отдельных районах исследуемого региона появлялись не только силовые подразделения, но и временные структуры, организующие и координирующие антидезертирскую деятельность. Так, например, в начале 1919 г. в Луге действовал «Военно-революционный штаб отрядов по усмирению кулацко-белогвардейских мятежей и борьбе с дезертирством»[166].

Приказом председателя РВСР № 44 от 7 октября 1918 г. обязанность задерживать дезертиров и доставлять их в штаб полка или дивизии возлагалась на сельсоветы и комбеды, ответственными за неисполнение считались их председатели. Каждый добровольно сдавшийся властям дезертир, который являлся в штаб дивизии и говорил: «Я дезертир, но клянусь, что дальше буду сражаться честно», – должен был быть прощен и допущен к исполнению «высоких обязанностей» красноармейца[167]. Одновременно тот же приказ грозил расстрелом на месте за любую попытку сопротивления со стороны дезертира.

Постановлением РВСР от 24 октября 1918 г. все меры к розыску скрывшихся красноармейцев должны были принимать окружные военные комиссары и войсковые начальники, «распоряжениями которых формировались воинские части, давшие дезертиров»[168]. По прибытии эшелона с красноармейцами надлежало провести проверку личного состава, выявить «летчиков» и подключить к их поимке окружные военкоматы (далее – ОВК) и войсковых начальников[169]. Приказом РВСР № 283 от 22 ноября 1918 г. все отставшие от следующих на фронт эшелонов должны были предаваться революционному суду как дезертиры. Отмечалось, что они деморализующе воздействуют на красноармейцев и парализуют работу транспорта[170]. В это время, когда потенциальная мобилизационная база большевиков была далеко не исчерпана, на первом месте находилась не проблема недополучения Красной армией боевых единиц, а «побочные» негативные эффекты бегства: перебои в работе железных дорог, удар по авторитету советской власти, создание взрывоопасной ситуации в тылу и т. д.

С самого начала важная роль в деле борьбы с дезертирством отводилась агитации, главным образом силами периодической печати. Признавалось необходимым «…создать среди трудовых масс населения и прежде всего в самой Красной Армии понимание всей преступности дезертирства в тех условиях, в каких находится наша страна, и настроения к дезертирам, нарушающим основной долг граждан Советской республики»[171]. На деле же до января 1919 г. должного внимания этой теме на страницах газет не уделялось.

Проблема дезертирства и уклонения от мобилизации была равно актуальной для всех противоборствующих сторон в Гражданской войне. Важнейшим делом для них было успешное проведение призыва, сокращение дезертирства из армейских рядов; нужно было «заставить новобранцев воевать, а не разбегаться после первого же боя»[172]. В обвинение белым режимам Г. Раковским была брошена следующая фраза: «Крестьянство с необычайной стойкостью и упорством уклонялось от участия в гражданской войне. Суровые репрессии, драконовские приказы о мобилизациях не могли парализовать массового, чуть ли не поголовного, дезертирства из рядов „русской армии“»[173]. По большому счету, приведенное высказывание применимо ко всем вооруженным силам гражданской войны в России, с той лишь разницей, что пятимиллионная боеспособная Красная армия все же состоялась и победила.

Н. Х. Реден обозначил своеобразную обоюдность дезертирства в войне Гражданской – проблему перебежчиков – так: «Массовое дезертирство было нередким явлением. Из-за него Белая армия теряла и приобретала солдат»[174]. А. Ренсом сообщал о полном нежелании сражаться и у красных, и у белых за отсутствием у них осознанных политических и патриотических убеждений. Скудное снабжение влекло за собой массовое дезертирство и переход на сторону врага, из армии которого они вскоре с немалой долей вероятности бежали вновь[175]. Министр общественных работ Северо-Западного правительства Н. Н. Юденича Н. Н. Иванов писал: «Я близко видел гражданскую войну, и мое заключение: народ наш в массе не принял гражданской войны ни красных, ни белых, и участвовал в ней весьма нехотя»[176]. И для Советской России, и для подконтрольных белым территорий равно подходит следующее описание: «длинные вереницы совершенно молодых и здоровых людей тянутся в глубокий тыл, гонимые безотчетным и слепым чувством страха»[177]. Сравнивая численность противоборствующих сил и масштабы дезертирства в них, Р. Пайпс заметил: «Во второй половине 1919-го из рядов Красной Армии дезертировало каждый месяц больше солдат, чем служило во всей Добровольческой армии белых»[178].

Большинство крестьян было готово сражаться с белыми в своих волостях, но не вдалеке от малой родины. Особенно это было характерно для партизанских, добровольческих формирований, которые зачастую набирались в одной деревне. При переброске на другой фронт такие части в буквальном смысле таяли на глазах. «Земляческие» побеги в родную волость были одной из характерных черт войны.

В ответ на естественное дезертирство и уклонение, вызванное и нежеланием воевать, и неприятием большевистской политики в деревне, «требовались как политическая агитация, так и принуждение, порядок, жестко навязанный рождающимся государством»[179]. Острота вопроса требовала максимально быстрого сложения в чрезвычайных условиях практической и теоретической базы борьбы с дезертирством. Тем не менее на III Партийной конференции Совета коммун Северной области (далее – СКСО) 2 декабря 1918 г. основной докладчик по военному вопросу Б. П. Позерн с удовлетворением утверждал: «… мы провели множество мобилизаций, с которыми не справилось бы ни одно хорошо организованное капиталистическое государство. Нам же удалось проделать это лишь благодаря наличию комитетов деревенской бедноты, которые зорко следят за тем, чтобы никто не уклонялся»[180].

Надежда власти на успешность призывной кампании во многом возлагалась именно на комбеды. Так, приказ Новинского волостного военкомата (Тихвинский уезд Череповецкой губернии) от 20 ноября 1918 г. гласил: «Всем комитетам бедноты вменяется в обязанность проверять отпускные билеты-мандаты у солдат, прибывших в отпуск, и, если таковые окажутся без всяких увольнительных документов – немедленно доставлять в волостной комиссариат. За неисполнение… комитеты бедноты подвергаются ответственности по законам военного времени»[181]. Ноябрьское предписание Запольского волостного военкомата (Лужский уезд) местному комбеду по поводу отправки дезертиров содержало следующие практические подробности: «Вторично предписываю вам принять самые строжайшие меры по отправке проживающих в вашем обществе дезертиров, кои до сих пор не отправились в свои части… При ослушании граждан отправиться в часть, прошу в тот же день переписать их фамилии и список представить в военный комиссариат, который вышлет партизан для ареста таковых и отправки в комендатуру в г. Лугу с рапортом как дезертиров»[182].

Принципиально новым шагом стало образование Центральной комиссии по борьбе с дезертирством (далее – ЦКД). В соответствии с постановлением Совета рабоче-крестьянской обороны (далее – СРКО) «О дезертирстве» от 25 декабря 1918 г. (см. Приложение 1) в нее вошли представители Всероссийского главного штаба (далее – ВГШ), Всероссийского бюро военных комиссаров, Народного комиссариата по военным делам[183]. Временный характер данной комиссии особо подчеркивался, что сказалось и на ее официальном первоначальном названии – Центральная временная комиссия по борьбе с дезертирством. Казалось, стоит взяться за данную проблему «всем миром», и такой неотъемлемый спутник царской армии, как дезертирство, будет изжит. Только с созданием ЦКД мы можем говорить о начале оформления организованной и планомерной борьбы с дезертирством. Тем не менее четкая, прозрачная для самих «борцов» понятная система работы так и не была налажена в течение всей Гражданской войны.

Несмотря на определенную концентрацию дела в руках ЦКД, названное постановление предписывало привлекать к розыску дезертиров «все Советские учреждения»[184]. Для борьбы с массовым дезертирством нельзя было обойтись исключительно военными или узкоспециализированными ведомствами. Еще в сентябре 1915 г., когда уровень данного явления был несравнимо ниже, военное ведомство, сообщая в Министерство внутренних дел о побегах («разбегается почти весь эшелон»), просило о содействии, так как «военное министерство… без помощи гражданской власти бессильно что-нибудь сделать»[185].

Дезертиры в постановлении были охарактеризованы как «некоторые порочные, а подчас и несознательные элементы»[186]. Отметим особенность, которая будет встречаться в подобных декретах и в дальнейшем: дезертирство, несмотря на всю масштабность, представлялось преступлением отдельных субъектов, исключительным случаем. Получалось, что, поднимая важность решения данного вопроса на значительную высоту, подобные определения для конкретного работника на местах психологически, пожалуй, принижали значимость его труда, а следовательно, и ответственность, активность, которую необходимо было проявить на этом поприще.

Признавая всю трудность положения Советской России, постановление «О дезертирстве» квалифицировало его как тяжкое и позорное преступление, на пресечение которого необходимо обратить «всю энергию государственной власти…». Народным комиссариатам юстиции и по военным делам поручалась разработка для ревтрибуналов «инструкций по определению степени виновности дезертиров». Они же, совместно с Наркоматом внутренних дел, должны были устанавливать степень виновности должностных лиц «в случаях недостаточно энергичной борьбы с дезертирством». Для наказания дезертиров определялся чрезвычайно широкий спектр мер: от денежных штрафов до расстрела. Укрыватели карались принудительными работами сроком до пять лет. Ответственность за ведение борьбы с дезертирами на местах возлагалась на комитеты деревенской бедноты, исполкомы советов, военные комиссариаты[187].

Первоначально планировалось ограничиться созданием только центральной комиссии, но скоро стало ясно, что нельзя обойтись без разветвленного аппарата, который охватил бы «…своим щупальцем все отрасли жизни тыла и армии, держащим в своих руках и направляющим предназначенные для борьбы с дезертирством силы»[188]. Тем не менее уже самим постановлением от 25 декабря 1918 г. предписывалось учреждать местные «вспомогательные органы»[189]. Что это за органы, в документе не уточнялось. Итак, ЦКД мыслилась как весьма компактный «штаб-лаборатория» для планирования, координации антидезертирской борьбы, разработки проектов декретов и инструкций. Лишь под давлением необходимости эта комиссия была фактически «размножена» на места, вплоть до волостного уровня, явив на выходе сложную систему с огромным количеством разнообразнейших функций, которые часто вторгались в зоны ответственности других ведомств. Несмотря на это, по авторитетному мнению И. И. Вацетиса и Н. Е. Какурина, «проведение кампании по борьбе с дезертирством и уклонением от мобилизации удалось осуществить благодаря организации целой сети широко разветвленных органов для борьбы с этим злом в общереспубликанском масштабе»[190].

Уже в начале 1919 г. информация о появлении в Советской России «чрезвычайной комиссии по борьбе с дезертирством» и о ее работе стали появляться на страницах «белых» газет[191]. В одной из информационных сводок противников большевиков так описывалась система комдезертир: «По всей России образована сеть органов, имеющих специальное назначение – ловлю дезертиров под разными названиями, начиная от главного управления по борьбе с дезертирством в Москве, всеукраинской центральной комиссией и кончая губернскими и уездными „комдезами“»[192].

Постановление «О дезертирстве» родилось не одномоментно, но прошло череду обсуждений в декабре 1918 г. на весьма представительном уровне. Одним из ключевых стало заседание 19 декабря 1918 г. На нем среди прочих присутствовали председатель РВСР Л. Д. Троцкий и будущий первый глава ЦКД И. Л. Дзевялтовский (Дзевалтовский). Последнему было поручено в течение 24 часов создать комиссию для выработки декрета о борьбе с дезертирством[193]. На данном заседании создаваемая комиссия понималась как «временный орган… с самыми широкими полномочиями». В губерниях и уездах было решено не плодить новых штатных единиц, а пользоваться имеющимися работниками военного и, по мере надобности, других ведомств (внутренних дел, юстиции и др.)[194]. Меры наказания первоначально варьировались от вычета тройного жалования до расстрела, одной из предполагаемых форм ответственности было направление дезертиров на службу в «особо опороченные части»[195].

Первое заседание ЦКД состоялось еще 24 декабря 1918 г. (то есть до выхода постановления «О дезертирстве») и носило подготовительный характер. Заседания 25 и 27 декабря проходили при участии представителей множества ведомств: народных комиссариатов юстиции, труда, продовольствия, путей сообщения, военного отдела издательства ВЦИК, агитационного отдела Всероссийского бюро военных комиссаров. Последнему было поручено принять немедленные меры к развертыванию активной пропагандистской работы. Через Наркомат просвещения было решено привлечь художников для создания серии плакатов, изобличающих дезертиров, на издательство ВЦИК возложили создание брошюры о вреде дезертирства. Силами местных комитетов РКП(б) на ближайшее время было назначено проведение серии митингов о дезертирстве. Началась разработка проектов приказов РВСР об отпусках красноармейцев, о проверке документов на железных дорогах, об утере документов, усилении надзора за регистрацией всех прибывающих военнослужащих, о привлечении к ответственности за проживание дезертиров сельсоветов и домовых комитетов, «о мерах пресечения попыток отдельных красноармейцев к побегу во время пути» и так далее – то есть самого широкого круга нормативных актов, прямо или косвенно затрагивающих дезертирский вопрос[196].

ЦКД было выделено 2 млн руб. на чрезвычайные расходы и помещение на Арбате, д. 35 (впоследствии ЦКД переехала на Большую Никитскую ул., д. 52). Штат ее, по состоянию на май 1919 г., был сравнительно невелик: председатель, члены комиссии (которые весьма вольно относились к обязанности посещать заседания ЦКД), 11 сотрудников секретариата, курьеры и шофер[197]. За отсутствием необходимого опыта и неимением реальных сил хотя бы для остановки огромной волны дезертирства конца 1918 – начала 1919 г. никаких принципиальных результатов деятельность ЦКД на этом этапе не принесла. В феврале 1919 г. по стране было задержано лишь 26 тыс. дезертиров, многие из которых бежали вновь[198].

Для радикального снижения остроты дезертирского вопроса и резкого увеличения мобилизационной базы через возвращение беглецов в Красную армию было решено амнистировать дезертиров, добровольно сдавшихся властям. Приказ РВСР № 17 от 4 января 1919 г. обещал освободить от всякого наказания явившихся в течение двух недель с момента его опубликования. Карой вплоть до расстрела грозили всем, кто не откликнется на призыв до 1 февраля 1919 г.[199] Данная акция в масштабах Советской России результатов практически не принесла. Тем не менее по отдельным сообщениям с мест, в частности начальника комендантской части Новоржевского УВК, добровольная явка в уезде была успешна, те дезертиры, которые имели при себе документы, указывающие на принадлежность к части, отправлялись по месту прежней службы. Остальные были подвергнуты обстоятельным расспросам (справок о них не наводилось) – из них формировались особые команды, отправлявшиеся на пополнение 2-го и 3-го Псковских полков в Вильно. Так, 28 января было отправлено 24, 1 февраля – 43 человека[200]. Явившиеся после указанного срока также направлялись в свои части, но «при сношениях с просьбой привлечь виновных к ответственности». Все прошедшие через военкомат, заносились в особую книгу, чтобы в дальнейшем была возможность отследить факт рецидива. На 11 февраля 1919 г. по уезду в такую книгу было внесено 95 человек, из них 28 дала одна только Посадниковская волость[201].

9 февраля 1919 г. ВГШ, получая и обобщая сведения о все возрастающем пожаре дезертирства, указывал окружным военным властям на необходимость немедленно заставить военных комиссаров и военруков проявить «исключительную энергию и инициативу в деле безотлагательного привлечения этих элементов на военную службу»[202]. Обязательное постановление Комитета рабочей обороны СКСО «К борьбе с дезертирством» (февраль 1919 г.) объявляло работу по ликвидации данного явления «одной из очередных задач всех учреждений Советской России и каждого честного труженика»[203]. По декрету «Об амнистии некоторых категорий красноармейцев к годовщине Красной Армии» все дезертировавшие в первый раз, отбывающие наказание в виде лишения свободы, освобождались «при условии дачи освобождаемыми подписок»[204]. Многие выпущенные из мест заключения дезертировали вновь.

С 25 января 1919 г. на основании приказов ЦКД началось повсеместное создание комиссий по борьбе с дезертирством при губернских и уездных военных комиссариатах. Должности председателей в них заняли представители военных комиссариатов, в качестве членов в них вошли сотрудники отделов культполитпросвета военкоматов и исполнительных комитетов советов[205]. С передачей в руки ГКД судебных функций ЦКД рекомендовал включение в состав комиссий лиц от народных судов, ревтрибуналов или юридических отделов советов[206]. В крупнейших и важнейших городах – Москве и Петрограде – предполагалось учредить так называемые «столичные» комиссии. Район их действий должен был определяться «границами означенных городов по принадлежности», а круг полномочий уравнивался с ГКД[207]. Разделения на чисто городскую и объединяющую уезды губернскую комиссию в Петроградской губернии не произошло, что отчасти отразилось в более позднем именовании Петроградской ГКД: «Комиссия по борьбе с дезертирством города Петрограда и Петроградской губернии». В Москве же была организована столкомдезертир.

ГКД были именно тем уровнем в системе борьбы с дезертирством, на котором сосредоточилась «вся карательная, судебная и предупредительная деятельность»[208]. Они объединили и руководящие, и контролирующие, и исполнительные функции. Главной особенностью ГКД являлись судебные полномочия, которыми они были наделены постановлением СРКО от 29 марта 1919 г. «О предоставлении губернским и столичным комиссиям по борьбе с дезертирством права рассмотрения дел о дезертирстве»[209]. Своей властью они могли накладывать взыскания и наказания на дезертиров и укрывателей.

Заседания комиссий могли открываться при любом количестве присутствующих. Если какой-либо член комиссии не являлся два раза подряд, то он считался выбывшим, а на его место немедленно должен был назначаться другой. В таких случаях проводилась проверка, при установлении неуважительной причины неявки прогульщик признавался виновным в преступлении по должности. Успешность борьбы с дезертирством напрямую была увязана с тем, насколько активными будут вовлеченные в эту работу, смогут ли они «проявить необычайно ярко свою деятельность»[210].

Постановление ЦКД от 28 февраля 1919 г. обязывало военкоматы выделить часть своих сотрудников для ведения делопроизводства комдезертир[211]. Особые секретариаты для ГКД и УКД Северо-Запада стали реально создаваться только после выхода приказа Петроградского ОВК от 23 апреля 1919 г.[212] Они организовывались в составе делопроизводителя, его помощника, двух переписчиков, трех лиц для поручений «для более точного и аккуратного ведения борьбы с дезертирством»[213]. Таким образом, уже изначально создание комдезертир стало дополнительной нагрузкой на военные комиссариаты всех уровней.

Петроградская ГКД была создана приказом Петроградского ГВК № 58 от 31 января 1919 г. на основании телеграммы председателя ЦКД № 90 от 25 января 1919 г.[214] Кроме прочих свою подпись под данным документом поставил будущий председатель Петроградской ГКД, а тогда управляющий делами ГВК А. А. Холшевников (Холщевников). Вскоре, 12 февраля, было публично объявлено о начале деятельности ГКД. Ее возглавил сотрудник для особых поручений при коллегии Петроградского ГВК П. М. Жуков, членами стали А. А. Холшевников и заведующий агитационно-пропагандистским отделом ГВК Темкин. Последний уже с 3 февраля был заменен на представителя Петросовета И. А. Турина[215]. Темкин же, по объяснению председателя комиссии, «„дезертировал“… кажется», уехав на Украину, «…согласно постановлению П. К. (Петроградского губернского комитета РКП(б). – К. Л.), не уведомив Комиссию»[216]. Изначально Петроградская ГКД размещалась на пл. Урицкого, д. 4, в помещениях губернского военкомата, затем переместилось в Кузнечный пер., д. 6. После вхождения комдезертир в состав военкоматов в середине 1920 г. логично последовало возвращение на пл. Урицкого. В качестве одной из первых мер, предпринятых комиссией, отметим выставление застав на мостах Петрограда для «проверки воинских документов у всех проходящих граждан, одетых в военное обмундирование»[217].

В феврале 1919 г. в Петрограде началось формирование районных комиссий по борьбе с дезертирством (далее – РКД) при районных военкоматах и уездных комдезертир (УКД) при УВК в губернии. Статус РКД были аналогичен уездным. Постановление ЦКД от 28 февраля 1919 г. № 192 разрешало ГКД создавать по своему усмотрению волостные комдезертир (ВКД) «при условии, что никаких дополнительных денежных отпусков на сей предмет не будет»[218]. Уже 17 февраля состоялось первое собрание-совещание председателей РКД Петрограда. С начала мая 1919 г., со сведением петроградских военкоматов в три районных, соответствующим образом были объединены и РКД в комдезертир 1, 2 и 3-го городских районов[219]. Территориально они размещались следующим образом: 1-я РКД в д. 18 по 7-й роте, 2-я – в д. 5 по Звенигородской ул., 3-я – в д. 3 по 4-й линии Васильевского острова[220]. Организованная в пригороде Петрограда в промышленном городе Колпине РКД бездействовала и носила «чисто формальный и случайный характер», в общегубернских сводках она даже не отражалась. Экстремальная фронтовая обстановка октября 1919 г. вызвала ее реорганизацию, после чего работа Колпинской РКД наладилась, что привело к стабильному выявлению порядка ста дезертиров в месяц[221].

Из «Отчета о деятельности комиссии по борьбе с дезертирством Петроградского уезда со дня основания до 16 февраля 1920 г.» следует, что днем образования данной комиссии (по-видимому, все же формально) было 5 февраля 1919 г., а уже 6 марта датирована организация ВКД в уезде[222]. Последнее примем с оговоркой: создание ВКД в губернии затянулось на месяцы, а столь оперативное устроение дел в пограничном, неоднородном в этническом отношении уезде выглядит сомнительно. В упомянутом отчете было отмечено, что «о деятельности комиссий за период от образования до 1 апреля 1919 г. сведений в делах… практически никаких не имеется». Количество облав за год (30) и организованных антидезертирских митингов (87) было учтено начиная лишь с середины 1919 г.[223]

По приказу военного комиссара Козловского всех отставших от своих частей и задержанных дезертиров направляли в 1-й Петроградский запасной полк (ул. Халтурина, д. 2) с указанием причины задержания и «отбыл ли наказание или таковому подлежит»[224]. Комендант города А. Я. Клявс-Клявин указывал районным комендантам на необходимость «ежедневно производить по нескольку обысков в домах района и задерживать всех лиц мобилизационного возраста, не зачисленных на службу в войсковых частях. Попутно конфисковывать оружие, военное имущество и спиртные напитки»[225]. О результатах надлежало докладывать ежедневно. Решено было использовать силу печатного слова: самым активным образом рассказывать о вреде и позорности уклонения от призывов и бегства из рядов Красной армии – дезертирстве – в газетах, а также приступить к изданию ряда брошюр на эту тему. При вокзалах организовывались постоянные «заставы» для поимки дезертиров под руководством комендантов вокзалов. По сведениям комендатуры Петрограда, «с момента начала борьбы с дезертирством сократилось число гуляющих по гор<о>ду красноармейцев», а ГВК отметил «необычайный наплыв регистрирующихся в районный Учетный отдел»[226]. Служащих советских учреждений, задержанных при обходах патрулями без необходимых документов, после записи их данных и подтверждения личности ответственными советскими работниками или «за поручительством» членов РКП(б) надлежало освобождать немедленно[227].

Отдельные мероприятия первых недель частично отражены в «Докладе о работах Петроградской Губкомдезертир» от 20 февраля 1919 г. Из этого документа становится ясно, что ничего более эффективного и новаторского, чем проверка документов в узловых точках города и местах скопления населения, в деятельности Петроградской ГКД в этот период не было. В докладе указаны, в частности, следующие акции: 15 февраля – проверка документов в Малом театре, Театре чудес, гостинице «Москва», задержаны 67 человек; 17 февраля – проверка поезда на Белоостров на Финляндском вокзале, задержано «около 25 человек»[228]. Интересно, что уменьшающиеся цифры задержанных были истолкованы как факт обретения опыта и, как следствие, лучшей фильтрации. И действительно, задержка 67 человек не означает, что пойманы 67 дезертиров. Этот доклад был явно приурочен к окончанию срока, данного постановлением СРКО для становления работы комдезертир и общей организации дела. Он вполне мог носить характер отписки, хотя деятельность, несомненно, велась и гауптвахта была переполнена дезертирами[229]. Одновременно доставлять их туда, минуя систему комдезертир, на практике могли самые разнообразные органы.

Освоение нового дела проходило непросто, что на первых порах встречало понимание. На общем собрании Петросовета 6 марта 1919 г. был затронут вопрос о неправомерных действиях одного из патрулей, проверявшего документы у лиц, заподозренных в дезертирстве, на Воронежской улице. По этому пункту слово взял некто Шукет, который призвал не драматизировать ситуацию, а действовать осторожно, ведь ГКД – «это молодая организация, и на первых порах была ошибка»[230].

Петроградская ГКД, по оценке ее сотрудников, «фактически с первых дней своей работы в силу чисто местных условий пользовалась правами Революционных Трибуналов»[231]. Этими «условиями» были колоссальная значимость Петрограда во всех смыслах (идеологически-символическом, военном, экономическом, политическом, транспортном), его пограничное положение. Тем не менее 31 марта 1919 г. было получено разъяснение Петроградского ОВК о том, что впредь, до учреждения при ГКД революционного трибунала (сроки не оговаривались), ей в отношении, например, уклонявшихся от регистрации, были даны полномочия подвергать их лишь тюремному заключению на срок до одного месяца. Для понимания места ГКД в ряду органов административных[232] любопытна приписка о том, что и такие приговоры нужно воспринимать как меры «репрессивного воздействия», а не наказания[233]. Постановление СРКО от 29 марта 1919 г. предоставило всем ГКД права судебного рассмотрения дел о дезертирстве. До того они могли только разделять дезертиров на злостных и незлостных: последних по своему усмотрению возвращать в части, а первых – передавать трибуналам[234].

Несмотря на весьма большой объем бумажной работы, первоначально ГКД не имели своих форменных бланков, печатей, пользуясь печатями ГВК. Через них шло и финансирование комиссий, в том числе и единичные переводы. Например, на «текущие расходы по печатанью объявлений и мелкие канцелярские расходы Губернской и уездным комдезертир переводится в распоряжение губвоенкома для выдачи Вам сорок тысяч»[235]. Чрезмерная и явно мешающая делу зависимость комдезертир от военкоматов в технических и делопроизводственных вопросах быстро стала очевидной. Обладая ограниченными, даже скудными силами и средствами, военкоматы не желали тащить на себе еще дополнительную нелегкую «ношу» в виде отдельных органов – комдезертир.

Каждый член ГКД имел при себе удостоверение с фотографией и мандатом, гласившим, что его владелец «имеет право проводить облавы, проверять документы и арестовывать виновных граждан, подозреваемых в дезертирстве». Их компетенция, естественно, была ограничена территорией города Петрограда и Петроградской губернией. На самоотдаче сотрудников комдезертир серьезно сказывалась загруженность по месту их основной деятельности. Необходимо помнить, что члены комиссий вовсе не освобождались от выполнения обязанностей в своих учреждениях, руководители которых должны были предоставлять им «возможность работать в Комиссии»[236]. Проблема материального содержания сотрудников комдезертир также ложилась на организации, направившие их в состав комиссии. Приказом Петроградского ГВК № 327 от 8 мая 1919 г. председатели комдезертир были освобождены от своих служебных обязанностей в учреждениях, командировавших их на работу в комиссии[237]. Летом 1919 г. член Петроградской ГКД А. С. Славатинский указал в анкете в качестве основной должности – управляющий делами Петроградского ГВК, будучи при этом еще и членом Особой комиссии по учету бывших офицеров, активно занимаясь литературной деятельностью[238]. Что же оставалось на борьбу с дезертирством? Перечисленные сложности, конечно, не измерялись узкорегиональным масштабом и были так или иначе присущи структуре комдезертир повсеместно.

Псковская ГКД была образована 6 февраля 1919 г. Ее неэффективная работа и пассивность уже 18 марта привели к первому переформированию и радикальному изменению состава комиссии. Первым главой ГКД был, по-видимому, Макаров[239], которого уже через месяц сменил губернский военный инспектор Я. Луйк. По состоянию на конец марта в Псковскую ГКД, кроме председателя Я. Луйка, входили: от агитационно-просветительского отдела ГВК – Чеботарев (секретарь), в качестве члена от губисполкома – Бородовский, от юридической части ГВК – Арбузов. Заседания комиссии проходили по субботам, в 14 часов, в кабинете председателя в бывшем Офицерском флигеле Кадетского корпуса. Для канцелярских работ, по отдельному и вряд ли простому согласованию с военным комиссаром, было выделено два переписчика[240]. УКД губернии испытывали острую нехватку кадров, и в их состав в соответствии с местными возможностями вводились должностные лица, тем или иным образом связанные с борьбой с дезертирством, обычно это были сотрудники милиции.

На заседании Псковской ГКД 22 марта 1919 г. был принят план работ губернской и уездных комдезертир. Кроме высылки пикетов для проверки документов, обязательного выяснения личности всех лиц призывного возраста, задержанных без таковых, направления патрулей в «места скопления публики» в плане содержался и порядок проведения «частичных облав». Главными их объектами представлялись базары и рынки. Во избежание анархического характера проведения облав и возможных злоупотреблений эти акции надлежало проводить в присутствии представителей милиции, военкомата, членов УКД[241]. Любопытно отметить, что попадавшихся при проверках и облавах лиц непризывных годов, не вставших на воинский учет, воспринимали как фактических уклонистов. На первый раз им предлагалось немедленно зарегистрироваться, а в случае повторного задержания они рассматривались уже как прямые дезертиры[242].

Новгородская ГКД открыла свою историю лишь с 1 марта 1919 г. В конце февраля должность председателя пока не существующей организации принял комендант Новгорода Бендер[243], ставший почти бессменным ее главой. Сам он обрисовал сложившуюся на тот момент ситуацию следующим образом: «…мне было предложено принять должность… и ведение борьбы против дезертирства в губернии без всякого штата… и я принял от Комиссара только кучу бумаг и телеграмм с объяснением, что в такие-то дни и недели надо представлять сводки в Округкомдезертир и Цекомдезертир»[244]. Тем не менее через посылку множества запросов в советские учреждения к 1 марта комиссия была в целом сформирована, вот только один из членов – представитель ГВК Иванов – почти тут же умер.

Совмещение должностей коменданта города и председателя ГКД, несмотря на многочисленные жалобы на перегруженность и ходатайства самого Бендера об освобождении его от одного из постов, сыграли скорее положительную роль. Он сумел буквально сколотить комиссию и моментально наладить прочный контакт с уголовным розыском, квартальными комитетами. Уже 26 февраля председатель несуществующей ГКД собрал их представителей и разъяснил им важность борьбы с дезертирством, ответственность за укрывательство[245]. Узость работы первых недель проявилась в том, что собственно губерния за пределами Новгорода оставалась не затронутой борьбой. УКД, официально организованные порой даже раньше ГКД, существовали лишь на бумаге и реально начали действовать не раньше мая 1919 г.

Окружные комиссии по борьбе с дезертирством (далее – ОКД) создавались при штабах военных округов. Деятельность ОКД заключалась в извещении нижестоящих комдезертир о распоряжениях ЦКД, их инспектировании и инструктировании, а также предоставлении в Москву отчетов и статистических данных по борьбе с дезертирством. Они контролировали деятельность подчиненных комиссий, накладывали дисциплинарные взыскания за бездействие или неправомерные действия сотрудников комдезертир. На практике к этому списку неминуемо добавлялось посильное участие в вооруженной борьбе с дезертирами и зелеными отрядами, агитационная и издательская деятельность, подготовка сотрудников, кадровая помощь ГКД и УКД. В складывающейся системе борьбы с дезертирством роль ОКД оказалась весьма значительной, она известным образом централизовала работу ГКД в регионе с учетом местной специфики. В Петрограде для работы в ОКД был командирован ряд профсоюзных работников[246]. Ее председателем в мае – июле 1919 г. стал видный впоследствии государственный и партийный деятель Н. А. Угланов. В своих воспоминаниях он удивительным образом присвоил себе и возглавляемым им профсоюзам честь организации антидезертирской работы в Петроградской губернии[247].

С. П. Оликов сделал вывод о далеко не однозначном первоначальном отношении ЦКД к созданным весной 1919 г. по инициативе окружных комиссариатов и в обход центра ОКД. Это утверждение он вывел из анализа первого обращения нового главы ЦКД С. С. Данилова к местным органам власти и комдезертир, в котором он заявил об опоре на ОВК в дальнейшей работе, ни словом не обмолвившись о существовании ОКД[248]. В дополнение к мнению данного автора, который, безусловно, прекрасно знал предмет своего исследования и лично работал в системе комдезертир, добавим, что отсутствие упоминания комдезертир и апелляция исключительно к военкоматам в деле борьбы с дезертирством была свойственна многим нормативным актам различного уровня. Значение и роль местных комдезертир в первые месяцы работы было невелико, и все мероприятия по борьбе с дезертирством проводились в жизнь военными комиссариатами при содействии органов местной милиции, домовых и сельских комитетов[249]. Зачастую комдезертир не без оснований понимались как один из придатков военкоматов и не отделялись от них.

В комдезертир задержанные разделялись на две большие категории: злостные и т. наз. по слабости воли (встречались и другие варианты, например «злостный дезертир на выгодных условиях»). К первой группе были отнесены бежавшие два и более раз, проведшие в бегах более 14 дней, бежавшие с оружием или казенными вещами (исключая им выданные), скрывавшие свою личность или оказавшие сопротивление при задержании[250]. Указанный двухнедельный срок носил весьма условный характер и на практике весьма широко варьировался. Как правило, отсутствие других отягчающих обстоятельств, кроме того, что дезертир провел в бегах, условно говоря, месяц или три, вело к отнесению «летчика» в разряд незлостных. По словам М. А. Молодцыгина, это ориентировало на дифференцированный подход в борьбе с дезертирством, где карательные меры сочетались с воспитательными[251].

Согласно постановлению ЦКД от 10 апреля 1919 г. при вынесении решений комдезертир должны были руководствоваться «своей революционной совестью, правосознанием, интересами обороны Р.С.Ф.С.Р. и усиления мощи ее армии». Наказания выносились именем РСФСР, право контроля судебной деятельности ГКД принадлежало вышестоящим комдезертир (ОКД и ЦКД) и губернскому военному комиссариату[252]. Особо суровое наказание надлежало выносить для беглецов из частей, находящихся в боевой обстановке. Деятельность УКД на данном этапе ограничивалась регистрацией и другой бумажно-учетной работой, направлением в отдельные точки облавных команд[253]. «Руководство по борьбе с дезертирством» было первой обстоятельной инструкцией, разосланной из Москвы, и, хотя в нее постоянно вносились изменения, она стала тем ориентиром, на который равнялись местные комиссии. В «Руководстве…», в частности, особо указывалось, что задержанных по подозрению в дезертирстве никто не вправе освободить, кроме комдезертир[254].

Все дезертиры исследуемого региона, за исключением злостных, передавались в распоряжение Строевого управления ОВК в Петроград. В запасных частях по просьбе Строевого управления дезертиры делились исходя из степени тяжести их преступления. Соответственно и степень контроля, строгость учета была различной. Именно это управление первоначально концентрировало данные о ведении антидезертирской работы в округе, которые систематизировались, обрабатывались и еженедельно представлялись в ЦКД. Впоследствии эта функция перешла к ОКД. По приказу военного комиссара Петроградского военного округа Б. П. Позерна от 10 апреля 1919 г. дезертиры, назначенные в запасные части, должны были направляться «исключительно» в Учетно-пересыльный отдел (наб. реки Фонтанки, д. 90)[255]. Особое внимание при транспортировке пойманных и сдавшихся дезертиров надлежало обращать на надежность конвоя и его численность.

С немалой затратой сил и практически безрезультатно реализовывалось в исследуемых губерниях постановление ЦКД от 28 февраля 1919 г. № 192, по которому УВК, по согласованию с исполкомами, должны были передать на месячный срок в распоряжение УКД сводные отряды по 12–15 красноармейцев и милиционеров (коммунистов и «по возможности конных») для проведения облав. Создание подобных отрядов для, в прямом смысле, «лихого кавалерийского наскока» на дезертиров столкнулось с естественной трудностью – дефицитом лошадей. Только для Петроградской губернии на эти цели требовалось выделить 110–165 лошадей, для Новгородской – до 105, Псковской – до 120[256]. Комдезертир было обещано самое широкое содействие в их приобретении со стороны закупочных комиссий. Сложившаяся ситуация наглядно описана в донесении Псковского ГВК в ОВК от 17 мая 1919 г.: «Чтобы не быть конкурентом, закупка лошадей для уездкомдезертир [была] поручена губернской закупочной комиссии. Ввиду отсутствия кредита закупка лошадей не осуществлена, рассчитывать на скорое удовлетворение лошадьми уездкомдезертир не приходится. На местах кавалеристов не имеется, организация задерживается»[257]. Закупка лошадей даже для фронтовых нужд шла очень медленно, а требование о выделении таковых еще и для УКД (пусть и на небольшой срок) было чрезмерным. К тому же для отрядов по борьбе с дезертирством нельзя было «доставать» любых лошадей – закупаемые должны были удовлетворять «всем требованиям военного ведомства»[258]. Последнее делало проблему почти нерешаемой, тем более что извлечь из уездов всех дезертиров в месячный срок было невозможно.

В развитие постановления Совета труда и обороны от 2 мая 1919 г., объявившего Петроградскую губернию на осадном положении, Исполком Петросовета огласил, что в создавшихся условиях дезертиры и их пособники будут караться высшей мерой социальной защиты. При организации внутренней обороны Петрограда для недопущения проникновения дезертиров с боевых позиций в центр города район тыла был разделен на три участка. На их начальников и была возложена задача борьбы с дезертирами. По всей прифронтовой полосе для поимки дезертиров были организованы заградительные отряды «из лиц, преданных Советской власти», а также специальные кавалерийские дивизионы. В мае 1919 г. «для задержания того потока дезертиров, который хлынул с фронта», Комитет обороны Детско-сельского уезда мобилизовал членов РКП(б), кандидатов и сочувствующих, которые составили боевой отряд в количестве 78 человек (подавляющее большинство из них представляли самую пролетарскую партийную организацию уезда – Колпинскую). В дальнейшем отрядников направили на фронт, а оставшиеся использовались как «заградительные кордоны для… бегущих с позиции»[259]. Деятельность заградотрядов в годы Гражданской войны, проявившаяся в том числе и в борьбе с дезертирством, подробно рассмотрена в книге В. О. Дайнеса[260].

Смысл организации такого рода формирований был передан Л. Д. Троцким так: «Молодой солдат, пытающийся вырваться из огня, в который попал впервые, должен встретить твердую руку, которая властно возвращает его назад с предупреждением о суровой каре всем нарушителям боевого долга. Удирающий шкурник должен наткнуться на револьвер или напороться на штык»[261]. Критикуя же недостаточно эффективную работу заградотрядов, председатель РВСР пояснял: «По-видимому, во многих случаях заградительные отряды сводят свою работу к задержанию отдельных дезертиров. Между тем во время наступления роль заградительных отрядов должна быть более активной. Они должны размещаться в ближайшем тылу наших цепей и в случае необходимости подталкивать сзади отстающих и колеблющихся. В распоряжении заградительных отрядов должны быть по возможности грузовик с пулеметом, или легковая машина с пулеметом, или, наконец, несколько кавалеристов с пулеметами»[262].

Борьба с дезертирством в 7-й армии с мая 1919 г. была возложена на начальника тыла Нарвского участка, члена РВС Западного фронта и 7-й армии В. С. Шатова[263]. Кроме того, постановлением РВС 7-й армии от 11 июля 1919 г. начальниками участков тыла были назначены члены РВС 7-й армии: Междуозерного участка – Восков, Карельского – Харитонов, Нарвского – Семенов, Лужского – Трубачев, Псковского – Залуцкий (временно). На данном отрезке времени передача начальникам тыла функций антидезертирской работы имела положительное значение[264]. Задачи по борьбе с дезертирством в периоды наступлений белых на Петроград были возложены на Нарвско-Петергофский, Московский и Невский районные штабы внутренней обороны, которые являлись ближайшим тылом армии. Они выставляли полевые заставы, препятствуя бегству с фронта и проникновению дезертиров в мобилизованный к обороне Петроград.

Деятельность, прямо или косвенно касающаяся борьбы с дезертирством, активно велась в военных секциях губернских советов. Так, в Петросовете военно-контрольная комиссия секции ведала бытовыми нуждами красноармейцев, социально-юридическая рассматривала заявления и жалобы красноармейцев и членов их семей. Проведением в жизнь решений по заявлениям, постоянными контактами с военными и трудовыми комдезертир ведало разъездное бюро секции[265]. Важнейшими функциями военной секции Петросовета весной 1920 г. были как конкретное «обсеменение полей красноармейцев», так и абстрактное принятие мер по борьбе с дезертирством[266]. Организованная при Петросовете комиссия по освобождению от призыва только на заседаниях 27 и 30 июля 1919 г. рассмотрела 44 ходатайства различных учреждений, по которым 10 человек были освобождены от военной службы, столько же получили двухнедельную отсрочку на передачу дел, остальные прошения были отклонены[267]. В декабре 1919 г. при военной секции Петросовета было сформировано разъездное бюро, которое работало в тесном контакте с ОКД. Сотрудники бюро занимались контролем и инструктированием местных органов власти по вопросам помощи семьям красноармейцев, борьбой с дезертирством и бандитизмом. Несмотря на сравнительно небольшой штат (несколько десятков человек на пять губерний Петроградского военного округа), уже к маю 1920 г. на счету бюро было 55 выездов в уезды, расследование 2793 дел, выявление 1375 дезертиров, проведение 154 митингов и 643 бесед[268].

Постановление Совета труда и обороны от 3 марта 1919 г. «О мерах борьбы с дезертирством» (см. Приложение 1) возлагало на все гражданские и военные учреждения обязанность строго следить за отношением к отбыванию воинской повинности своих сотрудников. Должностные лица, уличенные в укрывательстве, квартирохозяева, в помещениях которых были обнаружены дезертиры, приговаривались к тюремному заключению сроком до пяти лет. Допустившие халатность при проведении в жизнь мер по борьбе с дезертирством карались, в зависимости от конкретных обстоятельств дела, увольнением или тюремным заключением на срок до трех лет. Вдобавок к перечисленным наказаниям могли назначаться и принудительные работы. Для сравнения: по первым декретам начала 1919 г. председателям домкомов и квартирохозяевам грозило лишь до шести месяцев тюрьмы или денежный штраф[269]. Постановление регулировало порядок учета, записи, оформления списков и дел, служащих в учреждениях, для быстрого выявления подлежащих призыву и освобожденных от него. Впоследствии одной из главных проблем, мешающей действительно эффективной борьбе с дезертирством, будет именно массовое незаконное (но выгодное зачастую и работнику, и работодателю) поступление дезертиров на службу в различные учреждения. Их поиск и извлечение оттуда были сложны и трудоемки, несмотря на масштабные проверки организаций и предприятий, репрессии по отношению к виновным как к укрывателям дезертиров.

Становление системы борьбы с дезертирством в общегосударственном масштабе пришлось на январь – апрель 1919 г. Именно тогда были выработаны структура комдезертир, основные формы борьбы, юридические понятия, удалось добиться некоторой (пусть и небольшой) унификации процесса. Как некий знак отметим выход подготовленного военно-юридическим отделением Петроградского ГВК «Руководства к декретам и постановлениям о дезертирах и дезертирстве» в двух частях[270]. Значимость законодательной разработки дезертирского вопроса подтверждает хотя бы тот факт, что в «Систематическом сборнике важнейших декретов. 1917–1920» к таковым из девяти, помещенных в разделе «Красная Армия», непосредственно дезертирству посвящены сразу два[271].

В. И. Ленин в своей государственной деятельности уделял серьезное и постоянное внимание проблеме дезертирства. Только в первой половине марта 1919 г. под его председательством прошло два заседания Совета обороны, на которых данный вопрос был в числе основных[272]. Он регулярно получал двухнедельные сводки-почтотелеграммы о работе центральной и местных комиссий по борьбе с дезертирством, где содержались статистические сведения, перечень основных мероприятий и выпущенных постановлений. Протоколы заседаний ЦКД с рукописной пометкой «т. Ленину» отложились в фондах ГАРФ. Характеризуя ленинский подход к борьбе с дезертирством, С. П. Оликов выделил сочетание силы убеждения пропагандой и агитацией с насильственным принуждением в отношении врагов и «ко всем колеблющимся». Одновременно В. И. Ленин подчеркивал «необходимость величайшей осторожности по части применения принудительных мер», ратовал за важность предупредительных мер, апеллировал к инициативе и сознательности работников комиссий по борьбе с дезертирством на местах[273].

Начальный период был хорошей школой: стало ясно, что с проблемой нельзя справиться ни единичными, хотя и жестокими расправами, ни одним лишь «живым революционным словом», с помощью которого, по мнению Л. Д. Троцкого, можно было творить «чудеса» и сделать «геройский полк» из любых пойманных дезертиров[274]. Только «словом» нельзя было и заставить вернуться в Красную армию сотни тысяч уклонистов и беглецов. Была необходима планомерная поступательная работа целого созвездия различных ведомств (комдезертир, военкоматов, органов социального обеспечения, юридических отделов, Советов, печати, армейских органов, комитетов РКП(б), трибуналов, милиции и др.), которые нужно было заставить договариваться и взаимодействовать друг с другом. Одновременно к началу 1919 г. в Красной армии сложилась и «определенная система органов военной юстиции»[275].

Конкретной вехой, отметившей реальное усиление борьбы с дезертирством, практического начало работы комдезертир Северо-Запада и страны в целом, можно назвать обращение нового председателя ЦКД С. С. Данилова, переданное на места 27 апреля 1919 г. В нем он категорически требовал, под личную ответственность председателей комдезертир, «действительной борьбы и проявления „действительной“ энергии»[276]. Глава ЦКД указывал, что борьбу необходимо вести беспощадно, развив такую энергию, которая позволит достичь в короткий срок результатов, способных вызвать «общее убеждение в невозможности дезертирства». С. С. Данилов предупредил все комдезертир, что их «работа… протекает на моих глазах, всякое ослабление или промедление в работе я данными мне полномочиями пресеку»[277]. Привлечение к ответственности саботирующих антидезертирскую работу должностных лиц (к началу 1921 г. только по Петроградскому военному округу таковых было привлечено к ответственности 1029, среди них немало работников комдезертир и военкоматов)[278], значительная автономизация от военкоматов и достижение соглашений с ВЧК об использовании войск внутренней службы позволили переломить ситуацию и перевести борьбу с дезертирством на новую ступень. Всего за первую половину 1919 г. комдезертир передали в запасные части 900 тыс. человек, и уже с середины года «основным источником пополнения армии вообще и запасных частей в частности стало дезертирство»[279].

Таким образом, неподготовленность государственного и военного аппарата советской власти к естественной волне массового дезертирства при переходе к принудительным призывам привела к экстренному поиску механизмов борьбы с данным явлением. В конце декабря 1918 г. была создана ЦКД, в феврале 1919 г. в рассматриваемых губерниях началась организация местных комдезертир: губернских, уездных и волостных. Их функции и полномочия на первом этапе были размыты, они не обладали самостоятельностью и реальными силами.

1.2. Эволюция комиссий по борьбе с дезертирством Северо-Запада в 1919–1921 гг.

Деятельность Петроградской ГКД представляется верным разделить на четыре периода. Первый (февраль – конец апреля 1919 г.) можно определить как время становления. В течение трех месяцев дело борьбы с дезертирством по всей стране находилось в полуподвешенном состоянии: комиссии работали весьма вяло за отсутствием сил, средств и должного рвения на местах. Как отмечал С. П. Оликов, весной 1919 г. «оперативную работу комиссии еще только нащупывали»[280]. Кроме того, решения местных комдезертир зачастую не выполнялись, попросту игнорировались, они встречались с равнодушием и казенным бюрократизмом, а сил переломить это ситуацию не было. До мая 1919 г. комдезертир находились в полной зависимости от военных комиссариатов, вопреки постановлениям центральной власти.

Второй период – с мая по август 1919 г. – характеризуется активизацией деятельности ГКД и подчиненных ей комиссий на местах, проведением сравнительно успешной недели добровольной явки дезертиров. Н. Е. Какурин и И. И. Вацетис логично увязывали усиление работы Петроградской ГКД с майским наступлением на Петроград армии генерала Родзянко и актуализацией лозунга «Все на защиту Петрограда!»[281]. Тем не менее система борьбы с дезертирством находилась еще в стадии взросления, практически отсутствовал учет, не была налажена связь с уездами. Лишь в августе был осуществлен переход к более или менее точному ведению статистики по извлеченным дезертирам. Частая смена руководства приводила к бесконечной перестройке системы работы ГКД, ее взаимодействию как с нижестоящими, так и с вышестоящими комдезертир, а также военными комиссариатами, партийными и иными органами.

В сентябре 1919 г. А. А. Холшевников перешел с поста председателя ГКД на место заместителя начальника следственной части, а затем стал начальником отделения Особого отдела ВЧК. Третий этап (сентябрь 1919 –май 1920 г.) напрямую связан с именем его преемника, «поэта-чекиста» А. С. Славатинского. Он стал настоящим «долгожителем», пробыв председателем Петроградской ГКД до 6 мая 1920 г. Об этом человеке следует сказать особо.

Александр Сергеевич Славатинский родился в 1892 г. в Самаре в дворянской семье. Из анкетных данных Славатинского следует, что учебу в Петербургском университете на юридическом факультете он не закончил, будучи отчислен с третьего курса за участие в студенческих беспорядках в 1910 г. (этот факт сам Славатинский поместил в графу о репрессиях при старом режиме)[282]. Учитывая деятельность Славатинского на ниве борьбы с дезертирством, особый интерес представляет его отношение к воинской службе, участие в Первой мировой войне, но, по словам литературоведа В. Нехотина, «в армейских архивах нет никаких следов…»[283]. Сам Славатинский сообщал только о прохождении военного обучения с октября по декабрь 1918 г. «в Смольном»[284]. По-видимому, это и был первый опыт военного дела, во всяком случае, например, два других председателя Петроградской ГКД необходимости скрывать факт своего участия в «империалистической бойне» не видели[285]. В дальнейшем Славатинский был, в частности, членом ВРК 2-й армии, после чего занимал ряд ответственных постов в советских и военных учреждениях Петрограда.

А. С. Славатинский серьезно увлекся литературным творчеством. Он сотрудничает с рядом периодических изданий: «Петроградской правдой», «Красной газетой», «Вооруженным народом», журналом «Пламя». Литературным дебютом стала, видимо, публикация в журнале «Пламя» от 14 июля 1918 г. В сборнике, посвященном годовщине Октября, помещены сразу два его произведения под общим заглавием «Первому среди равных Северной коммуны товарищу Г. Зиновьеву, 25 Октября 1917 г. – 25 Октября 1918 г.»[286]. В. Нехотин особо отметил, что в этом сборнике стихи Славатинского «…помещены на почетном месте выше стихов зиновьевского шурина И. Ионова и Н. Клюева»[287]. Только за короткий отрезок рубежа апреля – мая 1919 г. на страницах «Петроградской правды» были опубликованы три его стихотворения. По вступлении в должность председателя Петроградской ГКД времени на литературное творчество оставалось мало, что сказалось на резком сокращении публикаций.

В своей литературной деятельности А. Славатинский неизменно ставил свое перо на службу Революции, печатался на злободневные темы «текущего момента», не стеснялся называть себя «газетным поэтом»[288]:

О, товарищи, в небе блистают перуны

До Невы расстилается яркий пожар, –

И под Знаменем Красным Свободной Коммуны

Песнь одна так и рвет мои звонкие струны:

Береги Петроград, Коммунар!

или

Товарищи, нет нам другого удела,

Как выйти с отточенным острым мечом

За наше рабоче-крестьянское дело,

За волю за хлеб на борьбу с Колчаком[289].

После снятия с поста председателя Петроградской ГКД А. С. Славатинский активно участвовал в борьбе с дезертирством на Западном фронте, где задержался до 1922 г. Именно здесь он получил некоторую психологическую травму[290], отраженную позднее в неизданном при жизни автора стихотворении «Так было»:

Кровь и мозги на каменной стене

И на полу измятая шапчонка…

И это сделал – я!.. О горе мне! –

Я не смогу взглянуть в глаза ребенка…[291]

В 1922 г. со сравнительно скромного поста начальника погранотряда в Западном крае он перешел на работу в Секретный отдел ОГПУ и в марте 1923 г. возглавил его 12-е отделение, которое занималось антисоветскими элементами в сфере литературы, печати и театров. Именно в этот период А. С. Славатинский оказался самым непосредственным образом причастен к следствиям по делам известных писателей и поэтов, в частности М. А. Булгакова[292] и С. А. Есенина, а также политических деятелей А. А. Богданова, Г. И. Мясникова. Стиль его деятельности литературовед В. Шенталинский уложил во фразу «убивал без жалости»[293]. Впоследствии он занимал различные должности в аппарате ОГПУ – НКВД. В 1938 г. в звании майора НКВД был арестован по обвинению в участии в антисоветской организации внутри НКВД и как член «Польской организации войсковой» (для него, как и для многих фигурантов дела, явно сказалось участие в советско-польской войне). А. С. Славатинский был расстрелян 26 февраля 1939 г., реабилитирован 30 ноября 1955 г.

Итак, третий этап деятельности Петроградской ГКД (сентябрь 1919 –май 1920 г.) был сложнейшим, учитывая количество дезертиров в губернии и напряженную обстановку во время наступления Северо-Западной армии генерала Юденича. Как отмечалось в позднейшем отчете о работе Петроградской ГКД, «вплоть до Октября 1919 года в Комиссии не было окончательно завершено ее внутреннее преобразование… Каждый Предкомдезертир считал необходимым вносить преобразование даже в чисто внешнюю сторону работы»[294]. Критическая обстановка на фронтах заставила ЦКД усилить работу по детальному инструктированию комдезертир, повысить контроль над ними, совместно с НКЮ проблема была более детально разработана юридически. Сказался и накопленный опыт.

Едва вроде бы наладившуюся работу комдезертир губернии совершенно перевернул поход Н. Н. Юденича на Петроград. Комиссии западных уездов спешно эвакуировались с отступающей (бегущей) Красной армией, многие ценные кадры затребовал фронт, книги учета, делопроизводственные документы были уничтожены или затерялись. Серьезность дезертирской проблемы в регионе в этот период подчеркивает тот факт, что РВС 7-й армии был специально усилен прикомандированными работниками ЦКД Л. Смирновым и Ф. Владимировым[295]. После отражения наступления работу в южных и западных уездах губернии нужно было организовывать чуть ли не заново. Как отмечал Н. А. Корнатовский, «второе наступление белогвардейцев на Петроград несколько затормозило… планомерную работу комдезов и заставило Советскую власть шире прибегнуть к вооруженной силе для скорейшей ликвидации дезертирства»[296]. Рассмотрение пройденного пути как периода поисков, проб и ошибок, который теперь должен вывести антидезертирскую работу на верную дорогу, отражено в циркуляре, направленном из ОКД в комдезертир Петроградского военного округа в феврале 1920 г., где сказано: «Текущий месяц есть месяц начала организационных работ по борьбе с дезертирством». Завершение этого периода деятельности комиссии пришлось на реорганизацию всей системы комдезертир в мае – июне 1920 г. и вхождение их в состав соответствующих военкоматов, что совпало со снятием с поста председателя ГКД А. С. Славатинского.

Последний, четвертый период (июнь 1920 – июнь 1921 г.) включил в себя объявление о завершении Гражданской войны и свертывание масштабных боевых действий, Кронштадтское восстание. Комиссию в статусе заместителя председателя возглавляли Р. Модлин и И. Порядин. Данный период естественно ограничить расформированием комдезертир и передачу рассмотрения дезертирских дел в народные суды, растянувшуюся на март – июнь 1921 г.

Периодизацию деятельности Петроградской ГКД можно проводить и по времени работы ее председателей (с июня 1920 г. – заместителей председателя, так как формально их отныне возглавлял соответствующий военный комиссар), рамки этапов во многом совпадут, что лишний раз продемонстрирует роль личностного фактора. В первый год работы ГКД нужно отметить грамотную, хотя и не обязательную систему, по которой следующим председателем становился бывший член комиссии, обладавший необходимым опытом и знанием дела. Немаловажно будет добавить, что у всех председателей (заместителей председателей) Петроградской ГКД образовательный уровень был не ниже среднего (в основном неоконченное высшее), все занимали этот пост примерно в одном возрасте (26–27 лет). По национальности, исходя из обнаруженных анкет пяти руководителей данной комиссии (в ранге председателя, а с июня 1920 г. – заместителя председателя), четверо указали свою национальность как русские, один – еврей (Р. Модлин).

По похожему сценарию развивалась работа в Псковской губернии. Распоряжения об образовании «в кратчайший срок» комдезертир в уездах были получены из губернского военкомата 8 февраля 1919 г.[297] По состоянию на апрель 1919 г. можно с уверенностью говорить о наличии не менее пяти (из восьми уездов) УКД, например, Холмская комдезертир была создана 13 февраля 1919 г.[298] Широкое распространение зеленого движения, временное занятие белыми формированиями части территории губернии, в том числе и Пскова, наличие обширных лесных массивов в сочетании со степенью плотности и качества сети дорог, сравнительная бедность населения вносили свою специфику в дело борьбы с дезертирством.

В качестве ориентирующих периодов работы данной комиссии можно выделить следующие. Первый (февраль – май 1919 г.) характеризуется весьма активными, хотя и не планомерными действиями, общей организацией работы. Его завершение пришлось на всплеск дезертирских (и крестьянских вообще) восстаний, захват Пскова эстонскими и белыми частями. В этих сложнейших условиях начался второй период антидезертирской борьбы в губернии (май – сентябрь 1919 г.). Весенние полевые работы 1919 г. и майское наступление белых усугубили и без того катастрофическое положение в дезертирском вопросе. Комдезертир были спешно эвакуированы вместе с прочими советскими учреждениями, ГКД была переведена в Великие Луки, сотрудники Псковской УКД, например, включились в работу Порховской УКД. Эти спешные перемещения в условиях чрезвычайной военной обстановки не могли не сказаться на ослаблении борьбы с дезертирством, о нормальной и планомерной работе не могло быть и речи. В одном из отчетов читаем: «Все эти переезды с места на место страшно тормозили ход работы в смысле канцелярской переписки, не было сплоченности, сведения предоставлялись несвоевременно и т. д.»[299]. В докладе о деятельности Псковской ГКД с 1 августа 1919 г. по 1 января 1920 г. работа в первом полугодии 1919 г. описывалась так: «борьба с дезертирством… велась не организованно, не было постоянных органов, ведающих борьбой с дезертирством, и борьба шла чисто случайная. В большинстве уездов не было Комдезертиров, а если и были, то совершенно не удовлетворяли своему назначению»[300].

В поисках выхода из сложившейся ситуации в июле 1919 г. в Псковской губернии (как и еще в 12 губерниях РСФСР) была создана «Губернская оперативная четверка по борьбе с дезертирством» в составе губернского военного комиссара М. Е. Сергеева (председатель), председателя Псковской ГКД И. Е. Шапочкина (секретарь), главы ГЧК Г. П. Матсона и представителя губкома партии Иванова[301]. Практика создания подобных «четверок» («троек», «пятерок») была весьма распространена в 1919 г., особенно в прифронтовой полосе. Начало ей положила сама ЦКД, создав в июне 1919 г. «особую пятерку». Официально заявленной целью этих образований было уничтожение главарей-организаторов дезертирских банд и «препятствие возможности дезертирам рассеяться в своем районе»[302]. Суть же состояла в создании тесной межведомственной связи для борьбы с дезертирами, в первую очередь с зелеными формированиями. В ходе работы псковской «четверки» губком РКП(б) «предложил» ГКД ликвидировать дезертирство в месячный срок. Местным комитетам РКП(б) вменялось в обязанность предоставлять в распоряжение комдезертир ответственных работников, которые должны были наделяться и вооруженной силой (не менее десяти красноармейцев на каждого партийца)[303].

18 августа 1919 г. ЦКД постановила распустить «четверки», а их функции передать губернской ЧК. В Псковской ГЧК существовал «стол по борьбе с дезертирством», ликвидированный к концу сентября для уничтожения параллелизма в работе. Специальные отряды по борьбе с дезертирством отошли в ведение ГВК для пополнения войск внутренней охраны республики (ВОХР)[304]. Это была «поистине армия внутри страдавшей от дезертирства Красной Армии»[305]. 25 сентября 1919 г. на заседании ГКД слушался вопрос о расформировании «четверок». В вынесенном постановлении отмечалось, что «расформирование Губоперштаба не внесло ослабления и дезорганизации в работе по борьбе с дезертирством», установившаяся в губернии система была признана правильной[306]. В начале октября 1919 г. в Псковскую губернию для руководства комдезертир был направлен приказом Петроградской ОКД специальный инструктор[307]. Этим кадровая помощь Псковщине не ограничилась. До начала 1920 г. ряд работников ОКД занимали должности членов Островской, Опочецкой, Новоржевской УКД, председателя Порховской УКД[308].

Осень 1919 г. ознаменовалось частой сменой председателей. Отследить эти изменения весьма сложно за недостатком материалов и состоянием архивов, к тому же временно исполняющие обязанности председателя ГКД во время его командировок, подписывая документы, зачастую не указывали ни «за председателя», ни «и. о.», ни «врид», а обозначали себя как полноценные главы ГКД. Расшифровка автографов трудна, за исключением подписей члена комиссии В. В. Гофмана и будущего председателя ГКД И. С. Шпынева.

Следующий период (декабрь 1919 – июнь 1921 г.) связан как раз с именем председателя Псковской ГКД И. С. Шпынева, который занял этот пост 15 декабря 1919 г. О начале «нормальной» и систематической работы комиссии речь стоит вести именно с конца 1919 г., а острота дезертирской проблемы не спадала на протяжении всей Гражданской войны, весьма серьезной силой были отряды зеленых. Не случайно, что именно И. С. Шпынев был главным и едва ли не единственным из председателей ГКД Петроградского военного округа сторонником максимально жесткой борьбы с дезертирством, он яро отстаивал необходимость наличия высшей меры наказания в руках ГКД. Это мнение полностью разделяли сотрудники подчиненных ему комиссий, в их донесениях постоянно проскальзывали тезисы о том, что «принудить дезертиров вернуться на службу можно лишь репрессивными мерами».

Новгородская губерния не знала вторжений со стороны белых войск, соответственно организационная сторона деятельности комдезертир не подвергалась таким потрясениям в 1919 г., как в соседних Псковской и Петроградской губерниях. Но это вовсе не означало, что работа там шла гладко и планомерно. Сравнение работы комдезертир пограничных «фронтовых» губерний с относительно «тыловой» Новгородской губернией демонстрирует определенную «вторичность» по степени важности дела борьбы с дезертирством в ней. Это проявилось и в минимальном количестве задействованных агитационных сил, в самом малом из исследуемых губерний числе извлеченных дезертиров, в постоянных скандалах и неурядицах в работе новгородских комдезертир, их низком авторитете.

Периодизацию по Новгородской губернии можно представить следующим образом. Характеристика первого периода (февраль – апрель 1919 г.) была дана выше. На этом этапе УКД не играли серьезной роли, существовали только «на бумаге», в уездах проходил «бумажный розыск» без реальной борьбы. В конце апреля 1919 г. ходатайство председателя ГКД и коменданта Новгорода Бендера об освобождении его от одного из постов было удовлетворено, и за месяц после его ухода из ГКД там сменились три (!) председателя, что обернулось для и так недостаточно выстроенной структуры настоящим хаосом. Из официального отчета о деятельности Новгородской ГКД от 15 октября 1919 г. следует, что работа в этот период практически не велась, «даже местные бумаги не исполнялись… телеграммы из Цекомдезертир принимались и клались в папку»[309]. Этот месяц «безвременья» совпал с потоком красноармейцев-крестьян на полевые работы, бегством с фронта в период майского наступления белых на Петроград и Псков. Кроме всего прочего, это спровоцировало ряд дезертирских восстаний. 2 июня 1919 г. Бендер вернулся на «запущенную» должность главы ГКД.

Следующий период продолжался до слияния комдезертир с военкоматами в июне 1920 г. Он включил в себя болезненный процесс постановки практической работы УКД в относительно автономных условиях, этап создания аналогичных псковским оперативных «четверок» и оперштабов. Например, в Старорусском уезде был организован оперативный штаб по борьбе с дезертирством, который в короткий срок передал в УКД десять тыс. дезертиров[310]. Тем не менее в целом в губернии этот опыт был скорее неудачным. В Боровичском уезде «тройки», «забыв совершенно о дезертирах», мгновенно переключились на реквизицию хлебных излишков и повальные обыски. Нередкими были случаи самоуправных расстрелов дезертиров, в том числе несмотря на протесты местных комдезертир. Приезд и активная деятельность в губернии члена Петроградской ОКД Федоровского позволили поднять на приемлемый уровень дело помощи семьям красноармейцев. Местным органам социального обеспечения он ясно внушил мысль о равной с работниками комдезертир ответственности за упущения в деле борьбы с дезертирством[311]. Некое чувство безнадежности слышится в сообщении из данного уезда, где «как ни боролись… с дезертирами, они все-таки умудряются после отправки в комиссии по борьбе с дезертирством снова возвращаться к себе домой и прятаться в подпольях изб»[312].

Непростая ситуация сложилась в Старорусском уезде не только в силу зажиточности местного населения, но в первую очередь из-за его географического положения. Он располагался на границе с Петроградской и Псковской губерниями, на перекрестке путей, и был местом, где можно было укрыться после бегства с фронта, отдохнуть по пути на родину, на восток или на юг. Только за 18 июня – 4 июля 1920 г. в уезде были задержаны 281 и сдались 4520 дезертиров – в разы больше, чем в остальных уездах губернии вместе взятых![313] После наплыва в уезд беглецов с фронта под Лугой в октябре 1919 г. председатель ГКД Бендер характеризовал их так: это не дезертиры, а безропотные несчастные существа, каждый из них «не имеет определенной цели куда идти и он согласен проследовать куда угодно, только его накорми»[314].

Председатель ГКД Бендер сравнивал становление работы комдезертир с взрослением человека. Он признал, что поначалу они, как дети, беспрерывно «спотыкались и падали». Но это был естественный процесс, и сейчас, в крайне тяжелых условиях, «подобно электрическому току от края до края раскинулась молодая паутина наших комиссий»[315]. 1920 г. характеризовался уже более планомерной и стабильной деятельностью. Завершающий этап работы Новгородской ГКД (сер. 1920 – сер. 1921 г.) с точки зрения уровня дезертирства в губернии был отмечен снижением остроты проблемы, а с точки зрения организационной стороны работы комдезертир – растянувшимся тяжелым и противоречивым процессом подчинения комиссий военкоматам.

Как отмечал С. П. Оликов, переход к решительным действиям, устроение системы работы комдезертир, установление порядка и формы отчетности, документооборота начались с конца апреля 1919 г.[316] Это утверждение можно отнести и к исследуемым комдезертир, где с этого же периода на дезертиров стали заполнять один из главных документов по рассматриваемому вопросу – специальную анкету дезертира (см. Приложение 3), хотя распоряжение о введении «регистрационного анкетного листа» и его образец были доведены до сведения местных комиссий еще в феврале 1919 г.[317]

Анкеты дезертиров являются практически не задействованным ранее источником. В фонде 5275 ЦГА СПб отложились анкеты Петроградской ГКД за 1919–1921 гг. В первые месяцы внедрения данной практики ощущалась нехватка бланков для анкет. На местах составлялось множество самодельных анкет, отпечатанных на машинке или же начерченных и написанных от руки, в том числе с некоторыми расхождениями с образцом. Уже с 1920 г. анкетные бланки, в том числе и заполненные, использовались работниками Петроградской ГКД в качестве бумаги для внутренней переписки и черновиков. Это показывает весьма варварское ведение учета и документооборота, что одновременно вытекало из реалий жизни. Дефицит бумаги ставил канцелярских работников перед выбором: заботиться о судьбе «пыльных архивов» или использовать для борьбы все имеющиеся ресурсы, тем более – подобную «макулатуру».

ГКД неоднократно обращали внимание уездов на необходимость серьезного отношения к заполнению анкет на дезертиров, присылаемых из УКД, так как «…Губкомдезертир есть Трибунал, коему для разбора дел необходим подробный следственный материал», которым и служила анкета[318]. Несоблюдение данной установки приводило к тому, что «анкеты, несмотря на обильный ряд вопросов, заполняются так, что нет возможности вынести определенного обвинения»[319]. Основной принцип анкеты: «Все полезное должно быть зафиксировано». В этой связи работникам УКД было рекомендовано записывать все важные, раскрывающие суть преступления и способствующие назначению адекватного вине наказания факты и личные соображения в непосредственном контакте с дезертиром. Сотрудники комдезертир прямо на опросном листе добавляли собственные вопросы, например «34) Кто исправил цифру числа в удостоверении и для чего» (о подделке документов)[320]. Иногда опрашивающий излагал на обороте свои впечатления от допроса: «вообще Хворостухин „тип“ очень сомнительный» или «при опросе давал сбивчивые показания». Работник Петроградской ГКД Павлов, проводя допрос дезертира Богданова, опознал в нем своего знакомого, пометив: «Означенное лицо мне хорошо известно… он… спекулянт, в бытность мою Комиссаром в Струги-Красные [в] 1918 г. Богданов был арестован…»[321] Некоторые арестованные наотрез отказывались отвечать на вопросы анкеты, что также фиксировалось на бланке.

Количество вопросов анкеты колебалось от 30 до 33, они группировались по тематическим блокам. Первым вопросом анкеты (блок «общие статистические сведения») был отнюдь не ФИО, а «с какого фронта сбежал». При создании анкеты учитывался накопленный опыт борьбы с дезертирством, поэтому пункт «откуда бежал и сколько раз» уже содержал наиболее распространенные варианты. Видное место в анкете было отведено «сведениям, характеризующим семейное положение и обеспечение семьи дезертира». Во-первых, они позволяли выявить степень бедственности положения семьи и, следовательно, некое моральное право кормильца уйти домой. Во-вторых, семьи дезертиров после установления факта бегства должны были лишиться помощи государства и попасть под конфискации. Появление вопроса об источниках поступления средств, на которые жили дезертиры, будучи в бегах, вызвано не только подозрением в их преступном происхождении, но и необходимостью выяснения места работы дезертира. Предприятия и учреждения, принявшие такового на службу, приравнивались к злостным укрывателям. Название четвертого блока вопросов говорит о многом: «сведения, характеризующие утомленность войной».

Крайне редко в анкетах мы встречаем упоминания о наградах за германскую войну, хотя среди дезертиров часто встречались лица, ее прошедшие, участвовавшие в боях, неоднократно раненные и контуженные. Любая награда за службу в царской армии теоретически могла изменить отношение к беглецу-красноармейцу в худшую сторону. Субъективный подход заметен в следующей анкетной характеристике: «в старой армии… „заслужил“ два георгиевских креста»[322].

«Мировоззрение дезертира» определялось вопросами о партийной принадлежности и об участии в Гражданской войне добровольно или по мобилизации в составе «рабочих или красноармейских отрядов». Если дезертиром оказывался член РКП(б) и(или) доброволец, то этот симптоматичный и важный факт, как правило, выделялся красными чернилами (карандашом). Не служившие в Красной армии солдаты или унтер-офицеры царской армии не без умысла доказать свою органическую близость советской власти отвечали на вопрос об участии в Гражданской войне так: «в Феврале 17 г. в рядах св<оей> части», – что почти невозможно было проверить[323]. Может быть, важнейшему пункту – причине побега – в анкете отведено внешне незначительное место: он отделен от остальных вопросов, описывающих факт побега, и располагается третьим с конца. Заполняя последний пункт анкеты – «какой ход дан делу о побеге», – секретарь нередко указывал только адрес: «Гороховая 2», то есть Петроградская ГЧК, «Фонтанка 90» – Учетно-пересыльный отдел и т. п.

При обобщении анкетных данных необходимо понимать, что показания дезертиров имели целью не сообщение о себе достоверных сведений, а были попытками всячески обелить себя. На личном опыте описал поведение допрашиваемых С. П. Оликов: «Нужно было видеть, как дезертир при заполнении на них анкет с исключительной страстью старался доказать, что они – не злостные, что они „не как прочие“ – а по глупости своей дезертиры… И плох был тот член комиссии, кто не шел навстречу протестующему и не зачеркивал „страшного“ слова в анкете»[324]. Здесь данный автор несколько преувеличил чуткость сотрудников комдезертир.

В Петрограде арестанты-дезертиры, дела которых находились на рассмотрении комиссии, содержались на гауптвахте ГКД. Первоначально под эти цели использовалась гауптвахта при военной комендатуре, на которой уже 12 февраля 1919 г. содержалось до 500 чел. (рассчитана на 200)[325]. Об обороте дезертиров говорят следующие данные: с 3 по 9 мая того же года на гауптвахту прибыло 302 человека, убыло – 289; с 10 по 16 мая прибыло 175, убыло – 237[326]. Перенаселенность, неприспособленность помещений, слабая охрана, отсутствие должного рвения у конвоиров обусловили большое число побегов. В здании отсутствовали решетки на окнах, которые выходили на крышу (этим путем «утекло» немало дезертиров), не было ночного освещения. Часовые гауптвахты не всегда проверяли документы и нередко без всякого разрешения выпускали задержанных. Вот как описывал состояние дел комендант гауптвахты Г. Миронов: «Прием арестованных, их отправка, перекличка, опрос для заполнения анкет, – все это приходится производить на лестнице; в то же время этой лестницей [пользуются] и члены комиссии, и служащие, и посетители – движение беспрерывное»[327]. Он докладывал, что в случае нападения на часового тот оказывался в «безвыходном положении, так как связи с караулом для его вызова нет никакой»[328]. Выявлен ряд заявлений на имя председателя ГКД от арестованных, которые сидели на гауптвахте и ждали рассмотрения их дел по 20 дней и более. И это с учетом инструкции ЦКД разбирать все дела в течение 48 часов[329]. Родственники арестованных за дезертирство пытались воздействовать на членов комдезертир разного рода слезными прошениями.

С 17 ноября 1919 г. по постановлению РВСР при всех РВС фронтов и армий, штабах дивизий началось создание полевых комиссий по борьбе с дезертирством (ПКД). В их состав входили комиссар штаба (как правило, в качестве председателя), представители политотдела и особого отдела соответствующего уровня. ПКД подчинялись ЦКД в отношении общей стратегии борьбы с дезертирством и непосредственно своему военному командованию. На ПКД было возложена «вся борьба с дезертирством во фронтовой и прилегающей к фронту полосе», тщательное отслеживание и контроль изменения численного состава частей[330].

Еще до этого при наступлении войск Северо-Западной армии, по приказу РВС 7-й армии, силами Петроградской ГКД совместно с ОКД была создана первая в стране полевкомдезертир. Она была наделена чрезвычайными полномочиями, при ней формировались ревтрибунал и агитационный отдел. Характеризуя состав ПКД 7-й армии, А. А. Геронимус писал о насыщении этой комиссии надежными, испытанными работниками[331]. Основным методом борьбы было выставление заслонов для недопущения просачивания бегущих красноармейцев в тыл. За короткий период времени (до начала ноября 1919 г.) были задержаны 1635 фронтовых дезертиров, у которых извлечена «масса оружия и снаряжения». Поимки проводились силами заградительных отрядов, причем во время наступления Северо-Западной армии особую роль, по сообщению А. М. Коллонтай, сыграли петроградские работницы, которые вошли в состав подобных отрядов, «останавливающих бегущих с фронта трусов и дезертиров»[332].

Во второй половине октября 1919 г. в Петрограде был организован Политический отдел ПКД 7-й армии, созданная при нем Особая коллегия занималась ведением политической работы среди дезертиров. Каждому пойманному дезертиру без исключения до возвращения в ряды Красной армии предписывалась «основательная политическая обработка, которая должна была поднять его политическое самосознание»[333]. ПКД также разбирали жалобы красноармейцев, координировали борьбу с территориальными комдезертир. С отступлением Северо-Западной армии комиссия была ликвидирована, но вновь воссоздана уже в следующем году.

К сожалению, мы не располагаем статистическими данными о работе ПКД 7-й армии. Приведем результаты работы ПКД соседней 15-й армии за весьма напряженный период Гражданской войны – июнь 1920 г. По армии за месяц дезертировало 8004 красноармейца, было задержано полевыми комиссиями 7206 дезертиров, предано суду 5599. Добровольно сдались лишь 204 беглеца, что неудивительно для прифронтовой территории[334]. В целом сопоставлять доли добровольно явившихся дезертиров в территориальные комдезертир и ПКД некорректно. Говоря об агитационной стороне деятельности полевых комдезертир, отметим, что только за вторую половину мая 1920 г. ПКД 15-й армии рапортовала о распространении 102 тыс. экземпляров «антидезертирской литературы»[335].

К концу 1919 г. на фоне побед Красной армии в исследуемых губерниях наметилась иллюзия серьезного поворота «на фронте борьбы с дезертирством». Петроградская ГКД рапортовала, в частности, об уничтожении злостного укрывательства: «сплошь и рядом теперь отцы и матери дезертиров указывают нам на своих детей-шкурников»[336]. Резко сократились жалобы на снабжение семей красноармейцев, на действия отрядов по ловле дезертиров. Работа Петроградской ГКД была признана «вполне удовлетворительной», и в новом, 1920 г. основная ставка должна была делаться на совершенствование аппарата для недопущения не только проживания дезертиров по деревням, но и даже краткосрочного их появления. Важно отметить, что отныне количество «извлеченных дезертиров» переставало быть главным критерием эффективности работы[337]. Взгляд на пройденный путь как на период поисков, проб и ошибок нашел отражение в циркуляре, направленном из Петроградской ГКД в ОКД в феврале 1920 г. В нем же отмечалось, что, несмотря на все победные реляции, «праздновать годовщину работ Комдезертир над одним злом, пережитком царизма и империалистической войны еще рано»[338].

Тем не менее существенной ошибкой была чрезвычайно оптимистическая оценка проделанной работы по итогам 1919 г. Отчеты и доклады с мест убеждали в том, что отныне дезертирство уже не будет массовым явлением, которое оправдывалось, «как это было раньше, самой средой», а станет единичным преступлением отщепенцев и предателей. Удивляет митинговый слог многих из этих строгих и выдержанных, по идее своей, документов. Помощь со стороны населения, степень отторжения членов семьи от родственников-беглецов, успехи агитации были явно преувеличены.

1920 год вновь ярко обнаружил проблемы дезертирства, уклонения от призыва, укрывательства беглецов. К весне 1920 г. закономерно последовало резкое обострение проблемы, ведь не были изжиты главные факторы ее появления, к которым, кроме усталости от войны, отнесем качество питания и условия быта в частях, «полное отсутствие отпусков», неналаженную систему помощи хозяйствам красноармейцев[339]. Уже в приказе Петроградской ГКД от 27 февраля 1920 г. говорилось о том, что дезертирство в частях войск внутренней службы (ВНУС) приняло угрожающие размеры в связи с тяжелым положением с довольствием, эпидемией сыпного тифа. А с началом весенних полевых работ стоило ждать только худшего. Широко распространенный приказ Петроградской ОКД № 28 от 14 февраля 1920 г. в связи с переходом 7-й армии на положение армии труда провозглашал, что дезертиры из ее рядов будут считаться «не только злостными шкурниками, но открытыми противниками и врагами Советской Республики»[340]. Приказом РВСР № 1350 все кары, налагаемые на «военных» дезертиров, распространялись на труддезертиров[341]. В докладе на IX съезде РКП(б) Л. Д. Троцкий, защищая полезность и жизнеспособность трудармий, опровергал расхожий упрек в том, что трудармейцы повально разбегаются. На тот момент (30 марта 1920 г.), по его словам, это уже осталось в прошлом, так как усиленная агитация, возвращение беглецов, механизмы принуждения исправили ситуацию. Отныне уровень дезертирства, например в Петроградской армии труда, по словам председателя РВСР, был «нисколько не выше, чем в наших боевых армиях»[342]. Симптоматично и само подобное сравнение, и восприятие уровня массового дезертирства как некой устоявшейся нормы. Весной 1920 г., когда к вышеперечисленным проблемам добавилась вспыхнувшая советско-польская война, начальник ВГШ Н. И. Раттэль признал, что борьба с дезертирством не дала положительных результатов, напротив, дезертирство со сборных пунктов, эшелонов, частей продолжало увеличиваться[343].

В этих условиях важной площадкой взаимодействия комдезертир региона были съезды председателей ГКД округа, которые проходили в острых дискуссиях. Один из них прошел в Петрограде 28–30 марта 1920 г. Съезд выявил обычные и объяснимые противоречия вертикали центр – округ – губерния. Особенно это касалось, пожалуй, самого тяжелого дела – помощи семьям красноармейцев. Одной из общих проблем были названы утечки уже пойманных или сдавшихся дезертиров до передачи их «с плеч» комдезертир в ходе конвоирования с мест временного содержания. Участники съезда, в частности, обсудили случай массового побега дезертиров из Новгородского ГВК. По мнению главы ОКД Любинского, центр ошибся в своих распоряжениях о конвоировании дезертиров силами караульных рот: «…сопровождать дезертиров должны исключительно опытные красноармейцы. Сплошь и рядом мы отправляем до 100 дезертиров при конвое в 5 человек, и все они прибывают по назначению без утечки»[344]. Председатель Петроградской ГКД А. С. Славатинский, ссылаясь на годовую практику, выступил за доставку дезертиров из уездов до места назначения силами самих УКД, без привлечения передаточных инстанций. Его основным аргументом было наличие в распоряжении комиссий отрядов ВОХР, которые «ощущали свою ответственность». Неверно, по мнению А. С. Славатинского, было передавать эту функцию в военкоматы, которые, «несомненно, обременены карслужбой и, быть может, не имеют достаточного навыка в сопровождении эшелонов из дезертиров»[345].

В преддверии неизбежного сезонного увеличения дезертирства было заслушано мнение председателя Псковской ГКД И. С. Шпынева о необходимости введения высшей меры наказания для обуздания весенней вспышки дезертирства. Он же выступил за репрессии против тех семей, в которых есть как честные красноармейцы, так и дезертиры[346]. Раскритиковав стратегию проведения недели сдачи оружия, которая не дала серьезного результата, И. С. Шпынев поведал о тактике, которая с успехом применялась в его губернии: повсеместно было объявлено, что дезертирам, явившимся с унесенным ими оружием, кара будет смягчена. Этот простой ход дал, по его словам, немедленный результат.

Против создания самостоятельных отрядов при ГКД выступил присутствовавший на съезде член ЦКД М. Лурье. Он сослался на «неудачные опыты с продовольственными и т<ому> п<одобными> отрядами». По его мнению, нужно делать ставку на привлечение частей ВОХР, «которые [наряду] с выполнением продовольственных и иных задач, [будут] вылавливать дезертиров»[347]. Это противоречило точке зрения ряда местных работников, уверенных, что наделение отрядов по ловле дезертиров, направляемых в волости, побочными функциями (борьба со спекуляцией, поиск укрытого хлеба и т. д.) отрицательно скажется на выполнении их основной задачи[348]. В качестве информаторов М. Лурье рекомендовал использовать «лжедезертиров» и по возможности шире привлекать осведомителей ЧК.

Предложение председателя Новгородской ГКД Бендера об учреждении при каждой ГКД должности следователя принято не было. Тем не менее съезд вынес общую резолюцию о необходимости увеличения штатов комиссий исходя из количества волостей, уездов или по весьма туманному признаку «обширности территории»[349]. Ряд поднятых вопросов был передан на обсуждение специально созданной комиссии при съезде, состоявшей из члена ОКД Федоровского, Славатинского и Шпынева.

Одним из таковых был контроль над воинскими частями. 1 января 1920 г. при Петроградской ГКД был создан инспекционно-следственный отдел, на который были возложены задачи инспектирования воинских частей, проверка списков служащих, установление причастности к укрывательству со стороны должностных лиц и учреждений. Первым заведующим Отдела стал член ГКД В. В. Бернацкий. Через два месяца после вступления в должность он писал в одном из отчетов: «В настоящее время, к великому моему огорчению, я должен констатировать, что работа [находится] далеко не на должной высоте, все делается с рук, с плеча…» Примечательно, что в качестве мер к исправлению ситуации В. В. Бернацкий указал не только снятие с постов и наказание должностных лиц, но и упрощение делопроизводства, недопущение канцелярской волокиты[350].

Нельзя, конечно, делать вывод, что до образования инспекционно-следственного отдела подобная работа в контексте борьбы с дезертирством не велась. Так, в период с 26 октября по 1 ноября 1919 г. Междуведомственная комиссия при Петроградской ГКД провела проверку ряда учреждений относительно правильности приема на службу. Среди прочих к ответственности были привлечены губернский комитет продовольствия за укрывательство четырех злостных дезертиров, заведующий Губкожей за незаконное принятие и «удерживание» у себя дезертиров, ревтрибунал N-ской бригады ВОХР[351]. Инспектирование частей и заполнение «анкет по контролированию» ранее уже были возложены на ПКД. Анкеты содержали вопросы о качестве снабжения, пропагандистской работе, состоянии мест проживания красноармейцев, отношение с командирским и комиссарским составом, своевременности выдачи денежного довольствия, уровне заболеваний и т. д. В конце составлялось заключение о состоянии части с рекомендациями для улучшения положения. Околофронтовой характер деятельности ПКД не позволял, конечно, обследовать многочисленные красноармейские части, размещенные в Петрограде и пригородах.

Особое внимание при обследовании частей было уделено устранению «причин и факторов», вызывающих дезертирство, что постоянно прослеживается по протоколам заседаний ЦКД за вторую половину 1919 г. Рекомендовалось обращать внимание на условия казарменной жизни (главным образом санитарное состояние и питание), политработу и снабжение прессой и литературой, на порядок ведения занятий. Проверка производилась представителями комдезертир при участии военного комиссара или его представителя. Отметим, что контроль за исполнением выявленных недочетов также ложился на плечи комдезертир[352]. По словам председателя ОКД Любинского, обследования, как правило, велись поверхностно и не достигали своих целей, а количество дельных и толковых докладов не превышало 10 %. Одновременно укажем, что, по большому счету, общие итоги этих проверок, примерный перечень недостатков были, пожалуй, заранее известны. В 1920 г., по сведениям ОКД, в Петрограде размещалось около 400 воинских частей и учреждений, подлежащих проверке. Для их инспектирования сил было недостаточно, несмотря на привлечение представителей Военной секции Петросовета, Особого отдела ГЧК и других ведомств. Так, в апреле 1920 г. было обследовано лишь восемь частей, в июне – пять[353].

Порядок проверки списков служащих был утвержден Советом обороны 4 февраля 1920 г. При их проведении повсеместно обнаруживались «фиктивные лица», общее халатное отношение к ведению учетных книг, составлению списков[354]. Уже принудить учреждения, где царила «неряшливость и вольный саботаж», подавать в должной форме и в указанное время списки служащих было большой задачей, а сама проверка списков была поистине непосильным трудом, крайне загрузившим аппарат борьбы с дезертирством. К этой работе «без учета времени» должны были привлекаться члены РКП(б), проникнутые, как отмечено в одном из докладов, сознанием того, что их деятельность поможет извлечь преступный элемент, который «будучи на воле своей злостной работой наносил бы непоправимый вред обществу»[355].

Неудовлетворительное содержание отчетов из уездов по результатам инспекций вызывало явное раздражение председателя Петроградской ГКД А. С. Славатинского, требовавшего проводить обследования, «…давая факты и цифры, а не беллетристические описания частей, за каковые мы будем привлекать председателей комиссий к ответственности…»[356]. Проверка штаба Петроградского сектора ВОХР обнаружила среди его сотрудников 75 дезертиров, в том числе помощника начальника войск ВОХР Сектора, шесть начальников отделов и управлений штаба[357]. Проверки не минули и центральные государственные органы. По постановлению СРКО от 4 февраля 1920 г. была создана специальная комиссия при ЦКД, которая, обследовав 68 учреждений, изъяла и направила в Московскую столичную комдезертир 1346 человек[358].

Выше уже упоминалось о наделении ГКД функциями революционных трибуналов в отношении дезертирских дел. Серьезные полномочия в этой области получили в декабре 1919 г. и УКД. О том, чтобы дать ГКД все права судебного разбирательства дел о дезертирстве, ЦКД ходатайствовала перед СРКО еще в 20-х числах февраля 1919 г.[359] В июне 1919 г. была издана совместная инструкция ЦКД и НКЮ, предоставлявшая ГКД там, где «…Ревтрибуналы еще не затребовали дел о дезертирах», право суда и вынесения приговора, вплоть до высшей меры наказания[360]. В августе 1919 г. ревтрибуналам было указано разбирать дела дезертиров в первую очередь ввиду чрезвычайного скопления нерассмотренных дел[361]. Это не принесло облегчения, и в течение всего 1919 г. с мест поступали просьбы о разрешении ГКД пользоваться правами ревтрибуналов. Например, в октябре 1919 г. такие права были даны Витебской, 18 ноября – Саратовской ГКД[362]. Некоторые комиссии получали все полномочия ревтрибуналов в особом порядке, например в мае 1920 г., в условиях советско-польской войны, приказом председателя РВСР Л. Д. Троцкого эти права получила Гомельская ГКД[363].

По декрету от 18 марта 1920 г. «О революционных трибуналах» в случае невозможности рассмотрения дезертирских дел с точным соблюдением установленных сроков надлежало создавать параллельный состав трибунала, который и разбирал эти дела. Были определены права обвиняемого на знакомство со всеми материалами дела (но только по окончании следствия), на последнее слово, право задавать вопросы свидетелям, давать объяснения[364]. 21 апреля 1920 г. было приведено в действие постановление ВЦИК «О дезертиркомиссиях», по которому ГКД отныне могли налагать только «меры взыскания личного характера до отдачи в штрафные роты включительно и имущественные в виде полной или частичной конфискации… лишения земельного надела или части его навсегда или на срок»[365]. Дела, превышавшие компетенцию ГКД, передавались в губернские ревтрибуналы (ГРТ) «с законченным следственным производством и с их заключением…». ГРТ, специально для ведения поступающих от комдезертир дел, образовали отделение, в состав которого входили два представителя от ГКД (один из них назначался председателем) и один – собственно от трибунала[366]. К середине мая того же года во всех рассматриваемых губерниях были сформированы параллельные отделения ГРТ для разбора дел злостных дезертиров[367]. Эти отделения руководствовались процессуальными нормами, установленными для всех революционных трибуналов, и были поднадзорны Кассационному трибуналу при ВЦИК. Желание унифицировать судебную власть в стране было вполне понятно и объяснимо, но данная реформа никакого порядка не привнесла, скорее наоборот.

По словам исследователя Д. Б. Павлова, «трибунальное законодательство, развивавшееся параллельно с общесудебным, отмечено обилием декретов и, как следствие, нечеткостью и неразберихой»[368]. По справедливому замечанию С. В. Ярова, нескончаемые изменения законодательства вызвали настоящий «правовой произвол», когда «…декреты и циркуляры противоречили друг другу. Иногда они отменялись столь быстро, что не успевали даже дойти до местных судебных инстанций»[369]. Приведенные положения подходят для характеристики юридической базы и практики ее применения по исследуемому вопросу.

В черновом варианте «Доклада о проведении в жизнь положения об Отделении Губревтрибунала при Губкомдезертир» выражено крайне критическое отношение к начавшейся реформе. Данный документ можно с уверенностью датировать июнем 1920 г., он подписан заместителем председателя Псковской ГКД и заместителем председателя ГРТ. Оправданность резкого изменения порядка рассмотрения дезертирских дел и создания для этой цели специального Отделения трибунала была связана, с точки зрения местных работников, с «…наличием на местах большого количества судебных дел специального характера – однообразных и простых по существу, но подавляющих своею численностью, иначе говоря, дел о дезертирах и укрывателей таковых и необходимостью разрешать их быстрым… порядком»[370]. С другой стороны, если до этого процессуальные нормы не соблюдались так, «как в крупных и постоянных Судебных Органах», то и теперь возможно ли было судить тысячи дезертиров в кратчайшие сроки, будучи обремененными массой формальностей? У ГКД не было выбора, кроме как выносить решения административным порядком, с соблюдением минимума самых простых правил, окончательно и безапелляционно, а иначе «в каждом деле был [бы] повод к кассации, каковым не преминули бы воспользоваться осужденные, и при той массе дезертирских дел – возник бы неминуемо хаос, в котором невозможно было бы разобраться»[371].

Образование отделений ГРТ не внесло ни облегчения в работу ГКД, ни возможности сосредоточить усилия на других «фронтах» антидезертирской работы. Не случилось этого главным образом потому, что в штатах не появилось новых сотрудников, и вся тяжесть работы по новому порядку производства опять легла на плечи ГКД, но под несколько иной «вывеской». Также в «Докладе» содержалась интересная проговорка. Авторы предлагали своеобразный выход из тупика: решать почти все дела по дезертирам на судебных заседаниях ГКД, искусственно занижая тяжесть содеянного, подводя их под свою компетенцию (до отдачи в штрафные части включительно). И лишь в исключительных случаях надлежало передавать дезертиров в ГРТ, совершенно игнорируя при этом Отделение ГРТ, этого «…мертвого и бессильного органа, созданного только на бумаге, и постановления коего без всякого исключения подлежат кассации и вследствие физической невозможности соблюсти процессуальные формальности судопроизводства»[372]. Необходимо было ввести упрощенный процесс без возможности обжалования, а Отделение при ГРТ признать «нежизнеспособным»[373]. Столь жесткая критика существовавших порядков документально прослеживается лишь на примере Псковской губернии, хотя она весьма справедлива и обоснованна.

Отличие во взаимоотношениях комдезертир Северо-Запада с ВРТ Балтийского флота, по сравнению с другими трибуналами, состояло в том, что и до постановления от 21 апреля 1920 г. дела о дезертирстве моряков сразу направлялись ими непосредственно в данный трибунал. Дезертиры-военморы передавались в особые морские штрафные роты, где назначались на «принудительные работы по своей специальности». Особое положение и известная самостоятельность Балтийского флота в вопросе о «своих» дезертирах объяснялись и острой нехваткой военно-морских кадров, вследствие чего «выбытие матроса из флота могло бы неблагоприятно отразиться на общем состоянии флота»[374]. Спрос с краснофлотца также был особый: «Моряк дезертирующий… саботирующий корабельный механизм, подрывающий боеспособность корабля, является злостным врагом революции, а потому приговор Реввоентрибунала Балтийского флота диктуется соображением законов военной дисциплины»[375]. При этом в отчете о деятельности ВРТ Балтфлота «со дня его создания и до 1 августа 1920 г.» было особо отмечено, что целью наказания дезертира является не месть, а его исправление. Данный трибунал активно рассматривал дела о злостном дезертирстве. Так, в марте 1920 г. они составили 68 % (96 дел) от всех военных преступлений, возбужденных ВРТ, в октябре – 60 % (44 дела)[376]. В целом на протяжении года наблюдалось их падение как в количественном, так и в процентном отношении.

Дальнейшее ограничение самостоятельности и отчасти полномочий последовало 29 мая 1920 г., когда окружные, губернские и уездные комдезертир совместным решением ЦКД и ВГШ были влиты в состав соответствующих военкоматов[377]. При этом военком становился главой комдезертир, а бывший председатель – его заместителем, делопроизводственная часть именовалась отделом по борьбе с дезертирством военного комиссариата. Комдезертир сохранили название, печать и право прямого сношения с ЦКД. Председатель и члены ГКД назначались ОКД с согласия ЦКД, а УКД – приказом ГКД с согласия ОКД. Функции комиссий и возложенные на них обязанности оставались прежними[378]. Распоряжения о подчинении комдезертир военкоматам были разосланы по губерниям к началу июня, но в телефонном разговоре начальник ВГШ Н. И. Раттэль докладывал в РВСР, что «более подробный приказ» находится в разработке и лишь «будет представлен на обсуждение»[379]. Отметим также, что приказ ЦКД «о слиянии местных комиссий с соответствующими Военкоматами», дублирующий приказ РВСР, был издан только 23 июня 1920 г. Мы согласимся с точкой зрения С. П. Оликова, который писал, что слияние комдезертир с военкоматами ничего нового в борьбу с дезертирством не внесло[380].

Петроградскую ГКД было приказано переформировать в двухдневный срок, после чего в течение трех дней реформировать УКД[381]. Официально этот процесс завершился, например, в Шлиссельбургском уезде 12 июня[382]. Петроградский губернский военный комиссар М. Е. Сергеев стал председателем ГКД. Реальная работа комиссии шла в прежнем режиме, и борьбу с дезертирством в губернии возглавлял «зампредгубкомдезертир» Р. М. Модлин. Та же система сложилась на окружном уровне, где петроградский окружной военный комиссар Г. С. Биткер имел мало отношения к деятельности ОКД во главе с его заместителем Любинским. В Псковской губернии слияние произошло 7 июня 1920 г., председателем ГКД стал военный комиссар Я. М. Штейн. Сохранил свой пост, теперь уже в ранге начальника отдела по борьбе с дезертирством, и заместитель Штейна И. С. Шпынев[383].

О том, что реорганизация комдезертир в целях устранения параллелизма с деятельностью военных комиссариатов еще только «заканчивается», говорилось и в ноябре 1920 г. Конкретно произошло следующее урезание функций: учет поступления и распределения дезертиров телеграммой № 44490/м Мобилизационного управления ВГШ был передан в учетно-мобилизационные отделы военкоматов; приказом РВСР № 1595 контроль военных частей был отнесен в ведение органов военной инспекции; приказом РВСР № 1604 производство следствия по делам дезертиров в случаях, где нельзя было ограничиться лишь дознанием, было возложено на военных следователей следственно-судных частей военкоматов[384]. Такое облегчение нагрузки должно было побудить комдезертир «с удвоенной энергией взяться за выполнение своих задач», а именно за «выкачку дезертиров из деревни» путем систематических облав, репрессий (в основном конфискаций), контроля местных органов в деле снабжения семей красноармейцев и учета военнообязанных служащих учреждений. Показатели судебной активности ГКД исследуемого региона осенью 1920 г. отражены в Приложении 9.

На совещании военных делегатов IX съезда РКП(б) дезертирский вопрос был одним из главных. В итоговом постановлении отмечалось, что Красная армия может быть боеспособной только в случае активной поддержки ее органами комдезертир, «…необходимость которых диктуется характером армии, как принудительно собранной живой силы, более чем на 3/4 состоящей из крестьян»[385]. Несмотря на то что темпы дезертирства красноармейцев в исследуемом регионе в 1920 г. несколько спали, а массовые мобилизации были свернуты, проблема сохраняла свою актуальность. Обнаруженные данные о работе Петроградской ГКД позволяют говорить о широте явления в Петрограде и губернии (см. Приложения 6, 8). Советско-польская война наложила отпечаток на распределение пойманных и сдавшихся дезертиров. Исходя из того, что длительное содержание дезертиров в тюрьмах нисколько не вело к исправлению, а лишь лишало армию бойцов, было отдано распоряжение о немедленной разгрузке тюрем, в которых остались только наиболее злостные дезертиры, чьи дела требовали судебного разбирательства[386]. С. П. Оликов вспоминал, что переполнение запасных частей как плод активной работы комдезертир совпало с уменьшением потребности Красной армии в пополнении. Именно тогда «стали раздаваться голоса за ослабление или даже прекращение борьбы с дезертирством. Было даже предложение: распустить часть дезертиров по домам»[387].

15 декабря 1920 г. приказом Петроградской ОКД была расформирована ПКД 7-й армии, что было явным сигналом перехода региона к мирной жизни[388]. Петроградская ГКД стала одним из ключевых звеньев, благодаря которым было проведено увольнение красноармейцев 1885–1893 гг., что имело большое влияние на социальный климат в губернии. Среди первоочередных мер отметим объявление добровольной явки для уволенных, но не вставших на учет красноармейцев. По распоряжению, например, Шлиссельбургской УКД подобная акция прошла в первой половине апреля 1921 г.

Кронштадтское восстание и его подавление вновь сделали проблему дезертирства одной из важнейших на Северо-Западе. «Для разрешения дел о дезертирах» в войсках Южной группы 7-й армии в Ропше был организован Отдел ВРТ при вновь воссозданной ПКД 7-й армии, там же концентрировались задержанные беглецы. Боевой отряд Петроградской ГКД принимал участие в подавлении восстания, где «показал себя с лучшей стороны». В том числе это проявилось и в «грязной» работе: когда 12 марта курсанты отказались приводить в исполнение смертный приговор двум «шпионам» с форта Тотлебен, это задание было выполнено отрядом комдезертир. В операции широко использовались заградительные отряды, идущие буквально по пятам за частями Красной армии по льду Финского залива «для воспрепятствования дезертирству и убеганию в тыл красноармейцев, дабы эти малодушные не деморализовали продвигающихся полков и не вносили паники в ряды»[389]. Борьба с дезертирами превращалась в отдельную и масштабную боевую операцию. Сам характер, стиль донесений тех дней говорит о многом: «Количество одиночных дезертиров и по группам увеличивается. Дезертиры, видя цепь отряда, а также будучи этой цепью обогнаны, направляются далеко вправо: на Петроград и правее. Прошу срочно усилить мой правый фланг» (из донесения начальника 2-го заградотряда Абакумова начальнику заградотрядов южной группы Кишкину от 17 марта 1921 г.)[390]. В донесениях, поступивших в Детскосельскую УКД 15 марта 1921 г., сообщалось, как через Рождественскую и Гатчинскую волости группами до 30 человек шли дезертиры, «вооруженные винтовками и бомбами»[391]. Ряд частей, брошенных на Кронштадт, был укомплектован вчерашними дезертирами. Так, 501-й Ряжский полк состоял на 90 % из только что прибывшего пополнения, которое было «почти сплошь из дезертиров». Настроения в полку царили панические, занятий не велось, а большинство было «…незнакомо даже с винтовкой»[392]. Деятельность губкомдезертир по РСФСР в начале 1921 г. представлена в таблице Приложения 11, которая отчетливо показывает сохранение огромной роли этих органов.

Завершение Гражданской войны логично предопределило судьбу комдезертир как органов чрезвычайных. Этот курс незамедлительно встретил известное сопротивление в Петрограде. Президиум военной секции Петросовета на заседании 2 апреля 1921 г. постановил «просить Совет Обороны о ходатайстве перед Реввоенсоветом Республики о сохранении Окркомдезертир в существующем виде со всеми присвоенными правами». Выступающие также ратовали за оставление названия комиссий для сохранения накопленного ими авторитета в глазах красноармейцев. Передачу ГКД всех находящихся в производстве материалов в специально созданный Петроградский народный суд по делам о дезертирах (Садовая ул., 14) член военной секции Петросовета Смирнов находил «совершенно неосновательной и гибельной мерой»[393]. Несмотря на то что уже с 1 марта комдезертир были лишены права наложения наказания, ревтрибуналы при них продолжили выносить приговоры. Это был вынужденный шаг, принятый после явно преждевременного решения, так как народные суды не могли сразу принять все дела, гауптвахты переполнялись. Первое заседание суда (председатель Ракитов) состоялось только 10 мая 1921 г.[394] В его приговорах по-прежнему просматривалась тенденция к смягчению наказаний, активно применялись штрафные санкции, появилась такая «кара», как «строгое общественное порицание».

Псковский губернский комитет РКП(б) на совещании 19 апреля 1921 г. важнейшим вопросом момента назвал борьбу с «антисоветскими партиями», с которым выступающие увязывали проблемы дезертирства и бандитизма. Его решением вся работа против вооруженных выступлений дезертиров в новых условиях была сосредоточена в руках ЧК. Ликвидацию системы комдезертир пытались компенсировать созданием разветвленной системы осведомителей в местах скоплений дезертиров. 24 мая 1921 г. в Пскове состоялось межведомственное совещание с участием губернского военного комиссара, начальника губмилиции, начальника мобилизационной части, представителей РКП(б), исполкома, отдела юстиции. В своем докладе военком Балуев констатировал, что после прекращения деятельности комдезертир, несмотря на «чрезвычайный» наплыв дезертиров, в особенности молодого возраста, борьба с ними была полностью свернута. В сложном положении оказались волостные и уездные власти, которые совершенно не понимали, как себя вести в сложившихся условиях, ведь «Центр и Округ» своих разъяснений на запросы с мест не давали, отговариваясь тем, что этот вопрос находится «в стадии разработки»[395].

По итогам работы совещание постановило возложить борьбу с дезертирством на милицию, а контроль – на ГВК. Следствие велось милицией, по завершении его материалы передавались в военкоматы, которые отправляли дезертиров в суд. Было решено увеличить финансирование милиции и усилить ее состав партийными работниками, губернскому отделу юстиции поручалась разработка мер по усилению наказаний за дезертирство и особенно за укрывательство[396]. 18 июня 1921 г. в очередной раз было принято решение о проведении добровольной явки дезертиров в Псковской губернии, причем подчеркивалось, что для данной меры «более чем когда бы то ни было назрел момент»[397].

Последний обнаруженный протокол заседания Новгородской УКД датирован 13 мая 1921 г., комиссией было рассмотрено 5 дел. За март 1921 г. по Новгородской губернии было задержано 1452 дезертира, добровольно сдались 730. В последующие месяцы следует резкое сокращение, и в июне того же года было задержано 318 дезертиров, еще 526 явились сами[398].

Несмотря на временный отрицательный эффект из-за расформирования комдезертир, это тем не менее произвело «…положительное впечатление на население, нравственно уставшее от чрезвычайных мер». Это было своеобразным сигналом. Да, важность и нужность комдезертир была в целом признана, но уже тогда много говорилось о том, что, ведя охоту на уклонистов и дезертиров, большинство из которых совершили данное преступление случайно или «в силу тяжелых семейных и бытовых условий», комиссии «пугали» их, и те «погружались все глубже и глубже в пучину»[399]. Таким образом искусственно создавались все новые армии врагов советской власти.

Постановлением Совета труда и обороны от 22 июня 1921 г. комдезертир всех уровней были расформированы, а личный состав вместе с канцелярией и всем имуществом передавался в распоряжение местных органов Народного комиссариата труда[400]. Еще в феврале 1921 г. приказом РВСР № 385 в ведение того же комиссариата были приданы «…части центральной и местной комдезертир, которые не использовались военным ведомством для борьбы с дезертирством»[401]. Постановлением Главкомтруда при Совете труда и тбороны РСФСР от 2 июня 1920 г. «О деятельности дезертиркомиссии по борьбе с труддезертирством» одной из непосредственных задач «военных» комдезертир стало обнаружение дезертиров труда. Активно к этой работе исследуемые комиссии стали привлекаться с конца 1920 г. По извещениям с предприятий они приступали к розыску не явившихся на работу, при облавах и поверках документов об отношении к воинской повинности параллельно вели выявление труддезертиров[402]. За период с 16 декабря 1920 г. по 16 апреля 1921 г. Петроградская ГКД разыскала и задержала 757 труддезертиров (233 – в уездах губернии, 524 – в Петрограде)[403]. 16 мая 1921 г. из сотрудников ГКД была образована Петроградская губкомтруддезертир, та же процедура во второй половине мая прошла в уездах. Председателем «Цекомтруд» стал экс-член ЦКД М. Лурье[404]. Стиль первых отчетов о работе образованных комиссий, перечень необходимых мер, проблемы их организации очень напоминают аналогичные документы «военных» комдезертир исследуемого региона.

В период радикального изменения системы борьбы с дезертирством, а точнее, реакции на дезертирство, зимой-весной 1921 г., регулярно собирались межведомственные совещания при ЦКД с участием представителей НКЮ, НКВД, ВГШ, Кассационного трибунала ВЦИК. На них и происходило обсуждение реформы всеми включенными в процесс сторонами. На совещании при ЦКД 4 января 1921 г. рассматривался вопрос физической возможности судов принять к рассмотрению дела о дезертирстве и связанные с ним. Прозвучавшая цифра, 70 тыс. дел в месяц, была признана вполне реальной. Тогда же было решено считать анкету, заполнявшуюся на подозреваемых в дезертирстве, «обвинительным материалом, достаточным для завершения следствия, так как в противном случае рассмотрение всей массы дел затянулось бы неимоверно»[405]. В протокол было также внесено постановление о ненужности изменения состава народных судов специально на время рассмотрения дезертирских дел. Декретом СНК от 2 февраля «О борьбе с дезертирством» было признано «своевременным» перейти к исключительно судебному порядку рассмотрения дел о дезертирах, их укрывателях, пособниках, попустителях. Неким знамением для судьбы комдезертир было то, что они в данном основополагающем документе даже не упоминались.

С начала 1921 г. ключевую роль в организации борьбы с дезертирством играл НКЮ. Данное ведомство выпускало разъяснения и инструкции по антидезертирской работе, давало пояснения на запросы, в том числе весьма курьезные. Таков запрос Наркомата социального обеспечения от 21 января 1921 г. о правах трудящихся на социальную помощь, несмотря на судимость, и, в частности, о таковом праве для родни расстрелянного за военное дезертирство. Ответ был однозначен: «…Такой трудящийся как военный лишил свою семью всяких прав на обеспечение в форме карточек „Красной Звезды“ и очевидно не остался в качестве трудового члена трудового государства, так как и тут своим уклонением он оказался дезертиром. Обеспечение семьи такого трудящегося всеми видами социального обеспечения наравне с прочими семьями трудящихся, исполняющими свой долг, было бы своеобразной привилегией и делало бы призрачными все меры борьбы с дезертирством»[406].

В развитии декрета СНК от 2 февраля 1921 г. по соглашению НКЮ и РВСР была выпущена «Инструкция Народным Судам о порядке производства дел о дезертирах, их укрывателях, пособниках и попустителях». Ею, в частности, предполагалось рассмотрение таковых дел вне очереди в течение 48 часов. По стекавшимся в НКЮ сведениям можно сделать вывод, что это правило по большей части не исполнялось. Оправданием, конечно, выступала легко прогнозируемая перегруженность судов. Циркуляром от 7 декабря 1921 г. нарком юстиции Д. И. Курский распорядился сосредоточить (пока в виде опыта) в губернских городах производство дел о перечисленных преступлениях в особых сессиях народных судов или в специально выделенных для этой цели «камерах по дезертирским делам». В их состав должны были войти народный судья «…с определенным опытом в подобных делах» и народные заседатели, выбранные, как указывалось, из «ударного списка»[407]. Д. И. Курский обосновывал необходимость данной меры большим количеством дел, которых только в июле 1921 г. поступило более 15 тыс. Еще одним положительным моментом подобной практики была бы, по его словам, подготовка кадров «…судей-спецов, которые, не будучи перегружены другими обязанностями, имели бы возможность подходить к дезертирским делам с полным вниманием и приобрели бы навык в определении наказания, соответствующего проступку»[408]. Надобность в организации таких специализированных камер имелась в первую очередь в Москве и Петрограде. Как упоминалось выше, в Петрограде с мая 1921 г. уже существовал отдельный суд по делам о дезертирстве.

Дело о дезертирстве в суде возбуждалось военным комиссаром. Он или его заместитель присутствовали на процессе в качестве обвинителей. Они могли знакомиться с материалами дела, а в случае неправильного, с их точки зрения, приговора, подать кассационный протест. Выезд на места Особых сессий народных судов непременно должен был сопровождаться «…достаточными силами, как для поддержания авторитета Суда, так и для агитации при участии ответственных партийных и советских работников»[409]. Работа суда строилась на материале составленной военкоматом анкеты дезертира (укрывателя, попустителя, подстрекателя) или милицейского протокола. Собственно, следствие проводилось лишь в тех случаях, «…когда обстоятельства дела сложны и сомнительны или самое дело имеет крупное общественное значение»[410]. Время расследования было ограничено двухнедельным сроком. Если возникало серьезное подозрение, что дезертир побывал у себя дома, то суд автоматически был обязан привлечь к ответственности за укрывательство «старшего члена семьи», хозяина помещения или ответственных должностных лиц[411]. После отбытия наказания дезертир, если его возраст не был демобилизован, поступал в ведение военного комиссариата, в противном случае – в отдел распределения и учета рабочей силы[412].

Передача дел о дезертирстве в народные суды была осложнена и фактической невозможностью кассации решений, вынесенных в последний период работы комдезертир, но не обжалованных в «старом» порядке до 1 марта 1921 г. Мобилизационное управление штаба Красной армии, буквально заваленное подобными жалобами, направило в НКЮ в июне 1921 г. особый запрос, получив следующий ответ: «Все постановления дезертиркомиссий, законно постановленные до этого срока, отмене и пересмотру не подлежат»[413]. Народные суды не имели права пересматривать решения ГКД, кроме того, они были слишком загружены для этой, в глазах многих бессмысленной, работы. Аргументы противной стороны были весьма сильны. Не раз возникали ситуации, когда «…выяснялось, что объявленный дезертиром кр<асноармее>ц не вернулся в срок в часть, потому что, находясь в командировке, заболел и лежал в госпитале, а не явившийся на призыв гражданин незадолго до призыва получил законную отсрочку по месту службы»[414]. По вине почтовых сообщений или банальной канцелярской волокиты эта информация задерживалась. Человек признавался дезертиром, семья подвергалась конфискации, а у кого теперь искать правды? НКЮ упирал на то, что «судебный пересмотр постановлений Комдезов породит на практике целый ряд вопросов о возврате имущества, фактическое возвращение коего ныне невозможно или весьма затруднительно»[415]. Единственный предложенный путь – индивидуальные запросы через Президиум ВЦИК.

В принятый 1 июня 1922 г. Уголовный кодекс был внесен ряд статей, которые более детально раскрывали различные стороны преступления, которое ранее, как правило, обобщенно именовалось дезертирством. Статья 81 касалась уклонения от призыва на военную службу при помощи подделки документов, подкупа должностных лиц «или посредством всяких иных ухищрений». Статья 204 касалась собственно дезертирства как побега («самовольное оставление военнослужащим своей части или места службы с целью уклониться от несения военной службы или от участия в боевых действиях»), а статья 205 – самовольной отлучки. Отдельная статья была посвящена попыткам красноармейцев уклониться от службы или от участия в боевых действиях путем причинения себе повреждений или симуляции болезни[416].

Все это ознаменовало новый подход к проблеме по окончании Гражданской войны. Переход к мирной жизни вызвал расформирование экстраординарных ведомств – комдезертир, известное упорядочивание законодательства и отнесение дезертирства в разряд уголовных преступлений с единообразной и повсеместно действующей системой наказаний.

Вопрос эффективности комдезертир и рациональности создания этих органов представляется весьма спорным. С одной стороны, создание широкой сети антидезертирских органов, повышение внимания к проблеме дезертирства, принцип личной ответственности, сужение специализации сказались на успешности решения одной из основных задач выживания советской власти. Расходование средств и кадров непосредственно на работу комдезертир были сравнительно невелики. С другой стороны, причины массового дезертирства и уклонения преодолены не были и в сложившихся условиях не могли быть преодолены, а создание новых органов создало определенный параллелизм и неразбериху. Тем не менее пирамида комдезертир за почти два с половиной года деятельности, по нашему мнению, полностью доказала свою нужность. Кроме того, само создание этих органов, уже в названии своем широко обнаживших отнюдь не комплементарный для советской власти, но всем известный факт массового дезертирства, было здоровой реакцией молодого государства на вызов времени. Именно реакция на проблему, а не ее наличие многое говорит о состоятельности власти.

1.3. Особенности функционирования механизма комдезертир

Созданная в чрезвычайных условиях пика Гражданской войны невиданная доселе система комиссий по борьбе с дезертирством объективно не могла действовать как слаженный механизм. Этому не способствовали ни постоянное декретотворчество и изменение полномочий и статуса комдезертир, ни фронтовая обстановка, ни качество кадров и материально-техническое обеспечение. Неизбежное вмешательство в деятельность комдезертир партийных органов, военных комиссариатов, армейского руководства еще более усложняло положение. В качестве одной из основных причин, препятствующих успешной борьбе с дезертирством, глава Новгородской ГКД Бендер справедливо назвал «запутанность прав, обязанностей и взаимоотношений председателей комдезертир с другими учреждениями»[417].

Связь между различными уровнями пирамиды комдезертир (волость – уезд – губерния – округ – центр) осуществлялась рассылкой циркуляров и приказов, «но главным образом живым словом» – инспекционными поездками уполномоченных, на съездах председателей комиссий. ГКД ежемесячно должны были получать полный и обстоятельный отчет о результатах работы УКД, об остроте «дезертирского вопроса» в том или ином уезде, после чего туда направлялись распоряжения и инструкции, корректирующие и направляющие деятельность комдезертир.

При рассмотрении взаимоотношений ГКД с УКД и ВКД на Северо-Западе становится очевидно, что чем ниже их уровень, тем меньше было порядка. В одном из отчетов Петроградской ГКД об исполнении некого постановления читаем: «К великому сожалению, означенное постановление, как и вообще многие распоряжения Губкомдезертир, Уездкомдезертир не выполняются в точности с самой простой формальной стороны и Уездкомдезертиры… никак не могут изжить вкоренившуюся в их работу шаблонную фразу „на рассмотрение“»[418]. К УКД предъявлялись претензии в работе спустя рукава, безынициативности, в том, что те даже не предоставляли существенной информации и отделывались отписками. Другой крайностью было самоуправство. После одного трагичного инцидента в городе Холм (Псковская губерния) ОКД телеграммой от 25 сентября 1919 г. строго наказала всем УКД «не выносить никаких своих личных приговоров [по] отношению [к] дезертирам [и] не подвергать таковых наказанию»[419].

ГКД во взаимоотношениях с УКД неизменно оказывались в положении надзирателей и понуканиями, угрозами, репрессиями пытались заставить их выполнять необходимую работу. Председатель Петроградской ГКД А. С. Славатинский раскритиковал и стиль, и содержание очередного отчета (15 февраля – 1 марта 1920 г.) Ямбургской УКД, в котором ее глава жаловался на сильное распространение дезертирства и укрывательства в уезде при почти нулевой поддержке со стороны ВКД и «легкомысленном отношении к дезертирству» сельских властей. В отчете упоминались и «…бесчинства проходящих воинских частей в отношении крестьян». Текст данного документа испещрен замечаниями Славатинского: «давать факты и цифры, а не фразы», «голословно, а потому не убедительно», «надо не констатировать плохое состояние работы, а работать. Ваши крестьяне укрывают дезертиров – применяйте репрессии, а не жалуйтесь на это, требуйте, заставляйте Волкомдезертир и Сельские советы выполнять наши приказания»[420]. В подобном духе пытался «расшевелить» уезды председатель Псковской ГКД И. С. Шпынев: «Несмотря на целый ряд приказов, циркуляров и распоряжений, изданных уездкомдезертир, все волкомдезертир до настоящего времени еще продолжают заниматься разгильдяйством и канцелярской волокитой и разными отписками, которых совершенно не подобает разводить учреждению, стоящему на страже и интересах республики… довольно, товарищи, жить спустя рукава и смотреть сквозь пальцы»[421]. Его резолюции на докладах с мест также были весьма резкими, раздраженными. На одном из протоколов Великолукской УКД лета 1920 г. стоит его помета: «бросьте совещаться и жевать уже достаточно разжеванное в инструкции Губкомдезертир, а приступите к работе: разбейте уезд на районы, выясните, каким количеством сил вооруженных (Военком) и партийных (Компартия) располагаете… и затем приступайте к работе»[422]. Ниже он пытался приучить комиссию к соблюдению субординации, осуждая их попытки «кричать» в ОКД, минуя ГКД.

У местных комиссий, в свою очередь, было достаточно объективных проблем и, следовательно, оправданий своей беспомощности. Как отмечалось в докладе Шлиссельбургской УКД, ее успешной деятельности серьезно мешала неприспособленность помещения комиссии, в котором к тому же не было ни пишущей машинки, ни бумаги. В Ямбургском уезде «…работу тормозит только отсутствие обмундирования и обуви у четырех сотрудников и машинки в канцелярии»[423]. За недостатком бумаги Псковская ГКД использовала для выписки удостоверений, например, бланки избирательных бюллетеней для выборов в Учредительное собрание по Псковскому избирательному округу. Для переписки шла оборотная сторона следственных документов, постановлений комиссий, анкет дезертиров. Особенности ситуации с дезертирством и развитием зеленого движения в Лужском уезде отражены в жалобах в Петроград, где на первом месте стоит отсутствие патронов у председателей ВКД[424]. Отметим, что чуть ранее в уезде резко отрицательно было воспринято изъятие у коммунистов не только револьверов, но и карабинов, что превращало любую командировку в прифронтовую полосу, «кишащую дезертирами», в смертный приговор[425].

Ввиду бездеятельности Шлиссельбургской УКД по решению съезда председателей УКД Петроградской губернии от 5 марта 1920 г. туда был направлен член ГКД И. О. Хмара, занявшийся реорганизацией комиссии и правильной постановкой ее деятельности. Съезд отметил также, что работа Петергофской УКД за последний месяц «явно не оправдывает затраты сил и средств на ее содержание»[426].

Петроградская ОКД в ходе многочисленных проверок весны 1920 г. выявила следующие типичные нарушения в деятельности подчиненных комдезертир: неаккуратная подача сведений о работе, невнимательный разбор дел, неразбериха с распределением дезертиров, в результате чего «при отправлении злостные дезертиры каким-то образом попадают на Фонтанку-90», дезертиры и конвоиры направлялись без списков, отправленные в штрафные части не имели сведений о том, на какой срок осуждены[427]. Нередко, например, в Псков из уездов десятками доставляли дезертиров без каких-либо сопроводительных материалов при одних только списках. Согласимся, что фамилия, имя и год рождения – недостаточный материал для вынесения суждения о виновности, решения судьбы человека. За несоблюдение правил отправки злостных дезертиров в апреле 1920 г. строгий выговор получил председатель Островской УКД Цыганов: из 45 отправленных четверо были тяжело больны, один из них умер в дороге. Кроме того, списки были составлены лишь в одном экземпляре и «совершенно не по форме»[428].

Своеобразно в процессе реформирования комдезертир складывались их взаимоотношения с военкоматами. Дискуссия по вопросу о подчинении комдезертир всех уровней соответствующим военным комиссариатам в мае 1920 г. проходила весьма остро. В этой связи характерно появление приказа ОКД № 31, в котором не допускалось и мысли, что военком и заместитель председателя комдезертир, «стоящие на одних основах политического мировоззрения, не могли сговориться при решении практически-хозяйственных вопросов»[429]. В дополнение к основным документам, регулирующим вливание комдезертир в военкоматы, 19 августа 1920 г. была разослана телеграмма начальника ВГШ: «Окр<ужные> Губ<ернские> и Уездкомдезертир состоят при соответствующих военных комиссариатах и подчиняются военкомам как таковые… [во] избежании двойной подчиненности комдезертиров ценкомдезертир и всероглавштаб[у] разъясняется, что комдезертиры составляют одну из частей военкоматов»[430]. На наш взгляд, данное «разъяснение» ничуть не упрощало систему, и комдезертир продолжали испытывать двойное давление, имели два источника инструкций и распоряжений, что ясно просматривается по отложившимся в центральных и региональных архивах документам.

2 августа 1920 г. прошло совещание ЦКД, имевшее целью «определить новую физиономию комдезертир». По словам собравшихся, несмотря на довольно солидный отрезок времени с момента слияния комдезертир с военкоматами их взаимоотношения до сих пор еще были «недостаточно определены». С основным докладом на совещании выступил заместитель председателя ЦКД М. Лурье. Он ставил вопрос о фактической ликвидации местных комдезертир, «принимая во внимание безусловную ненормальность существования отделов по борьбе с дезертирством, подчиненных военкому через комдезертир и с неопределенными функциями, отчасти параллельными другим отделам»[431]. М. Лурье предложил максимально распределить их обязанности по структурным элементам военкоматов, оставив за собственно «комиссиями», как за коллегиальными органами, лишь обязанность выносить постановления о наказаниях дезертиров, их укрывателей и пособников. Отделы же М. Лурье предлагал распустить, поскольку те «не несут особо специфических функций, а кроме того, как родившиеся из самостоятельных комдезертир, будут фрондировать с военкомом и другими отделами»[432]. В целом приведенный доклад был поддержан, что и отразилось в итоговом постановлении, хотя тогда этот сценарий реализован не был.

По этому вопросу 20 сентября 1920 г. заместителем председателя Псковской ГКД И. С. Шпыневым был составлен любопытный доклад, в котором содержалась его реакция на планы ЦКД в отношении местных комдезертир. В нем ведется полемика с некой «статьей» М. Лурье, которая, видимо, повторяла в общих чертах упомянутое выступление на совещании 2 августа 1920 г. Она «вызвала недоумение не только заинтересованных Органов Псковской губернии, но и вообще всех без исключения работников по борьбе с дезертирством своей неправильной точкой зрения, вытекающей очевидно, как это ни странно – ибо речь идет об одном из самых видных деятелей в этой области – из полного незнакомства положения дела… на местах». И. С. Шпынев вовсе не спорил, что гораздо удобнее и правильнее иметь единый орган, который занимался бы вопросами мобилизации и борьбы с дезертирством. Но, по его словам, это уместно лишь в стабильных мирных условиях, когда бегство из части или уклонение от призыва в армию являются исключением из правил, а не на восьмом году беспрерывной и беспрецедентной по своим масштабам войны. Чем ломать сложившуюся систему, лучше усилить и материально помочь комдезертир. Автор доклада привел в качестве примера факт полного поражения системы военных комиссариатов в деле борьбы с дезертирством до образования комдезертир. Проблема состояла в непонимании многими реального значения комдезертир и роли военкоматов, мобилизационные отделы которых получали вчерашних дезертиров «готовенькими». На военкоматах же лежала «лишь одна десятая часть работы… содержание, окарауливание и отправка». На долю комиссий выпадала вся оперативная работа, прием, опрос, сортировка, отправка дезертиров. «Отрицание т<оварищ>ем Лурье облав – невольно рождает вопрос: неужели он думает заменить их бумажками о розыске препровождаемых последовательно из Губвоенкомата в Уездвоенкомат, Увоенкома в Волвоенком… обратно по тем же инстанциям со стереотипной надписью: дома такой-то не проживает». Итак, по мнению И. С. Шпынева, именно благодаря комиссиям дезертирство не разрослось «до гибельных для Республики размеров» и почти по всей стране «вывелось из употребления слово зеленые»[433]. Кроме понятной ведомственной ревности, приведенная точка зрения метко и образно отразила суть и накал развернувшейся дискуссии, разницу между кабинетными теориями и практикой. Отказаться от комдезертир станет возможным только по окончании Гражданской войны, но даже «переходный период» середины 1921 – 1922 г. будет весьма неоднозначен.

Еще одной проблемой для комдезертир Псковской и Петроградской губерний в силу их географического положения были трения с ПКД, что было неизбежно по мере изменения линии фронта. «Полевкомы», как правило, излишне широко трактовали свои права, в случае последующих разбирательств они логично оправдывались крайней необходимостью, обусловленной боевой обстановкой, и т. п. Несмотря на упоминания о таких столкновениях как вещи повседневной, конкретных случаев документально зафиксировано немного. Председатель ПКД 7-й армии Антоничев в своем докладе в марте 1920 г. упомянул лишь о конфликте с Гатчинской УКД[434], причем инцидент «…был сейчас же улажен», подробности столкновения не проводились. Председатель ОКД Любинский ставил в пример ПКД 7-й армии, одновременно критикуя комиссии соседних 6-й и 15-й армий, и просил ЦКД разъяснить им, «что они „не начальство“ для территориальных Комдезертир»[435]. В прифронтовой зоне нередко происходили столкновения территориальных комдезертир и военных властей. Так, например, особый отдел 15-й армии самовольно арестовал председателя Холмской УКД Бунакова, члена той же комиссии Любимова, начальника отряда по ловле дезертиров Виноградова. Председатель Псковской ГКД И. С. Шпынев с возмущением требовал провести срочное расследование этого случая с участием представителей губкома РКП(б), губернской ЧК, собственно ГКД[436].

Очевидную дезорганизацию в дело борьбы с дезертирством в рассматриваемых губерниях внесло появление «самодеятельных» отрядов, которые направлялись в волости по приказу командира той или иной части в случае группового дезертирства земляков для возврата своих бежавших товарищей. Такие рейды нередко проводились безответственно и без каких-либо согласований с местными комдезертир, сельскими властями. В результате они озлобляли население, бросали тень на «официальных» борцов с дезертирством (кто на селе будет разбирать?), давали повод к появлению новых очагов сопротивления советской власти, сводили на нет агитационную работу. Возникали случаи вооруженных столкновений красноармейцев-отрядников с сотрудниками комдезертир. ОКД своим приказом от 19 апреля 1920 г. ясно определила незаконность подобных акций на территории Петроградской губернии без санкции ГКД[437].

Чрезвычайные обстоятельства, складывающиеся в той или иной местности в годы Гражданской войны, были много разнообразней и шире любых декретов или инструкций. Это требовало от ГКД определенной самостоятельности и изобретательности, которые зачастую воспринималась вышестоящими инстанциями неоднозначно. Определенное ехидство слышится в словах С. П. Оликова, который, будучи вовлеченным в подобные трения, со знанием дела писал: «ГКД тоже не стеснялись в расширении своих официальных обязанностей там, где это вызывалось необходимостью, и достойным образом конкурировали с ЦКД и ОКД в отношении проявления инициативы, организованности, такта и истинного творчества»[438].

Постоянные столкновения комдезертир с учреждениями и предприятиями резко обострялись после начала массовых проверок законности приема на работу и выдачи отсрочек от призывов, в периоды мобилизаций. В резолюции коллектива коммунистов Петроградской ГКД (май 1920 г.) отмечалось: «…работа Губкомдезертир протекала у всех на виду… в Петрограде слишком много таких учреждений, где оперативная работа Губкомдезертир создала ей врагов…»[439] В мае 1919 г. в новгородской «Звезде» была опубликована статья «Вопросы мобилизации». В ней беспощадная борьба с дезертирством была объявлена самой насущной задачей советской власти, а самым злостным укрывательством, по мнению анонимного автора, занимались именно советские учреждения, создававшие «бумажные окопы», на преодоление которых уходило столько времени и сил![440] Попытка призвать к ответственности за уклонение от призыва служащих государственных учреждений, партийных работников нередко вызывала шквал гнева со стороны различных органов власти, должностных лиц. Подозреваемый имел возможность собрать целую коллекцию справок и характеристик о своей незаменимости, подтверждающих абсурдность каких-либо претензий. Данные отповеди часто носили обидчиво-агрессивный характер, смысл их заключался в том, что мнение комдезертир не могло быть важнее, например, соблюдения партийной дисциплины, а ее действия представляли собой «оскорбление честного члена партии, путем розыска как дезертира»[441]. Выявленные документы не позволяют утверждать, что комдезертир располагали достаточными возможностями и желанием доводить подобные дела до логичного конца.

Борьба с дезертирством на местах была слабо централизована, комдезертир не были «диктаторами» на этом поле, а серьезно зависели от партийных органов и подвергались жесткому давлению с их стороны. Инструкции и декреты были, как правило, на стороне комдезертир, но по уровню авторитета и по реальной силе они не могли тягаться с «линией партии», тем более что многие работники комдезертир и почти исключительно все председатели были членами РКП(б). Заметим, что в годы Гражданской войны началась фактическая подмена государственной власти партийной системой. Утверждая новый порядок, Л. Б. Каменев констатировал на IX съезде РКП(б): «Коммунистическая партия есть орган управления Россией»[442].

Серьезной причиной для ухудшения отношений между комдезертир и партийными органами стало проведение партийных мобилизаций, когда «каждый член [РКП(б)] считал необходимым и незаменимым себя работником на месте»[443]. Зачастую обвиняемые оправдывались и «ввиду недостаточной осведомленности партийных организаций о порядке комплектования частей Красной Армии и основании отзыва из них партийных работников»[444]. Отметим, что при таком уровне правовой культуры, когда даже партийные органы не разбирались (или не хотели разбираться) в потоке декретов, безграмотных крестьян незнание законов не освобождало от ответственности.

ЦКД уделяла особое внимание налаживанию совместной работы комдезертир и партийных органов. В обязанность УКД и ГКД вменялось минимум дважды в неделю докладывать в уездные и губернские комитеты РКП(б) соответственно о результатах работы, согласовывать планируемые мероприятия, использовать партийных агитаторов. В письме от 3 октября 1919 г. ЦК РКП(б) со своей стороны напоминал местным комитетам партии: «Без ведома соответствующих учреждений не производить перегруппирование ответственных работников в комиссиях по борьбе с дезертирством»[445]. По многочисленным сообщениям, губернские и уездные комитеты откомандировывали из комдезертир своих работников, «расстраивая тем самым работу комиссий». Ранее в разъяснении ЦКД от 22 августа 1919 г. четко указывалось, что ни один сотрудник комдезертир не может быть отозван «делегировавшим учреждением или другим органом без предварительного согласия на то вышестоящих Комдезертир»[446]. На практике данное правило постоянно нарушалось, авторитет партии играл свою роль, и уже комдезертир ударялись в сбор материалов и ходатайств о незаменимости данного работника, в жалобы на полное отсутствие подходящих кадров. Петроградская ГКД в октябре 1919 г. даже оповестила сотрудников комдезертир в уездах, что впредь все случаи «откомандировывания» будут трактоваться комиссией как дезертирство со всеми вытекающими последствиями[447]. С другой стороны, что могли сделать большевики – работники комдезертир перед лицом партийной дисциплины, тем более что многие из них наверняка были не прочь отойти от столь суетной и не на словах, а на деле ответственной и одновременно неблагодарной работы, как борьба с дезертирством. Необходимость кадровых перестановок, совершенных по инициативе уездных партийных комитетов, весьма сомнительна. К примеру, член Холмской УКД Любимов в марте 1920 г. был отозван по настоянию комитета РКП(б) на должность заведующего деревообделочной мастерской[448].

В отчете о работе за первый год существования Петроградской ГКД отсутствуют упоминания о противостоянии местным органам власти, что заставляет усомниться в его адекватности: «Большой вопрос о подчиненности хотя бы Военкоматам ни разу не вставал на очереди дня в работе Петроградских комдезертир. Исполкомы и парткомы ни разу не вмешивались во внутреннюю работу Комдезертир, хотя по дезертирству проходили и ответственные работники, приходилось… даже снимать с работы почти весь Исполком, как это имело место в городе Красном». Подобные реляции вряд ли стоит принимать на веру, особенно когда чуть ниже читаем следующее преувеличенно позитивное утверждение: «…в настоящее время Комдезертир в Петроградской губернии пользуется исключительным авторитетом, что в значительной мере облегчает нашу работу»[449]. И если по ситуации в самом Петрограде с этим еще можно хоть как-то согласится, то в уездах и соседних губерниях картина была обратной.

Реально у комдезертир часто не хватало как раз влияния и аппаратного веса для решения порой рядовых дел. В докладе о деятельности Шлиссельбургской УКД за апрель 1920 г. указано, что «большинство числящихся за Волостями дезертиров [это] лица, состоящие по местам учета в Правительственных и частных учреждениях», только на водном транспорте укрылось порядка 250 дезертиров. УКД не смогла их извлечь и запросила помощь ГКД, так как «за существование Уездкомиссии более года последняя не приобрела должного авторитета и теперь придать ей таковой крайне затруднительно». Данный документ завершался верой в то, что хотя бы в будущем и с УКД начнут считаться, «…как и с другими важными Государственными органами»[450]. В качестве еще одного примера приведем жалобу председателя Новгородской ГКД Бендера в ОКД от 28 октября 1919 г. на действие новгородского уездного военкома Щелкунова, который без ведома местной УКД «отобрал» у нее всех лошадей и отправил в новгородский конный запас. Бендер писал о незаконности действий Щелкунова, упирая на то, как сильно отсутствие лошадей тормозит работу в уезде. В результате председатель ОКД Любинский «просил» срочно вернуть лошадей, но никаких более решительных действий он не предпринял[451].

Псковская губерния представила нам богатый фактический материал, демонстрирующий всю сложность взаимоотношений комдезертир с партийными органами. Основной причиной этих «тормозов», по оценке И. С. Шпынева, данной им в докладе в губернский комитет РКП(б) в феврале 1920 г., было полное непонимание уездными партийными организациями важности задач, возложенных на комдезертир. Наиболее очевидно эти проблемы стояли в Новоржевском, Опочецком, Порховском, Холмском и Островском уездах[452]. 7 мая 1920 г. председатель Псковской ГКД потребовал от губкома РКП(б) «оградить комдезертиры губернии от незаслуженного нарекания и озлобления населения на дисциплинированные и сознательные органы комдезертир»[453]. 10 мая 1920 г. его неистовую реакцию вызвала отправка на фронт Новоржевским уездным комитетом партии члена местной УКД Александрова. Он взывал к необходимости срочного издания распоряжения «об оставлении в покое сотрудников комдезертир, согласно циркулярному письму ЦК РКП»[454]. По его словам, «в настоящее время комиссии губернии и без того совершенно «обескрылены»: член Новоржевской УКД был переведен на должность председателя Опочецкой УКД вместо Ефимова, который перешел на работу в ГКД. Холмская УКД «в связи с арестом тов. Бунакова и Любимова разрушена и там работает Член Губкомдезертир тов. Мошин»[455]. На губернском уровне претензии ГКД часто встречали понимание, после чего Псковский губком РКП(б) сам начинал «воспитывать» нижестоящие комитеты. На протяжении большей части 1920 г. Псковская ГКД отчаянно отстаивала позицию, заключавшуюся в том что для успеха в войне с белополяками необходимо усиление борьбы с дезертирством, а передача армии и, соответственно, снятие с антидезертирской борьбы все новых работников-большевиков обнажало этот важнейший «фронт».

3 июля 1920 г., устав от постоянного вмешательства партийных органов в деятельность комдезертир, Псковская ГКД обратилась напрямую в ЦК РКП(б), в Петроградскую ОКД и ЦКД. Это было сделано ввиду постоянно «…возникающих недоразумений в связи с непониманием местными партийными организациями сплошь и рядом своих задач по отношению к дезертирству и укрывательству таковых, а также [в отношении] комдезертир», вторжений в «сферу чисто судебных функций» комиссий, в вопросы, «совершенно не входящие в компетенцию Партийных Органов»[456]. Нередкие случаи покровительства ответственными партийными работниками «явным шкурникам» действовали на население самым развращающим образом, а в особенности отчетливо это проявлялось на селе.

Партийные комитеты также весьма активно нападали на комиссии по борьбе с дезертирством. В протоколе заседания бюро комитета РКП(б) Холмского уезда дана резкая критика действий местной УКД: «В последний период работа Комдезертира стала носить хаотический, а иногда и преступный характер… отряды в волостях, по имеющимся сведениям, творят бесчинства, вызывая общее недовольство крестьян»[457]. Холмское отделение рабоче-крестьянской инспекции было «положительно завалено всевозможными жалобами крестьян… на действия местной Комдезертир… бывшие дезертиры в большинстве своем с Июля и Августа месяца находятся на фронте и добросовестно несут службу… а некоторые из них умерли, между тем Комдезертир производит у их семей явно разорительные конфискации»[458]. Несомненно, такие случаи встречались во множестве. Частичным оправданием комдезертир служит и общая неустроенность документооборота, задержка почтовых сообщений, самовольный переход из части в часть, слабый контроль над отправляемыми в волости отрядами.

На съезде председателей ГКД, состоявшемся 28-30 марта 1920 г. в Петрограде, одним из самых обсуждаемых вопросов было именно взаимодействие комдезертир с партийными и советскими учреждениями. Как признавал председатель ОКД Любинский, «ряд органов нашу протянутую руку отталкивают». Глава Новгородской ГКД Бендер привел на съезде конкретные примеры вмешательства партийных органов в работу комиссий по борьбе с дезертирством: «Неправильно толкуя постановления VII Съезда Совета ком<итет> парт<ии> требовал подчинения Комдезертир, ссылаясь на беспартийность 2-х тов<арищей> в Боровичской уездком-дезертир. Ком<итет> парт<ии> помимо высшей комдезертир их сместил». Вновь довольно благополучно на этом фоне была представлена Петроградская ГКД. А. С. Славатинский привел пример взаимоуважительной работы для общей пользы: «[когда] уездному К<омитету> П<артии> нужен был сотрудник комдезертир для совместительной работы, то он прежде всего обратился в Петроградскую комдезертир с ходатайством: не [в]стречается ли со стороны последней препятствий к совместительству…». Признавая за общее правило невмешательство партийных органов в работу комдезертир, на съезде было озвучено решение о необходимости постоянных контактов с партийными комитетами для донесения сути антидезертирской деятельности, ее важности. Председатель Псковского губисполкома Г. П. Матсон выступил за право партийного комитета смещать и назначать сотрудников комдезертир, которое большинством поддержано не было. В резолюции съезда было отмечено следующее постановление: «Комдезертир в своей работе безусловно подчиняются Губисполкому… Однако Губисполкомы не могут отменять и препятствовать Комдезертирам выполнять распоряжения, данные им высшим Комдезертир»[459].

Несмотря на противостояние комдезертир и партийных органов, последние не могли не играть огромной роли в борьбе с дезертирством. Выступая на VIII Всероссийской конференции РКП(б) в декабре 1919 г., Н. Н. Крестинский среди основных путей организационной работы ЦК партии отметил «непосредственный объезд провинции товарищами из центра… для проведения мобилизации и для руководства борьбой с дезертирством, причем им было поручено контролировать и ставить организации, снимать неподходящих товарищей и т. д.». Первоочередная важность дела борьбы с дезертирством была зафиксирована и в «Политическом отчете» РКП(б) конца 1919 г. Роль ЦК РКП(б) по этому документу заключалась в создании «специальных учреждений», инструктировании работы на местах, организации особых отрядов, агитации и пропаганде среди крестьянства, которое рисковало потерять свою землю, а также проведении мероприятий, улучшающих положение красноармейцев и их семейств. Кроме всего прочего, «Политический отчет» тесно увязывал успешность проведения мобилизаций в Красную армию и борьбу с контрреволюцией[460].

Определяющем было влияние парткомитетов на кадровый вопрос. Так, после отстранения А. С. Славатинского с поста председателя Петроградской ГКД ОКД ходатайствовала именно в губернский комитет РКП(б) с просьбой дать подходящих работников на вакантные должности председателя ГКД и его заместителя. Основными требованиями к кандидатам было знакомство с военным делом и хорошее знание губернии[461]. В пункте 3 «Проекта постановления ЦК РКП(б) о Петроградском фронте» от 10 июня 1919 г. читаем: «Поручить Оргбюро принять ряд энергичнейших и экстреннейших мер по усилению снятия коммунистов с советской работы (центральной и местной) на военную работу, особенно в глубоком и ближайшем к фронту тылу (борьба с дезертирством, воензаги, склады, ускорение мобилизации и так далее)»[462]. Именно этим месяцем в советской историографии отмечен перелом в настроениях частей 7-й армии благодаря вливанию «стойких бойцов», пришедших на фронт по партийной и комсомольской мобилизации, вследствие чего укрепилась дисциплина и даже было ликвидировано (!) дезертирство[463].

Сотрудники комдезертир с момента зачисления в ведомство считались военнослужащими. По состоянию на август 1919 г. штат Петроградской ГКД состоял из председателя, двух членов комиссии, управляющего делами и его помощника, нескольких делопроизводителей и переписчиков, курьеров, двух машинисток, журналистки, артельщика, коменданта гауптвахты и его помощника[464]. На протяжении двух лет и пяти месяцев существования Петроградской ГКД значительная доля, если не подавляющее большинство ее сотрудников были членами партии большевиков. На 1 января 1920 г. полный штатный список Петроградской ГКД включал в себя 49 человек (среди них 11 женщин), большая часть была занята канцелярской работой[465]. 14 октября 1919 г. датировано любопытное удостоверение: «Дано сие гр<ажданину> Бобкову Ивану Яковлевичу в том, что он действительно был задержан Комиссией по борьбе с дезертирством гор. Петрограда и Петроградской губ. 8-го сего октября и после рассмотрения его дела был освобожден от наказания и оставлен при комиссии в должности повара»[466]. В том числе и подобным образом данное, чрезвычайно своеобразное по сути своей, учреждение создавало условия для своей ежедневной деятельности. К июлю 1920 г. к штатному списку добавились «два кухонных служителя», каптенармус и его помощник, сторож, шофер, телефонистка[467]. При этом имелись еще и свободные вакансии. К концу деятельности ГКД ее аппарат насчитывал 30 человек, но из них налицо было лишь 16. Из оставшихся четырнадцати пять дежурили на вокзалах, трое находились в рядах армии, трое отсутствовали по болезни, один арестован, один дезертировал (!), один числился в отпуске[468].

В обзоре кадрового состава комдезертир нельзя не отметить примеры родственности. Так, весьма заметную роль в борьбе с дезертирством в Петрограде играли братья Хмара. Три «Осиповича» занимали посты члена ГКД, сотрудника для поручений 1-й РКД, а один был даже исполняющим обязанности председателя ГКД в мае 1920 г. Заместитель председателя Детскосельской УКД И. Матияшис устроил сотрудником для особых поручений комиссии своего семнадцатилетнего брата Петра, явно застраховав его от призывов в Красную армию[469].

В отчете о работе Псковской ГКД за 1919 г. отмечалось, что систематическая работа комиссий губернии началась лишь с мая, когда они были укомплектованы согласно штатам[470]. В другом отчете говорилось, что до декабря 1919 г. состав ГКД «был просто смешон по своим размерам»[471]. И. С. Шпынев в докладе в губернский комитет РКП(б) от 13 февраля 1920 г. отметил острый недостаток на местах политических работников, обладающих административным опытом и необходимыми техническими навыками. Кроме того, ни одна из УКД губернии, по его словам, не была сформирована в соответствии с полученными из центра штатами, да и эти рекомендации виделись им недостаточными для огромного объема работ, возложенных на комдезертир, ведь кроме непосредственной борьбы с дезертирством сюда входили и «усиленный фактический контроль и побуждение к деятельности органов Отсобеза, Земотдела, Продкома, Красхоза, по вопросам обеспечения семей кр<асноармей>цев, инспектирования воинских частей…»[472]. В 1920 г. в Псковской ГКД насчитывалось порядка 20 человек, большую часть которых составляли разного рода переписчики и делопроизводители. У комиссии был и свой кучер (сравним уровень с Петроградской ГКД, где имелся шофер). Единственным работником-партийцем значился председатель И. С. Шпынев[473]. Количество членов РКП(б) в комдезертир – важнейший показатель, налицо радикальные отличия состава Псковской и Новгородской комиссий от Петроградской ГКД, которые отчетливо показывают разницу состава советских органов в провинции и в бывшей столице, «колыбели революции».

Говоря о невысоком качестве личного состава комдезертир, нельзя считать положение в данном ведомстве сколько-нибудь исключительным. Например, основной проблемой Псковской ГЧК на протяжении всей Гражданской войны оставался «низкий образовательный уровень сотрудников, а также отсутствие элементарных оперативных и следственных навыков»[474]. Объективно подходя к проблеме, отметим, что УКД и ВКД попросту были «за отсутствием опытных сотрудников… не подготовлены к возложенным на них заданиям»[475]. По словам члена Новгородской ГКД Ряблова, многие сотрудники УКД «прямо не соответствуют своему назначению»[476]. Работники ВКД являлись зачастую действующими сотрудниками волостных исполкомов, военкоматов, милиции и были перегружены обязанностями. Здесь, правда, необходимо учитывать, что роль ВКД была не столько оперативно-розыскной, сколько агентурной. Они информировали УКД о числе дезертиров, настроении деревни, о положении семей дезертиров. Островская УКД, отчитываясь за первые полгода своей деятельности, заявила, что «…действия комдезертир ограничивались исключительно добровольческими командами при всех волвоенкомах уезда…»[477]. Приведем пример состава ВКД Псковской губернии по дополнительной инструкции по борьбе с дезертирством от 26 декабря 1919 г. В их состав должны были входить волостной военный комиссар (в качестве председателя), начальник милиции или старший милиционер и три технических сотрудника[478].

Дефицит кадров, степень их подготовленности отчасти объяснялись и тем, что в связи с расширением подконтрольной советской власти территории необходимы были все новые сотрудники для работы в создаваемых или восстанавливаемых военных комиссариатах; важным ресурсом для этого, по мнению ВГШ, были именно члены комдезертир. Они в ходе своей деятельности должны были выдвинуть «большую группу достаточно подготовленных и способных военных работников»[479]. Так, в ноябре 1920 г. на должности уездных военных комиссаров Петроградская ГКД представила двух человек, Новгородская – четырех, Псковская – трех. На посты губернских военкомов Петроградская ОКД рекомендовала заместителя председателя Петроградской ГКД Р. М. Модлина и члена Новгородской ГКД Ряблова[480].

Сотрудники комдезертир, кроме денежного содержания, зачислялись еще и на «провиантское, приварочное, чайномыльное и табачное довольствие»[481]. Жалование выдавалось им дважды в месяц. Оклад председателя 1-й РКД А. Файвиловича был таким же, как и у членов комиссии, – в июле 1919 г. он составлял 2424 руб.; оклад переписчика той же комиссии П. Пискаревского равнялся 1140 руб.[482] Действовала система уплаты сверхурочных, премий, постоянно проводился перерасчет окладов. Необходимые средства выделялись и на многочисленные поездки по губернии. В приказе Псковской ГКД № 36 от 17 марта 1920 г. читаем: «Выдать суточные деньги Председателю Комиссии тов. Шпыневу за командировку по уездам за 11 суток одну тысячу триста тридцать шесть рублей 50 копеек и за проезд на лошадях семьсот семьдесят пять рублей»[483].

Как в любом советском учреждении, работники комдезертир отчисляли часть своего заработка на различные сборы и акции. Так, к празднику 1 мая 1920 г. сотрудники Торопецкой УКД пожертвовали в пользу шведских рабочих 1120 руб.[484] На съезде глав новгородских УКД и ГКД 31 января 1920 г. было единогласно решено пожертвовать своим дневным заработком в рамках недели фронта. Тут же на съезде было собрано еще 1335 руб.[485] Специальным приказом сотрудникам Петроградской окружной, губернской, районных и даже всех уездных комдезертир надлежало явиться в ОВК 1 мая 1920 г. к 10.30 «для принятия участия в манифестации»[486]. День этот для работы комиссий был явно потерян: присутствие на празднике всего состава, за исключением дежурных, объявлялось обязательным, а дорога из уездов могла и вовсе затянуться на неопределенный срок. Осмелимся предположить, что многие из сотрудников под различными благовидными предлогами уклонились от участия в данном мероприятии.

Работа в местных комдезертир на уровне уездов и особенно волостей не пользовалась большой популярностью как в отношении материального обеспечения, так и в репутационном смысле. Дело их казалось населению скорее вредным и враждебным, а служба в данном ведомстве могла навлечь ненависть окружающих на самого сотрудника и на его близких. Секретарь Лужской УКД отмечал: «[На] тех условиях, в каких находимся мы, хороший работник не только что пойдет добровольно, но не затащить его и силой»[487]. Дезертир, бывший унтер-офицер Д. Перминов, на допросе издевательски смеялся над заполнявшим анкету секретарем комдезертир и пытался его «…усовестить, говоря: стыдно в „таком“ учреждении служить»[488]. Вследствие «беспощадной борьбы с дезертирством в вверенной ему волости» в декабре 1920 г. был подожжен дом военного комиссара Бегунецкой волости Петергофского уезда. При этом по спасавшимся из горящего дома домочадцам военкома поджигатели открыли стрельбу[489]. Заведующий Инспекционно-следственным отделом Петроградской ГКД В. В. Бернацкий в марте 1920 г. отмечал, что из-за репрессий по отношению к укрывателям и проведения массовых конфискаций «…местное население не может нас особенно любить»[490].

Обнаружены только два задокументированных факта гибели работников комдезертир исследуемого региона непосредственно при исполнении обязанностей. 5 апреля 1920 г. прошли похороны сотрудника Петроградской ГКД Куликова, «погибшего от руки бандита-дезертира». Присутствовавшие требовали справедливого революционного отмщения за пожертвовавших своей жизнью в этой священной борьбе[491]. В апреле 1920 г. при попытке задержания злостного дезертира Гаранина был убит председатель Порховской УКД Михайлов. Только несколько месяцев спустя Гаранин был задержан в Петрограде и расстрелян, что было прокомментировано в газете «Псковский набат» словами: «собаке – собачья смерть»[492]. В ноябре то же издание сообщило о расстреле двух дезертиров за убийство начальника отряда по борьбе с дезертирством Хромова в Дунянской волости Великолукского уезда[493]. Гибель бойцов подобных отрядов была нередким явлением.

Большая загруженность работников комдезертир на рабочих местах (переработки составляли более ста часов в месяц) вызвала в том числе и принятие своеобразного приказа по Петроградской ГКД от 16 февраля 1920 г.: «В целях предупреждения заболевания сотрудников Комиссии заразными болезнями и ввиду почти абсолютной невозможности для сотрудников во внеслужебное время как принять ванну, так и сходить в баню, разрешить пользоваться сотрудникам ванной, находящейся в Комиссии, на принципе обслуживания каждым самого себя»[494]. Штат ГКД был разделен на семь смен, что обеспечивало каждому желающему еженедельный прием ванны в течение 45 минут, которые в случае мытья в рабочее время отрабатывались сверхурочно[495]. Особо отмечалось, что для уборки помещения, нагревания воды запрещалось привлекать хозяйственный персонал. Приведенный приказ, несмотря на его сугубо бытовой, частный характер, демонстрирует картину внутренней жизни Петроградской ГКД как рядового советского учреждения, в котором работали живые люди со своими далекими от «масштабов эпохи» проблемами.

В докладе по обследованию в феврале 1920 г. ряда псковских УКД было выявлено, что помещения комдезертир содержались «не в должной чистоте – везде мусор и грязь, уборные загрязнены до невозможности». Состояние гауптвахт «в полном смысле антисанитарное, на нарах, на полу, в проходах и под нарами валяется кучами мусор вместе с отбросами», помещения совершенно не проветривается[496]. В Боровичском уезде Новгородской губернии, в одном из помещений гауптвахты, «даже и пол совершенно проломан, где и устраивается не то отхожее место, не то умывальня»[497]. За отсутствием сил и средств все работы по благоустройству помещений комиссий, которые и так были далеко не из лучших, легли на плечи самих работников. За оригинальный проступок к трем месяцам лишения свободы условно были приговорены председатель 2-й Петроградской РКД Евсюков, его секретарь Рутновский и политрук Лойко. В ночь на 5 апреля 1920 г. эти лица по личной инициативе провели облаву на дезертиров труда близ Николаевского вокзала и, арестовав 15 женщин, заставили их провести уборку помещения комдезертир[498].

Командировка из голодного Петрограда могла быть использована и в личных целях, на чем попались сотрудники 1-й РКД Н. О. Хмара и 4-й РКД П. Михайлов, которые вместо инспекции деятельности волостных комиссий «занялись товарообменом»[499]. Наказания для работников комдезертир не были, как правило, суровыми, приговоры часто выносились условно, хотя должностей фигуранты дел лишались нередко. Те сотрудники комдезертир, земельных отделов, органов соцобеспечения, которые проявляли нерадение в вопросе помощи семьям красноармейцев, наложении необоснованных штрафов и конфискаций, нередко в пропагандистских целях и для «сближения с народом» приговаривались к отработке в хозяйствах честных красноармейцев. Член Колтушской ВКД Рокштуль был уволен за преступление по должности и «привлечен на общественные работы… по распиловке и заготовке дров для семей красноармейцев Колтушской волости»[500]. Применялась и такая своеобразная мера, как арест на трое и более суток «при Комиссии с исполнением служебных обязанностей». Случаев уличения работников комдезертир в получении взятки почти не выявлено – при многочисленных, зафиксированных документально попытках их дачи. Сотрудники 2-й РКД Петрограда Соляцкий и Финкельман были арестованы за «выражаемое желание получить взятку в 100 000 р. за ликвидацию дела гр<ажданина> Александрова»[501]. При этом данный эпизод должен быть квалифицирован скорее как «вымогательство взятки». Конвоир 1-й РКД Гихард взял деньги с арестованного дезертира «за доставку ему продовольствия от жены, но таковые не передал»[502].

Чистка аппарата комдезертир Петроградского военного округа была предпринята в феврале – марте 1920 г. Из округа в ГКД, а оттуда в УКД и далее в ВКД направлялись приказы и циркуляры, призванные нормализовать и дисциплинировать работу. Эти требования подкреплялись широким оповещением в прессе о случаях наказания работников комиссий, в частности указывалось: «…все работники Комдезертир, которые уподобятся царским жандармам и своими преступными действиями [станут] дискредитировать Советскую власть, будут подвергнуты самым суровым мерам наказания»[503]. За ложный доклад, пьянство и упущения по службе был арестован ГЧК член Псковской УКД Ф. Голубев[504]. А. С. Славатинский в марте получил выговор за недосмотр за злоупотреблениями подчиненной ему 3-й РКД, которая была в полном составе расформирована, а председатель ее предан суду[505].

По приказу ОКД 19 февраля 1920 г. «за непристойное упущение по службе, граничащее с преступлением по должности», вместе с Новгородской ГЧК была судима и Новгородская УКД. В приказе также говорилось, что «Председателю Новгубкомдезертир должно быть стыдно за своих сотрудников, которые работают в одном городе, и о поступках, которых он не знал»[506]. В марте 1920 г. «за бездействие» в полном составе была арестована при гауптвахте коменданта города Боровичи местная УКД. Председатель и члены комиссии (получившие 15 и 10 суток соответственно) продолжили и под арестом исполнять свои служебные обязанности[507]. Вскрывшаяся вслед за этим картина работы УКД оказалась такова, что приказом ОКД от 13 марта данная комиссия, включая и технических работников, была расформирована, а председатель Агеев за превышение власти судим. Нестандартному наказанию также за превышение власти подвергся председатель Бологовской УКД. Признав его вину, но учтя «честную, стойкую предыдущую работу в комдезертир», а также его раскаяние, было решено заменить арест принудительной общественной работой в течение десяти праздничных дней «в роли организатора субботников по транспорту». О результатах каждого субботника нужно было отчитываться за подписью исполкома, причем малоуспешные субботники в зачет не шли[508].

Приведем характеристику на заместителя председателя Гдовской УКД Лемана, данную его непосредственным начальником, уездным военкомом, 25 сентября 1920 г. Он всячески старался не допустить его возвращения на должность и писал: «Леман – беспорядочный человек, много говорит и мало делает, способен ко всякого рода темным делам вроде спекуляции, взяток, устройства дезертиров, путем чего извлекал личные выгоды. Все это устанавливается сейчас, так как и отряд, и служащие Комдезертир почти все состоят из подозрительного элемента и подвергаются чистке, а сам отряд целиком передается в Уч<етно>-Пер<есыльный> Пункт и заменяется надежным элементом из Кар<аульного> Батальона. [Леман] жил широко во всех отношениях: и выпивал, и имел продукты, получаемые, очевидно, путем, несущим характер взяток или еще каким-либо неправильным»[509].

Туманны обстоятельства снятия с должности председателя Петроградской ГКД А. С. Славатинского. Из выявленных документов следует, что приказом ОКД № 67 от 6 мая 1920 г. он был отстранен от должности, а временным исполняющим обязанности «предгубком-дезертир» стал А. О. Хмара[510]. Славатинский был арестован за «отдельный эпизод, относящийся к частной жизни», который не мог быть основанием «для полной дискредитации тов. Славатинского как работника…»[511]. «Эпизодом» было публичное агрессивно-демонстративное поведение, вызванное употреблением алкоголя вкупе с переутомлением. В результате ходатайств в губернский комитет РКП(б) из ЦКД, поддержки ОКД 11 мая он был откомандирован в Москву в распоряжение председателя ЦКД С. С. Данилова лично, а уже оттуда – на Западный фронт, где, «в связи с крайним обострением вопроса о борьбе с дезертирством в прифронтовой полосе», создавалась Чрезвычайная комдезертир и открывался большой простор для применения накопленного опыта и возможности реабилитироваться за майский арест[512]. В то же время 7 мая 1920 г. отбыл в Москву в распоряжение главы ЦКД для разработки и проведения «организационных работ на Западном фронте» председатель Псковской ГКД И. С. Шпынев, который вернулся на свою должность уже 21 мая[513]. Совмещая ответственные посты заместителя председателей ПКД и ОКД Западного фронта, А. С. Славатинский занялся организацией комдезертир на освобождаемых территориях. «За революционную инициативу и распорядительность при проведении кампании по ликвидации дезертирства» он был награжден РВСР золотыми часами и благодарностью «от лица РСФСР»[514].

На заседании Псковского губкома РКП(б) 9 июля 1919 г. обсуждался вопрос о применении «некоторыми товарищами» к пойманным дезертирам физических издевательств. Подобные наказания самочинно применялись и к членам семей дезертиров. Результатом обсуждения стал специальный циркуляр, направленный на места, в котором говорилось: «Явление это явно разлагающее, и [в] своих конечных результатах приведет к печальным последствиям», а именно к озлоблению и дезертиров, и населения. Упор делался на полное неприятие методов, унижающих, растаптывающих человеческое достоинство: «Лучше расстрел, чем ПОРКА»[515]. Приказом по Псковской ГКД от 16 января 1920 г. было объявлено: «Одним из председателей комдезертир Губернии при облаве на дезертиров была пущена в ход плетка, считая такой поступок недопустимым, Губкомдезертир приказывает под личную ответственность председателей Комдезертир методы кулачной и плеточной расправы во всех случаях прекратить навсегда»[516]. Другой приказ обязал всячески искоренять в работе комдезертир этот «пережиток царской полиции»[517]. Местным комиссиям из центра было указано, что «до сведения Ценкомдезертир неоднократно доходят жалобы на грубое обращение с просителями в Уездных комдезах, где нередко даже не выслушивают сущности просьб и вместо надлежащих разъяснений запугивают просителей различными угрозами»[518]. В материалах новгородских и петроградских комдезертир подобные случаи почти не встречены, что создает разительный контраст по сравнению с псковскими комдезертир.

В рапорте уполномоченного Псковской ГКД И. В. Мошина от 12 июля 1920 г. содержались обвинения в адрес заместителя председателя Великолукской УКД Глузде в преступлениях по должности, а также за арест самого Мошина, приехавшего с инспекцией. Посетив УКД, И. В. Мошин «к ужасу своему» обнаружил, что без всякого следствия по личной инициативе Глузде на гауптвахту комдезертир были посажены около 300 человек. Он хотел отдать их под суд ВРТ; на вопрос Мошина, на каком основании тот собирался это сделать, Глузде ответил, что «никакого материала не надо, так как он знает, что это самые злостные дезертиры». Дальнейшее расследование выявило, что по всему уезду отрядами производились расстрелы дезертиров. Подозреваемые подвергались различным издевательствам, так, в Лосевской волости «отряд приказывал дезертирам выкапывать ямы, ставил их под ямами и стрелял в них по прицелу выше головы, а затем их же направляли в комдезертир, заставляя силою бежать наравне с лошадьми, на коих ехали отрядники»[519]. В 1919–1920 гг. члены Псковской ГКД неоднократно выезжали на места для расследования случаев несанкционированных и самочинных расстрелов дезертиров.

Ценным источником, отражающим деятельность УКД, являются донесения и акты, составленные по результатам проверок данных комиссий. В рапорте в Псковскую ГКД по вступлении в должность главы Холмской УКД Бунакова от 2 ноября 1919 г. сообщалось, что, открыв со слесарем два запертых ящика рабочего стола председателя комиссии, проверяющие обнаружили там «преступную небрежность… несколько циркулярных срочных и секретных отношений, а также и телеграмм, требовавших срочного исполнения, но отметок об их исполнении не имеется». Поступающие в комиссию бумаги «валялись где попало, не подшивались с мая месяца»[520]. Новый председатель потребовал проведения ревизии, которая впоследствии установила множество серьезных нарушений. В качестве оправдания ревизионная комиссия отметила, что прежний председатель П. М. Невдачин «не мог уделять достаточно времени на дела Комиссии, будучи обременен массой обязанностей по должности Военного Комиссара»[521]. Следующая комиссия попробовала выяснить количество дезертиров, поступивших в январе 1920 г., но оказалось, что дневник, куда должны были заноситься все дезертиры, начал вестись лишь с 11 января того же года. При сличении опросной книги и недельных сводок был выявлен ряд несовпадений[522].

Инспектирование записей по извлеченным дезертирам Торопецкой УКД за февраль 1920 г. показало, что даже «признать приведенные цифры точными, а тем более проверить их документально не представляется возможным, так как 1) регистрационного журнала Комиссией заведено не было; 2) записи алфавита ко дню обследования были доведены лишь до 11 февраля; 3) протоколы Комиссии составлялись исключительно в редких случаях». Найденный дневник велся таким образом, что положиться на его данные инспекция не посчитала возможным. Записи в нем крайне небрежно велись разными лицами «то чернилами, то карандашом» и содержали множество помарок и исправлений. Проверка зафиксировала частые случаи побегов, а также факты предоставления дезертирам отпусков по семейным обстоятельствам, причем сведений о том, что отпущенные возвращались из отпуска в срок, не имелось[523]. Приведем показания уполномоченного разъездного бюро Ф. Иванова по проверке Опочецкой УКД. По его словам, весь штат данной комдезертир состоял из местных жителей, вследствие чего «…происходят ненормальные явления с отпуском задержанных дезертиров». Ниже он описал освобождение задержанных лично им дезертиров, «которые ранили себя ножницами (зачеркнуто, написано сверху: «шприцем». – К. Л.) с целью уклониться от службы…». На недоуменные вопросы Ф. Иванова последовал следующий ответ: «Поменьше хлопот – больше спокойствия»[524]. По итогам ряда проверок Псковской УКД председателем ОКД в марте 1920 г. была вынесена следующая резолюция: «тов. Шпыневу рекомендую посетить Уездкомдезертир, помещения которой находятся недалеко от Губернской. Такое ведение дел недопустимо. Ставлю вам на вид»[525].

В результате проверок уездных комдезертир было установлено огромное количество разного рода нарушений. Задача системного исправления их исполнена не была, за заведением дел, а чаще угрозами в отношении отдельных работников, как правило, ничего не последовало. В условиях кадрового голода наказания виновного часто ограничивалось переводом на другую должность, моральными взысканиями. Нарушения можно разделить на два основных типа: это упущения в делопроизводстве, в статистике и превышение полномочий, самочинные расправы.

Кратко остановимся на вопросе поощрений и награждений. Здесь все было по-революционному скромно и ограничивалось в основном вынесением благодарностей. Например, «за добросовестную, энергичную и полезную работу во время командировки по Островскому уезду уполномоченного разъездного бюро т. Рыбакова, выразившуюся в поимке при его участии 600 злостных дезертиров и 400 явившихся добровольно, а также в доказательстве, что многие кр<асноармей>цы и их семьи возбуждают ложные ходатайства о неудовлетворении денежным пособием, землей и земледельческими орудиями…», приказом Петроградской ОКД от 30 апреля 1920 г. была вынесена благодарность. Сотрудникам комдезертир округа было велено равняться на Рыбакова и брать с него пример[526]. Приказом Псковской ГКД № 38 от 25 марта 1920 г. благодарность «от имени Красной Армии, на страже интересов которой стоят комдезертиры в тылу», была объявлена командиру губернского отряда по ловле дезертиров Гомонову «за быстрое, умелое и энергичное выполнение многочисленных поручений по борьбе с дезертирством» и за поимку двух особо злостных беглецов из штрафной роты[527].

В ходе своей работы комдезертир Северо-Запада входили в постоянные столкновения с государственными и партийными органами. Авторитет Петроградской ГКД был заметно выше, чем ГКД двух других исследуемых губерний. Подбор сотрудников указанной комиссии был также более качественным, одним из важнейших показателей этого была доля сотрудников комиссии – членов РКП(б). Подводя итоги работ комдезертир округа за 1919 г., член Петроградской ОКД Федоровский заострил внимание на соотношении достижений и реальных возможностей комиссий. Колоссальное дело (280 тыс. изъятых дезертиров) было исполнено «рожденными пасынками и полумертвыми»[528]. Несмотря на всю метафоричность фразы, она является весьма метким выражением того, какое место комдезертир отводилось не в торжественных реляциях, а на практике: бойкоты их решений, ущемление прав, вмешательство во внутренние дела. Все это так или иначе сопровождало работу комдезертир Северо-Запада на протяжении всего периода их существования. На исследованных материалах трудно согласится с излишне идеализированным и радужным тезисом С. П. Оликова о том, что «дезертирные комиссии вникали в каждую мелкую обиду, нанесенную крестьянину, а тем более семье красноармейца. Комиссии являлись самыми быстрыми, если можно так выразиться, защитниками, радетелями за население, что особенно поднимало их авторитет»[529].

Глава 2. Методы антидезертирской работы

2.1. Основные способы извлечения дезертиров

Как уже было определено выше, сфера работы ГКД была чрезвычайно широка. Отметим оперативно-розыскные и судебные функции, ведение учета и статистики, составление отчетов и донесений, извлечение оружия и амуниции, унесенных дезертирами, вооруженная борьба с дезертирами, контроль местных органов власти в деле помощи «семьям честных красноармейцев», контроль призывных комиссий. Издательство листовок и воззваний, широкое оглашение приговоров, организация митингов, лекций, собеседований, – все это входило в функции ГКД. Сохранившийся набросок плана работы (не датирован, предположительно март 1920 г.) председателя Петроградской ГКД А. С. Славатинского содержал следующий список его неотложных дел:

Организовать субботник во всей Губернии для оказания помощи семьям красноармейцев.

Святая Армия в Ямбургском уезде – дать отряд в 100 штыков.

Бандиты в Новоладожском уезде – отряд в 50 штыков.

Поехать в Гдов и Шлиссельбург.

Прогнать Петергофского председателя.

Сговориться с Биткером[530] об облаве.

Губчека – дело Алексеева[531].

Массовым способом извлечения дезертиров были облавы (см. Приложение 4). Они проходили как в сельской местности, где «широкая агитация почти всегда предшествовала посылке вооруженной силы», так и в крупных городах[532]. По словам С. П. Оликова, кампания «повсеместных массовых облав» началась с апреля 1919 г.[533] На Северо-Западе, за редким исключением, облавы не носили сколько-нибудь массового и повсеместного характера, по крайней мере до июля 1919 г. В конце 1919 г. на съезде работников новгородских комдезертир было решено в преддверии массовых облав в городе сформировать «особый штат тайных агентов по примеру тайной разведки»[534]. Для этого широко привлекались добровольцы-комсомольцы, которые стали не только сообщать ценные сведения, но и участвовать в самих облавах.

В самом начале своей деятельности на посту председателя ЦКД С. С. Данилов направил в губернии план проведения показательных облав в пределах волости с целью создания впечатления о неминуемой для дезертира поимке и расплате. Подготовка к проведению облав включала в себя подбор надежной боевой силы, укомплектование отрядов агитаторами. Рекомендовался следующий порядок организации облавы:

Окружив населенный пункт, собрать местный комитет, получить у него сведения о мужском населении и объявить, что укрыватели будут преданы суду.

Тщательно осмотреть совместно с членом комитета помещения и дворы, соблюдая максимум тактичности, дабы не озлоблять население озорством и неблаговидными действиями отдельных людей отряда.

Дезертиров и подозрительных задерживать, при сопротивлении действовать оружием.

Результаты облавы широко огласить по губернии, предложив дезертирам добровольно явиться, обещая им минимальную кару[535].

Наглядную картину облавы на дезертиров дает акция Детскосельской УКД 14–15 июля 1919 г. в деревне Антропшино Покровской волости. Проведение облавы было вызвано поступившими от информаторов сведениями о концентрации там большого количества дезертиров. Для их поимки был сформирован отряд, в который, помимо двух членов УКД и пяти членов местного комитета РКП(б), были включены 75 бойцов караульной роты и 127 человек из запасных батальонов. Отметим, что, по мнению С. П. Оликова, для надежности отряда он должен был не менее чем наполовину состоять из членов партии[536]. Ясно, что при масштабных облавах добиться этого было затруднительно, скорее даже невозможно. Операция в Антропшино проводилась ночью. В деревню вошли 37 человек, которые немедленно приступили к обыскам во всех домах, а остальные были расставлены в оцеплении. Результатом стал арест 33 дезертиров, а также главы сельсовета, который был обвинен в попустительстве и укрывательстве. Ни он, ни местная милиция никаких мер по извлечению дезертиров или информированию УКД до этого момента не принимали[537].

На заседании Новоржевской УКД 25 ноября 1919 г. было решено ужесточить борьбу с дезертирами, «доведя ее до максимума». Шаг за шагом облавы должны были охватить все волости, «считая первой Жадрицкую волость» как наиболее проблемную. Борьба в ней должна была безвыездно вестись до тех пор, пока волость окончательно не будет «изолирована от дезертирства»[538]. Исследователь В. В. Федяшин подозревал местные комиссии в том, что многие из облав были сделаны лишь «для пресловутой „галочки“», а то и вовсе проведены только на бумаге[539]. Это легко представить в рамках рассматриваемых губерний на уездном и волостном уровне. «Сверху» от них требовали признаков активности, зачастую не предоставляя почти никакой поддержки. Местных работников комдезертир, представителей волостных властей наверняка со временем одолевали мысли, что дезертирство – постоянный фактор, неизбежное зло, искоренить его невозможно, и с этим надо просто научиться жить, а бороться лишь «постольку-поскольку». Тем более что в пребывании дезертиров в своих домах были кровно заинтересованы их семьи, то есть собственно население волостей, с которым приходилось считаться.

С августа 1919 г. по март 1920 г. по Петроградской губернии было проведено 547 облав на дезертиров[540]. Некоторые из облав «…обнимали собой целые города»: Кронштадт, Гдов, Детское Село, Ораниенбаум[541]. Весьма «урожайной» оказалась облава под руководством А. С. Славатинского в Детском Селе на следующий же день после отступления из города частей Северо-Западной армии. В конце 1919 г. возглавляемый им же и членом ОКД Федоровским отряд за две недели извлек из Ямбургского уезда более тысячи дезертиров[542].

В городах облавам подвергались в основном следующие категории мест: рынки, различные увеселительные заведения, а также целые жилые кварталы. Не обязательно они проводились силами или по инициативе комдезертир, но их главными целями являлись выявление и арест дезертиров. З. Н. Гиппиус описала в дневнике поразившую ее облаву, когда в одну ночь «почти все дома нашего огромного района были обысканы… По всей нашей улице, бесконечно длинной, – часовые»[543]. Результатом облавы на дезертиров в ночь на 22 июня 1920 г. в Петрограде стали 1436 арестованных, многие из которых были вскоре отпущены[544].

Облавы на дезертиров проходили в том числе и во время официальных массовых мероприятий, что вызывало понятное непонимание и возмущение политических работников. Так, 24 мая 1920 г. в Пскове был организован митинг-концерт. Уже в самом начале «появился отряд Псковского комдезертира во главе с тов. Лонге, оцепил сад, где устраивался митинг и начал что-то искать, на вопрос, что они делают и с чьего разрешения, тов. Лонге ответил, что они ищут милиционеров-дезертиров. Такой поступок отряда повлиял на массу и митинг прервался. Удалось договориться, чтобы отряд ушел, продолжили концерт-митинг, но результата уже не было, и оскорбленная публика стала расходиться»[545]. Возмущенные этим случаем, организаторы митинга требовали у председателя Псковской ГКД разобраться в случившемся и наказать виновных в столь топорных и неуклюжих действиях. Желание комдезертир в короткий срок неожиданно проверить множество людей, удобно сконцентрированных в одном месте, весьма понятно.

Облавы на Северо-Западе проводились в основном силами отрядов ВОХР под руководством представителей УКД или ГКД. Для предотвращения массовых нарушений и злоупотреблений во время подобных мероприятий была установлена персональная ответственность председателя УКД за деятельность отрядов по его заданиям в пределах уезда, «подобно тому, как осуществляется принцип ответственности Военного Комиссара волости за каждого дезертира в пределах волости»[546]. К каждому такому отряду прикреплялись «специальные политические представители», их роль заключалась в контроле и наблюдении за законностью действий отряда, пресечении чрезмерного увлечения «карательными и жестокими мерами»[547].

Большие опасения ЦКД в феврале 1919 г. вызывали сообщения с мест о «самоснабжении» продовольствием отрядов по ловле дезертиров, выдвинувшихся в волости и предоставленных, по сути, самим себе. Комиссия добивалась принятия решения о переводе таких отрядов на пайки по красноармейской норме, ведь иначе, «оказавшись [в] критическом положении, они будут прибегать к самочинным реквизициям, что может вызвать недовольство местного населения»[548]. 24 июля 1919 г. за подписью губернского военкома М. Е. Сергеева и председателя ГКД И. Е. Шапочкина была создана «Инструкция отрядам по ловле дезертиров в пределах Псковской губернии». Цель данного документа, очевидно, состояла в нормализации отношений с населением, в недопущении его озлобления из-за нередких преступных или попросту бестактных выходок бойцов отрядов. В ней было зафиксировано, что ни один отряд не имел права выезжать на местность и приступать к работе без ведома комдезертир. По прибытии отряда в волость надлежало немедленно уведомить жителей о целях приезда, «стараясь избегать внесения ненужной паники среди населения не имеющих общего с дезертирами». Деятельность отрядов категорически не должна была нарушать ход сельскохозяйственных работ, что было одной из главных причин раздражения как крестьян, так и сельских властей. При облавах следовало всячески избегать «…лишней потравы полевых огородных посевов, а также и посевных трав»[549]. Уполномоченный Псковской ГЧК по Порховскому уезду Козлов, характеризуя настроение населения по отношению к советской власти как «шаткое», объяснил это именно бесчинствами отрядов по ловле дезертиров[550].

Одновременно имели место случаи явного сочувствия со стороны отрядников при проведении репрессий против таких же крестьян – членов семей дезертиров. Это вызвало в некоторых регионах практику привлечения для этой «работы» представителей иных национальностей. Так, китайцев, оставшихся после революции в Туле, местный «руководитель по борьбе с дезертирством» Воднев свел в специальную роту, которую использовал как раз в борьбе с дезертирством. По-русски из всей роты говорили всего несколько человек, но, по словам Воднева, они были чрезвычайно полезны, так как «в тех репрессиях, которые приходится теперь применять к дезертирам, китайцы – народ самый подходящий. Заставить мужика расстреливать дезертира, своего же земляка, не всегда удобно, а карательная рота китайцев может явиться подходящей и надежной силой для всяких спецзаданий губвоенкомата»[551].

Позднее отряды ВОХР были влиты в состав войск ВНУС и продолжили оставаться основной «штыковой силой», на которую опирались уполномоченные комдезертир при проведении операций и облав на Северо-Западе. В конце 1920 г. была издано «Положение о взаимоотношении комдезертир и войск ВНУС», по которому, в частности, комбриги (комполки) войск ВНУС вошли в качестве членов в ГКД, разделив и ответственность за состояние борьбы с дезертирством[552]. 29 декабря 1920 г. экс-председатель Петроградской ГКД Р. М. Модлин, будучи командиром 4-й бригады войск ВНУС, вернулся в состав комиссии уже в новой роли[553].

Так называемые «боевые отряды» при комдезертир формировались в основном из бывших дезертиров, что, конечно, отрицательно сказывалось на их качестве. Осенью 1920 г. из отряда Петроградской ГКД одномоментно было намечено к исключению 78 человек (всего отряд насчитывал порядка 200) с предписанием «впредь воздержаться от укомплектования отряда негодным элементом: бежавшими с фронта, отставшими от эшелонов при отправке на фронт и т. п.»[554]. Отряд при Псковской УКД состоял из 45 штатных и 62 сверхштатных красноармейцев (на август 1920 г.) и был целиком сформирован из бывших дезертиров по слабости воли, добровольно сдавшихся в свое время. В докладе в ГКД 9 августа 1920 г. ему была дана весьма резкая характеристика. Особый упор был сделан на низкий уровень политической воспитанности красноармейцев, «не исключая даже самого руководителя коммунистической ячейки». Бойцы отряда осознавали вред, который несло дезертирство, и необходимость борьбы с ним суровыми мерами, но, как было отмечено, «дальше этих познаний они не идут»[555]. Инспектирование в феврале 1920 г. отрядов при Новоржевской, Островской и Опочецкой УКД выявило крайне слабую дисциплину в них. Одновременно нельзя сказать, что вчерашние дезертиры на новой службе вели свободный образ жизни и их «развитием» никто не занимался. Приведем почасовой распорядок дня указанного отряда:

Вторник: 10–11 ч. Пехотный устав

11–12 ч. Беседы

13–15 ч. Чтение газет

15–16 ч. Строевые занятия.

В мае 1920 г. «для пользы дела» был расформирован и отправлен на фронт пользующийся далеко не блестящей репутацией отряд при Холмской УКД, а отряд Островской УКД передан в распоряжение ВОХР[556]. Из рапорта Новоладожского уездного военного комиссара в ГВК от 10 апреля 1919 г. следовало, что караульная рота, которая использовалась для борьбы с дезертирами в уезде, для этого дела была абсолютно непригодна, так как она состояла «из местных мобилизованных граждан». Земляки-крестьяне, связанные родством, кумовством, знакомством, солидарностью перед лицом советской власти, не слишком рьяно боролись с «летчиками» и уклонистами. Да и самим красноармейцам караульной роты было недалеко бежать до дома! В качестве выхода из этой ситуации УВК предлагал «перевести весь личный состав вышеуказанной роты в другой уезд и взамен привести из такового»[557]. При этом столь ненадежные отряды, состав которых «в критический момент разбежится, а в худшем случае повернет штыки против своих же», были порой чуть ли не единственной реальной боевой силой в уезде[558].

На заседании ЦКД 8 мая 1919 г. слушалось предложение заместителя председателя РВСР Э. М. Склянского о формировании «особых команд» из 12 человек при каждой УКД. Идея не встретила поддержки. Во-первых, это посчитали нерациональным использованием сил, которые полезнее было передать фронту, а во-вторых, опыт деятельности продотрядов дал основание ЦКД посчитать вредным «появление в деревне еще отрядов особого назначения сверх существующих, деморализующих деревню»[559]. Доклад начальника ВГШ Н. И. Раттэля от 5 декабря 1919 г. содержал резкую критику проекта постановления, фактически санкционирующего возможность откупиться от фронта: дезертирам, сдававшим лошадей и подводы, планировалось обещать зачисление исключительно в тыловые части и обозы. Это должно было якобы увеличить добровольную явку и дать армии лошадей. Н. И. Раттэль посчитал данный проект весьма сомнительным. Во-первых, дезертиры и так сдаются неохотно, при этом имея возможность вполне вольготно проживать дома, а предлагалось заманивать их дорогой ценой, то есть лошадью, крайне нужной в хозяйстве. Во-вторых, «самый принцип освобождения от действительной военной службы на… [таких] условиях является недостойным и неприличным для победоносной Красной Армии, открывая возможность откупиться от этой службы даже и лицам, наиболее пригодным в физическом и вообще во всех отношениях»[560].

Также существовал весьма своеобразный метод выявления «бегунцов» – деятельность так называемых лжедезертиров. Как правило, в этой роли выступали заслуживающие доверия красноармейцы. Они обходили деревни и, выдавая себя за дезертиров, выясняли наличие своих «собратьев» в том или ином населенном пункте. Производству широких облав в деревнях или целых волостях также нередко предшествовала посылка лжедезертиров, которые проводили разведку, определяли количество дезертиров, наличие у них оружия и т. п.

Сложность изучения данного вопроса состоит в том, что доклады лжедезертиров доступны в небольшом количестве, сведения об их деятельности весьма отрывочны. Они, как правило, оседали в комдезертир уровня не выше уезда. В отчетах о той или иной проведенной операции, облаве не говорилось прямо, что источником информации был тот или иной красноармеец-лжедезертир, они анонимны. Зачастую их донесения передавались в устной форме, а «засвечивания» в документах всячески порицались губернскими комдезертир. Заместитель председателя Петроградской губернской комдезертир И. Порядин в январе 1921 г. наказал подчиненным комдезертир в отчетах в губернский центр «отнюдь не называть фамилии лже-дезертиров»[561].

Ценность этой меры определялась значительной закрытостью деревни, где сбежавшие из армейских частей получали надежное укрытие со стороны родных и односельчан, а зачастую и сельских властей. Таким образом, выявить дезертиров обычными способами было трудно, так как силы, имевшиеся в распоряжении комдезертир, были очень ограничены и отправить в каждую деревню отряд, который оцепил бы ее и провел обыск каждого дома, было невозможно. «Сигналов» от информаторов ЧК, членов РКП(б) и сочувствующих было недостаточно. Практика использования лжедезертиров получила распространение с 1919 г., хотя масштабы ее были невелики. Так, осенью 1919 г. в Псковской губернии к отрядам по борьбе с дезертирством были приписаны всего шестеро опытных и проверенных красноармейцев, которые «несли службу лже-дезертиров». Их тщательно подобрали из людей «более нравственного качества, стоящих на страже Советской власти»[562]. На съезде председателей губернских комдезертир Петроградского военного округа 28–30 марта 1920 г. заместитель председателя Центральной комиссии по борьбе с дезертирством М. Лурье рекомендовал собравшимся как можно более широко применять лжедезертиров «в качестве разведчиков»[563].

Одни из немногих относительно подробных отчетов лжедезертиров, которые есть в распоряжении исследователей, это донесения лжедезертиров, отложившиеся в фонде р-6750 Центрального государственного архива Санкт-Петербурга (Детскосельский уездный военный комиссариат). В нем представлены отчеты о работе семи красноармейцев, ходивших по деревням сравнительно спокойного Детскосельского уезда в октябре 1920 г. Каждый из красноармейцев, выдававших себя за дезертира, бежавшего с фронта и пробирающегося к себе на родину, успел обойти порядка 10–15 деревень. Они вели с крестьянами откровенные, нередко даже провокационные разговоры, выясняя не только количество укрывшихся в деревне дезертиров, но и отношение к советской власти как населения, так и сельской власти. Они стучались в избы, просились на ночлег и, как правило, эти просьбы не встречали отказа. Их относительно охотно снабжали хлебом, показывали безопасную дорогу. Лжедезертиры получали советы о том, через какую деревню лучше пройти, где меньше коммунистов, где относительно лояльные милиционеры. При всей видимой доверчивости к «первому встречному» почти никто из собеседников лжедезертиров не называл имена укрывшихся у односельчан, уклонившихся от призыва и сбежавших из Красной армии. Они ограничивались ответом об отсутствии таковых или о наличии абстрактного количества дезертиров. Сведения о привлечении к ответственности за помощь лжедезертирам простых крестьян не обнаружены. Провокаторами в этом смысле они, по-видимому, не являлись.

Отказы крестьян идти на какие-либо контакты с лжедезертирами были зачастую вызваны не чувством ненависти к ним, а, во-первых, элементарным недоверием и, во-вторых, желанием как можно скорее отвадить из своей деревни тех, кто может навлечь на нее внимание власти, вплоть до облав с последующим обнаружением их сыновей и мужей-дезертиров и соответствующими репрессиями. Это мы видим на описании примеров спешной передачи крестьянами продовольствия лжедезертирам через забор, не пуская на двор, с очевидной целью как можно быстрее выпроводить чужаков. Один из «разведчиков» передал, что, несмотря на все сочувствие, им говорили: «уходите скорее с нашей деревни, а то милиционер увидит арестует и вас, и нас»[564]. Любопытно, что ни один из детскосельских лжедезертиров не сообщил о том, что был кем-либо задержан. Конечно, все они имели при себе нужные документы, чтобы предъявить в случае необходимости и раскрыть свою истинную миссию, но этого, по-видимому, ни разу не понадобилось.

Применение лжедезертиров было весьма действенной мерой выявления дезертиров, осевших в деревне, установления степени эффективности работы местных органов власти в этом направлении, отношения населения к советской власти. Лжедезертиры находились в одном ряду с информаторами иного рода, других ведомств, просто главной целью их было получение более специфических сведений. Отследить масштаб этого явления в исследуемых губерниях Северо-Запада России весьма сложно: как правило, информация о деятельности лжедезертиров в документах не откладывалась. Давать морально-этическую оценку подобной практики вряд ли уместно. Во-первых, «надежные красноармейцы», из которых набирались лжедезертиры, вряд ли должны были испытывать чувство жалости «к врагам и предателям трудящегося народа». А во-вторых, их доклады в основном были обезличены и не носили характера доноса на конкретного человека, семью, а представляли собой характеристику той или иной незнакомой и неблизкой им деревни на предмет необходимости отправки туда отряда по борьбе с дезертирством для проведения облавы, переформирования местных органов власти.

От дезертирства армия теряла не только живую силу, но и имущество. В ноябре 1919 г. состоялось совместное совещание ЦКД и представителей Полевого и Главного штабов для обсуждения мер «к прекращению расхищения» обмундирования. По итогам его решено было возложить ответственность за хищение воинского снаряжения на командный и комиссарский состав. Также было рекомендовано ставить на одежде определенные метки в соответствии с военной частью и непременно заносить все выданное обмундирование в служебные книжки[565]. Почти одновременно ЦКД постановила при проведении облав на городских рынках арестовывать всех продавцов военного обмундирования, а комдезертир вменялось в обязанность проверить в частях наличие у красноармейцев выданного снаряжения. Приказом ЦКД № 106/п от 9 декабря 1919 г. местным комдезертир было вменено в обязанность отбирать при облавах и обысках у населения принесенное домой дезертирами, приобретенное у красноармейцев, скупщиков и частных лиц обмундирование и оружие[566]. Изъятое передавалось в военные комиссариаты, а виновные судились.

После того как кампания по сдаче оружия в Псковской губернии дала минимальные результаты, ГКД предписала уездам следующий оригинальный вариант работы. В волость направлялся агент («надежный, предприимчивый, энергичный и сообразительный») с несколькими «отборными» красноармейцами. После поимки первого же дезертира ставилась задача выведать у него сведения об остальных. Им предлагалось вступить в якобы создаваемый агентом из наиболее заслуживающих доверие беглецов отряд по борьбе с дезертирством. Единственным условием для такого льготного выхода из нелегального положения ставилось самовооружение, то есть кандидаты в отряд должны были принести с собой оружие: винтовки, револьверы, патроны. Как отмечали сотрудники псковских комдезертир, «в большинстве случаев после такого предложения оружие появляется немедленно, и то, что иным путем удается получить с большим трудом, само дается в руки». От «отряда» в дальнейшем требовалась строгая дисциплина и постоянный приток оружия, всех, проявивших пассивность или неповиновение, надлежало немедленно отправлять в комдезертир на общих основаниях. Дезертиры должны были крепко «сесть на крючок», не разгадав при этом уловки. По словам организаторов подобных фиктивных формирований, это было «не что иное, как ловушка, имеющая целью сбор оружия несколько обманным и провокационным образом…»[567].

Ведя речь о борьбе с дезертирством со стороны территориальных комиссий, необходимо иметь в виду простой момент: административные границы волостей, уездов и губерний были, естественно, не более чем пунктиром на карте. «Границы» эти легко преодолевались дезертирами, что затрудняло их поиск, установление личности. Облавы, как правило охватывающие из-за недостатка сил лишь одну или несколько волостей, приводили к тому, что дезертиры «пачками» перебегали в соседние. С 25 июня по 1 июля 1920 г. Петроградская ГКД провела одновременную серию массовых облав во всех уездах губернии. «Дабы не подать возможность дезертирам переходить границу губернии» и скрываться, были предварительно направлены секретные телеграммы соседним комиссиям (Псковской, Новгородской, Череповецкой, Олонецкой) с просьбой выставить заслоны во всех пограничных пунктах[568].

Масштабные облавы вызывали отход дезертиров из пограничных уездов вглубь, откуда, по наступлению более спокойного времени, они возвращались. Подобная практика заставила все комдезертир Северо-Запада стараться координировать свою работу с соседями. В мае 1920 г. комдезертир Тихвинского уезда (Череповецкая губерния), который граничил с Новоладожским уездом Петроградской губернии, обеспокоенно отмечала массовый поток дезертиров, следующих на восток по железным дорогам, «что внушает серьезную тревогу и ответственность, так как грозит развалом армии и возникновением зеленой армии… и может свести на нет всю работу по обчищению волостей от дезертиров»[569]. В данном докладе отчетливо звучала мысль о неэффективности таких методов, как выставление застав, постов, пикетов по возможным путям следования: «дезертиры, как показал опыт, имеют полную возможность обойти опасные для них места стороной, проскользнуть мимо отряда лесом или полями»[570]. К тому же данные методы борьбы виделись «непроизводительной и нецелесообразной тратой сил». Тихвинская УКД настаивала на концентрации имеющихся ресурсов на естественной западной границе уезда и губернии – реке Волхов, «где дезертирам, а иногда и целым партиям не обойтись и не перебраться без перевозочных средств. Здесь их брать можно голыми руками и перехватывать всех без остатка»[571]. Этот путь через Волхов проделывали дезертиры, следующие на родину в Череповецкую, Вологодскую, Костромскую губернии. Планировалось силами соседних уездов создать на реке барьер в виде стационарных постов, снабженных полевыми телефонами в местах переправ и конными патрулями. Местным жителям были запрещены перевозки пассажиров через реку «под страхом тяжких репрессий». В тесном сотрудничестве с Новоладожской УКД после образования заслона решено было перейти к массовым облавам на западном берегу, где должны были скопиться дезертиры.

Северо-Запад обладал развитой железнодорожной сетью, по которой дезертиры могли весьма комфортно пробраться к родным местам. Для недопущения превращения тыла Красной армии в потенциальный внутренний фронт нужно было изыскать силы и средства для того, чтобы воздвигнуть надежный барьер дезертирам на железных дорогах. С другой стороны, концентрация в прифронтовой полосе или в столь важном со всех точек зрения центре, как Петроград, огромного числа дезертиров также была весьма опасна. В показательной телеграмме от 1 марта 1918 г. в чрезвычайный штаб Петроградского военного округа сообщалось о мерах, принятых для предотвращения «…прибытия в Петроград небоеспособного военного элемента». «Деморализованные команды» и одиночных солдат надлежало переправлять через станцию Тосно «на восток», в направлении Москвы или Вологды[572]. На тот момент меньшим злом было рассеивание этого «элемента» в тылу.

Неопределенное положение близкого к границе и фронту региона, а также сравнительная «провинциальность» и меньший контроль создавали в Псковской губернии относительно благоприятные условия для проживания дезертиров. Образно говоря, она «как губка всасывала в себя дезертиров и с тыла Западного фронта, и из соседних губерний, в особенности из Петроградской»[573]. В сводке по Торопецкому уезду за март 1919 г. основными путями передвижения дезертиров были названы Николаевская и Варшавская железные дороги, «где очень мало интересовались борьбой с дезертирством и этим давали возможность передвижения без соответствующих документов»[574]. Эту характеристику можно распространить и на прочие железные дороги. 18 марта на станции Торопец были задержаны «несколько» дезертиров, их опрос показал, что за время пути в поезде у них ни разу не проверили документы. «С наступлением весны, когда дороги испортились, борьба с дезертирством ослабла… к празднику-же Пасхи наплыв дезертиров увеличился. Печально то, что большинство дезертиров… [прибыло] из частей Петроградского Округа, а именно: Гатчина, Детское [Село], Петергоф и Петроград». Исходя из этих данных, местная УКД сделала неутешительный вывод: пока не будет нормально поставлена борьба на железных дорогах, говорить об успешном противодействии массовому дезертирству нельзя, в то время как «борьба ведется на станциях только на словах»[575]. Понимая, насколько слабо налажена проверка документов на железнодорожных станциях и в поездах, ЦКД осторожно предлагала осуществлять подобный контроль силами комдезертир возможно чаще, но «не нарушая ж. д. правил… при посредстве У<ездной> Т<ранспортной> Ч. К. ж. д. и особых отделов Ч. К.»[576].

Недостаточно строго подвергались контролю пригородные («дачные») поезда Петроградской губернии. Обычной практикой дезертиров было доехать из Петрограда до конечной станции (например, Званка), после чего пробираться «к местам родины» другим путем. Проводить проверку документов в поездах было непросто и даже рискованно: «в некоторых случаях попыток ревизоров выяснить правильность проезда военнослужащих и провоза арестованных, со стороны военнослужащих были даже учинены насилия»[577].

В годы Гражданской войны неоднократно проводились особые агитационные кампании, ставившие целью достижение конкретного практического результата: недели фронта, красной казармы и т. д. Среди подобных мероприятий особняком стоят недели добровольной явки дезертиров.

Важно было не столько покарать, сколько вернуть беглецов в ряды Красной армии – уже с лета 1919 г. дезертиры стали главным источником ее пополнения, а «предание суду десятков тысяч людей было невозможно, да и не целесообразно, так как не давало армии пополнения»[578]. Так, решив удвоить численность армий Западного фронта в ходе советско-польской войны, командование «нашло обильный источник пополнения в виде жителей армейских фронтовых тылов, укрывавшихся от мобилизации или дезертировавших из частей»[579]. О том, что важно было не только «переловить» дезертиров, но и влить новые силы в армию, писал и С. П. Оликов[580]. Неделя явки дезертиров – широкомасштабная серьезная операция, требовавшая четкой подготовки и немалых средств, ведь ожидаемую массу «добровольцев» нужно было разместить и накормить. В целом по стране именно добровольно сдавшиеся (правда, далеко не только в ходе «недель») дали в итоге более двух третей всех извлеченных дезертиров. По Северо-Западу этот показатель гораздо более скромен (см. Приложения 4, 5, 7). В Инструкции НКЮ и ЦКД от 6 августа 1919 г. добровольная явка (причем с рядом условий) упоминалась как единственное обстоятельство, смягчавшее наказание[581].

Первым подобным опытом была назначенная постановлением «О борьбе с дезертирством» двухнедельная явка дезертиров с последующим освобождением их от наказания, проходившая в разных губерниях в январе – феврале 1919 г. Результата она практически не принесла. Данная кампания не была должным образом подготовлена с организационной и пропагандистской точек зрения, «поворота середняка» к советской власти еще не произошло. Уровень борьбы с дезертирством был недостаточным для обоснования плакатно-листовочного тезиса о том, что у дезертира «нет иного выбора», кроме сдачи властям. Приказом военного коменданта Новоржевского уезда Богданова от 28 февраля 1919 г. «дезертирам, а также приезжающим в отпуск и живущим дома сверх срока отпуска… предписывается всем явиться в трехдневный срок». Все несдавшиеся объявлялись вне закона и должны были «беспощадно расстреливаться, как контрреволюционный элемент»[582]. Подобные угрозы были совершенно пустыми и в дальнейшем повторялись вновь и вновь, полностью утратив какой-либо смысл.

Определенный поворот в деле борьбы с дезертирством был положен постановлением СРКО от 3 июня 1919 г. «О мерах к искоренению дезертирства» (см. Приложение 1). Его изданию предшествовало требование ЦК РКП(б) «налечь на работу среди дезертиров… повсюду и изо всех сил. Это одно из первейших и насущнейших дел»[583]. Одним из необходимых составляющих была массовая добровольная явка. В дополнение была издана специальная инструкция, посвященная в том числе практической организации явки. В соответствии с ней на всю подготовительную работу ГКД и УКД отводилось не более 5–7 дней[584]. Постановление от 3 июня требовалось набирать непременно крупным шрифтом и расклеивать (не раньше и не позже чем за сутки до начала явки) повсеместно «…во всех городах, станциях, пристанях, дорогах, селах, деревнях, сельских лавках, кооперативах, ЧК, учреждениях»[585]. Буквально поголовное информирование населения о грядущей явке было возложено на губернских и уездных военных комиссаров под их личную ответственность. Петроградская пресса не скрывала факта массового страха большинства идти сдаваться, но уравнивала эту боязнь с серостью и неразвитостью, так как стоило где-либо «появиться толковому человеку, который объяснит, что советская власть не собирается никого карать», как ряды дезертиров начинали таять[586].

Недели добровольной явки среди прочего предполагали полное прекращение облав и вообще любого рода репрессивных действий. Наложение штрафов на села и волости допускалось лишь в самых исключительных, «злостных» случаях. Осторожность и тактичность ставились во главу угла. Отметим факты жалоб с мест на несоблюдение работниками комдезертир этих условий. Например, уполномоченный Петроградской ГКД Воронов арестовал шестерых сельских председателей Наровской волости (Ямбургский уезд), «хотя агитаторы и воззвания говорили, что никаких репрессий в дни добровольной явки применяться не будет»[587]. В этом случае исключение было сделано для представителей местной власти, которые явно потворствовали дезертирам или саботировали работу кампании по явке. Оговоримся, что прекращение репрессий против дезертиров не касалось и борьбы с организованными восставшими дезертирами.

Началом июньской «недели» считался момент опубликования постановления от 3 июня 1919 г. в конкретной губернии, поэтому в разных губерниях Северо-Запада ее временные границы различны, кроме того, это не обязательно был именно семидневный период. В телеграмме С. С. Данилова в Петроградскую ОКД и ГКД указывалось, что даже после окончания «недели» со всеми добровольно явившимися по завершении срока дезертирами надлежало поступать так, как и с явившимися вовремя[588]. Это распоряжение было секретно и не подлежало оглашению, чтобы явка не была растянута, а население пассивно. Нужно было не противоречить своей же решительной риторике тем, что в обывательских глазах было бы показателем мягкотелости власти, необязательности и несерьезности ее указов. Действительно, многие дезертиры «раскачались» только к концу «недели», некоторые элементарно не успевали добраться до военкомата. Результаты июньской «недели» 1919 г. составили по Петроградской губернии 1705 добровольно сдавшихся дезертиров, по Новгородской – 4404, по Псковской – 4115. Всего по пяти губерниям Петроградского военного округа явилось 12 021 человек. Этот показатель – более чем средний. Для сравнения укажем, что в одной только Рязанской губернии в рамках этой кампании явилось на полторы тысячи дезертиров больше. Справедливости ради отметим, что данная губерния была здесь своеобразным рекордсменом[589].

Под нажимом усиленных действий отрядов по борьбе с дезертирством уже после окончания «недели» с 28 июня по 12 июля 1919 г. зафиксировано следующее количество добровольно сдавшихся: по Петроградской – 1402, по Псковской – 7345, по Новгородской 2980 дезертиров[590]. Только с 15 по 25 августа в одном Боровичском уезде Новгородской губернии «добровольно-принудительно» сдалось 980 дезертиров[591]. Кроме того, в некоторых уездах исследуемых губерний (например, Островском) в конце июля – августе прошли «дополнительные амнистии». Все перечисленное привело к осени 1919 г., по утверждениям Порховской УКД, к массовому возвращению дезертиров, но наплыв дезертиров и масштабная отправка сопровождались массовым же дезертирством из эшелонов[592]. Система не была готова к тому, чтобы проглотить и переварить столь огромный «кусок», и он немалой своей частью был исторгнут. Круг замыкался, и работу нужно было начинать заново.

В конце декабря 1919 г. ЦК РКП(б) обратился с циркулярным письмом ко всем губернским, районным комитетам партии, политотделам фронтов и армий, инициировав проведение недели фронта. Основными задачами данной кампании было разъяснение рабочим и крестьянам причин и целей войны, значения для трудящихся побед или же поражений Красной армии и, соответственно, необходимости отдать все силы на поддержку армии. Эта «неделя» включала в себя и добровольную явку дезертиров, меры по усилению поддержки семей и хозяйств красноармейцев. Для стимулирования явки ЦКД в шифротелеграмме от 21 января 1920 г. сообщала о решении РВСР отложить мобилизацию призывников 1901 года рождения в случае высоких результатов возвращения беглецов. Таким образом, у населения должно было укрепиться понимание того, что «…от него самого зависит судьба неокрепшей молодежи и трех старших возрастов: если население будет выдавать дезертиров, если добровольная явка примет желаемые результаты, то новая мобилизация не будет проведена»[593]. Отметим, что еще за год до этого в антидезертирской пропаганде использовался (незаслуженно редко) тезис о том, что именно уклонение от призыва, бегство красноармейцев вынуждало советскую власть «мобилизовывать все новые годы, отрывая от работы тех, кто мог бы обрабатывать землю, добывая необходимый для всех нас хлеб…»[594].

Каждая из недель добровольной явки в годы Гражданской войны обязывала «раз и навсегда», «окончательно» разделаться с дезертирством. Скептически оценил эту практику один из лидеров меньшевиков Ф. И. Дан. По его словам, бегство из частей они не пресекли, а «дезертиры лишь возвращались, чтобы получить новое обмундирование и скрыться вновь»[595]. Р. А. Муклевич, считая саму идею «недель» здравой и полезной, сетовал на то, что со временем центральная и местная власть стали слишком повторяться, проводить их снова и снова, чем вызвали прямо противоположный эффект, «развратив» красноармейские массы[596]. Получалось, что, сбежав из армии, каждый дезертир имел полное право надеяться пожить дома месяц-другой, помочь семье и спокойно дожидаться объявления об очередной явке или амнистии. Поводов задумываться об этом была масса, и перевод 7-й армии на положение армии труда, проблемы со снабжением, тяжелые условия казарменного быта, советско-польская война, полевые работы вызывали все новые потоки дезертиров в исследуемом регионе. В отчетах Псковского агитационно-вербовочного отдела отмечалось, что с конца лета уменьшалось число уклонившихся от мобилизации и увеличивался приток добровольцев в Красную армию, что было связано с завершением основных сельскохозяйственных работ[597].

Отношение к неделям явки, к объявлению амнистий для дезертиров у работников комдезертир было гораздо более прохладным, чем у прочих ведомств, имеющих отношения к вопросам строительства армии. Это проявлялось на всех уровнях. 20 декабря 1919 г. на съезде волостных военкомов Валдайского уезда присутствующие единодушно высказались против объявления добровольных явок, так как их опыт показал, что таковые не только не способствуют уменьшению дезертирства, а наоборот, развивают его[598]. В ответ на предложение Президиума ВЧК объявить добровольную явку дезертиров и простить сдавшихся, а также смягчить приговоры отбывающих наказание, ЦКД в письме наркому юстиции Д. И. Курскому от 29 апреля 1920 г. привела ряд доводов против. Во-первых, «объявление добровольной явки… вызывает эпидемию самовольных отлучек в назначенный для явки период. Красноармейцы отлучаются с расчетом добровольно явиться в назначенный срок, но однажды покинув часть и вступив на путь дезертирства, они сами на значительный срок потеряны для армии и своим примером увлекают на тот же путь остальную массу красноармейцев». Во-вторых, на момент составления письма «особенно властные причины притягивают красноармейца к дому, к земле…», и назначение срока явки на период полевых работ даст ничтожные результаты. Таким образом, «никакая амнистия, никакое ослабление репрессий по отношению к дезертирам недопустимо»[599]. Тем не менее 12 мая 1920 г. было подписано постановление СРКО «Об установлении 7-ми дневного льготного срока для добровольной явки дезертиров» (см. Приложение 1).

В Петроградской губернии проведению недели добровольной явки конца мая – начала июня 1920 г. предшествовала серьезная работа. Ни о каком успехе без широкой печатной агитации не могло быть и речи: дезертирам, их родным было бы сложно узнать даже о самом факте, месте явки, не то что «созреть» и сдаться на милость властям. Однако официальная пресса в Петроградской губернии, несмотря на все требования ГКД, продолжала «обходить полнейшим молчанием» проблему дезертирства. Комиссия неизменно взывала к губернскому комитету РКП(б) с просьбой «оказать воздействие на Петроградскую прессу»[600]. Механизм проведения «недель» к середине 1920 г. был уже в достаточной степени отработан, и в результате «не было такой деревни или такого уголка, где бы не были расклеены декреты о добровольной явке, с помещенными рядом плакатами, изображающими дезертира в карикатурных, комичных, трагичных и прочих положениях»[601]. В уездах прошли расширенные совещания ответственных работников различных ведомств, съезды председателей ВКД, на которых проходило детальное инструктирование привлеченных к работе в кампании добровольной явки.

Уездные комитеты РКП(б) выделили агитаторов, распределенных по волостям. На совещании под руководством петроградского губернского военкома была определена норма: каждый комитет должен был дать на время «недели» по 15–20 политработников. Наиболее сложные с точки зрения проблемы дезертирства уезды губернии – в первую очередь Гдовский и Лужский – должны были предоставить еще большие силы. И это в дополнение к ста агитаторам, направленным губкомом РКП(б)[602]. Нередко члены партии уклонялись от этой обязанности, комитеты, покрывая их, ссылались на нехватку людей. После консультаций и угроз ГКД порой удавалось преодолевать сопротивление на местах. В Шлиссельбургском уезде агитаторов подыскивали «всем миром»: по пять дали политотдел Балтийского флота и уездком РКП(б), четверых – ГВК, трое были направлены из Шлиссельбургского отдельного батальона, один – от местной караульной роты, восемь прислано из ГКД[603]. По данным двухнедельного отчета, по Петроградской губернии за 1–15 июня 1920 г. было проведено 477 собеседований и митингов, причем 425 из них – в волостях. Укажем для сравнения, что за весь «рядовой» месяц апрель того же года в сельской местности прошло только 59 митингов и собеседований[604].

Результаты добровольной явки мы можем оценить лишь по обрывочным сведениям. За первые две недели июня по Петроградской губернии добровольно сдались властям 1900 дезертиров, (например, за весь апрель 1920 г. – лишь 621); всего за июнь выявлено 8261 дезертира – столь значительная цифра объясняется в первую очередь интенсивностью облав, прошедших вслед за «неделей». Вторая половина июня 1920 г. отмечена 144 облавами, что вдвое больше, чем, например, за весь январь того же года. Наградой за активность боевых отрядов стало выявление 385 злостных дезертиров, что составило 256 % от показателя первой половины июня[605]. Интенсивность июньской антидезертирской деятельности в Петроградской губернии подтверждают и данные работы ВРТ Балтийского флота: только на дезертиров, по неполным сведениям, было заведено 149 дел. Это максимальный месячный показатель за 1920 г., он в два раза превысил результат второго по этому показателю месяца – мая[606].

Политико-просветительский отдел Псковского ГВК мобилизовал для проведения «недели» всех имеющихся в его распоряжении агитаторов и наиболее активных политических работников воинских коллективов. По Псковскому уезду только их силами было проведено 9 митингов, 2 лекции и 14 собеседований. Основная тема выступлений: «Необходимость искупления своей вины дезертирами добровольной явкой в ряды Красной армии и энергичной борьбы с панами». «Неделя» явки в июне 1920 г. дала по Псковской губернии 1963 «добровольцев»[607]. Один из агитаторов в своем отчете отметил, что население приняло в борьбе с дезертирством «самое горячее участие… внушая дезертирам необходимость их возвращения в Красную армию»[608]. Понятно, что в случае действительно «горячего» участия местные жители, знающие «по головам» своих дезертиров, не ограничились бы внушением. В Приложении 7 ясно видно резкое увеличение как общего количества извлеченных дезертиров в июне, так и явившихся добровольно. В Новгородской губернии в июне, по сравнению с предыдущим месяцем, общее число выявленных дезертиров утроилось, а количество добровольцев выросло почти в пять раз.

Еще 8 апреля следующего года Псковский губком РКП(б) будет наставлять уезды: «Вопрос о борьбе с дезертирством [есть] вопрос кратчайшей победы на фронтах. По окончании недели добровольной явки дезертиров, с 8 июня начинается по всем волостям вооруженная ловля предателей революции»[609]. Причем, по мнению ГВК, именно тогда, уже по завершении Гражданской войны на Северо-Западе, «более, чем когда бы то ни было назрел момент» проведения недели явки. Успех ее должен был ясно обозначить факт перехода губернии к мирной жизни. Но при этом данную ответственную акцию было решено провести «без особого напряжения сил Судебных и Военных Органов»[610].

Несмотря на окончание войны в регионе, свертывание масштабных боевых действий, переход к нэпу, неделя добровольной явки дезертиров и «принудительное по ее истечению изъятие таковых» проводились и в 1922 г. 18 июля 1922 г. датирован приказ военного комиссара Петрограда и губернии о проведении добровольной явки дезертиров 23–31 июля, причем в уездные комитеты РКП(б) губернии приказ поступил лишь 29 (!) июля. Последние обязывались «…провести широкую агитацию на митингах и в местах большого скопления населения с разъяснением позорности и необходимости искоренения дезертирства, главным образом путем добровольной явки дезертиров»[611]. Для ее успеха надлежало поддержать кампанию во всех газетах «и, если можно, на фабриках и заводах». Сдавшиеся освобождались от судебного преследования и любых дисциплинарных взысканий. «Воззвание» к дезертирам 1922 г. по содержанию и стилистике копировало подобные документы военных лет. Непосредственное участие в подготовке данной акции и последующем изъятии злостных дезертиров принял бывший заместитель председателя Петроградской ГКД, а в 1922 г. начальник мобилизационной части губернского военкомата Р. М. Модлин. Целью здесь было скорее не пополнение армии, а легализация тысяч молодых мужчин, главным образом 1901 года рождения. В связи с этим отметим характерную, на наш взгляд, пометку, сделанную В. И. Лениным в ходе выступления одного из беспартийных делегатов IX съезда Советов в декабре 1921 г.: «объявляют дезертиром, когда сбежит мокрый, голодный, не получивший ни одежи, ни платы»[612]. «Голоса с мест» и политика властей были принципиально созвучны.

2.2. Экономические меры борьбы с дезертирством

Экономические методы борьбы с дезертирством, при всей невинности формулировки, в годы Гражданской войны виделись чуть ли не важнейшими и наиболее эффективными методами. Это направление (как и агитация), в противоположность облавам, именовалось в переписке новгородских комдезертир «моральной деятельностью». По сути, его можно назвать методом кнута и пряника. Одной рукой государство предоставляло (или обещало) всяческую помощь и поддержку семьям красноармейцев, которую те, естественно, теряли в случае побега. Таким образом, шла профилактическая работа по предотвращению данного преступления, ведь случаи дезертирства из части с целью помочь семье, поднять развалившееся хозяйство были чрезвычайно распространены. А другой рукой власть карала семью «бегунца» самым чувствительным образом – конфискациями. Перед крестьянином, этим «прирожденным материалистом», стоял выбор: принять, «укрыть» дома сына (мужа) – дезертира и подвергнуться такому риску или заставить его вернуться в армию. Красноармеец же должен был осознать, что он толкает своим побегом родных на голодную смерть. После восстановления экс-дезертира на службе льготы и пособия для его семьи восстанавливались. В декабре 1920 г. по Псковской губернии за дезертирство были лишены пособий 434 семьи, одновременно восстановлены в правах по возвращении в Красную армию 87 семей[613]. Создание реально действующей системы социального обеспечения семей красноармейцев виделось советской власти едва ли не основным путем ликвидации массового дезертирства, корни, истоки которого «лежат в тылу»[614].

Как проведение конфискаций, так и контроль местных органов власти в вопросах оказания помощи хозяйствам красноармейцев были сосредоточены в руках комдезертир. Н. Н. Мовчин подчеркивал значимость комиссий именно в возможности оказывать давление на местные советы, которые зачастую всячески игнорировали вопрос о помощи семьям[615]. В большинстве случаев такое отношение было вызвано отнюдь не какой-либо сознательной «контрреволюционной деятельностью», а элементарной бедностью и разрухой. В мае 1919 г. ГКД региона было рекомендовано специально возложить на одного из членов комиссий заботу о «действительном проведении в жизнь распоряжения по обработке полей красноармейцев»[616]. Подобная концентрация ведения дел по крайней мере закрепляла за конкретным сотрудником ответственность за успех или провал. В марте 1920 г. член ЦКД М. Лурье констатировал, что колоссальный, по его мнению, прорыв в деле обеспечения семей красноармейцев был достигнут только после того, как на комдезертир были возложены функции контроля над «отсобезами, комкрасхозами и земотделами»[617]. Скудные возможности государства способствовали тому, чтобы «задуманная и разработанная при воздействии комдезертир в огромном масштабе работа по оказании помощи хозяйствам красноармейцев была далеко не выполнена»[618]. Тем не менее инициативность и активность ряда местных работников способствовали частичному облегчению положения семей красноармейцев хотя бы за счет «доходов» от агрессивной конфискационной политики. Эффект этот, впрочем, был далеко не повсеместным и временным. Отметим, что важным фактором здесь была как сама помощь, так и агитационная составляющая, например оглашение дальнейшей судьбы изъятого у семей дезертиров имущества.

В телеграмме председателя Петроградской ОКД Любинского от 24 июля 1919 г. в подчиненные ему губернские комиссии подчеркивалась ответственность ГКД в деле контроля снабжения семей «честных красноармейцев» местными органами, причем «отговорок на отсутствие денег и живой силы» быть не могло и в расчет при оценке деятельности той или иной комдезертир они не принимались[619]. В телеграмме разъяснялось, что все подобные затруднения должны были легко разрешаться партийными комитетами и военкоматами, которые обязаны всецело способствовать борьбе с дезертирством. Обо всех случаях «саботажа» с их стороны надлежало докладывать непосредственно в ОКД. На практике подобные жалобы нередко выливались в длительные межведомственные конфликты, на которые уходили тонны бумаг, масса времени и нервов.

Большое внимание вопросам снабжения семей честных красноармейцев было уделено на XI Петроградской общегородской конференции РКП(б) 29 ноября 1919 г. Партийные работники откровенно представили безрадостное положение на этом своеобразном фронте: «…в большинстве случаев наши ордера оказываются только ордерами… дров нет, и семья красноармейца ходит неделями за этими дровами и возвращаются домой только с ордером… если вы выдаете красноармейцу 400–600 рублей на пять членов, это по теперешней дороговизне не имеет значения… это нуль»[620]. Приведем еще несколько небезынтересных тезисов докладчиков о практической стороне проблемы: «Ужасно сложная работа обследовать семьи, даже просто застать дома»; «…у красноармейца две, три, а иногда и четыре жены, это факт, и надо выдавать чуть не 27 детям паек. Декрет этого не предусматривает»; «Мы устроили справочное бюро и наблюдается картина, что местные власти вместо того, чтобы выдавать паек жене или отцу красноармейца, отбирают последнюю корову»[621].

В газетах печатались призывы к самим красноармейцам сообщать о фактах неоказании помощи их семьям с указанием адресов для последующего реагирования. Для сбора многочисленных жалоб населения повсеместно уставились специальные ящики, о назначении которых работники комиссий оповещали на митингах[622]. Среди заявлений и жалоб красноармейцев и членов их семей, рассмотренных военной секцией Петросовета, 35 % касались реквизиции у них продовольствия[623]! В 1920 г. в Мозинской волости Детскосельского уезда пособия из 233 семейств красноармейцев получали только треть. По словам работника Мозинской ВКД, «такое явление объясняется частью незнанием, в большинстве же случаев отсутствием удостоверений»[624]. То есть проблема была не только в недостатке средств, но и в бюрократических и почтовых проволочках, неорганизованности на местах, недостатках учета, информированности, хотя данный уезд уж точно нельзя назвать «медвежьим углом» губернии.

По данным Петроградской УКД, за первую половину 1919 г. было «удовлетворено пайком» 1647 членов семей красноармейцев в уезде, а только за декабрь того же года уже 7 тыс.[625] В ее донесениях не без гордости отмечено, что «население, в особенности семьи красноармейцев, смотрело на комиссию, как на свою защиту»[626]. По сведениям Политико-просветительского управления Петроградского военного округа, в 1919 г. паек получали 2,5 млн членов семей красноармейцев. За июль – сентябрь 1919 г. на эти нужды по Петроградской губернии было выделено 23 млн руб. (в том числе только по Петрограду – 18,5 млн руб.), по Псковской – 30 млн, по Новгородской – 16 млн[627].

Вопросам снабжения семей красноармейцев посвящена большая часть протоколов заседаний УКД Псковской губернии, датируемых второй половиной 1920 – началом 1921 г. По состоянию на весну 1919 г., «из числа зарегистрированных» по Псковской губернии в оказании помощи нуждались 7754 хозяйств красноармейцев[628]. Только по Островскому уезду за октябрь 1919 г. были удовлетворены пайком 1514 семей красноармейцев, обработано с общественной помощью 57 десятин земли, выдано 18 плугов, 73 пуда посевного зерна[629].

Постановлением СРКО от 3 июня 1919 г. (см. Приложение 1) ревтрибуналам, а там, где их нет, – ГКД было предоставлено право проведения конфискаций имущества и наделов у дезертиров, наложения штрафов на их семьи. В декабре того же года эти права были распространены и на УКД. Все отчужденное передавалось во временное пользование семьям красноармейцев. В пропагандистских целях укрыватели дезертиров (особенно родители-кулаки) приговаривались к общественным работам на полях «честных красноармейцев». В телеграмме председателя ЦКД С. С. Данилова в Петроградскую ГКД от 2 февраля 1920 г. содержалось предупреждение о неминуемом «временном» всплеске дезертирства весной, в связи с чем требовалось повышение настойчивости и систематичности борьбы, с особым упором именно на экономические меры принуждения. В первую очередь это касалось укрывателей, в разряд которых попадали и сельские власти. Тактично, но сурово применяя репрессии, необходимо было добиться того, чтобы население, местные власти «…боялись появления дезертира, старались избавиться от него»[630].

Конфискациям подлежало самое разнообразное имущество: например, у дезертира Крючихина была отобрана и передана в мастерскую, оказывающую помощь семьям красноармейцев, швейная машинка. За все время работы (март 1919 – апрель 1921 г.) только Новоржевской УКД было конфисковано у дезертиров и их укрывателей 263 коровы, 30 нетелей, 90 лошадей, 55 овец, четыре свиньи, 396 пудов хлеба, 1244 пудов сена, 22 пуда льна, 14 повозок, два железных плуга, двое саней. Кроме того, за период с марта 1919 г. по 1 января 1921 г. было изъято 23 земельных надела, наложено штрафов за укрывательство на сумму 1 407 500 руб., вдобавок было «подвергнуто различным наказаниям и взысканиям» еще 723 человека и 16 деревень[631]. Распределение изъятого в пользу нуждающихся семей красноармейцев позволяло, по словам С. П. Оликова, прекратить пересуды о «других целях в отношении… имущества» и «наглядно провести границу между красноармейцами и дезертирами»[632].

Псковская ГКД смело пользовалась правом проводить конфискации «вплоть до последней коровы», что опасались делать, например, в Новгородской губернии, ссылаясь на возможный взрыв недовольства населения[633]. Тем не менее как инструмент давления, даже «шантажа», они применялись. Новгородская ГКД в отчетах не упоминала о случаях конфискации наделов в 1919 г., зато за январь – октябрь 1920 г. таковых оказалось 126[634]. Пришедший в Оскуйскую волость Новгородского уезда отряд «предложил» дезертирам явиться добровольно, а после того как этот призыв не возымел действия и сдался лишь один дезертир, приступили к конфискациям. Это немедленно «заставило дезертиров из лесу прийти и сдаться»[635].

В 1919 г. экономические меры борьбы с дезертирством еще отнюдь не стояли во главе угла, но определенное будущее за ними, несомненно, усматривали. Так, факт наложения штрафов за укрывательство на 34 семьи дезертиров за вторую половину августа 1919 г. в Псковской губернии был отмечен в Москве на самом высоком уровне[636]. Дело стояло за налаживанием четкой системы, что было, по большому счету, вопросом времени и воли властей на местах. Добиться последнего было весьма затруднительно, учитывая напряженнейшее положение северо-западных губерний в 1919 г. Массовое проведение конфискаций у укрывателей стало возможным лишь с конца осени 1919 г. на волне побед Красной армии в регионе как доказательстве состоятельности советской власти. В декабре 1919 г. в Петроградской губернии «нарастание количества скрываемых дезертиров шло в арифметической прогрессии», а «штрафование и применение репрессивных мер… шло в прогрессии геометрической»[637]. С середины 1920 г. такую меру наказания, как конфискации у «обыкновенных злостных дезертиров» скота и земельных наделов, широко стали применять ВРТ[638]. В материалах фонда Петроградской ГКД выявлены единичные случаи сопротивления местных жителей при попытках сотрудников комдезертир произвести конфискации. Так, крестьяне деревни Великино Котельской волости Ямбургского уезда силой воспрепятствовали изъятию имущества у семей дезертиров[639].

Целью и сутью системного подхода было создание у дезертиров (действительных и потенциальных), их семей, общества в целом уверенности в том, что ни один случай уклонения или бегства из армии не останется безнаказанным. Любой факт недонесения военным властям о проживании дезертиров должен был неуклонно влечь общую ответственность населения. То, что имущественные взыскания, конфискации скота и наделов действовали на население гораздо успешнее, чем применение силы, и влекли за собой выдачу дезертиров, свидетельствуют и данные других регионов, например Пензенской губернии[640]. Тем не менее в течение всей войны проведению конфискаций мешали следующие моменты. Во-первых, автоматически проводить конфискации на основании полученных извещений о побеге такого-то красноармейца из части не представлялось возможным, так как они приходили с задержками и к этому времени данный дезертир с большой долей вероятности мог быть пойман (сдался) и находился на пути в новую часть или уже состоял в ней. Во-вторых, самовольные переходы из одной военной части в другую (особенно тыловую) были весьма распространены и трудноуловимы. Квалификация такого перехода как дезертирство была зафиксирована в приказе РВСР от 8 декабря 1919 г. № 2131[641]. Как же могли местные комдезертир проводить конфискации, когда на руках у семьи такого красноармейца были все документы о факте его «честной» службы? Достаточно сложно было отследить и поступления дезертиров на предприятия, которые предоставляли освобождение от военной службы. Разбираться в делах, затрагивающих две части, удаленные друг от друга и от места жительства семьи на неопределенные расстояния, было крайне тяжело, к тому же у работников комдезертир отсутствовал стимул, ведь, по большому счету, Красная армия не потеряла бойца, он не прячется в лесах, не ушел к белым. Как было отмечено в переписке комиссий Псковской губернии, проведение конфискации имущества в этом случае «…равносильно умышленному разложению Армии»[642].

Конфискации предписывалось проводить крайне осторожно и дифференцированно: «у кого – курицу, у кого – корову». «Инструкция о применении репрессий к укрывателям дезертиров» допускала конфискации рабочего скота лишь «у элемента явно кулацкого и укрывателей особо злостных». За 1919–1920 гг. по Петроградскому военному округу было наложено более 15 тыс. конфискаций, только в 1920 г. было изъято 6500 голов крупного рогатого скота и около 900 лошадей[643]. В Псковской губернии, бывшей долгое время ареной боевых действий, имелась «…слишком большая категория семей дезертиров… у которых и взять нечего»[644]. В докладе 3-й РКД Петрограда о восьми добровольно явившихся дезертирах сообщалось: «Конфискацию провести не представляется возможным, так как эти граждане не имеют никакого имущества»[645]. В 1921 г., с завершением Гражданской войны, практически прекратилось применение конфискаций к многодетным и нуждающимся семьям.

Порядок проведения конфискаций был следующим: один из членов УКД выезжал на место, где «добывал следственный материал», на основании которого в присутствии свидетелей составлял протокол и представлял его местной комдезертир. В «описи имущества семьи дезертира» фиксировалось семейное положение с указанием возраста каждого члена семьи, указывалось количество коров, лошадей, плугов, борон, сена, телег и т. д. Исходя из описи и серьезности преступления (а также, конечно, из «текущего момента») определялся размер конфискации. Предписывалось обязательно выдавать квитанции на сданные деньги, «предметы живого и мертвого инвентаря» и справки об их дальнейшем применении. При проверке отчетности комиссий исследуемых губерний обнаруживалось множество случаев расходования конфискованного имущества не по назначению. Здесь и растрата средств «на нужды Комиссий или отрядов», и проведение произвольных конфискаций, иные из которых все же «впоследствии санкционировались дезертиркомиссией».

Говоря о противоправных действиях при проведении конфискаций, нужно иметь в виду, что главную деструктивную роль играли не работники комдезертир, а приданные в их распоряжение вооруженные отряды. Злоупотребления главным образом объяснялись неудовлетворительным снабжением самих отрядов, что толкало их на путь «самообеспечения». Стараться упорядочить и ввести в более-менее правовое поле то, что и так являлось повседневной практикой, было логично. 20 ноября 1920 г. датирован рапорт Псковской ГКД губернскому военкому о необходимости разрешить распределение части конфискованного у дезертиров обмундирования между членами отрядов[646]. Акт проверки Торопецкой УКД в августе 1920 г. показал, что «конфискованный скот, за исключением одной лошади, оставленной при комиссии, и овцы, официально «съеденной кр<асноармей>цами», был сдан в продовольственный комитет и в комиссию по улучшению быта семей красноармейцев[647].

Налагаемые УКД конфискации могли быть оспорены пострадавшей стороной или по ходатайству местных властей в ГКД. В мае 1920 г. приказом Политического управления (далее – ПУР) РВСР устанавливалась практика заочной описи имущества возвращаемых в Красную армию экс-дезертиров. Они предупреждались, что в случае нового побега их семьи подвергнутся беспощадным конфискациям[648]. Эта практика вряд ли получила широкое распространение, так как описать имущество десятков и сотен тысяч дезертиров, возвращенных в армию, было делом неподъемным, но определенную отрезвляющую роль такие «условные конфискации» все же сыграли.

Рассмотрим ситуацию с государственной помощью «семьям честных красноармейцев» и значением конфискаций в этом аспекте по Петроградскому уезду. За первое полугодие 1919 г. здесь были удовлетворены пайком только 1647 семей красноармейцев, в июле – 3 тыс., в августе – 4 тыс., в декабре – 7 тыс., в феврале 1920 г. – 8424 семей. Этих улучшений, по информации из УКД, удалось добиться только путем раздачи семьям красноармейцев ржи, убранной с полей дезертиров и перебежчиков северных, пограничных с Финляндией, волостей уезда[649].

Если концентрация дезертиров в конкретном селе была до неприличия велика, а крестьяне упорно укрывали их, то такая круговая порука каралась порукой другого типа: штрафом, налагаемым на все село. Инструкция НКЮ и ЦКД от 6 августа 1919 г. впервые закрепила за ГКД право налагать штрафы на целые деревни и волости. Целью было достижение добровольной выдачи дезертиров под давлением односельчан. После того как дезертиры в Дунянской и Дроздовской волостях (Великолукский уезд) «совсем обнаглели и не остановились перед гнусным убийством уполномоченного разъездного бюро Военной секции Петросовета товарища Назарова, работавшего в этих волостях по ловле изменников трудящихся», на население за укрывательство дезертиров и бандитов (они так и не были арестованы) был наложен огромный штраф: 80 лошадей, 200 коров, 500 овец. Санкции были применены и к представителям местной власти, которые «не приняли никаких мер к искоренению дезертирства и не донесли своевременно о месте нахождения этого осиного гнезда»[650]. В октябре 1919 г. двенадцать волостей Старорусского уезда за массовое укрывательство дезертиров и уклонистов были обложены штрафом в 1650 тыс. руб., не считая конфискаций скота[651]. В марте 1920 г. за «злостное укрывательство», царившее в отдельных селах того же уезда, были конфискованы 56 лошадей, коров, свиней, а сумма штрафов составила 335 800 руб. Но все это представлялось «совершенно ничтожным по сравнению с тем вредом, который причиняют дезертиры»[652]. Только за июнь 1920 г. по Петроградской губернии штрафом были обложены 19 волостей и сел[653]. С августа 1919 по март 1920 г. по Петроградской губернии сумма штрафов за укрывательство составила 1 638 735 руб. 75 коп., из них 450 000 руб. – на целые села[654].

Говоря о применении штрафов в качестве эффективной меры наказания за дезертирство и укрывательство, любопытно отметить реакцию председателя РВСР Л. Д. Троцкого на сводку о борьбе с дезертирством за 1–15 мая 1920 г., изложенную им в телеграмме в ЦКД от 3 июня того же года. По его мнению, штраф, являющийся наиболее легким наказанием, «совершенно очевидно… не имеет никакого значения и равносилен безнаказанности». Председатель РВСР предлагал отменить штрафы и сосредоточится на конфискациях. В ответ С. С. Данилов, не отрицая важности проведения активных конфискаций, подчеркивал необходимость иметь в своем арсенале такую меру, как штрафование, которое должно применяться «как одно из несуровых наказаний населения за круговой порукой»[655]. Исследователь В. В. Кабанов выделил среди прочего активное использование государством фискальных функций возрождавшейся общины и введение круговой поруки при поимке дезертиров как инструменты, позволившие советской власти устоять в вихре крестьянских движений в годы Гражданской войны[656].

Один из актов контролера Псковского губернского отдела рабоче-крестьянской инспекции, составленного по обследованию Псковской УКД, позволяет увидеть многообразие валют, имевших хождение среди населения в годы Гражданской войны. В числе конфискованных 41 471 р. имелись: 5 руб. золотой монетой, 4 руб. 95 коп. медной монеты, 24 руб. 20 коп. серебром, 100 руб. пятипроцентного «Займа Свободы», «керенками» – 12 820 руб., «думками» – 5 тыс. руб., марками – 258 руб., царскими – 2664 руб., советскими – 20 594 руб. 95 коп.[657]

В марте 1920 г. председателю Петроградской ГКД было указано на слабую работу с укрывателями дезертиров в Петрограде, о чем говорили сравнительно редкие случаи штрафов в отношении председателей домкомбедов и квартирохозяев, у которых проживали дезертиры. Заместитель председателя Петроградской ОКД Федоровский жестко отреагировал на двухнедельную сводку работы Псковской ГКД (1–15 июля 1920 г.): «Предлагаю тов. Шпыневу вместо литературных трудов заняться вопросами о проведении в жизнь конфискаций как средства к искоренению дезертирства. Задержанных за время с 7–15 июля – 2379 чел., а конфисковано 2 надела… – А скот[?]… разве нет укрывателей[?]»[658]. Псковская ГКД, оправдываясь, ссылалась на тяжелое положение населения губернии и подчеркивала, что количество конфискаций относительно числа дезертиров невелико не от слабости работы – это «явление общее для всей Республики и Псковская Комдезертир по числу произведенных конфискаций стоит далеко не на последнем месте»[659]. Этот резкий окрик сверху был, по-видимому, вызван давлением на саму ОКД со стороны ВГШ, который обратил внимание на слабое проведение конфискаций и предложил «решительно воздействовать на губернии Округа в смысле действительного усиления репрессий»[660]. В качестве примера для подражания были приведены данные по Московскому военному округу: 2567 конфискаций за 1–15 июля. Федоровский спустил справедливую критику ниже по вертикали.

Применение имущественных мер воздействия против укрывателей и семей дезертиров запутывала следующая коллизия: нередко возникали ситуации, когда конфискации должны быть произведены в семье дезертира, брат которого честно служил в Красной армии, а хозяйство у них было общим. Эту двусмысленность разъясняла телеграмма ЦКД от 8 августа 1919 г.: «За семьями, у которых один из сыновей дезертир, а другой честный красноармеец, сохраняются все виды помощи и пособия, установленные для семей красноармейцев»[661]. Логика такого решения весьма очевидна: слишком велика была вероятность добавить к одному дезертировавшему еще и его родственника, который возмутится несправедливой конфискацией и решит, что больше терять ему нечего. Впоследствии при массовом применении конфискаций как основного вида наказания семей дезертиров такие казусы встречались все чаще. В новом разъяснении ЦКД от 4 августа 1920 г. уточнялось, что имущество таких семей все же может быть подвергнуто конфискации в «доле, причитающейся дезертиру»[662].

Государственная поддержка семей «честных красноармейцев» как гарантия спокойной службы в отрыве от дома и хозяйства из-за скудности средств не стояла на высоком уровне. Тем не менее этой помощью и льготами дорожили. В ходе Гражданской войны к весне 1920 г. самой верной стратегией борьбы с дезертирством на Северо-Западе была признана конфискация имущества. Целью было вызвать «враждебное отношение к дезертирству». Конфискации понимались и как важнейший элемент построения нового мира – достижение «искусственной пролетаризации кулаческих элементов» через раздачу конфискованного бедным. Несмотря на все недочеты, эта практика была успешной. Это были не абстрактные кары на голову дезертиров, рассыпаемые государственной пропагандой, а очень конкретное и болезненное «наказание рублем».

2.3. Агитация и пропаганда в борьбе с массовым дезертирством

Массовое дезертирство красноармейцев в годы Гражданской войны – многосоставное явление, в основе которого лежал самый широкий комплекс причин. Соответственно, для борьбы с ним власти не ограничивались силовыми и экономическими акциями, а вынуждены были как работать на предупреждение данного военного преступления, так и всеми способами побуждать дезертиров к возвращению в армию. Одновременно нужно было добиться от общества осознания всей вредности дезертирства, необходимости активного участия в борьбе с ним. Особую пикантность ситуации придавал тот факт, что большевики в 1917 г. активно занимались разложением армии. Уже в апреле 1917 г. английский посол Д. Бьюкенен заявлял, что «для правительства наступила пора действовать и что Россия никогда не выиграет войны, если Ленину будет разрешено продолжать возбуждать солдат к дезертирству…»[663]. И вот теперь тому же Ленину нужно было буквально на развалинах строить массовую дисциплинированную армию на основе принудительных мобилизаций, разъясняя условному крестьянину Опочецкого уезда Псковской губернии принципиальные отличия этой войны от той, почему можно и нужно было дезертировать тогда и почему это является худшим преступлением сейчас.

Говоря о воздействии на дезертиров словом и убеждением, В. И. Ленин подчеркивал сам факт возможности такого подхода в противоположность капиталистическому государству, которое не могло и рассчитывать на установление подобного контакта. Буржуазное общество в борьбе с дезертирами может использовать лишь «гнет палки или гнет голода», а в арсенале Советской России «сколько еще не использованной нами силы заключается в… товарищеском союзе рабочих и крестьян»![664] «Известия Наркомвоендел» в начале 1919 г. писали: «…сейчас самым важным вопросом, самым сильным требованием стоит борьба с дезертирством», а главным орудием в этой борьбе призвана была стать агитация[665]. Активную агитационную деятельность устным и печатным словом против дезертирства вел Л. Д. Троцкий. Он, среди прочего, был автором крайне эмоционального воззвания «Горе дезертирам»[666]. В том числе эта работа оказала серьезное влияние на моральное состояние частей 7-й армии во время боевых действий на Северо-Западе в 1919 г.

Первой и основной мерой борьбы с дезертирством Р. А. Муклевич назвал пропаганду, под которой он подразумевал «обращение к личности красноармейца, к его самолюбию, к совести»[667]. Исследователь А. П. Купайгородская утверждала важнейшую роль агитации и пропаганды в борьбе с дезертирством[668]. Задачей, целью такой работы было, по словам С. П. Оликова, «заставить дезертира идти на фронт и стать честным защитником революции»[669]. Военный историк Г. Ф. Кривошеев отмечал, что, несмотря ни на что, основными средствами борьбы с дезертирством оставались политико-воспитательные и организационные мероприятия[670]. В июне 1919 г. ЦК РКП(б) обратилось к местным комитетам партии с призывом использовать для борьбы с дезертирством все устные и печатные средства, чтобы сделать излишним применение карательных мер[671]. Говоря шире, сошлемся на слова военного юриста С. В. Маликова, отнесшего недостатки подготовки войск к главным причинам «преступлений трусливо-малодушной мотивации», большую часть которых и составляет дезертирство[672]. Безусловно, что под этой подготовкой следует понимать и результаты агитационно-пропагандистской работы в частях Красной армии.

На заседании РВСР 19 декабря 1918 г. на Всероссийское бюро военных комиссаров и военный отдел издательства ВЦИК была возложена обязанность развернуть агитационную кампанию, направленную против дезертиров, с тем чтобы «создать среди трудящихся масс населения и прежде всего в самой Красной Армии понимание всей преступности дезертирства в тех условиях, в каких находится наша страна…». Эти положения практически без изменений вошли в постановление от 25 декабря 1918 г. «О дезертирстве» (см. Приложение 1)[673]. Необходимо было массово организовывать митинги, на которых доходчиво и убедительно говорить о вредности дезертирства и необходимости борьбы с ним, издавать и повсеместно расклеивать плакаты, распространять листовки. Были приняты меры для того, чтобы в прессе появились статьи антидезертирского содержания, сатирические стихи и карикатуры. Для этого предполагалось «мобилизовать… необходимые силы литературы»[674].

В агитационно-пропагандистской работе были задействованы современные технические средства. В подразделениях 7-й армии, в запасных частях, расположенных в исследуемом регионе, использовались патефонные пластинки с речами В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого, Н. И. Подвойского, с баснями и частушками Демьяна Бедного. Создавались кинофильмы, в которых в понятной и образной форме разъяснялись важнейшие политические лозунги и задачи советской власти. В положении о создании военно-кинематографического бюро при военно-театральном комитете Петроградского военного округа говорилось, что кинематограф, «…будучи весьма популярным среди красноармейских и матросских масс, должен занять подобающее место в политико-просветительской работе как легко воспринимаемый массами вид культурного просвещения и политической агитации»[675]. Активно приступили к выпуску игровых инсценированных «фильмов-плакатов», «фильмов-листовок», в том числе касающихся и нашего вопроса[676]. К первой годовщине Красной армии, по договорам Всероссийского фотокиноотдела Наркомата просвещения с частными кинофирмами («Нептун», «Русь», «И. Н. Ермольев», «А. Ханжонков и Ко»), было выпущено 13 агитфильмов, среди которых как минимум два посвящены непосредственно исследуемой теме: «Беглец» (режиссер Б. В. Чайковский) и «Дезертиры» (режиссер Е. О. Славинский).

Создавались и «агитфильмы», которые могли вызвать у аудитории реакцию, противоположную той, на которую рассчитывал заказчик. В качестве примера приведем «псевдоагитфильм» «Сон Тараса» (1919 г., кинофирма «Русь»). Данная комедия должна была продемонстрировать преимущества службы в рабоче-крестьянской армии перед старой армией. По сюжету красноармеец Тарас опился самогоном на посту и заснул. Ему приснилось, что он служит в царской армии и, бежав с поста, отправился гулять по Москве, заночевал у проститутки, где столкнулся с генералом, который вызвал военный патруль. Тараса приговорили к расстрелу за дезертирство. После чего герой фильма проснулся и рассказал сон товарищам. И те, потешаясь над ним, поздравили Тараса, что он служит в Красной армии, а не в царской. На этом фильм заканчивается. Исследователь Н. А. Лебедев комментировал этот явно неудачный агитационный опыт так: «Мораль получалась более чем своеобразная: в царской армии за нарушение дисциплины – расстрел, а в Красной Армии – хоть пьянствуй, хоть спи на посту – никаких взысканий»[677].

Масштабная и грамотно поставленная агитация была, несомненно, одним из факторов победы большевиков в Гражданской войне. Велика была и роль плакатного искусства. Уже на первых заседаниях ЦКД было решено через Наркомат просвещения привлечь художников к созданию плакатов, изобличающих дезертиров, пропагандирующих борьбу с ними[678]. Плакаты в основном размещались в воинских частях, военкоматах, присутственных местах и направлены были в первую очередь на профилактику, предотвращение дезертирства. Они в большинстве своем отображали незавидные будни дезертира и последствия его преступления для его семьи и всей России в случае победы контрреволюции. Сами названия плакатов говорят о многом: «На кого работают дезертиры. Горе дезертирам!» (В. В. Спасский, 1919 г.), «Как дезертир капиталисту помощь оказал» (М. М. Черемных, 1919 г.). В иллюстрированном сборнике «Советский плакат эпохи гражданской войны. 1918-1921» приведены восемь плакатов, непосредственно посвященных дезертиру Красной армии[679].

По словам С. П. Оликова, «колоссальное впечатление» производил получивший широкое хождение плакат «Кошмар дезертира» (1919 г.), на котором были изображены его страшные видения – последствия предательства. Он же назвал плакаты «самым действительным способом агитации», отнеся к их главным достоинствам точно схваченное наглядное выражение настроений момента[680]. В телеграмме Л. Д. Троцкого, которая через ОКД была доведена до сведения местных комдезертир 21 июня 1919 г., председатель РВСР выражал недовольство отсутствием широкой агитационной деятельности. Одним из выходов ему виделось именно увеличение количества плакатов, размещаемых на придорожных досках, которые раньше использовались для коммерческой рекламы, а также введение в широкий оборот «кратких изречений», метких лозунгов против дезертирства[681].

Для пропаганды вреда дезертирства и призывов к добровольной явке беглецов и уклонистов нужно было использовать любое массовое собрание населения: праздник, сход и т. д. В материалах комдезертир исследуемых губерний неоднократно отмечалось, что удачным временем для антидезертирской агитации была пасхальная неделя. «Скопление праздного народа и молодежи в особенности в деревнях на „ГУЛЯНКАХ“» было лучшим временем для устроения митингов, лекций, собеседований с разъяснением вреда дезертирства и необходимости применения суровых наказаний[682]. Одной из примитивных, но действенных «приманок» для сбора максимального количества крестьян было устроение бесплатного чая и «развлечений»[683]. На сходах агитаторы требовали от населения составления и подписания «приговоров о выдаче всех дезертиров за круговой порукой». Обычно после митинга собравшиеся подписывали торжественное коллективное обещание бороться с дезертирами, например «…даем слово, что будем гнать дезертиров всех в леса»[684]. В данном случае любопытна весьма уклончивая формулировка «гнать в леса», а не, например, «сдавать в комиссариат» или «возвращать на фронт». За «категорический отказ» своевременно подписать подобное обещание на жителей деревни Низово (Лужский уезд) был наложен коллективный штраф в 75 тыс. руб.[685]

Весьма популярным, ярким и наглядным средством агитации была постановка «судов». По сути, это были массовые театрализованные представления, они проводились в местах скопления населения. На них обыгрывались судебные процессы над врагами революции: над Капиталом, Спекулянтом, Дезертиром. Подобные представления основывались на актуальном газетном материале и включали монологи, коллективную декламацию, частушки, фельетоны[686]. При отрядах по ловле дезертиров находились члены выездных сессий ревтрибуналов, которые проводили суды-митинги иного рода. Они представляли собой реальный публичный процесс, который завершался вынесением приговора, строгость которого напрямую зависела от целей борьбы с дезертирством в данное время и в данной местности. Например, если задачей была выдача родными в конкретном населенном пункте своих сыновей-дезертиров, то наказание могло быть и формальным. Такие «митинги-летучки» имели не столько судебные, сколько агитационно-пропагандистские цели, основным объектом обвинения здесь были не сами дезертиры как личности, а обобщенные настроения, вызывавшие дезертирство, «темнота» и невежество деревни. В воспоминаниях С. Гурьева приведен характерный момент, когда порядок суда РВТ 6-й дивизии 7-й армии (май 1919 г.) над дезертиром был нарушен с согласия членов трибунала, чтобы дать высказаться присутствующему красноармейцу, так как «нам важен не столько приговор, сколько реакция бойцов на него»[687]. Совсем «театрально» выглядит картина, переданная по материалам газет С. П. Мельгуновым: «Накануне заседания Гомельской выездной сессии на всех углах были расклеены объявления о публичном суде дезертиров в здании театра. Я пошел. Сидит тройка и судит сотню дезертиров. Председатель кричит на подсудимого и присуждает к расстрелу…»[688]

ЦКД и НКЮ предписывали ГКД и ревтрибуналам по крайней мере раз в неделю выезжать в уезды и волости для разбора дезертирских дел на местах. Особо оговаривалось, что в качестве обвинителей на этих процессах должны были выступать члены РКП(б). В сводке по Петроградскому военному округу за вторую половину мая 1919 г. упоминалось, что подобная система на тот момент действовала лишь в Псковской губернии, где, по уверению сотрудников комдезертир, она оказывала реальное влияние на население, увеличивала уровень добровольной явки дезертиров, «служа агитационным средством»[689].

Важнейшей задачей «предупредительного» характера, возложенной на комдезертир, было развитие, углубление политической сознательности и культурного уровня рабочих и крестьянских масс, в особенности красноармейцев, через постоянную пропаганду вреда дезертирства и неотвратимости наказания – «невозможности дезертирам скрыться»[690]. За период с 1 августа 1919 по 15 марта 1920 г. Петроградской ГКД было устроено 625 митингов[691]. «Дезертир – первый друг и брат Колчаку, Маннергейму и др. генералам белой гвардии», «дезертиру нужен не хлеб и приют, а расстрел», – подобные лозунги неслись со всех сторон и, хотя бы числом, несомненно оказывали воздействие на обывателя – члена семьи или потенциального дезертира[692]. Только Петроградская УКД провела с 16 июля 1919 г. по 5 февраля 1920 г. 87 митингов на тему дезертирства, но эти сведения не полны, так как сама комиссия не имела сколько-нибудь точных данных из волостей[693]. Отчеты Горской ВКД Ямбургского уезда позволяют оценить темпы и объем работы волостных комиссий на завершающем этапе ее существования, в период с октября 1920 г. по март 1921 г. Комиссия отчиталась о проведении 32 собеседований и митингов, причем не отмечен ни один случай добровольной явки[694].

С. П. Оликов, характеризуя деятельность комдезертир Петроградского военного округа, увидел их особенность (и недостаток) в недооценке роли как раз митингов. По его данным, за вторую половину августа 1919 г. было проведено 94 митинга, за тот же срок добровольно сдалось 3263 дезертира. По его мнению, если бы над всеми преданными суду 620 дезертирами провели показательные суды-митинги, то «результат был бы иным»[695]. Ранее, за всю июньскую неделю добровольной явки, по Петроградскому военному округу прошли те же 94 митинга. Для сравнения: в Ярославском военном округе – 404, Орловском – 141, Приволжском – 91 митинг[696]. Недостаток агитаторов (особенно профессиональных) явился одной из основных проблем. Крайне слабо было поставлено дело агитации против дезертирства в Новгородской губернии. На губернском съезде работников комдезертир 27 декабря 1919 г. было заявлено, что из четырех (!) агитаторов губернии агитпросвет может «иногда» выделить одного, который способен провести митинг или собеседование в Новгороде, но направить его в уезды было «совершенно невозможно»[697]. На октябрь 1920 г. Новгородская ГКД отчиталась о проведении 333 митингов и собеседований, что в четыре раза меньше, чем, например, в Псковской губернии[698].

Митинги, посвященные вопросам мобилизации и борьбы с дезертирством, порой проходили не так гладко, как хотелось бы представителям официальной власти. Выступавших агитаторов слушали неохотно, речи сопровождались выкриками «долой ораторов, не желаем больше воевать»[699]. Агитатор Псковского ГВК Пугачев в мае 1919 г. докладывал о срыве целой серии митингов при попущении сельских властей, которые были серьезно зависимы от местного населения[700]. Инициативы центра зачастую не встречали отклика на местах, деревня жила своей жизнью. Партийные работники могли столкнуться по приезде в ту или иную волость с такой картиной: «Привезенная литература лежит целыми неделями и не распространена, и темнота непробудная среди населения»[701]. Ссылки на неразвитость и серость мужика столь часто повторялись в деловой переписке работников комдезертир, военкоматов, агитаторов, что выглядели скорее попытками оправдать собственную недостаточно активную или вовсе бездарную работу. Нельзя не отметить низкую информированность местных властей: в ряде волостей нередко не знали о проведении мобилизации, ее сроках, призываемых годах и т. д.[702] Широко распространились слухи о страшной участи сдавшихся дезертиров: – Ну а что с нами будет в городе-то? Небойсь всех расстреляют?.. – Нет, на первый раз всех возьмут, да и снова на фронт пошлют… – А нам сказывали, будто всех в Кронштадт пошлют. Там посадят всех на барку, вывезут в море, да и расстреляют с пушек[703].

Важнейшим делом было ведение агитационной работы непосредственно в войсках округа. Политотдел 7-й армии большими тиражами выпускал листовки, призывающие дезертиров возвращаться в красные ряды. На территории исследуемых губерний широкое хождение получили листовки «Ко всем бывшим красноармейцам, попавшим в белые войска» (1919 г.), «Слушай, дезертир!» (1919 г.), «Дезертиры!» (1920 г.)[704]. Листовка «Дезертиры Красной Армии» (1919 г.) содержала призыв добровольно сдаваться властям и возвращаться в армию. Листовка «Вернувшимся дезертирам» (1919 г.) агитировала прощенных беглецов кровью искупать свою вину в боях. Упомянем также изданное Петросоветом в мае 1919 г. и распространяемое в форме листовки «Обращение к Красной Армии», содержавшее призыв покончить с дезертирством и паническим отступлением. Листовки грозили дезертиру расстрелом: «с ним расправа как с прислужником белой гвардии»[705].

В начале 1920 г., с переводом 7-й армии на положение армии труда, еще труднее стало объяснять, почему уже не защита социалистического отечества от «наймитов Антанты», а физический труд важнее такой же работы у себя в деревне. За первые две недели марта 1920 г. в воинских частях прошло 115 митингов, подведомственных Петроградской ГКД, что составило почти половину аналогичных мероприятий по округу[706]. Далее тяжесть работы была перенесена в волости.

Качество и интенсивность агитационно-пропагандистской работы на Северо-Западе определило и то, что до того, как Петроградский фронт стал первоочередным, все средства и силы, в том числе лучшие партийные кадры были брошены на Южный и Восточный фронт в четком согласовании с ленинским тезисом «грабить Питер»[707]. Из Петрограда только за апрель – июль 1919 г. по партийной мобилизации на фронт отправились около 20 тыс. человек, из них тысяча ответственных партийных работников. В качестве комиссаров, командиров и административно-хозяйственных работников в июле на Южный фронт были отправлены 438 коммунистов, в августе – 431, в сентябре – 1027. «И голод, и военная опасность, и вытягивание лучших рабочих на советские должности по всей России…» – все эти факторы прямо влияли на истощение городских сил[708]. И без того невысокий боевой дух вкупе с плохими бытовыми условиями усиливал дезертирство в регионе, а разъяснить понятно, горячо, убедительно простому красноармейцу цели борьбы, его личную выгоду в победе большевиков, необходимость ради всего этого идти на жертвы было буквально некому.

В меньшем масштабе аналогичная ситуация повторилась в Псковской губернии. При сравнительно небольшой численности коллектива коммунистов ситуацию еще более усложняли партийные мобилизации весны 1919 г. Лишь часть мобилизованных с разрешения ЦК РКП(б) была оставлена на территории округа, в том числе на Псковском участке. Всего за 1919 г. псковская организация РКП(б) направила на фронты Гражданской войны около половины своего состава[709]. В декабре 1919 г. член ЦК РКП(б) Н. Н. Крестинский объяснял прекращение массовой партийной мобилизации тем, что «невысокий качественный состав работников делал ее в дальнейшем безрезультатной»[710]. Уже по этому можно судить об оставшихся кадрах, задействованных и в антидезертирской агитационной деятельности.

Еще более слабой была пропаганда среди бывших дезертиров в запасных и штрафных частях. Одновременно нельзя было «…по слабоволию послать в Красную Армию врага, без его переагитации и воспитания…» и «нужно было любить этого дезертира как темного забитого раба, чтобы положить начало его перевоспитанию»[711]. До сведения ОКД в июне 1919 г. была доведена гневная телеграмма Л. Д. Троцкого, говорившая о том, что на Южный фронт прибывают партии дезертиров, которые «…держат себя совершенно безобразно, очевидно они не подвергались на местах достаточной чистке и политической обработке». Председатель РВСР потребовал «вдохнуть жизнь» в действия комдезертир и привлечь к ответственности окружные военкоматы, которые «…бросают банды дезертиров на голову действующей армии»[712]. Перевоспитывать же дезертиров было совершенно некому, к этому вопросу подходили недостаточно ответственно, а ведь, как упоминалось, с середины 1919 г. они стали главным источником пополнения Красной армии. В результате только за январь – март 1920 г. по Петроградскому военному округу из возвращенных в строй вновь дезертировали 6622 человек, то есть рецидив составил 10,5 %. За тот же период, к примеру, в Западном округе этот показатель составил 45 %[713]. Начальник ВГШ Н. И. Раттэль в апреле 1920 г. требовал от ОВК обратить самое серьезное внимание на политическую обработку дезертиров, необходимо было использовать каждый удобный случай и митингами, лекциями разъяснять зло, наносимое дезертирством[714].

С. П. Оликов вспоминал, что в подразделениях, которые пополнялись дезертирами, им были далеко не рады: зачем пятнать такими «воинами» нашу часть? Сдавшиеся властям дезертиры после «перевоспитания» стремились откреститься от оскорбительного штампа: «Это что, – дезертиров везут? – Сам ты дезертир… мы добровольцы»[715]. Данный автор сознательно останавливается на таком категорическом отношении: в большинстве частей, по-видимому, картина была иной, тем более что доля бывших дезертиров (в том числе неоднократных рецидивистов) неуклонно возрастала. Неприятие у «честных красноармейцев» могла вызвать скорее не идеологическая сторона вопроса, а тот факт, что кому-то удалось бежать домой и поддержать семью, а после возвратиться почти безнаказанно, в то время как они несли все тяготы армейской жизни.

Для понимания хода агитационной работы как с бывшими дезертирами, так и с красноармейцами полезно рассмотреть «Тезисы для лекций и бесед по борьбе с дезертирством». Отметим, что к моменту выхода этого материала (осень 1920 г.) все подходы и методы клеймения данного преступления, техника работы на его недопущение были вполне отточены. «Тезисы» представляли собой детально прописанный план полемической беседы лектора-агитатора с красноармейцами, состоящий из более чем двух десятков пунктов. Среди них: «Законная ненависть рабочих и крестьян к старой армии», «Красноармеец как член великой семьи трудящихся», «Затягивание войны благодаря дезертирству», «Дезертир, как всеми отверженный и презираемый» (данный тезис раскрывался в шести подпунктах, с указанием конкретных примеров)[716]. Подобные беседы должны были свестись к осознанию неизбежности наказания дезертиров, морального права государства сурово карать их. На все возможные острые вопросы и нападки слушателей политический работник должен был дать достойный ответ. Эти «Тезисы» были неким вариантом краткого «ликбеза» для малоопытных работников на местах.

Велась работа и на сборных пунктах, причем один из агитаторов, исходя из собственного опыта, выступал против этого, так как «первый вопрос со стороны пропагандируемых будет следующий: А вы сами-то мобилизованы или нет?»[717] Вообще дезертиры нередко вступали в полемику, как, например, дезертир И. Шестаковский заявил председателю 3-й РКД, что последнего самого надо послать на фронт и заменить здесь женщиной. В ходе дальнейшей «дискуссии» он прошелся по многим должностям, которые с успехом заместят представительницы слабого пола[718]. Даже признавая за собой вину, дезертиры остро чувствовали несправедливость и пытались обелить себя с той или иной степенью здравого смысла.

В письме председателя ЦКД С. С. Данилова в ЦК РКП(б) от 21 июля 1919 г. было выражено мнение, что весьма серьезную помощь в борьбе с дезертирством должны оказывать сами красноармейцы. Свою агитацию они могли бы вести при помощи составленных соответствующим образом «писем, посланий родным, знакомым, односельчанам»[719]. Их гневный голос против дезертирства был бы авторитетен для крестьян, ведь они выходцы из той же социальной среды, но в отличие от трусов сражаются за землю и свободу. Любопытны указания ЦКД от 5 мая 1919 г., рекомендовавшие для уменьшения утечек из эшелонов вливать в маршевые роты надежных красноармейцев, которые будут не только внимательно следить за обстановкой, выявлять неблагонадежных, но и сами станут «вести по теплушкам разговоры по душам о целях войны и наказуемости дезертиров»[720].

Готовясь к добровольной явке в июне 1919 г., на своем заседании Псковская ГКД постановила заказать плакаты и агитационную литературу, рассказывающие об обеспечении семей красноармейцев и их хозяйств. Пример Мировой войны показал, как важны не только собственно материальная помощь семьям мобилизованных, но и своевременное информирование о ней и о порядке ее получения. Недостаток этих сведений выливался в различного рода волнения, активные проявления недоверия к власти, общие демобилизационные настроения. Исследователям доступны некоторые образцы подобной литературы периода Гражданской войны, по которым можно судить о жанре в целом. Вопросам помощи семьям «честных красноармейцев» посвящена брошюра С. Гарина. Не скрывая проблем и трудностей, автор пытался подвести читателя к выводу об элементарной выгодности службы в Красной армии, что должно было еще более подчеркиваться контрастом с дезертирами, семьи которых такими правами и льготами не обладали. Он признавал: «Не может солдат идти с бодрым настроением в бой, когда у него неотступно перед глазами образ плачущей матери и тянущихся к ней за куском хлеба голодных ребят». Но отныне все будет (должно быть) иначе: полная поддержка хозяйствам честных воинов, а те, кто уклонился от долга по защите рабоче-крестьянской России, пусть «…платятся своим имуществом в пользу стойких бойцов за народную землю и волю»[721].

Агитационная брошюра А. М. Коллонтай «Не будь дезертиром» (Киев, 1919 г.) имела целью низвержение якобы серьезных причин для дезертирства и самооправданий беглецов. Разговор в ней построен в подчеркнуто личном, доверительном тоне: «Разве ты не знаешь, что по законам Советской Республики каждая жена, мать или ребенок красноармейца получает паек, пособие. Пока ты на фронте, твои же товарищи рабочие и крестьяне – члены Советов, заботятся о том, чтобы твоя семья не знала голода и нищеты»[722]. Важнейший аргумент – взывание к совести и стыду дезертира, а вернее – нестойкого бойца, являвшегося основным адресатом данной агитки: «Стыд за твое преступное бегство ляжет пятном на жену, на детей. Неужто не стыдно тебе будет самому перед женой, перед соседями. А что скажешь ты, когда детей твоих будут высмеивать соседские ребята за то, что их отец – дезертир Красной армии? Да и голод постучится в твои двери». Здесь можно увидеть некий намек на то, что, пусть формально, но государственную систему обеспечения семей красноармейцев можно рассматривать как вариант института заложничества: предав нас, ты обрекаешь на гибель не только себя, но и своих родных и близких. Апелляции к здравому смыслу весьма обычны: если враг придет, то отберет хлеб, лошадей и заставит «…жену твою служить офицерам-золотопогонникам». Кроме того, подводит промежуточный итог автор, побег из Красной армии – это просто глупость, так лишь скорее погибнешь: дезертира или настигнет карающий меч правосудия, или же победят белые со всеми вытекающими последствиями. «А твоя совесть, разве она даст тебе покой?»[723] Речитативное перечисление всяческих бед и горестей, которые А. М. Коллонтай обещала будущим дезертирам, напоминает своеобразный сглаз, проклятье.

На литературном фронте антидезертирской борьбы были задействованы все доступные большевикам литературные силы. В хулигански-народной форме клеймили дезертира самодеятельные поэты-красноармейцы. Ряд произведений на эту тему написал В. В. Маяковский. Его перу принадлежит «Сказка о дезертире, устроившимся недурненько, и о том, какая участь постигла его самого и семью шкурника», в которой результатом единичного дезертирства стало крушение Красной армии, возвращение барина и его приказ: «Подавай и себя, и поля, и дом, и жену помещику тоже»[724]. В 1920 г. поэт поместил дезертира на «почетное» второе место в списке главных врагов между «польским пановьем» и «грязью и вошью»[725]. Нашла новое применение и классика: так, Колпинский райком РКП(б) по вопросу о дезертирах постановил «отпечатать стихотворение Лермонтова „Беглец“ в 500 экз. по первой необходимости и распространить»[726].

Центральной фигурой на поэтическом поприще был «доблестный кавалерист слова» Демьян Бедный, неутомимо раскрывавший порочность этого преступления. В. И. Ленин еще до Гражданской войны называл его «тараном» партии, а сам поэт отказывал в значении всему, что не имело отношения к агитационно-литературной работе[727]. Недаром Л. Д. Троцкий, который был одним из главных разработчиков всей системы борьбы с дезертирством и понимал всю важность этого дела, равнял по значимости Д. Бедного и отборную дивизию. С 1918 по 1921 г. вышло более 40 стихотворных сборников Д. Бедного, большинство из которых адресовалось красноармейцам и было созвучно нашей теме. За годы Гражданской войны отдельным изданием семь (!) раз выходила его наиболее известная антидезертирская работа – «горькая дезертирская повесть» «О Митьке-бегунце и его конце»[728]. Только один из тиражей (М.: Гиз, 1919.) насчитывал 300 тыс. экземпляров. В 1919 г. был снят агитфильм «Митька-бегунец». Политотдел Южной группы Восточного фронта выпустил специальную подборку произведений Д. Бедного «Стихи о дезертирах». По его сюжетам создавались плакаты (например, плакат Д. Моора к стихотворению «Белогвардеец и дезертир» 1920 г.). Большую популярность приобрела песня «Проводы» («Как родная меня мать провожала…», 1918 г.), которая была создана в момент катастрофического дезертирства с фронта под Свияжском.

Будучи крепко связанным с крестьянством, которое было той социальной средой, где Бедный вырос как человек и сформировался как поэт, он понимал всю тяжесть положения большинства населения страны и состава армии. Он сам был мобилизован (в 1914 г.), награжден Георгиевской медалью, написал много проникновенных слов о солдатской доле, о трудном положении его семьи: «За наборами – наборы. Все хозяйство без опоры»[729]. А ведь именно отсутствие рабочих рук было одной из главных причин дезертирства уже из Красной армии. Получая огромное количество писем и непосредственно общаясь с красноармейцами, Д. Бедный видел, что далеко не все дезертиры – это предатели трудового народа: многие бежали от невыносимых условий службы или затем, чтобы помочь семье. Именно доверием и «свойскостью» мог подкупить Бедный раскаявшихся дезертиров, сомневающихся красноармейцев. В поэтических разговорах с последними содержались и нелицеприятные для власти утверждения, например: «Обернулась-де татарщиной власть рабочих и крестьян. Не под новой ли мы барщиной…» («С товарищами красноармейцами беседа по душам», 1919 г.). В периоды амнистирования дезертиров, их массового добровольного возвращения советская пропаганда нуждалась именно в таком понимающем тоне. Одновременно опасно было заиграться с мягкостью, дабы не множить число новых дезертиров, ободренных безнаказанностью, и очень часто приговор Демьяна был категоричен. Он был, несомненно, популярен в народе, и слово его имело большой вес.

Можно выделить три основных элемента, которые Бедный использовал для демонстрации порочности этого преступления, развенчания образа дезертира. Подобные приемы можно встретить и у других пропагандистов данного периода, Бедный не был их зачинателем. То, что было его непревзойденным коньком, – это язык стиха. Задачу момента Бедный блестяще переводил на близкий «темной массе» язык и на житейском уровне, по-свойски разъяснял ее выгоду. В письме одного из представителей этой «массы» читаем: «Напиши нам про это, товарищ Демьян… Ты напишешь – поймем. Потому у тебя выговор приятный…»[730] Д. Бедный как никто другой из литературных современников умел «достучаться» до сердец крестьян, рабочих, красноармейцев[731]. Использовал он и псевдонимы с нарочито народными прозвищами, например «Дед Сафон» (ср. с псевдонимом Василия Князева «Дед Нефед»).

Итак, во-первых, нужно отметить прием противопоставления «старого и нового», что в нашем случае выражалось в сравнении царской и рабоче-крестьянской армий, службы в них, целей и самой сути. Так, к примеру, построено стихотворение «Прежде и ныне» (1920 г.):

Прежде парни горевали,

Службы царской не любили,

Зубы с челюстями рвали,

Пальцы пачками рубили…

…Ныне метят в дезертиры

Лишь одни враги народа.

Большое влияние на идейное содержание его произведений, по свидетельству Д. Бедного, оказала беседа с В. И. Лениным, где глава партии и советского правительства говорил о вреде «старинных песен-плачей царской рекрутчины». Соответственно, одной из целей работы поэта было, сохранив привычную и доходчивую народную форму подобных произведений, дать им новое содержание, знаменующее коренное отличие «распроклятой злодейки службы царской» из-под палки от сознательного исполнения классового долга по защите первого в мире рабочего государства[732].

Во-вторых, выделим прием обыгрывания факта уклонения или побега со службы в гендерном аспекте. Например, девицы заглядываются на проходящих по деревне красноармейцев: «Все парнишки наши, право, перед ними – мелкота», что вызвало ответную реакцию уклонистов-односельчан: стыд, обида, сожаление о своих глупых страхах перед призывом («Красноармейская походная», 1918). Похожие мотивы отражены в «Частушках», где выражено сожаление девушки, которая охотно служила бы в Красной армии, если бы уродилась мужчиной.

В-третьих, стихи Д. Бедного постоянно возвращали читателя к классовому расколу деревни, а дезертирами выставлялись «кулацкие сынки», которых прячут богатые родители. Зажиточные крестьяне и священники подбивали односельчан к бунту в момент призыва, ведь «в строй сдавать своих сынов нет у них охоты». Подошедший отряд по борьбе с дезертирством поставил в данном сюжете точку. «Кулацкий плач» (1919 г.) отразил атмосферу постоянного страха и дезертиров, и укрывателей. В данном стихотворении в первую очередь слышится предостережение для будущих уклонистов:

Укрыл. Где чадушки спасаются,

Пока никто не подсмотрел.

Худеют парни, опасаются,

Поймают – кончено: расстрел.

Отдельного внимания заслуживает поэма «О Митьке-бегунце и его конце», которую советский литературовед П. С. Коган назвал «образцом истинно-художественной агитации»[733]. Первая публикация поэмы в «Правде» 27 июля 1919 г. появилась вскоре после окончания «льготного» периода возвращения дезертиров в ряды Красной армии, после чего нераскаявшихся ждало усиление борьбы и повышение суровости наказания. Поэма стала символом развенчания дезертиров, уравняла их образ с иудой-предателем и подвела итог: у дезертира один конец – смерть, причем смерть позорная. Одно из первых отдельных изданий (М.: Гиз, 1919) еще более упрощало понимание читателем «морали» произведения: обложку книги украсил рисунок могильного холма и заключительные строки поэмы на кресте:

Поплачьте все над Митей-бегунцом.

Боялся смерти он. Скитался дезертиром.

И дома смерть нашел: убит родным отцом…

Ему, как и остальным дезертирам, был дан шанс: «Пришло из города в деревню обращенье: Мол дезертирам всем объявлено прощенье…» В ход у автора шли и угрозы, и призывы к высоким чувствам. Но Митька испугался и попал к зеленым. Поэма описывает их невеселые будни, страх перед каждым шорохом, звериную жизнь. Вот-вот будут одержаны Красной армией победы на фронтах, и тогда она начнет по лесам «охоту». Автор дает понять, что герой поэмы не так и плох: «Гложет Митюху и стыд и тоска… Спутал мне голову тятенька мой». Но никакие оправдания уже не работают – дезертир есть враг народа, и Д. Бедный вел его к неминуемому концу. Переход дезертиров на сторону белых, как и в других стихотворениях (например, «Генерал Шкура» 1919 г.), открыл им глаза на то, кто являлся истинным врагом народа, но было уже поздно. Вторично бежав («как волк по бездорожью»), Митька нашел свою смерть.

Заслуги Демьяна Бедного в его широчайшей агитационно-пропагандистской работе в годы Гражданской войны, в укреплении армии («Вместе с Троцким он строил Красную армию, вместе с Чичериным – наш престиж на мировой арене…»[734]) были по достоинству оценены властью. В 1923 г. он первым из писателей был награжден высшей наградой – орденом Боевого Красного знамени. Президиум ВЦИК отметил его «особо выдающиеся и исключительные заслуги». Его произведения «зажигали революционным огнем сердца трудящихся и укрепляли бодрость духа в труднейшие минуты борьбы»[735]. В том числе это проявилось и в антидезертирской работе поэта, в художественном и доходчивом освещении вопросов мобилизации и уклонения от службы.

Нами обнаружено посвященное исследуемому вопросу произведение председателя Петроградской ГКД А. С. Славатинского. Стихотворение «Слушай, дезертир!» выдержано в том же патетическом, пафосном духе, что и другие выявленные его стихи периода Гражданской войны. Сюжет традиционен: дезертир смалодушничал и покинул фронт, «в лесу скитался дни и ночи… поднять не смея смело очи…»[736]. Он нигде не встретил сочувствия и обрек себя на одиночество и муки совести. Но есть выход и из этой ситуации, все еще можно исправить. Отступник возвратился и смыл свой позорный поступок «крестьянской кровью». Отметим противопоставление честного рабочего-красноармейца и дезертира-крестьянина, который трусливо бежал, «забыв, что брат его, рабочий, встречает вражеский напор…»[737]. Публикация данного стихотворения была явно приурочена к амнистии дезертиров по случаю второй годовщины Октябрьской революции[738]. Размещение его именно в красноармейской газете (органе Политуправления 7-й армии) должно было в первую очередь отрезвить потенциальных дезертиров: несмотря на амнистию, будущие дезертиры обрекут себя на незавидное положение изгоев. Они или будут пойманы и сурово наказаны, или же в лучшем случае искупят преступление кровью. Стихотворение «Слушай, дезертир» размещено рядом с обращением Петроградской ГКД, призывающим дезертиров добровольно сдаваться. Оба материала имеют, в принципе, одного автора, но подписано только стихотворение, причем просто: «Александр Славатинский», без указания должности «предгубкомдезертир».

Главные позиции в агитационно-пропагандистской кампании, имевшей всероссийский размах, занимали газеты. В условиях слабо налаженной политической работы, невозможности охватить село и ряд частей армии агитаторами в силу их удаленности беседы «вокруг прочитанных газет» были чуть ли не единственной формой политической работы[739]. Один из приказов ПУР Петроградского военного округа 1919 г. содержал требование к красноармейским частям присылать отчеты о ежедневном чтении газет и рекомендованной литературы. В частности, необходимо было указывать, какие статьи читались, какие места в них освещались и разбирались более подробно, какие места и темы вызывали горячие споры у красноармейцев[740]. Стараясь использовать все возможные печатные силы и средства, власти буквально засыпали тыл и фронт прессой, притом что армии и дивизии также имели свои издания, суммарный тираж которых превышал 300 тыс. в день[741]. Миллионы экземпляров газет и журналов бесплатно распределялись через политуправления: с марта 1919 г. по февраль 1920 г. таковых было роздано 142,5 млн[742]. Только по Петрограду отдел печати в 1919 г. распространил 11 896 389 экземпляров «Красной газеты», «Деревенской коммуны», «Известий» Петросовета и других изданий[743].

Крупномасштабная «атака на дезертира» со стороны советской прессы началась с конца 1918 г. Изначально это были разовые статьи и заметки, не производившие впечатления кампании. Тактика и методы антидезертирской работы только-только начали разрабатываться после признания дела борьбы с массовым дезертирством одной из первоочередных задач, если не условием выживания советской власти. В. И. Ленин в программной статье «О характере наших газет» писал: «У нас мало воспитания масс на живых, конкретных примерах и образцах… У нас мало внимания к той будничной стороне внутрифабричной, внутридеревенской, внутриполковой жизни… Поменьше политической трескотни. Поменьше интеллигентских рассуждений. Поближе к жизни»[744]. Эти призывы вполне проявились в деле отражения темы дезертирства в прессе. С января 1919 г. прослеживается интенсивное увеличение материалов (от кратких заметок до поэм) о дезертирстве. Пик «индекса упоминаемости» нашей темы в исследуемых губерниях приходится на май – ноябрь 1919 г. 23 апреля 1919 г. ЦК РКП(б) постановило «развить самую широкую агитацию против дезертиров через печать»[745]. Одновременно жесткой критике со стороны различных официальных лиц подверглась как недостаточная степень внимания к вопросам борьбы с дезертирством, так и низкое качество газетной агитации. Главком И. И. Вацетис в беседе с корреспондентом отвел популяризации Красной армии через «первоклассные органы печати» важнейшую роль в будущем повороте настроений к советской власти. «Идеология лубочного пошиба», из которой красноармеец давно вырос, более не могла считаться сколько-нибудь эффективной[746]. Многие приемы обличения и даже целые сюжеты были почерпнуты из прошлого опыта: из газет периода Мировой войны, в особенности из изданий обороннического толка 1917 г.[747]

В некоторых газетах помещались объявления о розыске дезертиров, включающие словесный портрет. Они печатались время от времени по особым запросам военкоматов или комдезертир, всякая системность в публикации отсутствовала. Имеющиеся данные не позволяют говорить об эффективности подобных мер. Приведем в качестве примера одно из объявлений: «Просим объявить и полагать дезертиром гражданина Новгородской губ., М. Вишерского у., Каевской вол., дер. Маслова Сергея Михайловича Быстрова от роду 23 лет. Приметы: Рост выше-средний, волоса черные, усы черные, и на лбу небольшой шрам»[748]. Задачей объявлений о розыске было, видимо, не столько поймать дезертира, сколько «покрыть несмываемым позором» и его, и семью в среде односельчан и знакомых. В периодике исследуемых губерний региона нам не встретились «нередкие», по словам С. П. Мельгунова, случаи помещения в местной прессе объявлений, подобных этому: «Костромская губернская Ч.К. объявляет, что каждый гражданин РСФСР обязан по обнаружении… гр. Смородинова, обвиняемого в злостном дезертирстве… расстрелять на месте»[749].

Одним из главных тезисов советской печати было объяснение необходимости ведения Гражданской войны, демонстрация отличия царской и Красной армий. Важно было показать иные цели войны гражданской, необходимость ее ведения, нужно было ответить, почему «Товарищ Ленин писал нам – долой войну, а вы устраиваете набор?»[750]. Главное достояние крестьянина – земля, агитация шла именно с упором на страх потерять ее при реставрации старого строя. В одном из номеров «Бедноты» помещена целая «Сказка» Н. Константиновой с замечательным посвящением: «всем деревенским дезертирам». В «Сказке» главный герой – карась разомлел после «социализации тины» и не желал вылезать воевать против «белогвардейской щуки», как ни уговаривал его «ерш-большевик». Карась ведь «житель смирный», то ли дело ерш – за такими и идет щука. А у щуки высчитаны все убытки за революцию и неуплаты по тине, да еще она и вагон сметаны с собой везет («ведь карась любит, чтобы его жарили в сметане»)[751]. Здесь сделана попытка в форме притчи донести до населения мысль о том, что победа в Гражданской войне «карасям» нужна так же, как большевикам, если не больше. Для победы, для счастливой жизни от каждого потребуются жертвы, каждый должен преодолеть боль, страх, собственничество.

Каким же представал дезертир на страницах советской прессы? Обыватель по отношению к нему должен был в первую очередь испытать чувство глубочайшего презрения, даже ненависти. Для этого требовалось не ограничиваться сухими заметками, а использовать все доступные жанры. Тема должна была всколыхнуть, вызвать неподдельный интерес широких масс, без поддержки которых нельзя всерьез вести речь о преодолении массового дезертирства.

Одно из наиболее ярких изданий – газета «Деревенская коммуна». Ее главной задачей было разорвать круговую поруку, повальное укрывательство в крестьянской среде и внушить, что

Изменивший долгу воин – враг народа своего,

он презрения достоин, и – гоните прочь его![752]

Нужно было убедить родных, односельчан поменять свое отношение к дезертиру, воззвать к совести самого «героя». Интересны лексические особенности подхода к теме. «Подлые трусы» – обычный заголовок материала о дезертирах; они «повылезли из своих нор» и «свили поганое гнездо». Но отныне, после создания комдезертир, советская власть всерьез взялась за беглеца – он «побегает, побегает, как крыса на каменном полу, где все щели заделаны, и поймается»[753].

А вот другой пример с весьма характерным набором и эпитетов, и действий:

Кто как Каин в мраке ночи

Пробирается в полях?

В глубине своей чьи очи

Отражают подлый страх?

Кто крадется осторожно?

Пересохли чьи уста?

Озирается тревожно:

Значит совесть не чиста![754]

Дезертир не ведет человеческую жизнь, он уподоблен дикому, затравленному и дрожащему зверю: бежит от света, от солнца, от людей. В другом поэтическом произведении «дезертир сидит на кочке», боясь войти в родное село[755].

Перед прессой была поставлена задача изоляции дезертира. В итоге родился лозунг: «Хочешь мира – гони дезертира»[756]. Здесь мы вновь видим желание убедить родственников дезертира, все население, что их прямой, «шкурный» интерес как раз в том, чтобы война со всеми ее тяготами закончилась победой максимально быстро. А разве этого можно добиться армией, солдаты которой разбегаются! Как может советская власть не призывать, условно говоря, младших сыновей, когда старшие сыновья, отцы уже разбежались и прячутся по избам? Если максимально спрямить преподносимую ситуацию, возникнет уже знакомое нам положение: «Укроешь мужа – отдашь сына». Вот какую модель поведения предписывала «Беднота»: «Пусть сестра не подает руку брату-дезертиру. Пусть мать проклянет сына-труса и беглеца. Клеймите презрением труса, обходите его как зачумленного»[757]. Апеллирование к родным красноармейца как к тем, кто удержит его от побега, весьма традиционно. Мы опять же видим это в агитационных материалах периода Первой мировой войны: например, в стихотворении «Дезертир» беглец пытается учить жизни отца-ветерана, сражавшегося еще под началом «белого генерала» М. Д. Скобелева, но получает от него достойную отповедь, после чего возвращается на фронт[758]. Л. Д. Троцкий в своей «Истории русской революции» упомянул о сравнительно малом количестве дезертиров в казачьих частях осенью 1917 г. и объяснил это тем, что донцы и кубанцы «боялись своих стариков в станице»[759].

Доступность агитации – важнейшее условие, от которого зависит ее успешность. В «Бюллетене отделения Политико-просветительского управления Петроградского округа» сообщалось: «Наши крестьяне почти не читают центральных органов, ибо они их языка не понимают, они пишутся не „по-ихнему“. Единственная газета, которую читает масса, это «Беднота», потому что она написана „по-ихнему“»[760]. Псковские «Известия» в августе 1920 г. откровенно заявляли: «Все наши газеты пишутся языком не только не крестьянским, но вообще непонятным»[761]. А к кому как не к крестьянину необходимо было апеллировать по вопросам бегства из армии, уклонения от призыва, выдачи дезертиров?

Наглядным, понятным и сильным орудием газетной агитации была карикатура. Она даже неграмотным могла доходчиво разъяснить, что их дети-дезертиры вредят им, позорят их. В карикатуре легко было выставить дезертира в самом жалком виде, высмеять, воззвать если не к совести, то хотя бы к его стыду, самолюбию. Художники обращались к уже описанным выше сюжетам: мы видим напуганного человека с округлившимися от ужаса глазами, припадающего к земле. На одном из рисунков дезертир на четвереньках пытается влезть на постой в собачью будку: «Тов… то бишь землячок, дозвольте мне у вас укрыться, вот от тех, что сзади едут…», но умное животное не впускает его[762].

Активно использовал карикатуры для развенчания «славы дезертира» орган Политотдела 7-й армии «На страже Родины» («Боевая правда»). На рисунке «Дурную траву с поля вон» из рядов «нормальных» растений вырывают дезертира, стилизованного под сорняк[763]. Отметим вновь проводимую мысль об исключительности дезертирства на общем здоровом фоне. Карикатура «Горе предателям нашего дела» показывала, что на пути к победе Красная армия поборет дезертиров с худшими последствиями для последних: лихой красноармеец на коне перепрыгивает через «забор» из шкурников и дезертиров, сшибая копытами их головы. Много места газета отводила проблеме самопоражения (самострела). Карикатура «Горе самострельщику» изображала красноармейца, жмущего пальцем ноги на спусковой крючок винтовки, поражая ладонь. Рисунок дополнен словами: «В какой среде не без урода! Но… такого урода не потерпит власть народа»[764]. Вообще «Боевая правда» выделялась на фоне армейских газет. Страницы ее, по оценке А. А. Геронимуса, «дышали доподлинной боевой правдой, классовой непримиримостью и редкой целеустремленностью… Сочный, красочный язык, занимательность, конкретность и строгая выдержанность всего газетного материала делали „Боевую правду“ любимейшей газетой красноармейских масс»[765]. Особенно это заметно при сравнении ее с «бесцветной» «Красной звездой» соседней 15-й армии.

Рассмотрим сатирические рисунки газеты «Деревенская коммуна». Карикатуры «Как принимали в деревне дезертиров прежде и… как принимают теперь», «Гоните дезертиров» и другие требовали возвращать беглецов обратно на фронт… метлой[766]. Метла – не так страшно и больно, как унизительно. Но это не единственное средство: «Метлою зеленых, товарищи крестьяне! А не поможет метла – из пулемета их!»[767] Тем же, чисто женским «оружием» на плакате «Позор дезертирам» (1919 г.) мать отправляет сына-беглеца в армию, ей в этом помогают собаки и даже мальчик, замахнувшийся снежком. Горе-вояка бежал и от вражеской пули, и от сыновнего снежка! Кто он после этого? На белогвардейском плакате «Дезертир не даст мира ни своей семье, ни своему народу» отражено чувство тотального женского превосходства и гордого гнева: выражение лица женщины, к которой прижались несчастные дети, указующий перст в сторону только-только отворенной двери поясняют дезертиру, где должен быть в это время настоящий русский человек, мужчина, отец.

В связи с этим представляется важным подробнее рассмотреть вопрос дезертирства в Красной армии в гендерном аспекте; выше мы уже встречались с ним, говоря о творчестве Демьяна Бедного. На протяжении человеческой истории война оставалась делом почти исключительно мужским и напрямую ассоциировалась с «сильным полом», превратив военное ремесло в символ мужественности. Дезертирство в том или ином виде, равно как и борьба с ним, было присуще любой армии и неизменно рассматривалось как тяжкое преступление, а процедура наказания у разных народов подчеркивала его позорность.

Там, где не справлялась тяжелая артиллерия большевистской агитации, должна была сработать архетипическая схема: дезертирство (откуда угодно, по большому счету) – это трусость, низость, поступок, отнимающий право именоваться мужчиной. Официальная пресса делала упор именно на такой тип неприятия:

Дезертирам всем отказ,

Вы меня не троньте,

Мое сердце не про вас,

Мой милок на фронте[768].

В то же время подобные публикации призваны были успокоить честных красноармейцев: они настоящие герои, по ним тоскуют девушки, которые останутся верны, несмотря на отнюдь не обезлюдевшую после мобилизаций деревню. В сборник «Частушки красноармейские и о Красной Армии» советский поэт В. Князев поместил множество частушек о том, какие «завлекательные» парни там служат, о том, как за ними «… сами девки гонятся», а также о недопустимости для честной девушки «гулять» с дезертиром. Раздел «Отношение к дезертирам» сборника украшен иллюстрацией, на которой женщина, «вооруженная» ухватом, гонит из дома подавленного дезертира. Автор передает свое видение настроений женской половины деревни:

Не гуляйте с ним, подружки,

Он беглец и дезертир,

Он в бою под Перекопом

Красну войску изменил[769].

Одна из наиболее распространенных линий обыгрывания позорности дезертирства – показать, что даже «слабый пол» готов брать в руки оружие, раз этого не делают те, кого это напрямую касается! А мужики «пусть рожают»:

Испугал милягу польский пан!

Надевай-ка бабий сарафан,

Мой горшки, меси на хлебы тесто,

Вот тебе и правильное место![770]

В одном из газетных фельетонов описана шуточная охота девушек на дезертиров-односельчан, бывших своих женихов. Они переоделись, прикинувшись отрядом по ловле дезертиров, нарисовали себе сажей усы, а потом хохотали и издевались над вырывавшимися в ужасе «мужчинами»[771]. Исследователь Д. Д. Лаппо в своей работе упомянул газетную статью, в которой описана порка дезертира, осмелившегося браниться на задержавших его женщин[772].

Жены мобилизованных как никто были «кровно заинтересованы в том, чтобы по Невским и Каменоостровским проспектам не разгуливали откормленные и праздношатающиеся буржуи, в то время как их мужья проливают кровь на фронте»[773]. Новгородская «Звезда» убеждала женщин в их колоссальной значимости в деле скорейшего завершения войны и, соответственно, возвращения мужчин в семьи: «Если каждая честная гражданка прогонит дезертира обратно на фронт, убедит его в бесчестности его поступка, будет в письмах на фронт воодушевлять своего родного или знакомого скорей победить врага, – то она много сделает для освобождения рабочих и крестьян»[774]. Похожим образом составлено воззвание Петроградской ГКД: «…жены и дети красноармейцев, к вам… мы обращаемся с призывом: помогите нам возвращать в ряды красной армии… словом убеждения тех, кого можно убедить искупить свое преступление, и указывая нам на тех, кто упорным шкурничеством обрекает вас на голод, холод и разруху»[775]. Весьма характерно обращение Порховской УКД, приуроченное к кампании по добровольной явке дезертиров в июне 1919 г. Большая часть его относилась к крестьянкам и работницам: «будьте другом, истинным другом твоих членов семьи или друзей или знакомых, которые дезертирствуют и, пряча свое лицо от белого света, от честного глаза трудящихся… придут к тебе тайком как вор своей свободы просить хлеба, скажи ему… скажи, женщина, ты можешь это сказать, ты должна это сказать, весь мир ждет от тебя этих слов!»[776] А. М. Коллонтай в конце 1919 г. писала: «Как только крестьянка прифронтовой полосы получит правильное представление о том, что такое Советская власть и кто такие белогвардейцы… не будет больше места укрывательству дезертиров и оказанию помощи врагам коммунистической республики»[777].

Но так ли уж прочно мужественность увязывалась с прохождением воинской службы, а дезертирство, соответственно, с утратой гендерного признака в специфических условиях «всероссийского потопа» 1917–1921 гг.? И до Гражданской войны в народе не было однозначно неприязненного отношения к не желающим служить, бежавшим из армейских рядов. Солдаты, как, например, и заключенные, встречали жалость и сочувствие на самом что ни на есть личном уровне:

Дезертиры будут свататься,

Не надо обегать,

Их неволя заставляет

Из солдатов убегать[778]

Что же является более мужской моделью поведения: воевать за неясные цели вдали от дома или сбежать, чтобы спасти хозяйство от разорения, а семью – от голодной смерти? Дезертирство в сложнейшее и переломное время нередко было не более чем способом устроиться и выжить. Эта личностность, индивидуальность вытеснила на задний план любые государственно-правовые установки. Наивно-непонимающий, девичий взгляд передан в частушках, собранных Д. Семеновским (подобные слова вложены и в уста кулаков):

В поле розовы цветочки,

А я думала – пожар.

Ну, кому какое дело,

Что мил с фронта прибежал?[779]

То, что человек не является собственностью советского государства, равно как и его противников, а должен принадлежать себе и своей семье, отчасти отразилось в «женских» волнениях периода Гражданской войны. Когда в одно из поволжских сел 25 марта 1920 г. приехал отряд для ловли дезертиров, его окружила «разъяренная толпа женщин». Они жестоко убили троих красноармейцев, обратив остальных в бегство[780]. На одном из сельских сходов в Петроградской губернии, по заявлению большевистского агитатора, «был нервный женщины выкрик, что, мол, мы должны соединиться с белыми женщинами для того, чтобы заявить, что нам война не нужна»[781].

Пропагандистской машиной особо подчеркивалось, что, дезертировав, красноармеец – рабочий или крестьянин – менял свою классовую сущность. По этому признаку он переходил в разряд врагов советской власти. Он становился эксплуататором – сам отлынивал, а его товарищ на фронте должен был «работать» и за себя, и за него. Одновременно с потерей классовой принадлежности дезертир как бы терял и свой сермяжный гендерный признак, оставшись в итоге ни с чем и став никем. Отказ дезертиру в праве считаться мужчиной был свойственен скорее официальной пропаганде, нежели общественному мнению. Конкретная женщина сталкивалась не с «голосующей ногами» единицей, а с близким ей человеком – отцом, мужем, сыном. Он бежал от невыносимых условий службы, голода, от обязанности воевать за чуждые идеалы.

Материал «Бедняк прогнал дезертира» – лишь одна из периодически всплывавших заметок о том, что дезертиры – почти исключительно кулаки, дети кулаков[782]. Именно они сеют панику и натравливают бедноту на советы во время призыва, а сами откупаются «сальцем и маслицем». А откуда у деревенского бедняка излишки для мзды? Ясно, что первый уклонист – кулацкий сынок. Злостные дезертиры – «это почти все сынки деревенских кулачков, все прекрасно сознающие политическое положение страны, многие из них очень хорошо грамотны и знают великолепно военную науку – будучи бывшими унтер-офицерами… упорно держатся за свою собственность в деревне», имеют связи и возможности откупиться от службы[783]. Часто муссировалась тема «захвата» кулаками местных органов власти, что вело к сокрытию дезертиров. Для иллюстрации обратимся к карикатуре «Наседка»: огромный кулак сидит на избе, в окнах которой виднеется множество лиц – это дезертиры. Кулак-председатель говорит им: «Покеда я сижу – не бойтесь, скроем!»[784] «Перевод стрелок» на имущие слои сельского населения был важнейшим психологическим приемом, который давал определенную «индульгенцию» беднякам, пусть даже и оступившимся, а также четко указывал на «врага». Любопытно отметить, что здесь в том числе имела место и память о недавних мобилизациях в царскую армию в годы германской войны. Тогда деревня лишилась половины трудоспособного мужского населения, а наибольшие потери понесли именно семьи бедняков и середняков. Зажиточные же крестьяне могли откупиться от призыва, устроиться на оборонные предприятия. В те годы весьма распространено было мнение, что «после войны будет война внутри России из-за того, что все богачи откупилися и сидят дома»[785].

Чем же страшен «газетный» дезертир? Провозгласив его одним из главных врагов государства, армии и будущего счастья всех трудящихся, пресса находила этому соответствующие подтверждения. Объявления о розыске дезертиров «Красная газета» печатала в разделе «Враги народа». Статья «Трепещи, дезертир» заостряла внимание читателя на следующих трех пунктах: дезертир – предатель; дезертир – паразит, который наводняет железнодорожные составы и мешает их и без того тяжелой работе, обрекая «рабочих, крестьян и честных красноармейцев на голодовку и невозможность получения отпусков»; дезертир – «пособник польских панов» (врага вообще)[786]. Преступное влияние дезертирства состояло и в отвлечении значительных сил и средств на борьбу с этим явлением. Кроме всего прочего, дезертиры фронтовых частей, прибывая на родину, нередко распускали панические слухи и пораженческие настроения[787].

При написании материалов против дезертиров в различных изданиях авторы активно использовали понятную народу библейскую терминологию. Так, за дезертиром твердо закрепились имена Каина и Иуды. Одной из основных задач агитработы, по словам Р. Муклевича, было достижение того, чтобы «печать Каина, клеймо предателя» крепко пристало к дезертиру»[788]. Продолжим эту мысль высказыванием председателя СКСО Г. Е. Зиновьева: «Теперь бежать из армии значит быть Христопродавцем и презренным трусом»[789].

Термин «дезертир» за годы Гражданской войны стал сверхпопулярным, найдя себе самое широкое применение. Появились, например, «дезертиры грамоты», Новгородский губисполком объявил всех укрывающих излишки хлеба и спекулирующих им «дезертирами наравне с дезертирами Красной Армии»[790]. В газетных статьях этот термин сопровождали понятия, усиливающие общую картину ущербности: «трусы, дармоеды», «…дезертиры и прочая сволочь» и т. д. Вот некоторые их возможные вторичные «ипостаси»: кокаинисты, спекулянты, бандиты, «белогвардейцы, деревенские кулаки, бывшие мелкие хозяйчики, домовладельцы и прочие паразиты»[791].

Лингвист Л. Пёппель проанализировала заголовки и лозунги газеты «Правда» за 1917–1933 гг. и отнесла, среди прочих, понятие «дезертир» к часто встречающимся словам, несущим подчеркнуто негативную нагрузку, упоминавшимся в отношении безусловных врагов советского строя[792]. Это прослеживалось не только в период Гражданской войны, но, по инерции, в последующее время. В пособии для политруков 1927 г. читаем: «Дезертир – хуже врага… Дезертир – лучший помощник наших врагов… Дезертир и бандит – родные братья»[793]. В экспозиции Государственного центрального музея современной истории России в Москве представлена детская настольная игра начала 20-х гг. «Вверх и вниз». На ее игровом поле есть клетка «Дезертир» с изображение бегущего красноармейца, которая отправляет игрока-неудачника на начало пути. Дезертиры стали персонажами многих художественных произведений о Гражданской войне.

Одновременно в глазах читателя образ дезертира «раздваивался»: несмотря на все выплескивания ненависти, большая часть «бегунцов» характеризовались нередко как обычные труженики, которым присущ примерно следующий ход мыслей: «побегу с фронта я, другой, третий, а все не побегут… тогда власть советов будет спасена, и земля моя не пропадет, и сам я буду жив и здоров»[794]. Представление дезертира и дезертирства могло сильно разниться в зависимости от времени, территории, специализации издания. Его можно частично оправдать, он не просвещен, поэтому подвержен влиянию «нашептываний» сельской буржуазии, которая сама состоит из злостных дезертиров и укрывателей. Раз бегут и коммунисты, что уж говорить про крестьян, «у которых личный интерес, опасения за свою безопасность и благополучие семьи стоят выше классового сознания»[795]. Подобный подход был особенно свойственен периодам недель добровольной сдачи дезертиров. Конечно, не на всякого можно было повлиять таким способом – с закоренелыми преступниками разговор особый, другое дело – дезертиры по слабости воли. Таких можно вернуть, но их окостеневшую совесть нужно будить, тормошить, даже провоцировать. Встречались и лозунги иного характера, иного пафоса: «Скорее под ружье, чтоб вас история не обвинила в дезертирстве»[796]. Русская революция – действо всемирно-исторического значения, будет ли место в новом счастливом мире дезертиру? Каким он предстанет перед Судом Истории? Но еще не поздно исправиться, смыв позор прошлого.

Важно упомянуть о существовании обратной связи. В статье «Что пишут красноармейцы» автор, бывший до этого сотрудником редакции «Бедноты», писал, что изначально у читателей «чрезвычайно энергичный отклик вызвали репрессии и упреки по адресу дезертиров… в письмах в редакцию была жестокая брань по адресу и самой „Бедноты“ и советской власти, и партии коммунистов и т. д., всех, кто изобличает дезертиров». Автор попытался разобраться в психологии дезертира, дабы объяснить этот поток гневных писем, и вывел следующую схему: беглец попадал на родину, с трудом преодолев все опасности и ловушки властей, но «возвращение домой отравлено изобличением газет, воззваний, приказов». Ему стыдно, он осознал свое преступление, «но он ругается, чтобы отвести в письме смущенную душу, обмануть кого-то, но прежде всего самого себя». Письма начала 1920 г. позволили говорить о наступившем в дезертирской среде раскаянии[797]. Нужно учитывать, что данный материал помещен в газете, не предназначенной для широкого круга читателей.

Положение «О комиссиях по борьбе с дезертирством» устанавливало создание в местной прессе (губернской и уездной) разделов, где должны были помещаться «все случаи наказания» дезертиров, их семей, укрывателей, случаи преступного бездействия властей и все распоряжения по обеспечению семей красноармейцев[798]. Оглашение приговоров в прессе служило средством «воспитания революционного правосознания» красноармейцев и населения: они должны были на конкретных примерах увидеть, какие деяния советская власть оценивала как общественно опасные, какие наказания за этим следовали[799]. Для большинства просмотренных газет данное указание практической роли не сыграло. Несколько упорядочивалась эта деятельность в периоды «недель» и амнистий дезертиров, активных облавных мероприятий. Публикации наказаний носили случайный, а часто даже непродуманный (уж больно легкими наказаниями отделывались дезертиры) характер. Недовольство тем, что с дезертирами фронта «миндальничают», нередко встречалось на страницах прессы. Случаи освещения в печати расстрельных приговоров считались весьма действенным агитационным средством. ГКД в переписке с УКД часто запрашивали, ориентируясь на отчеты последних о привлечении к ответственности должностных лиц за укрывательство и попустительство дезертиров, был ли каждый отдельный случай «распубликован в местной прессе»[800].

Комдезертир было важно наладить контакт с органами печати для согласования своей работы. Это удавалось далеко не всегда, и многие рекомендации комиссий игнорировались. Во внутренней переписке комдезертир отмечалась крайняя пассивность прессы в освещении борьбы с дезертирством. Не раз председатели ГКД обращались в государственные и партийные органы с требованием оказать давление на губернскую прессу. Съезд председателей комдезертир Петроградского военного округа в марте 1920 г. констатировал, что «а) партийная и советская пресса в округе совершенно не затрагивает вопрос о борьбе с дезертирством и что [для] помещения объявлений и приказов Комдезертир сплошь и рядом приходится оказывать непосредственное давление на прессу; б) что в агитационной работе Военком, Исполком и Партком как общее явление совершенно не оказывает Комдезертир содействия, так что вся агитационная работа целиком возлагается на Комдезертир»[801]. В Петроградской губернии роль проводника идей ГКД и разоблачения дезертира в 1919 г. отчасти взяла на себя «Петроградская правда». Статьи на эту тему неоднократно размещались на первой полосе газеты, причем это были материалы не только узко пропагандистского характера. В частности, печатались беседы с председателем Петроградской ГКД П. М. Жуковым, членом комиссии, будущим председателем А. А. Холшевниковым. Неоднократно данное издание публиковало тексты выступлений Л. Д. Троцкого.

Проследим отражение вопроса дезертирства в органе ЦК РКП(б) газете «Правда», которая была ориентиром для местных изданий. Особое внимание в ней уделено теме партийной мобилизации и уклонению от нее. Дезертирство как таковое более или менее стабильно отмечалось на ее страницах лишь летом 1919 г., в момент максимального накала проблемы и чрезвычайного положения на фронтах. Нередко на страницах газет встречалась резкая критика самих основ борьбы с дезертирством. Краеугольный камень ее – помощь семьям красноармейцев – характеризовалась как налаженная «отвратительно», да и вся антидезертирская работа велась «слабо, вяло»[802]. Анонимный автор «Известий Наркомвоендел» «Т<оварищ> Волвоенрук» на основе личного опыта писал о комдезертир как о бездействующих и погрязших в бумажной волоките органах и предлагал сосредоточиться на работе по улучшению быта красноармейцев, помощи их семьям, внедрять собственную «тайную разведку» и применять наказание реже, но суровей[803]. Отводилось место публикации материалов в жанре раскаянья, иногда написанных крайне бестолково, возможно для подчеркивания их подлинности. Любопытна перепечатка заявления 34 дезертиров, которые, «разобравшись по газетным сведениям», прозрели и просили послать их на фронт, причем на всякий случай «под сильным конвоем»[804].

Как же лишить дезертира опоры в городе и в деревне с помощью силы печатного слова? Необходимо было противопоставить друг другу родню дезертиров и «честных красноармейцев», сделав проживание дезертира затруднительным, как и жизнь такой семьи. Действительно, в одном дворе преспокойно обитает дезертир: сам жив-здоров и хозяйство свое поддерживает, а в другом – мужчины на фронте и хозяйство в упадке – много ли нужно для озлобления? Наверняка находил отклик в сердцах родных красноармейца подобный призыв: «Увидя дезертира или услышав о нем, вспомните о своих родных на фронте, проливающих кровь, голодающих и умирающих, вспомните их и гоните вон дезертиров»[805].

Этот антагонизм подкреплялся в газетах и юридически: постоянно печатались разъяснения декретов, конкретные случаи конфискации имущества у семей дезертиров одновременно с указаниями благ, льгот, помощи семьям красноармейцев. Данная система была заложена еще при разработке основных декретов о помощи семьям красноармейцев и о мерах борьбы с дезертирством. В одном из протоколов заседания РВСР в декабре 1918 г. читаем: «3) На Ф. П. Бакланова и И. И. Межлаука возложить обязанность предоставить к воскресному заседанию через Э. М. Склянского Совету Обороны проект обеспечения семей красноармейцев так, чтобы в понедельник этот проект мог пройти через Совнарком и быть опубликованным вместе с приказом по борьбе с дезертирством»[806]. Похожий принцип наблюдался в июне 1919 г., когда опубликование постановления о лишении семей дезертиров всех видов государственной помощи было решено задержать до выхода декрета об увеличении размеров пайка, дабы улучшение социальной поддержки семей красноармейцев ясно дало понять, чего лишаются родные дезертиров[807].

Говоря о важности агитации и пропаганды в борьбе с дезертирством уместно привести строки советского исследователя 20-х гг. К. В. Скерского о характере Гражданской войны в России, которыми он начал главу «Политработа как фактор боевых успехов Красной Армии». Данный автор согласился с «распространенным мнением» о том, что эта война была «…борьбой не военной и даже не военно-политической, а политически-военной»[808]. Соответственно, на первый план выходили не совсем стандартные для «обычной» войны вызовы, и побеждала та сторона, которая смогла найти на них достойный ответ.

Подобно тому как комиссии по борьбе с дезертирством были вынуждены менять свою «тактику подхода к населению» в связи с меняющейся обстановкой войны, также и пресса должна была быть чрезвычайно чуткой к задаче времени и места и оперативно проводить агитационно-пропагандистскую работу с учетом большого количества переменных. За некоторым исключением, газеты едва ли не бойкотировали данную работу, несколько «оживая» под давлением местных партийных комитетов и понуканий из центра во время общегосударственных кампаний.

2.4. Выявленные дезертиры: распределение, наказания, общая статистика

Порядок использования и распределения выявленных, то есть арестованных и добровольно сдавшихся дезертиров в годы Гражданской войны зависел от обстановки на фронтах и степени срочности решения важнейших хозяйственных вопросов (заготовки дров, расчистки снежных заносов и т. д.). Первоначально все задержанные дезертиры направлялись в губернские комдезертир, откуда большая часть по решениям ОВК распределялась по запасным частям. Принципиальная схема движения выявленных дезертиров представлена в Приложении 2. Из прибывших в запасные части дезертиров создавались особые роты, которые надлежало привлекать «к самым тяжелым и неприятным работам». Специальным приказом окружного военкомата категорически запрещалось «вкрапление отдельных дезертиров в состав нормальных рот», то есть смешение, которое могло бы иметь растлевающее влияние на не замаранный военными преступлениями контингент[809]. По общему правилу незлостные дезертиры-специалисты выделялись из общей массы и направлялись в соответствующие части. На основании ведомостей о дезертирстве в запасных частях можно представить себе масштабы передвижения масс задержанных дезертиров. Только в 1-й стрелковый пехотный запасной полк 7-й армии к 10 августа 1919 г. прибыло 8828 дезертиров, из них в действующую армию было отправлено 7886[810]. На конец июня 1919 г. состав запасных частей Петроградского военного округа насчитывал 15 594 человека, из которых 3088 являлись выявленными дезертирами. Для сравнения укажем, что в Московском военном округе из 26 тыс. человек таковых было едва ли не две трети[811]. Дезертирство из запасных частей постепенно разрасталось: только за период с 10 по 17 августа 1919 г. запасные части Петроградского военного округа недосчитались 234 беглецов-рецидивистов[812]. В межведомственной переписке встречались случаи отзывов, когда уже официально переданных в запасную часть дезертиров требовали вернуть для предания суду трибунала[813]. На съезде председателей ГКД Петроградского военного округа, проходившем 28–30 марта 1920 г. в Петрограде, комиссар запасных войск округа Дрозденко сообщил о резком увеличении в январе – марте 1920 г. дезертирства из рот, работавших в Петрограде и его окрестностях, вплоть до того, что «уходили иногда целыми отрядами»[814].

7 июля 1919 г. Петроградскому ОВК был представлен ряд рекомендаций для «наилучшего использования дезертиров». По ним злостные направлялись в штрафные, остальные – в запасные части, причем удаленные от места жительства и поимки. Время пребывания в запасных частях должно было быть минимальным: прошедшие военное обучение оставлялись только на срок «составления письменных сведений», не прошедшие – на период обучения. Перед отправкой маршевых рот признавалось необходимым провести «не менее одного митинга»[815]. 17 августа 1919 г. на места от имени ВГШ, ЦКД и НКЮ был передан порядок, по которому все незлостные дезертиры из УКД переводились в ведение УВК. Уклонившиеся же «совместно с их сверстниками немедленно направлялись в уездные призывные комиссии для освидетельствования», после чего следовали на службу в общем порядке[816]. Ни о каких наказаниях для них, по сути, речи не шло. Фронтовая обстановка предполагала максимально быстрое насыщение армии призывной массой. В протоколе заседания РВСР от 1 августа 1919 г. читаем: «3) Дезертиров Петроградского и Западного Округов не задерживать в округах, а направлять на фронты по нарядам Всероглавштаба, либо в запасные части хлебных округов. Пункт 3 исполнить немедленно»[817]. Своеобразной проблемой были пойманные или сдавшиеся дезертиры, которые временно по состоянию здоровья не могли нести службу. В переписке Совета ВГШ и ЦКД в сентябре 1919 г. первый рекомендовал разрешить таковым отпуска по болезни, так как в противном случае они заполонили бы и без того загруженные военно-лечебные заведения. Естественно, что на родине за ними должен был быть установлен строгий надзор местных органов власти. Дела признанных негодными по состоянию здоровья дезертиров разбирал народный суд[818].

Любопытно рассмотреть распределение дезертиров из уездных комиссий. Так, за 1–16 января 1920 г. через Шлиссельбургскую УКД прошло 102 дезертира, из которых десять злостных были отправлены в ГКД, а восемь, квалифицированные как дезертиры по слабости воли, были оставлены за УКД для формирования отряда по борьбе с дезертирством. Отметим, что 45 дезертиров УКД направила в распоряжение Приладожского районного управления водного транспорта «преимущественно из числа… там работавших прежде», то есть в основном тех, кто укрывался там от военной службы![819]

С началом советско-польской войны в связи с возросшими нуждами фронта ВГШ, ЦКД и ПУР РВСР выпустили совместное предписание о направлении дезертиров исключительно в запасные части[820]. В инструктивном письме ВГШ в ОВК указывалось, что в пункте использования дезертиров «надлежит отрешиться от всех влияний всех без исключения местных органов, просящих предоставить дезертиров для работ, как бы основательны ни были требования»[821]. Любые отклонения от ординара (от посылки в запасные части) должны были происходить по распоряжениям ВГШ. Запрещалось направлять «на трудовые и иные задачи» дезертиров, родившихся в 1895–1901 гг., всех ранее служивших в кавалерии, артиллерии и во «всех технических войсках», а также бывших унтер-офицеров. Для решения «трудзадач» при военкоматах под строгим контролем должны были формироваться особые роты (3 роты по 50 человек) и батальоны труда[822]. 4 мая 1920 г. в очередной раз данную тему поднял в своем докладе главком С. С. Каменев, заявив, что РВСР «считает абсолютно недопустимым применение дезертиров для трудовых задач»[823].

Председатель ЦКД С. С. Данилов открыто заявлял, что комдезертир «расходуют пойманных дезертиров не по прямому назначению»[824]. Основной задачей он признавал «пополнение… запасных частей для обеспечения пополнениями фронтов», а сложившаяся практика вела, по его словам, «к полному уничтожению запасных частей»[825]. Массовое привлечение дезертиров на различного рода работы срывало бесперебойную подпитку данным контингентом запасных частей. Иной, возможно более приближенной к практике точки зрения придерживался заместитель председателя Петроградской ГКД Р. М. Модлин. На губернском съезде работников комдезертир в июле 1920 г. он утверждал, что полезнее организованно и подконтрольно направлять в распоряжение учреждений и предприятий рабочие батальоны из дезертиров, так как те все равно, исходя из собственных нужд, занимались укрывательством и неминуемо будут поступать так впредь[826].

В документах отмечен ряд случаев использования дезертиров на работах по местной инициативе. Подобные вопросы в рабочем порядке решались на окружном уровне. Так, было согласовано и поддержано ходатайство председателя Детскосельской УКД об оставлении части дезертиров для сенокоса и уборки сена для нужд гарнизона[827]. Дезертиры Новгородской УКД до отправки в Петроград использовались на работах по запросам «того или иного учреждения», в том числе рыли могилы на местных кладбищах[828]. В качестве наказания и в известной степени публичного унижения в некоторых уездах применялся труд дезертиров для «тяжелых черных работ, как по очистке улиц от грязи и пр.». Запрос в ОКД из Боровичского уезда с просьбой разрешить им использовать местных дезертиров для заготовки и сплава леса сопровождался рядом соображений о выгодности такого начинания. Дезертиры будут заинтересованы в скорейшей выработке своей нормы, дабы оставалось время на ведение хозяйства, поэтому привлекут в помощь домочадцев (стариков и подростков). Они смогут пользоваться собственным инструментом, и для них не нужно будет возводить бараков, готовить еду, оборудовать фельдшерские пункты[829].

В январе 1920 г. Островская УКД обнаружила на местном лесопильном заводе 140 дезертиров, которые, по соглашению военного комиссара с председателем исполкома, изымались постепенно небольшими группами, дабы не повредить лесозаготовкам[830]. Перед нами пример грамотного решения вопроса, при котором не пострадали ни важное дело заготовки леса, ни пополнение армии.

Принятая ЦКД 9 июня 1920 г. инструкция «О порядке направления и наказания задержанных дезертиров» устанавливала несколько измененный порядок, по которому все дезертиры поступали в УКД, где проходило дознание и разделение на злостных и незлостных, а последние под личную ответственность военного комиссара (он же с июня 1920 г. – председатель УКД) сдавались в запасные части. Особо отмечалось, что признание дезертира незлостным «…отнюдь не должно означать безнаказанности его» – он должен был подвергнуться имущественному взысканию. ГКД уже могла накладывать наказания на поступивших дезертиров только в административном порядке, передавая наиболее преступных в отдел ГРТ. По этой же инструкции ПКД направляли всех дезертиров по слабости воли в фронтовые запасные части, злостные предавались суду ВРТ. Все судопроизводство в ВРТ велось в упрощенном порядке, одной из важнейших задач было максимально приблизить «момент наказания к моменту преступления»[831]. В июне 1920 г. ВГШ инструктировал ОВК о необходимости установления строжайшей ответственности должностных лиц за побег каждого пойманного дезертира. Передвижение дезертиров из одного пункта (инстанции) в другой пункт (инстанцию) должно было проходить исключительно при особых списках и под расписку[832].

На заседании ЦКД 4 декабря 1919 г. в очередной раз был поднят вопрос о предоставлении судебных функций всем ГКД, о их праве проводить репрессии в русле пунктов 4–8 постановления СРКО «О мерах к искоренению дезертирства» от 3 июня 1919 г. (см. Приложение 1), а именно: право штрафовать укрывателей, конфисковывать имущество и наделы у семей дезертиров и у укрывателей, приговаривать укрывателей к трудовой повинности на земле семей честных красноармейцев. Основным аргументом для предоставления ГКД судебных функций вплоть до приговора к высшей мере наказания было ускорение рассмотрения дел злостных дезертиров[833]. Постановление Совета обороны от 13 декабря 1919 г. наделило ГКД всеми правами ревтрибуналов в отношении дезертирских дел, в ГКД для участия в разборе дел злостных дезертиров делегировался представитель ревтрибунала[834]. На практике же, несмотря на неоднократные запросы, например, председателя Петроградской ГКД, по крайней мере до середины января 1920 г. такой представитель в судебных разбирательствах участия не принимал, что «тормозило работу» комиссии. Ей, ссылаясь на прецедент, бывший в Тульской губернии, по предложению наркома юстиции Д. И. Курского было предоставлено право временно рассматривать дела без участия представителей ревтрибунала[835]. Советский юрист М. В. Кожевников, анализируя судебные полномочия комдезертир, все же отнес их к «в сущности административным органам»[836]. Тем не менее, наряду с ЧК, следственными комиссиями общих и специальных ревтрибуналов, военными следователями, комиссиями по делам несовершеннолетних, народными следователями и следователями по важнейшим делам, предварительное следствие в зоне своей ответственности вели и комдезертир[837]. И наконец, ГКД обладали правом внесудебной расправы в отношении дезертиров.

Основными недостатками деятельности комдезертир в этом направлении было несоблюдение часто даже элементарных процессуальных норм, что было вызвано перегруженностью самой разнохарактерной работой, недостаточным числом сотрудников, огромным количеством дезертиров. Комиссиям «едва удавалось [справиться] путем невероятных усилий с исполнением дел по вынесенным приговорам»[838]. Коллегии ГКД было сложно собраться в полном составе из-за активной деятельности в уездах. «Следственная часть отсутствовала совершенно и дело поступало на судебное заседание, не проходя даже через руки следователя, с материалом, составленным часто случайными лицами»[839].

Отношение системы ВРТ к военным дезертирам емко отражено в работе председателя ВРТ при РВСР К. Х. Данишевского: «Как массовое явление и притом в обстановке неудач на фронтах, дезертирство является наитягчайшим преступлением против рабочего государства, и применение высшей меры репрессии необходимо, чтобы заставить шкурников и трусов напрячь всю силу воли и если не добровольно, то страха ради исполнять свой долг перед трудовым отечеством. Но положение резко меняется там и тогда, где и когда противник сломлен, и дезертирство ликвидируется и проявляется в единоличных случаях: по отношению к таким случайным дезертирам можно ограничиться менее суровыми репрессиями и экономическим давлением»[840]. Отметим, что первоочередным фактором, влияющим на снижение жесткости наказания, является не «единоличность», а накал военной обстановки в конкретной местности.

6 августа 1919 г. была издана инструкция НКЮ и ЦКД, которая определяла, что «дезертирством считается самовольное оставление воинской службы военнослужащим», видами дезертирства названы побег и самовольная отлучка. Сюда неизменно добавлялось и уклонение от службы. Более или менее четко инструкция разъясняла содержание понятий «подстрекательство к дезертирству», «пособничество побегу», укрывательство дезертиров. Особо тяжким преступлением считалось «учинение деяния во время боя» и «побег к неприятелю». Спектр наказаний для дезертиров и сообщников по-прежнему оставался крайне широким: от дисциплинарного наказания до высшей меры включительно. В § 8 инструкции были перечислены восемь обстоятельств, усиливающих ответственность[841]. Если толковать их буквально, то почти каждый случай можно было использовать против обвиняемого. Так, «уличение деяния в местностях на осадном или военном положении» давало формальную возможность применить особую строгость едва ли не к любому дезертиру в рамках исследуемых губерний на протяжении большого периода времени. Пункт 6 данного параграфа позволял рассматривать унесенные беглецами казенные вещи (в том числе находящиеся на дезертире) как воровство снаряжения, обмундирования[842].

Исключительной мерой наказания за дезертирство был расстрел. Насилие в отношении дезертиров как отщепенцев от общей массы было, по мнению В. И. Ленина, необходимо, ведь «из старого общества без принуждения отсталой части пролетариата мы выйти не сможем». Смертная казнь для дезертира, по словам главы партии большевиков и советского правительства, была не более чем практическим исполнением пролетариатом принципа «единой воли»: «Единство воли на войне выражалось в том, что если кто-либо свои собственные интересы, интересы своего села, группы ставил выше общих интересов, его клеймили шкурником, его расстреливали, и этот расстрел оправдывался нравственным сознанием рабочего класса, что он должен идти к победе». Красная армия на две трети состояла из крестьян, которые «наполовину труженики, наполовину собственники», и для достижения единства армии с деревней, которая дала в Гражданской войне львиную долю дезертиров, необходимо было действовать принуждением[843].

Такой же позиции придерживался Л. Д. Троцкий – по выражению современного исследователя В. В. Овечкина, инициатор «применения жестких, „драконовских“ мер против населения, которое не желало воевать»[844]. Точку зрения о его ключевой роли в вопросе применения расстрелов за дезертирство выражал Р. Пайпс. Он привел следующие слова председателя РВСР: «Нельзя строить армию без репрессий. Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни»[845]. Когда речь шла о введении телесных наказаний за дезертирство во время Мировой войны, Л. Д. Троцкий сочувствующе приводил слова одного из солдат: «стали пороть… розгами за самый мельчайший проступок, например, за самовольную отлучку из части на несколько часов»[846]. Вряд ли он осмелился бы в годы Гражданской войны назвать данное деяние «мельчайшим проступком». Именно с приказа Троцкого начались расстрелы дезертиров, что сам он считал впоследствии спасительной мерой для судьбы армии и революции. В 1920 г. он охарактеризовал резкие антидезертирские меры как единственно верный и необходимый путь. Сам ход Гражданской войны наглядно продемонстрировал это: «Мы можем спокойно развернуть и списки наших дезертиров, и работы наших трибуналов перед всем миром, и показать, что, правда, дезертиров после империалистической войны было много и работа трибуналов была в некоторый период очень жестока, но совершенно очевидно, что никакого другого аппарата не могло быть построено в стране, истощенной до такой степени, как наша, после империалистической войны, и нельзя было приступить к мобилизации!»[847]

Важность наличия высшей меры наказания в арсенале ВРТ в отношении дезертиров и на фронте, и в тылу неоднократно выражал председатель ВРТ Республики К. Х. Данишевский. Он категорически выступал против «мягкотелости» во время «самой жестокой из всех войн, в период классовой войны»[848].

Дезертиры, которых приговаривали к смертной казни, как правило, имели признаки «злостности», отягчающие обстоятельства (бегство с поля боя, участие в контрреволюционном движении или уголовные преступления). Писатель В. Г. Короленко отметил в своем дневнике за 1920 г.: «То и дело в „Известиях“ появляются длинные списки расстрелянных. По большей части против их имен стоит: „злостный дезертир“ или бандит, участник такой-то шайки»[849]. На применение к дезертирам высшей меры наказания прямое влияние оказывала военная обстановка и близость фронта. Последним обстоятельством объясняется и тот факт, что число расстрелов ЧК за дезертирство в Центральной России было крайне малым, а большая их часть пришлась на прифронтовые губернии и армейские ЧК[850]. По опубликованным в петроградских «Известиях» списках расстрелянных губернской ЧК с указанием состава преступления видно, что приговоренные к высшей мере за дезертирство занимались спекуляцией, изготовлением и(или) продажей фальшивых документов как для уклонения от службы, так и разъездов по стране «за хлебом». Также фигурировали обмен обмундирования на кокаин, грабежи, убийства.

За 1919 г. непосредственно Петроградской ГКД было вынесено 22 смертных приговора, приведенных в исполнение[851]. «За провокацию, за дезертирство с фронта, за побег с поля сражения» было расстреляно нескольких десятков красноармейцев, говорилось в воззвании ВРТ 7-й армии после отступления от Ямбурга в мае 1919 г.[852] До 1 декабря 1919 г. по Новгородской губернии было расстреляно 27 дезертиров (каждый 133-й злостный дезертир), а по фронтовой Псковской, где прошла к тому же целая серия восстаний с участием дезертиров, было вынесено 84 приговора к высшей мере наказания (каждый 21-й злостный дезертир)[853]. Для сравнения, за весь 1919 г. в таком напряженном во всех отношениях регионе, как Поволжье, за злостное дезертирство было официально расстреляно лишь 10 человек[854].

По пяти губерниям Петроградского военного округа за 1920 г. был расстрелян 91 дезертир (на 208 220 задержанных и добровольно явившихся)[855]. В это число не включены дезертиры, расстрелянные на месте при подавлении восстаний или попытке вооруженного сопротивления, самочинные расстрелы. По объявлениям, напечатанным в газете «Звезда», легко подсчитать, что только за лето 1920 г. по Новгородской губернии за дезертирство были расстреляны 18 человек. ВРТ Балтфлота за тот же год приговорил к расстрелу всего двух дезертиров[856].

Исследователи обычно приводят данные о количестве дезертиров в Гражданской войне до середины 1920 г., а сведения о расстрелах – до начала 1920 г. (до их прекращения по приговорам ГКД и ГЧК), останавливаясь на 612 расстрелянных. Сведения М. А. Молодцыгина о том, что пик расстрелов дезертиров за всю войну пришелся на декабрь 1920 г., когда было уже объявлено об окончании ее (142 случая[857]), неточны: в августе того же года был расстрелян 351 дезертир, еще 34 – по приговорам ревтрибуналов при ПКД, в сентябре – 286 и 47 соответственно[858]. Максимальное применение высшей меры наказания по приговорам РВТ вообще (1115 случаев) также приходится на август 1920 г.[859] И это при том, что 6 августа того же года на заседании Политбюро ЦК РКП(б) по вопросу о дезертирстве было постановлено, в частности, «предложить Ревтрибуналу Республики дать указания об ограничении применения расстрелов дезертиров в зависимости от обстановки на фронте и характера дезертирства»[860]. В конце месяца в ВРТ поступил следующий циркуляр: «Реввоентрибунал Республики предлагает применять расстрел как меру наказания за дезертирство в тылу только лишь в случаях исключительно злостного дезертирства, когда таковое сопряжено с активным бандитизмом, со злостным и сознательным подстрекательством к дезертирству или с определенными контрреволюционными планами»[861]. В 1921 г. количество расстрелов за дезертирство шло на спад: 81 случай в январе и 40 в феврале (см. Приложение 11). Подавление Кронштадтского восстания, ход «малой Гражданской войны» внес известные коррективы в эту динамику. Символичным является приказание военкома Северной группы войск 7-й армии Е. И. Вегера на совещании 15 марта 1921 г.: «Трибуналу и Комдезертиру не стесняться с расстрелами…»[862]

Относительно целесообразности применения высшей меры наказания за дезертирство приведем мнение Кассационного трибунала ВЦИК, высказанного в послании ко всем трибуналам, действующим вне военной зоны. Трибуналам предлагалось применять расстрелы в тылу «…только лишь в случаях исключительной злостности дезертирства, когда таковое сопряжено с активным бандитизмом, со злостным и сознательным подстрекательством к дезертирству или с определенными контрреволюционными планами»[863]. Общий тон инструктажа сводился к тому, что в руках у трибуналов и так есть возможность вынесения ряда серьезных наказаний, помимо расстрела.

Приказ ВЧК № 54 от 18 марта 1920 г. «О порядке применения Ревтрибуналами высшей меры наказания» определил, что «только наиболее тяжкие виды дезертирства и саморанения» могут караться расстрелом. Прочие типы дезертирства, «приближающиеся по своему значению к общим случаям нарушения дисциплины», не требовали столь суровых репрессивных мер[864]. Тем не менее распространенной стала точка зренияо том, что дезертиры, «невзирая ни на что, расстреливались все»[865]. Сюда же можно отнести явные натяжки исследователя О. Б. Будницкого: «Большевики сурово расправлялись с дезертирами: их расстреливали, конфисковывали имущество… избивали, а то и расстреливали родственников»[866]. Сразу несколько ошибок содержится в следующем утверждении В. В. Галина: «Схожесть проблемы привела к тому, что меры по борьбе с дезертирством у большевиков, Временного правительства, Белого движения и даже в рекомендациях союзников не отличаются большим разнообразием: самая распространенная и наиболее широко применяемая – расстрел»[867]. Приведенные мнения не слишком разнятся с характеристикой Красной армии из пропагандистских бюллетеней белых 1919 г.: «Дезертирство громадное. Борьба с ним – исключительно расстрелы…»[868] Гораздо более корректен и близок к истине взгляд А. Улама, писавшего, что, как правило, дезертирам предоставлялась возможность вновь вступить в ряды Красной армии, и лишь неисправимых дезертиров расстреливали[869].

В качестве примеров «зверств большевиков» в отношении дезертиров приведем следующие случаи из практики Псковской ГКД. Дезертиры Александров и Нилов Опочецкого уезда принимали участие в «наступлении бандитов [на] Елинский Волвоенкомат… в разграблении его; участвовали в этих бандах, будучи вооружены винтовкой, и неоднократно дезертирствовали с рядов Красной Армии»[870]. За подобный набор преступлений они удостоились лишь десяти лет лишения свободы с общественными работами. Последующие амнистии в разы сократили это наказание. 24 марта 1921 г. был судим уроженец Псковского уезда «неуловимый дезертир» Федор Голубев. Он еще летом 1919 г. ушел с позиции, при занятии местности белыми поступил к ним на службу, далее при возвращении красных сумел устроиться в санитарный поезд, «с какового опять дезертировал», после чего дважды был пойман и оба раза бежал, скрывался в лесу. Голубев был осужден всего на три года лишения свободы с применением принудительных работ, вскоре срок был уменьшен до одного года[871].

Практиковался и так называемый «условный расстрел» на период от трех месяцев: бывшие дезертиры на фронте должны были доказать, что достойны освобождения от смертной казни. Вот как описывал данное наказание один из представителей русской эмиграции: «Буржуазные криминалисты для смягчения карательной системы придумали институт условного осуждения. Вся мера регресса, который являет собою советская власть, определяется изобретенным недавно гуманными большевистскими судьями – новым видом наказания… Под условным расстрелом, в сумеречном между жизнью и смертью состоянии живет теперь вся Россия… Она вошла в домашний обиход…»[872] На Северо-Западе эта практика не получила широкого распространения, так, за февраль – декабрь 1919 г. по Псковской губернии к условному расстрелу было приговорено 94 дезертира[873]. Высшая мера наказания дезертиру Корзухину (май 1919 г., 6-я дивизия 7-й армии) была заменена условным расстрелом после того, как красноармейцы его полка попросили «если можно, не расстреливать его, а отдать нам», ручаясь за него и обещая исправить[874].

Это наказание вряд ли способно было обратить злостных дезертиров-рецидивистов. В сентябре 1919 г. Петроградская ГКД приговорила к расстрелу дезертира Г. Логгинова, который «бежал из части и мест заключения четыре раза», за что получил условный расстрел, но вновь попытался бежать при отправке на фронт[875]. Из секретной сводки ВЧК за октябрь 1920 г. следует, что по Петроградской губернии на 30 случаев расстрела за дезертирство не было ни одного приговора к условному расстрелу, тогда как в Московской губернии на 11 случаев применения высшей меры наказания пришлось 358 условных расстрелов[876]. Против применения условных расстрелов как эффективной и полезной меры «революционной репрессии» высказывался председатель ВРТ Республики К. Х. Данишевский[877]. В конце концов применение условных расстрелов было объявлено Кассационным трибуналом ВЦИК мерой совершенно недопустимой[878]

Тюремные сроки за дезертирство в основном были незначительны. На начало 1920 г. в Новгородском исправительном доме все 33 заключенных дезертира были осуждены на срок от двух месяцев до полутора лет, причем большинство были обвинены в неоднократном дезертирстве и «упорном уклонении» от военной службы[879]. Длительные сроки заключения постоянно сокращались. Применялся и неопределенный во временном отношении приговор: «до окончания гражданской войны».

В ряде губерний, например Орловской и Тульской, очень широко использовалось и считалось весьма эффективным способом возвращения сбежавших взятие заложников из семей дезертиров[880]. Информация о применении этого метода борьбы встречается по большей части в документах о первых месяцах работы комдезертир. Так, по Островскому уезду за 18 февраля – 29 марта 1919 г. было арестовано 82 «лица (в виде заложников)»[881]. В целом же немногие установленные случаи на материалах Северо-Запада носят скорее характер экспрессивных действий на местном уровне. Использование заложничества как меры наказания и побуждения к добровольной явке было личной инициативой отдельных работников комдезертир, исполкомов. Исследователь В. В. Никулин отмечал, что заложничество не регламентировалось никакими нормативными документами и процедура взятия в заложники зависела исключительно от местных властей[882]. Простор для творчества был и в том, кого именно из родственников возможно брать в заложники за дезертира.

Практика вынесения приговоров по делам дезертиров, как правило, отталкивалась от нужд и проблем конкретного времени и места: остроты дезертирского вопроса, проведения агитационной кампании, репрессий к неявившимся после окончания «недель», близости фронта, потребности армии в пополнении. Отягчающими вину обстоятельствами были сопротивление при аресте, наличие оружия, попытка перейти границу, наличие фальшивых документов. Облегчающими даже для злостных дезертиров могли стать «малосознательность», «темнота», безграмотность. Социальное происхождение играло важную роль при вынесении вердикта.

Анализируя судебную деятельность комдезертир Петроградского военного округа за вторую половину августа 1919 г., С. П. Оликов сделал вывод, что те «увлеклись кабинетной работой и направлением дезертиров в штрафные части… такая работа не могла дать какого-то иного результата, кроме загрузки штрафных частей». По сравнению с Московским военным округом, несмотря на то что по Петроградскому военному округу добровольно явилось почти в восемь раз (3263) и задержано облавами в два раза меньше (2970), предано суду было чуть ли не в семь, а направлено в штрафные части почти в пять раз больше дезертиров (620 и 95 и 627 и 144 соответственно)[883]. Штрафные части были введены приказом РВСР № 997 от 3 июня 1919 г. Для красноармейцев-заключенных вводился отличительный знак: черная полоса на левом рукаве. Пребывание в штрафчастях имело карательные и воспитательные цели, со штрафниками проводились занятия по военному обучению, политграмоте, шла работа по нарядам[884]. Успешность перевоспитания была относительной: часты были побеги, кражи.

После обработки и сравнения отчетов одной из петроградских РКД с 16 августа по 30 сентября 1919 г. с расчетами на основе данных Н. Н. Мовчина, С. П. Оликова, Н. А. Корнатовского становится очевидно, что характерным отличием работы Петроградской ГКД (которое, конечно, вытекает из специфики региона) была, во-первых, большая доля злостных дезертиров, а во-вторых – низкий уровень добровольной явки. Период этот не случайно взят нами: он относительно «нейтрален», а именно – не затрагивает время наступления на Петроград Северо-Западной армии и располагается между двумя амнистиями, повлекшими резкое увеличение доли добровольцев. В среднем по стране в 1919 г. процент злостных дезертиров составлял всего 6,8 %[885], в Петрограде картина совершенно иная – почти 39 %. Важнейший показатель, характеризующий тяжесть вины, – «предано суду» – за 1919 г. в Петрограде составил 29 %, по Новгородской губернии – 6,8 % против всего 5,5 % по стране[886]. Кроме того, по верному выводу Н. А. Корнатовского, «Петроград занимал видное место по количеству дезертиров, как наиболее населенный пункт округа и центр сосредоточения непомерно разросшихся тыловых учреждений и всякого рода запасных формирований»[887].

С февраля по декабрь 1919 г. по семи военным округам (учитывая данные задержанных на железных дорогах) мы имеем 1 761 104 извлеченных дезертиров[888], из которых более 51 % явились добровольно, в то время как по Петроградскому военному округу таковых всего около 40 %. С 16 августа по 30 сентября в РКД явилось 317 добровольцев, то есть всего 29 % от общей массы дезертиров. С 15 сентября по 15 октября по всему Петрограду явка составила 11 %, а по губернии – 28 % выявленных дезертиров[889]. Всего за осень ОКД насчитала 16 694 изъятых дезертира, из которых 41 % составили «добровольцы», в Петрограде эта доля почти вдвое ниже. По динамике численности добровольно явившихся видно, что более половины из них (55 %) явилось в ноябре – это прямой результат не только постановления ВЦИК от 4 ноября об амнистии дезертиров ко второй годовщине Октября, но и успешных боевых действий против войск Юденича[890]. Также необходимо отметить высокий процент ошибочно задержанных: их доля за вторую половину сентября составила 21,5 %[891].

Из задержанных по стране за июнь – декабрь 1919 г. полутора миллионов дезертиров злостными были признаны лишь 95 тыс., из которых 55 тыс. было направлено в штрафные части, 6 тыс. приговорено к лишению свободы (в т. ч. условно), к расстрелу – 4 тыс., из которых к большинству был применен условный расстрел[892]. В двухнедельном отчете Петроградской ГКД за первую половину января 1920 г. пойманные и добровольно сдавшиеся дезертиры были распределены следующим образом: в запасные части направлено 1776, в мобилизационный отдел – 299, на пополнение отрядов ВОХР – 47, в тыловое ополчение – 31, в штрафные части – 23, всего 11 человек были преданы суду, а 430 – вовсе освобождены[893]. Если в целом по стране доля «злостных» дезертиров в 1920 г. росла (как, кстати, и возраст беглецов) или оставалась примерно той же, что и в 1919 г., то в Петроградской губернии она составила: в первой половине марта – 7,6 % (в целом по Петроградскому военному округу – 12,7 %), в апреле – 5,7 %, в июне – 6,4 %[894]. Главным источником извлечения дезертиров, как видно из отчетов, были не облавы или добровольная сдача, а «другими способами или случайно».

В Приложении 5 помещена таблица, в которой отражена деятельность комдезертир Петроградской губернии осенью 1919 г. – в критический момент наступления на Петроград Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича. В первую очередь обращает на себя внимание заметно большая доля дезертиров, арестованных непосредственно в Петрограде. Подготовка города к обороне и принятие соответствующих мер дало о себе знать и в выявлении только за октябрь почти четырех тысяч дезертиров! Резкое падение роли «добровольцев» в общей дезертирской массе вполне прогнозируемо пришлось на период отступлений и неудач Красной армии и, соответственно, резко увеличивается в ноябре 1919 г. Победа под Петроградом и подтверждение основательности и силы большевистской власти, возвращение разбежавшихся красноармейцев внесло свой вклад. Подробнее рассмотрим сводку Петроградской ГКД, составленную на основе докладов уездных и районных комиссий за 24–30 ноября 1919 г. Из 160 дезертиров, зарегистрированных Лужской УКД, лишь один (!) был задержан, а остальные 159 явились добровольно. Столь же контрастна картина по Новоладожскому уезду: один задержанный на 245 «добровольцев». А ведь эти уезды губернии были в числе наиболее сложных в отношении дезертиров. Из указанной сводки видно, что во всех уездах, кроме Петроградского, доля добровольно явившихся была выше, а в целом по губернии она составила 76 %[895].

Интересно отметить, что, призывая к максимально полному извлечению из тыла дезертиров и пополнению ими рядов Красной армии, телеграмма от 13 января 1921 г. оговаривала: в случае превышения количества выловленных дезертиров пропускной способности пересыльных пунктов и запасных частей, «даже дезертиров младших возрастов брать только на учет [в] порядке приказа всероглавштаба [№] 132 [и] подвергать имущественному взысканию»[896]. Смысл оговорки понятен, ведь чрезвычайная скученность пойманных и сдавшихся дезертиров, их слабая охрана и неудовлетворительное снабжение давали массу поводов для новых побегов, что превращало единожды оступившихся в рецидивистов, затрудняло легализацию дезертиров и в целом переход страны к мирной жизни.

«Инструкция Народным Судам о порядке производства дел о дезертирах, их укрывателях, пособниках и попустителях» от 2 февраля 1921 г. отводила роль основной меры наказания имущественным взысканиям: штрафы, частичные и полные конфискации. Основание такого выбора логично вытекало из всего опыта предыдущей борьбы: «…эта мера, обладая значительной чувствительностью, в то же время не сопровождается изъятием осужденного из строя»[897]. Кроме того, дезертиры по-прежнему приговаривались к принудительным общественным работам, направлением в штрафную часть на срок до 6 месяцев, лишением свободы. Подсудимых старших возрастов рекомендовалось передавать преимущественно на принудительные работы. В случае приговора к лишению свободы последующему возвращению в армию они более не подлежали. В остальных же видели в первую очередь будущее пополнение для Красной армии. Допускалось широкое применение условных наказаний, в том числе и имущественных, в особенности если побег был спровоцирован тяжелым положением семьи красноармейца. Также под условное наказание подпадали те, кто подавал «полную надежду на исправление»[898]. В случаях наименее тяжких суд имел право передать дезертира командиру части для привлечения к дисциплинарной ответственности. Решения о лишении свободы или отдаче в штрафную часть должны были приниматься лишь по факту установления «особой злостности», к которой в том числе относился рецидив. К концу 1921 г. стало очевидно, что местные суды не слишком прилежно придерживаются данной инструкции, отправляя чрезмерное количество подсудимых в штрафные части, тем самым перегружая их. Как результат – повторное дезертирство, и «…круг замыкается, когда дезертиры из штрафроты снова приговариваются Народными Судами к отдаче в штрафную часть»[899]. Обладая только общими и усредненными данными по стране, отметим, что в июле 1921 г. суды направили в штрафные части 35 % дезертиров, в августе и вовсе 39 %. Доля имущественных наказаний в те же месяцы составила соответственно 27 % и 33 %[900]. Всего за эти два месяца народные суды вынесли в отношении дезертиров 26 тыс. приговоров[901].

Статистические данные о дезертирах с мест всю войну страдали огромным количеством огрехов и неточностей, но весной 1919 г. они были вовсе запредельными. Отсутствие налаженного учета и «текучесть территории» не позволяли получать точные цифровые показатели. Сводки и отчеты о работе комдезертир пестрели пробелами, вопросительными знаками и пометами вышестоящих руководителей. За этим следовали санкции по отношению к нарушителям и конкретные указания о том, что необходимо делать «для возможности правильного учета дезертиров»[902]. На совещании ВГШ, состоявшемся в ноябре 1919 г., были разработаны методы учета дезертиров. Конечно, особую сложность представляла фиксация рецидивистов, которым была обещана «самая беспощадная расправа»[903]. Одно дело – подсчет пойманных, другое – данные по сбежавшим и уклонившимся от призыва. К началу 1919 г. в Самарской губернии числилось 845 уклонистов, а добровольно явились в первые месяцы работы ГКД 33 тыс.[904] В ходе поверочных сборов осенью 1920 г. по Новгородской губернии объявилось 20 885 человек, вовсе не стоявших на учете[905].

Никакая статистика не может дать нам точные цифры дезертировавших (считая и уклонившихся). Главным источником здесь являются отчеты комдезертир различного уровня, обычно неполные и «рваные» по времени. План составления годового отчета о работе комдезертир обязывал подавать точные статистические данные, «составленные по системе и отвечающие действительности»[906]. Даже если «некоторые товарищи занимают пост Пред<седателя> относительно недавно», это обстоятельство не освобождало их от составления доклада с самого начала работы комиссии. При составлении надлежало использовать все имеющиеся документальные данные и наблюдения ответственных работников. В рекомендациях особо отмечалась цель этих отчетов: они не только должны были систематизировать результаты проделанной работы и поставить новые цели, но и «содержать в себе материал для истории»[907].

Петроградская ОКД в донесении в ВГШ от 15 ноября 1919 г. так пояснила расхождение в представленных ею цифровых данных: «Как в дороге, так и на пересыльном пункте до момента передачи в Запчасти происходит утечка. Ввиду этого, понятно, число дезертиров, принятых Запчастями, расходится с числом отправленных из дезертиркомиссий»[908]. На совещании Совета ВГШ 3 июня 1920 г. по вопросу «изыскания наиболее действенных мер к прекращению дезертирства» первым и едва ли не краеугольным пунктом повестки шло обсуждение улучшения дела осведомления о численности дезертиров со стороны военных частей. Приведем фрагмент телеграммы заместителя председателя ПКД Западного фронта от 28 октября 1920 г.: «Учет дезертиров до сих пор не налажен. [В] двухнедельных сводках количество дезертировавших за отчетный период явно не соответствует действительности»[909]. И с расформированием системы комдезертир в 1921 г. ситуация с отчетностью по дезертирам в основе своей не улучшилась. Сведения из уездов исследуемого региона поступали «крайне неаккуратно». Губернии отговаривались недоработкой уездных бюро юстиции[910].

Современные исследователи, затрагивающие тему дезертирства, ссылаются на статистические сведения С. П. Оликова (например, В. В. Овечкин) и Н. Н. Мовчина (например, М. А. Молодцыгин). Данные у Н. Н. Мовчина представлены исключительно по стране в целом, без выделения отдельных регионов. Статистика, приведенная в исследовании Н. А. Корнатовского, носит отрывочный и неполный характер или же копирует слишком обобщенные данные по Петроградскому военному округу С. П. Оликова, которые расходятся с показателями выявленных нами архивных материалов.

Самые ранние обобщенные и относительно достоверные данные по исследуемым губерниям, которыми мы обладаем, относятся к апрелю 1919 г. – третьему месяцу работы комдезертир. Фрагментарные же отчеты позволяют оценить масштабы борьбы в самом начале пути. Так, за период с 15 по 22 февраля 1919 г. по Псковской губернии были арестованы и сдались добровольно 982 дезертиров, по Новгородской – 404[911]. В Петроградской губернии к 27 марта были выявлены 2961 дезертира[912]. Только за 22-29 марта по губернии было извлечено 814 дезертиров. Для сравнения: за тот же период Новгородская ГКД рапортовала о 333 задержанных, а, например, Московская столичная комдезертир – о 553[913]. К 11 апреля 1919 г. через комдезертир Петроградской губернии прошло уже 7494 дезертира, по Новгородской – 5632, по Псковской – 4671[914]. Только из контингента Петроградской ГКД к 3 мая 1-й запасной полк 7-й армии был пополнен на 2221 человека, еще десять человек были переданы ЧК, 238, задержанных как дезертиры, были освобождены от ответственности[915]. Можно с рядом оговорок согласиться с утверждением С. П. Оликова о том, что в своей первоначальной организационной форме за первые четыре месяца работы местные комдезертир «не дали сколько-нибудь реальных результатов своей работы»[916]. Тем не менее к 3 мая 1919 г. по Петроградскому военному округу было выявлено 21 880 дезертиров. Из 5971 дезертира, извлеченного новгородскими комдезертир, 892 были возвращены в свои же части фактически безнаказанно для них, суду ВРТ было подвергнуто 385, суду Новгородской ГКД 175 дезертиров, 758 были направлены на гауптвахту, 892 – в главную комендатуру, 36 – на фронт, 32 – на прохождение приемной комиссии, 378 – в Учетный отдел Петроградского Совета. Остальные в большинстве своем распределялись по запасным частям[917].

До мая 1919 г. количество добровольно сдавшихся дезертиров редко отражалось в регулярных отчетах комдезертир. По имеющимся сведениям, по Псковской губернии за 7-13 мая на 259 задержанных пришлось всего 52 «добровольца», по Новгородской губернии за «истекшую неделю» (по телеграмме от 27 мая) было задержано 529, а явились лишь 63 дезертира[918]. Доля добровольно явившихся составила 17 % и 11 % соответственно. По сведениям учетно-пересыльного отдела штаба Петроградского ОВК, добровольно явившиеся с 20 июня по 20 августа 1919 г. дезертиры были распределены по частям в следующем количестве: из Петроградской губернии – 1801, Псковской – 8818, Новгородской – 3900[919]. Также в части округа были переданы тысячи злостных дезертиров.

Военным комиссариатам округа предписывалось организовывать «разгруппировочные комиссии», задачей которых было деление пойманных и сдавшихся дезертиров на три группы: «случайные» дезертиры направлялись в запасные полки, более злостные – «на самые тяжелые работы», а отъявленные предавались суду революционных трибуналов[920]. Результатом работы Псковской ГКД за первые четыре месяца деятельности стали 4676 выловленных дезертиров, большинство из них было отправлено в запасный полк 7-й армии в Новгород. На тяжелые работы в Кронштадт были переданы 774 человек, а суду ревтрибунала – 146 дезертиров (3,1 % от всех пойманных)[921]. По приказу Петроградского ГВК дезертиры по слабости воли по усмотрению УКД могли быть возвращены непосредственно в свои части[922]. Псковская ГКД уже осенью 1919 г. инструктировала Опочецкую УКД: «Независимо от требований частей, дезертиров в свои части отправлять только тех, кто является вполне раскаявшимися и коих ни коем образом нельзя подозревать в злостности и долго служивших в своей части»[923].

Обобщенные сводки деятельности ГКД округа за 1919 г. приведены в Приложении 4. Отчет о работе Петроградской ГКД за первый год охватил результаты лишь с 1 августа 1919 г. В соответствии с ним, через комиссию прошли 61 449 дезертиров, «в порядке судебного разбора» ГКД рассмотрела на своих заседаниях более 15 тыс. дел, что составило по расчетам инспекционно-следственного отдела свыше 40 дел в день[924]. В первый год деятельности Псковской ГКД было извлечено 54 702 дезертира, из которых 31 652 явились добровольно[925]. Среди комиссий округа Псковская ГКД была на первом месте и по общему количеству, и по доле добровольно сдавшихся дезертиров. До 1 декабря 1919 г. новгородскими комдезертир было извлечено 36 481 дезертир, из них добровольно явились 16 065, злостными были признаны 3595 человек, что составило 9,9 % от всех извлеченных и 17,6 % от задержанных за этот период[926]. За январь 1920 г. по сведениям 33 губерний доля «добровольцев» составила 43,1 %[927], по Петроградскому военному округу – 34,4 %, по Петроградской губернии – 24,4 % (один из лучших результатов в работе Петроградской ГКД за июнь 1919 – июнь 1920 г.), по Петрограду – всего 4,8 %[928].

За первое полугодие 1920 г. из частей, относящихся к Петроградскому военному округу, дезертировало 17 593 человека. По сравнению с неполными данными по РСФСР за то же время (287 190 дезертировавших) округ был далеко не в критическом положении. Из задержанных и добровольно сдавшихся за тот же период по округу 152 489 дезертиров в запасные части было направлено 57 400 беглецов и уклонистов[929]. По данным местных комдезертир, по Петроградскому военному округу к началу октября 1920 г. количество не выловленных дезертиров составляло всего 1351, из них почти половина приходилась на долю Псковской губернии[930].

Из таблицы в Приложении 7 видно, что пик дезертирства из частей исследуемых губерний пришелся на «весенний вал» – апрель 1920 г. (по Новгородской губернии март – апрель). За исключением Псковской губернии доля добровольной явки за первое полугодие 1920 г. была заметно ниже средних показателей по стране. В Петроградской губернии вслед за резким ростом добровольной явки дезертиров в ноябре – декабре 1919 г. уже в феврале 1920 г. под влиянием затягивающейся Гражданской войны, перевода 7-й армии на положение армии труда, холодной и голодной зимы, приближающихся весенних полевых работ сдались лишь 613 дезертиров. Это составило всего 14,2 % от общей дезертирской массы, извлеченной по губернии. За три весенних месяца средняя доля добровольно сдавшихся составила 17 %. Достаточно сравнить эти данные с общими по стране, чтобы уяснить весьма специфическое положение Петроградской губернии. Если в прошедшем году чуть ли не четверть всех изъятых дезертиров признавалось злостными, то в 1920 г. эта практика постепенно сошла на нет. Отметим также и стабильный ежемесячный процент злостных дезертиров в исследуемом регионе. Следует обратить внимание на резкий всплеск доли признанных злостными в марте 1920 г. в Новгородской губернии. Советско-польская война не сказалась на усилении репрессий через признание большего количества дезертиров злостными и ужесточение наказаний. Дезертиры по слабости воли вновь рассматривались как основной мобилизационный источник Красной армии.

Лидерство на Северо-Западе по количеству изъятых дезертиров в 1920 г. прочно удерживала Псковская ГКД. За этот год по губернии было зарегистрировано 72 355 выловленных и сдавшихся дезертиров. Ежемесячно злостными признавали от 5 до 13 %. Деятельность Псковской ГКД в 1920–1921 гг. отражена в Приложении 10. Весьма незначительное количество дезертировавших из частей, расположенных на территории Псковщины, объясняется в первую очередь сравнительно меньшей массой дислоцированных войск. По Петроградской губернии лишь за февраль 1920 г. сбежало в три раза больше красноармейцев, чем по Псковской губернии за все первое полугодие. Данные по июню 1920 г., на который пришлась неделя добровольной явки и последующее резкое усиление борьбы с дезертирством, явно выпадают из общего ряда. Они приведены в таблице и для хронологической законченности, и для демонстрации контраста с результатами «рядовых» месяцев антидезертирской работы.

На совещании окружного и губернских военных комиссаров Петроградского военного округа 31 октября 1920 г. были озвучены следующие сведения по задержанным и добровольно явившимся на тот момент дезертирам. По Петроградской губернии было извлечено 91 500, по Новгородской – 79 831, по Псковской – 120 тыс. дезертиров[931]. За все время работы комдезертир Петроградского военного округа по пяти губерниям было выявлено, по сведениям заместителя председателя ОКД Любинского, около 400 тыс. дезертиров[932]. Представление о соотношении количественных данных борьбы с дезертирством отдельных уездных и районных комдезертир Петроградской губернии за период 1–15 сентября 1920 г. дает соответствующая таблица (см. Приложение 8).

Для сопоставления масштабов борьбы с дезертирством в рассматриваемых губерниях с другими приведем следующие данные. В одной только Рязанской губернии с февраля по ноябрь 1919 г. было выловлено 11 211 дезертиров (65 расстреляно), еще более 75 тыс. явились добровольно[933]. По Вологодской губернии за первые полгода работы комдезертир было изъято 11 640 дезертиров, большинство из которых (64,5 %) явились добровольно[934]. На 1 января 1921 г. через комдезертир Вологодской губернии прошло 51 102 дезертира, через комиссии Северо-Двинской губернии 14 896 дезертиров[935].

В январе – феврале 1921 г. по Петроградскому военному округу были извлечены 27 тыс. дезертиров[936]. За последние три месяца активной и полноценной работы ГКД Северо-Запада (январь – март 1921 г.) только Псковская ГКД отчиталась о 11 642 дезертирах, из них 1219 были признаны злостными, причем с каждым месяцем доля злостных дезертиров росла, составив в марте 16,6 %[937]. На Северо-Западе в этот критический месяц мягкость наказаний могла совершенно разболтать дисциплину в армии. Это и определило отнесение каждого шестого дезертира в разряд злостных.

Как было отмечено выше, окончание войны и демобилизация армии снизили общественную опасность дезертирства, и декретом ВЦИК и СНК от 2 февраля 1921 г. рассмотрение дел о дезертирстве, за исключением особо злостных случаев, было передано народным судам. ВРТ фронтов, армий и округов рассматривали лишь дела о дезертирстве в боевой обстановке, дезертирстве командиров, пособничестве и попустительстве со стороны ответственных должностных лиц, а также о побегах, отягощенных другими преступлениями: бандитизмом, изготовлением и распространением подложных документов и др.[938]

Алфавит уголовных дел Петроградского народного суда по делам о дезертирах содержит сведения о 4379 рассмотренных делах за май – декабрь 1921 г. В Псковской губернии проблема массового дезертирства оставалась по-прежнему актуальной, и в августе 1921 г. в Пскове и уездах были воссозданы «тройки» по борьбе с бандитизмом и дезертирством. 7 августа 1922 г. председатель Петроградского губернского суда по делам о дезертирах отметил, что «в округе Петрогубсовнарсуда борьба с дезертирством не закончена»[939]. В 1922 г. по 1726 делам (без данных за сентябрь) тем же судом было осуждено 660 дезертиров. Интересна их социальная стратификация: 277 рабочих, 274 крестьянина, 109 «остальных»[940]. К сентябрю 1922 г. в суде имелось также принятых еще с 1921 г., но не проведенных «по книгам настольного реестра и алфавита, то есть вовсе лежащих без движения…» 5400 дел о дезертирах[941].

Военные делегаты XI съезда РКП(б) (март – апрель 1922 г.) в постановлении по итогам своего совещания отмечали: «Последние статистические данные показывают угрожающее повышение дезертирства и других специальных воинских преступлений, каковое повышение заставляет забить тревогу и принять энергичные меры, могущие остановить указанный рост преступности, ведущей к постепенному разложению армии»[942]. Несмотря на преодоление дезертирства массового, проблема оставалась весьма актуальной и в мирное время. На II съезде работников особых отделов в 1925 г. отмечалось, что в РККА «развиваются демобилизационные настроения… поражает огромное количество дезертиров», дисциплина была крайне низка[943].

Глава 3. Дезертиры Красной армии

3.1. Основные причины дезертирства

Красная армия добровольческого периода не знала массового дезертирства, хотя нельзя не отметить низкий уровень дисциплины в ней, выражавшийся в том числе и в уходе из части. Петроградский окружной военный комиссар Б. П. Позерн в речи по случаю первой годовщины Красной Армии, в частности, говорил: «среди первых добровольческих революционных полков было мало чистых революционных бойцов и много темных подозрительных элементов»[944]. Н. Е. Какурин обрисовал социальный портрет красноармейца весны 1918 г. так: «Под видом добровольцев в Красную Армию вступало значительное количество деклассированного элемента, чуждого каких-либо высоких идейных побуждений и политической сознательности и смотревшего на войну как на источник личной наживы»[945]. Л. Д. Троцкий в речи на I Всероссийском съезде военных комиссаров 7 июня 1918 г. отметил, что надежды партии привлечь в добровольном порядке в армию лучшие силы трудового народа оправдались лишь частично: «…в Красной Армии очень много героических самоотверженных бойцов, но много элемента негодного – хулиганов, лодырей, отбросов»[946]. Об отсутствии дисциплины и порядка в красногвардейский период развития армии упоминал И. Т. Смилга[947]. Он же в 1920 г. характеризовал красноармейца добровольческого этапа строительства Красной армии как готового короткое время геройски драться до последнего на баррикадах, но совершенно неспособного к «…сколько-нибудь длительной, выдержанной регулярной борьбе»[948].

Выше мы уже описали, что проблема дезертирства в года Гражданской войны была во многом унаследована от Мировой войны, революционного 1917 года. Нужно также помнить, что за исключением компактных хронологических периодов исследуемые губернии не были полем решающих сражений 1918–1921 гг. Качественный состав воинского контингента был зачастую пропорционален важности фронта. Откровенно описал состояние красноармейских частей Петрограда в марте 1918 г. Г. С. Пухов: «В этих частях имели место партизанско-анархические настроения, делавшие их малонадежным защитником диктатуры пролетариата. Отсутствовала дисциплина, внутренний порядок. Развилась пьянка и картежная игра, были случаи невыполнения боевых приказов о выступлении на фронт»[949]. 11 июня 1918 г. в Гдове с постов снялась рота красноармейцев, отказавшихся исполнять чьи-либо приказы и выступивших с требованием уплаты жалования за месяц вперед. Местные жители, из которых и была укомплектована данная рота, заявили, что намерены служить лишь «до урожая», а после – разойдутся по домам, а «если советская власть будет описывать хлеб, то повернут штыки против нее»[950].

Применительно к первым месяцам после перехода к комплектованию Красной армии по системе воинской повинности мы вряд ли можем говорить о дезертирстве как о массовом явлении на Северо-Западе России. Первые призывы касались горожан-рабочих, сознательность которых находилась на гораздо более высоком уровне, нежели у жителей села. Последующие же мобилизации сделали понятия «крестьянин» и «дезертир» едва ли не синонимами. Тот факт, что массовое дезертирство в годы Гражданской войны было событием естественным для армии, состоящей из миллионов крестьян и рабочих, которые насильственно «вырывались из трудовой жизни и ставились в тяжелые, ненормальные условия воюющей армии», отражен в докладе Л. Д. Троцкого на VII Всероссийском съезде Советов в декабре 1919 г.[951]

В документах лета 1918 г. мы встречаем описания единичных случаев побега, большая часть их, видимо, просто не отложились в делопроизводственных материалах. В одной из сводок по Новгородской губернии от 23 июля 1918 г. приведен длинный список красноармейцев 2-й роты 1-го Старорусского красноармейского батальона, «уволенных ввиду расформирования их части и самовольного отсутствия»[952]. Для сведения объявлялось, что все перечисленные лица не подлежат приему ни в одно советское учреждение. В то же время в Ручьевской волости Порховского уезда крестьяне, недовольные учетом населения от 18 до 40 лет, арестовали волостной военкомат в полном составе. Они разгромили канцелярию военкомата и сожгли все дела и учетные книги[953]. В резолюции IV Холмского уездного съезда Советов (август 1918 г.) была подчеркнута необходимость проводить самую широкую агитацию в крестьянской среде о целях Красной армии и Гражданской войны и беспощадно бороться с дезертирами как с изменниками всего трудового народа[954]. В это же время военный комиссариат 2-го городского района Петрограда сообщил о побеге семи красноармейцев. «Узнав о возможности выступления на фронт», дезертировали также двенадцать человек из батальона связи[955].

Понятие «дезертир» в Гражданскую войну толковалось расширенно и включало в себя все формы уклонения от военной службы. Исследователь С. Н. Щеголихина подразделила эту массу на бежавших, уклонистов и незаконно использовавших эвакуацию[956]. Лица, не явившиеся на мобилизацию, приравнивались к дезертирам по постановлению ЦКД от 28 февраля 1919 г.[957] В одной из инструкций, составленных ЦКД в декабре 1919 г., к дезертирам были отнесены «все самовольно оставившие военные части, заводы, учреждения, предприятия, служащие коих объявлены мобилизованными постановлениями Совобороны, просрочившие разного рода отпуска и не явившиеся по мобилизации»[958]. Необходимо упомянуть декрет ВЦИК от 8 апреля 1920 г. «О комиссиях по борьбе с дезертирством» (см. Приложение 1), где давался подробный перечень лиц, подлежащих привлечению к ответственности за дезертирство, куда были отнесены бежавшие из части во время боя, бежавшие из части после оглашения приказа об отправлении на фронт, оказавшие сопротивление при задержании, бежавшие с казенным имуществом, дезертиры из числа лиц командного состава, перебежчики, дезертиры, объединившиеся в вооруженные банды, укрыватели, действующие организованной шайкой, изготовляющие и распространяющие фальшивые воинские документы, укрывающие дезертиров с корыстной целью, должностные лица, виновные в умышленном укрывательстве или пособничестве дезертирству. «Инструкция Народным Судам о порядке производства дел о дезертирах, их укрывателях, пособниках и попустителях» от 2 февраля 1921 г., составленная НКЮ и РВСР, определяла интересующее нас преступление как «самовольное оставление военнослужащими военной службы и уклонение от таковой». Оно подразделялось на побег, самовольную отлучку и уклонение от мобилизации или учета военнообязанных[959]. Побег классифицировался как оставление своей части или «места служения» на срок более шести дней («а при отсутствии добровольной явки и менее шести дней»), а также опоздание на службу без уважительной причины более шести дней[960]. К побегу приравнивался самовольный переход в другую часть или повторная отлучка. Отметим, что учет и регистрация дезертирующих были серьезной проблемой, зачастую само воинское подразделение не могло указать, когда бежал тот или иной красноармеец.

Любопытные замечания в адрес задержанного дезертира поступили в Петроградскую УКД из местного военного комиссариата: «Товарищи! Упоминаемый в вышеуказанном сношении дезертир Алексей Любищев не достоин называться даже позорным именем „дезертир“. Он прямой белогвардеец. Товарищи! Он крупный буржуй, он миллионер… Он со своим отцом и 2-мя дядями, имеющий в Питере до 40 домов, три или четыре лесопильных завода способен защищать интересы пролетариата[?]»[961]. Действительно, если Красная армия есть армия классовая, то даже «звание» дезертира из рабоче-крестьянских рядов еще нужно заслужить, хотя бы и пролетарским происхождением. В декабре 1918 г., уже после мобилизации жителей Талабских островов (Псковская губерния), которые славились своим резко отрицательным отношением к советской власти, им было отказано в высокой чести службы в Красной армии. Их, только что призванных, по распоряжению Псковского УВК «для исправления и усвоения принципов Советского правления» отправили на принудительные работы в тыловое ополчение[962]. Судя по дальнейшей истории талабцев в 1919 г., исправления, как его понимали власти, в их рядах не произошло.

В просмотренных военных сводках по Петроградской губернии термин «дезертир» впервые встретился лишь в сводке от 1 сентября 1918 г.: «Красноармеец Сводного батальона при Гатчинском уездном комиссариате по военным делам Ефим Шитиков позорно убежал с караула во время осадного положения Гатчины», в связи с чем УВК просил все части и организации не принимать дезертира, а задержать для придания суду военного трибунала[963]. Два месяца длилось следствие по делу бежавшего красноармейца 1-й Великолукской крепостной роты С. Аверченкова, арестованного 18 сентября 1918 г. Основным мотивом дезертирства была поездка «за хлебом», который до этого в указанной части не выдавался два дня. Серьезным обвинением было и то, что он унес с собой винтовку, «…так как не знал, куда ее сдать», но, вернувшись в роту, вернул ее ротному командиру[964]. Посидев во время следствия в тюрьме, Аверченков был все же освобожден, основания для этого из дела не ясны. Призыв пяти возрастов в Псковской губернии осенью 1918 г. в период полевых работ вызвал массовое недовольство крестьян. Имели место и случаи силового сопротивления. Жители трех волостей Порховского уезда собрали митинг и сорвали работу мобилизационной комиссии, которая вернулась без единого новобранца. В сентябре 1918 г. на станции Сущево (Новоржевский уезд) начались волнения среди мобилизованных в момент отправки на фронт, в результате чего значительная часть из них разбежалась[965].

Говоря о перебежничестве как об одном из типов дезертирства (причем наиболее преступном), отметим, что на первый план здесь выходило «нежелание сражаться и огромное желание выжить»[966]. В особенности это касалось красноармейцев, происходящих из западных уездов Петроградской и Псковской губерний, которые были временно заняты белыми формированиями. Среди 89 дезертиров, сдавшихся в неделю добровольной явки (27 мая – 3 июня 1920 г.) в Ямбургском уезде, 28 были перебежчиками к белым[967]. 19 мая 1919 г. И. В. Сталин в телеграмме В. И. Ленину сообщил, что «полк в две тысячи штыков со своим штабом открыл фронт на левом фланге под Гатчиной… и… перешел на сторону противника»[968]. Была у этого явления и несомненная политическая подоплека. Наиболее массовыми примерами этого на Северо-Западе были переходы отрядов С. Н. Булак-Балаховича и Б. С. Пермикина, части Чудской флотилии во главе с ее начальником Д. Д. Нелидовым. Интересен взгляд члена Северо-Западного правительства Н. Н. Иванова, приведенный в его изданных в Берлине воспоминаниях «О событиях под Петроградом в 1919 году» (Б. г.): «Весьма была любопытна психология русского воина, вчера красного, сегодня белого, назавтра, нередко, опять красного, потом вновь белого. Некоторые переходили как гуляли – словно у большевиков была одна деревня, а у нас другая»[969].

По заключению Высшей военной инспекции на середину 1919 г. по семи округам республики «общее количество уклонившихся, дезертиров и неправильно забракованных составляет не менее, а вернее, более 1 000 000 человек»[970]. С начала 1919 г. по середину 1920 г. по стране было зафиксировано около 3,4 млн случаев дезертирства[971]. О. Файджес писал о 4 млн дезертиров Красной армии за годы Гражданской войны[972]. А. Улам определил их численность как 2,5 млн человек[973]. Авторы коллективной монографии «Черная книга коммунизма» насчитали более трех миллионов дезертиров Красной армии за 1919–1920 гг.[974] Еще от полутора до двух миллионов дезертиров смогли избежать поимки. По сведениям Г. Ф. Кривошеева, за всю войну было «выявлено» 2846 тыс. дезертиров, из них 837 тыс. задержано[975]. Всю последнюю категорию автор статьи отнес к задержанным при облавах, что неверно, так как облавы были лишь одним из многих способов извлечения дезертиров, что было показано выше.

Дезертирство призывников, наряду с далеко не совершенной организацией призыва военнообязанных, их подготовки и отправки по назначению, было ключевой проблемой комплектования Красной армии. В одном из докладов Главного командования в мае 1919 г. отмечалось, что пополнения, направляемые в Красную армию, «не могли даже пополнить естественную убыль людей на фронтах и убыль от развивающегося чрезмерного дезертирства, и в настоящее время число штыков и сабель как в действующей армии, так и в частях внутренних округов уменьшилось на 85 тыс. т. е. на 20 процентов»[976]. Сколь бы масштабными ни были приведенные данные, они отнюдь не вызвали крах Красной армии и советского государства. Достаточно привести горькие слова генерала А. И. Деникина, сказанные им о гибели русской армии осенью 1917 г., чтобы увидеть очевидную разницу: «Как лавина, двигалась солдатская масса по железным, водным, грунтовым путям, топча, ломая, разрушая последние нервы бедной бездорожной Руси»[977]. Необходимо помнить, что большая часть отнесенных в разряд дезертиров Красной армии это уклоняющиеся от службы. В целом за годы Гражданской войны уклонения от явки к призыву составили 75 % всей дезертирской массы, побеги после приема на военную службу – 18–20 %, побеги из войсковых частей – 5–7 %[978]. А. Козаков (Казаков) отмечал, что к моменту завершения Гражданской войны в Красную армию было мобилизовано больше возрастов, чем за годы Первой мировой войны, однако по численности она заметно уступала царской армии[979]. Подобное сравнение весьма эффектно, но вряд ли корректно, учитывая как «стартовые позиции» (1914 и 1918 гг.), так и сам характер войн.

В справке отчетно-статистического отдела Главного управления РККА от 26 июля 1924 г. данные о не разысканных дезертирах приведены в разделе «безвозвратные потери». Таковых на тот момент насчитывалось 20 тыс.[980] Добавим, что за время боевых действий только в 1921–1922 гг. в числе безвозвратных потерь значились еще 32 773 дезертира[981]. Злостное дезертирство непосредственно из частей действующей армии за 1918–1920 гг. составило 27 560 человек (вместе со случайными смертями и суицидом). Это лишь 0,6 % от всех потерь Красной армии, включая санитарные, но в сегменте безвозвратных потерь это уже 7,5 %[982].

Н. А. Корнатовский отмечал, что масштабы дезертирства по Петроградскому военному округу с сентября по ноябрь 1919 г. почти в два раза превзошли численность 7-й армии, а количество дезертиров только в двух губерниях – Петроградской и Псковской – «полностью и даже с некоторым избытком поглощало силы Северо-Западной армии»[983]. Из докладов политотдела Петроградского укрепленного района о состоянии воинских частей во второй половине января 1920 г. можно увидеть, что по большинству частей количество дезертиров за две недели не превышало десяти человек, хотя самовольные отлучки были «очень часты». Дезертирство за 27 января – 12 февраля 1920 г. 45 красноармейцев 1 стрелкового полка отдельной бригады Петроградского укрепленного района объяснялось особенностями пополнения данного полка, который состоял почти целиком из дезертиров[984]. В политической сводке военной цензуры по Петроградской губернии за первую половину сентября 1920 г. около двух листов заняли краткие выписки из корреспонденции красноармейцев только лишь двух стрелковых запасных полков в Красном Селе, притом что еще со времени Первой мировой войны солдаты, прекрасно зная о цензуре, «конечно, в письмах, как общее правило, не откровенничали»[985]. Ситуация, судя по всему, здесь сложилась близкая к критической. В сводке постоянно повторялись подобные сообщения: «У нас каждый день бегут по 100 человек», «здесь много уходят по много раз, наверное, и нам не миновать» т. д.[986]

При сравнении показателей бегства из частей трех исследуемых губерний необходимо делать это относительно количества войск, расположенных в них. А оно было далеко не одинаковым. Разница между 312 дезертирами-красноармейцами по Петроградской губернии по сравнению с 32 «новгородцами» за 1–15 декабря 1919 г. или 1087 дезертировавшими из частей Петроградской губернии по сравнению с 50 «псковичами» за 1–15 августа 1920 г. объясняется в первую очередь разницей в численности сконцентрированных в этих губерниях войск[987]. Уровень дезертирства из тыловых частей (по данным за 16 июля – 7 октября 1919 г.) в Петроградском военном округе М. А. Молодцыгин нашел удивительно низким – всего 0,08 % от всей массы военнослужащих, тогда как в целом по стране – 7,4 % (в 92 раза больше)[988]. Данный исследователь никак не комментирует это соотношение, скорее всего, оно ошибочно.

Выдержки из «белогвардейских сводок» о состоянии Красной армии на начало 1921 г. и уровне дезертирства в ее рядах приведены в работе К. В. Скерского: «По советским данным дезертирская норма составляла в общем 19 %, а для пехотных частей 22 %». Отметим, что данный автор внимательно комментировал все «перегибы» воспоминаний и документов противников большевиков, но здесь никак не отреагировал на весьма симптоматичное понятие «дезертирская норма», с которым мы еще столкнемся в несколько ином виде. В целом, приведенный у К. В. Скерского документ оценил количество бежавших из Красной армии «в одну треть списочного состава»[989].

В конце октября 1920 г. на совещании губернских военных комиссаров Петроградского военного округа было озвучено положение в дезертирском вопросе в рассматриваемых губерниях: по Петроградской – «более менее благополучно», по Псковской – «удовлетворительно», по Новгородской – «среднее»[990]. Курс на нэп и свертывание боевых действий дали о себе знать, но тем не менее по стране за 1921 г. дезертировали 231 тыс. красноармейцев (в том числе 1704 человека командного состава)[991]. Только через органы ВЧК в 1921 г. прошли 9506 обвиненных в дезертирстве, а уже в следующем году – в 4 раза меньше[992]. Всего по РСФСР в 1922 г. дезертировали 112 224 человек (в том числе 3763 командира)[993].

Председатель ЦКД С. С. Данилов в своем докладе, который лег в основу всей реорганизации системы борьбы с дезертирством в апреле 1919 г. и сказался на системе комплектования Красной армии, сделал упор на том, что «ослабляет нашу армию не столько дезертирство в подлинном и точном значении этого слова, сколько уклонение от явки по мобилизации… объявление новой мобилизации по целому ряду губерний только увеличит число уклонившихся», а безнаказанность уклонившихся «развращает не только население… но и армию»[994]. Л. Д. Троцкий писал: «…губернии давали огромный процент дезертиров; это слово неточное: речь идет об уклоняющихся от явки по воинской повинности»[995]. По Петроградскому военному округу за первое полугодие 1920 г. из частей сбежали «всего» 17 593 красноармейца, а извлечены за тот же период 125 489 чел.[996] Уже это соотношение дает понять, что уклоняющиеся – львиная доля дезертиров.

Главком И. И. Вацетис в беседе с журналистом «Звезды», говоря о неуспехе мобилизации на селе и дезертирстве крестьян, кроме «веками привитого недоброжелательства к солдатчине», отметил общую неразвитость деревни, хлебную политику большевиков и бестактные действия местной власти[997]. К главным причинам массового уклонения Н. Н. Мовчин относил «спутанность населения сменой властей, призывов, мобилизаций и фактическую безнаказанность уклонения»[998].

Общепринятым в юридической науке стало мнение о том, что не суровость наказания, а его неотвратимость ведет к уменьшению числа совершаемых преступлений. Это положение вполне приложимо к нашему вопросу. Классик криминологии Ч. Беккариа в своем трактате «О преступлениях и наказаниях» писал: «Одно из самых действительных средств, сдерживающих преступления, заключается не в жестокости наказаний, а в их неизбежности…»[999] Юрист по образованию, В. И. Ленин в работе 1901 г. отмечал: «Давно уже сказано, что предупредительное значение наказания обусловливается вовсе не его жестокостью, а его неотвратимостью. Важно не то, чтобы за преступление было назначено тяжкое наказание, а то, чтобы ни один случай преступления не проходил не раскрытым»[1000]. Описывая усредненный портрет молодого крестьянина-дезертира, Л. Д. Троцкий в интервью «Известиям» добавил характерное: «Где могли, его привлекали к ответу»[1001]. Летом 1919 г. газета «Правда» писала по этому поводу: «Либо не обещай кар, а раз обещал – исполняй, чтобы каждый знал, что это – не пустая угроза»[1002]. Эта проблема действительно имела место, один из примеров – постановление Исполнительного комитета Петросовета о создании Комитета рабочей обороны от 2 мая 1919 г., которое извещало население и армию о единственной мере за дезертирство или содействие этому преступлению – расстреле[1003]. Понятно, что исполнено это не было.

То, как разлагающе подействовали на армию в 1917 г. пустые угрозы, не подтверждаемые практикой, как это дискредитировало власть, описал А. И. Деникин: «Корнилов отдал приказ расстреливать дезертиров и грабителей, выставляя трупы расстрелянных с соответствующими надписями на дорогах и видных местах; сформировал особые ударные батальоны из юнкеров и добровольцев для борьбы с дезертирством, грабежами и насилиями; наконец, запретил в районе фронта митинги, требуя разгона их силой оружия… но Революционная демократия стала вновь в резкую оппозицию к новому курсу, видя в нем посягательство на свободы и угрозу своему бытию… А солдатская масса вскоре разобралась в новом положении, увидела, что „страшные слова“ – только слова, что смертная казнь – только пугало, ибо нет той действительной силы, которая могла бы сломить ее своеволие. И страх вновь был потерян»[1004].

Только по Новгородской губернии до осени 1920 г. прошла 61 различная мобилизация (в том числе 17 – непосредственно рабочих и крестьян)[1005]. В одном из донесений отмечалось, что «с каждой последующей [мобилизацией] число уклоняющихся прогрессивно увеличивалось»[1006]. Особенное неприятие населения, выразившееся как раз в массовом уклонении, вызвал призыв 10–20 крестьян от волости. Явке по губернии подлежали 2720 мужчин, но явились лишь 619. Из них годными были признаны 454 человека, а пришедших на сборный пункт и отправленных оказалось только 331! Добавим, что из них в дороге разбежались еще 208[1007].

Часто пойманный уклонист объяснял свой проступок незнанием, например «считал себя уволенным со службы по 37 лет, почему и не явился», «не знал о мобилизации 1900 г. р.» или тем, что ему «некогда декреты читать»[1008]. Причем, как показала практика, это далеко не всегда были отговорки. В ходе своей работы в комиссиях по борьбе с дезертирством С. П. Оликов не раз сталкивался с волостями, где «даже представители Советской власти не знали о мобилизации тех или иных возрастов»[1009]. Совет обороны 8 августа 1920 г. обсудил вопрос «Об упорядочении дела мобилизации в армию». На заседании были представлены далеко не благостные сведения о запущенном учете населения, что приводило к объявлению все новых призывов, вызывавших естественное недовольство крестьян. Неупорядоченность мобилизаций и разраставшееся уклонение наносили большой удар по авторитету советской власти[1010].

Подчеркивавший высокую сознательность петроградских рабочих при проведении четырех пробных мобилизаций февраля 1919 г. Г. С. Пухов оговаривался, что и в «колыбели революции» не явились, например, по Петербургскому району 584 человека, по Охтенному – 300[1011]. Совсем иной была ситуация в сельской местности: по оценке, например, Опочецкой УКД в марте 1919 г. число уклоняющихся от мобилизации вовсе составило 80 %[1012]. Мобилизация по Петрограду рабочих 1879–1901 г. р., прошедшая с 20 мая по 11 июня 1919 г. по всем районным военным комиссариатам, дала следующие результаты: из явившихся 23 509 только 11 881 были признаны годными, а 6422 чел. (27 %) были сразу забракованы, остальные отправлены на переосвидетельствование или получили отсрочку по болезни[1013]. Эти данные говорят в том числе и о падении качества «человеческого материала» по ходу войны. Количество призванных по пяти губерниям Петроградского военного округа с 1 марта по 1 декабря 1919 г. возросло с 101 693 до 253 246 чел.[1014]

Нельзя не сказать о дезертирах «вынужденных». Нередко красноармеец, возвращаясь из отпуска, «застревал» в дороге по причине неисправности путей, антисоветских восстаний на пути следования, передвижения фронтов и превращался в глазах советской власти в дезертира. К обретению такого «статуса» во многом были причастны комдезертир и военные комиссариаты. Так, в Петрограде действовало три призывных пункта при трех районных комиссариатах, к которым были приписаны жители Петрограда и окрестностей. Призывники, например, из Колпино и Сестрорецка должны были явиться в определенный день на пр. Володарского (Литейный пр.), д. 19[1015]. Стоит ли удивляться, что к нежеланию мобилизовываться добавилась элементарная проблема дороги. Недаром в статье, подписанной «т. Волвоенрук», предлагалось хотя бы оплачивать проезд призывников до призывного пункта[1016].

Стоит упомянуть и о «вынужденных добровольцах», то есть о дезертирах, долгое время укрывавшихся и не являвшихся в недели явки, но, когда уже деваться было некуда, они сдавались «добровольно», при этом их зачастую справедливо признали злостными. Так, Гатчинская УКД передала ГКД сдавшегося дезертира Александрова, так как он явился лишь потому, что «более не было возможности скрываться в лесу»[1017]. М. Н. Тухачевский писал о большом количестве дезертиров на Западном фронте в 1920 г., которые под видом добровольцев старались явиться сразу в действующие части[1018].

В рассмотрении темы дезертирства нельзя не коснуться схожего (по цели своей) военного преступления – саморанения (самострела) – нанесения красноармейцем себе раны или увечья (обычно левой руки или ноги) с целью избежать службы на фронте. За 1917 г. до 30 % всех раненых и контуженных составляли раненые в пальцы и кисти руки[1019]. Немалое распространение это явление получило и в годы Гражданской войны. Советская пресса выдвинула лозунг: «Симулянт-самострельщик хуже дезертира». Основания для этого были серьезные: дезертира рано или поздно вновь вернут в строй, а самострельщик «…сберегает патрон белых – и делает свое презренное дело нашим красным патроном»[1020]. Трое из семнадцати расстрелянных по приговору отделения РВТ 7-й армии за октябрь – ноябрь 1919 г. были самострельщиками[1021]. В мае 1920 г. это явление приняло характер эпидемии в 15-й армии, Р. А. Муклевич писал о нем как о «массовом психозе, своего рода заболевании»[1022]. 30 октября 1919 г. было принято постановление РВСР о борьбе с самострелом, причем к разработке мер по ликвидации этого явления активно привлекалось Главное санитарное управление[1023]. Р. А. Муклевич настаивал на необходимости специальной подготовки врачей для выявления случаев самострела. Армейская история накопила немало детальных «рецептов» самопоражения, которые максимально затрудняют факт выявления преступления для следователей даже в современных условиях[1024].

Среди ряда изданий, посвященных определению самострельщиков, отметим «Наставление к определению вероятности саморанения огнестрельным оружием («самострела»)». «Наставления» были изданы в 1920 г. Петроградским окружным военно-санитарным управлением и несли в себе опыт Русско-японской и Мировой войн. Авторы отмечают совершенствование способов самопоражения, что заключалось в стремлении вывести себя из строя, причинив минимум вреда. Главными свидетельствами преступления названы признаки ранения в упор («большая развороченная рана» кисти, «в буквальном смысле размозженный палец или палец оторванный», следы пороха на ране)[1025]. Для достижения своей сомнительной цели в исследуемом регионе между рукой и дулом винтовки красноармейцы прокладывали доску или мокрую ткань, стреляли друг в друга с достаточного расстояния. Профессоры-медики В. А. Оппель и С. П. Федоров отмечали: «Хирургия не обладает никакими средствами для того, чтобы отличить такое саморанение от ранения, нанесенного врагом…»[1026] Учитывая тяжесть наказания, следовательно, большой риск ошибки при вынесении заключения, рекомендовалось подкреплять врачебное заключение свидетельскими показаниями, общей оценкой обстановки. В «Наставлениях» не отрицается широкое распространение самопоражения в Красной армии, но содержится ряд интересных и весьма логичных доводов против преувеличения «эпидемии самострела».

Как при прохождении медицинского освидетельствования, так и во время службы имели место случаи симуляции болезни[1027]. Даже в мирное время перед германской войной по Петербургскому, Киевскому и Варшавскому военным округам подобные дела составили 7 % от всех военно-судных дел[1028]. Активно симулировали глухоту, туберкулез, грыжу. В материалах Петроградской ГКД отмечены случаи симулирования сумасшествия, причем один подозреваемый в симуляции психического заболевания призывник умер в больнице от «общего истощения в связи с врожденным слабоумием», о чем врач и доложил в ГКД[1029].

Был широко известен способ «курить резину» непосредственно перед осмотром[1030]. Искусственно вызывали кожные заболевания, язвы и т. п. Специалисты-медики четко фиксировали региональные особенности и способы членовредительства (опухоли, флегмоны, искусственные грыжи и т. д.). «Цыганка-певица» М. Бояринцева со своим братом Е. Харипоненом, по сведениям Петроградской ЧК, организовали весьма доходное дело по впрыскиванию под кожу желающим освободиться от армейской службы состава на основе костяного масла. Такую же операцию Е. Харипонен провел и над собой и был признан негодным по состоянию здоровья. Врач Б. Гольберг выдавал им удостоверения по болезни, хотя и «видел, как на его глазах калечили людей», председатель приемной комиссии А. Грамматиков освобождал за взятки от службы в Красной армии, «зная, однако, что болезни их вызваны искусственно». Все четверо были расстреляны в октябре 1919 г.[1031] Отголоски весьма широкого распространения самокалечения находим в советской художественной литературе 20-х гг., например у М. М. Зощенко: – Можно, говорит, ногу ляписом прижечь или же купоросом. – Да уж, говорю, я про это думал. Небось чересчур больно и попасться можно[1032].

Картина безнаказанности симулянтов, трудность их выявления ярко описана в газете «Красный набат»: «Представьте себе… красноармейца… желающего улизнуть из окопов, когда отдан приказ о наступлении. Лишь за час до приказа вы его видели вполне здоровым, а теперь, прихрамывая на одну ногу, подходит к ротному: „Товарищ ротный, я болен. Разрешите в околоток“. Что ротному делать? Он не специалист-медик… и отправляет его в околоток. Там находится лишь фельдшер, который прослушал в три недели лекции – более чем краткий курс, и этим исчерпывается вся его медицинская подготовка. Он подписывает свою фамилию… Главное внимание приходится обращать на раненых и тяжелобольных: симулянты пользуются этим и проскальзывают вглубь, в дивизионный госпиталь… верст на полтораста. Проделав, таким образом, верст двести, конечно он уже устает… Но в госпитале через неделю его выписывают и отправляют к этапному коменданту для отправления в свою часть. После выздоровления подводы даются только слабым, но он здоров. Ему подводы не дают, и это ему на руку. Пока он добрался до госпиталя, прошло дней 10, неделю минимум он пробудет в госпитале, а за 17 дней армия прошла уже… 300–400 верст вперед. Ему нужно пешком ее догонять, а он проходит по 10 верст в день. Пока одолел все расстояние до своей части, наши еще прошли вперед, и симулянту идти еще дальше. И так он месяца два тащится за частью вдогонку. Когда же он проходит такое расстояние, он уже действительно начинает ослабевать и, догнав часть, опять настаивает на эвакуации в лазарет…»[1033]

Одним из пристанищ «легальных» дезертиров-симулянтов был Аракчеевский госпиталь (Новгородская губерния), где под видом больных скрывались от фронта. Как сообщал корреспондент газеты «Звезда», «по краснощеким физиономиям нельзя подумать, что эти типы подтачиваются какой-либо болезнью»[1034]. Красноармеец «В. Ч.» в письме в ту же газету выделил целую «новую категорию дезертиров» – симулянты. По его мнению, 50 % всех больных и раненых – это «просто ловкие люди»: они смогли избегнуть военной службы «на законных основаниях» и теперь активно занялись спекуляцией[1035].

По постановлению ЦКД № 192 от 28 февраля 1919 г. комдезертир получили право контроля работы приемных комиссий с обязательным посещением их заседаний[1036]. Число забракованных по состоянию здоровья по данным Высшей военной инспекции к июлю 1919 г. составило 624 839 человек, почти четверть явившихся по мобилизациям. Число же неправильно освобожденных было оценено в 20 %[1037]. В июле 1919 г., в связи с введением в Петрограде осадного положения и прекращением очередных отпусков, как крайне подозрительный факт отмечалось резкое увеличение (в 5–6 раз) количества лиц, направляемых на врачебно-контрольную комиссию для получения отпуска по болезни. Это объяснялось «…обычным для лета отъездом для полевых работ, тем более что в настоящее время это почти единственный способ уехать из Петербурга»[1038].

Немало проблем возникало в процессе медицинского освидетельствования призывников. Житель Петрограда Б. Березин представил все необходимые документы, подтверждавшие его болезнь, которая не позволяла ему служить, «от частного врача». Это вызвало подозрение, после чего «назначенный врач от управления по освидетельствованиям… признал его здоровым»[1039]. Во время проведения поверочного сбора в Псковской губернии особое внимание УКД было сосредоточено на контроле за врачами, многие были уличены в составлении «заведомо ложных медицинских постановлений» и судимы[1040]. В докладе председателя Военного совета 10-й стрелковой дивизии и Псковского боевого участка Я. Ф. Фабрициуса В. И. Ленину отразились его тревоги о постановке медицинского дела в 7-й армии, в которой «комиссаром такого важного учреждения, как санитарный отдел армии состоит совершенно молодая женщина, ничего не имеющая с медициной, и за спиной которой врачам вполне легко злоупотреблять по службе»[1041].

Приведем выдержки из относительно позднего (30 ноября 1921 г.) документа – «Инструкции врачебным комиссиям по освидетельствованию военнообязанных граждан, призываемых и состоящих на военной службе». Рассматривая случаи симуляции болезней как данность, эта инструкция обязывала комиссии «…всегда… считаться с возможностью симуляции, т. е. воспроизведения каких-либо болезненных симптомов без применения для этого каких-либо искусственных средств механического, химического, лекарственного и т. п. характера, а также с возможностью действительного наличия болезненных симптомов, искусственно вызванных вышеуказанными средствами». Выслушивая жалобы призывников или красноармейцев, члены комиссии «менее всего веры» должны были уделять жалобам испытуемого на плохой слух[1042].

Любопытен следующий весьма неожиданный аспект деятельности комдезертир: многие доставленные туда дезертиры при осмотре оказывались серьезно больны. Такие арестанты прямо с гауптвахты отправлялись в больницы. Тем самым зачастую, как ни громко это звучит, им спасали здоровье и даже жизнь. Случались курьезы, например, в Петрограде некто Баринин пытался симулировать сумасшествие и был направлен на более тщательный осмотр, после которого у него выявили сифилис, и военной службы он все же избежал[1043].

Венерические заболевания, кстати, на осмотрах фиксировались весьма часто, что фиксирует переписка комдезертир. Нежелающими служить они «искались» не без умысла. Еще в 1916 г. генерал М. Д. Бонч-Бруевич отмечал, «что явление это носило стихийный характер и могло создать открытый торг как сифилисом, так и триппером…». Отмечая «национальные» особенности членовредительства, исследователь А. Б. Асташов отмечал, что евреи при самозаражении венерическими болезнями не пользовались услугами проституток, а переносили гнойную каплю из одного мочеиспускательного канала в другой, избегая тем самым риска заболеть сифилисом, ограничиваясь гонореей[1044].

По документам Петроградской ГКД прослеживаются случаи посылки на врачебную комиссию вместо себя заведомо больного человека. В 1920 г. был арестован некто Пешков, который, «не имея ни малейшего желания служить в Красной Армии», подкупил инвалида Белова сходить вместо него на приемную комиссию за 15 тыс. руб. Фотографию на своих документах Пешков заменил на карточку Белова, печать за 8 тыс. руб. ему нарисовал знакомый рабочий Алихович. Все участники преступления получили по десять лет тюремного заключения[1045]. Такой способ уклонения довольно широко применялся и ранее, став особо популярным в годы Первой мировой войны[1046].

Отдельной и серьезной проблемой было дезертирство партийных красноармейцев и отказы выступать на фронт по партийным мобилизациям. Главный большевистский печатный орган Петрограда справедливо вопрошал: «Если дезертирует коммунист, т. е. представитель партии… то какие силы и право могут заставить исполнять свой классовый долг… малосознательного крестьянина и рабочего, у которых личный интерес опасения за свою безопасность и благополучие семьи стоят выше классового сознания?»[1047] Адресаты этого выпада понятны, а видеть здесь некое оправдание дезертирства «крестьянина и рабочего» и, следовательно, недопустимую для официальной газеты чувствительность и мягкотелость нельзя, так как «малосознательные» данное издание не читали. В связи с этим показательна статистика приговоров ВРТ Балтфлота за март – июнь 1920 г. За этот период за дезертирство было осуждено 27 членов РКП(б), что составило 21 % от всех осужденных трибуналом за данное преступление[1048]. Запрос из комдезертир немедленно поступал в парторганизацию арестованного, он лишался членства. Таковых клеймили на судах в военных частях в назидание остальным и для недопущения дискредитации партии: беглец-предатель позорит «звание партийного человека коммуниста… подлежит строгому наказанию»[1049]. В инструкции по перерегистрации членов РКП(б) Петроградской организации перечислены причины для исключения из ее рядов, и под № 2 там значилось дезертирство[1050]. Своеобразную выгоду можно было при желании найти и здесь, ведь мобилизация и близость фронта «дала отсев шкурников из партии», очищала ее ряды от случайного и недостойного элемента[1051]. Уже 2 апреля 1922 г. М. В. Фрунзе на XI съезде РКП(б) огласил принятое единогласно постановление совещания военных работников, где, в частности, было отмечено: «XI партсъезд единодушно подтверждает необходимость действительно полной мобилизации коммунистов соответственных военно-призывных возрастов… Необходимо проводить всю, и в том числе наиболее передовую, коммунистическую молодежь через ряды армии. Партийное общественное мнение должно беспощадно карать как худший вид измены всякую попытку молодых коммунистов уклониться от службы в Красной армии. Дезертиры-коммунисты должны караться трибуналом беспощадно. Те члены партии, которые содействуют неправильным и фиктивным изъятиям, подлежат строгой ответственности. Мобилизация коммунистов 1899, 1900 и 1901 гг. должна быть со всей тщательностью и полнотой доведена до конца, под ответственностью всех партийных организаций»[1052].

Как уже было отмечено выше, основными причинами дезертирства были тяжелые условия службы, нежелание участвовать в боевых действиях, а также необходимость поддержания хозяйства, возраставшая в периоды полевых работ и определявшая его сезонный характер. Все это накладывалось на утомление от многолетней войны. Современный исследователь В. В. Ситников отдал должное таким факторам, как политическая неопределенность, недоверие крестьян к агитаторам всех мастей, проведение продразверстки[1053]. Можно вполне согласиться с С. П. Оликовым, утверждавшим, что «корни дезертирства лежат в тылу», повальное дезертирство – это «следствие хозяйственной разрухи и необеспеченности семей красноармейцев»[1054]. В докладе на IX съезде РКП(б) Л. Д. Троцкий говорил о массовом дезертирстве при переброске частей с одного фронта на другой, при выдвижении из тыла на фронт как об обычном и легко прогнозируемом деле. Все это, по его словам, превращало потенциальное дезертирство в действительное[1055]. То есть мы можем полагать, что дезертирство «потенциальное» определялось широким комплексом объективных причин, справиться с которыми советская власть не могла в принципе. А вот на переходе этой возможности в действительность и необходимо было выстраивать мощные профилактические рубежи, не предотвращать, но ограничивать это поистине стихийное явление. Здесь многое зависело от активности, честности, расторопности местных работников, слаженности функционирования мобилизационной системы, транспорта, пирамиды комдезертир. Недаром заместитель председателя Высшей военной инспекции И. А. Данилов в мае 1919 г. среди основных причин угрожающих размеров дезертирства назвал самодурство, взяточничество гражданских и военных властей[1056].

Рассматривая причины бегства из военных частей, нужно в первую очередь говорить о факторах материальных, главным образом о недостатке продовольствия и совершенно неудовлетворительных казарменно-бытовых условиях. Псковский губернский военком М. Е. Сергеев 22 августа 1918 г. описал «несносные условия» службы: «Люди сплошь и рядом спят на голом полу, на грязных рогожах, что, конечно, не может не отразиться на духе красноармейцев»[1057]. По наблюдениям А. Рэнсома, главной причиной массового дезертирства было то, что и красных, и белых солдат «ужасно» одевали и кормили[1058]. Тот же вывод на основе анализа писем военнослужащих враждующих сторон сделала А. В. Долгова. Именно проблемы с продовольствием и обмундированием явились, по ее мнению, главной причиной дезертирства[1059]. ЦКД в сентябре 1919 г. изучила материалы обследования воинских частей в регионах и пришла к выводу, что основные причины дезертирства состоят в скудном снабжении, плохих условиях казарменной жизни, а также слабой воспитательной работе с красноармейцами[1060].

В годы Гражданской войны, в условиях нищеты даже то немногое, что могла дать Красная армия, – одежда, обувь, амуниция – для многих было желанной добычей. После побега это нередко распродавалось, а после явки с повинной с большой вероятностью выдавалось вновь. В результате формировался некий порочный круг: «Дезертиры расхищают обмундирование, недостаток которого вызывает дальнейшее дезертирство»[1061]. Должностные лица, комментируя то, что пополнение псковской губернской милиции, почти полностью состоящее из дезертиров 1896 и 1897 годов рождения, буквально рвалось домой, высказывали следующие опасения: «Сейчас их будут обмундировывать и, если не начать работу по укреплению самосознания этих товарищей и не пронаблюдать за ними, то можно наверняка сказать, что через два-три месяца половина из них разбежится со всем… обмундированием и оружием»[1062]. Виктор Савинков (брат Б. В. Савинкова) описывал, как в 1917 г. добровольно явившихся дезертиров нередко возвращали в свои же части, в связи с чем «возникла особая профессия, появились так называемые летчики», которые в великом множестве разъезжали по стране и сбывали казенное обмундирование[1063].

Своеобразный процесс передвижения материальных благ был двунаправлен. Дезертиры, возвращаясь «с мест родины», нередко несли с собой в армию мешки с сухарями, теплые вещи. Часто целью дезертирства и было «подкормиться», этот тип дезертиров получил название сухарников. А. В. Луначарский считал, что основная масса бежит «вовсе не из ненависти к Советской власти, а потому что плохо кормят и совсем не обувают»[1064]. Ем. Ярославский объяснял уровень дезертирства в Красной армии плохо налаженным воспитательным процессом, слабостью командного состава и, что главное, недостатком снабжения: «У нас сплошь и рядом наблюдаются «самовольные отлучки» за провизией к себе в деревню»[1065].

В части 7-й армии «продукты часто поступали в испорченном виде, из них с трудом удавалось сварить обед, – если можно назвать обедом отвратительную соляную похлебку»[1066]. Красноармейцы, оказавшись в подобных условиях, были вынуждены изыскивать дополнительное пропитание, но и выдача жалования часто задерживалась. Их положение отразилось в следующих высказываниях: «Пища плохая», «выдают 1 фунт хлеба [в день], да и тот наполовину с соломой», «пища удовлетворительна… старослужащие довольны… до осадного положения, – говорят они, – было хуже… но рабочие, не привыкшие к такой пище, ропщут…»[1067] И все это – в условиях территориального принципа комплектования Красной армии, когда часть располагалась недалеко (по российским меркам) от дома и велик был соблазн уйти туда. Одним из средств недопущения массового дезертирства, по словам исследователя В. И. Голдина, было направление мобилизованных в удаленные от их родных мест регионы, что крайне затрудняло возвращение на родину в случае бегства[1068]. Эффективность этой меры проследить весьма сложно. По замечанию М. Н. Тухачевского в работе «Поход на Вислу», «обитатели самых отдаленных районов дезертировали так же легко, как и местные уроженцы»[1069].

Общая неустроенность тыла и военного аппарата, голод и холод – сама обстановка «толкала на бегство домой в теплую хату, к хорошей пище»[1070]. З. К. Гиппиус писала в своем дневнике, что слабое место большевиков – «возможность голодных бунтов в армии»[1071]. По выражению ушедшего с Северо-Западной армией А. И. Куприна, «сапоги, хлеб, шинель и ружье – это все, что нужно воину, кроме убеждения, что война имеет смысл. Голодный, босый, невооруженный солдат – хороший материал лишь для бунта или для дезертирства»[1072]. Задержанный дезертир Сродников, ища справедливости, оправдывал свой поступок так: «…меня вынудило приехать домой только благодаря голодовки, которая не без секрета всем известна, и на том пайке, который получают красноармейцы, жить очень трудно»[1073]. Имели место и случаи бегства или незаконного перехода из тыловых частей на фронт, где лучше кормили и одевали.

Необходимо сказать о голоде (пусть и не абсолютном) как о мощном факторе для побега домой. П. А. Сорокин в своих исследованиях «Голод как фактор» и «Социология революции» отмечал, что когда один из безусловных рефлексов начинает ущемляться, то условные тормозящие рефлексы (правовые, моральные нормы, чувство долга и т. д.), как правило, проигрывают, особенно если последние не поддерживаются другим безусловным рефлексом (в данном случае, например, страхом последующего наказания)[1074]. Из приведенных сравнений видно, что позыв к побегу по причине голода или для помощи семье (а часто это означало для спасения семьи) оказывается гораздо сильнее любых обязательств, клятв, запретов и абстрактных кар в отдаленном будущем.

Офицер армии Юденича А. С. Гершельман отмечал в своих воспоминаниях частые случаи перехода на сторону Северо-Западной армии красноармейцев, которые передавали следующие сведения: в Красной армии «страшное недовольство большевиками и расположение к нам, все пополнение из дезертиров, большое количество их сосредоточено в Красном, питание отвратительное, одни коммунисты едят хорошо, вчера во время атаки на Сельцо люди, пролежав всю ночь в лесу, наутро падали в обморок от слабости»[1075]. Данный автор задался вопросом: почему же примеру перебежчиков не следуют остальные красноармейцы? Объяснением ему виделась «инертность людей», которые буквально сидят и ждут наступления белых, чтобы сдаться, вместо того чтобы «активно» дезертировать в тыл или переходить к белым. Но они выбрали «подчиниться, терпеть и плакаться о своей злой доле». Фраза «Вся Россия в кустах!» звучит как приговор народу, не принявшему Белую идею[1076].

Несмотря на «наличие огромного квартирного фонда», особенно в Петрограде, большой проблемой было размещение воинских частей, причем «внутренний вид казарм по своей неприглядности не отличался от тюрьмы»[1077]. Подобная обстановка могла убить всякий боевой дух, порождала распущенность, упадок дисциплины, самовольные отлучки вырастали в массовое дезертирство. На размах этого явления повлияли и вспышки тифа, холеры, возникающие в условиях антисанитарии и скученности людей. Из картины, описывающей неприглядное состояние гауптвахты Петроградской ГКД (см. Глава 1), можно сделать вывод, что побег оттуда – дело естественное и по-человечески понятное. Показательно описание учетно-пересыльного пункта в Петрограде (Фонтанка, 90), через который проходили тысячи дезертиров: «Помещается пункт в самом отвратительнейшем здании, худшего в Питере, кажется, трудно подыскать. Сточные трубы лопнули и все нечистоты идут в яму во внутреннем дворе, эта яма постепенно расширяется… Само здание низкое, темное… словом, идеальный тип Аракчеевский…»[1078] Сбежав оттуда (что было нетрудно), случайный дезертир по слабости воли моментально превращался в рецидивиста, что определяло схему его дальнейшего поведения.

Кратко представим бытовые условия Псковского караульного батальона, размещенного в здании бывшего епархиального училища. В нем отсутствовали постельные принадлежности, нары, солома для подстилки, освещение, стекла, дрова, «не только для отопления, но и для варки пищи и кипятка»[1079]. Красноармейцам не хватало шинелей, обуви, отсутствовали медикаменты и перевязочные средства. В частях, находящихся вне боевой обстановки в скучающе-расслабленном состоянии, это не могло не вызвать массовой утечки личного состава. Перехваченное цензурой письмо в «Красную газету» (без даты, 1919 г.) от красноармейца 3-го Петроградского запасного стрелкового полка рисовало невеселые будни казарменной жизни: «Ходили босые и голодные и спали на голых нарах бани… паразиты нас совсем заели… пьем сырую воду, а в газетах пишут, что появилась холера… каждый день на поверке валится человек 30… но если что комиссару скажи, то он лезет с кулаками или отправляет в штрафную роту, весь военный командный состав заставляет делать дезертирство, они делают этим недоверие советской власти»[1080].

Зимой 1919 г. без всякой цензуры «Петроградская правда» отмечала: «В казармах нет внутреннего порядка… Везде грязно и душно. Ни чистоты, ни опрятности… Для супа нет баков. Нет регулярных посещений бани. Нет строевых занятий. Всюду лень и отсутствие ответственности, отсутствие всех воспитывающих и сдерживающих приемов»[1081]. Таким образом, «на общем фоне недостатков 7-й армии и громоздких ее тылов, рыхлости и дряблости красноармейского состава, не удовлетворяющей своему назначению некоторой части командного состава и политработников образовался гнойник дезертирства», требовавший огромных усилий для его ликвидации[1082]. Можно говорить и об общем неустройстве в военном отношении Северо-Запада, где каждый рядовой боец на всех боевых участках 7-й армии имел в тылу в разное время от трех до семи «военных едоков»[1083]. Стоит ли удивляться, что измученные и голодные красноармейцы легко поддавались панике и «верили контрреволюционным слухам»[1084]. Слухи пораженческого характера усиленно разносили и сами дезертиры, отчасти, видимо, в порядке самооправдания. Исследователь Ю. Н. Данилов назвал дезертиров 1917 г. «лучшими проводниками идей пораженчества, так как надо же было дома прикрыть свое преступление какими-то идейными мотивами»[1085]. В исследуемом регионе в ходе наступления на Петроград армии Н. Н. Юденича и в последующее время одним из распространенных аргументов для самооправдания и относительно простительной причиной бегства для домочадцев и односельчан были танки противника. В массовом сознании устойчиво сложился следующий образ танка: «…нечто всесокрушающее, огнедышащее, громоизвергающее, какой-то движущийся земной ад», «блестящие длинные чудовища», «танки – это такие громадные лодки с гусиными ногами, все забронировано и нет для него никакой преграды»[1086].

В политической сводке комиссара Полевого штаба от 15 февраля 1919 г. сообщалось о настроениях частей 7-й армии на Псковском направлении: при отходе «разбежались остатки» 85-го полка, массовое дезертирство наблюдалось в 1-м Псковском полку, «5-й и 178-й полки ультимативно требуют смены»[1087]. За первую половину августа 1919 г. из частей 7-й армии дезертировало 1323 человека (43 перешло на сторону белых), для сравнения за тот же период 10-ю армию покинули 414, 16-ю армию – 763 красноармейца[1088]. В рапортах периода октябрьского наступления Северо-Западной армии обнаруживаем неутешительную картину состояния обороняющихся войск: «[Во] всех прифронтовых частях у красноармейцев очень скверное настроение… Прибывший сегодня на помощь нам отряд в 250 человек при первых выстрелах струсил „и панически разбежался“»[1089]. Н. А. Корнатовский привел множество фактов деморализации, панического бегства ряда частей, дезертирства, нежелания сражаться, требований отдыха, которые стали обычным явлением во время молниеносного наступления белых на Петроград осенью 1919 г.[1090] Один из действовавших на Лужском участке полков отходил «без всякого сопротивления, отказываясь от боев и разбегаясь по окрестностям»[1091]. Отмечалось, что красноармейцы полка были антисоветски настроены и не подготовлены в строевом отношении.

Находящиеся на позициях моряки-балтийцы периодически решали, что «с них хватит» и требовали возвращения в Кронштадт. «Клёшников» вообще отличала некоторая «наглость» в поведении после отдачи приказов выдвигаться на фронт или при переводах[1092]. Положение балтийцев усугубляла задержка демобилизации, которая «чрезвычайно нервировала моряков, особенно старослужащих; их настроение передавалось молодым матросам и новобранцам». Из донесения коменданта Кронштадтской крепости (декабрь 1920 г.) видно, что дезертирство стало столь распространено, что командиры и комиссары уже перестали смотреть на него как на чрезвычайное происшествие[1093]. А в конце 1919 г., на волне побед Красной армии на Северо-Западе, из Кронштадта сообщались обнадеживающие вести: настроение сочувственное, «число дезертиров весьма ограничено»[1094]. Спустя год, только за январь – февраль 1921 г. из личного состава флота и «Кронкрепости» дезертировали 674 человека.

О боевых качествах вчерашних дезертиров, которых вернули в действующую армию, упомянуто в докладе в ревтройку Комитета обороны Петрограда от 22 октября 1919 г.: «что же касается отряда, который был атакован белыми, то эта фраза не выдерживает критики, потому что это были собранные дезертиры, им нужен был только хлеб, к белым они не попали, а разошлись так же, как [ранее] со своих частей»[1095]. Тем не менее находились командиры, которые успешно работали со столь сложным и своеобразным контингентом. По воспоминаниям Н. А. Угланова, одним из таких был Д. В. Шаронов (возглавлял в октябре 1919 г. Тосненскую группу войск), который умело воздействовал на дезертиров и делал из них «превосходных бойцов»[1096]. Один из политработников 6-й дивизии 7-й армии В. Мещерский писал о бывших дезертирах-«псковичах», составивших большую часть пополнения, как о потенциально качественном боевом материале: «Это были ребята тоже „не трусливого десятка“, ребята боевые, закалившиеся за время скитания в лесах, но они не были политически сознательными, а многие из них в глубине души переживали сомнения, колебания, а главное – очень недоверчиво относились к коммунистам, опасались их, боялись высказываться при них»[1097]. Я. Ф. Фабрициус принял командование 501-м Рогожским полком, на две трети состоящим из дезертиров, и менее суток готовил его к наступлению на мятежный Кронштадт. Это не помешало полку ворваться в Кронштадт и выполнить поставленные задачи[1098].

В самом начале работы Инспекционно-следственного отдела Петроградской ГКД были выявлены следующие основные нарушения и упущения в воинских частях:

«Почти повсюду крайне слабая работа [партийных] коллективов». В результате красноармейцы не развиты, агитация велась на низком уровне, зачастую красноармейцы были даже не знакомы с членами партии в своей среде, не понимали целей войны и необходимости жертвовать собой.

«Почти везде недостает обмундирования и обуви».

«Крайне плохая постановка врачебного дела…».

Развал хозяйственного аппарата армии: хищения со складов, «плохая варка пищи, грязь на кухнях и столовых, посещение кухонь посторонними».

«Ненормальное и, вероятно, неправильное распределение нарядов…».

Слабая политическая работа, «собеседования ведутся спустя рукава», лекторы «не отвечают своему назначению» и не могут достучаться до крестьянской массы, понять их чаянья[1099].

Уполномоченный Петроградской ГКД А. Соколов расследовал причины массового дезертирства в саперной роте 10-й отдельной стрелковой бригады 7-й армии и, кроме ужасного снабжения и антисанитарии, выявил «крайне халатное отношение со стороны командира роты» к своим обязанностям. Комиссара же отличала «грубость, крайняя заносчивость, излишнее самолюбие и сепаратизм», он совершенно не общался с коллективом, даже скрывал от командира некоторые документы. Чрезмерно большое число отпусков в роте объяснялось злоупотреблениями комиссара, который за отпускное удостоверение заставлял красноармейцев выслуживаться перед собой. Политработа агитационной комиссии (в которой почти не было коммунистов) сводилась к «постановке дивертисментов легкого жанра»[1100]. Начальник команды пеших разведчиков Н. Павлов отпускал в увольнения за взятки. Проведенное расследование выявило, что, например, красноармеец В. Ефимов только числился в полку, но «там совершенно не бывал, а получал каждый день увольнительные записки» от Павлова. Другой красноармеец показал на допросе: «Я знаю… Павлов любит брать взятки, он меня тоже не отпускал, а как я ему дал масла, то он меня стал отпускать… я ходил тоже каждый день домой, когда с увольнительной, а когда и без увольнительной»[1101].

Приведем краткую сводку состояния частей лишь одной 6-й стрелковой дивизии 7-й армии по данным на начало сентября 1919 г.: «В 42-м полку недостает обмундирования, недоброкачественное питание вызывает недовольство; есть массовые заболевания. 51-й полк устал. Питание и обмундирование плохое, результатом чего является упадок духа; дезертирство усиливается. Красноармейцев волнуют отпуска и неполучение семьями пайка. В 50-м полку отсутствует обувь, обмундирование и недоброкачественное продовольствие вызывает недовольство. В 3-ей бригаде продовольствие ухудшилось, вобла недоброкачественная. В 54-м полку из-за плохого питания увеличивается дезертирство и заболеваемость»[1102]. Эта картина дополнялась сведениями о массовом обмене красноармейцами казенных и личных вещей на продукты питания и сообщениями о попрошайничестве красноармейцев у населения «вследствие невозможности существования на казенном пайке»[1103]. В письме бойца пограничного стрелкового полка (Псковская губерния) сообщалось, что ему «приходится у крестьян просить милостыню»[1104]. В первой половине сентября 1919 г. корреспондент из Гатчины писал, что красноармейцы ходят по деревням босые и раздетые и просят подаяние. В сводке за тот же период упоминались случаи воровства красноармейцами картофеля с полей крестьян[1105]. 18 апреля 1921 г. датировано письмо из Петрограда с упоминанием о том, что «солдаты все ходят к лавочке и просят Христа ради хлеба как последние нищие»[1106].

По частоте упоминания причин побега в анкетах дезертиров Северо-Запада следует в первую очередь выделить необходимость помочь семье («некому работать», «желание поддержать хозяйство», «болезнь жены и бедность семьи», «работа на огороде» и т. п.), также отнесем сюда трогательную категорию «соскучившихся». Многие опрошенные заявляли о невозможности существования в армии («недостаток пищи в полку», «бежали из-за голоду»). Отметим и побеги, напрямую связанные с «нежеланием ехать на фронт», с тем, что «не хотел служить». По оценке Опочецкой УКД, сделанной на основе опросов пойманных и сдавшихся дезертиров весной – летом 1919 г., «главной причиной дезертирства явились наступившие полевые работы и малое количество трудоспособных [членов семьи]»[1107].

Все это, конечно, не исчерпывало список причин дезертирства. Можно вспомнить «неисправимых дезертиров уголовного характера» или тех, чьи «нервы не выдержали ужасов смерти и войны». Оригинальными основаниями для побега были «растрата денег коллектива» или «личные счеты с комиссаром». Активных «политических» дезертиров было мало. Отметим, что в большинстве случаев побудительные причины дезертировать нельзя было выяснить иначе как со слов самого беглеца. Приведем классификацию причин дезертирства к концу Гражданской войны по представлению работников Псковской ГКД: «Случайное дезертирство… за хлебом, по чрезвычайным семейным и имущественным обстоятельствам (смерть родных, пожар, раздел имущества), утомление войною, выразившееся в припадке отчаянья и безразличия к дальнейшему»[1108]. Обратим внимание на то, что помещено на первую позицию. Сложность и многогранность Гражданской войны, хаотический вихрь, в который попадал каждый, не предполагает иного «лидера», и у многих дезертиров была «своя», ни на что не похожая, особая история. Зачастую для внешнего наблюдателя все они казались цепью случайностей.

При рассмотрении проблемы дезертирства, в особенности крестьянского, важно иметь в виду степень бедственности положения семьи дезертира (соотношение работников и «ртов») и, следовательно, некоторое моральное право кормильца уйти домой. В сложнейших условиях Гражданской войны провал запашки или сенокоса мог обернуться голодом и гибелью домочадцев. В докладе агитатора псковского ГВК Пугачева (май 1919 г.) описано отношение крестьян к мобилизации. В беседе с ним бедняки объяснили, что они не готовы идти на фронт, так как боятся оставить свои семьи на произвол судьбы: даже «…когда дома не можешь ничего добиться, а когда уйдешь, так [родные] и совсем погибнут…»[1109]. Н. Н. Мовчин даже назвал беспокойство красноармейца за семью «одним из самых законнейших оснований для дезертирства»[1110]. Это признавала (хотя не оправдывала) и официальная пресса: «правда, у каждого рабочего и трудящегося крестьянина, весной в особенности найдется тысяча порой очень резонных причин самовольно оставлять казарму или фронт, уйти домой и заняться мирным трудом…»[1111]

Бывший в мае 1919 г. членом трибунала на фронте под Нарвой С. Гурьев вспоминал рассказ судимого дезертира о причинах его преступления: «Перед тем как нам отступить от белых, я получил письмо от жены. Она с моей мамкой живет в Питере. Я перевез их туда из-под Пскова, когда год назад германцы стали занимать нашу местность: не хотела мамка жить под германцем, который в шестнадцатом году убил на войне моего батю. Меня в красные армейцы забрали под осень прошлую, мамка осталась хворая, а жена была на сносях и сейчас должна рожать. Живут они трудно; комнату хотя и дали в барской квартире, да холодную, работать не могут, а ни хлеба, ни картошки, ни крупинки нет». Последовавшая вслед за этим дискуссия подтвердила наличие подобных проблем у всех красноармейцев, ведь «…беда сейчас в доме у всех, и, может быть, у кое-кого голосят по убитым, а не только просят хлеба». Итоговым выводом стала мысль о единственном пути решения этих проблем – скорейшей победе над врагом. Интересно, что переданный Гурьевым обвинительный приговор обязал командира и комиссара полка оказать продовольственную помощь семье экс-дезертира[1112].

Заочно полемизируя с дезертирами, оправдывающими свое преступление, А. М. Коллонтай классифицировала их следующим образом. На первом месте стояло беспокойство за судьбу близких: «Я тут, на фронте, а кто знает, не голодает ли моя семья?» Отдельно упомянуто дезертирство во время полевых работ: «Если не вернусь домой, кто снимет жатву с моей полосы?» Далее следуют те, кому не ясны цели этой войны, а также оставившие фронт «из трусости, из позорной трусости»[1113]. Мотивации, поставленные А. М. Коллонтай на первые места, универсальны. Мобилизации 1914 г. сопровождались тревогой за судьбы родных, «которых не кормили в Японскую войну и не давали им пособия»[1114]. В годы Первой мировой войны крестьяне Казанского уезда (Самарская губерния) объясняли свои выступления против мобилизации следующим образом: они «идут на войну, а дома у них остались неубранные поля и голодные жены и дети, что им надо денег, для того, чтобы не умерли с голоду семьи»[1115]. Понимание, что на государство надежды нет, что благополучие семьи зависит лишь от себя самого, укоренилось в крестьянском сознании. Фактор влияния времени года и, соответственно, того или иного этапа полевых работ в деревне на «демобилизационные» настроения устойчиво фиксировался. По данным негласного наблюдения за крестьянами Пензенской губернии, в апреле 1916 г., при призыве, отмечались массовые случаи высказываний недовольства, хотя те и «привыкли собирать людей на войну»[1116].

Часто родные письмами с описанием своего бедственного положения провоцировали красноармейца на побег. Дезертир «застревал» дома и продолжал свое падение. В июне 1919 г. ЦКД даже посчитала необходимым официально разрешить красноармейцам краткосрочные отпуска для выполнения хозяйственных работ, признав тем самым физическую невозможность удержать их в эти периоды в частях никакими средствами: как ни сопротивляйся, а те, кому нужно, уйдут непременно[1117]. Государству выгоднее, если они сделают это законным путем, не превратившись после вполне оправданной с точки зрения здравого смысла отлучки во врага, преступника. Увеличение дезертирства на Северо-Западе осенью 1920 г. в сводках ВЧК объяснялось именно прекращением отпусков[1118].

Один из наиболее распространенных типов дезертирства – «с пути следования», из эшелонов. Главной причиной этому видится недостаточная организованность транспортировки, ее тяжелые условия, стоянки на станциях «по суткам и более». По изящному выражению Н. Н. Мовчина, «эшелоны… таяли в дороге, и часто прибывал только командир эшелона со списком»[1119]. Командир не знал «своих» красноармейцев и наоборот, из-за чего наблюдение и борьба с побегами затруднялись. В результате дезертирство в дороге в 1919 г. достигало 15–30 % состава и более, а с середины мая по середину июля 1919 г. при переброске пополнения в 7-ю армию разбежалось 25 % красноармейцев[1120]. По этому показателю 7-я армия занимала не слишком почетное второе место, после совершенно катастрофических 38 % дезертировавших по пути в Белорусско-Литовскую армию. Из эшелонов, отправленных на фронт с территории Петроградского военного округа, утечка составила в июне 1919 г. 14,4 %, в июле – 13,3 %[1121]. Еще острее данная проблема проявлялась в холодное время года. Приказ РВСР от 6 ноября 1919 г. требовал принять все меры для снабжения вагонов печами вследствие значительного развития дезертирства из эшелонов[1122]. Ситуацию с питанием усложняло то, что на практике красноармейцы съедали все выданные продукты в первые же дни вне зависимости от общего времени движения до места назначения, и дальнейшая полуголодная дорога, естественно, только способствовала утечкам. Все, что могла сделать ЦКД, – это приказать в марте 1920 г. внимательнее следить за расходом продовольствия[1123].

Особенно высок был уровень бегства из партий бывших дезертиров по слабости воли, которых возвращали в армейские ряды. Дорога в армию оборачивалась самым коротким путем к рецидиву преступления. Циркуляр Политотдела РВСР содержал следующие требования к количеству политических работников в маршевых ротах из такого рода контингента: один «товарищ» приходился на партии менее 50 дезертиров, два – на 50–100 дезертиров и т. д.[1124] По пути следования к конвоированным должен был приставляться агитатор, «который во время следования ведет беседу с дезертирами объясняя им их проступки, стараясь внушить им необходимость борьбы за освобождение рабочего класса и неизбежность беспощадной борьбы с дезертирством»[1125].

Приказ РВСР № 303 от 10 февраля 1919 г. обязывал рассматривать как дезертиров всех следующих из района действующей армии без документов и умышленно оставивших эшелоны. Далее по обстоятельствам они или направлялись под конвоем в ближайший военкомат, или прикреплялись к следующему военному эшелону под ответственность начальника[1126]. Таким образом, следующий на фронт мог не единожды бежать и, даже будучи пойманным вновь, избавиться от документов, по которым можно было проследить его преступный путь, и, не понеся наказания, отправиться к месту следования. С августа 1919 г. перед отправкой маршевых рот из дезертиров им объявлялось, что за новый побег с пути следования единственным наказанием для них будет расстрел. По прибытии же на фронт с них слагалось «позорное имя дезертиров, дабы они убедились, что советская власть видит в них раскаявшихся преступников по темноте своей и дает… полную возможность делами загладить свою вину перед рабоче-крестьянской властью»[1127]. К концу 1919 г. судебные дела о задержках в пути следования, способствовавших дезертирству, были изъяты из ведения ГКД и переданы по распоряжению РВСР в железнодорожные трибуналы[1128].

Приведем вполне рядовые (и ценные именно своей обыденностью) данные из справки декабря 1919 г. по отправлениям из Островского и Опочецкого УВК в 1-й запасной полк, в Гжатск (соседняя Смоленская губ.): 10 декабря отправлены 355, а прибыли 266; 15-го отправлены 76, прибыли 37; 17-го отправлен 51, прибыли 40[1129]. Интересны показания красноармейца Островской караульной роты А. Васильева. По его словам, на 102 транспортируемых им дезертира приходилось лишь 5 конвоиров, включая его, «при движении тихом поезда даже один из товарищей команды выпрыгнул на ходу из поезда, по которому я стрелял, но выстрел был напрасный… Мною на ст<анции> Бологое было заявлено, что я сопровождаю команду дезертиров и отпускных по болезни и требовал отдельной теплушки, а то у меня люди разбегаются… Он (комендант ст<анции>) ответил: что „разбегаются и черт с ними“»[1130].

В конце 1919 г. народный комиссар путей сообщения подписал следующий циркуляр: «Прошу сделать по железным дорогам срочное распоряжение, чтобы требуемый подвижной состав для провоза дезертиров подавался без малейших задержек по первому требованию»[1131]. Недостаточное внимание станционного начальства к проезду дезертиров иногда оборачивалось другой крайностью. Перегибы в деле транспортировки дезертиров приводили к удивительным вещам: вагоны очищались от пассажиров и заполнялись дезертирами. Обыватели и красноармейцы были вынуждены ехать «на буферах» или задерживаться на станции на неопределенный период. Новгородская «Звезда» писала о том, как на станции Шимск (Новгородский уезд) «…распоясавшиеся дезертиры нахально кричат изгоняемым из вагона честным красноармейцам: „Дорогу товарищам дезертирам!“»[1132]. Другой, гораздо более распространенной практикой было рассеивание дезертиров по всему поезду вместе с пассажирами. Председатель Новгородской УКД, жалуясь на приток дезертирской массы из Петрограда, отметил: «…не успеешь их только что послать туда, как они опять же появляются у себя дома»[1133]. Сами УКД зачастую не телеграфировали на пересадочные станции о планируемом прибытии партий дезертиров, там не успевали подготовить вагоны, и дезертиров вынуждены были подсаживать к обычным пассажирам. При этом в пути следования выход из поезда для них был практически свободным.

Трудно углядеть однозначные тенденции в динамике по дезертировавшим из маршевых рот в годы Гражданской войны. Мы располагаем лишь обобщенными средними данными по стране, затишья на одних фронтах сопровождались массовой и максимально скорой, со всеми вытекающими последствиями, посылкой пополнений в другие регионы. В 1919 г. вследствие общей неподготовленности дела отправки в период наивысшего накала Гражданской войны утечки из эшелонов были максимальными. По данным С. П. Оликова, после среднемайских 12 % они достигли минимума во второй половине июня (менее 6 %) и к осени обнаружили заметный рост: почти 15 % во второй половине сентября, 21 % за 20-е числа октября. Далее последовал новый спад. Советский исследователь П. Дмитриев, сообщая о сотнях тысячах дезертиров, отправленных в Красную армию по результатам добровольных явок и последующих облавах лета 1919 г., делает характерную сноску: «Следует отметить, что часть этих пополнений до фронта не дошла»[1134]. Понятные цензурные ограничения не позволили данному военному историку, активно использующему архивные материалы, указать, сколь велика была эта «часть».

Относительная стабилизация фронтов зимой 1919/1920 г. дала свой эффект, но он нивелировался тяжелыми условиями следования в зимнее время. Первые десять дней апреля 1920 г. дали утечку более 17 % состава маршевых рот. Данные на июнь – июль того же года колебались в пределах 8-12 %[1135]. Ближе к зиме стало очевидно повторение картины 1919 г. В одной из еженедельных сводок секретного отдела ВЧК за октябрь 1920 г. читаем: «В настоящее время при наступлении холодов, вследствие недостатка обмундирования и одежды значительно увеличилось дезертирство из западных частей. Дезертирство из эшелонов за время с 20 сентября по 1 октября достигло 14,7 %, а с 1 по 10 октября – 17 %»[1136]. Сходство с 1919 г. дополняет тот факт, что вышеприведенная выписка практически дословно повторяет еженедельную сводку секретного отдела ВЧК за октябрь, но 1919 г.![1137] Аргументация не изменилась, проблема не решена. На 1920 г. главной причиной больших утечек в пути следования в регионе указывалось «отсутствие всякого содействия начэшелонов со стороны Желдор-администрации и комендантов станций», что было все же фактором субъективным[1138].

1921 г. стал первым годом обуздания массового дезертирства в Красной армии. Проблема по-прежнему стояла очень остро, но решать ее приходилось уже в новых условиях завершения Гражданской войны и перехода к нэпу. 25 октября 1921 г. Л. Д. Троцкий отмечал в своем выступлении, что окончание активной фазы Гражданской войны станет новым вызовом и в дезертирском вопросе, так как «в период мира красноармеец будет более чувствителен к скверной казарме, плохой пище и проч<ее>»[1139]. Прекращение масштабных боевых действий и отход от «чрезвычайщины» неминуемо должны были вызвать в Красной армии расслабленность и желание отдохнуть от непрерывной войны, ведь вот он – мир! Еще в начале 1920 г., когда 7-я армия была переведена на положение трудовой армии, в красноармейской среде пропало ощущение необходимости нести тяжелейшую службу в новом качестве после разгрома врага. Это, совпав с началом весенних полевых работ, сделало неизбежной новую волну дезертирства. Р. А. Муклевич отметил, что дезертирство в частях резко возрастало не в моменты активных боевых действий, а именно в периоды затишья[1140].

В 1918–1920 гг. большинство дезертиров составляли семейные красноармейцы старших возрастов, в конце 1920 – 1921 г. активно росла доля молодых. ЦКД в телеграмме в Петроградскую ГКД от 13 января 1921 г. требовала сосредоточить все силы на предупреждении дезертирства младших возрастов, на изъятии их из тыла. Необходимо было провести кампанию по немедленной передаче в армию военнообязанных «молодых годов». Наряду с этим важно было не допустить массового самовольного ухода (самодемобилизации) по домам красноармейцев старшего возраста. Взаимосвязь демобилизационных настроений и массового дезертирства на примере развала армии 1917 г. была для руководителей советского государства очевидной. Агитация велась с упором на то, что и после увольнения старших возрастов самовольно ушедшие будут считаться дезертирами с применением к ним всех положенных репрессий. На практике они обязаны были явиться и встать на учет, причем аресту таковые не подлежали, а лишь подверглись «личным и имущественным взысканиям». Нежелание вставать на учет подкреплялось слухами: «Солдат в Петрограде распускают, а сами говорят, что летом потеплее будет, так опять война начнется, набор будет, и никто не пойдет защищать Советск<ую> власть»[1141]. VIII Всероссийский съезд Советов 23 декабря 1920 г. издал правительственное сообщение «О сокращении армии», в котором было заявлено, что «только полная и безусловная явка военнообязанных младших возрастов категорий даст возможность освободить старшие возрасты»[1142].

На X съезде РКП(б) В. И. Ленин признал, что демобилизация армии дала в тылу «повстанческий элемент в невероятном количестве». По словам главы партии и советского правительства, их нельзя было считать врагами народа, а необходимо легализовывать и выводить из тени, превращать в нормальных тружеников[1143]. Интересно, что факт дезертирства отнюдь не ставил крест на дальнейшей карьере, уж слишком большая человеческая масса прошла через это. Для примера назовем советского военачальника, Героя Советского Союза (посмертно), а в годы Гражданской войны дезертира-рецидивиста М. И. Зиньковича (1900-1943). Он в мае 1919 г. был призван в ряды Красной армии, но вскоре после прибытия к месту службы бежал домой. В августе был возвращен в армию и через два месяца повторно дезертировал[1144].

В годы Гражданской войны массовое дезертирство «…являлось свидетельством того, что личные интересы (впервые в российской истории в столь массовом масштабе) становились гораздо выше официально проводимых государственных». Тем более что «государств» («сторон», «правд») в этой войне было как минимум два. Жажда выжить охватывала тех, кому «были неясны цели войны, и было все равно, за кого сражаться, лишь бы не сражаться»[1145]. Исследователь В. В. Лапин в статье о дезертирах XIX в. привел понятие «приватизация войны»: война «…до такой степени становится частным делом, что позволяет отдельным личностям выбирать свой особый путь», исход войны, ее цели практически теряли значение[1146].

3.2. «Богом санкционированное дезертирство»

Отдельно нужно рассмотреть вопрос религиозных (или лжерелигиозных) мотивов уклонения от службы или прямого дезертирства. Узаконение освобождения от воинской повинности по причинам религиозных убеждений или велению совести в Советской России хронологически совпало с наивысшим накалом Гражданской войны и разгулом массового дезертирства при резком количественном росте Красной армии. По воспоминаниям управляющего делами СНК В. Д. Бонч-Бруевича, вопрос о замене военной службы тем, чьи убеждения ей противоречат, поднимался уже в первые месяцы после Октябрьской революции и был отмечен известным вниманием со стороны В. И. Ленина. К весне 1918 г. религиозные деятели различных течений возвратились из ссылок и каторги, куда они были отправлены за отказ служить в царской армии[1147].

Чуждые народу цели «мировой бойни» должны были, по мнению новой власти, уступить место пониманию своей кровной заинтересованности в успехе и необходимости гражданской войны («Мы всегда говорили: „Есть война и война“. Мы осуждали империалистическую войну, но не отрицали войну вообще»)[1148]. Освобождение от воинской повинности горстки, как представлялось, людей, многие из которых были гонимы при царе и снискали этим некоторую известность в стране и за рубежом, усиление посредством этого своего влияния на местах были выгодны большевикам и казались вполне оправданными. За первые десять месяцев 1918 г. освобождение получили около трех-четырех сотен человек, чью искренность письменно засвидетельствовал виднейший толстовец В. Г. Чертков[1149]. Главный аргумент сторонников принятия особого декрета по данному вопросу (В. Д. Бонч-Бруевич, В. И. Ленин) состоял в том, что отказы эти будут малочисленны, а засорение рядов армии «совершенно чуждым и явно мешающим элементом» крайне нежелательно[1150]. Очевидно, существовал расчет и на положительную реакцию в мире на такой прогрессивный, гуманный жест. Противники его принятия (напр., П. А. Красиков) указывали на то, что речь здесь шла не о простом пассивном неучастии в войне, а об отказе «защищать рабочую республику от разбойников империализма»[1151].

Одним из первых практических шагов со стороны власти стал приказ РВС Республики № 130 от 22 октября 1918 г., который напрямую касался вопроса о службе в Красной армии «отдельных верующих». В отличие от предшествующей практики он ограничивал процесс отказа, вводил судебную экспертизу искренности заявителя. Приказ гласил, что, несмотря на курс по полному отделению церкви от государства, советская власть «считается в то же время с искренними и честными религиозными взглядами… поскольку они не направлены против основ трудового общежития и интересов рабочего класса». Невозможность служить по убеждениям должна была быть доказана «учреждениями судебно-следственного характера», после чего данное лицо переводилось в санитарную команду[1152]. К моменту издания приказа проблема дезертирства из Красной армии и уклонения от призыва встала чрезвычайно остро, и советская власть не могла себе позволить свободно разбрасываться мобилизационными ресурсами и, пожалуй, главное – смущать народ и армию таким отношением к «избранным». Большинство последующих акций властей в этом направлении можно так или иначе обусловить развитием борьбы с дезертирством и строительством армии.

В октябре 1918 г. в Москве был организован Объединенный совет религиозных общин и групп (далее – ОСРОГ), который провозгласил себя «центральным объединением свободомыслящих религиозных организаций, отрицающих воинскую повинность», выступающим от имени 10 млн (по их подсчетам) человек[1153]. 4 января 1919 г. был принят декрет СНК об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям, по которому экспертизу на соответствие отказника положениям декрета в народном суде проводил ОСРОГ. Военная служба могла быть заменена «другой гражданской обязанностью», преимущественно службой в заразных госпиталях, или же призывник освобождался без какой-либо замены[1154]. Стороны оказались на удивление схожи в том мнении, что декрет скоро себя исчерпает. Но если В. И. Ленин говорил о том, что все «убеждения» и «принципы» померкнут перед осознанием роли и задач Красной армии, то ряд «сектантов» толковали сам факт принятия декрета как слабость и уступку власти, жест самосохранения, ведь «дни всякой власти сочтены» и недалек день всеобщего претворения в жизнь основ братства и любви. Каждый был уверен в победе своего дела. Всего, по наиболее взвешенной оценке, число «сектантов» в России на 1917 г. достигало 7–8 млн человек[1155].

Декрет от 4 января 1919 г. массово тиражировался типографским способом и «пачками рассылался по сектантским общинам, а оттуда широко распространялся среди населения, никакого отношения к сектантству не имевшего»[1156]. С одной стороны листа обычно размещался собственно декрет (при «шапке» ОСРОГ с московским адресом и номером телефона), на обороте – текст телеграммы заместителя председателя РВСР Э. М. Склянского от 29 апреля 1919 г., гласивший, что отказавшиеся по религиозным убеждениям от военной службы не подвержены предварительному заключению и отправке в тыловое ополчение до рассмотрения дела судом. Еще одним распространенным вариантом было совмещение текста декрета с бланком удостоверения ОСРОГ: «До окончания дела гр. … в Народном Суде в порядке вышеуказанного декрета он не может считаться уклоняющимся от воинской службы и не подлежит аресту или назначению в тыловое ополчение»[1157]. Соответственно при задержании, проверке документов можно было предъявить как удостоверение ОСРОГ на конкретное имя, так и основание функционирования всего этого механизма в Советской России – декрет от 4 января 1919 г. Низкая осведомленность официальных лиц, особенно на волостном уровне, делала подобную систему просто необходимой. Подобные мероприятия ОСРОГ были, с одной стороны, способом информирования населения, а с другой вполне обоснованно могли рассматриваться властями как антивоенная агитация. При желании едва ли не любое действие ОСРОГ и его уполномоченных на местах могло трактоваться как направленное на развал Красной армии путем отравления ее состава «ядом религии» и пацифизмом.

Деятели ОСРОГ ставили себя перед выбором: строго соблюдать положения декрета или спасать тела и души «страждущих». Альтернативой выдачи удостоверения совета и положительной экспертизе нередко могло быть нанесение себе «физиологических уродств» для освобождения от службы, «известен случай, когда красноармеец купил сыпно-тифозную вошь (за 500 р.)»[1158]. ОСРОГ вольно или невольно потворствовал тем, кто стремился «…использовать этот декрет лишь как удобный, представившийся ему в Советской России, формальный способ под религиозным флагом уклониться от общегражданских повинностей»[1159].

Деятели околохристианских групп, входивших в ОСРОГ, рассматривали современные им события и репрессии за отказы от воинской службы как прямое продолжение мученичества христиан первых веков – мученичества за веру. Иоанн Мейендорф дал следующее богословское обобщение по интересующей нас теме: «Четкого учения по поводу службы в армии в Новом Завете мы не находим. История Церкви знает святых, которые были военными, хотя, с другой стороны, некоторые святые были канонизированы за непротивление насилию (святые Борис и Глеб). Христос никогда не проповедовал дезертирство. И в эпизодах новозаветных книг мы встречаем римских военачальников, отличавшихся верой и благочестивым образом жизни (сотник Корнилий)». Интересно, что изображение расстреливаемого солдатами (за дезертирство) Иисуса Христа встречалось на ряде листовок и плакатов пацифистских и антивоенных организаций в странах Европы и Америки в ХХ в.

Практическая реализация декрета немедленно столкнулась с трудностями, вызванными борьбой с массовым дезертирством, неразвитостью и противоречиями юридической базы. Власть на местах и судебные органы «либо вовсе не знали о наличии данного документа (в силу откровенного хаоса, царившего в стране…), либо (и чаще всего) откровенно игнорировали факт его существования»[1160]. Центральная власть пыталась менять эту ситуацию. Отметим телеграмму Начальника Всероглавштаба Н. И. Раттэля окружным военным комиссариатам: «граждане, подавшие заявления об отказе по религиозным причинам от военной службы нередко аттестуются и рассматриваются как дезертиры», что объявлялось недопустимым[1161].

Можно представить себе, какие страсти порой разгорались в судах при разборе дел религиозных отказников. Некий член ревтрибунала, рассматривавший подобное дело, заявил: «Позвольте мне, я ему пропорю пузо, если он не хотит идти бить бандитов»[1162]. Когда из семьи забирали, условно говоря, последнего кормильца, каково было его родным смотреть, как их односельчанин открыто («нагло») отказывался служить из-за каких-то «идей» – да они и сами-то в Бога веруют! Во время призывов неоднократно фиксировались случаи роспуска слухов о существовании некоего декрета, по которому все верующие могли не служить, но декрет этот местные власти якобы скрыли[1163]. Освобождение от службы по суду одного могло вызвать вал отказов и массу проблем для местных военных и гражданских властей.

«Сектантская агитация» в среде дезертиров, несомненно, велась и была вполне действенной. По заявлению толстовца Пырикова, «дезертиры – это люди еще не окрепшие, но они идут к тому, чтоб окрепнуть»[1164]. Сами деятели ОСРОГ признавались: «Пришлось видеть дезертиров, снабженных гранками декретов, понятия не имевших о Евангелии и называли себя баптистами»[1165]. В разгар советско-польской войны один из деятелей ОСРОГ призывал «идти с посольством на фронт» проповедовать братание[1166]. В сентябре 1920 г. в Казани были арестованы 15 баптистов по обвинению в «разложении Красной Армии посредством листовок» под заголовком «Вы устали?»: «Да, вы устали. Вы устали телесно… Вы устали духовно… придите ко Мне и найдете покой душам вашим»[1167]. В советской прессе был широко распубликован приказ командующего Запасной армии Республики и окружного военного комиссара Приволжского военного округа от 16 сентября 1920 г.: «Наши враги посылают в красноармейскую массу под личиной евангелистов тайных врагов рабочих и крестьян, пытающихся усыпить их отрицанием войны и убеждением сложить оружие… командиры и комиссары, все честные рабочие и крестьяне… не дайте усыпить или затемнить свое светлое сознание и твердую волю, ведущую нас к победе»[1168]. Петроградская ГКД арестовала баптиста И. Хорева за «агитацию Евангелия» среди красноармейцев[1169].

Понятие «дезертир» прочно закрепилось за теми, кто оказывался от службы по религиозным причинам на всей территории Советской России. Так, крестьяне одной из деревень Тверской губернии (21 человек) в открытом коллективном письме именуют их именно так: «Мы, нижеподписавшиеся, признаем полную невиновность мирных непротивляющихся дезертиров перед всем людом всего мира и перед Богом, и не признаем их преступниками, так как они своим дезертирством никому „не делают“ зла, а только не хочут состоять в организованном насилии правительства и поддерживать его своей силой»[1170]. Следующая сцена произошла в селе Большие Глущицы Самарской губернии:

«…Как сейчас помню, Новиков, высокий мужчина в черном длинном пальто, несколько раз брал слово и выступал против того, чтобы идти в армию. Свою речь он пересыпал выдержками из Евангелия. Держа книгу в руке, он зачитывал отдельные места. С этим кулаком вступал в спор Резванов»[1171]. Такой априори контрреволюционный элемент, как «попы», фигурировал в сводках ЧК или комдезертир в качестве подстрекателей дезертирских восстаний или организаторов срыва мобилизаций в Красную армию немногим реже кулаков или эсеров.

Для комдезертир работа с религиозными отказниками была откровенно в тягость, гораздо проще было записать всех их в разряд симулянтов. ОСРОГ вел активную переписку с ЦКД как на предмет поручительств за отдельных сектантов, обвиненных в дезертирстве, так и по запросу инструкций и ведомственных актов комиссии. В письме к председателю ЦКД С. С. Данилову от 23 декабря 1919 г. совет решительно протестовал против практики «слишком поспешного причисления к разряду дезертиров лиц, отказывающихся от военной службы по религиозным убеждениям»[1172].

Подробнее остановимся на статье, помещенной «в порядке свободного обмена мнениями» в рязанских «Известиях», где толстовцы, «эти нового типа дезертиры», удостоились наиболее едких нападок. Шире говоря о проблеме, автор (Ал. Гор) писал про «божеский тип дезертира». Он относил освобождение по религиозным убеждениям к самому злостному типу дезертирства, которому необходимо объявить беспощадную войну. Сектанты не признают земной (даже советской!) власти, «у них есть свое царство Божие» и, соответственно, для решения вопроса нужно «препроводить их немедленно в ихнее царство к их власти»[1173]. Выход данной статьи хронологически совпал с беседой П. И. Стучки и П. А. Красикова с представителями ОСРОГ и делегацией от толстовских общин, в ходе которой было заявлено о том, что советская власть при необходимости не остановится перед массовыми расстрелами религиозных пацифистов при угрозе широкого распространения их учения[1174]. «Сектантская» и особенно толстовская литература получила распространение и в народе, и в Красной армии. Во второй половине 1920 г. среди красноармейцев было проведено исследование их читательских интересов. По результатам обработки 10 тыс. анкет первое место занял Л. Н. Толстой, уверенно обогнав М. Горького. Причины такого выбора указывались, в частности, следующие: «потому что больше считаю правильным его идею», «он внушил всем, как нужно жить на свете»[1175].

В воронежской газете «Народное правосудие» помещен отчет о работе сессии Военно-полевого трибунала по борьбе с дезертирством по Калачевскому уезду (данные занижены) по делам 50 человек, которые «позорно укрывались по домам продолжительное время, прикрываясь учением Евангелия, которое не позволяет им будто бы быть пособниками какой бы то ни было войны». Они уклонялись даже от участия в борьбе с хозяйственной разрухой! Двое раскаялись в своих заблуждениях и были направлены в распоряжение местного военкомата, 11 человек приговорены к 5 годам лагерей, 17 – помещены в лагеря до конца войны, 20 – «под прикрытием Евангельского учения в корне опозоривших Советскую Власть, не подающих надежды на исправление», приговаривались к расстрелу[1176].

Данный случай имел некоторую огласку и вызвал негативную реакцию со стороны центральной власти, ведь «подробности описания казни этих 35 чел. настолько ужасны, что невольно обращают на себя внимание полным пренебрежением жизнью человека… Необходимо это дело расследовать в самом срочном порядке». Из двухсот человек, арестованных отрядом во главе с членом калачевской УКД Ермиловым, неизвестна судьба не менее ста баптистов, препровожденных в Воронежскую ГКД, но, как установила проверка, «…их нигде нет, и надо полагать, что они были осуждены в штрафные части или отправлены на фронт (документов не сохранилось)»[1177].

Противоречащие декрету от 4 января 1919 г. действия властей и, как следствие, расширяющийся мартиролог «сектантов» и постепенное утрачивание ОСРОГ своей уникальной роли (монопольной экспертизы и выдачи удостоверений) вызвали попытки противодействия со стороны последнего. По мнению авторов записки, адресованной В. И. Ленину, Л. Д. Троцкому и П. А. Красикову от 16 февраля 1920 г., весь смысл и дух декрета был заменен формальным подходом к проблеме. Через полгода тон замечаний стал еще более резким: Наркомюст «испортил все дело», он «озабочен только мертвой буквой закона», и ему в равной степени нет дела ни до ОСРОГ, ни даже до интересов армии. Само название одного из циркуляров Наркомюста – «По применению декрета от 4 января 1919 г. об уклонении от воинской повинности по так называемым религиозным убеждениям» (курсив наш. – К. Л.) – вполне определенно говорило об официальной позиции данного ведомства к такого рода «метафизике», как религиозная вера и ее уважение[1178]. Подрывало позиции ОСРОГ и его заступничество за освобождение от службы в Красной армии лиц, принадлежащих к религиозным организациям, «не только не отклоняющим самого деятельного участия в империалистических войнах в прошлом и настоящем, но и принимавшим в них самое деятельное участие…»[1179]. Жалобы ОСРОГ в СНК и лично В. И. Ленину передавались на рассмотрение во все тот же VIII отдел Наркомюста[1180].

Все виды удостоверений ОСРОГ и отдельных религиозных общин с 1920 г. потеряли всякое самостоятельное значение и рассматривались лишь как части «судебного материала, подлежащие проверке и обсуждению суда»[1181]. За полтора года с момента издания декрета ОСРОГ добился освобождения от службы 8 тыс. человек[1182]. В личной беседе с исследователем А. И. Клибановым бывший секретарь ОСРОГ сообщил о 40 тыс. дел, прошедших через Совет[1183].

По неполным данным, которыми располагал ОСРОГ на декабрь 1920 г., по обвинению в злостном дезертирстве были расстреляны 72 «отказника». По выявленной религиозной принадлежности эти приговоры распределились следующим образом: 36 баптистов, 18 толстовцев, семь молокан, четыре евангельских христианина (без уточнения), один адвентист[1184]. В своей переписке с представителями власти по поводу необоснованных, по мнению ОСРОГ, расстрелов отказывающихся служить уполномоченные отмечали, что лишь в двух случаях (из 69 известных расстрелов на 22 сентября 1920 г.) у трибуналов, выносивших приговор, имелось на руках заключение требуемой декретом от 4 января экспертизы[1185]. В остальных случаях верующие были расстреляны незаконно даже по форме.

ОСРОГ не имел информации о многих делах, предметом которых был отказ брать в руки оружие «под религиозным флагом». По замечанию одного из деятелей союза, «…наших удостоверений имеется в 20 раз меньше, чем отказов от военслужбы»[1186]. Заявлявшие о нежелании служить согласно своим убеждениям уже после призыва или ареста в «качестве дезертиров или уклоняющихся» подвергались суду на общих основаниях «как те, которые дезертируют». Они не считались «искренними» и последовательными в своих убеждениях, не доказали всем образом своей жизни неприемлемости насилия[1187]. При этом даже факт отказа от воинской повинности в старой армии не имел самостоятельного значения для определения виновности или искренности убеждений. Так, толстовец Н. С. Логунов был расстрелян по постановлению Воронежского ГРТ, хотя он за отказ служить находился в заключении вплоть до Февральской революции[1188].

Первое дело по декрету 4 января в Новгородской губернии прошло 19 мая 1919 г. Толстовец М. Оглоблин был определен на работу в военный госпиталь. Он встретил решение суда отрицательно и обещал его обжаловать[1189]. Не стоит удивляться подобной реакции, ведь ряд религиозных направлений не принимали разницу между военной службой и участием в работе на нужды армии, трудовой повинностью вообще. По словам пресвитера баптистской общины Петрограда, ее члены не могли принять трудовую повинность, поскольку считали ее «равносильно величайшему рабству и уничтожению Союза [евангельских христиан-баптистов] и Общины»[1190]. Точно выразил эту же мысль видный деятель ОСРОГ К. С. Шохор-Троцкий: «Если мне скажут, что ты должен редактировать Дневник Л. Н. Толстого, то я откажусь, хотя это самая приятная работа для меня»[1191].

Сильны и образны выпады уполномоченного ОСРОГ по Новгородской губернии В. А. Молочникова в адрес ГКД: «Прошу Вас посадить меня в тюрьму, как вредного для Вас человека, а еще лучше расстрелять. То дело, которым вы занимаетесь, я считаю самым злым, гнусным делом… Людей, не желающих проливать кровь и бороться за глупые выдумки кучки политиканов… вы ловите как преступников, отрываете от нужного труда, бросаете в сырые грязные подвалы и угрозами хотите заставить их подчиниться вашей воле… вы не стыдитесь хватать в заложники их матерей, жен, стариков-отцов, отнимаете у семьи последнюю корову. Теперь вам остается только один шаг, чтобы дойти до древней дикости: вам надо закалывать и съедать заложников…»[1192]. Тем не менее работа его была весьма плодотворной, он неоднократно добивался освобождения толстовцев на поруки под свою ответственность[1193].

В поле деятельности Петроградской ГКД попал красноармеец М. Тихонов, который «не желает воевать и не брал оружие, что служило дурным примером в эскадроне»[1194]. Перед отправкой на фронт против войск генерала Юденича члены РКП(б) Абрамов и Бабурский заявили, что «согласно своим убеждениям они не будут стрелять во время боя с противником»[1195]. У них отобрали партбилеты и перевели в санитарную команду, после чего вернули в свои военкоматы для призыва в общем порядке; дело при этом в суд не передавалось.

Военмор 1-го отдельного Петроградского батальона моряков Е. Волков отказался выдвигаться на фронт в октябре 1919 г. против Северо-Западной армии. Изучая Евангелие и работы Л. Н. Толстого «с момента, как научился читать», Е. Волков пришел к убеждению, что «не давши жизнь, не имеешь право отымать ее…»[1196]. Уже на третий день он был расстрелян. Заступиться за него было некому, так как ни в каких отрицающих военную службу религиозных организациях он не состоял, а в анкете протокола допроса указал себя православным. Слушалось, по сути, обычное дело о попытке дезертировать, правда, не совсем стандартным способом. Время и место явно не располагало к прощению подобных действий, а мягкость наказания могла «убить» дисциплину, поэтому приговор ВРТ Балтфлота не удивителен.

В гораздо менее тяжелой военной обстановке начала 1921 г. военмор С. Куликов по схожим мотивам отказался переводиться на Черное море, а потом и вовсе служить где-либо. Суд не увидел религиозной мотивации в его поступке, так как ранее он своих убеждений никак не проявлял. С. Куликов заявил на процессе о своей полной лояльности советской власти, которой он «симпатизирует больше, чем власти империалистов, к тому же считает себя коммунистом, читал не только Толстого, но и „Азбуку коммунизма“». Он выразил готовность исполнять все обязанности гражданина, кроме военной службы[1197]. Первичный приговор – расстрел – был заменен на 15-летнее заключение («учитывая пролетарское происхождение и что не хотел деморализующе повлиять на остальную команду»). В течение 1921 г. срок ему дважды снижался: сначала до пяти лет, а затем до года и восьми месяцев[1198].

Процесс свертывания Гражданской войны отразил декрет ВЦИК от 16 сентября 1921 г. «О пересмотре дел о лицах, осужденных за уклонение от воинской повинности по религиозным убеждениям». По нему был объявлен пересмотр «всех без исключения дел… за уклонение от воинской повинности по религиозным мотивам». Таковые или освобождались от военной службы (если их возраст был уволен в бессрочный отпуск), или тюремное заключение заменялось работами[1199].

3.3. Аспекты повседневного существования дезертиров

Пожалуй, ключевой фразой для понимания феномена массового дезертирства в годы Гражданской войны, восприятия его населением может послужить мысль Н. А. Корнатовского: «Дезертирство являлось одной из форм выражения настроения деревни»[1200]. В исследовательской литературе постоянно подчеркивалась крестьянская сущность явления дезертирства. Псковский исследователь Е. М. Калкина отнесла массовое дезертирство в крестьянской среде к наиболее распространенной пассивной форме сопротивления крестьян политике военного коммунизма[1201]. Осложнению ситуации в деревне способствовал и распад весной 1919 г. многих сельских ячеек РКП(б): часть коммунистов ушла на фронт, другие, дабы не попасть под партийную мобилизацию, покидали ряды большевиков[1202]. Н. Н. Мовчин указывал на связь имущественного расслоения в деревне и отношения к мобилизации. Напрямую это не означало, что «кулак вовсе не являлся на призыв, так же как и положительное отношение бедноты к Советской власти вовсе не означало, что она всегда и на 100 % являлась на призыв»[1203]. Он же определил «главным носителем дезертирства в городе» мелкую буржуазию»[1204].

В выступлениях и работах В. И. Ленина периода Гражданской войны в России дезертирство из Красной армии рассматривалось в основном как явление почти исключительно крестьянское, совершаемое по «темноте», под влиянием контрреволюционной агитации. При этом факт добровольной сдачи полумиллиона дезертиров летом 1919 г. означал, по словам главы партии и советского правительства, что середняк одумался, понял свое родство с рабочим классом, принял власть, давшую ему землю. Перелому сознания способствовало занятие больших территорий белыми войсками, которые несли «восстановление порядков хуже, чем царские, восстановление рабства рабочих и крестьян, порки, грабежа, надругательства офицеров и дворянчиков»[1205]. В докладе «О современном положении и ближайших задачах советской власти» 4 июля 1919 г. Ленин писал: «У нас десятки тысяч дезертиров были людьми, или поддающимися панике или слишком легко плетущимися за буржуазией. А мы готовы делать выводы, равносильные отчаянию… Некоторые комиссары говорили, что мы теперь захлебываемся от притока дезертиров в Красную Армию… чем ближе подходит Деникин, чем яснее, что несет Деникин, капиталисты и помещики, тем легче для нас борьба с дезертирством, тем смелее мы дальше отсрочиваем неделю для явки дезертиров»[1206]. Итак, изменению настроения дезертиров и их родных прямо способствовало осознание крестьянством того факта, что белые несут с собой порядки хуже советских, а также умелая и систематическая деятельность членов РКП(б) на местах.

А. Козаков (Казаков) отмечал, что нестойкость, усталость, «некультурность» крестьянства, стремление их переложить тяжесть войны, плоды которой (земля) были столь желанны, на рабочих и обусловили массовое дезертирство в Красной армии. Оно развивалось «по мере того, как союз рабочих и крестьян давал все большую и большую трещину…»[1207]. Одновременно поставленные вне закона уклонившиеся от службы и дезертиры были оторваны от производительного труда, что стало своеобразным поражением системы, которая, не сумев поставить их под ружье, создала себе врагов разной степени активности и резко ухудшила социальный климат деревни.

Только с множеством оговорок мы можем распространить на северо-западные губернии (особенно Петроградскую) тезис Т. В. Осиповой о том, что «деревня оказалась во власти дезертиров. Сельские советы скрывали их, боясь мести»[1208]. В годы Гражданской войны имели место случаи, когда «крестьяне, ненавидя войну, переносят свою злобу на семьи красноармейцев»[1209]. Исследователь В. В. Кондрашин привел примеры расстрелов активистов антидезертирской борьбы в Саратовской губернии прямо по постановлению сельского схода. Среди прочих была убита и жена красноармейца[1210]. По документам Северо-Запада прослеживаются факты мести односельчанам со стороны бывших дезертиров. При аресте дезертиры сыпали угрозами в адрес тех, кто на них указал, обещая сжечь их дома, расправиться с близкими.

Пресса была переполнена сообщениями с указанием волостей, где вольготно и безнаказанно проживали дезертиры при покровительстве сельских властей. Заметки эти нередко оканчивались замечаниями: «куда смотрит Совет» и т. п. Сами советы обвинялись в том, что они заняты исключительно укрыванием от мобилизации «…своих родственников и добрых знакомых, назначая их на разные должности…». По мнению информантов, связь через прессу была очень важна, ведь «из центра зла усмотреть нельзя… На местах виднее»[1211]. Авторы публикаций делали масштабные и печальные обобщения, как, например, «Мне случайно попала в руки волостная книга, в которой занесены года рождения граждан и по которой определяется отношение их к воинской повинности. Она во многих местах испещрена помарками и поправками… к сожалению, приходится убедиться, что это не какая-нибудь исключительная волость: в ней чрезмерно много типичных наших волостей»[1212].

Специфическим источником, свидетельствующим об отношении деревни, являются сведения «разведчиков» и информаторов в лице уже упоминавшихся лжедезертиров. Из них следует, что в большинстве своем сельские власти, волостные органы по борьбе с дезертирством бездействовали или же прямо сочувствовали дезертирам: «На вопрос „есть ли кто?“, он ответил „есть, только им опасаться не нужно… деревенская тройка что есть, что нет, раз коммунисты не задерживают, деревенская тройка с какой стати будет задерживать?“» (с. Федоровское). Тот же лжедезертир передал ответ своего собеседника в с. Рождествено: «деревенская тройка с дезертирами чай пьет и [в] очень хороших отношениях»[1213]. Уровень симпатии к дезертирам в конкретной местности точно соответствовал отношению к советской власти. Красноармеец, обошедший деревни Дудергофской волости Детскосельского уезда, обобщил свои впечатления так: «Везде, куда ни зайдешь, слышен ропот на советскую власть и приветствие дезертирам»[1214]. Очевидно, что власти бездействовали далеко не везде и очень многое зависело от личного желания или нежелания бороться с дезертирами. Там, где «много коммунаров» или был «строгий милиционер», проживание дезертиров было крайне затруднительно. Плохой прием встретили лжедезертиры в волостях, где были расквартированы красноармейские части: крестьяне здесь были особенно насторожены и «слова приходилось тянуть чуть не на аркане». То же наблюдалось и в деревне Кискино, где проживал военный комиссар, который «постоянно делает проверки». Но ни это, ни «частые визиты отрядов» не отменяли общего сочувственного отношения к дезертирам не только из среды односельчан и тем более родственников, но и к проходящим, заведомо подозрительным и чужим дезертирам (или же к тем, кто выдавал себя за них). Это была не только и даже не столько крестьянская солидарность, сколько восприятие дезертиров как союзников, врагов советской власти, простых людей, бежавших от ненужного, опасного и несправедливого дела. Тем не менее еще раз подчеркнем, что «поголовное укрывательство», царящее в деревне, все же не следует воспринимать как поддержку дезертирства вообще. Одно дело – приют, защита и сочувствие для «своих», другое дело – залетные беглецы.

Некоторые методы самовыживания дезертиров не могли не вызывать неприятия крестьян. В новгородской «Звезде» переданы жалобы рыбаков на дезертиров и отставших от своих частей красноармейцев, которые «ручными гранатами и бомбами глушат в речных затонах и озерах рыбу. Рыбы гниет много, не успевают ее даже собрать»[1215]. Здесь слышатся не протесты возмущенного населения против трусов и предателей дела трудового народа, а элементарная неприязнь и страх перед чужими вооруженными людьми. Еще не добравшись до родины, дезертиры, будучи нередко вооружены и сплочены в группы в основном по земляческому признаку, в пути вели себя по-хозяйски, провоцируя конфликты с местными жителями. Порой партии дезертиров были весьма велики. Так, Новгородская УКД получила сообщение из пограничной с Петроградской губернией деревни Дубовик, что через нее прошло около 300 дезертиров с оружием, «каковые следовали с фронта и расспрашивали дорогу на Псковскую губернию»[1216]. Конечно, дезертиры в основном старались вести себя менее заметно, не привлекать внимания. Исключениями были периоды отступлений с фронтов под Петроградом и Псковом в 1919 г. и операции по подавлению кронштадтского восстания в 1921 г., когда вооруженные дезертиры группами по нескольку десятков человек вели себя, по словам информаторов, «вызывающе».

Многие «сообщения с мест» подспудно раскрывают условия жизни дезертиров на селе. Под заголовком «Упрек от дезертира» в новгородской газете «Звезда» было помещено любопытное письмо «бегунца», раскрывавшее бессмысленность существования отрядов по борьбе с дезертирством, бессмысленность подобных формирований. Анонимный автор рассказал о праздной и разгульной жизни отрядников: последнее, по его словам, чем они занимались – это ловля дезертиров. В письме, в частности, приведены следующие примеры: «Прохожу я однажды через одно село Померанской волости и встречаюсь с милиционером, который потребовал от меня документы, конечно, документов у меня не оказалось. Но вместо того, чтобы задержать меня, милиционер распушил меня на чем свет стоит, заявил, что таких мерзавцев расстреливать надо, и все-таки отпустил меня, сказав, что у него и без меня дел по горло. Вскоре повстречался в другом селе с красноармейцем из отряда по борьбе с дезертирством. Последний тоже выругал меня, но опять-таки отпустил, прибавив, что если всякого дезертира задерживать, то отряду и отдыхать не придется»[1217]. Нельзя однозначно доверять аутентичности данного текста, учитывая ярко выраженное презрение к таким же, как автор письма, дезертирам, и то, что выход материала подозрительно совпал с проведением очередной «последней» неделей добровольной явки. Как ни странно, на волостном уровне была весьма распространена практика отпускания дезертира после ареста домой для устройства домашних дел «под честное слово», иногда нарушавшие свое слово и задержанные вторично вновь оказывались дома тем же «официальным» образом.

В волостях дезертирами организовывались своеобразные системы оповещения. В Новгородской губернии, по сообщениям местных корреспондентов, «дезертиры спокойно сидят по домам, но выставляют „дежурного дезертира“», который, в случае появления неизвестного лица, «…имеющего вид красноармейца, [должен] промчаться галопом „на своих“ вдоль деревни, что, оказывается, служит условным сигналом „Дезертир, спасай свою шкуренку“»[1218]. Нередко о проведении облав дезертиров предупреждали сами местные власти.

«Несознательность родственников и председателей деркомбедноты» в сводках о первых месяцах деятельности Новоржевской УКД была названа «главным злом», способствующим безнаказанности дезертиров[1219]. Если первые делали это «по своей темноте и жалости», вторым же подобных оправданий комиссия не находила. Начальник комендантской части Новоржевского УВК в своем обстоятельном докладе в феврале 1919 г. констатировал, что успешная борьба с дезертирством в уездах возможна лишь при энергичном содействии комбедов, но на практике те «…до сих пор почти никакой энергии не проявляли, напротив, можно предположить их халатное отношение к дезертирству»[1220]. Функции местной власти в интересующем нас вопросе четко определялись декретом ВЦИК от 15 февраля 1920 г. «О сельских Советах»: в их компетенцию вошли ведение учета военнообязанных, наблюдение за точным прохождением поверочных сборов, контроль за выполнением обязательной военной службы и борьба с дезертирством. Проведение военных мобилизаций, борьба с дезертирством из Красной армии также вменялось в обязанность волостным исполкомам[1221]. Глава ЦКД С. С. Данилов жестко критиковал систему завязывания учета на волостных органах, ратуя за перевод его в уезды, ведь «волость заинтересована в плохой постановке учета…»[1222]. Р. А. Муклевич назвал «слабость нашего административного гражданского аппарата на местах», спокойно мирившегося с безнаказанно проживающими дома дезертирами, «главным возбудителем» массового уклонения и бегства из частей Красной армии[1223].

Исследователь О. Г. Вронский отмечал, что в отличие от дезертиров Мировой войны, дезертиры Гражданской войны «встречали в деревне понимание и защиту, а потому даже поставленная с размахом борьба с дезертирством в тылу Красной Армии едва ли могла быть признана эффективной»[1224]. С последним утверждением в целом можно согласиться, хотя и в «империалистическую войну» массового и единодушного презрения родных и односельчан к дезертирам и уклоняющимся от службы не наблюдалось.

На страницах местной прессы широкое распространение получили письма из волостей, носившие характер доносов. По одному из них, в деревне Санталово Крестецкого уезда председатель сельсовета Терентьев проявлял следующее «рвение» в антидезертирской работе. У прибывавших в село красноармейцев он спрашивал: «Что, тов<арищ>, ты не дезертир? А если дезертир, то спрячься»[1225]. 23 января 1920 г. Новоржевская УКД рассмотрела дела обвиняемых в укрывательстве дезертиров шестерых председателей деревенских советов. Им вменялось в вину недонесение о скоплении в их деревнях дезертиров. Они «старались ввести в заблуждение» прибывшие вооруженные отряды, «давая ложные заверения и расписки, что дезертиров нет», кроме того, не подчинялись распоряжениям УКД. Было вынесено решение о передачи их дел в ВРТ «с применением мер наказания как к дезертирам»[1226].

Сельские советы бойкотировали проведение мобилизации, предоставление списков призывников, становились невольными или сознательными укрывателями дезертиров[1227]. На селе местами складывалась странная система некоего двоевластия, которое зиждилось на определенном консенсусе, в целом направленном на укрывательство. Система действовала, пока не было серьезного вторжения извне, после чего она могла проявлять себя по-разному: от кругового «запирательства» и даже восстаний до поголовной выдачи дезертиров с применением санкций к местной верхушке и военным комиссарам. На местах шли массовые и совершенно неконтролируемые злоупотребления как с точки зрения официальной власти, так и по мнению населения, в том числе самих беглецов и уклонистов. Обе позиции отражены в одном из писем, изъятом петроградской цензурой: «Дезертиров всех забирают, их имущество конфискуют. Я погостил это время [в деревне] – чуть с ума не сошел, что тут делается: за самогонку дезертира отпускают… Конечно, дезертир попадается другим, те другие его опять забирают…»[1228] По сообщениям Порховской УКД, волостные военкомы «только носят имя Комиссара. Делопроизводители в большинстве своем происходят из кулацких элементов и ведут скрытый саботаж, не принимая активного участия в борьбе с дезертирством… Волостная милиция в большинстве случаев представляет из себя сущее недоразумение»[1229]. В Лужском уезде пять дезертиров во главе с председателем волостного ревкома «объявили себя» отрядом по борьбе с дезертирством и провели серию грабежей и вымогательств[1230].

Для выяснения возможности освободиться за взятку, а также путей дальнейшего существования дезертиров обратимся к одному из писем, перехваченных военной цензурой. 21 мая 1919 г. оно было отправлено в Петроград на имя А. Гавриловой: «Дорогая Нюша[!] Доехал я с приключениями, были мы забраны с Василием в Комендатуре в селе Ново-Але<ксандров>ском освободиться было трудно… меня и его не отпускали, но он придет тебе расскажет все[.] За 1200 руб. нас освободили, вино отобрали, меня признали как дезертира, но спасибо ему что он выкупил, теперь я у его в долгу, но он его подождет, должен я 600 руб. Живу я славу Богу, сыт и ничего я не делаю, нанялся в пастухи к лошадям за 4000 руб. На готовом хлебе». Далее автор просил выслать ему различные вещи, чтобы отблагодарить хозяев, которые его скрывают. Но «благодарность» эта обернулась прямой противоположностью – в письме дезертир сообщил обратный адрес[1231].

На заседании ЦКД 26 мая 1919 г., которое прошло под председательством представителя Высшей военной инспекции Г. Г. Ягоды, было вынесено постановление о личной ответственности волостных военных комиссаров за каждого дезертира, обнаруженного в волости. Они были обязаны вести строгий учет всех призванных, поголовно проверять документы, «делать систематический обход сел, деревень»[1232]. Та же мера ответственности возлагалась на председателей сельских и волостных советов. Нерадивых комиссаров, вольно или невольно потворствующих дезертирам, ВГШ рекомендовал «беспощадно наказывать вплоть до отсылки на фронт в качестве рядовых красноармейцев»[1233]. Случаев такого наказания в исследуемом регионе не выявлено. Кроме того, «все граждане, знающие о дезертире и не сообщившие о том в ближайшую Комиссию по борьбе с дезертирством», фактически попадали под разряд укрывателей[1234]. Большая ответственность выпала на долю заведующих биржами труда: с них должны были жестко спрашивать за всех уклоняющихся от призыва и сбежавших из армии, которые окажутся в списках зарегистрированных.

Анализируя одну из двухнедельных сводок деятельности комдезертир, Л. Д. Троцкий обратил внимание на то, что в ней были отражены аресты должностных лиц лишь сельского и городского уровней. По его мнению, этого было недостаточно. Он рекомендовал ЦКД через Президиум ВЦИК поднять вопрос о привлечении к ответственности представителей уездных и губернских исполкомов, так как «самый факт возбуждения обвинения (о котором нужно сообщить на места) возымеет надлежащее действие»[1235]. Только за январь – февраль 1921 г., когда, казалось бы, проблема массового дезертирства перестала иметь ключевое значение для судьбы войны и Советского государства, к ответственности за укрывательство и пособничество дезертирам по стране было привлечено более двух тысяч должностных лиц. Среди них 328 командиров и комиссаров воинских частей; 673 руководителя и ответственных лиц советских учреждений и предприятий; 1281 председатель волисполкомов, сельсоветов и волвоенкомов; 195 председателей домкомов, а также 186 «других»[1236].

Местная власть манкировала своими обязанностями в отношении семей «честных красноармейцев». Это неминуемо оборачивалось письмами кормильцу с описаниями бедственного положения и мольбами о помощи, что нередко вызывало дезертирство даже в среде стойких и сознательных бойцов. Заместитель председателя Высшей военной инспекции И. А. Данилов в мае 1919 г. отмечал, что «получаемые с родины сведения о бесчинствах представителей советской власти разлагающим образом влияют на фронт»[1237]. В Псковской губернии отмечались случаи наделения местной властью землей семей дезертиров, оставляя едва ли ни с чем родных «честных красноармейцев», так как последним якобы все равно не хватило бы рук на ее обработку[1238]. Несмотря на очевидную «контрреволюционность» подобной политики, нужно согласиться, что она весьма логична и верна практически.

При анализе писем в Красную армию и из нее важно помнить, что, как правило, мы имеем дело с различными цензурными выборками или информационными сводками, которые представляют из себя уже вторичный, весьма односторонне отображающий массовые настроения источник. Особое внимание цензуры на сведения о бедственном положении в деревне, «если оно рисуется в явно сгущенных красках», панику и массовое дезертирство из Красной армии было обращено после майского наступления на Петроград и летних успехов А. И. Деникина на юге. Эти изменения были внесены в цензурные инструкции и правила в августе 1919 г.[1239]

По словам управляющего делами ЦКД М. Лурье, «письма в Красную Армию являются весьма ценным материалом для выяснения состояния дезертирства в губернии»[1240]. М. А. Молодцыгин исследовал 1252 крестьянских письма красноармейцам (в данную выборку из рассматриваемых губерний попало немного писем, но в целом, за «некоторыми отличиями», видны общие тенденции). В 61,5 % писем упоминалось о массовом дезертирстве в их регионах, причем явное осуждение его встречено всего в 16 письмах. При этом только каждое седьмое письмо содержало предостережения красноармейцам, рассказывало о принимаемых властями мерах для борьбы с дезертирством[1241]. В 166 случаях родные и односельчане советовали бросать службу и возвращаться домой[1242]. Вот весьма точное описание реакции на такие послания: «Кормилец читает эти обидные письма и, в конце концов, решается съездить домой. Трудно бывает домой приехать, а выехать еще трудней»[1243].

По информации Петроградской ГЧК, основными причинами «крупного недовольства» красноармейцев в войсках Петроградского гарнизона в июне 1920 г. были «неблагоприятные сведения, получаемые ими от своих семейств из провинции, где их семьи не удовлетворяются положенным пайком и терпят всякие несправедливости»[1244]. Б. И. Баратов (Баратов-Уманский), бывший сотрудником редакции «Бедноты» (популярной в крестьянской и красноармейской среде), в статье «Что пишут красноармейцы», помещенной в «Известиях Наркомвоендел», так расставил по частоте упоминания темы красноармейской корреспонденции, поступившей в адрес редакции: семейное положение, дезертирство, власть на местах, красноармеец и тыл, красноармеец на службе, Колчак и Деникин, советская власть, общие вопросы и письма на родину[1245]. Как видно, вопрос дезертирства был очень важен, а многое из перечисленного было тесно связано с ним.

Можно следующим образом классифицировать выписки о «дезертирских настроениях» в письмах красноармейцев. Во-первых, это просьбы к родным (как правило, родителям) вызволить их из части хотя бы на время с помощью присылки ложных справок («Пришлите мне удостоверение, что вы больны или не можете работать только [тогда] меня могут отпустить, может как-нибудь отмотаю от фронта»), продуктов для взятки («Мама, пришли мне в Петроград три пуда сухарей… я вам писал, на что они мне нужны, а то так никак не попасть домой, когда приеду, за все рассчитаюсь»). Во-вторых, потенциальных дезертиров очень интересовала судьба их сбежавших земляков («Напишите мне, как обращаются с дезертирами и все ли дома живут»), эти сведения, по нашему мнению, имели решающий характер. В-третьих, в письмах рассказывалось о невыносимых условиях службы, голоде, вынуждающем к побегу на родину и его оправдывающем («В обед дают, одна вода и больше ничего, с такой еды как хочешь, так и служи… я убечь не боюсь… нас с волости много, только и думаем о доме»). Встречаются упоминания о полной готовности дезертировать в случае отправки на фронт («Погонят на фронт – придем домой»). Ряд посланий содержали весьма детальные указания от «бывалых» товарищей. Например, красноармеец 1-го запасного пулеметного батальона советовал своему корреспонденту, как ловчее избежать наказания за дезертирство: «Являйся на Фонтанку 90, [когда] явишься, то документы не показывай, а когда спросят, ты откуда, то скажи, что ты добровольно»[1246].

Конечно, дезертирство отнюдь не носило исключительно «деревенский» характер, города также были наводнены бежавшими из красноармейских частей или уклонившимися от мобилизации. Особенно это касалось транспортных узлов, например, по свидетельству М. М. Пришвина осенью 1919 г. в провинциальном Ельце подвалы домов были «набиты дезертирами»[1247]. В стане противников большевиков ситуация была не лучше. Петроград в тяжелых условиях октября 1919 г. и близко не напоминал Новороссийск марта 1920-го, улицы которого «…буквально запружены были молодыми и здоровыми воинами-дезертирами. Они бесчинствовали, устраивали митинги, напоминавшие первые месяцы революции» при полной беспомощности властей[1248].

Преступный мир городов почти поголовно уклонялся от призыва в Красную армию. Держатели «малин» Петрограда при аресте автоматически попадали в разряд укрывателей, как, например, К. Васильева – «укрывательница злостных дезертиров и воров»[1249]. После облавы на посетителей одного из петроградских притонов уголовники Иванов и Махлинов открыто заявили работникам комдезертир, что «они сидеть арестованными не будут и сделают побег, а по отношению к производящему дознание по этому делу сотруднику Комиссии Зубареву были угрозы, что есть еще товарищи из этой шайки, которые уберут его с дороги»[1250]. Широко снабжал поддельными документами подобную публику писарь отряда действующих судов Балтийского флота А. Екимов, известный среди кокаинистов и морфинистов под кличкой Жоржик-Матрос[1251]. С августа 1919 г. комдезертир к опросу дезертиров, задержанных в крупных городах, стали регулярно привлекать работников уголовной милиции «в целях возможного опознания преступников»[1252]. Многие выявленные РКД Петрограда дезертиры передавались в уголовный розыск.

В обратном направлении, из милиции в комдезертир, поток был еще сильнее. Для милиции дезертиры составили серьезную проблему задолго до создания комиссий. Необходимость поиска средств к существованию в городских условиях приводила к тому, что многие дезертиры «кормились» мелкими кражами, в основном карманными. Не имея опыта в этом специфическом ремесле, они часто попадались в руки милиции. Существовали и «сравнительно честные» способы заработка для них. К примеру, «Петроградская правда» отмечала, что за последнее время на вокзалах Петрограда появилось «большое количество лиц в красноармейской форме, бесцельно шатающихся по зданию вокзала или предлагающих свои услуги пассажирам для переноски и перевозки вещей»[1253]. Нередко дезертиры попадались в руки представителей власти только по собственной неосторожности: под действием алкоголя или наркотиков они вели себя неадекватно, вызывающе. Другие привлекали внимание милиционеров «праздношатательством», тем более что многие дезертиры-крестьяне попросту терялись в огромном городе. Задержки при обработке больших партий дезертиров, доставленных в уездные города, могли вылиться в их фактическую «бесхозность», предоставленность самим себе. Сотрудник Великолукской УКД докладывал: «…замечается, что освобожденные и подлежащие направлению Уездвоенкому дезертиры бродят по городу и разным учреждениям, не зная, что делать дальше…»[1254]

Будучи пойманными, многим дезертирам удавалось бежать, скрывшись от конвоя во время транспортировки по Петрограду. Один конвоир, сопровождая нескольких дезертиров, нередко был вынужден, например, ездить на трамвае с пересадками, проталкиваться через уличные толпы[1255]. Заведующий отправкой дезертиров из Петрограда Мартов показал, что арестованные, направляемые в штрафные части, очень часто уходят от конвоиров еще в городе, о чем «никогда» не докладывалось[1256]. В январе 1920 г. по пути в баню с гауптвахты Петроградской ГКД бежало сразу 18 дезертиров[1257].

Следственные документы и материалы прессы позволяют выявить наличие четырех- и пятикратных дезертиров[1258]. По состоянию на ноябрь 1920 г. рецидив наблюдался у 30 % пойманных дезертиров Новгородского уезда, в Старорусском и Боровичском уездах этот показатель достигал 50 %[1259]. Из задержанных в первый год работы Псковской ГКД 31 411 дезертиров 12 494 успели дезертировать дважды, а 3126 – «трижды и более»[1260]. Приведем вполне рядовое описание «боевого пути» трехкратного дезертира-петроградца. Сначала он уклонился от мобилизации, «укрывшись [на] водном транспорте», затем бежал из части в Красном Селе и, будучи вновь арестован, ушел «с гауптвахты с кухни во время обеда»[1261]. Из описанного видно, что частоту побегов можно объяснить не столько «доблестью» дезертира, сколько неудовлетворительной постановкой дела. Но здесь мы возвращаемся к вопросу о том, могло ли оно быть лучше в тех условиях, какая задача для комдезертир была важнее: дать фронту пополнение или разбираться (то есть тратить силы и время) с каждым ловким беглецом.

Центрами притяжения лиц, живущих на «нетрудовые доходы» и всячески избегающих мобилизации, были рынки. 1-я РКД Петрограда плотно работала по Александровскому рынку, бывшему одним из главных центров продажи унесенного дезертирами обмундирования, подложных документов. Сосредоточение дезертиров там, несмотря на очевидную опасность быть обнаруженным, так как разгромы рынков с поголовной проверкой документов проводились регулярно, можно объяснить нуждой в деньгах. Самый простой способ их добычи для красноармейца – продажа выданного ему обмундирования или даже оружия, а иной раз и украденного в части казенного имущества. На продажу шло все: обувь, шинели, шаровары, гимнастерки. В беседе с корреспондентом газеты «Известия» в сентябре 1919 г. заведующий отделом по борьбе со спекуляцией Московской ЧК В. Н. Николаев отмечал большую долю дезертиров среди задержанных на Сухаревском рынке торговцев[1262]. Кстати, закрытие этого рынка в конце 1920 г. объяснялось, в частности, следующими мотивами: «…Сухаревка была поистине очагом спекулятивной заразы и спекулятивного разврата. Она растлевала не только буржуазные ряды, она деморализовала красноармейцев, которые „соблазнялись“ и продавали там свои шинели…»[1263]

Немалую часть «клиентов» РКД составляли городские маргиналы. Часто по подозрению в дезертирстве на улицах города брали бродяг и лиц без определенных занятий, примерно подходивших по возрасту. Как правило, они не имели никаких документов и уж точно не состояли на учете.

Одним из способов привлекать к себе меньше внимания на улицах, на железных дорогах было переодевание. Дезертир-красноармеец воздухобойной обороны Петрограда С. Биртер был задержан в гостинице «Москва» в морской форме с документами на имя моряка Ганса Петерсона. Будучи отпущенным в отпуск, он не вернулся в часть, а воспользовался формой, которую его друг-моряк, уезжая на фронт, просил отнести его родителям, удостоверение же купил. Этот случай заслуживает внимания, так как прослеживалась некая тенденция к сознательному переодеванию именно во флотскую форму. В одном из приказов по Петроградскому гарнизону находим: «За последнее время обнаружено, что много воров и спекулянтов, пользуясь революционной заслугой моряков Балтийского флота, носят матросскую форму»[1264]. Неприятие этого факта было сильно: в приказе значится единственный вид наказания – расстрел на месте.

Логичным шагом для дезертиров было переодевание в женскую одежду, так, был задержан в платье при попытке уехать в деревню некто А. Минаев[1265]. Этим способом пользовались многие опытные дезертиры, например, А. Алль, который еще «при царском режиме скрывался все время», был арестован не только в платье, но и в парике[1266].

Скрытой формой дезертирства было «самоукрывательство» – поступление на службу в тыловые части, различные учреждения, на лесозаготовки и т. д. Р. А. Муклевич именовал данную категорию «легальным дезертирством»[1267]. Председатель Новгородской ГКД Бендер назвал заведующих торфоразработок и лесозаготовок «отцами-благодетелями» дезертиров[1268]. Неоднократно местные комдезертир признавали свое поражение при столкновении с этими учреждениями: извлечь дезертиров с удостоверениями они не могли. Проанализировав результаты недели добровольной явки дезертиров по Петроградской губернии (27 мая – 3 июня 1920 г.), председатель Петроградской ГКД Р. М. Модлин сообщил о необходимости внесения со стороны ЦКД ряда изменений в дело борьбы с дезертирством именно по вопросу отношения к удостоверениям[1269]. Ситуация эта, однако, сложилась не повсеместно, а лишь в «некоторых уездах», где Модлин был вправе подозревать некое покровительство со стороны уездной власти, которая была вполне объяснима с хозяйственной точки зрения, но совершенно недопустима с позиций борьбы с дезертирами и строительства армии. Подводя итоги работ комдезертир Петроградского округа за первый год их деятельности, член ЦКД М. Лурье заметил: «Каждой комиссии пришлось пережить немало неприятностей, много нервов истрепали нам прежде зеленые банды и пр<очие>, а теперь лесозаготовщики и др<угие>»[1270]. Он сделал любопытное обобщение, выводя зеленых как главную проблему антидезертирской борьбы, наиболее наглядное, типичное «лицо» дезертира 1919 г. Теперь же, в марте 1920 г., оно сместилось в более мирную плоскость, соответствующим образом менялись (или должны были поменяться) и меры борьбы.

Работа на особо важных предприятиях, «деятельность которых необходима для снабжения Красной Армии и жизни страны», давала освобождение от службы[1271]. По мнению главы Псковской ГКД И. С. Шпынева, освобождение от службы «учетников» оказывало развращающее влияние, ведь «дезертируя красноармеец не ждет поимки и наказания, а надеется окопаться в тылу, подобно своим предшественникам»[1272]. Выгодным местом службы в городах до середины 1919 г. была пожарная охрана, но после того как выяснилось, что «в пожарных дружинах служат лица призывного возраста, которые были освобождены от мобилизации как специалисты, на самом деле большинство… не несут никакой специальной работы», эта служба была основательно вычищена комдезертир[1273].

Дезертир Я. Федоров бежал из белогвардейского плена и, «охладев к войне», пристроился в тылу. Попытки вернуть его натолкнулись на активное бюрократическое сопротивление. Следствие по данному делу вынесло следующее суждение: «Странно, как Федоров, не служивший ни одного дня успел зарекомендовать себя незаменимым работником? Объяснение этому явлению кроется в том, что его родной брат Степан Федоров состоял в то время Председателем Новоржевского Уездного исполкома, который нажимал на все кнопки для того, чтобы укрыть брата Якова от отправки в Красную Армию»[1274]. По выражению исследователя В. В. Канищева, «достаточно призвать какого-нибудь переписчика, конторщика, бухгалтера, секретаря, как начинаются вопли, несутся сотни, тысячи удостоверений, ходатайств о незаменимости»[1275].

После освобождения территорий от белых войск многих местных жителей вынужденно принимали на службу в различные учреждения или тыловые структуры, «отнимая» тем самым их от мобилизации, что было, в принципе, незаконно. Реальная обстановка не давала их «работодателям» ни времени, ни желания для отделения зерен от плевел. В западных уездах Псковской и Петроградской губерний «…почти ни один крестьянин не имел личных карточек и трудно было выявить его отношение к воинской повинности, а ожидать, когда будут работать военкоматы времени не было»[1276]. Начальник полевой телеграфной колонны № 44 В. Иванов нуждался в специалистах для обеспечения связи во время отражения наступления армии Юденича. Разыскивая их, он взял на службу пять заведомых дезертиров («документов их не просматривал… могли попасться и дезертиры»). В. Иванов заявил, что руководствовался исключительно интересами дела, сознавшись одновременно, что «делал преступление». Уже по ликвидации угрозы Петрограду, в Ямбурге он стал хлопотать о выдаче своим сотрудникам учетных карточек. Но они были арестованы, несмотря на заступничество и ходатайства начальника, который, видимо, также подвергся наказанию как укрыватель[1277].

Интересен случай дезертира В. Петрова, ставшего, силою обстоятельств, сотрудником комиссии по борьбе с дезертирством. В сентябре 1920 г. он, просрочив 10 суток отпуска, был отправлен в Лужскую УКД, но в пути сбежал, что любопытно, вместе со своим конвоиром. Устроившись в один из запасных полков, он вскоре был вновь арестован и препровожден в указанную комиссию. В итоге В. Петров был принят на работу в канцелярию УКД, где «не хватало хороших работников, каким является Петров»[1278]. Этим делом заинтересовались в Петроградской ГКД, куда в ходе разбирательства он был доставлен для допроса. Председатель Лужской УКД Леман хлопотал о прекращении дела Петрова и о закреплении его за комиссией: «Настоятельно прошу Петрова оставить и тем самым дать мне возможность иметь опытного делопроизводителя, в коем я нуждаюсь, а подыскать нет никакой возможности…»[1279]

Весьма своеобразной категорией отнесенных к дезертирам были вернувшиеся бывшие пленные Мировой войны, которые были обязаны вставать на воинский учет. Многие из них не уезжали на родину, а оседали в Петрограде, «легализуясь» через устройство на работу. В донесении в ОКД 5 февраля 1921 г. заместитель председателя Петроградской ГКД И. Порядин указал две основные причины массового уклонения в среде возвратившихся из плена: неправильная и нестрогая постановка дела регистрации в распределительных пунктах и сравнительная легкость поступления бывших пленных на службу в различные учреждения, минуя учет[1280].

Во время Гражданской войны, особенно в 1919 г., когда Петроград стал фактически прифронтовым городом, процедура проверки документов различными службами, просто бдительными гражданами буквально у всех подряд (особенно в условиях осадного положения) была, пожалуй, самым действенным способом выявления дезертиров. «Выправка документов», соответственно, стала одной из насущных задач дезертира. С января 1919 г. каждый военнослужащий был обязан носить при себе удостоверение личности, выдаваемое начальником не ниже командира роты на срок не более месяца[1281]. Все граждане призывного возраста должны были иметь либо учетную карточку, либо зарегистрированное в местном военном комиссариате удостоверение от учреждения, служба в котором освобождала от мобилизации[1282].

В этой ситуации развилась чуть ли не целая индустрия – подделка документов, их продажа дезертирам[1283]. Она в той или иной мере имела место во всем исследуемом регионе, но Петроград ярко выделялся на этом фоне. В рамках этого же вопроса следует рассматривать и практику самостоятельного внесения правок в бумаги в своих интересах. Широкое распространение получила выдача за собственные документы удостоверений ушедших на фронт или даже умерших родственников и знакомых. Красноармейцы нередко сами продавали свои документы «нуждающимся», после чего заявляли об утере. Такое положение вещей власти не могли считать нормальным: «Небывалое количество подложных документов, фабрикующееся в Петрограде, требует применения самых решительных мер»[1284]. Для усложнения подделки документов вводились удостоверения нового образца, особой нумерации и цветности[1285]. В одном из отчетов Петроградской ГКД отмечалось, что не менее четверти всех рассмотренных ею дел в 1919 – начале 1920 г. «было осложнено наличием фальшивых документов»[1286]. Внутренняя переписка Петроградской ГКД открывает следующий факт: «Вообще должно отметить, что работа в Петрограде весьма осложняется невероятным числом фальшивых документов и удостоверений, причем в некоторых случаях нами были обнаружены настоящие фабрики подложных документов»[1287]. Раскрытие таковых иногда вело к уничтожению центров подделки и сбыта продуктовых карточек и фальшивых денег.

Одним из наиболее распространенных способов «остаться дома» было изменение в своих бумагах года рождения на старший или младший, не попадающий под призыв. Зачастую правка выполнялась весьма кустарно и даже наивно, например, в паспорте дезертира А. Петрова была сделана «грубая правка без оговорки»[1288]. Обнаружение подделок у потенциальных призывников усугубляло их вину, они приравнивались к злостным дезертирам, подобно троим задержанным при обходе жилого дома на 13-й линии Васильевского острова за подделку «в годах» на 6, 11 и 15 лет[1289]. На станции Званка был взят под стражу некто предъявивший удостоверение на имя Иванова (17 лет), после досмотра у него были найдены также документы на имя Петрова, Матвеева, Сульгальтера, Николаева, Костромина (всего 20 различных документов на «все случаи жизни»)[1290].

Главными документами, с которыми дезертиры уходили из частей и могли рассчитывать благополучно добраться до дома, были различного рода увольнительные. Одному из дезертиров посчастливилось заполнить на себя увольнительную, а оказавшись в канцелярии, он улучил момент и «прислонил к ней печать»[1291]. Бланки документов хранились в канцеляриях военных частей нередко с уже проставленными печатями, кража таковой открывала большие возможности. Караульному у денежного ящика или писарю (не говоря о более ответственных работниках) было вполне по силам как украсть их для себя, так и «спекулировать поддельными удостоверениями» в части, переправить в город для продажи. Красноармеец А. Васеха, например, был арестован за продажу «бумаг с печатями на имя запасного пулеметного батальона по двести рублей с лишним», с помощью которых его покупатели самовольно уезжали домой[1292]. А часовой при канцелярии одной из частей под Петроградом Корнеев отпускал их по 120–150 руб., причем в следственном деле подчеркивалось, что предложения о продаже исходили от него самого[1293]. Добыв «пустую бланку» с подписями и печатями, красноармеец мог и сам вписать туда свое имя.

После задержания было важно выведать, кто снабдил дезертира подложным документом. Так, один арестованный красноармеец показал на своего сослуживца Матвеева, но, по словам последнего, он лишь «увольнительную карандашом писал», а кто «документ… подписывал и ставил печать», якобы не знал[1294]. По другому делу выявленному «продавцу» Н. Медведеву был вынесен смертный приговор «за систематическое снабжение красноармейцев удостоверениями и увольнительными билетами»[1295]. Отпускное удостоверение стоило у него 200 руб. Потребности продавцов документов были различны, соответственно разнились и их предпочтения. Например, сапожник Г. Федоров (Старорусский уезд) за украденные им у брата-комиссара бланки получал от дезертиров не только деньги, но и яйца, муку, творог, махорку и масло[1296]. Бывший офицер Г. Александров сфабрикованные им удостоверения выменивал у дезертиров и уклоняющихся на кокаин[1297].

На корреспонденцию, в которой автор сообщал о двух сбежавших товарищах, которые «ушли к вам чай пить, теперь не знаю, как они доедут, вот и посылаю им две увольнительные, пущай напишут сами», 14 августа 1919 г. было составлено следующее заключение юридического отдела штаба Петроградского ОВК. Им было установлено:

Некие лица, именуемые в переписке «Гриша» и «Васька», самовольно оставили эшелон, с коим следовали на фронт.

Что некто, подписавшийся «брат Федя», выслал сестре своей две бланковые увольнительные записи за печатями воинских частей с целью содействовать побегу указанных лиц.

Что некто, именующий себя «Петька пастух», в письме к своей жене сознается в побеге с военной службы.

Что местопребывание и личность указанных лиц могут быть обнаружены путем допроса целого ряда лиц[1298].

Отдельные бдительные граждане в своих доносах (в том числе анонимных) указывали на спекуляции документами: так, некий А. Макаров и пять его товарищей фабриковали на готовых бланках не только удостоверения, увольнительные и командировочные своей части, но и документы «других полков»[1299]. Некто Александров имел «свою пишущую машину и готовые бланки с печатями, которыми снабжает граждан»[1300].

Ряд особо важных дел направлялись из комдезертир в ЧК. Таково дело шайки Ковбро и Лопатина. Лопатин с подельниками (до 25 человек), которые в большинстве своем также были дезертирами, получали от Ковбро необходимые документы, с которыми курсировали по маршруту Петроград – Украина, откуда привозили продукты для спекуляции. Ковбро, будучи «организатором и вдохновителем» данного проекта, не брезговал и продажей документов дезертирам, именно поэтому на него и вышли сотрудники Петроградской ГКД. При обыске у него были обнаружены 19 круглых печатей (среди них – приемных комиссий, Военно-санитарного управления Петроградского военного округа, районных военкоматов, ряда частей и судов), различные бланки, две пишущие машинки. Такой набор инструментов позволял фабриковать любые нужные дезертирам удостоверения и справки. Большая часть данной группы была расстреляна[1301].

Раскрывая проблему нелегального снабжения населения в годы Гражданской войны, исследователь А. Ю. Давыдов указывал на многочисленные случаи мешочничества в солдатской и, в частности, дезертирской среде, в том числе о случаях организации дезертиров в «отряды» для вооруженной охраны мешочников[1302]. Один из петроградских красноармейцев в личном письме сообщал: «…все дезертиры гуляют с фальшивыми документами. И я сейчас нахожусь дома… пока дезертирничаю, я куплю документы и буду удирать за мукой и продавать»[1303]. Дезертиры В. Гришин и М. Федосов «манкировали службой, имея фиктивную „Командировку“ ездили с целью спекуляции»[1304]. К февралю 1919 г. в Новинской волости Новоржевского уезда значилось 50 дезертиров. По сведениям местных властей, арестовать их возможности не было, «ибо они в постоянных разъездах и очевидно занимаются спекуляцией»[1305]. Похожая картина наблюдалась в соседней Гривинской волости. Дезертир Ф. Кириллов систематически по поддельным документам, которые он получал «от какого-то старика», ездил в «разные хлебородные губернии», после чего продавал товар в голодном Петрограде[1306].

Предметом гордости Петроградской ГКД было разоблачение «шайки Романовича», которая занималась активным изготовлением фальшивых документов для освобождения от службы. В одном из отчетов о деятельности комиссии отмечалось, что, несмотря на арест самого Романовича, «Ч. К. на след шайки не напала и только Губкомдезертир положил конец преступной ее деятельности»[1307]. Отметим, что, по свидетельству работников петроградских комдезертир, относительно успешная борьба с дезертирами в городе во многом определялась не только тесной совместной работой с ГЧК, но и возможностью для комдезертир пользоваться «техническим аппаратом Губчека»[1308].

Большой удачей стало разоблачение инструктора всевобуч Г. Редкина, на которого написал донос его бывший «клиент», арестованный дезертир Козлов. Под видом желающего приобрести подложный документ к Редкину на квартиру явился комендант гауптвахты ГКД Егоров вместе с Козловым. Сговорившись об условиях сделки, они уплатили ему 10 тыс. руб., предварительно переписав номера купюр. После немедленного ареста Редкин за свое освобождение предлагал взятку в размере 35 тыс. руб., из которых 27 тыс. руб. было при нем, а на остаток он обещал написать расписку. При обыске в квартире были найдены еще 70 950 руб. и «два сундука с вещами»[1309].

Еще одно из «производств… в целях легкой наживы» устроил у себя дома бывший чертежник, а на момент ареста (апрель 1920 г.) – председатель поселкового совета К. В. Будин. В протоколе процесса зафиксированы следующие эмоциональные слова: «У нас, судей Революционной совести, при разборе дела Будина невольно возник вопрос, сколько человек Будин вовлек в преступление, и сколько подложных документов выброшено им на рынок»[1310]. Здесь, среди прочего, слышится и личный интерес: насколько же он осложнил нам борьбу с дезертирством! Большая часть подделок Будина изготавливалась следующим образом: «…печать или бланк вычерчивался химическими чернилами, когда чернила высохнут, рисунок накладывался на шапирограф[1311], после чего заготовлялось необходимое число чистых бланок»[1312]. Будин объяснял свое преступление нищенским положением семьи, но все же был приговорен к 25 годам заключения с привлечением к принудительным работам и с полной конфискацией. Свою роль здесь, видимо, сыграло и прошлое Будина, бывшего «царского чиновника». Жена его особенно противилась конфискации, говоря о невиновности мужа по причине его сумасшествия[1313].

Внутренняя переписка Петроградской ГКД характеризовала ситуацию в городе следующим образом: «Так называемые „липы“ котируются на Петроградских рынках по весьма высокой цене, достигая до 10 000 рублей и выше за один бланк с печатью»[1314]. В партийных кругах Петрограда обсуждалась возможность за 1–7 тыс. руб. приобрести в военном комиссариате 1-го городского района учетную карточку, освобождающую от воинской повинности[1315].

16 сентября в ВРТ при РВС 7-й армии слушалось дело сотрудников Новгородского УВК, продававших дезертирам сфабрикованные ими же удостоверения и проездные документы. Платой, кроме денег, служили спирт, рыба, картофель. Организатор дела – делопроизводитель военкомата Меньшиков – отличался чрезвычайно разгульным образом жизни: «вел крупную карточную игру и устраивал кутежи, швыряя деньгами без счету». Сбытом фальшивок «в чайных и по улицам города Новгорода» занимался красноармеец (как выяснилось, на службе не состоял и жил по поддельным документам) Туркин, «за что получал плату и пьянствовал вместе со всеми». Подельники Крутиков и Шашкин «вербовали покупателей», которых сводили с продавцами. Четверо фигурантов дела были приговорены к расстрелу (двое из них на момент вынесения этого решения были в бегах)[1316].

Чрезвычайно интересен непосредственный контакт продавца и покупателя подложных документов. Обычно эта процедура проходила в людных местах, в гостиницах, на вокзалах, где потребность в документе для желающих уехать была велика, а опытный продавец легко узнавал потенциальных клиентов. Дезертир Д. Монеев после ареста рассказал о своей «сделке» в Петрограде на Покровской площади: «подошел неизвестный, выше среднего роста, без бороды и усов, одетый в шинель (серую) и шапку защитного цвета и русских сапогах и спросил меня, почему я такой скучный, – наконец он мне предложил документ; мы зашли в сад при Покровской церкви, где он на заготовленном бланке написал на мое имя вышеозначенное удостоверение»[1317]. Другой задержанный дезертир дал следующие показания: «…нас перебросили на Балтийский вокзал для отправки на Нарвский фронт; но я не поехал, а взял свои вещи и самовольно хотел уехать домой, так как на руках у меня был увольнительный билет… но придя на Детскосельский вокзал, я встретил товарища, фамилии его не знаю, который тоже предложил мне поддельную увольнительную записку и пустую бланку с печатью, все это я взял и хотел сесть в вагон и уехать домой, но, подойдя к вагону, меня задержали»[1318]. Приведем еще одну похожую и, видимо, типичную историю: «Проходя по толкучке около Детскосельского вокзала… встретил… знакомого звать и фамилию, и где живет не знаю, и он мне предложил купить от кр<асноармей>ца, находящегося с ним, документы на имя Алуховича Петра… из 983 полевого запасного госпиталя об освобождении на два месяца»[1319].

Пограничное положение Петроградской и Псковской губерний, атмосфера нестабильности, отсутствие четких границ во многом наложили специфический отпечаток на дезертирский вопрос в уездах, расположенных по соседству с Эстонией и Финляндией. Общий хозяйственный кризис мучительно переживался на бесхлебном Северо-Западе, где не было к тому же «надежного крестьянского заслона»[1320]. Характеризуя ситуацию, сложившуюся в исследуемом регионе в 1919 г., А. А. Геронимус употребил понятие «разлив дезертирства», В. Лейкина говорила о «процветании дезертирства»[1321]. К началу 1919 г. в Псковской губернии насчитывалось около 15 тыс. дезертиров, причем наименьшее количество (800) было в наиболее удаленном от границы Холмском, а наибольшее (2100) – в пограничном Опочецком уезде[1322]. Н. А. Корнатовский отмечал, что крайняя медлительность передвижения пеших отрядов по губернии давала возможность дезертирам легко переходить из одной волости в другую[1323]. Неразвитая сеть дорог, которые периодически становились вовсе непролазными, неопределенность государственной границы превращали губернию в «зеленый» край. То, насколько сложно было передвигаться на большие расстояния по Псковской губернии, можно показать на примере донесения Палкинского волостного военкома в уездный военкомат: «В районе Палкинской волости шоссейных дорог не имеется. Шоссированные дороги Остров – Изборск через Палкино… до Васильево не пригодны для езды на машинах, частично совершенно не пригодна и требует основательного ремонта на протяжении 4 верст, разрушен мостик… Разветвление дороги из дер. Васильево на Псков – до деревни Бобьяково (Изборской волости) едва возможна езда на лошадях, грунтовая дорога от деревни Палкино до города Пскова находится в очень скверном положении, насыпи нет, сильно разбита в весенний и осенний период времени, масса ухаб, сгнили в канавах три моста, для езды на машинах недопустима»[1324]. Отметим, что данная волость располагалась буквально в двух шагах от губернского центра. В одной из ранних советских работ отмечалось, сколь большой вклад в неуспешность мобилизаций и остроту дезертирского вопроса внесло географическое положение Псковской губернии. По территории губернии в конце 1917 – начале 1918 г. «отступала дезорганизованная, развалившаяся 5-я армия, посеявшая семена дезертирства на благодатную псковскую почву, удобренную соседством немцев, позднее белоэстонцев и бандами С. Н. Булак-Балаховича, скрытыми, а иногда и открытыми агитациями против советской власти, кулацкими восстаниями…»[1325].

Все это определяло большую сложность любой организованной деятельности как таковой, будь то «чрезвычайно неблагоприятные» условия партийной работы, организации Красной армии или трудности антидезертирской борьбы. Нередко проявлялась «прямая враждебность обнищалых крестьянских масс, опоясывавшего Петроград района»[1326]. «[Во] всех прифронтовых частях у красно-армейцев очень скверное настроение. С 1-го Петроградского полка 13-й дивизии остались только коммунары, остальные бросают фронт и уходят кто куда по деревням, настроение очень скверное, в деревнях прифронтовой полосы на красную армию и Советскую власть вообще скверно смотрят… Ввиду голода приходилось спросить чего либо закусить от крестьян, то первый вопрос звучит: – Кто вы такие, красные или белые – если скажешь красные, то ни корки хлеба не дают, если подделаться под форму белых, то каким-то чудом все появляется, хлеб и масло сколько хочешь», – так охарактеризовалось красноармейцами положение на Петроградском фронте осенью 1919 г.[1327]

Реализация антидезертирских мероприятий на приграничных территориях была сопряжена с рядом трудностей. Одно из донесений Петроградской УКД сообщало об облаве в пограничных с Финляндией волостях уезда. Ее проведению мешал тот факт, что «ввиду близости Финляндской границы производить облавы приходилось только днем, так как в противном случае могли произойти недоразумения с войсками, расположенными по границе»[1328]. В 1920 г. зеленым центром Петроградской губернии стала территория пограничного с Эстонией Ямбургского уезда, где действовала, в частности, так называемая «Святая армия». Против нее в июне был послан специальный отряд, но «большой энергии этот отряд проявить не мог… ввиду могущих возникнуть недоразумений с Эстонией… согласно мирного договора…»[1329]. Свое влияние на исследуемую проблему оказывала деятельность белогвардейской и иностранных разведок, которые использовали дезертиров в качестве информаторов о положении дел в приграничных областях Советской России и в Красной армии[1330].

В протоколах Петроградской ГКД мы встретили большое количество дезертиров с финскими фамилиями. Одновременно доклады финнов-агитаторов с оптимизмом сообщали об успешной работе среди финноязычного населения Петроградской губернии, в частности в Лемболовской и Токсовской волостях Петроградского уезда: «Настроение крестьян – в пользу Советской власти. К мобилизации в Красную Армию относятся сочувственно». Одна из резолюций собравшегося на митинг населения гласила: «При мобилизации все добровольно вступим в организуемую Красную Армию»[1331]. 11 мая 1919 г. было принято решение о проведении на Карельском участке мобилизации в Красную армию всех мужчин в возрасте до 40 лет. Только в течение первой недели более 200 человек были арестованы за попытки уклонения с применением к ним различных имущественных конфискаций. Жители приграничных с Финляндией волостей массово переходили границу, спасаясь от призыва и преследований за дезертирство. Слабость охраны границы способствовала практически беспрепятственному перемещению местного населения, в том числе целых отрядов зеленых, в обоих направлениях. Корреспондент из Колчаново (Петроградский уезд) сообщал 5 августа 1919 г., что «дезертиры под руководством финнов сделали налет на Лемболово и приказали расстрелять членов Совета»[1332].

Крупнейшим финским соединением Красной армии был 54-й (с ноября 1919 г. 480-й) стрелковый полк. Несмотря на то что он состоял в основном из ингерманландских крестьян-единоличников, не слишком сочувственно настроенных к советской власти, случаи дезертирства в нем были очень редки. Исключением стал единовременный переход 50 человек на сторону противника и дезертирство в тыл 11 человек 29 октября 1919 г., когда полк в составе 6-й армии воевал на Архангельском фронте[1333]. В агентурной сводке по Петроградскому военному округу от 18 июля 1920 г. отмечено, что из-за массового недовольства и дезертирства бойцов Ингерманландского пехотного полка он был расформирован, причем служившие в нем финны младше 18 и старше 27 лет освобождались от военной службы[1334]. Отметим, что на западных территориях губернии, занятых белыми, объявленная генералом Н. Н. Юденичем мобилизация, в том числе в среде ингерманландских финнов, была также неуспешной. Решающую роль здесь сыграла не только аграрная политика Северо-Западного правительства, но и невнимание к требованиям национально-культурной автономии.

Через Петроградскую ГКД успели пройти и дезертиры-китайцы, военная часть которых была, по словам задержанных, разбита. В результате они разбрелись по территории губернии. Их в конце концов признали дезертирами по слабости воли и отправили на Южный фронт[1335].

Часто встречающееся в литературе поголовное отождествление дезертиров и зеленого движения неверно, хотя естественно, что первые (их много больше) были одним из основных источников пополнения зеленых армий. Для четкого определения характерных различий этих понятий можно привести реплику, переданную С. З. Федорченко («наблюдательная женщина» – сказал о ней Л. Д. Троцкий): «„Дезертир“, – говорим. – „Ан нет, – отвечает, – дезертир сбёг – бабу на печи кутает, а мы не то что бабу, а и печи, почитай, год не видели. От крова далеко живем в зеленых лесах, и есть мы зеленые“»[1336].

Некий прообраз зеленых мы можем наблюдать и до Гражданской войны. Так, «Биржевые ведомости» писали в июле 1917 г.: «В последнее время появился особый тип дезертиров: солдат, не покидающих с бегством из частей своего оружия. В некоторых районах дезертиры стали образовывать организованные банды, терроризирующие население и оказывающие вооруженное сопротивление при попытке отдельных групп населения и солдат их задержать. Не имея возможности пробраться в глубокий тыл, они остаются в городах и местечках, прилегающих к району военных действий. Они всецело занимаются грабежами и нападениями»[1337]. Уже в 1917 г. «…появление массы дезертиров в деревнях России меняло политическую атмосферу на селе и объективно превращало многих солдат, покинувших фронт, в активный фактор аграрного брожения»[1338]. Т. Шанин писал о преимущественном выборе крестьянами третьего, зеленого пути в тот момент, когда та или иная территория стояла перед дилеммой между белыми и красными[1339].

Книга С. З. Федорченко «Народ на войне» прекрасно передала атмосферу эпохи глазами крестьянско-солдатской массы. Отметим, что почти все упоминания о дезертирах помещены здесь в главу «Зеленые». Несмотря на такой заголовок, они представлены скорее как жертвы ситуации, а не враги, разбойники. Лесная жизнь трудна и малоприятна как с моральной, так и с физиологической стороны, это тот выбор, который сделали в большинстве своем неплохие люди, часть простого народа, перепаханного войной. В уста одного из таковых вложена фраза: «Я войну до последнего ненавижу. Я рад бы на свое дело силу тратить, да не на войне. А теперь только война и живет». Причины, толкнувшие к дезертирству, отражены в следующих высказываниях: «Не мог я русской крови видеть… Вот я и ушел в лес. А там и того хуже… А я в лес ушел обдумавши. Месяц-два – кончится война, я целым выйду… Кто так, а я прямо скажу: страхом хворать стал. Вот и убег в зеленые»[1340].

В связи с записями С. З. Федорченко любопытно упомянуть и о поэтическом народном произведении «Марш зеленых», созданном в Вологодской губернии и изъятом местной ГКД. В десяти четверостишьях описана жизнь дезертиров в постоянном ожидании облавных отрядов, единодушная поддержка со стороны односельчан, стремление к организованному сопротивлению. В «Марше» выражены мотивы, заставившие их бежать из армии («…бросили службу, || Желая заняться трудом. || Довольно проклятую бойню || И все разошлись по домам»), взяться за оружие против советской власти («Крестьяне уж все испытали || Советской республики гнет || От голода, голода пухнет || Русский свободный народ»). Анонимный автор особо отметил, что дезертиры-зеленые не верят большевистской агитации, отказываются воспринимать ее: «Узнавши засилье и травлю || Не стали народ убивать… не стали газеты читать»[1341].

Скопление дезертиров в банды, по воспоминаниям председателя Петроградской ОКД в первой половине 1919 г. Н. А. Угланова, было чрезвычайно серьезной проблемой в Псковской, Новгородской, Череповецкой и Петроградской (сохранен порядок перечисления Н. А. Углановым) губерниях[1342]. Уже 26 ноября 1918 г. в Луганской волости Холмского уезда дезертиры обстреляли венный комиссариат, причем позже к ним присоединились и крестьяне. В начале 1919 г. в Опочецком уезде можно было наблюдать, как в ряде волостей, например Печано-Горайской и Полянской, «дезертиры собираются толпами в 50 и более человек, вооружены и скрываются в лесах»[1343]. С мая – июня 1919 г. в документах, касающихся борьбы с дезертирством, начал все чаще встречаться термин «зеленые». В одной из сводок, подготовленных ЦКД, разъяснялось, что так именуют себя активные организованно восставшие дезертиры[1344]. Из Луги 4 июня 1919 г. писали: «Кроме белых и красных появились еще зеленые черти, банды которых состоят из дезертиров»[1345]. Основными лозунгами зеленых восстаний в исследуемом регионе были «Долой войну!» и «Да здравствует свобода дезертиров и частная собственность, долой жидов и кровопийц-коммунистов!»[1346].

Конечно, при слове «зеленые» вряд ли на ум в первую очередь должна приходить Псковщина, Новгородчина, а уж тем более Петроградская губерния. Без сомнения, масштаб данного движения на Украине, в Поволжье, Тамбовщине был много крупнее. Да и крестьянских добровольческих дружин для борьбы с «бандитами и дезертирами», имевших место, например, в Царицынской губернии, в исследованном регионе не было[1347]. И все же роль этой силы в истории Гражданской войны на Северо-Западе была весьма велика, как и влияние фактора массового дезертирства на зеленое движение. В этой связи любопытно, что одно из главных изданий последних лет по проблеме «воюющего крестьянства» в годы Гражданской войны в России при широчайшем территориальном охвате совершенно обошло стороной исследуемый регион[1348].

Рассматривая конкретные причины таких выступлений на территории Петроградской губернии в 1919 г., Г. С. Пухов выделил 16 восстаний, которые были фактически спровоцированы ловлей властями дезертиров и антидезертирской работой вообще[1349]. С. П. Оликов называл «нажим Советской власти на дезертиров» основной причиной крестьянских восстаний и широкой деятельности бандитских формирований[1350]. За 1918 г. волнения призывников по Псковской губернии прошли почти во всех уездах, толпа мобилизованных в одной из волостей собрала сход и намеревалась громить военный комиссариат[1351]. За первую половину 1919 г., по подсчетам Т. В. Осиповой, крестьянские восстания с непосредственным участием дезертиров прошли в 124 уездах Европейской России[1352]. За первую половину 1919 г. в трех губерниях аграрного центра (Воронежской, Курской, Орловской) из 238 восстаний 51 произошло вследствие мобилизации (21 %), еще 35 раз восставали непосредственно дезертиры (14 %)[1353]. С февраля по июль 1919 г. только на территории Тверской губернии произошло 43 выступления дезертиров[1354]. В Петроградской губернии в 1919 г. «банды дезертиров» активно действовали в Лужском и Новоладожском уездах. Возглавлялись они, по материалам отчетов Петроградской ГКД, «местными контрреволюционерами»[1355]. В частном письме из Петрограда (21 июня 1919 г.) сообщалось: «Многих призвали, но не хотят идти, скрываются в лесах, говорят, что их целые тысячи, что они имеют свое командование, свои орудия и пулеметы, но грабят и отнимают у крестьян, чтобы прожить»[1356].

Дезертировавшие из частей Красной армии и уклонявшиеся от мобилизации создавали предпосылки для антисоветских волнений в исследуемом регионе главным образом весной – летом 1919 г. Лишь отчасти можно согласится с Г. С. Пуховым, писавшим, что после отражения наступления Юденича дезертирские восстания прекратились. Однако масштабы движения сократились[1357]. Лужская УКД в ноябре 1919 г. отчаянно заявляла о необходимости срочной поддержки в широкой борьбе «против тыловой армии дезертиров, местными средствами она велась до сего времени не особенно успешно, причина этому отсутствие необходимого количества вооруженных сил… В целом ряде волостей дезертиры при помощи местных крепких крестьян разгоняют Советы, захватывают оружие военкомов и создают вооруженные отряды, которые существенно мешают боевым операциям против белых»[1358].

Н. А. Корнатовский уделил в своей работе большое внимание зеленому движению в Псковской губернии, которая «занимала особое место по размаху крестьянских восстаний и дезертирству. Волнения продолжались вплоть до момента окончательной ликвидации в ноябре Северо-западной армии Н. Н. Юденича и носили, таким образом, как бы перманентный характер»[1359]. Тот же автор с доверием отнесся к архивному документу, по которому только в одной волости Великолукского уезда в марте 1919 г. восстало до 4 тыс. дезертиров.

Серьезные волнения и вооруженные выступления на призывной почве начались еще в конце 1918 г. в Псковском и Торопецком уездах. Силу вооруженного крестьянства на Псковщине ощутили еще германские оккупационные власти, отмечавшие наличие у населения большого количества оружия, в том числе и автоматического, которое в условиях военного времени без промедления могло быть пущено в ход при любом конфликте[1360]. Первым крупным «кулацко-дезертирским восстанием» стали события февраля 1919 г. в Новоржевском уезде. Решающую роль в подавлении восставших сыграл коммунистический отряд под руководством «грозы зеленых» Н. А. Порозова[1361]. После усмирения беспорядков явка призывников стала протекать более планомерно. Но последующие мобилизационные мероприятия вызвали только новую волну протестов. Интересно, что при этом была весьма распространена практика, когда принятые на службу отпускались домой на три дня «для устройства домашних дел». Сообщалось, что в большинстве своем эти «отпускники» возвращались гораздо позднее и к тому же враждебно настроенными к советской власти[1362].

В 20-х числах апреля 1919 г. было ликвидировано крупное дезертирское восстание в Холмском уезде, которое поддерживалось местным кулачеством. Сотрудники местной УКД докладывали в губернский центр: «Отмечена попытка дезертиров подговорить крестьян к восстанию на почве продовольственных трудностей. При подавлении было расстреляно 19 человек, после чего дезертиры стали сдаваться в массовом порядке. Возникновение скоплений дезертиров было возможно благодаря почти полному отсутствию вооруженных сил в уезде»[1363]. Данное восстание было симптоматично, оно, по словам Н. А. Корнатовского, поставило на повестку дня «…не борьбу с дезертирами и их укрывателями, а вопрос об объявлении им беспощадной войны»[1364]. Что касается «почвы» подобных восстаний, то ею могло стать любое недовольство политикой большевиков, неуклюжие или грубо-враждебные действия конкретного должностного лица, мобилизации. Уничтожение призывных списков было стандартной приметой крестьянских восстаний по всей России.

Активные действия дезертиров в Порховском уезде в мае 1919 г. сопровождались расстрелами красноармейцев. Оставшаяся документация эвакуированных (или спешно бежавших) местных комдезертир вызывала повышенный интерес со стороны восставших. Так, 20 мая при эвакуации из Острова напавшими дезертирами были уничтожены «бумаги комиссии, относящиеся к регистрации дезертиров»[1365]. Отметим здесь же, что одной из главных целей дезертирских (шире – зеленых) восстаний в исследуемых губерниях были военные комиссариаты. Они подвергались разгрому, личные дела, списки призывников неизменно уничтожались. 24 августа 1919 г. в Городовицкой волости Порховского уезда бандитами была в полном составе убита следственная комиссия. Целью бандитов были собранные комиссией сведения о дезертирах.

Пик дезертирства в Псковской губернии пришелся на май – июнь 1919 г., когда дело борьбы стояло еще на низком уровне, а тяжелая военная обстановка способствовала расцвету зеленого движения. По подсчетам Я. Ф. Барминой и М. Я. Курзиниера, только в период с 15 мая по 6 июля дезертирские восстания произошли как минимум в 35 волостях губернии[1366]. В докладе о состоянии Псковской губернии с 15 мая по 15 июня 1919 г. о зеленом движении говорилось: «В последних числах мая дезертиры начали активно напоминать о себе. Зеленые, скрывающиеся до тех пор в лесах, начали появляться на больших дорогах, устраивать набеги на волостные исполкомы и военкомы, производить разгромы последних, портить железную дорогу и т. п.»[1367] В действовавшем на юге Псковской губернии «бандформировании дезертиров» братьев Жигаловых была создана железная дисциплина, весьма качественно поставлено дело конспирации и разведки[1368]. Упомянем другие формирования зеленых: «шайки» Кислого, Воробья, Федьки-Атамана[1369]. Социальная база восставших была довольно широка. Как о рядовом событии упоминала о вовлечении дезертирами в восстания крестьян-середняков «и даже бедняков» В. Лейкина[1370]. Летом 1919 г. зеленые захватили половину Порховского, Холмского, Псковского уездов, активно действовали в Опочецком и Островском уездах. После подавления одного из весенних восстаний на почве продовольственных затруднений в Торопецком уезде было расстреляно 19 дезертиров. Ранее, 22 мая у деревни Ланёва Гора дезертирами был разбит продотряд[1371]. На заседании Псковского губисполкома 20 июня 1919 г. секретарь Псковского губкома РКП(б) Г. В. Гей отмечал: «Восстания происходят в Псковском, Порховском и Островском уездах и носят грозный характер. Против них действует четыре отряда – Новоржевский, Псковский, Островский и Витебский. Некоторые из них разбиты и потеряли 2 пулемета. Витебский отряд, действующий против дезертиров, сам распался. Повстанцы угрожают штабу 7-й дивизии»[1372]. Зеленые банды в Псковской губернии были уничтожены или частично рассеяны лишь в 1921 г., борьба с более мелкими формированиями продолжалась и в последующие годы.

Руководство дезертирскими, зелеными восстаниями в советской историографии часто приписывалось «белогвардейским агентам». Стремительное наступление эстонцев на Псков в 20-х числах мая 1919 г. было поддержано восстанием дезертиров в районе станции Селезнево на Псковско-Полоцкой железной дороге. Результатом было прекращение железнодорожного сообщения Псков – Полоцк. Для подавления восстания с фронта были отвлечены специальные отряды. Дезертирские восстания в прифронтовой полосе Н. А. Корнатовский увязывал с действиями белогвардейцев – это контрреволюция в тылу. Данный автор привел донесения с мест, указывавшие на наличие в дезертирской среде белогвардейских шпионов, отметил случаи соединения зеленых отрядов с белыми. Незадолго до занятия белыми Пскова, 24 мая 1919 г. председатель ГЧК Г. П. Матсон телеграфировал: «Псков находится в тревожном состоянии. По уездам массовое групповое скопление дезертиров. Вспыхивают организованные дезертирами восстания в связи с белогвардейской и левоэсеровской агитацией»[1373]. Свою роль в подготовке восстания «кулаков и дезертиров» в августе – сентябре в районе Острова и Пскова сыграла и белая пропаганда, воззвания «батьки» Балаховича[1374]. О планомерной работе противников большевиков в дезертирской среде упоминал ярославский исследователь В. П. Рачков. Он привел случаи занятия эсерами должностей в различных учреждениях и фабрикации ими «сотнями» справок и свидетельств об освобождении от службы, которыми снабжали дезертиров[1375].

По донесениям из Новгородской губернии, зеленое движение приобрело там весьма широкий характер и если не дотягивало до уровня Псковщины, то лишь по причине сравнительной удаленности от фронта и границы. В середине мая 1919 г. в Новгородском уезде восстали дезертиры, «пришедшие из Псковской губернии и с фронта». ЦКД отдала весьма жесткое распоряжение подавить восстание всеми силами, поступая с «мятежниками» «беспощадно»[1376]. Неизменным в подобных ситуациях был пункт о повсеместном объявлении самых широких репрессий. Оперативная сводка ВЧК от 30 мая сообщала, что восставшие были вооружены винтовками и гранатами, имели четыре пулемета. Они убивали советских работников и коммунистов, портили линии связи, кроме того, «чинили насилие» над крестьянами, которые не желали к ним присоединяться[1377]. Отдельно отметим, что, по информации ВЧК, дезертиры при отступлении не бросали своих раненых, а забирали их с собой. В ходе крестьянского восстания в ноябре 1919 г. в Звонецкой волости (Тихвинский уезд, Череповецкая губерния) около 150 дезертиров не только разоружили продотряд, но и провели перевыборы в волостной исполком. Восстание было подавлено отрядом ЧК, 65 человек было арестовано[1378].

В конце мая 1919 г. 25 дезертиров разгромили Словитинский волостной военкомат (Старорусский уезд), похитив оттуда оружие, но крестьяне отказались массово примкнуть к выступлению[1379]. Тогда же вспыхнуло вооруженное восстание дезертиров в Тесовской, Полянской и Самокражской волостях, которое было подавлено в начале июня. «Мятежники, успев изолироваться, некоторое время держались неприступно и за это время разбили Тесовский Вол<олостной> Совет, сожгли его дела и дела Волостного Военного Комиссариата, похитили 2 печати и расстреляли 5 человек… Скрывшийся от террора Председатель Полянского Вол<олостного> Совета, до настоящего времени не вернулся и судьба его неизвестна»[1380]. 3 июня в Демянском уезде «имел место организованный мятеж дезертиров» в количестве 200 человек. Восставшие разбили отряд по борьбе с дезертирами, но были все же рассеяны специально высланным карательным отрядом. По сведениям, датированным 7 июня, восстание перекинулось на соседние волости, где «хорошо организованные мятежники» приступили к насильственной мобилизации населения[1381]. Основной причиной происходящего были названы экономические трудности деревни.

В марте 1920 г. в Петрограде член ЦКД М. Лурье высказал мнение о том, что с наступлением весны не следовало ожидать подъема зеленого движения, подобного 1919 г., так как «дезертиры массово устроились на лесозаготовках»[1382]. Отметим, что подобное «канализирование» опасного элемента отчасти было даже выгодно советской власти. Из агрессивного, вооруженного, откровенно преступного русла он «перетекал» в более спокойное и подконтрольное состояние.

Заключение

Проанализировав проблему массового дезертирства в Красной армии в годы Гражданской войны, можно с уверенностью утверждать, что дезертиры представляли собой важный социальный феномен, оказавший влияние как на ход войны, так и на повседневную жизнь города и деревни. Создание огромной Красной армии на призывной основе в условиях общего кризиса государства и общества, в ходе нараставшего гражданского противостояния и на фоне общей усталости от крупномасштабной войны с 1914 г. объективно вылилось в массовое дезертирство. Это явление к концу 1918 г. стало угрожать самому существованию советской власти. Неподготовленность государственного и военного аппарата к естественной волне дезертирства при переходе к принудительным призывам привела к экстренному поиску механизмов борьбы с данным явлением. В конце декабря 1918 г. была создана ЦКД, с февраля 1919 г. в рассматриваемых губерниях началась организация местных комдезертир: окружных, губернских, уездных и волостных. В прифронтовой зоне создавались полевые комдезертир. Функции и полномочия комиссий по борьбе с дезертирством на первом этапе были размыты, они не обладали самостоятельностью и реальными силами. Исследование материалов центральных и региональных архивов позволило отследить ход и принципы организации, комплектования штатов комиссий, механизмы формирования и принятия решений в отношении антидезертирской работы как на Северо-Западе, так и в целом по стране.

Основным звеном в пирамиде комиссий по борьбе с дезертирством были губернские. Сфера деятельности ГКД была чрезвычайно широка. Помимо оперативно-розыскных и судебных функций отметим ведение учета и статистики, составление отчетов и донесений, извлечение оружия и амуниции, унесенных дезертирами, наблюдение и контроль за местными органами власти на предмет снабжения и помощи «семьям честных красноармейцев», инспектирование работы призывных комиссий. Выпуск листовок и воззваний, публичное оглашение приговоров, организация митингов, лекций, собеседований – все это входило в функции ГКД.

ГКД и УКД исследуемого региона постоянно испытывали острый недостаток кадров, средств и боевых сил. За исключением Петроградской ГКД, лишь единицы их сотрудников были членами РКП(б). Нередко квалификация работников вовсе не соответствовала занимаемым должностям. Злоупотребления сотрудников комдезертир зачастую носили бытовой характер, также имели место случаи самоуправства, запредельной небрежности в ведении делопроизводства и статистики. Случаев взяточничества почти не выявлено.

К основным методам борьбы с массовым дезертирством отнесем проведение облав, проверку документов у мужчин призывного возраста, имущественные и земельные конфискации у семей дезертиров, репрессии в отношении родственников-укрывателей и должностных лиц, организацию недель добровольной явки дезертиров, самые разнообразные агитационные меры. Непосредственно в прифронтовой полосе с бегством из частей боролись созданные в 1919 г. дивизионные, армейские, фронтовые ПКД. В зоне своей ответственности с дезертирами сталкивались органы ЧК, милиции.

В целях единообразия решений комдезертир были введены критерии, по которым все дезертиры разделялись на две большие категории: злостные и по слабости воли. Наказание дезертиров не было основной задачей создаваемой системы. Она была ориентирована на пополнение армии из среды «случайных» дезертиров, действовавших несознательно, не совершавших серьезных преступлений. Широко распространено мнение о жестоких расправах с дезертирами, но, как правило, расстрельные приговоры были вызваны серьезными отягчающими обстоятельствами (контрреволюционная деятельность, побеги с фронта, уголовные преступления). За 1919 г. Петроградской ГКД было вынесено 22 смертных приговора, приведенных в исполнение. До 1 декабря 1919 г. по Новгородской губернии было расстреляно 27 дезертиров, то есть каждый 133-й злостный дезертир. Мягкость большинства решений дезертирских дел противоречила постоянному рефрену официальной пропаганды о неизбежности суровых кар за данное военное преступление. Возвращение ряда дезертиров в их же военные части практически без наказания вносило смятение в сердца «честных красноармейцев».

Практика вынесения приговоров по делам дезертиров определялась нуждами и проблемами конкретного времени и места: остротой дезертирского вопроса, проведением агитационной кампании, периодом ужесточения наказания к неявившимся, наступавшим после недель добровольной явки, близостью фронта, потребностью армии в пополнении, хозяйственными нуждами, заигрыванием с деревней и т. д. Не перегнуть палку в карательной политике, соблюсти правило «все в меру» – вот основной принцип судебной деятельности ГКД и революционных трибуналов.

Система комдезертир была довольно громоздким и трудноуправляемым образованием. На протяжении двух лет и четырех месяцев их существования они постоянно реформировались, ряд функций комиссий дублировался другими органами. Один из организаторов дела борьбы с дезертирством председатель ЦКД С. С. Данилов считал создание комиссий чуть ли не ошибочным курсом. Роль комдезертир в деле борьбы с массовым дезертирством представляется двойственной. С одной стороны, они способствовали сдерживанию данного явления, систематизации борьбы, возвращению в армию сотен тысяч бывших дезертиров. С другой – появление новых органов со своими штатами, их трения с военкоматами, при которых они фактически и находились, прочими государственными и партийными учреждениями только затрудняли и запутывали работу. Кроме того, активная деятельность комиссий зачастую запугивала случайных дезертиров, и они, боясь сдаться добровольно, «погружались все ниже в пучину», вступая на откровенно преступный путь.

Для борьбы с дезертирством государство не ограничивалось силовыми и экономическими акциями, а вынуждено было всеми силами работать как на предупреждение данного военного преступления, так и на побуждение дезертиров к добровольной сдаче. В работе выявлена огромная роль печатной прессы в деле борьбы с дезертирством, которая, кроме клеймения данного порока официальным словом, служила чуть не единственной связью города и деревни, внося минимальную конструктивность в эту борьбу в волостях. Чтения газет и беседы вокруг них были одной из немногих доступных форм ведения агитационной работы вообще и антидезертирской в частности[1383]. Подобно тому как комиссии по борьбе с дезертирством были вынуждены менять свою «тактику подхода к населению» в связи с меняющейся обстановкой войны, так же и пресса должна была быть чрезвычайно чуткой к задаче времени и места и оперативно вести агитационно-пропагандистскую деятельность с учетом большого количества переменных. За некоторым исключением газеты нередко едва ли не бойкотировали данную работу, несколько «оживая» под давлением местных комдезертир и комитетов РКП(б) во время общегосударственных кампаний.

Несмотря на все недочеты, экономические меры борьбы были весьма эффективным оружием в руках государства. Это были не абстрактные кары на голову дезертиров, рассыпавшиеся государственной пропагандой, а очень конкретное и болезненное «наказание рублем». С одной стороны, государство предоставляло (или обещало) всяческую помощь и поддержку семьям красноармейцев, которую те, естественно, теряли в случае дезертирства. С другой – власть карала семью «бегунца» самым чувствительным образом – конфискациями. Перед крестьянином стоял выбор: укрыть дома дезертира и подвергнуться такому риску или заставить его вернуться в армию. Красноармеец должен был осознать, что своим побегом он толкает родных на голодную смерть.

Массовое дезертирство было общей проблемой всех воюющих сторон. Оно было определенной реакцией населения на глобальную трагедию, одной из стратегий выживания, «шкурничеством» в буквальном смысле слова. Самоустранение от войны было принципом поведения множества людей. Индивидуальное желание уклониться от мобилизации или дезертировать сочеталось с готовностью различных групп укрыть их. Такая поддержка санкционировала преступление. Представления о люфте между законом (государственной позицией) и справедливостью (народной правдой) играли здесь на руку дезертирам.

Типология дезертирства определяется широтой понятия: под дезертирами в исследуемую эпоху понимались не только бежавшие из армейских рядов, но и уклонившиеся от призыва (они насчитывали до трех четвертей всех отнесенных к категории дезертиров), перебежчики. Дезертирство во многом носило сезонный характер и было приурочено к периодам полевых работ. Дезертирство в военных частях возрастало не в моменты активных боевых действий, а в периоды затишья.

Рассматривая причины бегства из воинских частей, нужно в первую очередь говорить о факторах материальных, главным образом о недостатке пищи, эпидемиях, совершенно неудовлетворительном казарменно-бытовом положении. Все это накладывалось на неуверенность большинства красноармейцев в чьей бы то ни было правоте, ужасные условия жизни и поражения на фоне отсутствия политического просвещения и зачастую даже мер по элементарному поддержанию боевого духа. К тому же солдаты на фронте не могли не переживать за свои семьи в год голода, пика войны и повсеместного бандитизма. «Шкурничество» в прямом смысле слова стало тактикой поведения множества людей. Антивоенные настроения крестьян нельзя считать проявлением их антигосударственности или антисоветизма, они определялись вполне рациональными соображениями и логикой жизни в условиях военного коммунизма. В 1918–1919 гг. большинство дезертиров составляли семейные красноармейцы старших возрастов, с конца 1920 г. активно росла доля молодых.

К 31 октября 1920 г. по Петроградской губернии были извлечены 91 500, по Новгородской – 79 831, по Псковской – 120 000 дезертиров. Многие из них бежали вновь, следственные документы позволяют проследить истории четырех- и пятикратных дезертиров. Уровень добровольной явки на Северо-Западе был заметно ниже, чем по стране в целом, – свою специфику накладывали пограничное положение Петроградской и Псковской губерний и частичное занятие западных уездов региона белыми войсками. Сельские власти нередко или выступали прямыми укрывателями дезертиров, или были связаны круговой порукой, страхом. С начала 1919 г. в исследуемом регионе вспыхнуло множество крестьянских восстаний, как организованных дезертирами, так и поднятых крестьянами при проведении мобилизаций в Красную армию. Особенно остро эта проблема стояла в Псковской и Новгородской губерниях. В прифронтовых районах активно оперировали формирования зеленых. Особенностью Петрограда была большая доля «злостных» дезертиров, которые, кроме того, являлись пополнением криминальной среды города и отчасти выходили из нее. В условиях почти поголовной проверки документов в городах появилась целая преступная индустрия – подделка документов и продажа их дезертирам.

Повальное дезертирство прекратилось лишь по окончании Гражданской войны. Власти со своей стороны были заинтересованы в легализации многочисленной дезертирской массы, в том, чтобы они «вышли из тени». Недели добровольной явки дезертиров проводились на Северо-Западе и в 1922 г., а для заключенных тюремные сроки многократно сокращались. Переход к мирной жизни вызвал известное упорядочивание законодательства и отнесение дезертирства в разряд уголовных преступлений с единообразной и повсеместно действующей системой наказаний. Таким образом, создается впечатление, что массовое явление, которое власть едва ли не каждодневно требовала окончательно искоренить в кратчайшие сроки, пошло на спад и прекратилось в результате естественных причин и «само собой». Действительно, огромные усилия были потрачены на борьбу с этим злом, но обернулись на практике только его сдерживанием, но это «сдерживание», как оказалось, было необходимым и достаточным результатом, противникам большевиков не удалось добиться и этого. Говоря о массовом дезертирстве красноармейцев и уклонении от призыва, необходимо помнить, что советской власти всеми правдами и неправдами в тяжелейших условиях все же удалось создать пятимиллионную боеспособную Красную армию, которая и победила в Гражданской войне.

Источники и литература

1. Архивные материалы

1.1. Федеральные архивы

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ)

Ф. А-353 – Министерство юстиции РСФСР (Минюст РСФСР).

Ф. Р-130 – Совет народных комиссаров РСФСР (СНК РСФСР) (1917–1946), Совет Министров РСФСР (1946–1991).

Ф. Р-393 – Народный комиссариат внутренних дел РСФСР (НКВД РСФСР).

Ф. Р-1235 – Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК).

Ф. Р-7274 – Центральная комиссия по борьбе с трудовым дезертирством (Центркомтруд) при Наркомате труда РСФСР.

Российский государственный архив Военно-морского флота (РГА ВМФ)

Ф. Р-5 – Управление делами Народного комиссариата по морским делам.

Ф. Р-174 – Военный трибунал Краснознаменного Балтийского флота.

Российский государственный военный архив (РГВА)

Ф. 11 – Всероссийский главный штаб (Всероглавштаб).

Ф. 200 – Управление 15-й армии (бывш. Армейская группа войск Латвии, Армия Советской Латвии).

Ф. 25888 – Ленинградский военный округ (ЛВО) (бывш. Петроградский (ПВО)).

1.2. Региональные архивы

Государственный архив Новгородской области (ГАНО)

Ф. Р-1527 – Новгородский губернский военкомат.

Ф. Р-1558 – Новгородский губернский ревтрибунал.

Государственный архив новейшей истории Псковской области (ГАНИПО)

Ф. 1 – Псковский губернский комитет РКП(б).

Государственный архив Псковской области (ГАПО)

Ф. Р-51 – Новоржевский уездный и волостной комиссариаты, комиссия по борьбе с дезертирством (1918–1926).

Ф. Р-609 – Псковский губернский военный комиссариат по военным делам (1918–1925).

Ф. Р-626 – Псковский губернский революционный трибунал (1918–1925).

Ленинградский областной государственный архив в г. Выборге (ЛОГАВ)

Ф. Р-2450 – Петроградские суды по делам о дезертирах.

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб.)

Ф. 1 – Петроградский комитет РКП(б).

Ф. 1728 – Личные дела.

Ф. 3631 – Военный совет (Комитет обороны) Петроградского укрепленного района.

Ф. 9087 – Учетные и регистрационные карточки, партийные билеты членов и кандидатов в члены РКП(б) образца 1917–1920 гг.

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб.)

Ф. 83 – Военная секция Петроградского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов.

Ф. 175 – Чрезвычайные революционные тройки обороны Петрограда.

Ф. 1000 – Петроградский губернский исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов.

Ф. 2315 – Колпинский районный комитет РКП(б).

Ф. 2354 – Комиссия по борьбе с дезертирством 1-го района (Райкомдезертир) Петрограда.

Ф. 2462 – Комиссия по борьбе с дезертирством Шлиссельбургского уезда.

Ф. 5275 – Петроградская губернская комиссия по борьбе с дезертирством.

Ф. 6750 – Детскосельский уездный военный комиссариат.

1.3. Музейные архивохранилища

Архив Государственного музея истории религии (АГМИР)

Ф. 2 – Архив Московского объединенного совета религиозных общин и групп.

Ф. 3 – Архив В. Д. Бонч-Бруевича.

2. Законодательные акты

Декреты Советской власти: Т. 1–18. М., 1957–2009.

Журналы заседаний Временного правительства: в 4 т. М.: РОССПЭН, 2001–2004. Т. 1 (2001).

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1920 г. М.: Б. и., 1943.

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1921 г. М.: Б. и., 1944.

3. Труды государственных, военных и партийных деятелей

Гарин С. Как Советская власть заботится о красноармейцах и их семьях. М.: Изд-во ПУР РВСР, 1919.

Гусев С. И. Гражданская война и Красная Армия. Сборник военно-теоретических и военно-политических статей (1918–1924). М.; Л.: Гиз, 1925.

Данишевский К. Х. Революционные военные трибуналы. М.: Изд-во РВТ Республики. 1920.

Доклад тов. Троцкого перед командирским и комиссарским составом Москвы // Военный вестник. М., 1921. № 8.

Коллонтай А. М. Избранные статьи и речи. М.: Политиздат, 1972.

Коллонтай А. М. Не будь дезертиром. Киев: Всеукраинское издательство при Исполнительном Комитете Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, 1919.

Ленин В. И. Полн. собр. соч.: в 55 т. 5-е изд. М.: Госполитиздат, 1958–1965.

Смилга И. Строительство армии. М.: Изд-во ПУР РВСР, 1920.

Строительство Красной Армии: сборник под ред. В. Г. Шарманова. М.: Гос. изд-во, 1919.

Троцкий Л. Д. История русской революции: в 2 т. М., 1997.

Троцкий Л. Наше военное строительство и наш фронт: Доклад на 7-м Всероссийском съезде Советов 7 дек. 1919 г. (стеногр. отчет). М.: ПУР, 1919.

Троцкий Л. Д. Моя жизнь: Опыт автобиографии. Иркутск: Сибирское книжное изд-во, 1991.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 1–21. М.; Л.: Гос. изд-во, 1925–1927. Т. 17. Ч. 1–2 (1925–1926).

Тухачевский М. Н. Избранные произведения: в 2 т. М.: Воениздат, 1964. Т. 1.

Угланов Н. А. В огне борьбы // Красная летопись. 1930. № 1.

4. Сборники документов

Антивоенные выступления на русском фронте в 1917 году глазами современников (воспоминания, документы, комментарии) / авт. – сост. С. Н. Базанов. М.: Издат. центр ИРИ РАН, 2010.

Великая Октябрьская социалистическая революция. Хроника событий: в 4 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1957–1961. Т. 2 (1959).

В. И. Ленин и ВЧК. Сборник документов (1917–1922). М.: Политиздат, 1987.

«Горячешный и триумфальный город». Петроград: от «военного коммунизма» к НЭПу: документы и материалы / сост., авт. предисл. и коммент. М. В. Ходяков. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2000.

Гражданская война в России (1918–1921 гг.): хрестоматия / сост. С. Пионтковский. М.: Изд-во Коммунистического ун-та им. Я. Свердлова, 1925.

Директивы Главного командования Красной Армии (1917–1920 гг.): сборник документов. М.: Воениздат, 1969.

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922 гг.): сборник документов: в 4 т. М.: Воениздат, 1971–1978. Т. 1.

Документы о героической обороне Петрограда в 1919 г. М.: Огиз: Госполитиздат, 1941.

Комитеты деревенской бедноты: сборник документов. Л.: Ленинградское газетно-журнальное и книжное изд-во, 1947.

Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. / сост., введение и примеч. В. П. Наумова, А. А. Косаковского. М., 1997.

Лубянка: Органы ВЧК – ОГПУ – НКВД – МГБ – МВД – КГБ. 1917–1991: справочник / под ред. акад. А. И. Яковлева; авт. – сост.: А. И. Кокурин, М. В. Петров. М.: МФД, 2003.

МЧК. Из истории Московской чрезвычайной комиссии: сборник документов (1918–1921 гг.). М.: Московский рабочий, 1978.

Неизвестная Россия. XX век: Архивы. Письма. Мемуары: в 4 кн. / Моск. город. объединение архивов: сост. В. А. Козлов, С. М. Завьялов. М.: Историческое наследие, 1992–1993. Кн. 2 (1992).

Петроградские листовки Гражданской войны, 1918–1920 гг. Л.: Огиз: Госполитиздат, 1944.

Протоколы XI съезда РКП(б). М.: Партиздат, 1936.

Протоколы Восьмой Всероссийской конференции РКП(б). М.: Партиздат, 1934.

Протоколы съездов и конференций ВКП(б). Девятый съезд РКП(б) / под ред. Н. Л. Мещерякова. М.: Партиздат, 1934.

Реввоенсовет Республики: Протоколы 1918–1919: сборник документов. М: Русский мир, 1997.

Реввоенсовет Республики. Протоколы 1920–1923: сборник документов. М: Эдиториал УРСС, 2000.

Руководство к декретам и постановлениям о дезертирах и дезертирстве. Пг.: Изд-во Комиссариата по воен. делам гор. Петрограда и Петроградской губ., 1919.

Руководство по борьбе с дезертирством. С приложением анкеты дезертира. М.: Изд-во ВЦИК. Военный отдел, 1919.

Сборник документов и материалов по истории Псковского края (IX–XX вв.): учебное пособие / под ред. Е. П. Иванова. Псков: Б. и., 2000.

Сборник постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. 3. М.: Б. и., 1919.

Сборник приказов и приказаний по Петроградскому военному округу за 1919 г. в области политической и культурно-просветительской работы в Красной Армии. Пг.: Политико-просветительское управление Петроградского военного округа, 1920.

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918–1939: Документы и материалы: в 4 т. / под ред. А. Береловича, В Данилова, Ю. Мошкова [и др.]. М.: РОССПЭН, 1998–2012. Т. 1: 1918–1922 гг. (2000).

5. Источники личного происхождения

Ransome А. The crisis in Russia. 1920 / The Project Gutenberg EBook. URL: http://www.gutenberg.org/1/3/2/1326 (дата обращения: 06.10.2016).

1919. Великая оборона Красного Петрограда: воспоминания рабочих, работниц, крестьян, красноармейцев, краснофлотцев, курсантов. Л.: Красная газета, 1929.

Бьюкенен Д. Мемуары дипломата. М.: Междунар. отношения, 1991.

Гершельман А. В рядах Северо-Западной армии // Белая борьба на Северо-Западе России. М.: Центрполиграф, 2003.

Гиппиус З. К. Петербургские дневники. 1914–1919 гг. // Литература русского зарубежья: Антология: в 6 т. М.: Книга, 1990–1997. Т. 1, кн. 2.

Гурьев С. С. Против врага. Чрезвычайный суд революции // Героическая оборона Петрограда в 1919 году (воспоминания участников). Л.: Лениздат, 1959.

Дан Ф. И. Два года скитаний. Воспоминания лидера российского меньшевизма. 1919–1921. М.: ЗАО Центрполиграф, 2006.

Деникин А. И. Очерки русской смуты: Крушение власти и армии. Февр. – сент. 1917. Минск.: Харвест, 2002.

Деникин А. И. Очерки русской смуты: Вооруженные силы Юга России: Заключительный период борьбы. Янв. 1919 – март 1920. Минск.: Харвест, 2002.

Куприн А. И. Купол Св. Исаакия Далматского // Белая борьба на Северо-Западе России. М.: Центрполиграф, 2003.

Оськин Д. М. Записки военкома. М., 1931.

Пирейко А. В. В тылу и на фронте империалистической войны: воспоминания рядового. Л.: Рабочее изд-во «Прибой», 1926.

Пришвин М. М. Дневники. 1918–1919. СПб.: Росток, 2008.

Пришвин М. М. Дневники 1920–1922 гг. М.: Московский рабочий, 1995.

Реден Н. Сквозь ад русской революции: Воспоминания гардемарина. 1914–1919. М.: Центрполиграф, 2006.

6. Литературные произведения

Бедный Д. Собр. соч.: в 8 т. М.: Худож. лит., 1963–1965. Т. 2–4.

Маяковский В. В. Собр. соч.: в 8 т. М.: Правда, 1968. Т. 2.

Федорченко С. З. Народ на войне. М.: Советский писатель, 1990.

7. Периодическая печать

Беднота. 1919–1920. Издание ЦК РКП(б).

Боевая правда. 1919–1920. Орган Политуправления 7-й армии.

Деревенская коммуна. 1919–1920. Издание Иногороднего отдела Комиссариата внутренних дел СКСО.

Звезда. 1919–1920. Орган Новгородского исполкома Советов и Новгородского губернского комитета РКП(б).

Известия Народного комиссариата по военным делам. 1919–1921.

Северная коммуна (Известия Петроградского Совета). 1919–1920.

Красноармеец. 1919–1920. Издание Политотдела РВСР.

Петроградская правда. 1919. Орган Петроградской организации РКП(б).

Правда. 1919–1920. Издание ЦК и МК РКП(б).

Псковский набат. 1918–1919. Орган губернского комитета РКП(б) и губернского Исполкома Советов.

8. Исследования

Armeen und ihre Deserteure: Vernachlässigte Kapiteleiner Militärgeschichte der Neuzeit / hrsg. von Ulrich Bröckling und Michael Sikora. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1998.

Figes O. A People’s Tragedy: The Russian Revolution: 1891–1924. N.Y.: Penguin Books, 1998.

Pöppel L. The Rhetoric of Pravda Editorials. Stockholm: Intellecta DocuSys, 2007.

Ulam B. Adam. The Bolsheviks. London, 1998.

Алешкин П. Ф., Васильев Ю. А. Крестьянская война в России в условиях политики военного коммунизма и ее последствий (1918–1922 гг.). М.: «Голос-Пресс», 2010.

Асташов А. Б. Членовредительство и симуляция болезней в русской армии во время Первой мировой войны // Новый исторический вестник. 2012. № 34.

Балясников А. Б. Военная секция Петроградского совета в годы гражданской войны и военной интервенции // Ленинградский совет в годы гражданской войны и социалистического строительства 1917–1937 гг.: сборник статей / отв. ред. М. П. Ирошников. Л.: Наука, 1986.

Бармина Я. Ф. Курзиниер М. Я. Из истории организации Красной Армии в Псковской губернии в 1918–1919 гг. // Красная летопись. 1930. № 1.

Баторский М. Бандитизм и борьба с ним. Б. м.: Изд-во РВС Западного фронта, 1921.

Борисов Е. Печатная пропаганда на фронте // Война и революция. 1929. № 12.

Будницкий О. Б. Российские евреи между красными и белыми. М.: РОСС-ПЭН, 2006.

Буйский А. Красная армия на внутреннем фронте: Борьба с белогвардейскими восстаниями, повстанчеством и бандитизмом. М.; Л.: Гиз, 1929.

Булдаков В. П. Красная смута: природа и последствия революционного насилия. М.: РОССПЭН, 1997.

Булдаков В. П. От войны к революции: рождение «человека с ружьем» // Революция и человек. Быт, нравы, поведение, мораль. М.: ИРИ РАН, 1997.

Бутник-Сиверский Б. С. Советский плакат эпохи гражданской войны. 1918-1921. М.: Изд-во Всероссийской книжной палаты, 1960.

Васильев М. «Пока послужим, а потом убежим»: дезертирство в Псковской губернии // Родина. 2011. № 2.

Васильев М. В. Крестьяне Псковской губернии в годы Гражданской войны 1917–1920 гг.: дис. … канд. ист. наук. Псков, 2014.

Вирясова Н. В. Розыск и задержание военнослужащих, уклонившихся от военной службы: истоки, реалии, перспективы совершенствования // Политематический сетевой электронный научный журнал Кубанского государственного аграрного университета. 2014. № 102. URL: http://ej.kubagro.ru/2014/08/pdf/74.pdf (дата обращения: 06.10.2016).

Вишняк М. В. Черный год. Париж: Франко-Русская печать, 1922.

Вронский О. Г. Крестьянство и власть (1900–1923). Тула: Рарус, 1993.

Галин В. В. Интервенция и гражданская война. М.: Алгоритм, 2004.

Геронимус А. А. Рабочий Петроград и Юденич // Красная летопись. 1929. № 5.

Геронимус А. А. Разгром Юденича. М.; Л.: Гос. изд-во, 1929.

Гоголевский А. В. Петроградский Совет в годы гражданской войны. Л.: Наука, 1982.

Голдин В. И. Россия в Гражданской войне: Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980-х – 90-е годы). Архангельск: Боргес, 2000.

Головин H. H. Россия в Первой мировой войне. М.: Вече, 2006.

Дайнес В. О. Штрафбаты и заградотряды Красной Армии. М.: Эксмо: Яуза, 2010.

Долгова А. В. Дезертирство в Красной и Белой армиях в 1917–1922 гг. // Вестник Пермского университета. История. 2008. № 7.

Долгова А. В. Тема дезертирства в Гражданской войне в отечественной и зарубежной историографии в первые годы советской власти // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2009. № 12.

Измозик В. С. Глаза и уши режима: Государственный политический контроль за населением Советской России в 1918–1928 гг… СПб.: Изд-во СПбУЭиФ, 1995.

Ильин Ю. А. Советская власть и крестьянство в дни революции и гражданской войны: обзор отечественной литературы периода 1918 года – середины 80-х годов // Вестник Ивановского государственного университета. Вып. 2 (История. Философия. Психология. Педагогика). 2000.

История гражданской войны в СССР. 1917–1922: в 5 т. М.: Госполитиздат, 1935–1960. Т. 4 (1959).

Кабытов П. С. Антивоенные настроения российских крестьян // Россия в ХХ в.: Реформы и революции: в 2 т. М.: Наука, 2002. Т. 1.

Кайдалова И. А., Кайдалов Г. А. Страницы истории Палкинского района Псковской области. Псков: Б. и., 2008.

Какурин Н. Е., Вацетис И. И. Гражданская война. 1918–1921 / под ред. А. С. Бубнова и др. СПб.: Полигон, 2002.

Какурин Н. Е. Как сражалась революция: в 2 т. М.: Политиздат, 1990. Т. 1: 1917–1918.

Калкина Е. М. Документы ГАПО о социальной политике большевиков в годы гражданской войны // Псковская губерния и ее архив: история и современность: материалы научно-практической конференции 16 нояб. 2001. Псков: Б. и., 2001.

Канищев В. В. Приспособление ради выживания (мещанское бытие эпохи «военного коммунизма») // Революция и человек. Быт, нравы, поведение, мораль. М.: Издат. центр ИРИ РАН, 1997.

Клибанов А. И. Религиозное сектантство и современность (социальные и исторические очерки). М.: Наука, 1969.

Коган П. С. Красная армия в нашей литературе. М., 1926.

Кожевников М. В. История Советского суда / под ред. И. Т. Полякова. М.: Юр. изд-во, 1948.

Козаков А. Общие причины возникновения бандитизма и крестьянских восстаний // Красная Армия. 1921. № 9.

Кондрашин В. В. Крестьянство России в Гражданской войне: к вопросу об истоках сталинизма. М.: РОССПЭН, Фонд первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2009.

Кормина Ж. В. Проводы в армию в пореформенной России: Опыт этнографического анализа. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Корнатовский Н. А. Борьба за Красный Петроград. М.: АСТ, 2004.

Крапивин М. Ю., Лейкин А. Я., Далгатов А. Я. Судьбы христианского сектантства в Советской России (1917 – конец 1930-х г.). СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003.

Кривошеев Г. Ф. О дезертирстве в Красной Армии // Военно-исторический журнал. 2001. № 6.

Крестьянский фронт 1918-1922 гг.: сборник статей и материалов / под ред. А. В. Посадского. М.: АИРО-XXI, 2013.

Кукушкин В. Л. Армейское и трудовое дезертирство в среде вологодского крестьянства в 1919–1921 годах // Вологда: Краеведческий альманах. Вып. 3. Вологда: Легия, 2000.

Кукушкин В. Л. «Марш зеленых» как источник по истории социального протеста крестьянства на Европейском Севере России в 1919 г. // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2016. № 1–5.

Купайгородская А. П. Оружием слова: листовки петроградских большевиков 1918–1920 гг. Л.: Лениздат 1981.

Курзиниер М. Я. Из истории создания Красной армии в Псковской губернии в 1918–1919 гг. // Красная летопись. 1930. № 1.

Черная книга коммунизма: Преступления, террор, репрессии: [95 миллионов жертв] / Ст. Куртуа, Н. Верт, Ж.-Л. Панне [и др.] / пер. с фр. М.: Три века истории, 2001.

Лебедев Н. А. Очерки истории кино СССР. Немое кино (1918–1934). М.: Искусство, 1965.

Лейкина В. Поход Юденича. М.; Л.: Прибой; Госиздат, 1929.

Лившин А. Я. Настроения и политические эмоции в Советской России: 1917– 1932 гг. М.: РОССПЭН, 2010.

Маликов С. В. Расследование преступлений в районах вооруженного конфликта. М.: Компания Спутник+, 2004.

Медведев Е. И. Гражданская война в Среднем Поволжье (1918–1919 гг.). Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1974.

Мельгунов С. П. Красный террор в России. 1918–1921. М.: PUICO, P. S., 1990.

Мовчин Н. Комплектование Красной армии (Исторический очерк). [Л.]: Изд. воен. типографии упр. делами Наркомвоенмор и РВС СССР, 1926.

Молодцыгин М. А. Красная Армия: рождение и становление, 1917–1920 гг. М.: ИРИ, 1997.

Молчанов Л. А. Газетная пресса России в годы революции и Гражданской войны (окт. 1917 – 1920 г.). М.: Издатпрофпресс, 2002.

Муклевич Р. Политработа в боевой обстановке. М.: Авиаиздательство, 1926.

Мусаев В. И. Политическая история Ингерманландии в конце XIX-ХХ в. Кишинев; СПб.: Nestor-historia, 2001.

Мусаев В. И. Преступность в Петрограде в 1917–1921 гг. и борьба с ней. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001.

Нехотин В. «О брат мой, о поэт! – тяжел удел у нас…» // Новое литературное обозрение. 1999. № 40.

Никонов В. Партийное строительство в Псковщине 1918–19 гг.: очерк // Красная летопись. 1930. № 2.

Овечкин В. В. Дезертирство из Красной армии в годы гражданской войны // Вопросы истории. 2003. № 3.

Оликов С. Дезертирство в Красной армии и борьба с ним. Л.: Изд. воен. типографии упр. делами Наркомвоенмор и РВС СССР, 1926.

Оноколов Ю. П. Уклонения от военной службы (исторические, уголовно-правовые, криминологические аспекты). Новороссийск: СТМ Торг, 2007.

Оппель В. А., Федоров С. П. Наставление к определению вероятности саморанения огнестрельным оружием («самострела»). Пг.: Петр. окр. воен. – сан. упр., 1920.

Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. М.: Стрелец, 2001.

Оськин М. В. Неизвестные трагедии Первой мировой: Пленные. Дезертиры. Беженцы. М.: Вече, 2011.

Очерки истории Псковской организации КПСС / отв. ред. З. П. Антонова. Л.: Лениздат, 1971.

Павлюченков С. А. Крестьянский Брест, или предыстория большевистского нэпа. М.: Русское книгоиздательское товарищество, 1996.

Пайпс Р. Русская революция: [в 3 кн.]. М.: Захаров, 2005. Кн. 3: Россия под большевиками. 1918–1924.

Панькин С. И. Дезертирство на Южном Урале в 1920–1921 годах как проявление отклоняющегося поведения // Вестник Челябинского ун-та. 2002 (Серия 1. История).

Портнов В. В., Славин М. М. Правовые основы строительства Красной армии 1918–1920 гг.: историко-юридическое исслед. М.: Наука, 1985.

Поршнева О. С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Екатеринбург: УрО РАН, 2000.

Посадский А. В. Всеобщая мобилизация русской армии в 1914 г. и крестьянство (по материалам Саратовской губернии) / Россия в ХХ в.: Реформы и революции: в 2 т. М.: Наука, 2002. Т. 1.

Пухов Г. С. Как вооружался Петроград (Строительство Красной армии в Петроградском военном округе в 1918-1919 гг.). М.: Гос. воен. изд-во, 1933.

Пухов Г. С. Строительство Красной Армии в Петрограде и Округе (Окончание) // Красная летопись. 1930. № 1.

Ратьковский И. С. Восстановление в России смертной казни на фронте летом 1917 г. // Новейшая история России. 2015. № 1(15).

Ратьковский И. С. Красный террор и деятельность ВЧК в 1918 году. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006.

Россия и СССР в войнах XX в. Потери вооруженных сил: статистическое исследование / под общ. ред. Г. Ф. Кривошеева. М.: ОЛМА – ПРЕСС, 2001.

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973.

Скерский К. В. Красная армия в освещении современников белых и иностранцев. 1918–1924. М.; Л.: Гос. воен. изд-во, 1926.

Сорокин П. А. Социология революции. М.: Астрель, 2008.

Сухова О. А. Десять мифов крестьянского сознания: Очерки истории социальной психологии и менталитета русского крестьянства (конец XIX – начало XX в.) по материалам Среднего Поволжья. М.: РОССПЭН, 2008.

Тархова Н. С. Красная Армия – связующее звено между крестьянством и властью // Крестьяне и власть: материалы конференции. М.; Тамбов: Б. и., 1994.

Умнов А. С. Гражданская война и среднее крестьянство (1918-1920 гг.). М.: Воениздат, 1959.

Федяшин В. В. Проблема военного дезертирства: историко-социологический аспект // Вестник Башкирского гос. пед. ун-та. 2000. № 1.

Френкин М. Русская революция 1917–1918. Мюнхен: ЛОГОС, 1978.

Ходяков М. В. Петроградская комиссия по борьбе с дезертирством в годы гражданской войны // Петербургские чтения – 97. СПб.: Русско-Балтийский информ. центр БЛИЦ. 1997.

Че-Ка: материалы по деятельности чрезвычайных комиссий. Берлин: Изд-во Центрального Бюро партии социалистов-революционеров, 1922.

Чудакова М. С. Роль чрезвычайных комиссий в борьбе с дезертирами (1918-1920 гг.) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2012. № 3.

Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905-1907 гг. – 1917-1922 гг. М.: Весь мир, 1997.

Щеголихина С. Н. О воинской дисциплине в Белой и Красной армиях // Вопросы истории. 1996. № 2.

Ямщиков С. В. Армейский фактор революций 1917 года в России / Россия в ХХ в.: Реформы и революции: в 2 т. М.: Наука, 2002. Т. 1.

Яров С. В. Крестьянин как политик. Крестьянство Северо-Запада России в 1918–1919 гг.: политическое мышление и массовый протест. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999.

Список сокращений

ВГШ – Всероссийский главный штаб

ВКД – волостная комиссия по борьбе с дезертирством

ВНУС – войска внутренней службы

ВОХР – войска внутренней охраны республики

ВРТ – военно-революционный трибунал

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет

ГВК – губернский военный комиссариат

ГКД – губернская комиссия по борьбе с дезертирством

ГРТ – губернский революционный трибунал

ГЧК – губернская чрезвычайная комиссия

НКЮ – Народный комиссариат юстиции

ОВК – окружной военный комиссариат

ОКД – окружная комиссия по борьбе с дезертирством

ОСРОГ – Объединенный совет религиозных общин и групп

ПКД – полевая комиссия по борьбе с дезертирством

ПУР – политическое управление

РВСР – Революционный военный совет Республики

РКД – районная комиссия по борьбе с дезертирством

СКСО – Совет коммун Северной области

СРКО – Совет рабоче-крестьянской обороны

УВК – уездный военный комиссариат

УКД – уездная комиссия по борьбе с дезертирством

ЦКД – Центральная комиссия по борьбе с дезертирством

Приложения

Приложение 1. Основные постановления и декреты советской власти о борьбе с дезертирством

СОВЕТ РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ ОБОРОНЫ РСФСР

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

от 25 декабря 1918 года

О ДЕЗЕРТИРСТВЕ[1384]

В то время, как главная масса Рабоче-Крестьянской Красной Армии честно борется на фронте, стойко перенося все тяготы, сопряженные с военными действиями в зимнюю пору года, некоторые порочные, а подчас и несознательные элементы самовольно отлучаются из своих частей и отправляются в глубокий тыл или места своего постоянного жительства.

Признавая такое явление одним из самых тяжких и позорных преступлений и находя необходимым обратить всю энергию государственной власти для борьбы с ним, Совет Рабоче-Крестьянской Обороны предписывает всем Советским учреждениям немедленно приступить к повсеместному розыску дезертиров и передаче их в руки власти.

Одновременно на Революционный Военный Совет Республики возлагается:

I. Не приостанавливая начатой борьбы с дезертирством, принять меры к тому, чтобы те дезертиры, которые в течение двухнедельного срока со дня опубликования особого приказа, добровольно явятся в распоряжение военных властей, были бы освобождены от наказаний при непременном, однако, зачислении добровольно явившихся из отлучки в войсковых частях на особый учет, с тем, чтобы в случае новых нарушений революционного долга, они подвергались законной каре в высшей ее степени, сравнительно с виновными в тех же проступках и преступлениях остальными солдатами Красной Армии. Эта льгота не распространяется на самовольно оставивших свои части или уклоняющихся от учета после опубликования настоящего Постановления.

II. Для непосредственного осуществления мер для борьбы с дезертирством:

1. Учредить Центральную временную комиссию в составе представителей Всероссийского Главного Штаба, Всероссийского Бюро военных комиссаров и Народного Комиссариата Внутренних Дел.

2. Предоставить указанной в п. 1 Центральной комиссии по борьбе с дезертирством привлекать к совместной с нею деятельности и для учреждения вспомогательных органов на местах представителей соответствующих учреждений и отдельных лиц, необходимых по ходу работ названной комиссии.

3. Расходы упомянутой в пункте 1 комиссии, а равно ведомств и учреждений, привлекаемых к борьбе с дезертирством, относить на кредит, ассигнуемый на «расходы особого назначения, вызываемые военными действиями», возложив испрошение необходимых для указанной цели кредитов и отчетность в их расходовании, по принадлежности, на подлежащие ведомства и учреждения.

4. Революционный Военный Совет Республики отпускает в распоряжение Центральной временной комиссии по борьбе с дезертирством два миллиона рублей, в виде аванса на чрезвычайные расходы.

5. Развить при ближайшем участии Всероссийского Бюро Военных Комиссаров и Военного Отдела издательства Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета путем митингов и печати широкую и всестороннюю агитацию среди населения, с тем, чтобы создать среди трудовых его масс и, прежде всего, в рядах Красной Армии, отчетливое понимание всей преступности дезертирства при трудных условиях настоящего времени, в коих находится страна.

6. Установить наказуемость: 1) пойманных дезертиров в пределах от денежных вычетов (в утроенном размере причитавшегося им за время отсутствия из части содержания) – до расстрела включительно и 2) всех укрывателей дезертиров, председателей домовых комитетов и хозяев квартир, в коих будут обнаружены укрывающиеся – к привлечению к принудительным работам на срок до пяти лет.

7. Возложить на ответственность губернских, уездных и волостных военных комиссаров, сельские и волостные Комитеты Бедноты и Исполнительные Комитеты Советов Депутатов своевременное принятие самых действительных мер по борьбе с дезертирством и к самому широкому оповещению населения о настоящем декрете.

8. Поручить Народному Комиссариату Юстиции совместно с Народным Комиссариатом по Военным Делам:

а) разработку для Революционных Трибуналов инструкций по определению степени виновности дезертиров и б) установление, совместно с Народным Комиссариатом Внутренних Дел, степени виновности должностных лиц в случаях недостаточной энергичной борьбы с дезертирством.

Председатель Совета Обороны В. УЛЬЯНОВ (ЛЕНИН)

СОВЕТ ТРУДА И ОБОРОНЫ РСФСР

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

от 3 марта 1919 года

О МЕРАХ БОРЬБЫ С ДЕЗЕРТИРСТВОМ[1385]

Ст. 1. На все гражданские и военные учреждения, заведения в организации Советской Республики возлагается обязанность строгого наблюдения за отношением сотрудников этих учреждений к отбыванию воинской повинности.

Ст. 2. Все вышеупомянутые учреждения, помимо соответствующих отметок в деле каждого сотрудника, или ведут два отдельных списка сотрудников, один на тех из них, кои освобождены от призыва, другой на тех, которые подлежат призыву на общем основании (в списках этих против каждой фамилии должна быть ссылка на соответствующее распоряжение центральной и местных властей, касающееся призыва), или применяют иные формы письменного учета, допускающие полную и точную поверку в любой момент.

Ст. 3. Местные военные комиссариаты, отделы, управления, управления милиции (подотделы милиции), волостные и сельские Исполнительные Комитеты и домовые комитеты обязаны неукоснительно и немедленно проводить в жизнь все декреты центральной власти, касающиеся борьбы с дезертирством, и все постановления как центральной, так и местных Комиссий по борьбе с дезертирством.

Ст. 4. Ответственные лица, виновные в неисполнении постановлений ст. 1, 2 и 3, подлежат местному Народному Суду.

Ст. 5. За укрывательство дезертира должностные лица, виновные в укрывательстве дезертиров, подвергаются заключению на срок до 5-ти лет, с обязательными принудительными работами или без таковых.

Ст. 6. За упущения в деле проведения в жизнь мероприятий по борьбе с дезертирством и за несвоевременное принятие соответствующих мер ответственные в том должностные лица подвергаются наказанию, смотря по обстоятельствам дела, или исключению со службы, или заключению на срок до 3 лет, с обязательными принудительными работами, или без таковых.

Ст. 7. Указанной в ст. 5 ответственности подвергаются и квартирохозяева, в помещении которых будут обнаружены дезертиры.

Председатель Совета Обороны В. УЛЬЯНОВ (ЛЕНИН)

Член Совета Обороны Э. СКЛЯНСКИЙ

СОВЕТ РАБОЧЕЙ И КРЕСТЬЯНСКОЙ ОБОРОНЫ РСФСР

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

от 3 июня 1919 года

О МЕРАХ К ИСКОРЕНИЮ ДЕЗЕРТИРСТВА[1386]

Бывшие царские генералы и адмиралы, при поддержке иностранной буржуазии, со всех сторон идут походом против Рабоче-Крестьянской Советской России. Они хотят восстановить власть царя, помещиков и капиталистов, лишить рабочих и крестьян земли, фабрик и заводов.

В это время находятся трусы и шкурники, уклоняющиеся от мобилизаций, бегущие из рядов Красной Армии. Они хотят только пользоваться плодами революции, но не желают защищать землю и свободу. Укрывающиеся и дезертиры ослабляют армию и тем самым вынуждают Советскую власть объявлять новые мобилизации, иногда брать последнего работника из семьи. Советская власть и все трудящиеся должны быть беспощадны к таким предателям.

В целях окончательного искоренения преступного и позорного укрывательства от мобилизаций и дезертирства из рядов Красной Армии, Совет Обороны постановляет:

1. Дать возможность всем уклонившимся от мобилизаций и дезертировавшим из армии загладить свое преступление добровольной явкой в ближайший волостной, уездный или городской комиссариат по военным делам.

2. Явившиеся добровольно в течение 7-ми дней со дня опубликования настоящего Постановления освобождаются от суда и наказания за уклонение от мобилизации и дезертирство.

Примечание. Семидневный срок считается с того дня, когда настоящее Постановление будет объявлено в соответствующем городе, селе или деревне местной Уездной Комиссией по борьбе с дезертирством и Военным Комиссариатом.

3. Неявившиеся в течение указанного срока считаются врагами и предателями трудящегося народа и приговариваются к строгим наказаниям, вплоть до расстрела.

4. Революционным Трибуналам, а где их нет – Губернским Комиссиям по борьбе с дезертирством предоставляется право, в числе прочих мер наказания, на уклоняющихся и дезертиров налагать следующее:

а) конфискация всего имущества или части его (часть строений, скота, земледельческих орудий и т. п.);

б) лишение навсегда или на срок всего земельного надела или части его (покос, огород, сад и т. п.).

Конфискованное имущество и отобранные наделы передаются во временное пользование семьям красноармейцев.

5. Указанные в предыдущей (4-й) статье меры могут применяться Революционными Трибуналами, а где их нет – Губернскими Комиссиями по борьбе с дезертирством также к виновным в укрывательстве семьям дезертиров и вообще к укрывателям дезертиров.

6. Семьи дезертиров, виновные в укрывательстве, и вообще укрыватели могут приговариваться Революционными Трибуналами, а где их нет, – Губернскими Комиссиями по борьбе с дезертирством, к выполнению урочных работ в хозяйствах красноармейцев, нуждающихся в хозяйственной помощи (пахота, посев, сенокос, жнитво, возка сена и снопов, молотьба и т. п.). В виде наказания на них могут налагаться повинности по общественным работам (подводная повинность, дорожные работы и т. п.). Уклоняющиеся от указанных работ немедленно арестуются и предаются суду.

7. На семьи дезертиров, виновных в укрывательстве, а также вообще на укрывателей могут налагаться Революционными Трибуналами, а где их нет – Губернскими Комиссиям по борьбе с дезертирством денежные штрафы.

8. В тех случаях, когда местное население упорно укрывает дезертиров или не оказывает содействия к их задержанию, Губернским Комиссиям по борьбе с дезертирством предоставляется право налагать штрафы на целые волости, села и деревни за круговой порукой всего населения или назначать для них принудительные общественные работы. При невзносе штрафа или невыполнении работ в указанный комиссией срок немедленно применяются решительные меры. От штрафов и общественных работ освобождаются семьи красноармейцев и все оказавшие содействие к поимке дезертиров.

9. Советские должностные лица, виновные в укрывательстве мобилизованных и дезертиров, как изменники рабоче-крестьянскому делу подлежат самым тяжким наказаниям, вплоть до расстрела.

10. Центральная Комиссия по борьбе с дезертирством обязуется в трехдневный срок разработать и распространить по телеграфу инструкции по применению указанных в настоящем Постановлении мер.

11. Губернские и уездные военные Комиссары обязуются под личной своей ответственностью принять все меры к широкому оповещению населения о настоящем Постановлении и в том числе расклеить его в достаточном количестве экземпляров по всем городам, селам и деревням, на станциях железных дорог, во всех общественных местах и т. д.

12. Настоящее Постановление вводится в действие по телеграфу.

13. Постановление подлежит напечатанию во всех органах печати.

Председатель Совета

Рабочей и Крестьянской Обороны В. УЛЬЯНОВ (ЛЕНИН)

Заместитель Председателя Революционного Военного Совета Республики Э. СКЛЯНСКИЙ

Секретарь Совета Обороны Л. ФОТИЕВА

ВСЕРОССИЙСКИЙ ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

ДЕКРЕТ

от 8 апреля 1920 года

О КОМИССИЯХ ПО БОРЬБЕ С ДЕЗЕРТИРСТВОМ[1387]

В изменение Постановлений Совета Рабочей и Крестьянской Обороны Республики от 3 июня о мерах к искоренению дезертирства (Собр. Узак., 1919, N 25, ст. 287) и 13 декабря о предоставлении Губернским Комиссиям по борьбе с дезертирством права Революционных Трибуналов в отношении вынесения приговоров по делам о дезертирах (Собр. Узак., 1919, N 62, ст. 573) и в согласование действующих положений о Комиссиях по борьбе с дезертирством с Основным Положением о Революционных Трибуналах (Собр. Узак., 1920, N 22 – 23, ст. 115) Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет постановляет:

1. На лиц, в отношении которых будет установлено самовольное оставление ими военной службы (в виде побега или самовольной отлучки), уклонение от таковой, подстрекательство, пособничество и укрывательство дезертиров, Губернская Комиссия по борьбе с дезертирством своим постановлением без передачи дела в ведение судебных установлений налагает меры взыскания личного характера до отдачи в штрафные роты включительно и имущественного в виде полной или частичной конфискации имущества (строений, скота, земледельческих орудий) и лишения земельного надела или части его навсегда или на срок.

2. В отношении пособников, подстрекателей и укрывателей дезертиров, в частности советских должностных лиц, виновных в небрежном ведении списков военнообязанных, служащих в подведомственных им учреждениях и предприятиях, и в непринятии мер к изъятию дезертиров из подведомственных им учреждений и предприятий, сохраняется в силе Постановление Совета Обороны от 13 декабря о предоставлении Уездным Комиссиям по борьбе с дезертирством права наложения наказания на укрывателей дезертиров (Собр. узак., 1919, N 67, ст. 594), о правах Уездных Комиссий по борьбе с дезертирством.

3. Дела о дезертирах, признанных злостными, подстрекателях, пособниках и укрывателях, поскольку соответствующие Комиссии по борьбе с дезертирством признают таковые дела превышающими установленную выше их компетенцию, передаются ими с законченным следственным производством и их заключением в Губернские Революционные Трибуналы в порядке ст. 1 Положения о Революционных Трибуналах.

4. Во всяком случае подлежат передаче Революционным Трибуналам лица, учинившие одно из следующих преступлений:

а) бежавшие из части во время боя;

б) бежавшие из части после отдания приказа об отправлении на фронт;

в) оказавшие сопротивление при задержании;

г) похитившие при побеге казенное обмундирование, кроме носимого на себе, или унесшие оружие и снаряжение;

д) дезертиры из числа лиц командного состава;

е) учинившие побег к неприятелю;

ж) дезертиры, объединившиеся в вооруженные банды;

з) укрыватели, действующие организованной шайкой;

и) изготовляющие и распространяющие фальшивые воинские документы;

к) укрывающие дезертиров с корыстной целью;

л) советские должностные лица, виновные в умышленном укрывательстве или пособничестве дезертирству, в особенности в использовании своего служебного положения в целях такого укрывательства или пособничества.

5. Для разбора подсудных Революционному Трибуналу дезертирских дел при каждом Губернском Революционном Трибунале в порядке ст. 6 Основного Положения о Революционных Трибуналах образуется отделение в составе одного члена Губернского Революционного Трибунала и 2 представителей от Губернской Комиссии по борьбе с дезертирством. Председатель Губернского Революционного Трибунала назначает одного из упомянутых лиц председателем отделения Революционного Трибунала и несет наравне с ним ответственность за деятельность отделения.

6. На указанные в предшествующем пункте отделения Губернского Революционного Трибунала распространяются все процессуальные нормы, предписываемые Основным Положением о Трибуналах, так равно и права Кассационного Трибунала при Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете по надзору за деятельностью Трибуналов.

7. Означенные отделения Губернских Революционных Трибуналов для разбора дел в уездах и волостях выезжают по указанию председателя Губернской Комиссии по борьбе с дезертирством.

Председатель Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета М. КАЛИНИН

Секретарь Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета А. ЕНУКИДЗЕ

СОВЕТ ТРУДА И ОБОРОНЫ РСФСР

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

от 12 мая 1920 года

ОБ УСТАНОВЛЕНИИ 7-ДНЕВНОГО ЛЬГОТНОГО СРОКА ДЛЯ ДОБРОВОЛЬНОЙ ЯВКИ ДЕЗЕРТИРОВ[1388]

На полях польского фронта снова льется кровь героев Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В этот решительный момент, когда Антанта делает последнюю попытку руками польских лакеев задушить рабочую и крестьянскую революцию, когда вся трудовая Россия смыкает ряды для отпора польским панам, несущим рабство русскому трудовому народу, Совет Труда и Обороны решил дать и дезертирам возможность искупить свою вину пред трудовым народом и добровольно вернуться в ряды Красной Армии – Совет Труда и Обороны постановляет:

1. Предписать Местным Комиссиям по борьбе с дезертирством по получении настоящего Постановления объявить 7-дневный срок для добровольной явки дезертиров.

2. Явившихся добровольно в течение означенного срока никаким карам за дезертирство не подвергать.

3. Упомянутой льготы не применять к тем красноармейцам, которые совершат побег после опубликования настоящего Постановления.

4. По истечении срока, данного для добровольной явки, усилить кары по отношению к неявившимся дезертирам, их семьям и укрывателям как нераскаявшимся изменникам трудового народа.

5. Настоящее Постановление ввести в действие по телеграфу.

Председатель Совета Труда и Обороны В. УЛЬЯНОВ (ЛЕНИН)

Секретарь Совета Труда и Обороны Л. ФОТИЕВА

СОВЕТ НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ РСФСР

ДЕКРЕТ

от 2 февраля 1921 года

О БОРЬБЕ С ДЕЗЕРТИРСТВОМ[1389]

Признав своевременным направлять все дела о военном дезертирстве, пособничестве, попустительстве дезертирам и укрывательстве дезертиров в судебном порядке, Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет и Совет Народных Комиссаров постановляют:

1. Постановления Совета Рабочей и Крестьянской Обороны от 3 июня 1919 года (Собр. Узак., 1919, N 25, ст. 287), от 13 декабря 1919 года (Собр. Узак., 1919, N 62, ст. 573), от 13 декабря 1919 года (Собр. Узак., 1919, N 67, ст. 594), от 7 февраля 1920 (Собр. Узак., 1920, N 9, ст. 58) и Постановление Президиума Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета от 8 апреля 1920 года (Собр. Узак., 1920, N 26, ст. 126) – отменить.

2. Установить впредь исключительно судебный порядок рассмотрения дел о дезертирах, их укрывателях, пособниках и попустителях.

3. Все дела упомянутых категорий, кроме перечисленных ниже в п. 4, передавать в соответствующие Народные Суды.

4. Нижеследующие категории дел передавать в Революционные Военные Трибуналы фронтов, армий и округов, по принадлежности:

а) дезертирство в боевой обстановке;

б) дезертирство лиц командного, административного и комиссарского состава;

в) дезертирство, отягощенное участием в вооруженных шайках (бандитизм);

г) укрывательство, пособничество и попустительство дезертирству со стороны ответственных должностных лиц;

д) участие в шайках, изготовляющих и распространяющих фальшивые воинские документы.

5. Обязать Народный Комиссариат Юстиции по соглашению с Революционным Военным Советом Республики установить порядок рассмотрения Народными Судами дезертирских дел, обеспечив внеочередность и быстроту производства и строгий контроль за исполнением приговоров.

6. Предоставить органам Военного Ведомства, возбуждающим дела, указанные в пункте 2 настоящего Постановления, в Народных Судах право публичного обвинения и кассационного протеста по упомянутым делам.

7. Отделение Губернских Революционных Трибуналов по дезертирским делам упразднить.

8. Обязать Народный Комиссариат Юстиции и Революционный Военный Трибунал при Революционном Военном Совете Республики ежемесячно доставлять Революционному Военному Совету Республики точные цифровые данные о количестве поступивших и рассмотренных подведомственными им органами дезертирских дел, о числе и роде наложенных репрессий, используя аппарат связи Военного Ведомства.

9. Настоящее Постановление ввести в силу с 1 марта 1921 года, обязав Народный Комиссариат Юстиции и Революционный Военный Совет Республики к указанному сроку разработать и разослать на места инструкцию в развитие настоящего Постановления.

Председатель Совета Народных Комиссаров В. УЛЬЯНОВ (ЛЕНИН)

Председатель Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета М. КАЛИНИН

Секретарь Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета А. ЕНУКИДЗЕ

Приложение 2. Принципиальная схема движения пойманных и добровольно сдавшихся дезертиров в 1919–1920 гг.

Приложение 3. Образец бланка анкеты дезертира второй половины 1919 г.

АНКЕТА ДЕЗЕРТИРА

№ ________

Петроградская губернская комиссия по борьбе с дезертирством

«_» месяца 191 г. Подпись опрашивающего[1390]

Место опроса

Какой губернии

Какого округа

1) Кто производил допрос по анкете

2) Куда направлены анкетные листы

Приложение 4. Борьба с дезертирством в Петроградском военном округе по данным, представленным губернскими комиссиями по борьбе с дезертирством в 1919 г.[1391]

Приложение 5. Борьба с дезертирством в период наступления на Петроград Северо-Западной армии осенью 1919 г.[1392]

Приложение 6. Динамика Работы петроградской ГКД по г. Петрограду и по губернии с конца 1919 г. по середину 1920 г. (по сумме задержанных и добровольно явившихся)[1393]

Приложение 7. Сравнительные данные по борьбе с дезертирством в первом полугодии 1920 г.[1394]

Приложение 8. Борьба с дезертирством в Петроградской губернии за 1–15 сентября 1920 г. (по двухнедельным сводкам районных и уездных комиссий по борьбе с дезертирством города Петрограда и Петроградской губернии)[1395]

Приложение 9. Приговоры ГКД и революционных трибуналов Северо-Запада (с 16 августа по 15 ноября 1920 г.)[1396]

Приложение 10. Деятельность Псковской губернской комиссии по борьбе с дезертирством в 1920–1921 гг.[1397]

Приложение 11. Деятельность ГКД по РСФСР в начале 1921 г.[1398]

Приложение 12. Административно-территориальное деление Петроградской, Псковской и Новгородской губерний в 1919-1921 гг. (с указанием упомянутых в тексте волостей)

Сноски

1

См., напр.: Беловодский В. А. Уклонение от военной службы как социально-психологическое явление: автореф. дис…. канд. психол. наук. М., 1997; Кудрявцев Ю. М. Подготовка курсантов военно-учебных заведений к работе с военнослужащими, склонными к дезертирству: автореф. дис…. канд. педагог. наук. Казань, 1997; Филатов Г. К. Психофизиологические и психологические особенности юношей-призывников с различным отношением к военной службе: автореф. дис…. канд. психол. наук. Ростов н/Д, 1998; Жестеров П. В. Криминологическая характеристика и предупреждение дезертирства среди военнослужащих срочной службы внутренних войск: автореф. дис…. канд. юрид. наук. М., 2006; Оноколов Ю. П. Уклонения от военной службы (исторические, уголовно-правовые, криминологические аспекты). Новороссийск, 2007; Шаповалов В. А. Криминологическая характеристика личности дезертира // Криминологический журнал БГУЭП. 2007. № 1–2. Его же. Дезертирство: уголовно-правовые и криминологические аспекты. Владивосток, 2008; Царенко Л. С. Психологические особенности военнослужащих, совершивших самовольное оставление воинской части или дезертирство: автореф. дис…. канд. психол. наук. Ростов н/Д, 2010; Вирясова Н. В. Розыск и задержание военнослужащих, уклонившихся от военной службы: истоки, реалии, перспективы совершенствования // Политематический сетевой электронный научный журнал Кубанского государственного аграрного университета. 2014. № 102. URL: http://ej.kubagro.ru/2014/08/pdf/74.pdf (дата обращения: 06.10.2016).

2

Оноколов Ю. П. Уклонения от военной службы … С. 3.

3

Суд над дезертиром // Коммерсантъ. 1998. 3 июня; Сложение двух амнистий // Коммерсантъ. 1998. 11 июня; Они сражались с Родиной // Власть. 1999. № 15; Обращение Главной военной прокуратуры в связи с началом мероприятий по розыску военнослужащих, самовольно оставивших воинские части // Генеральная прокуратура Российской Федерации: сайт. URL: http://genproc.gov.ru/smi/news/genproc/news-70436/ (дата обращения: 06.10.2016); Пять полков дезертиров // Новая газета. 2001. 9 июля.

4

Вирясова Н. В. Указ. соч.

5

Маликов С. В. Расследование преступлений в районах вооруженного конфликта. М., 2005. С. 64.

6

Кривошеев Г.Ф. О дезертирстве в Красной Армии // ВИЖ. 2001. № 6. С. 94.

7

Кукушкин В. Л. Армейское и трудовое дезертирство в среде вологодского крестьянства в 1919–1921 гг. // Вологда: Краеведческий альманах. Вып. 3. Вологда, 2000. С. 189.

8

Свечин А. А. Военное искусство // Постижение военного искусства: Идейное наследие А. Свечина М., 2000. С. 54.

9

См., напр.: Bearman Peter S. Desertion as Localism: Army Unit Solidarity and Group Norms in the U. S. Civil War. Social Forces. Vol. 70. 1991; Lonn Ella. Desertion during the Civil War. Gloucester, 1928 (reprinted 1998); Marrs Aaron W. Desertion and Loyalty in the South Carolina Infantry, 1861–1865 // Civil War History. 2004. № 1; Weitz Mark A. A Higher Duty: Desertion among Georgia Troops during the Civil War. Lincoln, 2000. Idem. Preparing for the Prodigal Sons: The Development of the Union Desertion Policy during the Civil War. Lincoln, 1999.

10

См., напр.: Haase N. Deutsche Deserteure. Berlin, 1987; Wette W. Deserteure der Wehrmacht: Feiglinge, Opfer, Hofnungsträger: Dokumentation eines Meinungswandels. Essen, 1995; Sikora M. Disziplin und Desertion: Strukturprobleme militärischer Organisation im 18. Jahrhundert (Historische Forschungen). Berlin, 1996; Jahr C. Gewöhnliche Soldaten. Desertion und Deserteure im deutschen und britischen Heer 1914–1918. Gottingen, 1998; Brümmer-Pauly К. Desertion im Recht des Nationalsozialismus. Berlin, 2006.

11

Bröckling U., Sikora M. Armeen und ihre Deserteure. Göttingen, 1998. S. 7–8.

12

К.–К. Побег со службы // Энцикл. словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. СПб., 1890–1907. Т. 46 (1898). С. 950.

13

Тард Г. Преступник и преступление. Сравнительная преступность. Преступления толпы / сост. и предисл. B. C. Овчинского. М., 2004. С. 182.

14

К.–К. Указ. соч. С. 950.

15

См., напр.: Лапин В. В. Дезертиры в Кавказской войне XVIII–XIX вв. // Армия и общество в Российской истории XVIII–XX вв. Тамбов, 2007.

16

Свечин А. А. Указ. соч. С. 54.

17

Руководство к декретам и постановлениям о дезертирах и дезертирстве. Пг., 1919.

18

О дезертирстве в годы Первой мировой войны подробнее см.: Оськин М. В. Неизвестные трагедии Первой мировой: Пленные. Дезертиры. Беженцы. М., 2011.

19

Цит. по: Головин Н. H. Россия в Первой мировой войне. М., 2006. С. 234.

20

Валяев Я. В. Трансформация ценностных представлений военнослужащих российской армии в годы Первой мировой войны (1914 – февр. 1917 г.) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение: вопросы теории и практики. Тамбов, 2011. № 4. Ч. 3. С. 30.

21

Кабытов П. С. Антивоенные настроения российских крестьян // Россия в ХХ в.: Реформы и революции: в 2 т. М., 2002. Т. 1. С. 525.

22

Цит. по: Галин В. В. Интервенция и Гражданская война. М., 2004. С. 16.

23

См., напр.: Антивоенные выступления на русском фронте в 1917 году глазами современников (воспоминания, документы, комментарии) / авт. – сост. С. Н. Базанов. М., 2010. С. 13, 43, 80.

24

Ямщиков С. В. Армейский фактор революций 1917 года в России // Россия в ХХ в.: в 2 т. М., 2002. Т. 1. С. 326; Антивоенные выступления на русском фронте … С. 42.

25

Деникин А. И. Очерки русской смуты: Крушение власти и армии. Февр. – сент. 1917. Минск, 2002. С. 144.

26

Цит. по: Алексеева И. Мириэль Бьюкенен: Свидетельница великих потрясений. СПб., 1998. С. 175.

27

Григорьев О. В. Военно-судебная система России в период Временного правительства // Военно-юридический журнал. 2012. № 7. С. 20.

28

Журналы заседаний Временного правительства: в 4 т. М., 2001–2004. Т. 1 (2001). С. 227.

29

Антивоенные выступления на русском фронте … С. 13, 43.

30

Булдаков В. П. Красная смута. М., 1997. С. 129.

31

Ратьковский И. С. Восстановление в России смертной казни на фронте летом 1917 г. // Новейшая история России. 2015. № 1(15). С. 51.

32

Антивоенные выступления на русском фронте … С. 80.

33

Великая Октябрьская социалистическая революция: Хроника событий: в 4 т. М., 1957–1961. Т. 2 (1959). С. 102.

34

Солдатские письма 1917 г. М.; Л., 1927. С. 13.

35

Черная книга коммунизма: Преступления, террор, репрессии / Ст. Куртуа, Н. Верт, Ж.-Л. Панне [и др.]. М., 2001. С. 72.

36

Троцкий Л. Д. История русской революции: в 2 т. М., 1997. Т. 2. Ч. 2. С. 20–21.

37

Л. Ш. Дезертир. Б. м., 1917. С. 10.

38

Поршнева О. С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Екатеринбург, 2000. С. 260.

39

Галин В. В. Интервенция и Гражданская война. С. 16.

40

Головин H. H. Россия в Первой мировой войне. С. 233.

41

От Комиссии по борьбе с дезертирством. Тверь, 1917. 30 июля.

42

Посадский А. В. Крестьянство во всеобщей мобилизации армии и флота 1914 г. (на материалах Саратовской губ.). Саратов, 2002. С. 10.

43

Муклевич Р. Политработа в боевой обстановке. М., 1926. С. 96.

44

Цит. по: Военная психиатрия / под ред. С. В. Литвинцева, В. И. Шамрея. СПб, 2001. С. 231.

45

Сенявская Е. С. Советский солдат в годы Великой Отечественной войны: историко-психологический портрет // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. Т. 7, № 2, 2005. С. 267; Долгова А. В. Тема дезертирства в Гражданской войне в отечественной и зарубежной историографии в первые годы советской власти // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2009. № 12. С. 43.

46

Bröckling U., Sikora M. Op. cit. S. 10.

47

Лившин А. Я. Настроения и политические эмоции в Советской России: 1917-1932 гг. М., 2010. С. 54.

48

Петроградские листовки Гражданской войны 1918–1920 гг. Л., 1944. С. 34.

49

Изместьев П. И. Очерки по военной психологии: Некоторые основы тактики и военного воспитания. Пг., 1923. С. 45.

50

Серебрянников В. В. Социология войны. М., 1997. С. 266–268.

51

Цит. по: Павлюченков С. А. Крестьянский Брест, или предыстория большевистского нэпа. М., 1996. С. 104–105.

52

Ямщиков С. В. Армейский фактор революций 1917 года в России // Россия в ХХ в. Т. 1. С. 325.

53

Булдаков В. П. От войны к революции: рождение «человека с ружьем» // Революция и человек. Быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997. С. 55.

54

Лотман Ю. М. «Договор» и «вручение себя» как архетипические модели культуры // Избранные статьи: в 3 т. Таллинн, 1992–1993. Т. 3. С. 145.

55

Степун Ф. А. Из писем прапорщика-артиллериста. Нью-Йорк, 1956. С. 349.

56

Посадский А. В. Всеобщая мобилизация русской армии в 1914 г. и крестьянство (по материалам Саратовской губернии) // Россия в ХХ в. Т. 1. С. 540.

57

Оськин М. В. Неизвестные трагедии … С. 269.

58

Цит. по: Кормина Ж. В. Проводы в армию в пореформенной России: Опыт этнографического анализа. М., 2005. С. 224.

59

Bröckling U., Sikora M. Op. cit. S. 8.

60

Bröckling U., Sikora M. Op. cit. S. 9.

61

Поршнева О. С. Менталитет и социальное поведение … С. 260.

62

Поршнева О. С. Менталитет и социальное поведение … С. 239.

63

Алешкин П. Ф., Васильев Ю. А. Крестьянская война в России в условиях политики военного коммунизма и ее последствий (1918–1922 гг.). М., 2010. С. 167.

64

Реден Н. Сквозь ад русской революции: Воспоминания гардемарина. 1914–1919. М., 2006. С. 110.

65

Кондрашин В. В. Крестьянство России в Гражданской войне: к вопросу об истоках сталинизма. М., 2009. С. 194–195.

66

Оськин М. В. Указ. соч. С. 324–325.

67

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 369.

68

Подробнее см.: Городецкий Е. Н. Демобилизация русской армии в 1917-1918 гг. // История СССР. 1958. № 1; Базанов С. Н. Демобилизация русской армии // ВИЖ. 1998. № 2.

69

Пришвин М. М. Дневники. 1918–1919. СПб., 2008. С. 56.

70

Че-Ка. Материалы по деятельности чрезвычайных комиссий. Берлин, 1922. C. 12.

71

Дан Ф. И. Два года скитаний. М., 2006. С. 66.

72

Пришвин М. М. Дневники. С. 9, 14.

73

Муклевич Р. Политработа в боевой обстановке. С. 96.

74

Смилга И. Строительство армии. М., 1920. С. 16–17.

75

Смилга И. Строительство армии. М., 1920. С. 3.

76

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб). Ф. 5275. Оп. 7. Д. 1. Л. 3.

77

Звезда. 1919. 7 марта.

78

Ленин В. И. Полн. собр. соч.: в 55 т. 5-е изд. М., 1958–1965. Т. 37 (1969). С. 75.

79

Ленин В. И. Полн. собр. соч.: в 55 т. 5-е изд. М., 1958–1965. Т. 50 (1970). С. 295–296.

80

Скерский К. В. Красная армия в освещении современников белых и иностранцев. 1918–1924. М.; Л., 1926. С. 109.

81

Цит. по: Тархова Н. С. Красная Армия – связующее звено между крестьянством и властью // Крестьяне и власть: материалы конференции. М.; Тамбов, 1994. С. 109.

82

Государственный архив Псковской области (ГАПО). Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 34–34 об.

83

Долгова А. В. Тема дезертирства в Гражданской войне в отечественной и зарубежной историографии в первые годы советской власти // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2009. № 12.

84

Баторский М. Бандитизм и борьба с ним. Б. м., 1921; Козаков А. Общие причины возникновения бандитизма и крестьянских восстаний // Красная Армия. 1921. № 9.

85

Оликов С. Дезертирство в Красной армии и борьба с ним. Л., 1926.

86

Оликов С. Дезертирство в Красной армии и борьба с ним. С. 11.

87

Мовчин Н. Н. Комплектование Красной армии. М., 1926. Подробнее о данной работе и ее авторе см.: Ширшов Г. М. Особенности комплектования РККА. 1918–1922 гг. (По страницам редких изданий) // ВИЖ. 2007. № 8. С. 33–34.

88

Мовчин Н. Н. Комплектование Красной армии. С. 3.

89

Муклевич Р. Указ. соч.

90

Скерский К. В. Красная армия в освещении современников белых и иностранцев. 1918–1924. М.; Л., 1926.

91

Гусев С. И. Гражданская война и Красная Армия: Сб. военно-теоретических и военно-политических статей (1918–1924). М.; Л., 1925.

92

Буйский А. Красная армия на внутреннем фронте: Борьба с белогвардейскими восстаниями, повстанчеством и бандитизмом. М.; Л., 1929.

93

Корнатовский Н. А. Борьба за Красный Петроград (1919). М., 2004.

94

Бармина Я. Ф., Курзиниер М. Я. Из истории организации Красной Армии в Псковской губернии в 1918–1919 гг. // Красная летопись. 1930. № 1.

95

Пухов Г. С. Строительство Красной Армии в Петрограде и Округе (окончание) // Красная летопись. 1930. № 1; Его же. Как вооружался Петроград. М., 1933.

96

Геронимус А. А. Разгром Юденича. М.; Л., 1929.

97

Ильин Ю. А. Советская власть и крестьянство в дни революции и гражданской войны: обзор отечественной литературы периода 1918 г. – середины 80-х гг. // Вестник Ивановского государственного университета. Вып. 2. 2000. С. 73.

98

Пухов Г. С. Как вооружался Петроград.

99

Умнов А. С. Гражданская война и среднее крестьянство (1918-1920 гг.). М., 1959. С. 190.

100

Краткая история гражданской войны в СССР. М., 1960. С. 251.

101

Гражданская война в СССР: в 2 т. М., 1986. Т. 2. С. 136.

102

Медведев Е. И. Гражданская война в Среднем Поволжье (1918–1919 гг.). Саратов, 1974. С. 298.

103

Гражданская война и военная интервенция в СССР: энциклопедия. М., 1983. С. 174–175.

104

См., напр.: Кулышев Ю. С. Разгром Юденича. Л., 1972. С. 52.

105

Молодцыгин М. А. Красная Армия: Рождение и становление, 1917–1920 гг. М., 1997.

106

Голдин В. И. Россия в Гражданской войне: Очерки новейшей историографии (вторая пол. 1980-х – 90-е гг.). Архангельск, 2000. С. 76.

107

Россия и СССР в войнах XX в. Потери вооруженных сил: статистическое исследование / под общ. ред. Г. Ф. Кривошеева. М., 2001.

108

Оноколов Ю. П. Указ. соч.

109

Галин В. В. Указ. соч.

110

Овечкин В. В. Дезертирство из Красной армии в годы гражданской войны // Вопросы истории. 2003. № 3.

111

Щеголихина С. Н. О воинской дисциплине в Белой и Красной армиях // Вопросы истории. 1996. № 2.

112

Щеголихина С. Н. О воинской дисциплине в Белой и Красной армиях // Вопросы истории. 1996. № 2. С. 174.

113

Долгова А. В. Дезертирство в Красной и Белой армиях в 1917–1922 годах // Вестник Пермского университета. История. 2008. № 7.

114

Ходяков М. В. Петроградская комиссия по борьбе с дезертирством в годы гражданской войны // Петербургские чтения – 97. СПб., 1997.

115

«Горячешный и триумфальный город». Петроград: от «военного коммунизма» к НЭПу: документы и материалы / сост., авт. предисл. и коммент. М. В. Ходяков. СПб., 2000.

116

Бакулин В. И. Трудный переход от войны к миру: Вятская губерния в 1920-1921 гг.: в 2 кн. Киров, 2009.

117

Кукушкин В. Л. Армейское и трудовое дезертирство в среде вологодского крестьянства в 1919–1921 годах // Вологда: Краеведческий альманах. Вып. 3. Вологда, 2000; Сурков Н. И. «Уличен в дезертирстве…» (работа Усть-Сысольского уездного отдела социального обеспечения с дезертирами в годы гражданской войны) // Родники Пармы. Вып. 5. Сыктывкар, 2000; Федяшин В. В. Проблема военного дезертирства: историко-социологический аспект // Вестник Башкирского гос. пед. ун-та. 2000. № 1.

118

Панькин С. И. Дезертирство на Южном Урале в 1920–1921 годах как проявление отклоняющегося поведения // Вестник Челябинского ун-та. 2002.

119

Никулин В. В. Уголовная ответственность за дезертирство в период гражданской войны в России (1918–1920 гг.) // Евразийский юридический журнал. 2010. № 8.

120

Кондрашин В. В. Крестьянство России в Гражданской войне: к вопросу об истоках сталинизма. М., 2009.

121

Долгова А. В. Бандитизм или борьба с дезертирством в 1919 – 1920-е гг. // Гражданская война на Востоке России: материалы Всероссийской научной конференции (г. Пермь, 25–26 нояб. 2008 г.) / Пермский государственный архив новейшей истории. Пермь, 2008.

122

Лесных А. В. Военные мобилизации крестьян в Красную Армию на территории Воронежской губернии во время Гражданской войны // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена (Общественные и гуманитарные науки). 2009. № 90.

123

Васильев М. «Пока послужим, а потом убежим»: дезертирство в Псковской губернии // Родина. 2011. № 2.

124

Маковей С. В. Дезертирство и борьба с ним в годы гражданской войны на Северо-Западе Советской республики // Научно-технические ведомости СПбГТУ (Гуманитарные и общественные науки). 2011. № 2.

125

Чудакова М. С. Роль чрезвычайных комиссий в борьбе с дезертирами (1918– 1920 гг.) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2012. № 3.

126

Ильин Ю. А. Советская власть и крестьянство … С. 79.

127

Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917–1933. М., 2001. С. 24.

128

Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905–1907 гг. – 1917–1922 гг. М., 1997. С. 316–317.

129

Пайпс Р. Россия под большевиками. 1918–1924. М., 2005. С. 16.

130

Figes O. A People’s Tragedy: The Russian Revolution: 1891–1924. N.Y., 1998.

131

Черная книга коммунизма: Преступления, террор, репрессии / Ст. Куртуа, Н. Верт, Ж.-Л. Панне [и др.]. М., 2001.

132

Портнов В. В., Славин М. М. Правовые основы строительства Красной армии 1918–1920 гг.: историко-юридическое исследование. М., 1985. С. 62.

133

Пухов Г. С. Как вооружался Петроград. С. 18.

134

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1917–1918 гг. № 23. М., 1942. С. 331–335.

135

Оликов С. Дезертирство в Красной армии и борьба с ним. С. 18.

136

Декреты Советской власти: Т. 1–18. М., 1957–2009. Т. 2 (1959). С. 334–335.

137

Строительство Красной Армии. М., 1919. С. 4.

138

Декреты Советской власти. Т. 2. С. 542.

139

Декреты Советской власти. Т. 2. С. 109–111; Там же. С. 507–508.

140

Петроградские листовки Гражданской войны 1918–1920 гг. Л., 1944. С. 23.

141

Протоколы XI съезда РКП(б). М., 1936. С. 693.

142

Цит. по: Портнов В. В., Славин М. М. Правовые основы … С. 112.

143

Козаков А. Общие причины … С. 32.

144

Гусев С. И. Гражданская война и Красная Армия. С. 37.

145

Козаков А. Указ. соч. С. 32.

146

Строительство Красной Армии. С. 5.

147

Троцкий Л. Д. Моя жизнь: Опыт автобиографии. Иркутск, 1991. С. 363.

148

Измозик В. С. Глаза и уши режима: Государственный политический контроль за населением Советской России в 1918–1928 гг. СПб., 1995. С. 36.

149

Цит. по: Мусаев В. И. Политическая история Ингерманландии в конце XIX-ХХ в. СПб, 2001. С. 71.

150

Оликов С. Указ. соч. С. 38.

151

Тютюкин С. В. Патриотический подъем в начале войны // Мировые войны XX века: в 4 кн. М., 2002–2005. Кн. 1. С. 362.

152

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 130.

153

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1. Л. 76.

154

Бритов В. В. Рождение Красной Армии. М. 1961. С. 215, 230.

155

Пухов Г. С. Как вооружался Петроград. С. 45.

156

Портнов В. В., Славин М. М. Указ. соч. С. 177.

157

Данишевский К. Х. Революционные военные трибуналы. М., 1920. С. 3–4.

158

Северная коммуна. 1919. 2 янв.

159

Троцкий Л. Д. Советская Республика и капиталистический мир. Ч. 2 // Сочинения. Т. 1–21. М.; Л., 1925–1927. Т. 17. Ч. 2 (1926). С. 86.

160

См., напр.: Петров М. Н. ВЧК – ОГПУ: первое десятилетие (на материалах Северо-Запада России). Новгород, 1995; Ратьковский И. С. Красный террор и деятельность ВЧК в 1918 г. СПб., 2006.

161

Лацис М. Я. Два года борьбы на внутреннем фронте. М., 1920. С. 74.

162

Ратьковский И. С. Указ. соч. Приложение. Табл. 6.

163

Цит. по: Дайнес В. О. Штрафбаты и заградотряды Красной Армии. М., 2010. С. 18.

164

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922 гг.): сб. документов: в 4 т. М., 1971–1978. Т. 1. С. 306, 666.

165

Минченков С. А. Части особого назначения на Псковщине в начале 20-х гг. // Правоохранительная деятельность в Псковской области: история и современность. Вып. 2. Псков, 2000. С. 16.

166

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 27 об.

167

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 14.

168

Реввоенсовет Республики: Протоколы 1918–1919. М., 1997. С. 88.

169

Руководство к декретам и постановлениям … С. 27.

170

Руководство к декретам и постановлениям … С. 28.

171

Реввоенсовет Республики. С. 156.

172

Шанин Т. Революция как момент истины. С. 318.

173

Гражданская война в России (1918–1921 гг.) / сост. С. Пионтковский. М., 1925. С. 626.

174

Реден Н. Указ. соч. С. 222.

175

Ransome А. The crisis in Russia. 1920 / The Project Gutenberg EBook. URL: http://www.gutenberg.org/1/3/2/1326 (дата обращения: 06.10.2016).

176

Скерский К. В. Красная армия … С. 8.

177

Цит. по: Молчанов Л. А. Газетная пресса России в годы революции и Гражданской войны (окт. 1917 – 1920 г.). М., 2002. С. 234.

178

Пайпс Р. Россия под большевиками. С. 78.

179

Боффа Дж. История Советского Союза. С. 102.

180

Цит. по: Пухов Г. С. Как вооружался Петроград. С. 50.

181

Комитеты деревенской бедноты: сб. документов. Л., 1947. С. 364.

182

Комитеты деревенской бедноты: сб. документов. Л., 1947. С. 368–369.

183

Декреты Советской власти. Т. 4 (1968). С. 255.

184

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 255.

185

Оськин М. В. Указ. соч. С. 272.

186

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 255.

187

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 254–256.

188

Оликов С. Указ. соч. С. 18.

189

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 255.

190

Какурин Н. Е., Вацетис И. И. Гражданская война. 1918–1921. СПб., 2002. С. 430.

191

Скерский К. В. Красная армия … С. 51.

192

Цит. по: Скерский К. В. Указ. соч. С. 109.

193

Реввоенсовет Республики. С. 157–158.

194

Реввоенсовет Республики. С. 155.

195

Реввоенсовет Республики. С. 157.

196

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 579. Л. 1–1 об.

197

Известия Народного комиссариата по военным делам. 1919. 20 мая.

198

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 130.

199

Руководство к декретам и постановлениям … С. 32; Известия Народного комиссариата … 1919. 15 янв.

200

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 2.

201

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 2.

202

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 25888. Оп. 1. Д. 60. Л. 38.

203

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 18.

204

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 425.

205

Известия Народного комиссариата … 1919. 16 февр.

206

Известия Народного комиссариата … 1919. 28 февр.

207

Сб. постановлений и распоряжений Центральной комиссии по борьбе с дезертирством. Вып. 3. М., 1919. С. 39.

208

Оликов С. Указ. соч. С. 20.

209

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 539.

210

РГВА. Ф. 25888. Оп. 3. Д. 257. Л. 6 об.

211

РГВА. Ф. 25888. Оп. 3. Д. 257. Л. 6.

212

Руководство к декретам и постановлениям … С. 58.

213

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 61.

214

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 2; Руководство к декретам и постановлениям … С. 35. В. И. Мусаев дает другую датировку – 15 февр. 1919 г. (Мусаев В. И. Преступность в Петрограде в 1917–1921 гг. и борьба с ней. СПб., 2001. С. 108).

215

Петроградская правда. 1919. 12 февр.; ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 2, 3 об.

216

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 62.

217

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 7.

218

РГВА. Ф. 25888. Оп. 3. Д. 257. Л. 6.

219

Руководство к декретам и постановлениям … С. 54.

220

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 1, 1 об.

221

ЦГА СПб. Ф. 171. Оп. 1. Д. 36. Л. 41.

222

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 1. Л. 50.

223

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 1. Л. 50–50 об.

224

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 1. Л. 50–50 об.

225

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 1. Л. 20а.

226

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 61 об.

227

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 52 об. – 53.

228

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 61.

229

Петроградская правда. 1919. 12 февр.

230

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 59.

231

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 14.

232

Советский юрист М. В. Кожевников относил комдезертир именно к административным органам на протяжении всего периода их существования (Кожевников М. В. История Советского суда / под ред. И. Т. Полякова. М., 1948. С. 81).

233

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 67.

234

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 539.

235

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 25.

236

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 25.

237

Руководство к декретам и постановлениям … С. 17, 58.

238

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Ф. 9087. Учетные карточки Славатинского А. С. Л. 5–6 об.

239

Инициалы не установлены.

240

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 30.

241

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 30 об.

242

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 42.

243

Инициалы не установлены.

244

Государственный архив Новгородской области (ГАНО). Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 178. Л. 197.

245

Государственный архив Новгородской области (ГАНО). Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 178. Л. 197–197 об.

246

Геронимус А. А. Указ. соч. С. 46–47.

247

Угланов Н. А. В огне борьбы // Красная летопись. 1930. № 1. С. 96–97. Указанные воспоминания, а также редакторские примечания к ним содержат ряд фактических ошибок, касающихся борьбы с дезертирством.

248

Оликов С. Указ. соч. С. 22.

249

Руководство по борьбе с дезертирством. М., 1919. С. 3.

250

Известия Народного комиссариата … 1919. 20 марта.

251

Молодцыгин М. А. Указ. соч. С. 177.

252

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 75.

253

Кукушкин В. Л. Указ. соч. С. 192.

254

Руководство по борьбе с дезертирством. С. 5.

255

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 163.

256

РГВА. Ф. 25888. Оп. 3. Д. 257. Л. 9.

257

РГВА. Ф. 25888. Оп. 3. Д. 257. Л. 11.

258

РГВА. Ф. 25888. Оп. 3. Д. 257. Л. 22.

259

Документы о героической обороне Петрограда в 1919 г. М., 1941. С. 37–38.

260

Дайнес В. О. Штрафбаты и заградотряды Красной Армии. М., 2010.

261

Цит. по: Дайнес В. О. Штрафбаты и заградотряды … С. 35.

262

Троцкий Л. Моя жизнь: Опыт автобиографии: [в 2 т.]. М., 1990. Т. 2. С. 141.

263

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 129.

264

Пухов Г. С. Как вооружался Петроград. С. 85.

265

Гоголевский А. В. Петроградский Совет в годы гражданской войны. Л., 1982. С. 156–157.

266

Известия Петросовета. 1920. 3 апр.

267

ЦГА СПб. Ф. 33. Оп. 1. Д. 8. Л. 6, 17.

268

Балясников А. Б. Военная секция Петроградского совета в годы гражданской войны и военной интервенции // Ленинградский совет в годы гражданской войны и социалистического строительства 1917–1937 гг. Л., 1986. С. 30.

269

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 15.

270

Руководство к декретам и постановлениям о дезертирах и дезертирстве. Пг., 1919.

271

См.: Систематический сб. важнейших декретов 1917–1920. М., 1920. С. 55–57.

272

Даты жизни и деятельности В. И. Ленина // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 735, 737.

273

Оликов С. Указ. соч. С. 15.

274

Петроградская правда. 1919. 2 марта.

275

Портнов В. В., Славин М. М. Указ. соч. С. 210.

276

Формально «ответственность за планомерную и систематическую работу комиссий» была возложена на его председателя еще постановлением ЦКД от 28 февр. 1919 г. № 193 (РГВА. Ф. 25888. Оп. 3. Д. 257. Л. 6 об.), но реально это начало ощущаться лишь с приходом на пост председателя ЦКД С. С. Данилова. Напр., почти сразу же были отданы под суд «за бездеятельность» главы Орловской и Ярославской ГКД (ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 2).

277

Цит. по: Оликов С. Указ. соч. С. 26.

278

ЦГА СПб. Ф. 83. Оп. 1. Д. 139. Л. 13 об.

279

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 111.

280

Оликов С. Указ. соч. С. 25.

281

Какурин Н. Е., Вацетис И. И. Гражданская война. С. 184.

282

ЦГАИПД СПб. Ф. 9087. Учетные карточки Славатинского А. С. Л. 4, 8 об.

283

Нехотин В. «О брат мой, о поэт! – тяжел удел у нас…» // Новое литературное обозрение. 1999. № 40. С. 297.

284

ЦГАИПД СПб. Ф. 9087. Учетные карточки Славатинского А. С. Л. 8 об.

285

См.: Там же. Учетные карточки Холшевникова А. А. и Модлина Р. М.

286

Славатинский А. С. Еще будут жестокие, страшные сечи… // Пламя. 1918. № 11. С. 5; Нехотин В. Указ. соч. С. 297.

287

Нехотин В. Указ. соч. С. 297.

288

Славатинский А. С. В. Князеву // Новое литературное обозрение. 1999. № 40. С. 303.

289

Петроградская правда. 1919. 19 февр., 19 апр.

290

Нехотин В. Указ. соч. С. 301.

291

Славатинский А. С. Так было // Новое литературное обозрение. 1999. № 40. С. 303.

292

Подробнее см.: Шенталинский В. Мастер глазами ГПУ // Новый мир, 1997. № 10; Его же. Рабы свободы. М., 1995.

293

Шенталинский В. Воскресшее слово: главы из книги // Новый мир. 1995. № 4. С. 172.

294

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 11.

295

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 82. Л. 51-52.

296

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 306.

297

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 5.

298

Там же. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 686. Л. 6.

299

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 160. Л. 51.

300

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 634. Л. 23.

301

Бармина Я. Ф., Курзиниер М. Я. Из истории организации Красной Армии … С. 78.

302

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 15.

303

Бармина Я. Ф., Курзиниер М. Я. Указ. соч. С. 78.

304

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 27, 39.

305

Черная книга коммунизма. С. 101.

306

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 627. Л. 70.

307

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 29. Д. 14. Л. 427.

308

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 3. Д. 1. Л. 3.

309

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 178. Л. 197а.

310

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 4 об.

311

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 178. Л. 197а.

312

Звезда. 1919. 18 дек.

313

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 183. Л. 51.

314

Там же. Д. 178. Л. 199. Тексты документов приводятся без исправлений. – К. Л.

315

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 6.

316

Оликов С. Указ. соч. С. 26–27.

317

Известия Народного комиссариата … 1919. 16 февр.

318

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 68.

319

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 375. Л. 36.

320

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 32. Л. 556 об.

321

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 8. Л. 43.

322

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 33. Л. 399.

323

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 28. Л. 172.

324

Оликов С. Указ. соч. С. 83.

325

Петроградская правда. 1919. 12 февр.

326

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 184, 190.

327

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 1. Л. 63.

328

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 38. Л. 253.

329

Известия Народного комиссариата … 1919. 16 февр.

330

РГВА. Ф. 200. Оп. 1. Д. 47. Л. 16 об.

331

Геронимус А. А. Указ. соч. С. 97.

332

Коллонтай А. М. Избранные статьи и речи. М., 1972. С. 331.

333

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 308.

334

РГВА. Ф. 200. Оп. 1. Д. 106. Л. 7, 14.

335

РГВА. Ф. 200. Оп. 1. Д. 106. Л. 1.

336

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 46.

337

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 1.

338

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 1. Л. 27.

339

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 14.

340

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 32.

341

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 121.

342

Протоколы съездов и конференций ВКП(б). Девятый съезд РКП(б). Март – апр. 1920 г. М., 1934. С. 107–108.

343

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 370.

344

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 14.

345

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 17.

346

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 19.

347

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 20.

348

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 28.

349

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 22.

350

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 12. Л. 20.

351

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 625. Л. 32.

352

ЦГАИПД СПБ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 387. Л. 5.

353

Подсчитано по: Там же. Л. 18 об., 20 об., 22 об., 23 об.

354

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 4–4 об.

355

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 5.

356

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 101 об.

357

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 391.

358

РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 685. Л. 21.

359

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 199. Л. 2.

360

РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 241. Л. 1.

361

РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 372. Л. 2 об.

362

ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 3. Д. 13. Л. 17; Там же. Оп. 2. Д. 745. Л. 12.

363

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 95. Д. 68. Л. 28.

364

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1920 г. № 22–23. М., 1943. С. 161–170.

365

Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ). Ф. Р-5. Оп. 1. Д. 457. Л. 121.

366

ЦГА СПб. Ф. 2354. Оп. 1. Д. 11. Л. 56.

367

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 95. Д. 68. Л. 30.

368

Павлов Д. Б. Трибунальный этап советской судебной системы. 1917–1922 гг. // Вопросы истории. 2007. № 6. С. 12.

369

Яров С. В. Крестьянин как политик. Крестьянство Северо-Запада России в 1918–1919 гг.: политическое мышление и массовый протест. СПб., 1999. С. 39.

370

ГАПО. Ф. Р-626. Оп. 3. Д. 18. Л. 5.

371

ГАПО. Ф. Р-626. Оп. 3. Д. 18. Л. 5.

372

ГАПО. Ф. Р-626. Оп. 3. Д. 18. Л. 5 об.

373

ГАПО. Ф. Р-626. Оп. 3. Д. 18. Л. 5 об.-6.

374

РГА ВМФ. Ф. Р-174. Оп. 2. Д. 2. Л. 8.

375

РГА ВМФ. Ф. Р-174. Оп. 2. Д. 2. Л. 11 об. – 12.

376

Рассчитано по: Там же. Оп. 1. Д. 65.

377

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 101 об.

378

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 92.

379

Реввоенсовет Республики. С. 103.

380

Оликов С. Указ. соч. С. 24.

381

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 93.

382

ЦГАИПД СПб. Ф. О-522. Оп. 1. Д. 89. Л. 4.

383

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. Д. 672. Л. 1.

384

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 340.

385

Протоколы IX съезда РКП(б) М., 1936. С. 693.

386

РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 241. Л. 1.

387

Оликов С. Указ. соч. С. 48.

388

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 133.

389

Цит. по: Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 года. М., 1973. С. 209.

390

Кронштадт 1921. С. 276.

391

ЦГА СПб. Ф. 6750. Оп. 5. Д. 17. Л. 61.

392

Кронштадт 1921. С. 208–209.

393

ЦГА СПб. Ф. 83. Оп. 1. Д. 139. Л. 13.

394

Ленинградский областной архив в г. Выборге (ЛОГАВ). Ф. Р-2450. Оп. 3. Д. 38. Л. 127.

395

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 749. Л. 1.

396

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 749. Л. 1–1 об.

397

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 749. Л. 2.

398

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 529. Л. 98–99; Подсчитано по: Там же. Оп. 7. Д. 4. Л. 70, 140 об., 141.

399

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 749. Л. 2.

400

Декреты Советской власти. Т. 16 (2004). С. 137–138.

401

Известия Народного комиссариата … 1921. 23 февр.

402

Постановление Главкомтруда при СТО РСФСР от 02.06.1920 «О деятельности дезертиркомиссии по борьбе с труддезертирством» // Справочно-правовая система КонсультантПлюс.

403

«Горячешный и триумфальный город». С. 56.

404

«Горячешный и триумфальный город». С. 345–346.

405

ГА РФ. Ф. Р-1005. Оп. 2. Д. 74. Л. 8.

406

ГА РФ. Ф. А-413. Оп. 2. Д. 1011. Л. 48.

407

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 97. Д. 54. Л. 10.

408

ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 5. Д. 70. Л. 70.

409

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 5. Д. 1037. Л. 4.

410

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 5. Д. 1037. Л. 4 об.

411

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 5. Д. 1037. Л. 4 об.

412

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 5. Д. 1037. Л. 6-6 об.

413

ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 5. Д. 70. Л. 11 об.

414

ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 5. Д. 70. Л. 62.

415

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 5. Д. 1037. Л. 63.

416

Для сравнения укажем, что в действующем Уголовном кодексе РФ 1996 г. интересующая нас проблема охвачена следующими статьями: Самовольное оставление части или места службы (ст. 337); Дезертирство (ст. 338); Уклонение от исполнения обязанностей военной службы путем симуляции болезни или иными способами (ст. 339).

417

Звезда. 1920. 24 июня.

418

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 545. Л. 134.

419

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 217.

420

ЦГАИПД СПБ. Ф. 16. Оп. 3. Д. 401. Л. 38–38 об.

421

ГАПО.Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 748. Л. 79.

422

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 7. Л. 61–61 об.

423

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 401. Л. 31; Там же. Оп. 4. Д. 14. Л. 14 об.

424

ЦГАИПД СПб. Ф. О-1515. Оп. 1. Д. 83. Л. 1 об.

425

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 315. Л. 102.

426

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 68.

427

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 624. Л. 133.

428

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 3. Д. 1. Л. 61-61 об.

429

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 35.

430

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. Д. 377. Л. 1.

431

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 395.

432

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 395 об.

433

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 330. Л. 1–2.

434

Судя по всему, имелась в виду Детскосельская УКД.

435

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 21.

436

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 4. Л. 260.

437

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 70.

438

Оликов С. Указ. соч. С. 20.

439

ЦГАИПД СПБ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 772. Л. 6.

440

Звезда. 1919. 22 мая.

441

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 387. Л. 18.

442

Протоколы IX съезда РКП(б) М., 1934. С. 324.

443

Государственный архив новейшей истории Псковской области (ГАНИПО). Ф. 1. Оп. 3. Д. 5. Л. 214.

444

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 389. Л. 19.

445

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 387. Л. 9.

446

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 315. Л. 39.

447

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 315. Л. 48.

448

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 3. Д. 1. Л. 54.

449

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 12 об.

450

ЦГА СПб. Ф. 2462. Оп. 1. Д. 10. Л. 157.

451

РГВА. Ф. 25888. Оп. 3. Д. 257. Л. 2, 4.

452

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 2. Л. 97.

453

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 3. Л. 232.

454

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 5. Л. 145.

455

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 5. Л. 145.

456

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 6. Л. 180–180 об.

457

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 686. Л. 57.

458

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 686. Л. 72.

459

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 15–16 об.

460

Протоколы Восьмой Всероссийской конференции РКП(б). М., 1934. С. 25– 26, 205.

461

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 772. Л. 4.

462

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 402.

463

См., напр.: История гражданской войны в СССР. 1917–1922: в 5 т. М., 1935-1960. Т. 4 (1959). С. 164.

464

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 12. Д. 1. Л. 11–11 об.

465

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 381. Л. 1.

466

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 28. Л. 463.

467

ЦГА СПб. Ф. 2354. Оп. 1. Д. 11. Л. 63–63 об.

468

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 26. Л. 58–58 об.

469

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 430. Л. 19.

470

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 7.

471

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 12.

472

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 2. Л. 97.

473

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 2. Д. 163. Л. 1 об.–2.

474

Седунов А. В. Псковская Губернская ЧК в 1918 г. // Белое движение на Северо-Западе и судьбы его участников. Псков, 2004. С. 12.

475

ЦГА СПб. Ф. 2462. Оп. 1. Д. 10. Л. 157.

476

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 4 об.

477

ГАПО.Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 57.

478

ГАПО.Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 4.

479

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 73.

480

РГВА. Ф. 11. Оп. 2. Д. 534. Л. 5, 21, 22, 24 об.

481

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 3. Д. 1. Л. 88.

482

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 41. Л. 35.

483

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 3. Д. 1. Л. 52.

484

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 3. Д. 1. Л. 60.

485

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 31 об.

486

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 77.

487

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 5. Д. 7. Л. 65.

488

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 3. Л. 143.

489

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 545. Л. 136–136 об.

490

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 13 об.

491

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 375. Л. 51.

492

Псковский набат. 1920. 15 сент.

493

Псковский набат. 1920. 6 нояб.

494

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 375. Л. 25.

495

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 6. Д. 1. Л. 85.

496

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 670. Л. 35.

497

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 178. Л. 1.

498

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 553. Л. 70.

499

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 26. Л. 8 об.

500

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 6. Д. 1. Л. 20.

501

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 121.

502

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 8. Л. 335 об.

503

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 67.

504

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 670. Л. 52.

505

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 57, 59.

506

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 670. Л. 48.

507

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 49.

508

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 126.

509

РГВА. Ф. 25888. Оп. 2. Д. 534. Л. 34.

510

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 79.

511

ЦГАИПД СПб. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 50456. Л. 5.

512

ЦГАИПД СПб. Ф. 1728. Оп. 1. Д. 50456. Л. 1.

513

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 670. Л. 86.

514

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 192 об., 210.

515

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 154.

516

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 670. Л. 4.

517

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 670. Л. 28.

518

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 752. Л. 7.

519

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 680. Л. 75.

520

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 686. Л. 2.

521

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 686. Л. 6.

522

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 686. Л. 26.

523

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 686. Л. 52.

524

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 686. Л. 64.

525

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 686. Л. 26.

526

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 126-126 об.

527

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 3. Д. 1. Л. 55.

528

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 22 об.

529

Оликов С. Указ. соч. С. 43.

530

Г. С. Биткер – петроградский окружной военный комиссар (19 дек. 1919 – 5 окт. 1920).

531

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 772. Л. 9 об.

532

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 306.

533

Оликов С. Указ. соч. С. 39.

534

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 2.

535

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 314. Л. 9.

536

Оликов С. Указ. соч. С. 74.

537

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 38. Л. 253.

538

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 3. Д. 2. Л. 10.

539

Федяшин В. В. Указ. соч. С. 72.

540

Мусаев В. И. Преступность в Петрограде. С. 108.

541

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 13 об.

542

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 13.

543

Гиппиус З. К. Петербургские дневники. 1914–1919 гг. // Литература русского зарубежья: Антология: в 6 т. М., 1990–1997. Т. 1, кн. 2. С. 204.

544

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 24.

545

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 6. Л. 40.

546

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 12 об.

547

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 387. Л. 31.

548

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 200. Л. 1.

549

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 167.

550

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 111. Л. 12 об.

551

Оськин Д. М. Записки военкома. М., 1931. С. 132.

552

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 545. Л. 58.

553

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 545. Л. 106.

554

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 378. Л. 1 об.; Там же. Д. 383. Л. 35.

555

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 111. Л. 159.

556

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 3. Д. 1. Л. 85.

557

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 198.

558

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 111. Л. 57.

559

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 29. Д. 14. Л. 402.

560

РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 483. Л. 57.

561

ЦГА СПб. Ф. 6750. Оп. 5. Д. 17. Л. 8.

562

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 30.

563

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 15 об.

564

ЦГА СПб. Ф. 6750. Оп. 5. Д. 17. Л. 47 об.

565

ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 103 об.

566

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 16-17.

567

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 2. Л. 113–113 об.

568

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 111. Л. 86.

569

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 6. Л. 61.

570

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 6. Л. 61.

571

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 6. Л. 61.

572

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 1. Л. 14.

573

Бармина Я. Ф., Курзиниер М. Я. Указ. соч. С. 78.

574

Бармина Я. Ф., Курзиниер М. Я. Указ. соч. С. 78.

575

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 59.

576

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 22.

577

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 377. Л. 2.

578

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 111, 132.

579

Какурин Н. Е., Вацетис И. И. Указ. соч. С. 430.

580

Оликов С. Указ. соч. С. 54.

581

Сб. постановлений и распоряжений Центральной комиссии … С. 50–51.

582

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 1.

583

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 48.

584

РГВА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 98. Л. 13 об. – 14.

585

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 314. Л. 53.

586

Петроградская правда. 1919. 22 июля.

587

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 14. Л. 14 об.

588

РГВА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 98. Л. 12.

589

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 94. Д. 105. Л. 181.

590

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 284.

591

Известия Петросовета. 1919. 1 сент.

592

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 2.

593

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 387. Л. 10.

594

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 27 об.

595

Дан Ф. И. Два года скитаний. М., 2006. С. 66.

596

Муклевич Р. Указ. соч. С. 98.

597

Васильев М. В. Крестьяне Псковской губернии в годы Гражданской войны 1917-1920 гг.: дис. … канд. ист. наук. Псков, 2014. С. 166.

598

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 2 об.

599

ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 4. Д. 5. Л. 29.

600

См., напр.: ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 387. Л. 10 об.

601

Оликов С. Указ. соч. С. 41.

602

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 387. Л. 32, 35.

603

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 14. Л. 15.

604

Подсчитано по: Там же. Оп. 9. Д. 4. Л. 18 об., 20 об., 23 об.

605

Подсчитано по: ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 387. Л. 31.; Там же. Д. 874. Л. 101 об. – 111 об.; Там же. Д. 885. Л. 1 об. 2, 4 об., 5.

606

Подсчитано по: РГА ВМФ. Ф. Р-174. Оп. 1. Д. 65.

607

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 111. Л. 101.

608

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 111. Л. 101.

609

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 111. Л. 70.

610

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 749. Л. 2.

611

ЦГАИПД СПБ. Ф. 0-522. Оп. 1. Д. 257. Л. 8.

612

Ленинский сборник. XXIII. М., 1933. С. 293–294.

613

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 686. Л. 143.

614

Оликов С. Указ. соч. С. 47.

615

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 137.

616

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 1.

617

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 20.

618

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 13.

619

ЦГАИПД СПБ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 314. Л. 92.

620

ЦГАИПД СПБ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 143. Л. 28–29.

621

ЦГАИПД СПБ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 143. Л. 40.

622

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 1. Л. 51.

623

Гоголевский А. В. Указ. соч. С. 157.

624

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 3. Л. 275.

625

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 1. Л. 51.

626

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 1. Л. 51 об.

627

ЦГА СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 466. Л. 3.

628

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 1 об.

629

Бармина Я. Ф., Курзиниер М. Я. Указ. соч. С. 79.

630

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 387. Л. 25.

631

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 96. Л. 12, 30, 32.

632

Оликов С. Указ. соч. С. 53.

633

ГАНО. Ф. р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 111 об.

634

ГАНО. Ф. р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 111 об.

635

ГАНО. Ф. р-1527. Оп. 1. Д. 179. Л. 12.

636

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 35.

637

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 13 об.

638

Данишевский К. Х. Указ. соч. С. 36.

639

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 3. Л. 20.

640

Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 185.

641

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1919 г. № 63. М., 1943. С. 819.

642

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 2. С. 121.

643

ЦГА СПб. Ф. 83. Оп. 1. Д. 139. Л. 13 об.

644

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 119.

645

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 121.

646

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 43.

647

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 2. Л. 106.

648

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 4. Д. 221. Л. 48 об.

649

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 1. Л. 51.

650

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 2. Л. 101.

651

Звезда. 1919. 2 нояб.

652

Звезда. 1920. 1 апр.

653

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 20–20 об., 22–22об.

654

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 13 об.

655

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 19–20.

656

Кабанов В. В. Крестьянская община и кооперация России ХХ века. М., 1997. C. 118.

657

РГВА. Ф. 1. Оп. 4. Д. 2. Л. 91 об.

658

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 6. Л. 70.

659

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 2. Л. 121.

660

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 363.

661

Сб. постановлений и распоряжений Центральной комиссии … С. 12.

662

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 222.

663

Бьюкенен Д. Мемуары дипломата. М. 1991. С. 244.

664

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 48–49.

665

Известия Народного комиссариата … 1919. 1 янв.

666

Известия Народного комиссариата … 1919. 18 мая.

667

Муклевич Р. Указ. соч. С. 101.

668

Купайгородская А. П. Оружием слова: листовки петроградских большевиков 1918–1920 г. Л., 1981. С. 73.

669

Оликов С. Указ. соч. С. 55.

670

Россия и СССР в войнах XX в. С. 134.

671

Цит. по: Купайгородская А. П. Указ. соч. С. 73.

672

Маликов С. В. Указ. соч. С. 172.

673

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 255–256.

674

Реввоенсовет Республики. С. 156.

675

РГВА. Ф. 25888. Оп. 2. Д. 36. Л. 10.

676

Лебедев Н. А. Очерки истории кино СССР: Немое кино (1918–1934). М., 1965. URL: http://www.bibliotekar.ru/kino/9.htm (дата обращения: 06.10.2016).

677

Лебедев Н. А. Очерки истории кино СССР: Немое кино (1918–1934). М., 1965. URL: http://www.bibliotekar.ru/kino/9.htm (дата обращения: 06.10.2016).

678

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 579. Л. 1.

679

См.: Советский плакат эпохи гражданской войны. 1918-1921. М., 1960.

680

Оликов С. Указ. соч. С. 41–42.

681

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 126.

682

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 4. Л. 75.

683

ЦГАИПД СПб. Ф. О-522. Оп. 1. Д. 67. Л. 28.

684

РГВА. Ф. 200. Оп. 1. Д. 47. Л. 48.

685

Известия Петросовета. 1920. 15 апр.

686

Борзенко В. Театральный процесс и издательское дело в эпоху революции и первых лет Советской власти (1917–1927) // Научно-культурологический сетевой журнал RELGA. 2007. № 4. URL: http://www.relga.ru (дата обращения: 06.10.2016).

687

Гурьев С. С. Против врага. Чрезвычайный суд революции // Героическая оборона Петрограда в 1919 году (воспоминания участников). Л., 1959. С. 105.

688

Цит. по.: Мельгунов С. П. Указ. соч. С. 149.

689

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 1.

690

Положение о комиссиях по борьбе с дезертирством. Пг., 1919. С. 3.

691

Ходяков М. В. Указ. соч. С. 251.

692

Северная коммуна. 1919. 7 февр.; Там же. 7 июня.

693

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 1. Л. 50 об.

694

Подсчитано по: Там же. Оп. 3. Д. 433а.

695

Оликов С. Указ. соч. С. 65.

696

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 32.

697

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 23.

698

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 111 об.

699

Бармина Я. Ф., Курзиниер М. Я. Указ. соч. С. 75.

700

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 4. Д. 2. Л. 26.

701

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 4. Д. 2. Л. 26.

702

Оликов С. Указ. соч. С. 63.

703

Красный командир. 1920. № 10. С. 25.

704

Купайгородская А. П. Указ. соч. С. 73.

705

Петроградские листовки Гражданской войны 1918-1920 гг. Л., 1944. С. 66.

706

ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 81. Д. 1. Л. 383 об. – 384.

707

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 296.

708

Пухов Г. С. Балтийский флот в обороне Петрограда. 1919 г. М.; Л., 1939. С. 86.

709

Очерки истории Псковской организации КПСС / Отв. ред. З. П. Антонова. Л., 1971. С. 132.

710

Протоколы Восьмой Всероссийской конференции РКП(б). С. 27.

711

Оликов С. Указ. соч. С. 83.

712

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 126.

713

Рассчитано по: Оликов С. Указ. соч. С. 34–35.

714

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 371.

715

Оликов С. Указ. соч. С. 82, 84.

716

Боевая правда. 1920. 10 окт.

717

Петроградская правда. 1919. 17 апр.

718

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 28. Л. 413.

719

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 199. Л. 12.

720

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 580. Л. 7.

721

Гарин С. Как Советская власть заботится о красноармейцах и их семьях. М., 1919. С. 4.

722

Коллонтай А. М. Не будь дезертиром. Киев, 1919. С. 4.

723

Коллонтай А. М. Не будь дезертиром. Киев, 1919. С. 5, 6, 13.

724

Маяковский В. В. Собр. соч.: в 8 т. М., 1968. Т. 2. С. 45.

725

Маяковский В. В. Собр. соч.: в 8 т. М., 1968. Т. 2. С. 188.

726

ЦГАИПД СПб. Ф. 2315. Оп. 1. Д. 16. Л. 16.

727

Литературная энциклопедия. Т. 1–11. [М.], 1929–1939. Т. 1 (1930). С. 378.

728

См.: Тарасенков А. Н. Русские поэты ХХ века (1920–1955): Библиография. М., 1966. С. 40–47.

729

Здесь и далее произведения Д. Бедного цитируются по: Бедный Д. Собр. соч.: в 8 т. М., 1963–1965. Т. 2–4.

730

Цит. по: Войтоловский Л. Демьян Бедный. Критико-биографический очерк. М., 1925. С. 47.

731

Синявский А. Д., Меньшутин А. Н. Поэзия первых лет революции, 1917–1920. М., 1964. С. 21.

732

Цит. по: Примечания // Бедный Д. Собр. соч.: в 5 т. М., 1953–1954. Т. 2. С. 437–438.

733

Коган П. С. Красная армия в нашей литературе. М., 1926. С. 75.

734

Коган П. С. Литература этих лет. 1917–1923. Иваново-Вознесенск, 1925. С. 24.

735

Цит. по: Литературная энциклопедия. Т. 1. С. 379.

736

Боевая правда. 1919. 16 нояб.

737

Боевая правда. 1919. 16 нояб.

738

Декреты Советской власти. Т. 6 (1973). С. 241.

739

Геронимус А. Великая оборона Красного Петрограда // 1919. Великая оборона Красного Петрограда: Воспоминания рабочих, работниц, крестьян, красноармейцев, краснофлотцев, курсантов. Л., 1929. С. 6.

740

Сб. приказов и приказаний по Петроградскому военному округу за 1919 г. в области политической и культурно-просветительской работы в Красной Армии. Пг., 1920. С. 166.

741

ЦГАИПД СПб Ф. 1. Оп. 1. Д. 875. Л. 3; Красноармеец. 1920. № 18–20. С. 33.

742

Борисов Е. Печатная пропаганда на фронте // Война и революция. 1929. № 12. С. 94.

743

Известия Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов. 1920. 25 мая.

744

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 91.

745

Цит. по: Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. М., 2001. С. 317.

746

Звезда. 1919. 3 янв.

747

См., напр.: Балковой Е. Дезертир. Ялта, 1917; Горбатов М. Дезертир. М., 1917; Л. Ш. Дезертир. Б. м., 1917.

748

Звезда. 1919. 19 янв.

749

Мельгунов С. П. Красный террор в России. 1918–1921. М., 1990. С. 108.

750

Известия ВЦИК. 1918. 27 дек.

751

Беднота. 1919. 28 февр.

752

Деревенская коммуна. 1919. 21 июня.

753

Деревенская коммуна. 1919. 16 марта, 21 марта, 20 мая, 4 июня.

754

Деревенская коммуна. 1919. 21 июня.

755

Красная газета. 1920. 8 июня.

756

Известия Петроградского Совета. 1920. 15 июля.

757

Беднота. 1919. 31 янв.

758

Л. Ш. Дезертир. Б. м., 1917.

759

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 247.

760

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 466. Л. 2 об.

761

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 4. Д. 455. Л. 91.

762

Красный командир. 1920. № 9. С. 30.

763

Боевая правда. 1919. 17 сент.

764

Боевая правда. 1919. 20 нояб.

765

Геронимус А. А. Разгром Юденича. С. 98.

766

Деревенская коммуна. 1919. 21 янв., 8 февр.

767

Деревенская коммуна. 1919. 3 июня.

768

Звезда. 1920. 18 июля.

769

Князев В. Частушки красноармейские и о Красной Армии. М., 1925. С. 26.

770

Боевая правда. 1920. 28 мая.

771

Деревенская коммуна. 1920. 1 янв.

772

Лаппо Д. Д. В красно-белом отсвете трагедии. Воронеж, 1993. С. 126.

773

Северная коммуна. 1919. 7 июня.

774

Звезда. 1920. 27 июня.

775

Известия Петроградского Совета. 1920. 24 янв.

776

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 625. Л. 23.

777

Коллонтай А. М. Как и для чего был созван I Всероссийский съезд работниц // Избранные статьи и речи. М., 1972. С. 257.

778

Смирнов И. А. Кирилловская частушка начала XX века как транслятор народной жизни // Русская культура на рубеже веков. Вологда, 2002. URL: http://www.booksite.ru/fulltext/pos/ele/nie/phe/nom/en/17.htm (дата обращения: 06.10.2016).

779

Семеновский Д. Современная частушка // Красная новь. 1921. № 1. С. 60.

780

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918–1939: Документы и материалы: в 4 т. М., 1998–2012. Т. 1: 1918–1922 гг. (2000). С. 270.

781

Балашов Е. М. Крестьянство глазами партийных агитаторов (1918–1925 гг.) // Северо-Запад в аграрной истории России. Калининград, 1997. С. 87.

782

Деревенская коммуна. 1919. 27 февр.

783

Звезда. 1920. 29 июня.

784

Красная газета. 1919. 25 марта.

785

Поршнева О. С. Указ. соч. С. 255.

786

Известия Петроградского Совета. 1920. 12 июля.

787

См., напр.: ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 20. Военный комиссар 1-й стрелковой бригады Литовской дивизии 16 февр. 1919 г. требовал передавать дезертиров суровому суду военно-революционного трибунала, чтобы остановить потоки антисоветской пропаганды «трусов-предателей». Конкретно подразумевались слухи о новой войне с немцами, о том, что «разбита вся поголовно Западная армия».

788

Муклевич Р. Указ. соч. С. 101.

789

Звезда. 1919. 13 февр.

790

Красная газета. 1920. 22 мая; Звезда. 1919. 18 сент.

791

Красная газета. 1919. 18 июня.

792

Pöppel L. The Rhetoric of Pravda Editorials. Stockholm, 2007. P. 78, 95, 281.

793

Кин Д. Рабоче-Крестьянская Красная Армия. М., 1927. С. 43.

794

Красноармеец. 1919. № 3. С. 7–8.

795

Северная коммуна. 1919. 7 июня.

796

Красноармеец. 1919. № 2. С. 14.

797

Известия Народного комиссариата … 1920. 27 марта.

798

Сб. постановлений и распоряжений Центральной комиссии … С. 46–47.

799

Портнов В. В., Славин М. М. Указ. соч. С. 274.

800

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 3. Д. 551. С. 5.

801

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 20.

802

Правда. 1919. 17 июня.

803

Известия Народного комиссариата … 1919. 22 июня.

804

Правда. 1919. 22 июня.

805

Известия Петроградского Совета. 1920. 15 июля.

806

Реввоенсовет Республики. С. 155.

807

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 1002. Л. 1.

808

Скерский К. В. Указ. соч. С. 96.

809

Руководство к декретам и постановлениям … С. 14.

810

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 231.

811

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 12.

812

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 241.

813

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 231.

814

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 21.

815

ГАПО. Ф. 11. Оп. 8. Д. 232. Л. 45.

816

ГАПО. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 236.

817

Реввоенсовет Республики. С. 288.

818

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 160-160 об.

819

ЦГАИПД СПБ. Ф. 0-522. Оп. 1. Д. 89. Л. 4.

820

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 4. Д. 221. Л. 48.

821

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 381.

822

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 111. Л. 88.

823

Реввоенсовет Республики. С. 77.

824

Реввоенсовет Республики. С. 42.

825

Реввоенсовет Республики. С. 69.

826

Известия Петросовета. 1920. 11 июля.

827

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 219.

828

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 36.

829

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 180. Л. 156.

830

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 2. Л. 132.

831

Сб. приказов и приказаний по Петроградскому военному округу … С. 19.

832

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 381.

833

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 108–108 об.

834

Декреты Советской власти. Т. 7 (1974). С. 22.

835

ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 4. Д. 5. Л. 6.

836

Кожевников М. В. История Советского суда / под ред. И. Т. Полякова. М., 1948. С. 81.

837

Журавлев А. Г. Следователь в уголовно-процессуальном законодательстве советского периода // Вестник Северокавказского государственного технического университета. 2009. № 1. С. 106.

838

ГАПО. Ф. Р-626. Оп. 3. Д. 18. Л. 5.

839

ГАПО. Ф. Р-626. Оп. 3. Д. 18. Л. 5.

840

Данишевский К. Х. Указ. соч. С. 35–36.

841

Сб. постановлений и распоряжений Центральной комиссии … С. 49–50.

842

Сб. постановлений и распоряжений Центральной комиссии … С. 50.

843

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 307–308.

844

Овечкин В. В. Дезертирство из Красной армии … С. 114.

845

Цит. по: Пайпс Р. Россия под большевиками. С. 73.

846

Троцкий Л. Д. Истории русской революции. Т. 1. С. 49.

847

Протоколы съездов и конференций ВКП (б). Девятый съезд РКП(б). С. 409.

848

Данишевский К. Х. Указ. соч. С. 58.

849

Короленко В. Г. Дневник. Письма. 1917–1921. М., 2001. С. 340–341.

850

Ратьковский И. С. Красный террор и деятельность ВЧК в 1918 г. С. 201.

851

Ходяков М. В. Указ. соч. С. 251.

852

Петроградская правда. 1919. 31 мая.

853

Рассчитано по: ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1 Д. 177. Л. 7; ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 634. Л. 15.

854

Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 184.

855

ЦГА СПб. Ф. 89. Оп. 1. Д. 139. Л. 13 об.

856

РГА ВМФ. Ф. Р-174. Оп. 1. Д. 65. Л. 21 об. – 22, 52 об. – 53.

857

Молодцыгин М. А. Указ. соч. С. 185.

858

ГА РФ Ф. Р-130. Оп. 4. Д. 282. Л. 9–9 об.

859

Данишевский К. Х. Указ. соч. Таблица на вкладке.

860

В. И. Ленин и ВЧК. Сб. документов (1917–1922). М., 1987. С. 406.

861

Цит. по: Данишевский К. Х. Указ. соч. С. 36.

862

Кронштадт 1921. С. 207.

863

ГА РФ. Ф. 1005. Оп. 2. Д. 1. Л. 294.

864

Лубянка: Органы ВЧК – ОГПУ – НКВД – МГБ – МВД – КГБ. 1917–1991: справочник. М., 2003. С. 358.

865

Че-Ка: Материалы по деятельности чрезвычайных комиссий. С. 215.

866

Будницкий О. Б. Российские евреи между красными и белыми. М., 2006. С. 467.

867

Галин В. В. Указ. соч. С. 18.

868

Цит. по: Скерский К. В. Указ. соч. С. 54.

869

Ulam B. Adam. The Bolsheviks. London, 1998. P. 451.

870

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 751. Л. 2.

871

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 751. Л. 64.

872

Вишняк М. В. Черный год. Париж, 1922. С. 30–31.

873

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 634. Л. 15.

874

Гурьев С. С. Против врага. Чрезвычайный суд революции // Героическая оборона Петрограда в 1919 году (воспоминания участников). Л., 1959. С. 105.

875

Известия Петросовета. 1919. 13 сент.

876

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 351.

877

См., напр.: Данишеский К. Х. Указ. соч. С. 36.

878

ГАРФ. Ф. 1005. Оп. 2. Д. 1. Л. 294.

879

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 349. Л. 129.

880

Вронский О. Г. Крестьянство и власть (1900–1923). Тула, 1993. С. 72; Черная книга коммунизма. С. 111–112.

881

ГАПО.Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 47.

882

Никулин В. В. Указ. соч. С. 58.

883

Никулин В. В. Указ. соч. С. 64–65.

884

Никулин В. В. Указ. соч. С. 64–65.

885

Рассчитано по: Оликов С. Указ. соч. С. 30–31.

886

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 36. Л. 1, 4, 5.

887

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 310.

888

Оликов С. Указ. соч. С. 30–31.

889

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 36. Л. 1, 4, 5.

890

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 309.

891

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 36. Л. 1, 4, 5.

892

Гражданская война 1918–1921 гг. М., 1928. Т. 2, С. 84.

893

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 885. Л. 1 об.

894

Рассчитано по: ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 81. Д. 1. Л. 383 об. – 384; Там же. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 18, 20, 22, 23.

895

РГВА. Ф. 25888. Оп. 3 Д. 255. Л. 11.

896

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 545. Л. 38.

897

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 97. Д. 54. Л. 16 об.

898

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 5. Д. 1037. Л. 5-5 об.

899

ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 5. Д. 70. Л. 71.

900

ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 5. Д. 70. Л. 71.

901

Рассчитано по: Там же.

902

РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 86. Л. 483.

903

Реввоенсовет Республики. С. 432, 436.

904

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 130.

905

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 8. Д. 26. Л. 10 об. – 11.

906

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 1. Л. 27.

907

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 1. Л. 27.

908

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 357.

909

РГВА. Ф. 200. Оп. 1. Д. 106. Л. 52.

910

ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 5. Д. 70. Л. 67.

911

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 199. Л. 31.

912

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 165 об.

913

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 199. Л. 1.

914

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 159.

915

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 160.

916

Оликов С. Указ. соч. С. 21.

917

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 160-160 об.

918

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 183, 179.

919

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 323. Л. 267.

920

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 24.

921

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 170–171.

922

Руководство к декретам и постановлениям … С. 12.

923

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 624. Л. 134.

924

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 7 об.

925

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 876. Л. 11.

926

Рассчитано по: ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1 Д. 177. Л. 7.

927

Молодцыгин М. А. Указ. соч. С. 186.

928

Рассчитано по: Оликов С. Указ. соч. С. 34; ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 874. Л. 45 об., 46 об.

929

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 378-378 об.

930

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 503.

931

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1 Д. 177. Л. 110–111 об.

932

«Горячешный и триумфальный город». С. 354.

933

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 634. Л. 16.

934

Кукушкин В. Л. Указ. соч. С. 192.

935

Кукушкин В. Л. Указ. соч. С. 198.

936

ЦГА СПб. Ф. 89. Оп. 1. Д. 139. Л. 13 об.

937

Подсчитано по: ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 748.

938

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1921 г. М., 1944. С. 106– 107.

939

ЛОГАВ. Ф. Р-2450. Оп. 3. Д. 38. Л. 207.

940

ЛОГАВ. Ф. Р-2450. Оп. 3. Д. 1. 38.

941

ЛОГАВ. Ф. Р-2450. Оп. 3. Д. 38. Л. 185.

942

Протоколы XI съезда РКП(б). М., 1936. С. 693.

943

Плеханов А. М. Проблемы места и роли органов безопасности в социально-политической структуре советского общества в 1920-е гг. // Отечественные спецслужбы в 20–30-е гг. Исторические чтения на Лубянке. 1999 г. М., 2000. С. 48.

944

Петроградская правда. 1919. 25 февр.

945

Какурин Н. Е. Как сражалась революция: в 2 т. М., 1990. Т. 1: 1917–1918. С. 45.

946

Троцкий Л. Д. Советская Республика и капиталистический мир. Ч. 1 // Сочинения. Т. 17. Ч. 1 (1926). С. 267.

947

Смилга И. Указ. соч. С. 4.

948

Первый Всероссийский съезд политработников. Речь тов. Смилги // Политработник. № 1. 1920. С. 5.

949

Пухов Г. С. Как вооружался Петроград. С. 14.

950

Пухов Г. С. Как вооружался Петроград. С. 41.

951

Троцкий Л. Наше военное строительство и наш фронт: Доклад на 7-м Всероссийском съезде Советов 7 дек. 1919 г. М., 1919. С. 5.

952

ГА РФ. Ф. Р-393. Оп. 4. Д. 27. Л. 43 об.

953

Сб. документов и материалов по истории Псковского края (IX–XX вв.). Псков, 2000. С. 433–434.

954

Очерки истории Псковской организации КПСС. С. 116.

955

ГА РФ. Ф. Р-393. Оп. 4. Д. 27. Л. 44, 97.

956

Щеголихина С. Н. О воинской дисциплине … С. 173.

957

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 39. Л. 71.

958

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 118.

959

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 5. Д. 1037. Л. 3.

960

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 5. Д. 1037. Л. 3.

961

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 38. Л. 74.

962

Псковский набат. 1918. 26 дек.

963

ГА РФ. Ф. Р-393. Оп. 4. Д. 27. Л. 149 об.

964

ГАПО. Ф. Р-626. Оп. 3. Д. 107. Л. 20.

965

Васильев М. Указ. соч. С. 81.

966

Щеголихина С. Н. Указ. соч. С. 173.

967

Известия Петросовета. 1920. 11 июля.

968

Документы о героической обороне Петрограда … С. 23.

969

Цит. по: Скерский К. В. Указ. соч. С. 8.

970

Цит. по: Павлюченков С. А. Крестьянский Брест … С. 103.

971

Овечкин В. В. Указ. соч. С. 114.

972

Figes O. A People’s Tragedy. P. 599.

973

Ulam B. Adam. Op. cit. P. 451.

974

Черная книга коммунизма. С. 111.

975

Кривошеев Г. Ф. Указ. соч. С. 94.

976

Директивы Главного командования Красной Армии (1917–1920 гг.): сб. документов. М., 1969. С. 319.

977

Деникин А. И. Указ. соч. С. 309.

978

Гражданская война и военная интервенция в СССР. С. 175–176; Оликов С. Указ. соч. С. 31–32.

979

Козаков А. Указ. соч. С. 32.

980

Россия и СССР в войнах XX в. С. 113.

981

Россия и СССР в войнах XX в. С. 143.

982

Россия и СССР в войнах XX в. С. 125.

983

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 310.

984

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 880. Л. 2.

985

Солдатские письма 1917 г. / подг. и печать О. И. Чаадаевой. М.; Л., 1927. С. 7.

986

РГВА. Ф. 11. Оп. 2. Д. 1039. Л. 104.

987

ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 126; РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 96.

988

Молодцыгин М. А. Указ. соч. С. 178.

989

Скерский К. В. Указ. соч. С. 110.

990

ГАНО. Ф. р-1527. Оп. 1 Д. 177. Л. 110–111.

991

Россия и СССР в войнах XX в. С. 134.

992

Епихин А. Ю., Мозохин О. Б. ВЧК – ОГПУ в борьбе с коррупцией в годы новой экономической политики (1921–1928). М., 2007. С. 246, 248.

993

Россия и СССР в войнах XX в. С. 134.

994

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 131.

995

Троцкий Л. Д. Советская Республика и капиталистический мир. Ч. 2. С. 253.

996

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 378–378 об.

997

Звезда. 1919. 3 янв.

998

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 129.

999

Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М., 1939. С. 308–309.

1000

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 412.

1001

Троцкий Л. Д. Советская Республика и капиталистический мир. Ч. 2. С. 253.

1002

Правда. 1919. 17 июня.

1003

Документы о героической обороне Петрограда … С. 12–13.

1004

Деникин А. И. Указ. соч. С. 381, 384.

1005

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 8. Д. 26. Л. 6.

1006

РГВА. Ф. 25888. Оп. 1. Д. 73. Л. 103–103 об.

1007

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 8. Д. 26. Л. 6 об.

1008

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 28. Л. 222 об., 562, 563.

1009

Оликов С. Указ. соч. С. 63.

1010

Молодцыгин М. А. Указ. соч. С. 168.

1011

Пухов Г. С. Как вооружался Петроград. С. 55.

1012

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 47.

1013

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 459. Л. 21.

1014

Молодцыгин М. А. Указ. соч. 165.

1015

Петроградская правда. 1919. 16 апр.

1016

Известия Народного комиссариата … 1919. 22 июня.

1017

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 3. Л. 208.

1018

Тухачевский М. Н. Избранные произведения: в 2 т. М., 1964. Т. 1. С. 127.

1019

Деникин А. И. Указ. соч. С. 394.

1020

Петроградская правда. 1919. 25 окт.

1021

Боевая правда. 1920. 1 февр.

1022

Муклевич Р. Указ. соч. С. 99, 105.

1023

Реввоенсовет Республики. С. 581.

1024

Подробнее см: Рубашев С. М. Об огнестрельных ранениях кисти и пальцев // Военно-медицинский журнал. 1916. № 5–6; Шибков А. И. Введение в учение о членовредительстве. Ростов н/Д., 1925; Тепин М. П. Руководство для дознавателей в военных и военно-морских частях и учреждениях РККА. Л., 1926; Авдеев М. И. Членовредительство. Ашхабад, 1942; Колкутин В. В., Соседко Ю. И. Судебно-медицинская экспертиза при подозрении на членовредительство и симуляцию. М., 2004; Криминалистика: методика расследования преступлений, совершаемых военнослужащими ВС РФ / под общ. ред. А. Н. Савенкова. М., 2007; Маликов C. B. Расследование преступлений в боевой обстановке. М., 2004.

1025

Оппель В. А., Федоров С. П. Наставление к определению вероятности саморанения огнестрельным оружием («самострела»). Пг., 1920. С. 15.

1026

Оппель В. А., Федоров С. П. Наставление к определению вероятности саморанения огнестрельным оружием («самострела»). Пг., 1920. С. 22.

1027

Подробнее о симуляциях с целью уклонения от военной службы см.: Попов Н. Ф. Редкий случай членовредительства // Военно-медицинский журнал. 1915. № 3; Глебов Д. А. К вопросу о симуляции новобранцев // Сибирский врач. 1915; Кудряшов А. И. Симулянты и членовредители // Врачебная газета. 1916. № 9; Огарков И. Ф. Судебно-медицинская экспертиза симуляции и аггравации заболеваний и отдельных их симптомов. Л., 1956; Борисенко В. М. и др. Преступления против военной службы / под ред. H. A. Петухова. СПб., 2002; Ахметшин Х. М. Уклонение от исполнения обязанностей военной службы путем симуляции болезни или иными способами (научно-практический комментарий к ст. 339 УК РФ) // Право в Вооруженных Силах. 2004. № 8; Соседко Ю. И. Судебно-медицинская экспертиза при подозрении на членовредительство и симуляцию. М., 2004; Маликов С. В. Расследование преступлений в районах вооруженного конфликта. М., 2005; Милованова М. М. Криминалистическая характеристика преступлений, связанных с уклонением от исполнения обязанностей военной службы путем симуляции болезни или иными способами // Вестник МГУПИ. 2012. № 9; Кошель В. А. Субъект преступления уклонения от исполнения обязанностей военной службы путем симуляции болезни или иными способами // Актуальные проблемы юридической науки и практики. Краснодар, 2014.

1028

Асташов А. Б. Членовредительство и симуляция болезней в русской армии во время Первой мировой войны // Новый исторический вестник. 2012. № 34. С. 6.

1029

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 7. Л. 130, 133.

1030

Неизвестная Россия. XX век: Архивы. Письма. Мемуары: в 4 кн. М., 1992–1993. Кн. 2 (1992). С. 222; Будницкий О. Б. Указ. соч. С. 467.

1031

Известия Петросовета. 1919. 28 окт.

1032

Зощенко М. М. Старый ветеран // Избранное. М. 1988. С. 78.

1033

Красный набат. 1919. 19 сент.

1034

Звезда. 1919. 28 февр.

1035

Звезда. 1919. 18 марта.

1036

Известия Народного комиссариата … 1919. 11 марта.

1037

Павлюченков С. А. Крестьянский Брест … С. 103.

1038

ЦГАИПД СПб. Ф. 2401. Оп. 1. Д. 8. Л. 16.

1039

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 28. Л. 26.

1040

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 3.

1041

ЦГАИПД СПб. Ф. 3631. Оп. 1. Д. 4. Л. 4.

1042

Приказ РВСР от 30 нояб. 1921 г. № 2681 «О введении в действие инструкции врачебным комиссиям по освидетельствованию военнообязанных граждан, призываемых и состоящих на военной службе» // Сб. приказов Революционного Военного Совета Республики 1921 г. Б. м., б. г.

1043

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 7. Л. 133.

1044

Асташов А. Б. Указ. соч. С. 7, 9.

1045

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 6.

1046

См., напр.: Пирейко А. В. В тылу и на фронте империалистической войны: воспоминания рядового. Л., 1926. С. 13.

1047

Петроградская правда. 1919. 8 июля.

1048

Рассчитано по: РГА ВМФ. Ф. Р-174. Оп. 1. Д. 65. Л. 1 об. – 26, 39.

1049

ЦГА СПб. Ф. 5275. Д. 32. Л. 226.

1050

Петроградская правда. 1919. 11 июля.

1051

Никонов В. Партийное строительство в Псковщине 1918–19 гг.: очерк // Красная летопись. 1930. № 2. С. 196.

1052

Протоколы XI съезда РКП(б). М., 1936. С. 524.

1053

Ситников В. В. Военно-организаторская и мобилизационная деятельность органов военного управления Симбирской губернии в 1918–1919 гг. Автореф. дис. … канд. ист. наук. Чебоксары, 2008. С. 19.

1054

Оликов С. Указ. соч. С. 47, 88.

1055

Протоколы съездов и конференций ВКП(б). Девятый съезд РКП(б). С. 107–108.

1056

Цит. по: Осипова Т. В. Указ. соч. С. 303.

1057

Цит. по: История органов внутренних дел Псковской области. Псков, 2006. С. 432.

1058

Ransome А. The crisis in Russia.

1059

Долгова А. В. Дезертирство в Красной и Белой армиях в 1917–1922 гг. // Вестник Пермского университета. История. 2008. № 7. С. 44.

1060

Портнов В. П. ВЧК (1917–1922 гг.). М., 1987. С. 18–19.

1061

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 375. Л. 1 об.

1062

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 211. Л. 29, 68.

1063

Савинков В. В. «Если бы брат мой не был военным министром»: Записки о революционных событиях и Гражданской войне в России в 1917–1922 гг. // ВИЖ. 2006. № 6. С. 59.

1064

Цит. по: Осипова Т. В. Указ. соч. С. 304.

1065

Звезда. 1919. 6 февр.

1066

Пухов Г. С. Строительство Красной Армии в Петрограде и Округе. С. 53.

1067

Неизвестная Россия. Кн. 2. С. 245; Петроградская правда. 1919. 16 мая.

1068

Голдин В. И. Россия в Гражданской войне. С. 77.

1069

Тухачевский М. Н. Указ. соч. С. 126.

1070

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 128.

1071

Гиппиус З. К. Указ. соч. С. 200.

1072

Куприн А. И. Купол Св. Исаакия Далматского // Белая борьба на Северо-Западе России. М., 2003. С. 621.

1073

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 7. Д. 3. Л. 19.

1074

См., напр.: Сорокин П. А. Социология революции. М., 2008. С. 50–51.

1075

Гершельман А. В рядах Северо-Западной армии // Белая борьба на Северо-Западе России. М., 2003. С. 345.

1076

Гершельман А. В рядах Северо-Западной армии // Белая борьба на Северо-Западе России. М., 2003. С. 346.

1077

Цит. по: Пухов Г. С. Строительство Красной Армии в Петрограде и Округе. С. 53.

1078

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 457. Л. 22.

1079

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 4. Д. 2. Л. 70.

1080

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 502. Л. 26.

1081

Петроградская правда. 1919. 31 янв.

1082

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 305.

1083

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 167.

1084

Геронимус А. А. Рабочий Петроград и Юденич // Красная летопись. 1929. № 5. С. 13.

1085

Данилов Ю. Н. На пути к крушению: очерки из последнего периода русской монархии. М., 1992. С. 148.

1086

Деревенская правда. 1919. 23 окт.; Боевая правда. 1919. 13 сент.

1087

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 29. Д. 14. Л. 45.

1088

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 21.

1089

ЦГА СПб. Ф. 175. Оп. 1. Д. 30. Л. 1, 128.

1090

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 313–314.

1091

Цит. по: Там же. С. 169.

1092

См., напр.: РГА ВМФ. Ф. Р-174. Оп. 1. Д. 91. Л. 12.

1093

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 г. М., 1973. С. 63.

1094

Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа 1921 г. М., 1973. С. 58.

1095

ЦГА СПб. Ф. 175. Оп. 1. Д. 30. Л. 44.

1096

Угланов Н. А. Указ. соч. С. 108.

1097

Мещерский В. Политическая работа на фронте // Немеркнущие годы: Очерки и воспоминания о Красном Петрограде 1917–1919. Л., 1957. С. 309.

1098

Солоницын Г. Ян Фабрициус (к 100-летию со дня рождения) // ВИЖ. 1977. № 7. С. 124.

1099

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 3 об.

1100

Ходяков М. В. Указ. соч. С. 250; ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 36. Л. 15.

1101

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 5. Д. 7. Л. 240, 285.

1102

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 29. Д. 14. Л. 92.

1103

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 94. Д. 105. Л. 9.

1104

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 94. Д. 105. Л. 9 об.

1105

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 94. Д. 105. Л. 41, 44.

1106

«Горячешный и триумфальный город». С. 152.

1107

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 52.

1108

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 749. Л. 2 об.

1109

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 4. Д. 2. Л. 26.

1110

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 129.

1111

Северная коммуна. 1919. 7 июня.

1112

Гурьев С. С. Указ. соч. С. 104–105.

1113

Коллонтай А. М. Не будь дезертиром. С. 3–4.

1114

Цит. по: Посадский А. В. Всеобщая мобилизация русской армии в 1914 г. и крестьянство (по материалам Саратовской губернии) // Россия в ХХ в.: Реформы и революции. Т. 1. С. 532.

1115

Цит. по: Кабытов П. С. Указ. соч. С. 522.

1116

Сухова О. А. Указ. соч. С. 665.

1117

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 1002. Л. 1.

1118

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 350.

1119

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 117.

1120

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 29. Д. 14. Л. 416.

1121

Молодцыгин М. А. Указ. соч. С. 185.

1122

Реввоенсовет Республики. С. 488–489.

1123

ГА РФ. Ф. Р-7274. Оп. 1. Д. 80. Л. 49.

1124

Сб. приказов и приказаний по Петроградскому военному округу … С. 184.

1125

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 45.

1126

Руководство к декретам и постановлениям … С. 9.

1127

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 28.

1128

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 4. Д. 281. Л. 3.

1129

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 680. Л. 11.

1130

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 680. Л. 21.

1131

ГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 375. Л. 6.

1132

Звезда. 1919. 26 дек.

1133

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 5 об.

1134

Дмитриев П. Стратегические резервы Красной Армии в летней кампании 1919 г. // ВИЖ. 1977. № 7. С. 88.

1135

Оликов С. Указ. соч. С. 30–31; ГА РФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 198. Л. 103 об.; Там же. Оп. 4. Д. 281. Л. 37, 64, 75.

1136

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 351.

1137

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 212.

1138

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 680. Л. 7.

1139

Доклад тов. Троцкого перед командирским и комиссарским составом Москвы // Военный вестник. М., 1921. № 8. С. 31.

1140

Муклевич Р. Указ. соч. С. 97.

1141

ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 81. Д. 1. Л. 342.

1142

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1921 г. № 1. С. 21.

1143

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 24.

1144

Великая Отечественная. Комкоры: Военный биографический словарь: в 2 т. М., 2006. Т. 2. С. 464.

1145

Щеголихина С. Н. Указ. соч. С. 173–174.

1146

Лапин В. В. Указ. соч. С. 71.

1147

Клибанов А. И. Религиозное сектантство и современность (социальные и исторические очерки). М., 1969. С. 188.

1148

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 139.

1149

Клибанов А. И. Указ. соч. С. 189.

1150

Цит. по: Там же. С. 194.

1151

Цит. по: Крапивин М. Ю., Лейкин А. Я., Далгатов А. Я. Судьбы христианского сектантства в Советской России (1917 – конец 1930-х гг.). СПб., 2003. С. 270.

1152

Цит. по: Портнов В. В., Славин М. М. Указ. соч. С. 150.

1153

Архив Государственного музея истории религии (АГМИР). Ф. 3. Оп. 1. Д. 2. Л. 1, 17.

1154

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 282–283.

1155

Крапивин М. Ю. и др. Указ. соч. С. 267.

1156

Крапивин М. Ю. и др. Указ. соч. С. 197.

1157

См., напр.: АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 108.

1158

Там же. Совещание уполномоченных ОСРОГ 9–10 июля 1920 г. Л. 47. Об аналогичном случае см. также: Воронов С. Петроград – Вятка в 1919–1920 г. // Архив русской революции: в 22 т. М., 1991–1993. Т. 1. С. 317.

1159

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 2. Л. 21.

1160

Цит. по: Крапивин М. Ю. и др. Указ. соч. С. 274.

1161

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 120. Л. 1.

1162

АГМИР. Ф. 2. Оп. 23. Д. 16. Л. 74.

1163

Клибанов А. И. Указ. соч. С. 200.

1164

Цит. по: Клибанов А. И. Указ. соч. С. 199.

1165

Цит. по: Клибанов А. И. Указ. соч. С. 200.

1166

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 6. Совещание уполномоченных … Л. 47.

1167

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 92. Л. 3.

1168

Цит. по: Альтернативщик. 2008. № 20. С. 8.

1169

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 28. Л. 535.

1170

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 118. Л. 1.

1171

Цит. по: Медведев Е. И. Указ. соч. С. 264.

1172

Там же. Д. 158. Л. 1.

1173

Известия Рязанского Губернского Совета… 1919. 28 дек.

1174

Крапивин М. Ю. и др. Указ. соч. С. 277.

1175

Известия Народного комиссариата … 1921. 18 февр.

1176

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 114. Л. 1.

1177

Цит. по: Шевоцуков П. А. Страницы истории гражданской войны: Взгляд через десятилетия. М., 1992. С. 172–173.

1178

Известия ВЦИК. 1920. 6 авг.

1179

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 116. Л. 7 об.

1180

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 6. Докладная записка «О порядке применения декрета от 4 янв. 1919 г.» (5 июля 1920 г.). Л. 1, 4.

1181

Объявления Народного комиссариата юстиции. 1920. 21 авг.

1182

Крапивин М. Ю. и др. Указ. соч. С. 275.

1183

Клибанов А. И. Указ. соч. С. 203.

1184

Подсчитано по: АГМИР. Ф. 2. Оп. 23. Д. 16. Л. 8–30; Там же. Д. 60. Л. 1.

1185

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 6. Пояснительные замечания к кратким сведениям о расстрелянных за отказ от военной службы по религиозным убеждениям (22 сент. 1920 г.). Л. 1.

1186

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 6. Совещание уполномоченных … Л. 56.

1187

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 105. Л. 1.

1188

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 105. Л. 1; Там же. Ф. 2. Оп. 23. Д. 62. Л. 1.

1189

Звезда. 1919. 20 мая.

1190

АГМИР. Ф. 3. Оп. 1. Д. 86. Л. 2.

1191

АГМИР. Д. 6. Совещание уполномоченных … Л. 82.

1192

Там же. Ф. 3. Оп. 1. Д. 165. Л. 1.

1193

См., напр.: ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 349. Л. 10.

1194

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 6. Л. 103 об.

1195

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 422.

1196

РГА ВМФ. Ф. Р-174. Оп. 1. Д. 30. Л. 5, 7, 10–10 об., 13–13 об.

1197

РГА ВМФ. Ф. Р-174. Оп. 1. Д. 30. Л. 12, 19–19 об.

1198

РГА ВМФ. Ф. Р-174. Оп. 1. Д. 30. Л. 23, 30 об. – 31.

1199

Известия Народного комиссариата … 1921. 29 сент.

1200

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 311.

1201

Калкина Е. М. Документы ГАПО о социальной политике большевиков в годы гражданской войны // Псковская губерния и ее архив: история и современность. Псков, 2001. С. 185.

1202

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 294–295.

1203

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 126.

1204

Мовчин Н. Н. Указ. соч. С. 148.

1205

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 49.

1206

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 37–38.

1207

Козаков А. Указ. соч. С. 33.

1208

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 302.

1209

Кукушкин В. Л. Указ. соч. С. 193.

1210

Кондрашин В. В. Указ. соч. С. 298.

1211

Деревенская коммуна. 1919. 24 июля.

1212

Красная газета. 1920. 6 янв.

1213

ЦГА СПб. Ф. 6750. Оп. 5. Д. 17. Л. 24–24 об.

1214

ЦГА СПб. Ф. 6750. Оп. 5. Д. 17. Л. 32 об.

1215

Звезда. 1919. 13 сент.

1216

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 184. Л. 7 об.

1217

Звезда. 1920. 28 мая.

1218

Звезда. 1919. 17 июля.

1219

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 29.

1220

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 2 об.

1221

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1920 г. С. 147.

1222

Цит. по: Молодцыгин М. А. Указ. соч. С. 187.

1223

Муклевич Р. Указ. соч. С. 97.

1224

Вронский О. Г. Крестьянство и власть (1900–1923). Тула. 1993. С. 71.

1225

Звезда. 1920. 8 февр.

1226

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 3. Д. 2. Л. 8.

1227

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 304.

1228

ЦГАИПД СПб Ф. 3631. Оп. 1. Д. 65. Л. 5.

1229

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 2–3 об.

1230

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 6.

1231

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 3. Л. 199.

1232

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 6–6 об.

1233

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 380.

1234

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 7.

1235

РГВА. Ф. 11. Оп. 3. Д. 86. Л. 19.

1236

Кронштадт 1921. С. 38–40.

1237

Цит. по: Осипова Т. В. Указ. соч. С. 303.

1238

Васильев М. Указ. соч. С. 82.

1239

Молчанов Л. А. Указ. соч. С. 157–158.

1240

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 375. Л. 38.

1241

Молодцыгин М. А. Указ. соч. С. 180.

1242

Молодцыгин М. А. Указ. соч. С. 179.

1243

Правда. 1919. 17 июня.

1244

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 272. Теснейшая связь Красной армии с деревней, случаи обращения последней к армии «прийти на помощь в борьбе против „притеснений“», идеи вступления в зеленые армии в красноармейской среде в случае начала войны основательно отражены в монографии Н. С. Тарховой (Красная армия и сталинская коллективизация 1928–1933 гг. М., 2010).

1245

Известия Народного комиссариата … 1920. 27 марта.

1246

ЦГАИПД СПб Ф. 3631. Оп. 1. Д. 65. Л. 1, 2 об.–3.

1247

Пришвин М. М. Дневники. С. 415.

1248

Деникин А. И. Очерки русской смуты: Вооруженные силы Юга России: Заключительный период борьбы. Янв. 1919 – март 1920. Минск., 2002. С. 427–428.

1249

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 5. Д. 7. Л. 240.

1250

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 5. Д. 7. Л. 240 об.

1251

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 6.

1252

РГВА. Ф. 11. Оп. 8. Д. 372. Л. 2 об.

1253

Петроградская правда. 1919. 23 сент.

1254

ГАПО.Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 624. Л. 145.

1255

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 7. Л. 71.

1256

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 28. Л. 306 об.

1257

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 381. Л. 21.

1258

См., напр.: Известия Петросовета. 1920. 18 авг.

1259

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 177. Л. 41 об.

1260

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 634. Л. 10 об.

1261

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 6. Л. 146.

1262

МЧК. Из истории Московской чрезвычайной комиссии: сб. документов (1918-1921 гг.). М., 1978. С. 167.

1263

Правда. 1920. 15 дек.

1264

Петроградская правда. 1919. 17 июля.

1265

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 7. Л. 127.

1266

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 3. Л. 61 об.

1267

Муклевич Р. Указ. соч. С. 105.

1268

ГАНО. Ф. Р-1527. Оп. 1. Д. 178. Л. 153.

1269

Известия Петросовета. 1920. 11 июля.

1270

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 23.

1271

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 54.

1272

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 10 об.

1273

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 31. Л. 80.

1274

ГАНИПО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 4. Л. 194.

1275

Канищев В. В. Приспособление ради выживания (мещанское бытие эпохи «военного коммунизма») // Революция и человек. Быт, нравы, поведение, мораль. С. 102.

1276

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 1. Д. 389. Л. 86.

1277

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 29. Л. 65–65 об.

1278

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 5. Д. 7. Л. 66 об.

1279

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 5. Д. 7. Л. 65.

1280

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 545. Л. 209.

1281

Реввоенсовет Республики. С. 177.

1282

Петроградская правда. 1919. 11 февр.

1283

Об использовании подложных документов для уклонения от службы см.: Крахмальник Л. Г. Подложные документы дезертиров (из опыта работы ВП Закфронта) / под ред. А. И. Панфиленко. Штаб Закфронта, 1944; Шаповалов В. В. К вопросу об уклонении от воинской службы путем подлога документов // Вологдинские чтения. 2007. № 62-1.

1284

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 397. Л. 1.

1285

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 375. Л. 26–26 об.

1286

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 397. Л. 1 об.

1287

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 7 об.

1288

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 2. Л. 124 об.

1289

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 1. Л. 41.

1290

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 38. Л. 38–58.

1291

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 7. Л. 12.

1292

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 36. Л. 61.

1293

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 32. Л. 428–429 об.

1294

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 3. Л. 235.

1295

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 32. Л. 421.

1296

ГАНО. Ф. 1558. Оп. 2. Д. 70. Л. 1.

1297

Известия Петросовета. 1920. 18 авг.

1298

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 3. Л. 195.

1299

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 28. Л. 66 об.

1300

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 6. Л. 2.

1301

Петроградская правда. 1919. 14 сент.

1302

Давыдов А. Ю. Нелегальное снабжение российского населения и власть. 1917-1921 гг.: Мешочники. СПб, 2002. С. 135.

1303

ЦГАИПД СПб Ф. 3631. Оп. 1. Д. 65. Л. 2.

1304

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 29. Л. 48.

1305

ГАПО. Ф. Р-51. Оп. 1. Д. 91. Л. 3.

1306

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 33. Л. 65–65 об.

1307

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 5 об.

1308

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 15 об.

1309

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 7. Л. 17.

1310

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 397. Л. 1.

1311

Шапирограф – устройство для размножения рукописных или печатных оттисков, усовершенствованный вариант гектографа.

1312

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 397. Л. 172.

1313

Известия Петросовета. 1920. 2 мая.

1314

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 397. Л. 1.

1315

Мусаев В. И. Преступность в Петрограде. С. 154.

1316

Звезда. 1919. 25 сент.

1317

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 32. Л. 219.

1318

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 32. Л. 49.

1319

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 5. Д. 7. Л. 272.

1320

Геронимус А. А. Разгром Юденича. С. 42.

1321

Там же; Лейкина В. Указ. соч. С. 32.

1322

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 170.

1323

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 171.

1324

Цит. по: Кайдалова И. А., Кайдалов Г. А. Страницы истории Палкинского района Псковской области. Псков, 2008. С. 164–165.

1325

Бармина Я. Ф., Курзиниер М. Я. Указ. соч. С. 73.

1326

Геронимус А. А. Разгром Юденича. С. 55.

1327

ЦГА СПб. Ф. 175. Оп. 1. Д. 30. Л. 1.

1328

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 401. Л. 43.

1329

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 4. Д. 14. Л. 14–14 об.

1330

См.: Литвинов М. Ю., Седунов А. В. Шпионы и диверсанты: Борьба с прибалтийским шпионажем и националистическими бандформированиями на Северо-Западе России. Псков, 2005.

1331

Цит. по: Мусаев В. И. Политическая история Ингерманландии … С. 73, 74.

1332

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 94. Д. 105. Л. 131.

1333

Мусаев В. И. Политическая история Ингерманландии … С. 158–159.

1334

Мусаев В. И. Политическая история Ингерманландии … С. 349.

1335

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 1. Д. 7. Л. 97.

1336

Федорченко С. З. Народ на войне. М., 1990. С. 285.

1337

Биржевые ведомости. 1917. 22 июля.

1338

Френкин М. Указ. соч. С. 25.

1339

Шанин Т. Революция как момент истины. С. 318.

1340

Федорченко С. З. Указ. соч. С. 285–286.

1341

Цит. по: Кукушкин В. Л. «Марш зеленых» как источник по истории социального протеста крестьянства на Европейском Севере России в 1919 г. // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2016. № 1–5. С. 25.

1342

Угланов Н. А. Указ. соч. С. 96–97.

1343

Яров С. В. Крестьянин как политик. Крестьянство Северо-Западе России в 1918–1919 гг.: политическое мышление и массовый протест. СПб., 1999. С. 32; ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 47.

1344

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 14.

1345

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 94. Д. 105. Л. 259.

1346

Пухов Г. С. Как вооружался Петроград. С. 73; Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 173.

1347

Поляков Ю. А. Переход к нэпу и советское крестьянство. М., 1967. С. 455.

1348

Крестьянский фронт 1918-1922 гг.: сб. статей и материалов / под ред. А. В. Посадского. М., 2013.

1349

Пухов Г. С. Указ. соч. С. 73.

1350

Оликов С. Указ. соч. С. 27.

1351

Курзиниер М. Я. Из истории создания Красной армии в Псковской губернии в 1918–1919 гг. // Красная летопись. 1930. № 1. С. 74.

1352

Осипова Т. В. Указ. соч. С. 304.

1353

Алешкин П. Ф., Васильев Ю. А. Указ. соч. С. 150.

1354

Чудакова М. С. Указ. соч. С. 192.

1355

ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 376. Л. 46.

1356

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 94. Д. 105. Л. 237.

1357

Пухов Г. С. Как вооружался Петроград. С. 103.

1358

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 2. Д. 315. Л. 97–98.

1359

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 170.

1360

Васильев М. В. Крестьяне Псковской губернии … С. 189.

1361

Очерки истории Псковской организации КПСС. С. 124–125.

1362

Бармина Я. Ф., Курзиниер М. Я. Указ. соч. С. 74.

1363

ГАПО.Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 160. Л. 43.

1364

Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 171.

1365

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 627 Л. 57.

1366

Бармина Я Ф., Курзиниер М. Я. Указ. соч. С. 79.

1367

Цит. по: Корнатовский Н. А. Указ. соч. С. 172.

1368

Васильев М. Указ. соч. С. 82.

1369

Очерки истории Псковской организации КПСС. С. 129; Васильев М. Указ. соч. С. 82.

1370

Лейкина В. Указ. соч. С. 63.

1371

Бармина Я. Ф., Курзиниер М. Я. Указ. соч. С. 79–80.

1372

Цит. по: Васильев М. В. Крестьяне Псковской губернии … С. 196–197.

1373

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 133.

1374

Седунов А. В. ВЧК – ОГПУ на Северо-Западе России в 1919–1925 гг. // Белая борьба на Северо-Западе. Псков, 2005. С. 94.

1375

Рачков В. П. На внутреннем фронте. Ярославль, 1982. С. 32–33.

1376

ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 3. Д. 198. Л. 3.

1377

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 135.

1378

Алешкин П. Ф., Васильев Ю. А. Указ. соч. С. 157.

1379

ГА РФ. Ф. Р-393. Оп. 13. Д. 574-г. Л. 34.

1380

ГА РФ. Ф. Р-393. Оп. 13. Д. 574-в. Л. 10.

1381

ГА РФ. Ф. Р-393. Оп. 13. Д. 574-в. Л. 18 об.

1382

ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 626. Л. 19.

1383

Геронимус А. Великая оборона Красного Петрограда. С. 6.

1384

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 254–256.

1385

Декреты Советской власти. Т. 4. С. 456–457.

1386

Декреты Советской власти. Т. 5 (1971). С. 265–266.

1387

Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1920 г. № 26. М., 1943. С. 184–185.

1388

Известия ВЦИК. 1920. 14 мая.

1389

Декреты Советской власти. Т. 13 (1989). С. 10–12.

1390

Так в оригинале. Работники Петроградской ГКД в 1919 г. вручную исправляли ошибку в бланке на «подпись опрашиваемого». Неграмотные ставили на этом месте крест или за них по доверенности подписывалось третье лицо.

1391

Составлено и рассчитано по: ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 876. Л. 11.

1392

Составлено и рассчитано по: РГВА. Ф. 25888. Оп. 3. Д. 255.

1393

Рассчитано по: ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 81. Д. 1. Л. 383 об. – 384; Там же. Ф. 5275. Оп. 9. Д. 4. Л. 18, 20, 22, 23; ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 874. Л. 33 об., 45 об., 56 об., 88 об, 101 об., 111 об.

1394

Рассчитано и составлено по: ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 4. Д. 281. Л. 10, 17, 24, 30; Там же. Д. 221. Л. 43, 51, 54, 57, 60; Там же. Ф. Р-1235. Оп. 95. Д. 68. Л. 19, 24, 36.

1395

Составлено и рассчитано по: ЦГА СПб. Ф. 5275. Оп. 3. Д. 431. Л. 1–39.

1396

Составлено по: ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 95. Д. 68. Л. 76, 79, 85, 88, 91, 93.

1397

Составлено и рассчитано по: ГАПО. Ф. Р-609. Оп. 1. Д. 634; Там же. Д. 682.

1398

Составлено по: Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. М., 1997. С. 38–40.

Content

Константин Левшин
Дезертирство в Красной армии в годы Гражданской войны (по материалам Северо-Запада России)

Введение

Глава 1. Комиссии по борьбе с дезертирством Северо-Запада России

1.1. Оформление системы борьбы с дезертирством (1918 – весна 1919 г.)

1.2. Эволюция комиссий по борьбе с дезертирством Северо-Запада в 1919–1921 гг.

1.3. Особенности функционирования механизма комдезертир

Глава 2. Методы антидезертирской работы

2.1. Основные способы извлечения дезертиров

2.2. Экономические меры борьбы с дезертирством

2.3. Агитация и пропаганда в борьбе с массовым дезертирством

2.4. Выявленные дезертиры: распределение, наказания, общая статистика

Глава 3. Дезертиры Красной армии

3.1. Основные причины дезертирства

3.2. «Богом санкционированное дезертирство»

3.3. Аспекты повседневного существования дезертиров

Заключение

Источники и литература

1. Архивные материалы

1.1. Федеральные архивы

1.2. Региональные архивы

1.3. Музейные архивохранилища

2. Законодательные акты

3. Труды государственных, военных и партийных деятелей

4. Сборники документов

5. Источники личного происхождения

6. Литературные произведения

7. Периодическая печать

8. Исследования

Список сокращений

Приложения

Приложение 1. Основные постановления и декреты советской власти о борьбе с дезертирством

Приложение 2. Принципиальная схема движения пойманных и добровольно сдавшихся дезертиров в 1919–1920 гг.

Приложение 3. Образец бланка анкеты дезертира второй половины 1919 г.

Приложение 4. Борьба с дезертирством в Петроградском военном округе по данным, представленным губернскими комиссиями по борьбе с дезертирством в 1919 г.

Приложение 5. Борьба с дезертирством в период наступления на Петроград Северо-Западной армии осенью 1919 г.

Приложение 6. Динамика Работы петроградской ГКД по г. Петрограду и по губернии с конца 1919 г. по середину 1920 г. (по сумме задержанных и добровольно явившихся)

Приложение 7. Сравнительные данные по борьбе с дезертирством в первом полугодии 1920 г.

Приложение 8. Борьба с дезертирством в Петроградской губернии за 1–15 сентября 1920 г. (по двухнедельным сводкам районных и уездных комиссий по борьбе с дезертирством города Петрограда и Петроградской губернии)

Приложение 9. Приговоры ГКД и революционных трибуналов Северо-Запада (с 16 августа по 15 ноября 1920 г.)

Приложение 10. Деятельность Псковской губернской комиссии по борьбе с дезертирством в 1920–1921 гг.

Приложение 11. Деятельность ГКД по РСФСР в начале 1921 г.

Приложение 12. Административно-территориальное деление Петроградской, Псковской и Новгородской губерний в 1919-1921 гг. (с указанием упомянутых в тексте волостей)

Сноски