Сегодня я спасла весь мир

Лена Климова

Редактор Евгения Шарипова

Дизайнер обложки Элина Шарипова

© Лена Климова, 2021

© Элина Шарипова, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-0053-3813-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1

Нет ничего противнее, чем школьная линейка в начале года. Наша директриса всегда толкает речь и так увлекается, что может проболтать целую вечность. Ещё и мама с ба в спину дышат. Хорошо хоть в этом году я от обеих отвязалась.

— Слушай, — говорю маме, — я что, первоклашка — меня провожать? Сиди спокойно дома и работай. Сама дойду.

— Мало ли что! — кричит ба с кухни. — Говорят, у нас в районе маньяк появился. На девочек нападает в подворотне…

— Ба, ну какой маньяк? Меньше бы в телик пялилась!

— А ты бы слушала старших да помалкивала! — Ба, как всегда, завелась с пол-оборота. — Ох, Катерина, своенравная стала. А раньше какая была девочка — милая, послушная…

— Это всё переходный возраст, — ехидничает мама.

Я закатываю глаза. Началось… Сейчас опять заведут шарманку: «Ох уж эти подростки, сплошные гормоны вместо мозгов». Мама-то шутит, а вот ба всё это повторяет на полном серьёзе. И неправда: мои мозги в порядке. Факт! Просто я перестала быть удобной деточкой, которая делает, как ей велят. Теперь я хочу делать, как сама хочу. Разве это сложно понять?

— Ба, всё будет норм! Я с Евой по дороге встречусь. Никакой маньяк сразу на двоих не нападёт. Мне пора.

— Куда! А покушать?

Слово за слово — и я себя отстояла. Проглотила омлет, приготовленный ба, и в школу отправилась одна. А букет засунула в урну по дороге. Не хватало ещё, чтобы Ева и Полина увидели. И уж тем более наши пацаны. Я такого позора не переживу. Цветочки, с мамочкой за ручку… Ужас!

Ева, как обычно, ждёт меня у хлебного магазина. Мы обнимаемся и дальше идём вместе.

— А я сегодня проспала. Надела что попало и понеслась. Ничего я выгляжу? Сойдёт?

Ева распахивает куртку. Готова поспорить: она эту блузку ещё с вечера отгладила. А потом вскочила в шесть утра и целый час красилась и волосы укладывала.

— Всё круто. Никто не заметит, что ты проспала.

— Ой, спасибо-спасибо! — тарахтит Ева. — А то знаешь — у нас новые соседи… Въехали в пятую квартиру недавно. И ладно бы сверлили, на гитаре играли — а они голосят. Невозможно. Мужик там такой противный. Полночи вчера ругался. То ли на жену, то ли на дочь. И кидался чем-то. Бум! Стена трясётся. Вот. Выспишься тут…

— Ужас, — говорю я искренне.

Мама никогда на меня не кричит. Мы с ней — как лучшие подруги. Нет, конечно, мои самые-самые лучшие подруги — Ева и Полина. Ходили в один детский сад, попали в один класс — как было не подружиться? Но мама — это другое. С ней всегда можно поговорить по душам. И ба — добрая, хоть и бухтит каждый день. Побухтит — и тащит за стол, и опять начинает ворчать, что я плохо ем. Но не кричит, никогда не кричит. И уж тем более не бьёт! Не представляю, что бы я сделала, если бы мама или ба меня ударили!

— Ты чего? — Ева тянет меня за рукав.

— Да так, задумалась… Ой, простите!

Мы чуть не врезались в женщину, которая вела за ручку малыша. Отскочили в стороны. Малыш проводил нас большущими глазами и выдал:

— Мам, смотри, какие красивые тёти!

Переглядываемся и хохочем. Это мы-то тёти? Ничего себе!

— Значит, я всё-таки плохо выгляжу, — сникает Ева. — У меня что, мешки под глазами? Посмотри, а?

Но я смотрю не на неё. Возле школы толпятся наши: я вижу Ольгу Ивановну, Полину, Ларионову, а рядом с Томиловым торчит какой-то парень. Парень как парень, рыжий, как календула, которую ба выращивает на балконе, а глаза — голубые-голубые. И этими глазами он пялится прямо на меня. Поверх букета из красных роз. Надо же! Явился на линейку, как на свидание.

— Эй! — Ева повышает голос. — Ты куда смотришь?

— Никуда. — Поворачиваюсь к ней и щурюсь. — Никаких мешков. Всё норм! Что ты хотела? Он же совсем маленький. Конечно, мы для него тёти.

— Просто такой ужас представила… — Ева понижает голос. — Если в пятнадцать мы тёти — что будет в тридцать? В гроб ложиться, жизнь закончилась?

Я не слушаю. Парень продолжает пялиться. Это и приятно, и странно. Показываю язык: пусть не думает, будто я не вижу! Он усмехается. Я проклинаю себя. Ну что я за дура? Я взрослый человек или как?

— Мне вчера показалось, что я седой волос нашла…

— Эй! — перебиваю я Еву. — Смотри — вон наши. И Полинка нам машет. Пошли!

Мы подходим ближе.

— Полина, — страдальческим голосом говорит Ольга Ивановна, — ну что это за вид?

— Разве я плохо выгляжу?

Полина спокойна, как лёд, и выглядит потрясно: лакированные ботиночки, короткая стрижка, брючный костюм — стильный, шикарный… вот только, похоже, мужской.

— Не в этом дело! Что за провокации? Ты же девушка! Надо быть более женственной!

— Вот как? Хорошо. Постараюсь вырастить ещё одну матку. Прямо на лбу. Это поможет?

— Фу-у-у! — орут пацаны, а девчонки хихикают и краснеют. Одна Дорофеева не смеётся. Горбится с унылой рожей, скребёт руки, будто у неё чесотка. Не чесотка: порезы. Все запястья искромсала. Вечно прикидывается, что выпилиться хочет. Выпендрёжница.

Ольга Ивановна всплёскивает руками — и радуется, увидев меня:

— Катя! Вот и ты наконец. Иди сюда! Новенькие тут? Хорошо. Это наша староста. Она во всём поможет, если что. Катя — это Антон. И Миляуша. Покажи им школу: где у нас раздевалки, столовая, всё остальное…

— Угу, угу, — я бесконечно киваю, как собачка, которых сажают в машины, черноглазая Миляуша шепчет: «Привет», а календула неожиданно протягивает мне руку — вот это да, как приятно, — и выдаёт: «Будем знакомы». Я фыркаю. Он хмурится:

— Чего смешного?

— Зачем ты букет приволок? Для училки? Мы же не первоклашки!

— Не-а, — отвечает Антон. — Не для училки. Я подарю его самой красивой девушке в классе.

Вот так оригинал. Всё понятно: букет достанется Еве. Факт! А кому же ещё?

— И он твой.

Это что, шутка?

— Бери!

Я разеваю рот, как рыба, и не могу выдавить ни слова.

— Ты уверен? — разочарованно говорит Томилов у меня из-за плеча. — Присмотрись! У нас есть девчонки и получше Крюковой…

Вот гадина! От злости я наконец оживаю и хватаю букет. Никому не отдам. Он мой!

— Неважно. — Антон не отводит от меня глаз. — Я уже выбрал. Так ты Крюкова? А я Бакланов.

— Круто, — вырывается у меня, прежде чем я успеваю подумать. — Курочкин у нас уже есть. Теперь будет ещё и Бакланов. Прямо цветник. В смысле птичий двор.

— А ты смешная, — сообщает Антон. — Ну, покажи мне Курочкина.

Курочкин уже тут как тут. Набрасывается на новенького и заваливает его вопросами. А я сжимаю кулаки — шипы впиваются в ладони — и проклинаю собственную тупость. Так что я даже рада, когда директриса стучит по микрофону и начинает нести пафосную чушь. Не надо придумывать, как оправдаться за дурацкие шутки.

Раньше никто никогда не дарил мне цветов. Только мама — на день рождения. Никто никогда не называл красивой. Только мама. Но это разве считается? Это не по-настоящему. Не всерьёз.

Неужели я правда красивая?

Линейка окончилась, и школа стала всасывать нас в себя, как огромный пылесос. Антон нагибается к моему уху и шепчет:

— Да у вас не птичий двор, а какой-то курятник.

— В смысле?

— Парней так мало… Сплошные бабы…

— Ты не слишком-то вежлив, — вмешивается Полина. Антон, обернувшись, поднимает брови и оглядывает её с головы до ног.

— Прошу прощения, леди. Так лучше? Или вы предпочтёте обращение джентльмен?

Я закусываю губу, чтобы сдержать улыбку. Полина не меняется в лице:

— Я предпочту, чтобы ты ко мне совсем не обращался.

— Как угодно.

Антон отвешивает издевательский поклон. Поворачивается ко мне.

— Что это за жиробасина? — говорит он громко. — Подружка твоя, что ли?

— Ну как бы не то чтобы…

— Эй, Антон! А ты откуда к нам перешёл? — подскакивает Ева.

— Из девятой.

— А у вас в девятой все мальчики такие интересные?

О, Ева в своём репертуаре. У неё же есть парень, как его… Миша? Или Дима? Забыла. Она их меняет чаще, чем моргает. Всех и не упомнишь.

— Нет, — отвечает Антон и слегка улыбается, — я один такой. Самый лучший.

Надо же, какой зазнайка, мальчик-одуванчик! Ничего-то в тебе особенного нет. Разве что глаза. Такого оттенка, что и не опишешь. Как небо. Только по сравнению с ними даже небо меркнет.

Джентльмен Полина смотрит на меня, как раненая антилопа. Сама виновата. Никто не просил её напяливать мужскую одежду, а потом строить из себя мученицу. Раз выделяешься — будь готова, что тебя не поймут.

***

Мама гнездится в кресле с ноутом и косится в телик. Не представляю, как она умудряется смотреть в два экрана сразу. Ведь работа у неё — мозги сломаешь. Мама — программистка. Я пыталась понять, чем она занимается, но ничего не вышло. То ли создаёт искусственный разум, то ли учит компьютер стать человеком… Слишком сложно! Но ей вроде бы нравится. Иначе зачем сидеть за ноутом почти круглые сутки? Я бы свихнулась от работы, которая не по душе.

По телику документалка про биатлон. Мама его обожает, а я — не особо. Не люблю, когда стреляют, даже если по мишеням, а не в живых людей. А если бы вместо винтовки был фотоаппарат — другое дело. Я бы побегала с ним на лыжах. Вот тебе задачка: и приди первой, и поймай удачный кадр. Круто я придумала? А фоткать я люблю, потому что папа любил. Правда, на хороший фотик нету денег, поэтому я пока для тренировки щёлкаю на телефон. Хотя я думаю, что мама могла бы и раскошелиться на фотик: это же не придурь, а всерьёз! Но канючить бесполезно. Я пробовала — ничего не вышло. Потому что еда и обувь, понимаете ли, важнее. Да ладно! В школе только и твердят, как важно духовно развиваться. А фотик, в отличие от новых сапог, помог бы моему духовному развитию. Факт! Я могу и в старых ходить. Тем лучше: ноги будут медленнее расти. Не хочу шлёпать с сороковым размерчиком!

Кино кончилось. Мама выключает телевизор и опять трещит клавишами. А на меня напало сентиментальное настроение. Я кутаюсь в плед и прошу:

— Мам, а расскажи опять про коростеля!

Моя любимая история о папе — как он придумал мне прозвище. Готова слушать её бесконечно. Никогда не надоедает. А мама рассказывает её снова и снова и не спрашивает: «Что, опять?»

— Папа тебя очень любил. Целовал, на руках носил. А ты не хотела сидеть на руках. В коляске тоже поднимала рёв. Как только научилась ходить — ходила всюду сама. Поэтому папа и стал тебя звать коростель.

— А почему коростель? — спрашиваю я, потягиваясь под пледом.

— Потому что он ходит пешком, а не летает.

— Да ладно? — Я делаю вид, что удивляюсь. — Как страус?

— Не совсем. Страус не умеет летать. А коростель умеет, но не любит. Он больше бегает. Говорят, он приходит к нам из Африки пешком.

— Правда?

— Кто знает. Может, как-нибудь пойдёшь пешком за коростелём, тогда сама и узнаешь. Чоп-чоп, правой-левой! Где там Африка? — Мама бросает ноутбук и щекочет меня. — Здесь? Или здесь? А может, тут?

Я хохочу и отбиваюсь. Я и сейчас люблю ходить. И бегать. На физре я всех обгоняю. Только Ларионова меня обходит. Но она с детства занимается лёгкой атлетикой, так что это не в счёт. Пусть нос не задирает. Зато среди любителей я первая. Даже лучше многих пацанов. Жаль, папа не видит. Он бы мной гордился!

— Грустно, что папа умер, — говорю я вполголоса. — И жалко, что фотографий почти нет.

— Что поделать, — отвечает мама. — Огонь — беспощадная штука.

Эту историю я тоже слышала не раз. Но не прошу её пересказывать. Слишком больно. Мы жили втроём: маленькая я, папа и мама. А потом случился пожар. Квартира сгорела. Мама со мной переехала к ба, а папа отправился в Москву, к своим родным. Хотел устроиться фотографом в газету, накопить денег и забрать нас. Но ничего не вышло. Его сбила машина, и он погиб. Там и похоронили. Его родные тоже умерли. Вот и всё. Есть только мама, ба и я. А папы нет. Ничего от него не осталось. Только одна-единственная фотография.

— Неужели больше ни одной не сохранилось?

— Нет, милая. Хотя… Есть ещё одна.

— Где же она?

— Нашла! Вот! — Мама нажимает мне на нос.

— Хи-хи! Я похожа на папу?

— Похожа. У тебя глаза — в точности как у него.

Я сворачиваюсь клубком. Я видела тысячи папиных снимков, а его лицо есть только на одном. Папа с мамой посреди солнечного парка. Наверно, весной: тополиные листья такие яркие и блестящие. Мама в любимом изумрудном платье, которое надевает только по праздникам, держит сахарную вату. А папа — молодой и красивый — стоит, улыбаясь, со мной на руках. Точнее, на руке: вторую зачем-то убрал за спину. Что он там держит? Не пойму. Вижу только зелёное пятнышко. Вот какой он сильный. Был… Наверно, и одним мизинцем меня бы поднял. А у крохотной меня недовольное лицо. Я кривлюсь и того и гляди заплачу. Эх! Если бы я знала, что мы так мало будем вместе, — сидела бы смирно, а не ходила пешком, как коростель. Вот бы кто изобрёл машину времени. Я бы отправилась в прошлое. Обнять папу, сказать: смотри, вот я какая! Ты мной гордишься? А он бы ответил: конечно, да! Ты вся в меня. Моя замечательная, любимая дочь…

Мои мечты о прекрасном прошлом прерывает жестокое настоящее в виде ба:

— Катерина, ужинать!

— Да я не хочу пока!

— Что случилось? Почему? Надо обязательно кушать, иначе желудок сам себя переварит! Марш на кухню!

Типичная ба. Если нет аппетита — я умираю от истощения. Опаздываю из школы — меня расчленил маньяк. Проще сдаться, чем её переспорить. Я недовольно тащусь на кухню, где меня поджидает тарелка с салатом и котлетами и стопка блинов.

Появляется мама, забирает чайный пакетик из моей кружки, кладёт в свою, заливает кипятком. Сколько вижу — никак не привыкну.

— Как ты можешь пить эту гадость? Там уже весь чай выварился!

— Меня устраивает.

— Ещё и без сахара! Фу!

— О вкусах не спорят.

Мама запихивает в рот целый блин разом и уходит с кружкой работать. Ба стоит над душой, как коршун:

— Катерина, ешь!

— Да ем я, ем!

Блины ба делает — пальчики оближешь, вот только слишком жирные. Масла в них бухает уйму. Говорила ей класть поменьше, говорила — без толку. Только твердит: «Ешь, пока не потолсте́шь!» Ха! Мечта всей жизни просто! Не хочу стать такой, как Полина. Вряд ли Антон будет смотреть на меня так, как сегодня, если я разжирею.

А мне бы хотелось, чтобы он на меня посмотрел. Ещё хотя бы разик.

***

На календаре сентябрь, а солнце шпарит, словно летом, и сидеть за партой совершенно неохота. Но учителя не дают нам пощады. А могли бы пожалеть неокрепшие детские организмы: всё-таки первая учебная неделя! Но нет, как же, дождёшься от них.

Зайчикова, наша биологичка, на первом же уроке выдала:

— Начало года — не повод расслабляться. Так что сегодня — проверочная работа.

Вот так сюрприз!

— У-у-у… — несётся с задних рядов.

— Это что, шутка? — ноет Курочкин.

— Хочу выяснить, что после каникул осталось в ваших головах. — Зайчикова пролетает меж рядов и раздаёт задания. — Приступайте. У вас двадцать минут.

— А листочки одинарные или двойные?

— Да хоть на туалетной бумаге пишите. Мне главное — ответы.

— Можно выйти? — Антон тянет руку и, дождавшись разрешения, выбегает из класса.

Что за подстава! Я люблю биологию, но в голове сейчас гуляет ветер. Из биологического там — одни тараканы. Хотя, похоже, с недавних пор в животе ещё и бабочки завелись… Нет, не будем об этом. Бабочки в животе: кто вообще такое придумал? Волосатые, противные, с лапками, шуршат… Гадость! Факт!

Антон возвращается. Я откидываюсь на стул и кошусь влево. Новеньких посадили вместе. Первый ряд, третья парта. Миляуша возле окна, Антон ближе ко мне. Только я на втором ряду. Эх, далековато. Впрочем, если бы мы протянули руки — мы могли бы коснуться друг друга…

О нет. О чём я опять думаю?!

Я трясу головой, злюсь на себя и ищу другой объект для злости. Найти его не так уж трудно.

— Похоже, у нас завелась вторая выпендрёжница, — шепчу я Еве.

— Вторая? А первая кто?

— Кто-кто — Дорофеева, суицидница наша.

— А, точно… А вторая?

— Да новенькая. Ибрагимова.

— Миля? А с ней что не так?

— Я откуда знаю. Но сама гляди: такая жарища, а эти две курицы в свитерах сидят.

Ева косится на Миляушу. Пожимает плечами:

— Может, у неё всё иначе.

— Как это — иначе? Дорофеева режет вдоль, а эта поперёк?

На парту между нами приземляется бумажный ком. Разворачиваю.

«Не суди человечицу, не узнав её поближе».

Я морщусь. Полина! Опять морали читает. Ещё и русский язык коверкает. Ещё и подслушивает! Фу… Рву бумажку на части — медленно, чтобы Полина видела. Краем глаза цепляю Миляушу. Она горбится, подметает патлами тетрадь, грызёт ручку и не пишет, а пялится в пустоту, будто у неё в голове ни единой мысли нет. Мало того что выпендрёжница, так ещё и тупая. Факт! Надо ей с Томиловым сойтись. Два сапога пара.

Томилов — наш местный тугодумина. Он и правда тупой как пробка. В шестом классе мы вместе сидели, он вечно у меня списывал — и без толку. Водит глазами по бумажке и бубнит: «Нектар — это сахаристый сок, выделяемый железками цветов…» — «Чем-чем?» — «Железками цветов…» — «Железками или желёзками?» — «А какая разница?» На истории то же самое. «Как говорит юности честное зр… зр… зырцало — не облизывай перстов, но отрежь их ножом». Ха! А когда сам пишет — выходит и того хуже. «Никогда не брошу друга в биде», например. Зато Томилов хотя бы голову моет, а эта кикимора Милка — похоже, нет. Да уж… Видимо, ради вселенского баланса вместе с потрясным парнем к нам пришла самая унылая на свете девчонка.

— Сдаём работы. Это что такое?

Слышу смешки. Оборачиваюсь к окну. Антон протягивает Зайчиковой… Что это?

— Вы же сказали — хоть на туалетной бумаге пишите. Вот я и написал. Не беспокойтесь, она неиспользованная.

Вот так номер! Все гогочут. Антон косится — готова поспорить, на меня! Специально, чтобы поймать мой взгляд! Я хихикаю вместе со всеми и показываю ему большой палец.

— Юморист сраный, — бормочет Полина с задней парты, и меня охватывает раздражение.

— Да брось, — оборачивается Ева, — нормальный парень. Вон какой смешной.

Ну хоть кто-то из нас трёх сохранил чувство юмора.

— Это он перед Крюковой выпендривается! — орёт Курочкин. Зайчикова призывает к тишине и продолжает урок, а я верчусь на месте, черкаюсь в тетради, и любопытство меня так и распирает.

Что всё это значит?!

Странные биологические вопросы:

№1. Почему так трудно спокойно сидеть, если чего-то ждёшь?

№2. Что за внутренний орган переливает в животе прохладную воду?

№3. Почему губы предательски разъезжаются в стороны, как я ни пытаюсь держать их на положенном месте?

На перемене я ловлю Курочкина, припираю его к стенке и учиняю допрос. Впрочем, его и допрашивать не надо. Такое трепло!

— Он всё про тебя спрашивал, — выдаёт Курочкин. — Кто ты такая, есть ли у тебя парень…

— А ты что?

— Всю правду выложил. Катрин — девчонка хоть куда. И парня у неё нет. — Курочкин подмигивает. — Похоже, ненадолго!

— Да ну тебя! — Я шутливо толкаю его в плечо. Курочкин распрямляется, прижимает руки к груди и начинает голосить:

— Ничего! Во все времена люди страдали за истину! Я готов сложить голову на её священный алтарь…

Клоун и есть клоун. Как на него обижаться?

А Антон продолжил отжигать. На химии встаёт и спрашивает с серьёзным видом:

— Позволите? У меня химический вопрос!

— Прошу.

— А правда, что человек за день выпускает газов достаточно, чтобы надуть воздушный шарик?

Все так и замерли. Во даёт! С Юлией Антоновной шутки плохи. Это вам не белая и пушистая Зайчикова. Однако химичка осталась невозмутимой, у неё ни жилочка на лице не дрогнула.

— Правда, — отвечает она холодно. — Бывает больше или меньше — зависит от индивидуальных особенностей.

— А правда, что если вставить пробку в попу, то к концу дня лопнешь?

— Учёным это неизвестно, — парирует Юлия Антоновна. — А если тебя интересуют подобные вопросы — боюсь, это не к химии, а к магазину «Услады любви».

Все так и грянули.

— Я просто из научного интереса! — объясняет Антон, усаживаясь за парту.

— Из научного интереса можешь открыть учебник на странице пять. Приступим к уроку.

— Хорошо она его уела! — шепчет Полина с задней парты, а меня опять окатывает раздражение. Вечно она всем недовольна.

— Хватит ворчать! — шиплю я в ответ. — Что ты как старая бабка? Уймись наконец!

— Крюкова, тишина! Внимание на доску!

Я разворачиваюсь. Химичка глядит на меня поверх очков. А глаза у неё — как ножницы. Я прям чувствую, как они пощёлкивают у моей беззащитной шеи.

— Да, Юлия Антоновна, — бурчу я.

Вот какого чёрта она ко мне цепляется? А? И почему я, а не Полина? Где справедливость? Шептались обе — а замечание только мне. Хотя я знаю, почему всё так. Просто она меня невзлюбила. Факт! А за что? Ни за что совершенно! Спросила однажды: как понять, в какой пробирке вода, а в какой — серная кислота? А я возьми и ляпни: вылить на язык. Дырка — кислота, нету дырки — вода. Смешно ведь? Смешно! Наши все посмеялись. Но Антоновна не оценила. Превратилась в огнедышащего дракона и давай на меня орать. Даже пятнами пошла. А чего орать-то? Это шутка! Я же не такая тупица, как Томилов, который «закон авокадо» вместо Авогадро пишет. И ежу понятно, что кислоту пить нельзя. Нет — она орёт и орёт. «К химии нельзя относиться несерьёзно, за безалаберность люди платят жизнями» — и всё в таком духе. Вкатила мне пару. С тех пор вечно косится на меня, будто я под партой бомбу собираю. А взгляд у неё — правда как ножницы. Едва коснётся — режет. Такой неуютный!

Странные химические вопросы:

№1. От какого вещества внутри становится так тепло, когда он на меня смотрит?

№2. Действительно ли любовь — это просто химические реакции?

На перемене Антон обгоняет нашу троицу в коридоре, оглядывается и пускает улыбку, и у меня снова неудержимо разъезжаются губы. Полина косится на меня и делает такую рожу, будто лягушкой подавилась. Я не выдерживаю:

— Ну что такое?

— Он мне не нравится.

Как будто я не вижу!

— Эти поносные шуточки — уровня детского сада, — фыркает Полина. — Шутить про говно — всё равно что срать через рот.

— Фу! — кривится Ева. — А сама-то?

— Полина, ты несправедлива, — замечаю я. — Другие наши парни не лучше. Вспомни, как мы на алгебре проходили многочлены…

— И членистоногих на биологии! — встревает Ева. — Ржали на весь этаж, как павианы, чуть урок не сорвали.

— А «Озеро Титикака» на учительском туалете?

— А как Курочкин после физики всем предлагал свою эбонитовую палочку потрогать?

— Дамы, предложение всё ещё в силе! Не хотите ли…

Ева визжит и одёргивает юбку. Курочкин — откуда он только взялся? — отскакивает; рожа довольная, как у кота, упавшего в озеро сметаны.

— А ну свали, поганец! — орёт Полина и замахивается кулаком.

— Свали, кому говорят! — подхватывает Ева. Хотя — держу пари — она ничуть не против поползновений Курочкина. Уж больно у неё улыбочка довольная. Ещё бы: жить не может без внимания парней. А на безрыбье и это членистоногое сгодится.

Курочкин лыбится и валит.

— Видишь? — усмехаюсь я. — Все они одинаковы. Дураки безмозглые.

— Вот именно, — цедит Полина. — Все. И твой Антоша тоже.

— Никакой он не мой! И чего ты на него взъелась? Кто мне морали сегодня читал, а? Не суди человека, не узнав его поближе!

— Того, что я вижу, мне вполне достаточно, — отвечает Полина мрачно.

— Надеюсь, твой пессимизм не заразен. Хватит уже ворчать!

— А я надеюсь, — парирует Полина, — что романтическое болото тебя не засосёт. Ладно Ева — я уже привыкла. Но если вы обе втюритесь и будете трещать только о мальчиках, я уеду жить на Северный полюс.

— Никто и не трещит о мальчиках, — отвечаю я сердито. — Я просто на него посмотрела — а ты уже придумала неизвестно что!

— А чем плохи мальчики? — хмурится Ева. — О чём же тогда говорить?

— О чём угодно! О книгах, космосе, экзаменах! Мир не вертится вокруг парней!

— Я всё поняла. — Ева похлопывает Полину по плечу. — Просто ты не влюблена, вот тебе и неинтересно. А влюбишься — забудешь и про космос, и про экзамены…

Полина передёргивается:

— Ну уж нет. Надеюсь, хотя бы я сохраню остатки разума.

Перед сном я смотрю на огни ночного города. Мы живём на восьмом этаже, дом стоит на возвышенности, и я вижу сотни огней. Обычно я размышляю: что за каждым окном? Какие люди там живут, о чём они мечтают, похожи ли на меня? Но не сегодня. Сегодня я изучаю своё отражение в стекле и думаю: жаль, что я не красавица. Хотя всё могло быть и хуже. Вот Полина некрасива. Факт! Дело не в том, что она толстая. Она совершенно за собой не следит. Могла бы накраситься, например, — но она даже не пытается. Говорит, красоты не существует. Ха! Ерунда какая! А вот Ева, наоборот, очень привлекательная. Ресницы длинные, глаза глубокие, фигура что надо. И при этом вечно парится, что она уродина. Что за противоречие! А я — ни то ни сё. Ни красотка, ни уродка. Всё недостаточно хорошо. Только глаза — ничего так. Умные. Они же папины. А остальное… Я бы хотела волосы погуще. Пальцы подлиннее. Нос покороче. Лицо не такое круглое. Веснушки бы стёрла. Убрала живот. А грудь… Тут хоть плачь: её почти нет. Стыд и позор. Как пацан. Полина завидует: говорит, можно лифчик не носить. Да я просто умру от стыда, если выйду из дома без лифчика! Чему тут завидовать? Моему уродству? Как я такая перед кем-нибудь разденусь? Не представляю. Эх… Мама бы сказала, что я красавица: она всегда так говорит. А ба — что не надо ставить телегу впереди лошади. Вначале найди, перед кем раздеться, а потом… Хотя нет, о чём это я? Завела бы песню: о времена, о нравы, о молодёжь! Как будто в её времена были совсем другие нравы. Как будто она не мечтала о свиданиях и не вертелась перед зеркалом. Не спрашивала, как я теперь:

«Скажи мне, зеркало.

Я достаточно красива?

Меня кто-нибудь полюбит?

Что почувствует человек, который прикоснётся ко мне?

И когда наконец пропадут эти чёртовы прыщи?!»

***

У Евы сегодня антипраздник. Её бросил парень, и она страдает. Исключительный случай. Обычно она сама всех бросает. Похоже, судьба нанесла ей ответный удар. Но мы подруги, так что я оставляю эти мысли при себе. Надо утешить? За дело. Утешительный отряд выдвигается в пункт назначения: улица Строителей, дом двадцать пять. Странно, что мама никак не может запомнить Евин адрес и вечно подхватывает: «Квартира двенадцать?» Не двенадцать, а шесть! Как можно быть программисткой с такой плохой памятью? Впрочем, у всех свои слабости. Слабость Евы — это пацаны. Так что я молчу и старательно изображаю жилетку (делаю сочувствующее лицо и киваю). Ева изображает хозяйку (греет чай и достаёт печенье). Одна лишь Полина никого не изображает. Показывает свёрток:

— Зефир в шоколаде. Мой любимый. Объеденье! Волшебный: утоляет все печали. Съешь один — и сразу полегчает. Съешь два — забудешь любого парня. Съешь три — полюбишь себя раз и навсегда.

— Диму я точно ещё долго не забуду. Даже сто кило зефира не поможет. — Ева со стуком ставит перед нами две чашки чая и плюхается на стул. — Девочки! Понимаете, у нас всё было серьёзно! Он даже писал, что меня любит! А потом взял и кинул в чёрный список. И ничего не объяснил. Вот!

— Так вы только по интернету встречались? — спрашиваю я. — Ты хоть раз его в жизни видела?

Ева качает головой:

— Он из другого города. Ну и что? Разве не бывает отношений на расстоянии?

— Да забей на этого Диму, — предлагаю я. — Может, он совсем и не Дима, а какой-нибудь старый, лысый извращенец. Может, у него таких, как ты, было ещё штук десять.

— Мне от этого не легче! — огрызается Ева.

— Наоборот: должно быть легче, — вмешивается Полина. — Подумай о том, что он козла кусок. Разозлись на него хорошенько! И сразу отпустит.

— Я не могу. — Ева кривит лицо. — Мне так плохо… Дима — он был хороший, а я… Что я делаю не так?

Полина шумно вздыхает:

— Хочешь — честно? Скажу, в чём твоя проблема с парнями?

— Ну давай.

— Ты никому никогда не отказываешь.

— Ну…

— Не «ну», а «совершенно верно»! Парни за тобой толпами ходят. И ты всем говоришь «да, давай встречаться». А потом…

— Но я же девушка, Полина! За мной и должны ухаживать!

— Предположим, — отвечает Полина сквозь зубы, — я не об этом! Зачем говорить «да» каждому, кто к тебе подкатывает?

— Скажи ещё, что я шлюха, — огрызается Ева. Полина меняется в лице:

— Никогда бы так не сказала. Мне всё равно, сколько у тебя парней. Я же не о количестве, а о качестве.

Ева повышает голос:

— Тебе никто не предлагал… вот ты и не понимаешь! Я говорю «да», потому что никого не хочу обидеть! Не хочу делать больно! Знаешь, как сложно отказать? Они потом будут страдать, и всё из-за меня! И вообще… речь не о других, а о Диме! Он меня бросил — и значит, дело во мне. Может, я подурнела? Мужик из пятой так орёт, я плохо высыпаюсь — у меня, наверно, лицо отекло?

Начинается…

— Ева, уймись! Это всё мелочи, — говорю я. — Главное — внутренняя красота.

— Точно, — издевательски подхватывает Полина. — Красивые кишочки.

Ева грохает кружкой о стол.

— Да никому не нужна внутренняя красота! — зло кричит она. — Никому! Ни кишочки, ни почки, ни мозги! Вы что, с Луны свалились? Все парни смотрят на лицо и фигуру. Вот что им важно! Сиськи, задница, хорошие зубы…

— Зубы? Ты девушка или лошадь, в конце-то концов? — выходит из себя Полина. — Тебе самой нормально так к себе относиться?

— А какая разница, как я к себе отношусь, если все ко мне относятся так?

— Значит, эти все — недоумки, — огрызается Полина. — Катя верно говорит. Внутренняя красота важнее. Зачем встречаться с парнем, который смотрит на твои зубы? Разве ты лошадь или рабыня?

— Но зубы у меня действительно кривые! — ноет Ева.

— Да где они кривые? — возмущаюсь я. — А ну покажи!

Ева показывает.

— Незаметно, — говорю я. — Вот ничуточки! Этот Дима что, с линейкой тебе в рот лазил? Совсем чуть-чуть скошены. Даже мило! Придаёт индивидуальности.

— Да, кривые ноги тоже придают! Только мало кому они нравятся! И вообще я жирная. Меня летом откормили, как свинью. Такой зад отожрала. И пузо. Вон, гляньте, как висит. Отвратительно… Вот скину хотя бы пару кило — и всё будет отлично.

— Вот как? — цедит Полина. — Жирная?

Я пинаю Еву под столом, пока она не ляпнула чего-нибудь ещё. Полина раздувает ноздри, как бешеный олень.

— Я… — Ева запинается. — Я хотела сказать…

— Что? — распаляется Полина. — Ты серьёзно говоришь о жире — при мне?

— И о сиськах — при мне, — говорю я равнодушно, но меня не замечают.

— Я не хотела тебя обидеть… — лепечет Ева. — Я всегда думала: тебе легко… Ведь ты давно смирилась, что ты… ты…

Я снова её пинаю. Ева шипит, умолкает и суёт нос в кружку.

— Давай, — снисходительно говорит Полина. — Скажи это вслух, я не обижусь.

Ева мнётся и наконец шепчет:

— Толстая…

— И думаешь, это было просто — смириться? — резко отвечает Полина. — А ну посмотрите на меня!

Мы с Евой, как кролики перед удавом, вскидываем глаза. Полина задирает футболку и хватает себя за бок:

— Видишь, что такое настоящий жир? А? Да, я толстая — знаю! И когда вы — вы обе — начинаете ныть о своём жире, я иногда так и хочу вам врезать! Что вы называете жиром — эти жалкие пять граммов на своих плоских задницах?

Она опускает футболку, залпом допивает чай, вытирает губы запястьем.

— Легко смириться… Если бы вы знали! Отец называет меня жирдяйкой. Дядя — бегемотом. Сестра говорит: считай калории. Мать гонит к диетологу. Я не могу сходить в пиццерию: на меня все пялятся. Первоклашки вчера в столовой меня снимали! Прикиньте! Ржали, называли Колобком! Я их напугала: сказала, что съем. Весело, правда? Просто обхохочешься. Правда, мне легко? Легче лёгкого!

Ева мнётся, красная, как самый помидорный помидор, и чуть ли не плачет. Мне тоже неловко — но так, будто я нечаянно вломилась в запертый туалет и увидела, что кто-то там делает свои дела.

— Ты никогда не показываешь, что тебе больно, — говорю я. — Но почему?

Полина усмехается.

— Никто не должен знать. У любого непобедимого дракона есть мягкая подмышечка, куда можно пустить стрелу. Узнают — будут стрелять, пока не прикончат. А я не хочу так. Я буду жить и смеяться всем назло! Есть что хочу. Любить себя. Если бы я плакала после каждой жирухи в свой адрес — я бы уже подохла от обезвоживания. Не доставлю никому такого удовольствия. Никому! Я для себя — главный человек на свете. И я выбираю себя любить. Это моё тело, и другого у меня не будет.

— Мне бы твою уверенность, — печально говорит Ева.

— Ну так вперёд. Смотри: делай как я. — Полина упирает в подбородок указательный палец и поднимает голову. — Выше нос! Плюй на всех. Думай о себе. Ты королева.

— Я так не могу, — отвечает Ева, и её рот кривится. — Сейчас я могу думать только о нём, о Диме! Мне так плохо…

Она тычется носом мне в плечо. Я её обнимаю. По правде говоря, я думаю, что если бы она себя не накручивала, то давно б успокоилась. Ева цепляется за меня, как за спасательный круг, и поливает моё плечо слезами. Надеюсь, хоть пятен не оставит.

— Знаешь… У меня есть один способ, — тихо говорит Полина. — Как я справляюсь, когда всё вокруг катится к чертям.

Она вздыхает и продолжает:

— Я представляю вот что. Сегодня я спасла весь мир. От катастрофы. Любой: эпидемия, голод, глобальное потепление, метеорит, инопланетяне, мировая война — неважно. Но я спасла весь мир. Благодаря мне все живы! Я смотрю на людей — и они уже не кажутся такими гадкими. И даже если на улице мерзкая погода — я радуюсь ей. И мои беды пропадают, ведь главное — я спасла весь мир. Мир, в котором есть и плохое, и хорошее. И радость, и грусть. Мне ещё обязательно будет весело, не сейчас — но когда-нибудь. Главное, что мир спасён.

Ева хлюпает носом. Глаза Полины блестят. Я бы решила, что она прослезилась, если бы её не знала. Чтоб Полина заплакала — такого просто не бывает.

— Какой грустный способ, — замечаю я. — Ведь никто не знает, что случилось. Не носит тебя на руках. Даже не скажет спасибо.

— Может, когда-нибудь я на самом деле спасу мир. — Полина задумчиво вертит в руках зефирину. — Стану журналисткой. Буду писать только правду. Помогать людям. Я думаю… Если бы все делали хоть что-то — мир бы не понадобилось спасать. Ненавижу равнодушных! Тех, кто проходит мимо и ничего не делает.

— Так не проходите мимо и посочувствуйте мне! — слабеньким голоском говорит Ева.

— Как насчёт зефира, который утоляет все печали? — предлагает Полина. — Попробуешь?

— Давай!

То ли зефир и вправду волшебный, то ли Еве просто надо было выговориться — но спустя две кружки чая она уже приходит в себя. Настолько, что начинает выбирать очередную жертву.

— Просто надо найти серьёзного парня. Поумнее прошлых. Из одиннадцатого, например! Может, Пушкарёв или Дружинин? У них-то мозгов побольше, чем у наших идиотов. Хотя… — Ева косится на меня. — Я бы и с Антоном твоим замутила. Если б ты на него глаз не положила. Не отбивать же парня у подруги?

— Не говори ерунды! — Я старательно делаю вид, что сержусь. — Он не мой. И ничего я на него не ложила.

Ева отмахивается:

— Ну значит — он на тебя положил, какая разница? И не ври. Я же вижу, как ты на него смотришь. То краснеешь, то бледнеешь, то синеешь…

— Всё, закрыли тему! — перебиваю я.

— А почему сразу парни? — встревает Полина. — Почему бы не посмотреть на девушек?

Ева захлёбывается чаем:

— Кх… Фу! Что за мысли? Я не настолько открытых взглядов, чтобы… Фу. Фу-у-у! Меня сейчас вырвет. Нашла о чём говорить!

— Ладно, ладно. — Полина машет рукой. — Я поняла. Ну, тогда выбирай очередного принца, который грянется оземь и обернётся козлом.

— Как будто с девушками всё иначе, — фыркаю я. — И они не превращаются в коз.

— Бывает, — поясняет Полина, — но намного реже. Просто парней воспитывают быть козлами. А девушек — быть с козлами. Вот и весь секрет.

— Это не значит, что мы должны становиться лесбами. — Ева отправляет в рот ещё волшебного зефира. — Я не настолько отчаялась!

— А откуда ты вообще знаешь, как бывает с девушками? — спрашиваю я с подозрением. Полина пожимает плечами:

— Да я так. Чисто теоретически.

— Понятно, что теоретически! — ворчит Ева. — У тебя и парня-то не было ни разу, а ты уже всех в козлы записала.

— Есть такая поговорка, — высокомерно говорит Полина. — Необязательно доедать яйцо, чтобы понять, что оно тухлое. Вот и с парнями так же.

— В смысле? — говорю я. — Ты же никогда не ела яйцо! В смысле парня!

— Яйцо парня?.. — выдаёт Ева и начинает ржать. Не смеяться, а просто ржать. Бывает у неё, нападёт хохотун — не успокоишь. А ржёт она очень заразительно, так что и мы с Полиной присоединяемся. Ещё полчаса обсуждаем Пушкарёва, Дружинина, журналистику и зефир, а потом расходимся по домам.

Перед сном я смотрю на огни ночного города и думаю о Полине. Пусть твердит сколько влезет, что красоты не существует. Но она была такая красивая, когда говорила про спасение мира. Факт! Теперь я знаю, как это: когда горят глаза. Сама увидела.

Завидую я Полине. Хотя ни за что в этом не признаюсь. Здорово знать, чего ты хочешь. Вот Полина хочет помогать людям и спасать мир. А Ева — стать моделью, чтобы все ей восхищались. А я? Чего я хочу?

Конечно, быть счастливой. Но что нужно для счастья — сама не знаю. Вот хотела я велик, ужас как хотела! Полтора года канючила, даже плакала напоказ. Думала, ничего мне больше не надо. Мама подарила велик, я прокатилась немного — и всё, как отрезало. Вот что это такое?

А ещё я хочу быть собой. Сохранить своё я, не прогибаться под систему! Не быть как все, а быть собой! Отличный план? А то! Вот только… Что это — быть собой? И что такое я? Вот года три назад я была дура дурой. Да и год назад тоже. А сейчас поумнела. Я стала собой? Или надо подождать ещё пару лет? Когда я буду с кем-то вместе? Найду парня? Тогда кто я сейчас — никто? Или вот ещё: гены. Половина от мамы, половина от папы. А где же я? Я хожу в школу, куда меня отвела мама, фотографирую, потому что папа любил фотографию, ношу носки, которые вяжет ба, и джинсы — такие же, как у моих подруг, — но что из этого я? Разве это я? Как мне быть собой, если я не понимаю, что это?

***

Отвратительный день! Вроде бы ничего плохого не случилось, но меня всё бесит. А когда меня всё бесит — берегись: я превращаюсь в злую собаку. С утра нарычала на ба, которая жарила блины и забыла сковородку на плите. Как так можно? А если пожар?! Когда переодевались на физру, ко мне пристала Ева — и тоже получила. Прицепилась, как репейник:

— Скажи, тебе кто больше нравится, Пушкарёв или Дружинин? Ты бы с кем из них стала встречаться?

Надо же! Неделю назад убивалась по своему драгоценному Димочке — а теперь уже ищет новую жертву. Вот она какая, вечная любовь! Грош цена твоим слезам, подружка!

— Ни с кем.

— А почему?

— Оба уроды, — мрачно говорю я, завязывая шнурки на кроссовках. — У Пушкарёва вся рожа в прыщах, а Дружинин двух слов связать не может, только мекает: «Ну… это самое… как его…» Так что ваш общий ребёночек родится бараном и вместо человеческой речи будет блеять.

— Кого же мне выбрать?

— Выбери себя, — вмешивается Полина. — Подумай для разнообразия о чём-то другом, кроме парней. О более приятных вещах! От парней — одно расстройство.

— Скажешь тоже! — Ева всплёскивает руками. — Что может быть приятнее, чем думать о парнях?

Полина возводит очи к потолку. Редкий момент, когда я с ней полностью солидарна.

Похоже, Милка по части выпендрёжа переплюнула даже Дорофееву. Торчала в раздевалке дольше всех, опоздала на физру и явилась одетая, как на Северный полюс. В зале жарища, а она вместо футболки водолазку напялила. Может, у неё руки волосатые, вот она их и прячет? Могла бы в свои годы уже знать о том, что существует бритва! И шампунь. Что за космы? Ну и чушка…

Сегодня баскетбол. Мы делимся на две команды: моя и Ларионовой. Кота в мешке в виде Милки никто не хочет брать — и она достаётся мне. Вскоре выясняется: играет отвратительно. Ничего не умеет. Ни пас отдать, ни мяч поймать. От мяча шарахается, как от бомбы. Просто дырка, а не игрок! Как так можно? Я плохо вижу — и всё равно стараюсь не подводить команду, а она даже не пытается!

Когда она в который раз упускает мяч — чаша моего терпения переполняется.

— Милка! — ору я со злостью. — Да что ж ты такая криворукая, а? Слышишь? Корова!

Я швыряю в неё мяч. Со всей дури. Она не шевелится: застыла, разинула рот — и получила по рукам. Сунула пальцы в рот. Фу, грязные же! Разве можно быть такой тупицей?

— Корова! — гогочет Курочкин. — Добро пожаловать на наш скотный двор! Му-у!

— Му-у! — подхватывает Антон.

— Му-у! — фыркает Ларионова.

У Милки трясутся губы: того и гляди слезу пустит. Такое лицо беспомощное — совсем как… Нет, я не собираюсь об этом думать! Нет! Теперь всё иначе! Она сама виновата! Я тут ни при чём!

Полина молчит и хмурится. Ева трогает меня за плечо:

— Эй, ты чего на неё взъелась? Это же просто игра…

Я и сама не знаю, чего. Но.

Но. Она. Меня. Просто. Невыносимо. Бесит.

Она сидит за партой, спуская голову ниже лопаток. Она грызёт ногти. Она постоянно шмыгает. Она проскальзывает мимо и глядит на меня так испуганно, будто я её сожру. Она жуёт пирожок в столовке и роняет на стол повидло. Она мямлит — ни слова не разобрать. Она схватила тройку и распустила нюни прямо на уроке. Мне кажется, что от неё воняет. Я просто уверена, что от неё воняет. Факт! Всё в ней меня раздражает. Так и хочется дать ей по хребту, чтоб выпрямилась, сунуть башкой под кран, чтоб прополоскать эти патлы, и подарить дезик. Так, на всякий случай. А теперь она подвела мою команду. Чудно, чудно: наконец у меня есть реальный повод её ненавидеть.

Я пышу злостью весь день. Достаётся всем. На перемене ко мне подваливает Томилов:

— Катюша, сделала литру? Дай списать!

— Отвяжись! И не называй меня так.

— Отчего же?

— Ненавижу это имя…

— А почему? — внезапно вмешивается Антон.

— Просто не нравится, как звучит. — Я поворачиваюсь к Томилову и повышаю голос: — И когда мою домашку клянчат — тоже не нравится!

— Ну дай списать!

— Сказала — отвали! Лентяй…

— Тебе жалко, что ли?

— Жалко!

— У пчёлки в попке!

— Ой, детский сад, штаны на лямках… Иди ты в начальную школу, Томилов, тебе там самое место!

— А за сто рублей? Дашь?

Я отрываюсь от учебника и перевожу взгляд на Томилова.

— Ты дебил? Хочешь купить меня?

— А вдруг выйдет? Тебе что, деньги лишние? Может быть, тогда, — он понижает голос, — тебе не придётся шмотки в секонде подбирать…

Вот же гадина!

— Я и не подбираю!

— А я тебя там видел. Нищенка. — Он шевелит сотней у меня перед носом. — Ну так что, Катюша? Или тебе и половины хватит?

— Ах ты…

Но Томилов уже потерял ко мне интерес:

— Ларионова, эй!

— Отвяжись! Я сама без дэзэ!

— Милка! Эй, Милка! — Он запускает ей в макушку бумажным шариком. — Может, ты мне дашь списать?

Какая она всё-таки жалкая. Губа трясётся, того и гляди опять слезу пустит.

— А? Ну чё ты там мычишь? Я не понял, это да или нет?

— Мон ами! Как ты мог не подготовиться к уроку? — орёт с задней парты Курочкин. — Ты хоть видел, какую нам порнушку задали читать?

— Чего?

— Вот, послушай:

Что движет твоё необъятное лоно?

Чем дышит твоя напряжённая грудь?

— Это что такое?

— Стишок, по которому сочинение задали! — поясняет Курочкин. У Томилова загораются глаза:

— А он чё, весь такой?

— Весь, весь! Иди читай. Ещё успеешь домашку сделать. И списывать не придётся.

Томилов лезет в рюкзак за учебником. Курочкин перехватывает мой взгляд и подмигивает:

— Видишь, Катрин? Главное — правильная мотивация!

Ничего я не вижу и видеть не хочу. Томилов меня бесит, Курочкин бесит, Милка бесит десятикратно, всё на свете — один бесячий комок, день сегодня отстойный, и ничто на свете не заставит меня улыбнуться. Ещё и Юлия Антоновна подливает бензина, керосина и всех прочих горючих веществ в огонь:

— Крюкова! Мало тебе перемены — на уроке болтаешь?

Я не болтаю. Я вообще молчала! Это Ева шептала мне на ухо! Но не спорить же с глазами-ножницами. Я под их прицелом — как бумажный человечек. Щёлкнет — и прощай, моя бедная голова.

Наконец уроки закончились. Я швыряю учебники в сумку — и тут на мою парту вскакивает и садится единственный в мире человек, превращающий мои внутренности в кипяток:

— Привет, нарушительница дисциплины!

— Ничего я не нарушительница, — огрызаюсь я. — Мы не трепались. Ева мне подсказывает, что написано на доске.

— А сама что?

— Вижу плохо.

— Села бы на первую парту.

— Мне и с Евой хорошо.

— А очки?

— Не хочу. Тогда буду выглядеть как уродина.

Что со мной? Даже мама не знает моего секрета! Только Полина и Ева! И зачем я это ляпнула? Сейчас он посмеётся надо мной! Скажет: «Да ты и без них уродина!» Или: «Ага, в очках ты и впрямь превратишься в страшилище!»

Антон не смеётся. Он глядит на меня, прищурившись и наклонив голову. Меня бросает в жар.

— Я думаю, Катенька, ты всё правильно делаешь. Незачем тебе носить очки и закрывать ими такие красивые глаза. Ну, пока!

И он исчезает, а я остаюсь, подожжённая рыжим огнём, и всё внутри у меня пускается в пляс.

Полина шепчет мне на ухо:

— Нет ничего унизительного в том, чтобы одеваться в секонде.

— Да не хожу я в секонд! Это мама ходит. А я — просто за компанию. Я ничего там себе не покупаю!

— А я покупаю. — Полина пожимает плечами. — Что такого? Это экологично. Знаешь, сколько воды надо потратить, чтобы сделать одни джинсы?

Но её утешение обращается в пыль. Да хоть миллион литров! Хоть сто тысяч миллионов! Какое мне дело?

Я шагаю домой, и всю дорогу мне мерещится насмешливое лицо Томилова. Выглядывает из каждой лужи и булькает: «Нищенка! Нищенка!»

— Я больше не буду ходить с тобой в секонд.

— Почему?

Мама не отводит глаз от экрана и беспрерывно трещит клавишами. Это раздражает.

— Надо мной посмеялись.

— Кто?

— Да так… — бормочу я. — Один человек…

— Умный?

— Ни капельки. Совсем дурак.

— Важный для тебя?

— Нет.

— Тогда зачем его слушать?

На меня обрушивается обида. Почему она не понимает? Даже не пытается!

— Тебе легко говорить — не слушай! Над тобой-то никто не смеётся! Зачем ты туда ходишь? У нас что, мало денег? Ты же программируешь! Я знаю — за такую работу много платят. Может, ты не так уж хороша?

Я ещё не договорила — а уже пожалела, что открыла рот. Мама глядит на меня в упор с непонятным лицом.

— А ты бываешь жестокой, Катя.

— Прости. Я…

— Я не зарабатываю миллионы. Но у тебя есть всё, что нужно! Разве нет?

— Да! Но я не понимаю, зачем ты покупаешь себе обноски? Ты же не нищая!

— О моё глупое дитя, — изрекает мама. — Ты даже не представляешь, что такое быть нищей. Голодать. Ходить в настоящих обносках.

— А ты — представляешь?

Она не отвечает.

— Иди сюда.

Я падаю на подлокотник кресла и утыкаюсь в её плечо. Мама перебирает мои волосы:

— Ты сказала, что это неважный человек. Который посмеялся.

— А если важные будут смеяться?

— Значит, они не так уж умны.

Это меня не особенно утешает.

Перед сном я не смотрю на огни ночного города. Я валяюсь на кровати, задрав ноги к потолку, и не отрываюсь от телефона. По правде говоря, на Томилова мне плевать. Но вот если Антон мне что-то такое скажет, я просто взорвусь от стыда. Я хочу, чтобы он восхищался мной. Говорил, что я красивая. И…

И почему он не добавляет меня в друзья?

Он добавил всех наших парней и половину девчонок, даже кого-то из параллели, а меня — нет. Неужели я — самая красивая — хуже других? Почему он лайкает фотки на странице Евы, а на мою не заходит? Может, не нашёл? Да ладно! Страница Евы называется «Евочка Королевочка»! Неужели трудно догадаться, что «Катя Крюкова» — это я?

А может, я сама добавлю его в друзья?

О нет. Нет-нет-нет. Решит, что я навязываюсь. Но я же не навязываюсь! Какая разница, как это выглядит? Но мне было бы приятно, если б он сделал первый шаг! А может, он не считает меня другом? Или подругой? Как он добавит меня в друзья, если мы не друзья? Но это же соцсеть, а не жизнь! А в жизни мы разве не друзья? Он может быть моим другом? А я — его? А моим парнем? Я ему нравлюсь? Хотя бы чуть-чуть? Конечно, да: он же подарил мне цветы! Конечно, нет: он же не добавил меня в друзья! У меня сейчас голова лопнет…

Антон Бакланов подтвердил, что вы его друг

Ура!

***

После пяти кадров я выдохлась. То ли место неудачное, то ли с фантазией у меня швах — ничего не выходит. А местечко и правда не очень. Факт! Спереди подъездная дверь, позади детская площадка, справа стоянка, слева пустырь. Под ногами лужи, битое стекло и жухлая трава. Весьма живописно! Ещё и погода мерзкая. Небо хмурое, того и гляди дождь пойдёт…

Ладно, если честно — я тут совсем не ради фоток. Хорошо быть старостой: никто и слова не скажет, увидев классный журнал у тебя в руках. Легко улучить минутку, чтобы сунуть туда нос и найти адрес человека, который безжалостно поджигает твои внутренности. Как выяснилось, поджигатель живёт на той же улице, что и я, только на другом конце. Пять минут крутила педали — и я на месте. Торчу на качелях, как дура, и уже битый час кошусь на подъездную дверь, из которой никто не выходит. А может, вообще не выйдет!

И зачем я только сюда потащилась? Фотографировать лужи и грязь могла бы и у себя во дворе. Только пришлось бы прятаться от ба, а то она устроит сольный концерт с балкона: «Катерина, а как же шапка! Простудишься! Вернись немедленно!» Позорище… Какая шапка — ещё совсем тепло! Только ба это объяснить невозможно. Она бы и на пляже на меня шапку напялила.

— Привет, Катенька!

Я чуть не роняю телефон в лужу. Вот это да — Антон!

— Привет! Откуда ты взялся?

— Выгуливаю это.

Ух ты, какая милая собачка! Чёрная, коротколапая, с серыми полустоячими ушками. Я расплываюсь в улыбке:

— И как это зовут?

— Чуча. От слова «чучело».

— За что ты её так?

— Потому что уродина. Ладно бы породистая была. А ты глянь — реально чучело. — Антон плюхается рядом, на качели, и у меня внутри разгорается пламя. — Ладно бы моя была — так не моя же! Сеструхе приспичило собаку. Батя такой: ну ладно. И припёр это чучело. Она давай стонать: я не такую хоте-ела, я хотела шпи-ица, пуши-истенького. Батя пообещал: будешь за этой следить — куплю. И что ты думаешь? Неделю с ней гуляла, а потом забила. Всё! Я влип!

— Здорово, что ты не забил! Мы в ответе за тех, кого приручили, да?

— Ага, попробуй на неё забей — сразу в коридоре нассыт.

— Может, она больная? — говорю я неуверенно. — Так иногда бывает, если проблемы с почками… или стресс…

Чуча дышит, вывалив розовый язык, и больной не выглядит.

— Ага, больная. На всю голову. — Антон подтягивает собаку ближе и внезапно хлещет её поводком между глаз. Чуча взвизгивает. Ничего себе!

— Зачем ты так? — говорю я растерянно.

— С ней иначе нельзя. Она дебильная. По-другому не понимает.

Я хочу возразить, но молчу. В самом деле — кто её знает, эту Чучу. Я где-то читала, что есть породы собак умные, а есть тупые. Чау-чау, например, или афганская борзая. Они красивые, но глупые. Может, Чуча как раз потомок тупых. Даже люди бывают совершенно необучаемые, как наш Томилов, а уж собаки — тем более.

Антон поворачивается ко мне:

— А ты что тут делаешь?

— Да так, одно упражнение. Для развития фантазии. В интернете прочитала. Надо сесть и сделать десять уникальных снимков, не сходя с места. Вот, решила попробовать.

— А почему тут?

— Да так, — пожимаю плечами, — просто гуляла, гуляла…

— Понятно. Хочешь меня сфоткать?

Вот это да!

— Конечно! Правда, не уверена, что это по правилам…

— Так ты с места не сходи. — Антон поднимается, дёргает поводок и отходит шагов на пять. Чуча вслед за ним. — Давай!

Налетает ветер и треплет рыжие волосы. Я торопливо делаю несколько снимков.

— Спасибо. Ты меня спас! Осталось только четыре кадра.

— Понятно. Ну ладно, Катенька, я пошёл. Пока!

— Пока.

Антон исчезает за подъездной дверью, а я срываюсь с места, вскакиваю на велик — и лечу, лечу куда глаза глядят. Прохожие шарахаются в стороны — плевать! Меня так распирает от радости, что я того и гляди лопну. Или взлечу, как воздушный шарик, пробью хмурые тучи и прорвусь прямо к небу, прямо к солнцу! Вперёд! И почему я решила, что погода так себе? Отличная погода! Просто лучше не бывает!

Он сказал, что у меня красивые глаза. И ещё назвал Катенькой. Один раз в классе и два раза сейчас!

А может, это и есть любовь?

Часть 2

На набережной Антон, как обычно, покупает нам эскимо. Я не люблю эскимо, но беру. Дорог не подарок, а внимание, верно? И как приятно говорить «нам»! Мы — уже действительно мы, а не просто я и он. Тому есть железные доказательства. Во-первых, он добавил меня в друзья. Во-вторых, пишет мне каждый вечер. И даже присылает сердечки. И не просто сердечки, а красные и по три штуки сразу! А однажды написал: «Целую», и я чуть не взорвалась от восторга, но ничего не ответила, кроме «Добрых снов», — а потом прыгала на кровати и орала. Ба решила, что у меня припадок, хотела скорую вызвать. Беда с ней. И есть ещё в-третьих! Каждый день после уроков он кивает мне: «Пройдёмся?» — и я отвечаю как бы нехотя: «Ну давай», хотя внутри так и ликую. Мы — мы! мы! мы! — сворачиваем на Советскую, спускаемся к Фонтанной, выходим на набережную и едим эскимо. И болтаем — обо всём на свете.

Эх, видела бы меня ба — инфаркт бы схватила. Факт! Волосы разметались от ветра, кусаю эскимо, ещё и парень рядом. То, что он рядом, я всё время чувствую. И меня то тянет — ближе, ближе к нему, то отталкивает — дальше, дальше! И я мечусь туда-сюда, не знаю, куда деть ноги, руки, улыбка разрывает рот, мне одновременно и сладко, и страшно — всё разом! Сегодня к букету чувств примешивается репейник раздражения: мы снова спорим.

— Никакое это не искусство!

— Нет, искусство!

— Мне лучше знать!

— Почему это? Я фотографирую — а ты пробовал хоть раз?

— На фига мне пробовать? Скука. Что, я так не понимаю? Ты просто берёшь и получаешь кусок реальности. Вся твоя заслуга — кнопочку нажать. Разве это творчество?

— Ты неправ.

— Я всегда прав!

— Нет, послушай… Чёрт!

Эскимо тает и пачкает пальцы. Я вгрызаюсь в него и умолкаю. Не понимаю, почему так выходит: всякий раз, когда мы обсуждаем что угодно, — спорим просто до хрипоты. Он говорит, что я неправа, а я обычно сдаюсь. Но не сейчас. Фотография — это святое!

— Дело в том, чтобы запечатлеть не просто кусок реальности, а что-то большее! Понимаешь?

— Не-а. — Он мотает головой. — Так не бывает.

— Бывает. Вот — смотри!

Я показываю Антону на краеведческий музей. Месяц назад музей отремонтировали, и теперь его гладкий фасад сияет жёлтой и белой краской.

— А теперь глянь сюда.

Я достаю телефон и открываю фото. Угол музея, где сходится фасад и боковая стена. Фасад — новенький, бело-жёлтый красавчик; стена — грязно-зелёная развалюха: старые окна, осыпается краска, выпала пара кирпичей.

— И что это?

— Я сняла недавно. Круто, да? — выпаливаю я с восторгом. — Хочу сделать целый фотопроект. Назову его «Изнанка города».

— Это как?

— Изнанка — внутри. То, чего никто не видит. Понимаешь?

— Не-а. Бред какой-то. — Антон отворачивается и сплёвывает сквозь зубы. Я слегка раздражаюсь:

— Да ты слушай! Каждый, кто смотрит на этот снимок, думает о чём-то своём. Полина решила, что я делаю социальный проект. Намекаю, что деньги украли, а дом не докрасили. А Ева сказала, что дома бывают как люди. Красивое лицо, а внутри — гнилые. Поэтому фотография — искусство! Скажи теперь: что ты видишь?

— Ничего! Это просто дом! Обычный дом, обычная фотка! Я таких же могу хоть тыщу нащёлкать.

— Ты раньше не так говорил! — возмущаюсь я. — «Какие у тебя классные фотки, ты просто талантище»! И?

— Это я просто подлизаться хотел, — отвечает Антон и подмигивает. — Получилось?

Я теряю дар речи. С ним совершенно невозможно спорить.

— Пошли посидим?

На деревянных перекладинах качелей нацарапано, что Петя плюс Вика плюс Саша равно нечто похожее на бублик, а рядом, что Катя — шалава. Мне слегка жаль неизвестную Катю, хотя у меня мелькает мысль, что она сама виновата. Про меня бы такого никогда не сказали.

— Раз фотография — не искусство, что тогда искусство? Что тебе нравится?

— О! — Антон воодушевляется. — Сейчас сама услышишь!

Он достаёт наушники из кармана, протягивает один мне.

— На! Слушай: это я читаю!

Я вставляю наушник в ухо, изнывая от любопытства.

В моей жизни давно бывало всякое дерьмо,

Мне много делали назло, но это ветром унесло.

Я настырный, как цунами, отвисаю с пацанами,

Ну а ты кто такая? Скоро я тебя узнаю!

Слушай, детка,

может, ты стреляешь метко,

Но сейчас ты пропала, не на такого напала.

У меня хэпэ под тыщу, твои пули мимо свищут,

А когда я сам стреляю — прямо в сердце попадаю.

И это он считает искусством? Лучше моих фотографий?

Я буду ждать, пока ты скажешь мне «да»!

Я буду ждать, пока ты скажешь мне «да»!

Я беру своё, беру своё всегда!

Иди сюда,

Давай иди сюда!

Что дальше — я не слышу: подлый наушник выползает у меня из уха и падает на плечо. Но я боюсь пошевелиться. Моё бедро прикасается к его бедру, а голову заполняет одна-единственная мысль: как это приятно, что он поделился со мной сокровенным! И мы сидим бок о бок, едим одинаковые эскимо и слушаем одинаковую музыку. Было бы круто ещё купить одинаковые кроссовки — тогда все бы видели, что мы пара! А мы пара? Наверно, да. Но это неважно. Главное — мы на одной волне. Даже если мне не нравятся его песни. Ведь он сам мне нравится, очень нравится.

— Это идёт от сердца! — Антон стучит ладонью в грудь. — А то, что от сердца, — настоящее, реальное, понимаешь? Вот это искусство! Не то что фоточки… Понравилось?

— Ну не знаю, — тяну я уклончиво. — Я в такой музыке не разбираюсь… Не понимаю, хорошо это или плохо. И зачем ты пел про дерьмо? Так грубо. Придумал бы другие слова.

Я отправляю обёртку от эскимо в урну. Антон комкает свою, роняет под ноги и хмыкает:

— Ты всегда такая правильная?

— В смысле?

— Маменькина дочка, которая делает что положено. Кушает кашку, получает пятёрочки, слушает мамочку и не говорит «дерьмо».

Я фыркаю:

— Серьёзно? Такой ты меня считаешь?

— А ты типа не такая?

— У меня за четверть выходит четыре по химии!

— Зато остальные — пятёрки!

— Ага, ты прав, — говорю я, изображая досаду. — Вот дерьмо!

— Офигеть! А ну скажи ещё раз!

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Дерьмовое дерьмо! Де-е-е-ерьмо-о-о!

Голуби разлетаются от моего крика. Мимо проходит пожилая женщина; косится на меня, поджав губы. Плевать! Мне так весело, и я чувствую себя ужасно дерзкой.

— А мамочку слушаешь?

— А что, нельзя? Мама у меня — супер. Всё разрешает, ни за что не наказывает. У нас такое правило: можно всё, главное — говорить правду.

Антон морщит нос:

— И что, думаешь, она тоже никогда не врёт?

— Конечно! Правило для всех.

— Пф! — Антон сплёвывает. — Очень удобно. Для неё, не для тебя. Ты говоришь правду, а она — нет. Она по-любому такая же, как все взрослые. И рано или поздно воткнёт тебе нож в спину. Какая ты наивная!

Почему он вечно ведёт себя так, будто он познал всю мудрость мира, а я просто глупая малолетка? Верно, он старше меня — но всего на полгода, разве много? И он неправ. Факт! Мама никогда меня не предаст.

— А что, с тобой такое было?

— Ну как бы да.

— Расскажи?

Он усмехается, лезет в карман и показывает мне пачку сигарет:

— Глянь. У бати спёр.

Щёлкает зажигалкой, затягивается и выпускает струю дыма себе под ноги. Я смотрю на губы Антона, и мой рот наполняется слюной.

— Дай мне тоже.

— Обойдёшься. Моя девушка курить не будет.

Сердце так сильно стучит, что отдаёт в ямку между ключицами.

— Твоя девушка, — повторяю я тупо. Антон закидывает руку мне за плечо и продолжает:

— Так вот. Батя мне с детства парит мозги: учись хорошо, не кури, не пей… Но вот в чём прикол. Сам он — ноль без палочки. Техникум кончил и вкалывает на заводе за три копейки, бухает по пятницам, дымит каждый день. Я год назад сижки у него из кармана стырил: интересно было, что да как. Покурил за гаражами, выбросил: гадость! Дома батя такой: от тя воняет, чё, курил? Я ему: да, а что, нельзя? Спасибо за сижки, кстати, из твоего кармана вынул. Он мне по шее и давай базлать: сосунок, как с отцом разговариваешь! А я ему: а как я должен? Хочешь, чтобы не курил, — так сам не кури! Он мне — заткнись, и опять по шее. Вот и поговорили. До сих пор учует — рожу кривит. Ну скажи, разве я неправ? Сам дымит — а мне нельзя. Справедливо?

— Конечно, нет!

Антон закидывает руки за голову и щурится, глядя в небо:

— Когда-нибудь я стану известным. Буду собирать стадионы. Заработаю кучу бабла. Куплю крутую тачку. Уеду за границу. А он… он ещё приползёт ко мне на коленях. Нищий и больной. А я отвечу: «А ну вали! Это за то, что ты меня бил! Теперь мы квиты». — Он затягивается, выдыхает дым и улыбается. — И меня больше никто никогда не тронет. Все будут только бояться.

Меня просто разрывает от боли и сочувствия. Ненавижу его отца! Ненавижу! Разве можно так поступать с собственным ребёнком?

— Это просто ужасно, Антон. Мне так жаль…

— Нечего жалеть. Лучше поцелуй меня.

Я не успеваю сказать ни слова, как он прижимается ко мне.

Но что это? Что происходит? Я столько об этом мечтала — а теперь… Всё не так! Губы слишком мягкие, челюсти — твёрдые, дыхание воняет дымом, язык проникает мне в рот. Хочу отпрянуть, но не могу: он меня не отпускает. Когда же это закончится?

Наконец я вырываюсь и отворачиваюсь. На моём лице, наверно, можно картошку жарить, так оно пылает.

— Ну как? — спрашивает он самодовольно. — Понравилось?

— Я…

Куда же испарилась моя честность? В голове расплывается неловко, затем — неуклюже, но их разгоняет чёткое грубо. Самое правдивое. Я набираюсь духу:

— Да, но… ты знаешь… немного грубовато… Ты бы не мог…

— До тебя никто не жаловался.

Зачем ты так со мной? Зачем впиваешься губами в эту разнесчастную сигарету? Разве она тебе дороже меня? Как всё исправить? Повернись ко мне, посмотри на меня, как раньше!

— Слушай, я… я… это из-за меня, знаешь? — выпаливаю я. — Ты не виноват. Я просто ни с кем не целовалась раньше. Я не знаю, как правильно…

Он отбрасывает окурок и покровительственно улыбается:

— Так я научу тебя.

Может, теперь будет лучше?

Покорно закрываю глаза и приоткрываю рот. Он снова груб, снова прижимается так резко, словно хочет сломать мне челюсть, но я не шевелюсь и молчу, чтобы опять его не обидеть.

— Так что, будешь со мной встречаться? А, Катюша?

***

Я тащусь домой, загребая ногами палую листву. Иду одна: Антон сказал, что у него срочные дела, и пропал.

Как я рада! Наконец он поцеловал меня! У нас всё серьёзно! Я его девушка! Маме всё расскажу. Наверно. А ба — точно нет. Иначе раскудахчется: мол, куда мир катится, в наше время ничего такого не было! Ага, не было… Откуда тогда мама появилась? В аисте нашли или капуста принесла? И Еве похвастаюсь, а она заохает, сделает круглые глаза и потребует подробностей; и Полине похвастаюсь, хоть она опять скривит лицо, будто её тошнит; ну и пусть! Пусть все знают, как я счастлива! Только…

Что не так?

Только…

Давай же. Посмотри правде в глаза.

Только меня внутри словно точит противный червяк.

Я хотела, чтобы всё было иначе. И Ева, которая станет ныть и требовать подробностей, не узнает правды. И я сама себе вру — вру прямо сейчас. Что это было волшебно или типа того. Не было.

Я сворачиваю на Строителей. Прямо передо мной шествует парочка. Он высокий, она пониже. Он обмотан зелёным шарфом, она красным. Он в чёрном пальто, она в клетчатом. Он, нагнувшись, шепчет ей на ухо что-то, наверняка забавное: она смеётся — а я остолбеневаю и теряю дар речи.

Мама?!

Да ладно. Не может быть. Нет, нет, нет. Наверно, это просто знакомый. Или друг. У людей бывают друзья? Просто друзья? Бывают. Почему бы ей не прогуляться со своим…

О нет. О нет! Просто друг кладёт руку ей на плечо! И она не сбрасывает эту руку, а цокает рядом как ни в чём не бывало! Даже… хихикает, как девчонка?!

Предательница! Какого чёрта!

Что это значит? Что вообще такое происходит?

Я торчу посреди тротуара, не в силах двинуться с места, и жду, пока эти двое пропадут с глаз моих. А потом тащусь домой, вливаю в себя чай, вяло переругиваюсь с ба, ползу в свою комнату и обращаюсь к более важным вопросам.

Антон Бакланов был в сети 22 минуты назад

Он поцеловал меня на качелях — и ничего не пишет. Почему? Мог бы хоть спросить, как я добралась до дома, раз не проводил. Неужели ему всё равно?

Антон Бакланов был в сети 25 минут назад

Это не он в сети, а я. Круглосуточно. Как рыба. Не могу ни шевельнуться, ни вздохнуть. Опутана по рукам и ногам. Да, вот такая уникальная руконогая рыба. И мозгов, как у рыбы. Мало ли какие у него дела! Почему он вообще должен был мне писать? Откуда ему знать, что я сижу тут и пялюсь в экран… Что за противное чувство: внутри всё ноет, будто я у кабинета врача жду и никак не дождусь прививки.

Антон Бакланов online

Вот! Вот! Вот! Вот-вот-вот! Давай, давай же! Ну! Ну пожалуйста!.. Милый. Родной. Напиши мне. Ну же!

Антон Бакланов был в сети 5 минут назад

Что?!

Антон Бакланов равнодушная свинья

Идиотка безмозглая! Рыба и есть! Я что, язык проглотила? Вот возьму и сама напишу! Полина бы оценила, как это тупо: сидеть и ждать, пока принц на белом коне прискачет и исполнит мне любовные песенки. Как там они называются — гамадрилы? И начала б талдычить, как он ей не нравится… Ну и ладно! Он и не должен нравиться ей: он же мой парень! А разве он мой парень? А я его девушка? Он ведь не говорил прямо… Что за сомнения: мы ведь встречаемся! А может, ничего не писать? Решит, что я сама за ним бегаю. Как унизительно… Но мы уже столько раз переписывались — почему нельзя сейчас? Но ведь раньше всё было по-дружески, а теперь…

Ну что же такое! Почему всё так сложно?!

Щёлкает дверной замок. Мама влетает внутрь, и я слышу, как она что-то напевает.

Тащусь в прихожую. Молча принимаю поцелуй. Молча принимаю пакеты. Выгружаю на кухонный стол хлеб и помидоры с огурцами. Спрашиваю:

— Как день прошёл?

— Обычно. Работала, сбегала за едой. Сейчас что-нибудь на скорую руку сготовим.

Лгунья. Предательница! Вот оно что. Антон был прав. Я действительно наивная и ничего не понимаю в жизни. А мама делает так, как ей удобно. Врёт и не краснеет. Ненавижу, когда лгут. Это отвратительно! Ложь — как убийство. Она убивает доверие. А что остаётся без доверия? Что?

— А у тебя как день прошёл?

И что ты хочешь услышать? У меня появился парень? Я просила у него сигарету? Мы обнимались на качелях? Он поцеловал меня? Я вижу твоё сияющее лицо и ненавижу тебя за это? Думаешь, я выложу тебе правду? Ты предала меня и папу — и я больше тебе не верю! Ни словечка не получишь!

— Всё как обычно, — говорю я. — Ничего интересного.

***

Привет, меня зовут Катя, и я невидимая девочка. Все меня игнорят. Абсолютно все! Ба купила мне на зиму жуткие утеплённые штаны — хотя знала, что я такие не хочу. Да я лучше ноги отморожу, чем надену этот кошмар! Мама по вечерам пропадает чёрт знает где и помалкивает в тряпочку о своих предательских прогулках. На уроке биологии я чуть на парту не залезла — тянула руку, чтоб меня вызвали, а Зайчикова — ноль внимания. И самое ужасное: меня игнорит Антон. Уже несколько дней! Не пишет, не подходит на перемене, не говорит «пройдёмся?» после уроков — ничегошеньки! Да-да: сам поцеловал — а теперь…

Я от этого игнора едва не свихнулась. Изнывала, изнывала, а потом изныла окончательно. Подошла к нему сама:

— Привет.

— Привет.

— Может, погуляем сегодня?

— Я занят. Не получится.

Я не выдерживаю:

— Ты бы хоть пару слов написал! А то молчишь, молчишь… — И добавляю полушёпотом: — Я скучала.

Антон закидывает ремень сумки на плечо:

— У меня есть и другие дела, знаешь ли. Будет время — напишу. Покеда!

Он уходит. Я в отчаянии падаю на стул и бьюсь лбом о парту. И ещё раз, и ещё. Конечно, у него дела! Думаешь, он станет бегать за тобой, как собачка? Но при чём тут собачка! Сложно позвонить хоть раз? Зачем целовал меня и говорил про девушку… Разве с девушками обращаются — так? А как с тобой обращаться? Розы дарить, на ручках носить? Да при чём тут ручки и розы! Хоть бы улыбнулся, пару слов сказал! Проще некуда! Что тут объяснять? Он занят. Это не значит, что он невнимателен. Ты слишком много хочешь. И домой ты сегодня пойдёшь одна. У Евы консультация, Полина болеет, а твоему парню на тебя всё равно. Не всё равно! Не глупи: совершенно всё равно. Какие там розы! Минутку для тебя пожалел.

Я тащусь домой — одна. Одна сворачиваю на Советскую, одна спускаюсь к Фонтанной, одна выхожу на набережную. Похолодало. Река покрылась серыми бликами. Тележка с мороженым исчезла. Качели поскрипывают от ветра. Петя плюс Вика плюс Саша по-прежнему равно бублик, а Катя по-прежнему шалава. Как же мне тоскливо.

Возвращаюсь домой в самом гадостном настроении. Хлопаю дверью. Надеюсь, ба не примчится полоскать мне мозги на тему бесшапочности.

Приехали. Вот так сюрприз. И чьи же, позвольте спросить, это ботинки?!

— А вот и она!

Мне знаком этот голос. Особый голос. Гостевой.

— Катенька, привет! — Мама появляется в дверях. — Как дела в школе?

Она в платье. В любимом изумрудном!

— Мам. Что происходит?

— Заходи скорей! Наконец познакомитесь!

Снимаю свинцовые сапоги, разматываю свинцовый шарф, стягиваю свинцовую куртку, шаркаю свинцовыми ногами. Моё любимое место за столом — напротив окна — занято. Там сидит он. Оборачивается и встаёт. Вскидывает на меня голубые глаза и улыбается, отчего вокруг глаз разбегаются морщинки.

— Это Дмитрий Владимирович. Мой коллега.

Да хоть Александр Сергеич Пушкин — мне плевать.

— Здравствуй, Катя. — Он тянет мне свою клешню. Вот дурак! Мальчика от девочки не отличаешь?

— Здрасьте. — Я игнорирую клешню и с каменным лицом плюхаюсь на стул.

— Будешь ужинать? — Мама протягивает мне тарелку. — Я курицу запекла.

И зачем спрашивать, если всё уже сама решила!

О нет. О нет! Тарелка с васильками. Наши самые красивые тарелки. Мама с них пылинки сдувает. Достаёт из серванта на Новый год. И вот тарелка у меня перед носом, а на ней печёная картошка и куриная нога — шкворчит, как ядовитая змея, готовая выскочить из васильков и вцепиться в мою беззащитную шею. Похоже, дело труба.

— Так вы с мамой работаете вместе? — говорю я издевательски вежливо — но эти двое ничего не замечают. Жуют и переглядываются друг с другом, как школьники. Фу!

— Да, — отвечает Пушкин.

— Создаёте искусственный интеллект, который захватит весь мир?

— Катя!

Похоже, мама что-то почуяла, но Пушкин — точно нет.

— Надеюсь, до такого не дойдёт, — серьёзно отвечает он.

— Кто знает, — бормочу я. — Вдруг из-за вас компьютеры поработят человечество.

Мама издаёт гостевой смех и гладит меня по макушке:

— Ах, фантазёрка ты моя!

— Поработят — вряд ли, — замечает Пушкин. — Если компьютеры станут умнее людей — зачем им захватывать нас? Я бы на их месте улетел осваивать космос. Основал свою цивилизацию. Но не убивал людей. Зачем?

Лучше бы он оказался жирный, лысый, противный и тупой. Он не противный. У него добрый взгляд. Он говорит интересные вещи. От этого я ещё больше его ненавижу. И маму — тоже!

Я вцепляюсь в разнесчастную куриную ногу, как голодная гиена. Вот бы разгрызть её на части, чтобы она попала внутрь меня и пронзила моё многострадальное сердце. Вот бы перевернуть этот чёртов стол и разбить эти чёртовы тарелки! Вот бы крикнуть так, чтобы весь мир услышал: предательница! предательница! Но я стискиваю зубы и не издаю ни звука, пока мама не ставит передо мной чай. Я болтаю пакетик в кипятке и приземляю его в мамину кружку. Краем глаза вижу, как вздымаются пушкинские брови.

— Мама не любит свежий чай, — объясняю я подчёркнуто вежливо. Мог бы хоть поинтересоваться, что ей нравится, а что нет! Чурбан бесчувственный!

— Вот как, — отвечает Пушкин странным тоном, а мама отчего-то краснеет. Вот только этого не хватало! Ещё бы за ручки передо мной взялись! Фу, просто слов нет…

Не хочу торчать рядом, поддерживать светскую беседу и быть третьей лишней, так что при первой возможности валю в свою комнату, прихватив чай и булочку. Раньше за такое меня б пропесочили, а сейчас — ноль внимания.

Он уходит спустя полчаса, самые длинные полчаса в моей жизни. Я покидаю своё убежище. Прислоняюсь к косяку, скрестив руки на груди. Мама гремит посудой. Ещё и напевает себе под нос. Надо же, как развеселилась! На меня совсем не смотрит. А то бы поинтересовалась, почему я такая мрачная. Как ослепла!

— А где ба? — хмуро спрашиваю я.

— У соседки.

— Сама ушла или ты спровадила?

— Катя!

Мама оборачивается. У неё такое лицо, будто я её окатила водой. Но чудовище внутри меня ещё не насытилось, а только повязало салфетку на шею.

— Любопытно, — говорю я, вливая в голос как можно больше яда, — если ты так сильно любила папу — откуда взялся этот Пушкин?

— Кто-кто?

— Дмитрий Вадимович твой!

— Владимирович, — сухо отвечает мама. — Он мой друг. И мне не нравится твой тон.

Я вижу. Но продолжаю:

— Настолько близкий друг, что ты надела это платье и…

— Знаешь что? — обрывает меня мама. — Не тебе меня судить.

— Но разве ты не любила папу?!

— Любила. Но он умер — и надо жить дальше.

— Это звучит как предательство.

Мой голос дрожит. А её — нет:

— Это звучит как честность.

— Но разве любовь не бывает навсегда?

Мама усмехается:

— Навсегда ничего не бывает. Ничего — и никого. Помни об этом. Особенно когда отчитываешь бабушку за жирные блины.

— Но они и правда жирные!..

Она машет рукой и отворачивается домыть посуду.

Я возвращаюсь в убежище и бросаюсь ничком на диван. Мама у меня вроде бы умная, но иногда такое скажет — хоть стой, хоть падай. Может, она уже забыла, что такое любовь, если папа так давно умер? Ведь настоящая любовь никогда не кончается! Не ржавеет, как золото! Остаётся навсегда! Разве может такое быть, что я посмотрю на Антона и мои губы не разъедутся в улыбке? Мои губы, которые он целовал…

Что же происходит? Что?!

Появляется ба. Начинает бухтеть, что я разбросала одежду по комнате. Сколько ей твердила: сама соберу, просто позже! Нет: она ползает по полу и ворчит, какая я неаккуратная. А потом будет стонать, что у неё поясница разваливается. Как можно быть такой поперечной? Но сегодня мне не до её упрёков. Я внезапно спрашиваю:

— Ба, а что такое любовь?

— Ты бы лучше про учёбу думала, а не забивала голову ерундой. А, Катерина? — сердится ба, а я не могу понять, всерьёз она или просто изображает. — Рано тебе думать о любви.

— Рано? Да ладно! — возмущаюсь я. — Наши девчонки все уже с кем-то встречаются. А я что, рыжая? У Евы уже знаешь сколько парней было?

— Не знаю и знать не хочу! — отрезает ба. — Нашла с кого пример брать. Ева твоя — та ещё вертихвостка. Вот они, ваши любови современные. Сбежались, разбежались… Как мухи. Это разве любовь?

— Так что же такое любовь?

Ба хлопает дверцей шкафчика, поворачивается ко мне и внушительно произносит:

— Любовь — это ужасное чувство. Она привязывает тебя к человеку, и с этим ничего не поделать. Любовь — это страдание и боль. Может, лучше совсем без любви.

Я смотрю на неё во все глаза. Ничего себе!

— А как понять, что это любовь, а не что-то другое?

— Сейчас — никак, — отрезает ба. — Вырастешь — поймёшь.

Опять этот назидательный тон! Терпеть его не могу. Не знаешь, как ответить? Ладно! Не хочешь разговаривать? Пусть! Но зачем отмахиваться: «Вырастешь — поймёшь?» — если мне надо сегодня, сейчас, сию секунду!

Взрослые вообще такие непоследовательные. Вначале долбят: «Учись хорошо», а потом дразнят: «Много будешь знать — скоро состаришься». Вначале требуют от тебя правду — а потом сами молчат или лгут. Лицемеры! Вот как отец Антона с сигаретами.

Эх, Антон… Может, ба и права. Любовь — это боль. Сплошная боль. Куда ты пропал? Почему ни словечка не напишешь? Я же вижу: ты онлайн. Что я тебе сделала? Что случилось? Отчего не поделишься? Ведь мне не всё равно. Зачем ты меня мучаешь? Зачем? Может, лучше совсем без любви?

***

В воскресенье мы собираемся у Евы, и я вываливаю им всё про маму и Пушкина. Полина поджимает губы и молчит, Ева усмехается и покровительственно треплет меня по плечу:

— Готовься. Дальше будет хуже!

— Тебе откуда знать? — хмуро бросаю я.

— Мне-то? Ха! У меня дома каждые полгода появляется новый мужчина.

— Это как?

— Мать всех ухажёров тащит домой. А ухажёров у неё полно. Вот года три назад был Вадик, — Ева загибает палец, — потом этот, как его? Бородатый такой… А, Андрей с завода, потом Виктор — какой-то богатенький, что ли, подарил ей духи, а мне сумочку; Майкл из Америки — самый красивый, но очень уж старый: ему лет сорок, наверно, — совсем дед! Сейчас ходит Олег — он, наоборот, молодой: сама бы с ним замутила, но это странно… отбивать парня у матери… — Ева поднимает кулак. — Вот, уже пятеро. Были и другие, но я уже не помню…

Ничего себе!

— А как же любовь? — говорю я тупо.

Ева усмехается:

— Без любви прожить можно, а без мужчины — никуда. Надо уметь хорошо устроиться. Найти такого, чтоб за ним — как за каменной стеной. Чтоб решал все твои проблемы.

— Это ты сама так думаешь или мама сказала?

— Сама! И мать тоже. Разве она неправа?

— Неправа, — подаёт голос Полина.

— Твоя считает иначе?

— Моя мне не указ, — огрызается Полина. — У меня своя голова на плечах есть. Не надо ни на кого надеяться. Особенно на мужчин. Надо получить образование, найти хорошую работу… Чтоб ни от кого не зависеть.

— Ну и глупо, — фыркает Ева. — А как же мужские дела? Розетку починить или гвоздь забить?

— Ха! — фыркает в ответ Полина. — У тебя дома что, розетки каждый день ломаются?

— Было как-то дело… Год назад.

— И кто чинил?

— Ну… — Ева морщит лоб. — Вроде бы мастер. По объявлению нашли.

— Так в чём проблема? Зачем держать дома мужчину, если можно раз в год вызвать мастера и заплатить ему? Это же нерационально! Всё равно что купить дрель, чтобы раз в пять лет просверлить в стене одну дырочку!

— Дрель, говоришь? — усмехается Ева. — А кто тебя обнимет и поцелует — дрель? И всё остальное, кхе-кхе, тоже будешь с дрелью делать?

— Всё остальное, — свысока сообщает Полина, — куда безопаснее делать самой, чем с парнями, которые думают не головой, а этим самым местом.

— А жить с кем будешь? С сорока кошками?

— А хоть бы и с кошками. Только не с мужчиной. — Полина упирает руки в бока. — У вас глаза где — на затылке, что ли? Ну так разуйте их! Посмотрите хотя бы на свои семьи. Кому из нас повезло с отцами? Ева, что скажешь? Довольна своим папой?

Ева хмурится и кусает губы.

— Не особо, — наконец признаётся она. — С матерью как развёлся — и пропал. Не пишет, не звонит. Только в день рождения кидает денег. Провались они, эти деньги, лучше бы в гости зашёл. Или хоть спросил, как дела. Я как-то сама позвонила, говорю: «Папуль, как ты? Давай встретимся?» — а он мне: «Зачем?» А однажды на улице встретил со своей новой женой — и сделал вид, что меня не заметил. Девочки! Вы не представляете, мне так было обидно! Я знаю: у него там другая дочь появилась. А потом сын. А до меня и дела нет.

— Ну вот! — Полина криво улыбается. — Отец-огурец. Развёлся с женой — и с дочкой заодно. Обзавидоваться просто, а? Мой тоже не сахар. Не человек, а паразит. Вы прикиньте, ему если суп поставить и ложку не дать — так он и есть не будет! Ещё и скандал закатит. Мама приучила, а он на шею сел и ножки свесил. Я ему раз сказала, что в прислуги не нанималась, так он мне суп за шиворот вылил. Нормально, да? Спасибо бы хоть раз сказал — только морду кривит. А недавно наорал на меня — знаете, из-за чего? Нашёл в ванной мою прокладку!

— У-у-у! — Ева округляет глаза. — Использованную, что ли?

— Нет, в том-то и дело! Обычную, в упаковке. И поднял ор выше гор. «Это что ещё такое, ни стыда ни совести, убери немедленно, а если брат увидит?» Ну увидит, и что? Узнает, что я девушка! Ха! Вот это шок! У Полины есть вагина! И оттуда течёт кровь!

— У меня тоже такое было, — подхватывает Ева. — Только я всё сделала нарочно. Пошла на концерт и напихала в сумку прокладок, а сверху ещё и тампонами припорошила. Охранник остановил: «Покажите, что там у вас…» Полез и такой — «ой», отдёрнулся, как будто я гадюку принесла. Говорит: «Проходите», а у самого глаза так и бегают.

— Прокладочная сила! — подхватывает довольная Полина. — А если бы ты сказала: «У меня месячные» — он бы сквозь стену просочился и свалил, лишь бы рядом не стоять.

Они хохочут, а мне совсем не весело. Я чувствую себя вулканом, внутри всё громыхает и клокочет, ещё чуть-чуть — и извергнется. И, словно в ответ моему клокотанию, из-за стены доносятся приглушённые крики. Ева поджимает губы:

— Снова в пятой скандалят.

Стены — как из бумаги. Даже подслушивать не надо: слышно всё до словечка:

«Почему опять тройка? А? Почему?»

«Папочка…»

«Носом не верти, прямо стой! Идиотка тупорылая!»

— Может, пожаловаться куда-нибудь? — нерешительно говорит Полина.

— Куда? — Ева разводит руками. — И смысл? Мама говорит: не лезь. Типа чужая семья — чужое дело.

— Ещё кому-то повезло с папашей, — подытоживает Полина.

— Не все отцы такие, — говорю я зло. — Не надо обобщать! У меня был прекрасный отец. Получше ваших!

— Был? Куда ж он подевался? — скептически говорит Полина.

— Умер. А если б не умер — у нас была бы прекрасная семья! Он любил маму, любил меня, носил меня на руках! Звал меня коростель…

— Это что такое? — фыркает Ева. — От слова «короста», что ли?

— Дура! — вспыхиваю я. — Это птица такая. При чём тут короста?

— Ну, просто звучит похоже… — бормочет Ева. — Не кипятись. Что за птица?

— Ходит пешком. Не любит летать. — На меня внезапно наваливается усталость. Я ничего не хочу объяснять.

Полина дёргает плечом:

— Если мама рассказывает только хорошее — это не значит, что плохого не было. Удобно гордиться мёртвым отцом! Он-то новых дочерей не наплодит. Суп за шиворот не выльет. С чего ты взяла, что он был бы лучше наших?

Да как она смеет!

— Полина! — негодующе говорит Ева. — Зачем ты так?

— Если твой отец — дерьмо, это не значит, что все такие! — ору я. — Тебе так трудно поверить, что на свете есть нормальные мужчины? Всех под одну гребёнку!..

— Что ты так нервничаешь, Катя, если ты права? — орёт Полина в ответ. — Хочешь верить в идеального отца? Пожалуйста. Да хоть нимб ему нарисуй! Хочешь облизывать своего Антошу с ног до головы? На здоровье!

— Я его не облизываю! А ты! Ты!..

— Девочки! Да перестаньте вы! Катя!

Я больше не Катя, я вулкан Попокатепетль. И чтобы не взорваться и не залить смертоносной лавой весь мир, я вскакиваю и рычу:

— Я ухожу! Провожать не надо!

Хватаю куртку, выскакиваю на лестничную площадку и прижимаюсь горячим лбом к железной двери квартиры номер пять.

— Ещё и мусор протух! Дрянь, паршивка! А ну шевелись! Быстрей, корова!

Подстёгнутая внезапным страхом, вылетаю из подъезда, как пепел из жерла вулкана. Снаружи серость, погань и морось. Меня пробирает дрожь. Я сую руки в карманы куртки, растопыривая локти. Эх, перчатки бы сейчас… Ба с утра предлагала — а я не взяла. Теперь жалею. Но ей ни за что не скажу! Ненавижу с ней соглашаться, даже если она права!

Меня обгоняет девчонка с мусорным ведром. Она шмыгает и горбится, шлёпает по лужам грязными кроссовками, и ветер полощет её чёрные волосы.

Я узнаю её.

Я делаю вид, что не узнала.

Вечером я показываю маме свои фотки. Вначале я обиделась на неё из-за Пушкина и решила, что вообще никогда больше с ней не заговорю, но потом не выдержала. Мама оценила. Особенно фотку с краеведческим музеем.

— Вот эта очень удачная. А если бы ты отошла на пару шагов и присела — было бы ещё лучше. Видишь? Ракурс поменяется.

— Не думала, что ты разбираешься в фотографии, — бормочу я. Мама выпрямляется:

— Почему это?

— Папины снимки я видела. Они классные. А твоих там ни одного не было.

— Ну… — Мама усмехается. — Кое-что я тоже знаю.

— А-а. Тебя папа научил?

— Мне надо работать, — говорит она вместо ответа. — Отличная серия. Продолжай.

Раскрывает ноутбук. Кажется, обиделась. На что — совершенно непонятно. Ну и ладно. Схожу к краеведческому музею и переделаю снимок. Посмотрим, что получится.

Перед сном я смотрю на огни ночного города и болтаю с Антоном. Он позвонил мне, и мы протрепались целый вечер. Потом ба застучала мне в дверь, я нырнула под одеяло, и мы продолжили переписываться. Обиды растаяли, как снег на сковородке. Хотя пара снежинок всё же осталась.

Катя Крюкова

Почему ты так себя вёл? Зачем меня игнорил?

Антон Бакланов

катюш, не выноси мне мозг

Катя Крюкова

Я ничего не выношу! Просто хочу знать.

Антон Бакланов

хорош. закрыли тему. лучше посмотри на это

Если б не лежала — упала бы. Факт! Это же я — сижу, склонившись над тетрадью! Он сфоткал меня на уроке и выложил на свою страницу. И подписал:

«Солнышко светит, мне хорошо, всё, потому, что, ты рядом, со мной, сердце стучит, лишь для тебя, всё, потому, что ты моя».

Он любит меня! Он любит меня!! Он любит меня!!!

***

Не день, а полное дерьмо. Даже так: дерьмовое дерьмище с начинкой из дерьма, политое жидким дерьмом и посыпанное твёрдым. Точнее и не скажешь.

Перед классным часом Полина в коридоре берёт меня под локоть:

— Надо поговорить.

— Чего тебе?

— Я кое-что слышала. — Понижает голос. — Как твой Антон трепался с друзьями из одиннадцатого.

— И что?

— Похвастался, что прочёл одну книгу. «Бабольщение: как завоевать любую тёлку».

— И что-о-о?

— Эта книга… Ты не понимаешь…

— Я понимаю, — перебиваю я её, — что подслушивать чужие разговоры — низко. Ещё — что ты ненавидишь мужчин. И не успокоишься, пока все не станут такими же мужененавистницами. Так вот, я — не стану!

Полина сужает глаза:

— Так не приходи жаловаться, когда он тебя обидит.

— Он никогда меня не обидит! И ты будешь последняя, к кому я приду!

На классном часе всё стало ещё хуже. Разругались в пух и прах. Всё из-за дискуссионного клуба. Ольга Ивановна разделила нас на группы и дала каждой задание: придумать, как решить глобальную проблему современности. А потом выступить перед всеми и рассказать своё решение. Нашей группе досталось перенаселение планеты. Вначале всё было уныло и тухло, обсуждение не клеилось, но потом Курочкин выдал:

— Народ, всё просто как дважды два. Если людей слишком много — надо убивать лишних. Проблема решена!

— Ха-ха, я за! Это Спарта-а-а!

— Очумел, что ли? В Спарте тебя бы первого скинули со скалы!

— За что же?

— Хотя бы за твой сколиоз!

— Народ, алё, я же серьёзно! Надо только определиться, кого считать лишними. И всё. Я голосую за инвалидов.

— Чего?

— Да я не про всех! У кого варит голова — те приносят пользу. А овощи, которые только слюни пускают, — кому они нужны? Лежат в больницах, тратят наши деньги…

— Наши? Ты налоги-то хоть раз платил, а?

— Неважно! Это деньги государства, а государство — это я!

— Ну надо же, Людовик нашёлся! Даже он бы не додумался до такого фашизма!

— А я согласна. Убить лишних — почему бы и нет. Но при чём тут инвалиды? Они полезны для общества. Пусть живут. А вот сколько в тюрьмах сидит подонков? За убийства, изнасилования, разбой… Убил? Сдохни. Изнасиловал? Сдохни. Кормить ещё такую шваль…

— Да как ты задолбала со своим феминизмом! По-твоему, изнасиловать и убить — это одно и то же?

— А разве нет?

— Идиотка! Изнасилований вообще не бывает. Если сопротивляешься — тебя не изнасилуют. А если не сопротивлялась — значит, сама хотела!

— Бакланов, ты совсем баклан или как?

— С фемками не дискутирую! Может, лучше тебя прикончить за дебильные идеи?

— А может, тебя, Бакланов? Зачем человечеству столько мужчин? Оставим для приплода лучших. И ты в их число точно не войдёшь!

— Ах ты с…

— А ну тихо! — Ольга Ивановна вдарила по столу указкой. — Это дискуссионный клуб, а не бойцовская яма!

Полина сидела рядом со мной, и я прямо чувствовала, что она пылает от бешенства, как раскалённая сковородка. От нашей группы к доске пошёл Курочкин — и снова корчил из себя клоуна, так что мы выступили почти хуже всех.

На перемене Полина налетела на меня, как смерч:

— Ну и что?!

Я аж растерялась:

— Что — что?

— Ты слышала, что он сказал?

Конечно, слышала. И это было… неприятно. Неуютно. Но мало ли что он имел в виду? И вообще я не собираюсь обсуждать своего парня. Перемывать кости за спиной — некрасиво!

Я пожала плечами:

— Он просто пошутил.

— Пошутил? Это, по-твоему, шутки?!

— Или отстаивал свою точку зрения. Или провоцировал нас на спор. Это же дискуссионный клуб! Какой смысл говорить о том, с чем все согласны?

— Да ты просто дура! — всплеснула руками Полина. — Слепая дура, идиотка безмозглая!

— Заткнись! — заорала я.

Она и правда заткнулась. Уставилась на меня. А я совсем осатанела. Перед глазами всё стало бело, кулаки сами собой от злости сжались:

— Какое тебе дело? А? Какого чёрта ты лезешь ко всем со своей мудростью? Думаешь, остальные тупее тебя? Или завидуешь, что у всех есть парни? У всех, кроме тебя! С чего бы это?

— Девочки, да успокойтесь же! — Ева безуспешно пыталась обратить на себя внимание, но толку от неё было — как от микроба, разнимающего слонов.

Полина поджала губы:

— Мне парень и не нужен.

— Ага, конечно! Утешаешь себя? И как, помогает? Откуда у тебя возьмётся парень? Жирная грубиянка! Никому не нравишься. Никто на тебя не смотрит. Может, найдёшь себе такую же, как ты, и будешь с ней…

— Катя! — Ева с грохотом роняет учебник. — Полина! Ты что, и правда лесби?

— Это Спарта-а-а! У-у-у!

Я осеклась. В класс ввалились Курочкин с Томиловым. Они гоготали и орали. Подскочили ближе, завидев нас:

— Эй, девчонки! Катрин! Скинешь меня со Скалы Сколиоза?

— А меня — с Горы Горбатости! Ева, сбрось меня с Горы Горбатости!

— Да ну вас, обалдуи!

Мои губы снова разъехались в стороны, я зашлась смехом и не сразу заметила, как Полина пропала.

Ну и пусть. Катись! Ничуть не жаль. Ну, почти ничуть. Лишь капельку. Сама виновата. Достала. У меня тоже есть гордость. Не собираюсь молча выслушивать оскорбления. Я сказала всё как есть. Все так думают о ней и шепчутся за спиной — а я сказала. Это же правильно — говорить правду?

***

Ева напросилась со мной. Ныла, ныла и наныла. Мол, на личном фронте у неё полный швах, а так, может, подцепит кого интересного. Сколько я ей ни твердила, чтоб перестала забивать голову парнями, — ей что в лоб, что по лбу, одинаково.

— Они же там будут? И Пушкарёв, и Дружинин?

— Вроде бы да, — говорю я равнодушно.

Ева цепляет меня под руку:

— Ну пожалуйста, ну скажи Антону, чтоб меня позвал!

— Ладно, ладно…

И наконец-то этот день настал!

Что б такое надеть, чтобы ему понравилось? Джинсы? Скучно. Брюки? Уныние и тлен. Юбку? Хм… Разве что эту, красную. Довольно смело. Надо попробовать. Так-с… Надеюсь, я не разжирела с тех пор, как её купила. Нет: всё норм. Влезла. Застегнула. Хм… Неплохо, неплохо. Теперь верх… Ох уж этот верх. Белую? Синюю? Белая уж очень облегает, а у меня и облегать-то нечего… Ладно, хватит стонать! Я ему нравлюсь, я знаю. Даже если я приду голой, он будет не против! Ну конечно, не против, хи-хи. Он же парень! Нет, не хочу об этом думать. Антон не такой. Пускай Ева и считает, будто всем парням только одно и нужно: сиськи да смазливое личико. У меня ни того, ни другого нет, а парень есть. Так-то!

Я выплываю из своей комнаты, как королева. Я надела красную юбку и белую блузку с длинными рукавами, которые раздуваются, как паруса. Убрала волосы в высокий пучок, подкрасила ресницы. Неплохо получилось. Даже сама себе понравилась — а это бывает редко! Надеюсь, и Антон оценит.

Мама, как обычно, гнездится в кресле с ноутбуком на коленях. Поднимает на меня глаза:

— Отлично выглядишь.

— Спасибо.

— Какая ты у меня уже взрослая… — говорит она, и я слышу в её голосе непонятную грустинку.

Появляется ба. Осматривает меня с ног до головы:

— Юбка не коротковата?

— Нормально всё, — огрызаюсь я.

— И блузка слишком прозрачная…

— Могу мешок из-под картошки надеть! Устроит?

— Катя!

— А чего она мне настроение портит! — возмущаюсь я. — Я на день рождения иду, а не на похороны!

Ба поджимает губы:

— Ох, Катерина. Ты меня до сердечного приступа доведёшь.

— Инфаркт микарда, — грустно отзывается мама. — Вот такой рубец!

Обе прыскают, как девчонки. Не понимаю, чего тут смешного. И вообще, правильно говорить «миокард», а не «микард»!

— А взрослые там будут? — спрашивает ба.

— Конечно! У Антона мама ужас какая строгая. Пообещала: засяду на кухне и никуда не денусь, а то бедлам устроите. Боится, что мы её посуду грохнем.

— И я её прекрасно понимаю, — говорит мама. — Если бы мои любимые тарелки кто-нибудь разбил…

Я не слушаю: пора бежать. И так уже неприлично опаздываю. Пятнадцать минут назад было прилично, в самый раз. А сейчас… Не хочу пропустить самое веселье.

— И давай без глупостей, — напутствует меня мама в прихожей. — Никакого алкоголя. А если кто-то вдруг тебе предложит…

— Ма-ам! Хватит лекций! Я всё знаю! Я не ребёнок, у меня есть мозги!

— Очень на это надеюсь.

Засовываю ноги в туфли и молча корчу страдальческую рожу.

— И позвони, как дойдёшь.

— Ладно.

— В девять домой.

— В одиннадцать!

— В десять.

— Постараюсь. Всё, мне пора.

— Подожди! — Мама суёт мне блокнот и ручку. — Оставь-ка телефон мамы Антона. Как её зовут?

— Анна Михална. — Я пишу номер. — Вот, держи. — Возвращаю блокнот, хватаю куртку и шапку. — Всё, мне пора.

— Ты что же, Катерина, номер помнишь наизусть? — встревает ба.

— А ты сомневаешься в моей прекрасной памяти? — парирую я.

— Сейчас проверим, какая она прекрасная… Во сколько ты придёшь домой?

— В десять! Или как получится! — огрызаюсь я и вжикаю молнией. Ба просто невыносима! Опять мне настроение портит. С таким контролем свихнуться можно.

— Ладно, ладно, — мама машет рукой, — дуй уже. Хорошо вам поколбаситься.

— Чего?

— Или как сейчас это называют? Потусить? Оторваться? В общем, повеселись хорошенько, — подытоживает мама, и в её голосе опять прорезается грустинка.

— И шапку не забудь! — добавляет ба.

— Я уже в шапке! — рычу я в ответ, надеваю чёртову шапку и хлопаю дверью.

Надеюсь, я вернусь до того, как мама встревожится и позвонит. Номер я выдумала. Как зовут маму Антона — не знаю. Она забрала Антонову сестру и на все выходные укатила к родственникам. Отец работает в ночь. Так что квартира в нашем распоряжении — сегодня туда заявится уйма народу.

Стыдно ли мне? Ну… Самую чуточку. На кончик мизинца. Зачем я соврала? Может, зря? Но тут же во мне поднимается чёрная буря: она заслужила! Сама виновата! Говорила, что любит папу, а сама с этим Пушкиным-Свинюшкиным под ручку ходила! Ещё небось и целовались… Фу! И мне ничего не рассказала! Что, только взрослым позволено обманывать? Значит, сегодня и я взрослая. Факт! Буду веселиться, сколько хочу. Буду пить и курить, если захочу. А может, сделаю что-нибудь ещё очень взрослое. Почему бы и нет? И ты, мамочка, узнаешь об этом последней, если вообще узнаешь! Хотя нет — последней будет Полина. Потому что с ней я больше никогда не заговорю. За то, что настраивала меня против Антона. За то, что вечно ставит себя выше всех. И за то, что назвала меня слепой дурой!

В прихожей я запинаюсь о чьё-то тело. У тела знакомое лицо: Томилов. То ли спит, то ли в отключке. Рядом на четвереньках стоит Курочкин. Старательно рисует у Томилова на лбу что-то похожее на сардельку.

— О, Катрин, привет! И ты здесь?

— Ну разумеется! Где Антон?

— Где-то тут. — Курочкин, пошатываясь, добавляет сардельке два глаза. — То тут, то там. Тра-та-там. Поищи сама. Хи-хи! Кто дрищет, тот всегда пройдёт! — Фыркает, как лошадь, и продолжает рисовать.

Фу. Пьяный идиот!

Квартира полна народу. Орёт музыка. От сигаретного дыма щиплет глаза. Все поверхности заставлены бутылками и пластиковыми стаканчиками, пустыми и початыми, с чем-то прозрачным, коричневым и жёлтым. Вот и Ева: развалилась в кресле, закинув ноги на подлокотник, размахивает пивной банкой, хихикает, строит глазки Пушкарёву и блаженствует. Ещё бы: кругом, как голуби на лавочке, расселись парни. Судя по бессмысленным рожам — то ли пьяные, то ли просто очарованы видом: Евина юбка с каждым покачиванием ног задирается всё выше и выше.

— Ну… Это самое… Хочешь ещё пива? — спрашивает Дружинин, а Ева тянет кокетливо: «Даже не зна-аю…» — хотя всё она прекрасно знает: ей надо и пиво, и парня — каждого на свете парня, чтобы они выстроились в очередь говорить ей комплименты и сражались за право принести ей баночку.

— Ева! Эй, Ева! Антона не видела?

Мотает головой и продолжает трепаться. Вот свинья! Даже поздороваться не встала. Лавирую между целующимися парочками и пробираюсь на кухню. У холодильника склеились ещё два полуголых тела. Антон с гоготом снимает их на телефон.

— О, Катюша, приветик!

Он слюняво чмокает меня в губы. От него противно пахнет. Похоже, тоже пьяный, как и Курочкин.

— Чего такая кислая?

— Ты что, выпил?

— А то! У меня же праздник? Будешь?

— Не знаю… Мама сказала…

— «Мама фкавала»! — передразнивает меня Антон, скривив рожу. — Маменькина дочка! Молочка налить? Соску дать?

— Зачем ты так?

— А чего ты как маленькая? Давай по пиву?

— Ну давай…

Антон суёт мне бутылку и с криком «Э! Без меня не начинать!» сваливает в гостиную. Разочарование во мне растёт и растёт, как опухоль. Хотя чего я ждала? Что он будет увиваться вокруг меня? Я что — Ева? Зачем мне это? Пусть веселится. Но мог бы хоть заметить, какая я красивая. Наряжалась для него, а он ни словечка не сказал. Грустно.

— Фанты! Давайте фанты!

— Дисюда, дисюда!

— Я тож буду, дайте мне!

В гостиной народ рассаживается кружком. Я втискиваюсь между двумя незнакомцами, слева — девчонка, справа — пацан. Ева напротив меня — между Пушкарёвым и Дружининым. Поймав мой взгляд, подмигивает. Я отвожу глаза: всё ещё злюсь, что она со мной не поздоровалась. Отпиваю из бутылки. Фу, как горько… Но раз все пьют — я тоже стану.

— Каждый по вещичке, быстрей-быстрей! — Антон топчется посередине, размахивая кепкой.

Фанты? Что за детский сад! Но не мой праздник — не мне и командовать. Я распускаю волосы и отдаю Антону резинку.

— Сюда, сюда! Я тож положу… Теперь погнали!

Антон трясёт кепку и вынимает оттуда монету.

— Задание. Рассказать о самом стыдном случае из жизни. Чья десятка?

— Моя! — Курочкин вскидывает руку. — В семь лет описался прямо на уроке!

— Фу-у-у-у!

— Это реально стыдно. Забирай! — Антон бросает монету. Курочкин ловит её ртом и делает вид, что глотает.

— А ну погоди! — кричу я. — Почему я этого не помню?

— Потому что я соврал, госпожа моего сердца! — глазом не моргнув, отвечает Курочкин.

— Так нельзя!

— С чего же? Никто не говорил, что я обязан…

Я машу рукой — охота мне с ним спорить! — и делаю ещё пару глотков. Внутри разгорается клубок огня, и его тонкие ниточки бегут по венам. Любопытно… Вот так, значит, действует алкоголь?

Антон достаёт новый фант:

— Задание. Продолжить в рифму. «На концерте Элтон Джона…»

— «…Повстречались два гондона!» — без запинки выдаёт пацан справа от меня. Все так и грохнули. Странно: шутка тупая, но я хохочу вместе со всеми. Голова будто мыльными пузырями набита. Как весело!

— Тоха, давай что-нибудь поинтересней!

— Поинтересней? Легко! Тогда следующий пусть поцелует меня в зад!

Он вынимает из кепки резинку для волос, и моё сердце делает «бум!» прямо в горле.

— Чья?

— Моя.

— О-о-о!

— Я не хочу…

— Ха! Давай-давай!

— Це-луй! Це-луй! Це-луй!

— Назначь другое задание!

Я умоляюще смотрю на Антона — но он ржёт вместе со всеми:

— Штаны снять или сама снимешь?

— Я не собираюсь целовать твой зад, — отрезаю я.

— Э, хорош ломаться!

— Ну чё ты, чё ты?

— Правила одни для всех! Особенная, что ли?

Кто-то сзади поднимает меня на ноги и подталкивает к Антону. Я вырываюсь:

— Отвяжись! Пусти меня!

— Тихо! — Антон поднимает ладони. — Ща со всем разберёмся. — Хватает меня за локоть. Я, ошарашенная, не сопротивляюсь.

Он запирает задвижку в ванной и оборачивается ко мне. На лице написана такая злоба, что я в ужасе отшатываюсь. Прижимаюсь к холодному кафелю.

— Какого хрена?

— Антон…

— Те что, трудно было? А?

— Вообще-то да! Это унизительно!

— Дура! Это просто игра!

— Если игра — должно быть весело!

— Всем и было весело!

— А мне — нет!

— Потому что нехрен ломаться!

Антон приближается. У него жуткое, перекошенное лицо. Прижимает меня к стене. Больше всего на свете я хочу исчезнуть.

— Давай по-хорошему. Не порти мне праздник.

— Не буду, — бормочу я. — Больше не буду. — Я готова сказать и сделать что угодно, лишь бы он не смотрел на меня таким стеклянным взглядом.

— Тут никто не увидит. Ну?

Через минуту мы выходим из ванной. Народ в ожидании пожирает нас глазами.

— Ну-у-у?

— То, что было, не для ваших ушей, — высокомерно говорит Антон.

— Вау!

— Ого!

— Фью-ю-ю!

— Так она тебя не только в зад поцеловала?

— Или не только поцеловала, а-ха-ха!

— Дальше, дальше!

Вокруг продолжается игра, но я уже ничего не вижу и не слышу. Меня будто раздели у всех на глазах. Я погибаю от унижения. Допиваю пиво — с каждым глотком оно всё больше горчит — и тащусь на кухню за новым. Может, вторая бутылка меня спасёт? Может, если я напьюсь, я не смогу думать ни о чём плохом? Ничего не будет саднить. Это же так просто: веселиться, хохотать, корчить рожи. Целоваться. Хорошо ведь? Хорошо. Всем вокруг. Почему мне — нет? Что со мной не так?

Возвращаюсь в гостиную. Там танцуют.

— Слушайте, парни, сейчас я вам зачитаю! — орёт Антон, его глаза блестят, и все вокруг кричат: «Давай, давай!»

В моей жизни давно бывало всякое дерьмо,

Мне много делали назло, но это ветром унесло.

Я настырный, как цунами, отвисаю с пацанами,

Ну а ты кто такая? Скоро я тебя узнаю!

Слушай, детка, может, ты стреляешь метко,

Но сейчас ты пропала, не на такого напала.

У меня хэпэ под тыщу, твои пули мимо свищут,

А когда я сам стреляю — прямо в сердце попадаю.

Я буду ждать, пока ты скажешь мне «да»!

Я буду ждать, пока ты скажешь мне «да»!

Я беру своё, беру своё всегда!

Иди сюда,

Давай, иди сюда!

Нет: вторая бутылка не спасает. Даже наоборот: на меня обрушивается уныние и безнадёжность. Я тупо смотрю вокруг и не понимаю: отчего им так весело? Поворачиваю бутылку — у моего отражения в коричневом стекле голова длинная, как огурец, — и думаю: зачем я пью? Что я здесь делаю? Разве я хочу быть тут — среди толпы незнакомцев, которые скачут, свистят и орут хором вместе с Антоном:

Ты зачётная тёлка, задери-ка футболку,

Ну, не строй недотрогу, покажи хоть немного,

Я хочу тебя, ты тоже, не хотеть ты не можешь,

Просто подойди поближе — а теперь спустись пониже.

Ждать тебя мне внапряг, как курить не взатяг,

Моё терпенье на исходе, это всё в моей природе,

Мог бы справиться сам — но это, знаешь, не то!

И неужели в самом деле ты поверила, что

Я буду ждать, пока ты скажешь мне «да»?

Я буду ждать, пока ты скажешь мне «да»?

Я буду ждать, пока ты скажешь мне «да»?

Иди сюда,

Тупая ты…

И пьяная толпа хором заканчивает последнюю строку, воет и топочет, как многоногое чудище.

Мне страшно. Я хочу уйти. Как бы незаметно улизнуть?

Антон подскакивает ко мне. Хватает за руку, глаза блестят:

— Пошли!

— Куда? Зачем?

— Сюрприз!

Вталкивает меня в ванную — и лезет целоваться. От него противно несёт потом и водкой. Он шумно дышит и ввинчивает язык мне в рот, а руками лезет под блузку. Я упираюсь руками ему в грудь:

— Подожди, не надо…

— Не надо? Ты что, не хочешь?

Конечно, я хотела! Знаешь, как я мечтала о тебе? Знаешь, с какими мыслями я засыпала, какие сны видела и как трудно было смотреть в твою сторону, не превращаясь в ходячий пожар? Знаешь, что делала, нежась в ванне, шепча твоё имя — тихо, чтоб никто не услышал? Надеюсь, бога нет: если он это видел, я просто взорвусь от стыда, никакой Страшный Суд не понадобится! Ничего ты не знаешь: ты не спросил, я не сказала; но я сказала бы, сказала бы тебе всё, дай ты мне больше времени, пойми ты, что я не хочу вот так — здесь, сейчас, когда за дверью веселится пьяная орава, а твои липкие пальцы хватают меня за грудь!

— Антоша, давай не сейчас, — шепчу я умоляюще. — Пожалуйста!

— Значит, не хочешь, а? Уже на ком-то до меня попрыгала?

Он хватает меня за волосы. От ужаса и боли я немею. Я снова вижу его глаза — стеклянные, равнодушные глаза.

— Ч-что?.. Ты спятил?

— В чём проблема?

— Перестань! Пусти меня. Ты пьяный. Я не хочу с тобой разговаривать.

— Никуда ты не пойдёшь. — Он прижимает меня к стене. — Как же мой подарок на день рождения?

— Он в моей сумке. — Я пытаюсь высвободиться. — Пусти — я принесу.

— Ну уж нет. — Антон улыбается мне в лицо, и мне становится жутко от этой улыбки. — Я хочу другой подарок.

И он засовывает руку мне под юбку.

Миллиарды мыслей бьются в моей голове, но единственная из них может меня спасти, и я выпаливаю:

— У меня месячные!

Сквозь стену он не просочился. Но отскочил от меня — мигом. С таким лицом, словно я не я, а заразное чудовище.

— Сразу не могла сказать? На хрена вообще припёрлась?

— Что?..

— Думаешь, особенная? Думаешь, не найду такую, как ты? Ещё получше найду! За пять минут! Никто мне не откажет!

— Антон, постой…

Он вылетает из ванной, хлопает дверью. Я бегу за ним.

В самых страшных ночных кошмарах меня преследовал незнакомец. Я слышала его шаги, медленные и неотвратимые, и пыталась бежать. Но воздух — тягучий, как сгущённое молоко, — не пускал меня, не давал двигаться быстро. Я с криком просыпалась на мокрой простыне и бежала к маме в постель, чтоб она меня утешила, прогнала кошмар. У неё всегда получалось.

Но сейчас ничего не выйдет. Мамы рядом нет. И на меня обрушивается тот самый, знакомый кошмар. Вот только проснуться невозможно и некуда сбежать. Время растягивается, будто жвачка, облепляет мои ноги и руки, и я не могу отвернуться, не могу зажмуриться, я вижу всё. Как в пепельницах тлеют смятые окурки. Как пьяный Дружинин валится спиной назад прямо под ноги танцующим парочкам. Как парочки не обращают на него ни малейшего внимания и продолжают друг друга лапать. Как Антон выдёргивает Еву из кресла и целует прямо в губы. Как она растерянно улыбается ему в ответ. Как толпа вокруг них сжимается, будто кольца удава, разевает десятки ртов — только я ничего не слышу, звуки пропали, всё вокруг как в тумане. Как Антон хватает Еву за руку, вялую, будто переваренная макаронина, и тащит за собой в ванную. Дверь хлопает, и на меня обрушивается сотня звуков: топот, пьяное хихиканье, хрип музыки, звон стекла, хруст обёрток, скрип дверей; кто-то сбивает меня с ног, я падаю на колени и вижу перед собой на журнальном столике десятки банок и бутылок — прозрачные, жёлтые, зелёные, стекло, пластик, пустые, полные; я хватаю их и глотаю из каждой, обжигая горло, кашляя и захлёбываясь, пью, пока не понимаю, что меня сейчас вывернет, ползу в прихожую, у Томилова всё лицо в крови, какой кошмар, неужели его убили, сую непослушные ноги в туфли, нет, это просто кетчуп, придурки, хватаю куртку с вешалки, вываливаюсь в подъезд, цепляюсь за перила, спускаюсь по бесконечной лестнице и открываю дверь в безжалостный, сырой, холодный вечер, где меня никто не ждёт, потому что я осталась одна на всём белом свете, одна-одинёшенька, маленькая брошенная девочка, которую не любит ни единая душа, только ветер обнимает меня, один равнодушный ветер, и как же это всё несправедливо, нечестно, больно, я хочу умереть, больше всего на свете — умереть, упасть лицом в холодную грязь, покрыться льдом, закоченеть, ничего не чувствовать, и пускай на похоронах все рыдают, слишком поздно, я лягу в гроб — красивая, холодная, и не стану ощущать боли, как сейчас, будто сердце вырывают наружу, будто в голову вбивают гвозди — хрусть! — нет у тебя больше парня, — хрусть! — и подруги, — хрусть! — совершенно никого, — хрусть! — нет, это не гвозди, это ноги шагают словно сами по себе — левая, правая, левая, правая, каблуки ломают лёд на лужах, хрусть, хрусть-грусть, грусть-тоска, ну почему, ну за что же вы так со мной, за что-о-о, почему ты меня предал, почему ты предала меня, почему так холодно, откуда взялся лёд, отчего он так близко, а если я подую на него — растает ли он, губы так застыли, что не вытягиваются трубочкой, я снежная королева, которая больше не почувствует тепла — хотя что это, если не тепло? По правой щеке ползёт что-то горячее, а в левую кто-то часто-часто дышит, а над головой раздаётся знакомый голос:

— Чарли! Вета! Мира! Арчи! А ну ко мне! Катя? Катя, что случилось?

Он хватает меня за плечо. Переворачивает. Проваливай, хочу сказать я. Просто пройди мимо. Вали куда угодно: на Луну, на Сатурн, на другой конец галактики — проваливай куда подальше, прочь от моей семьи, от мамы, от меня, от моей пропащей жизни, которая разваливается на куски, ты последний человек, которого я хочу сейчас видеть! Но вместо горячей тирады мой рот наполняет горечь. Я поднимаюсь на четвереньки, трясу головой, как немая марионетка, и меня рвёт.

Мне всё равно, что будет дальше. Пусть меня видит хоть весь поганый мир — плевать.

Он поднимает меня на руки. Кажется, я запачкала его пальто. Внизу кто-то лает. Вверху сквозь чёрные ветки тополей мельтешат фонари. О фонари! Как вы можете светить, когда моя жизнь совсем кончилась! Неужели мне больше никогда не будет весело? Неужели этот кусок асфальта внутри теперь — моё сердце?

Ничего не осталось. Ничего. Только редкие вспышки в кромешной тьме. Вспышка — ко мне подплывает стакан с противной водой. Вспышка — я корчусь и блюю, перегибаясь через край ванны. Вспышка — щеки касается прохладная простыня. Вспышка — трещит незнакомый дверной звонок. Вспышка — мама стоит напротив меня с искажённым лицом, вначале растерянным, потом яростным. Вспышка — настоящая — она даёт мне пощёчину:

— Нет! Ты не будешь такой, как он! Не будешь!

А потом — только тьма и тишина.

Часть 3

— Совесть у тебя есть или нет?

Такой разгневанной маму я ещё ни разу не видела. Она просто задыхается от негодования.

— Есть…

— А по-моему, нет! Ты и представить не можешь… На улице темень! Ты — как сквозь землю провалилась! Звоню Анне Михайловне — и что бы ты думала? Анну Михайловну зовут «Грузоперевозки по городу!» И они понятия не имеют, где находится ценный груз по имени Катя!

— Я номером ошиблась…

— А груз по имени Катя нажрался, как свинья, и валяется на улице! А если бы Дима тебя не нашёл? Ты хоть понимаешь, чем всё могло кончиться?!

— Хватит на меня орать! — ощетиниваюсь я. — А сама-то, сама… Ударила меня! Ты просто взбесилась! Как ты могла…

Я не хочу плакать — но слёзы сами собой начинают литься из глаз.

— Ты всегда говорила — так нельзя… Ты… И теперь…

— Прости, — нехотя отвечает мама. — Я не должна была тебя бить. Увидела твоё лицо — в точности как у него — и не стерпела.

У меня внутри воздвигается стена, но я усилием воли проламываю в ней дыру — и кричу туда:

— Кого — него? Что всё это значит? Расскажи мне правду! Всю правду! Пожалуйста…

Мама сидит на диване, переплетя пальцы. На меня не смотрит.

— Твой отец. Он был алкоголиком.

У меня внутри словно разбивается огромное зеркало. И вся тысяча осколков вонзается в моё сердце.

— В смысле? — тупо спрашиваю я.

— В прямом. Любил выпить. Больше, чем меня. И больше, чем тебя.

— В смысле… Он не любил меня?

— И не хотел. — Мама упорно смотрит в пол. — Не хотел быть отцом. Я сказала, что не сделаю аборт. Он пообещал, что не подойдёт к тебе ни разу и не даст мне ни копейки. Так и вышло. Даже хуже. Запил. Деньги, вещи воровал. Мой фотоаппарат унёс.

— В смысле — твой фотоаппарат?

— Я… — Мама запинается. — Я занималась фотографией. Все снимки — мои. Хотела учиться на фотографа. Бабушка отговорила: мол, это блажь, мечта, несерьёзно, денег не заработать. Я и не стала. Снимала для себя. А он украл фотоаппарат. Продал или обменял на выпивку — не знаю.

— За что же ты его полюбила — если он… он… Почему ты сразу не заметила?

— Если б всё было так просто… — тускло говорит мама. — Знаешь, ни у кого на лбу не написано: «Он станет алкашом». Никакой искусственный интеллект такого не предскажет. И человеческий — тоже. Он и капли в рот не брал, когда мы познакомились. Выпивал только по праздникам, когда поженились. А потом — каждые выходные. Какой отдых без пива? А потом — почти каждый день. Это же так скучно: быть трезвым. Два литра мог за пять минут одолеть. А потом — когда ты появилась — пил уже не пиво, а водку. И не в компании, а один. Пил, гулял, пил, гулял. Кредитов набрал. Бил меня. Уснул с сигаретой пьяный и спалил всю квартиру. И я ушла. Думаешь, я б такого полюбила? Всё происходит не сразу. И ты вначале думаешь: «Так многие живут. Ничего такого». А потом открываешь глаза. Или уже не открываешь…

— Всё равно — это ты!.. Ты виновата! Ты его выбрала! — кричу я во весь голос, и слёзы брызжут из моих глаз. — А он меня даже не любил и не хотел?

— Я хотела тебя. — Мама хватает мои ладони и умоляюще смотрит мне в лицо. — Я любила тебя больше жизни. И сейчас люблю. Это правда!

— Правда? — Я вырываюсь из её рук. — Вот оно что… Как ты смеешь! У меня нет совести? А у тебя — есть? Ты всегда просила правды — а сама скормила мне такую гигантскую ложь! Скажи ещё, что он не умер!

Мама отводит глаза.

— Почему ты молчишь?

Проходит всего-то несколько столетий, и до меня доносится ответ:

— Он умер. Для меня. А для остальных… Живёт в нашем районе. В двух остановках.

Что? Что-о-о?

Я прохожусь по комнате туда-сюда, как волчица, запертая в клетке. Нет: была бы я настоящей волчицей — сломала бы замок, умчалась на волю, в леса! А я просто глупая девочка, которая бьётся головой о прутья — ложь, ложь, ложь! Вправо, влево — ложь, повсюду ложь! Какая гадость, низость!

— В двух остановках… Как же! И ни разу не пришёл меня навестить?

— Наверно, не захотел.

— Почему я должна тебе верить? — ору я в полном исступлении. — Может, это ты его не пускала! Может, он совсем не алкоголик и ты всё это сочинила! А? Зачем ты врала? Зачем?

— Не хотела, чтоб ты плохо думала об отце. Решила — ты предпочтёшь папу, который тебя любил, а не равнодушного папашу-алкаша.

— Я предпочту правду!

Мама смотрит мне прямо в глаза:

— Ну вот — теперь ты знаешь правду. И каково это?

Каково? Она ещё спрашивает! Не зеркало разбилось у меня внутри — разорвалась целая атомная бомба. Мне больно, как никогда в жизни, и единственное, на что я способна, — это причинить боль в ответ:

— Ненавижу тебя!

Я выхватываю из серванта мамины тарелки и грохаю их на пол. Как назло, они падают на ковёр и не разбиваются. Так бы эффектно вышло! Я хватаю их снова и шарахаю об пол изо всех сил. Васильковые брызги — во все стороны.

Она меня не останавливает. Отвернулась. Кажется, плачет. Но мне плевать.

— Ненавижу, — повторяю я. — Дай мне адрес. Дай телефон! Я хочу его видеть! Ты не имеешь права мне запрещать!

Я оскаливаюсь, как настоящая волчица, и готовлюсь стоять на своём — не на жизнь, а на смерть. Но не приходится. Через минуту мама суёт мне в руку неровно оторванный блокнотный лист.

— Кстати, телефон настоящий, — сухо бросает она.

Я игнорирую её подкол и бросаюсь в прихожую. Прочь, прочь отсюда, как можно быстрее!

— Не давай ему денег.

— Что?

— Не давай ему денег.

— С чего ты взяла…

— Просто не давай ему денег.

Она разворачивается и уходит. Я хлопаю дверью — гораздо громче, чем следует.

Папа, папочка, ты жив! Какое чудо! Наконец я тебя увижу! Наконец ты увидишь меня! Обнимешь! Скажешь, какая я замечательная, твоя любимая дочь! И мы будем вместе всегда! Больше никакая ложь не разлучит нас!

Я разворачиваю листок и набираю номер.

***

— Меня зовут Ангелина, сегодня я буду вашей официанткой, что закажете?

Ангелина, дайте мне самый отвратительный день на свете. Отбейте его хорошенько и посыпьте вселенской горечью. У вас нет такого блюда? Как жаль. Тогда — что подешевле.

— Мне зелёный чай, пожалуйста. Без сахара.

— А мне плесни коньячку грамм сто. Праздник же! И рыбки принеси. Что это, сёмга? Давай её. Эх, доча, доча… Вот говорят, гора с горой не сходится, а человек с человеком… Какая молодец, что позвонила! Молодец…

Я должна бы что-то чувствовать — но не чувствую ничего. Разве что уныние и отвращение. Человек напротив совсем не похож на тополиного папу с фотографии в моём кармане. Набрякшие веки, нос в красных прожилках, водянистые глаза — совсем не как мои! Комкает салфетку узловатыми пальцами и бормочет, заглядывая мне в лицо:

— Кровь есть кровь, как ни крути, родня мы с тобой…

— Родня? Где же ты был все эти годы?

Кашляет. Мнётся.

— Лучше о себе, о себе расскажи. Учишься?

— Учусь. Без троек. Фотографирую.

— Молодец, какая молодец, моя Катя! Какая ты у меня красавица, доча, красавица, глаз не нарадуется…

— Твоя Катя, — отзываюсь я ничего не выражающим голосом. — Катя-коростель.

— Чего-чего?

Дура. Ох, дура. Могла бы и догадаться.

— Ваш чай, ваш коньяк, ваша закуска. Приятного отдыха!

Опрокидывает бокал и проглатывает всё разом.

— Катя-коростель. Это ты придумал.

— Я? Не! — Усмехается, забрасывает в рот рыбу — кусок за куском. — Эт мамка твоя сочинила. Глупость какая-то!

— Вовсе не глупость, — отвечаю я холодно, оплетая чашку чая пальцами. — А ты правда продал мамин фотоаппарат?

Молчит. Продолжает бросать рыбу в рот. Шумно жуёт. На меня не смотрит.

— И ты правда бил её? И спалил нашу квартиру?

— Дело давнее, доча… — бормочет, подёргивая красными щеками. — Зачем прошлое ворошить? Девушка! Дайте ещё граммулечку. Эх, хорошо…

Я разглядываю следы от кружек на лакированной поверхности стола. Мы молчим.

— Заплати за меня, а? — наконец говорит заискивающим голосом. — Я совсем на дне. У тебя же есть денежка?

О Ангелина, ангел мой. Как бы я хотела уткнуться в ваш белый воротничок и дать волю слезам.

На улице вынимает из кармана пачку сигарет и зажигалку.

— Дай и мне.

Косится на меня с осуждением:

— Ну что ты, доча…

— Дай! — кричу я, ощетинившись. Тут же протягивает сигарету:

— На, на, ты чего? Чего ты, а? Чего ты?

Я выхватываю зажигалку, подпаливаю сигарету и вдыхаю отравленный воздух. Фу, какая дрянь!

— Ничего, ничего. — Стучит меня по спине, пока я захожусь в кашле. Приобнимает и отпускает. — Это пройдёт.

Я смахиваю слёзы и снова затягиваюсь. Кружится голова. Тошнит. Пусть, пусть. Чем хуже, тем лучше.

— Ты, мать твою итить, совсем страх потерял? А?

Какая-то яростная женщина, крохотная, как воробушек, приближается к нам.

— Мозги последние пропил? Теперь и на улице со своими шалавами обжимаешься?

Отскакивает от меня. Оборачивается к ней с заискивающим лицом:

— Викусечка…

— Херусечка! — Воробушек упирает руки в бока. — Молоко где? Где молоко, я спрашиваю? А? Я тя отпустила на десять минут! А ну дыхни! Когда успел нажраться? Витьку дома оставила, бегаю ищу, а ты тут с какой-то шалавой!

— Да вы что! — Меня разбирает хохот: — Вы думаете, я… Я же…

— Дуру из меня не стройте, вы оба! Она тя напоила? А?

— Викусик… Да чего ты?

— Сил моих больше нет, мать твою итить! — Поворачивается ко мне: — А ты — тебе не стыдно? А? Не стыдно?

И, глядя на моё ошарашенное лицо, разъяряется ещё больше. Замахивается кулачком:

— А ну пошла вон отсюда! Вон! Шалава!

Бьёт меня по плечу, и сигарета, дымясь, падает в лужу с тихим шипом, как убитая змея.

— Викусечка… Я её не знаю! Я не знаю, кто это!

Я разеваю рот, не в силах двинуться с места.

— А ты — давай шагай за мной!

— Она дорогу спросила! Викусик…

— Давай-давай! Куда деньги дел?

Перебранка стихает. Они уходят. Белая крупа сыплется с неба и тает на моих щеках. Я вытираю их и достаю из кармана тополиную фотографию. Мама в изумрудном платье. Папа со мной на руке. Вторая рука за спиной. Я приближаю снимок к глазам. Я наконец понимаю, что он держит. Зелёное пятнышко — это горлышко бутылки.

***

Дома меня встречает тишина. Мама сидит за кухонным столом, вытирая руки полотенцем, и меня не замечает. Я смотрю на её затылок, терзаясь виной.

— Мам…

Она оглядывается — как стыдно и страшно! — бросает полотенце — что она сделает теперь, после всего, что я ей наговорила? — встаёт — накричит? ударит? выгонит из дома? — подходит ближе — назовёт идиоткой? велит катиться к папаше? — молча обнимает, и у меня внутри прорывается плотина. Я рыдаю, прижимаю её к себе, вдыхаю мамин запах — такой родной, похожий на мёд и тёплое молоко. Утыкаюсь носом ей прямо в уютную ямку между плечом и шеей — и впервые в жизни замечаю: у мамы пробивается седина. Это открытие потрясает меня, и я снова плачу: от жалости к ней, от ужаса, что она умрёт, умрёт навсегда.

— Мамочка, прости меня…

— И ты меня прости. — Она отступает, вытирая глаза. — Я знаю, что должна была сказать правду. Всё собиралась с духом. И никак не собралась. Если ты хочешь видеться с отцом…

— Не хочу. — Меня передёргивает. — И я не стану такой, как он. Никогда!

Проходит вечность, и мама трогает меня за плечо — осторожно, будто я бомба и могу взорваться:

— Не расскажешь, что случилось на дне рождения?

Я мотаю головой:

— Не сегодня. Может, в другой раз.

— От тебя сигаретами пахнет, — говорит она, ничего не спрашивая.

Я медлю. Может быть, соврать? Зачем ей знать правду?

— Я покурила. Мне было плохо.

— Помогло?

— Нет. Наоборот даже. Я больше не… Ай!

Я брякаюсь на ковёр, выворачиваю ногу и вынимаю из пальца тонкий прозрачный осколок. На пальце надувается капля крови. Мама молча открывает шкаф, достаёт аптечку и протягивает мне перекись и вату. От её молчания мне ещё хуже, чем от крика.

— Прости за тарелки. — Мой голос усыхает до шёпота. — Я просто свинья.

— Ничего. — Мама усмехается. — Их достаточно осталось. Ещё на пару скандалов хватит.

Я прижимаю к пальцу мокрую вату.

— А почему ты так любишь эти тарелки? Что в них особенного?

— Видишь ли… — Мама задумчиво водит пальцем по губам. — Мне их подарил один очень важный человек.

Я выпучиваю глаза: это что-то новенькое.

— Расскажи!

— Мой одноклассник Денис Пуков. Мы с первого класса дружили. Везде ходили вместе: домой, из дома, гулять, на каток… Нас рассаживали — мы опять садились вместе. На уроках болтали. Весь дневник от замечаний был красный.

— А я-то думала, ты была отличницей, — поддеваю я её.

— Была, — невозмутимо отвечает мама. — И замечания хватала. Одно другому не мешает. Ну вот… Он меня замуж звал. С девятого класса. Я думала — он не всерьёз. Только отшучивалась: «Как я выйду за тебя с такой фамилией? Стану Пуковой? Меня ж задразнят».

Она умолкает. Улыбается, как будто вспоминает что-то невидимое для меня.

— А ты его любила?

— Мы не говорили про любовь. Но это был такой человек… С ним всегда было лучше, чем без него.

— И что потом?

— Потом… — Мама перестала улыбаться. — Я уже с твоим отцом встречалась и тобой была беременна. И тут Денис заявился — с букетом и кольцом.

— Да ну!

— Теперь, говорит, не шучу. Выходи за меня. Фамилию твою возьму, если хочешь.

Ого! Конечно, это была любовь. Никаких сомнений!

— А ты — ты что?

— А что я? Отказала. Где же ты раньше был, говорю. Ревели оба в три ручья. Ничего уж не поделаешь. И вот — подарил сервиз на свадьбу. Будешь, говорит, обо мне вспоминать.

— А когда папа умер… то есть не умер… — говорю я сбивчиво. — То Денис… ты могла бы… ты хотела? Ну, в смысле…

— Да, хотела. — Она не смотрит на меня. — Но Денис уехал в Москву. И погиб.

— Его сбила машина?

Мама кивает и отворачивается. Наверно, ждёт, что я опять взорвусь. Но я молчу. Ещё один обман. Но Денис по-настоящему умер, и её горе было настоящим.

— Раньше я жалела, что всё так сложилось, — говорит мама медленно, по-прежнему не глядя на меня. — Знаешь, это как болото: затягивает. Когда думаешь: «Вот бы вернуть прошлое, вот бы поступить иначе». Так нельзя. У меня хорошая жизнь. Я люблю свою работу. Я люблю тебя. Надо думать о настоящем. Понимаешь? О тех, кто жив. О тех, кто рядом — сейчас. А жалеть о прошлом смысла нет. Его не вернуть. Ничего не вернуть. Что сделано — то сделано. Что сказано — то сказано.

Меня вновь окатывает стыдом.

— Я тебя не ненавижу, — шепчу я ковру. — Я со зла так сказала.

— Я знаю.

— Ты теперь никогда не простишь меня? За тарелки?

— А я уже простила, — легко отвечает мама.

— Не может быть. Ты просто меня утешаешь. Это же память о нём…

— Моя память никуда не денется.

— …А я их просто так взяла и расколошматила.

— Ничего, — мама подмигивает, — мои внуки тебе ещё отомстят.

— Какие ещё… Ну ма-ам!

Я делаю вид, что рассердилась, а она делает вид, что ей смешно. Но впервые за длинный, невозможно длинный день я чувствую внутри тепло.

Может быть, всё ещё будет хорошо? Может, всё наладится?

***

В понедельник я вхожу в класс, словно поднимаюсь на гильотину. За моей партой — рядом с Евой — развалился Антон. А Ева так и рдеет, словно павианская задница.

— Какого чёрта?!

Он закидывает руку Еве за плечо — точно так же, как мне на качелях, — и тянет с ухмылочкой:

— Тебе тут не место, Короста!

Что?..

— Паршивка! Предательница!

Я хватаю с доски тряпку и запускаю ей прямо в Еву. И с чего я взяла, что у неё милая улыбка? Отвратительные, кривые, акульи зубы. Ненавижу её! Всех ненавижу!

Вылетаю из класса. Ударяюсь о дверь туалета. Внутри воняет хлоркой, ржавчиной и куревом. Из закрытой кабинки доносятся звуки, будто кого-то тошнит. Рычу и давлю лбом о грязное стекло.

Акула! Змея! Поганка! Ненавижу, ненавижу! Не просто увела парня, ещё и выдала ему мой секрет! Коростель — это было только моё, спрятанное в самом мягком кармашке сердца. Я доверилась ей — и что получила? Нож в спину. На тебе, Катя!

Кругом сплошная ложь. Измена вместо любви. Предательство вместо дружбы. Обман вместо правды. Папаша-алкоголик вместо отца, который носил на руках. Как бы мне хотелось поговорить о нём с Полиной… Но Полину я сама оттолкнула. И я ничуть не лучше Евы, если честно. Ничуть! Может, это судьба наказывает меня за то, что я обидела Полину? Или бог? О господи, да нет никакого бога! Не бог тянул меня за язык. Я сама наломала дров — некого винить.

Позади ревёт унитазный смыв, хлопает дверь кабинки, хрипит кран, кто-то полощет рот и плюётся. Я оборачиваюсь и застываю.

— Полина…

— Отвали!

Она вылетает наружу. Дребезжит звонок, а я не могу двинуться с места, парализованная мыслью о том, что же я наделала. Наконец выползаю в коридор — пустой и гулкий, как моя голова, — и натыкаюсь на Зайчикову:

— Катя? Катя, что-то случилось?

— Ничего! — рявкаю я и ухожу.

Наверно, она хотела помочь. Почему я всё порчу? Почему всё идёт наперекосяк? Ева — за что ты так со мной? Полина — зачем ты так с собой? Антон…

Стучусь в дверь класса. Химичка режет меня взглядом ещё сильнее, чем обычно:

— Крюкова, ты у нас особенная? Звонок не для тебя?

Молчу. Боюсь разреветься.

— Садись на место! Контрольная уже началась!

Свободно только рядом с Милкой. Я движусь туда, переставляя деревянные ноги.

— Короста и корова — отличная компания! — шепчет мне в спину человек, которого я любила.

Поднимаю глаза на доску. Стискиваю голову горячими ладонями. Я ничего не вижу. И это ничего дрожит, расплывается, течёт по носу и каплет в тетрадь.

Милка молча пододвигает ко мне листок с условием задачи. Подавившись сотней незаданных вопросов, я торопливо списываю строку за строкой. Кажется, в голове вместо белого и серого вещества одна сплошная чернота — но я решаю почти всё. Двойка мне уже не светит. Факт!

На перемене я поворачиваюсь к Милке.

— Как ты поняла… — Я сглатываю. — Что я не вижу?

— Ты делаешь вот так. — Прижимает ладонь к уголку глаза. — И тянешь.

Отворачивается и складывает тетради в сумку. Я впервые смотрю на неё так близко и по-настоящему. У неё не грязные волосы — просто очень тонкие. От неё ничем не воняет.

Я закрываю руками лицо.

Всего раз в жизни мне было стыдно так же, как сейчас.

Баба Маша, баба Маша. Моя прабабушка. Она так любила меня, так любила. «Катенька, — говорила, — алмаз мой драгоценный». А я была мелкой и вредной. Не любила её. Брезговала. У бабы Маши дрожали руки и голова. Баба Маша носила потрёпанные халаты и шоркала тапками по полу. От бабы Маши пахло кислым. Я не хотела, чтобы она меня обнимала. И отвечала из вредности: «Я не Катенька! Я вовсе не Катенька!» «Как же так?» — удивлялась она. «А вот так. Я не Катенька — я Оля!»

А однажды она назвала меня Олечкой. Именем ба. И больше не узнала меня. Никогда не узнала. И умерла. Навсегда. Вот и всё.

Бабы Маши больше нет. И никогда не будет. Никто не назовёт меня «алмаз мой драгоценный». А я до сих пор — думаю, думаю. Неужели я виновна в том, что она потеряла разум? Или баба Маша просто была слишком старой и это всё равно бы случилось? Но если честно — какая разница? Я виновата. Я знаю! Я дразнила её просто так, чтобы посмеяться. Она пыталась понять, говорю я правду или лгу, и лицо её делалось таким беспомощным. Точно таким же, как у Миляуши, когда я бросала в неё обидные слова. Оно как будто спрашивало: зачем, Катя? За что ты так со мной?

— Хочешь, я научу тебя играть в баскетбол? — говорю я, глядя на парту сквозь пальцы.

Миляуша долго молчит и наконец тихо отвечает:

— Думаю, я уже никогда не захочу играть в баскетбол.

Свинья, паршивка, гадина.

Как я себя ненавижу.

Свинья, паршивка, гадина сворачивает на Советскую. Свинья, паршивка, гадина спускается к Фонтанной. Свинья, паршивка, гадина выходит на набережную и садится на качели. С каждым ударом сердце выплёвывает в меня вместе с кровью новую порцию оскорблений.

Ты право, сердце. Поделом. Я всё заслужила. И одиночество, и боль.

Я достаю из пенала резак для карандашей. Выдвигаю лезвие. Оно тускло блестит под осенним солнцем. Прикасаюсь к ладони. Холодно. Интересно, мне полегчает, если рвануть им — вот так, сверху вниз? Чтобы закапало, полилось — красным, красным, чтобы сердце вместо «Свинья, паршивка, гадина» затрепетало: «Стой! Стой! Что ты! Делаешь!» Может, Дорофеева не такая уж дура? Может, это помогает?

Слабачка. Что это изменит? Натворила дел, а теперь — в кусты? Сама всё поломала — сама и чини!

Но смогу ли я?

Не знаю. Но я должна что-то сделать. Обязана! Ради Милы. Ради бабы Маши. Ради себя — если я ещё не совсем пропащий человек. Только что?

Я сжимаю резак в потной ладони и разворачиваюсь к перекладинам качелей. Через минуту на почерневшем дереве вместо Кати-шалавы остаётся светлый прямоугольник. Одна из миллиона кошек на моей душе больше не скребёт. Наверно, её прогнала во-он та собачка. Но ведь это…

— Чуча?

Она кидается мне в ноги:

— А́у! А́у! А́у!

Я никогда не слышала, чтобы собаки рыдали. А Чуча рыдала, тряслась от холода — или страха? — и тыкалась носом в мои колени.

— Ты потерялась? Не бойся, девочка, я отведу тебя домой.

Легко сказать. Я бы скорее согласилась, чтобы мне руку отрезали, чем стучать в его дверь. Но Чуча продолжает трепетать и плакать — и я скрепя сердце поднимаюсь и шагаю к дому Антона. Подъезд открыт, квартиру я помню. Делать нечего. Звоню, пока решимость не улетучилась.

За дверью тявкает собака и раздаётся детский голосок — и моё сердце рушится в пятки. Собака? Откуда? Неужели я перепутала номер? Нет, не может быть…

Наконец на пороге появляется девочка лет десяти с рыжим облачком на руках. Облачко шумно пыхтит, вывалив язык. Я бы растрогалась — если бы к моим ногам не жалась мокрая, жалкая, дрожащая Чуча.

— Забирай свою собаку, — говорю я без предисловий.

Девочка косится на Чучу и морщит нос.

— Не-а. Она не моя.

— Как это?

— Она Антонова. У меня теперь есть Пушок.

— Тогда зови Антона. Быстро!

Девочка фыркает и исчезает. Я переступаю с ноги на ногу. До меня доносится:

— Тош!

— Чего?

— Там к тебе! Выйди!

Появляется Антон. В его глазах мелькает удивление, которое тут же сменяется безразличием.

— Чего припёрлась?

Как же мне хочется треснуть его по самодовольной роже. Изо всех сил!

— Забери свою собаку.

— Это не моя.

— А чья тогда?!

— Пёс её знает. Кто найдёт — того и станет. Это же была типа тренировочная собака. Батя купил шпица. А две морды на фига? Кормить их ещё…

— Тренировочная собака, — говорю я, еле сдерживаясь от возмущения. — Вот оно что! А я была — тренировочная девушка? Так? Больше не нужна — можно и на помойку вышвырнуть?!

— Лицо попроще сделай. Хочешь на помойку — так иди. Мне какое дело?

— Алё! Какого хера ты тут холода напустил! Дверь прикрой! — басит кто-то из глубины квартиры.

— Договорю и прикрою! Отвали!

— Ты ща пасть у меня прикроешь! Поговори тут, сосунок!

Чья-то волосатая рука даёт Антону подзатыльник и исчезает. Антон встречается с моим взглядом и мигом звереет:

— Забирай свою шавку и проваливай! Мне она не нужна. И ты тоже. Нечего корчить из себя жертву. Девка мне нужна нормальная. Не такая страшила, как ты!

— Ты говорил, что я красивая!

— Как жопа сивая!

Я отступаю к лестничным перилам. Меня словно прошили десятки пуль. Антон пускает последнюю — прямо в голову:

— И кстати, сиськи у тебя — полный отстой. Ты ещё удивляешься, что я запал на Еву? Вали!

Он хлопает дверью.

Прислоняюсь к перилам. Падаю на ступени. В руки тычется мокрый нос. Чуча ёжится, прижимая уши, и поскуливает.

— Не бойся. Он больше никогда тебя не обидит.

Эх, календула моя рыжая. Отцвела календула — остались одни серые коготки.

Засовываю собаку под куртку и выхожу на улицу. Мне не больно. Не больно. Совсем не больно. Я должна думать о настоящем. Я должна позаботиться о Чуче.

В прихожей я спускаю Чучу на пол. Выпутываюсь из грязной куртки. Мама с ба молча смотрят на это безобразие.

— Это моя собака.

— Сама будешь с ней гулять.

— Угу.

— И убирать за ней — тоже.

— Хорошо.

— Куртку постирай.

— Ладно.

Мама уходит. Ба задерживается, но мама уводит и её. Тысяча невостребованных аргументов за собаку обращаются в пыль. Я улыбаюсь: Чуча спасена.

На кухне что-то грохает. Похоже, крышка от кастрюли. Чуча коротко взвизгивает и прижимает уши. По полу медленно расползается лужа. Я вздыхаю и иду за тряпкой.

— Катерина, обедать!

Я втягиваю в себя макароны. Отламываю и отправляю под стол кусок котлеты. Чуча беззвучно его поглощает.

— Купи хорошего корма. Не приучай кусочничать. Иначе так и будет попрошайкой. Дима рассказывал…

Мама умолкает.

— Рассказывал что? — с усилием говорю я.

— Он однажды подобрал собаку. Кормил её со стола. Так собака научилась еду выпрашивать. Он садится обедать — а она встаёт на задние лапы и смотрит так жа-алобно… Кусок в горле застревает.

Я откладываю вилку и морщу лоб.

— Мам. А сколько у него собак — четыре?

— Да, — отвечает она с удивлением.

— Чарли, Вета, Мира, Арчи?

— Точно. Откуда ты знаешь?

— А почему у него столько собак?

— Подобрал. Он любит животных.

Мальчик-одуванчик даже с одной не справился. А тут — целых четыре. Это вам не шутки! Может, Дмитрий Владимирович и правда хороший?

Я зажмуриваюсь и выпаливаю, будто шагаю в пропасть:

— Мне жаль, что ты не была счастлива с отцом. И пусть Дмитрий Владимирович приходит к нам.

Мама смотрит на меня, наклонив голову:

— Он же тебе не нравится.

— Нет. Да. То есть… Это неважно. Ты его любишь?

— Не знаю, родная. Нельзя говорить «люблю» вот так сразу. Мы знакомы полгода. Этого мало. Но он приятный человек. — Мама улыбается. — И очень добрый.

— И тебе с ним лучше, чем без него?

— Да. Лучше.

— Но если он тебя обидит… Если сделает что-то такое, чего ты не хочешь… — Мои глаза наливаются слезами. — Ты ведь не будешь терпеть?

Такое ощущение, что она видит меня насквозь. Знает, почему я роняю слёзы в тарелку. Но не спрашивает. И правильно, не надо: я не отвечу. Мне ещё слишком больно.

— Не буду. Я скажу ему. А если он меня не послушает — я с ним расстанусь. И не пожалею. Люди приходит и уходят, а ты у себя одна. Понимаешь? Хороший человек не сделает тебе больно. Особенно нарочно. И будет слушать тебя, а ты — его.

Я киваю, смаргивая слёзы.

— Наверно, я и сама не очень хороший человек, — шепчу я. — Я сделала много плохого.

— Все совершают плохие поступки. Но не все становятся плохими людьми.

— А где же граница? Сколько гадостей надо сделать, чтобы считаться гадиной?

— Наверно, дело не в «сколько», — задумчиво говорит мама.

— Это как?

— Ну смотри. — Мама загибает мизинец. — Плохие люди не считают себя плохими. Они говорят: «Я всегда прав!», винят обстоятельства, других — только не себя. А ещё, — загибает безымянный, — не пытаются исправить то, что натворили.

— Не всё можно исправить, — глухо говорю я.

— Верно. Но кое-что можно.

Я торопливо доедаю макароны и вскакиваю, захваченная ослепительной идеей:

— Пойду в зоомагазин.

И ещё в кондитерскую, прибавляю про себя.

***

— Ну, чего тебе?

Я заготовила тысячи слов, но они все вылетают из головы, когда я вижу Полину. Она стоит, прислонившись к косяку и скрестив руки.

— Полина. Пожалуйста, прости меня.

— Зачем тебе прощение жирной грубиянки? Проваливай!

— Ты запомнила…

— Всё до словечка. А теперь ты здесь. Парень бросил? Пришла поплакаться?

— Нет. То есть да. То есть… Да, бросил.

— Ну ясно, — усмехается Полина. — Поэтому ты и явилась.

— Нет! — вскидываюсь я. — Я хотела извиниться. Но я так разозлилась, что ты назвала меня слепой дурой. Я плохо вижу, ты ведь знаешь, и… И я никогда не считала тебя жирной. Просто хотела сделать больно.

— И у тебя получилось. У тебя всегда получалось.

— О чём ты?

Полина смотрит на меня, искривив лицо, будто у неё болят зубы:

— О том, как ты судишь других. Какая ты беспощадная. Жестокая! И мир в твоей голове чёрно-белый. Никогда не замечала?

— Что?

— Я неправа? Вспомни: как ты называешь Дорофееву? Слабачка, выпендрёжница? Да? А ты знала, что у неё мать от рака умерла? Знала?

— Я…

— Ну конечно, она режет руки, чтоб перед тобой покрасоваться! Разве она может думать о смерти по-настоящему? С чего бы это? Да, Катя? А Миляуша! Как ты с ней обошлась? — Полина распаляется и почти кричит. — Полкласса её дразнит! И всё благодаря тебе! Ты правда думаешь, что она это заслужила? Чем? За что?

Мне больно, потому что она полностью права. И я поступаю как всегда — огрызаюсь:

— Ещё скажи, что Томилов такой тупой, потому что я его по голове треснула!

— Ну конечно — ты же у нас пуп земли! Да лучше быть тупой, как он, чем жестокой, как ты!

Я забываю о том, что пришла мириться, и шиплю в ответ:

— Я? Я жестокая? Да на себя посмотри! Ангел в белом пальто! Думаешь, ты лучше всех? Лучше меня? Хоть бы раз хоть бы слово сказала! Когда я дразнила Милку, когда смеялась над Дорофеевой. Ты всегда молчала!

— Верно. — Полина внезапно утихает. — Я надеялась, ты сама поймёшь, что так нельзя. Не хотела вмешиваться. Что ж… И получила по заслугам. Молчала, когда ты стреляла в других, и ты выстрелила в меня. Прямо в мягкую подмышечку. «Ты никому не нравишься, Полина! Ты жирная, Полина!» И знаешь что, Катя? Ты права!

Она обхватывает себя руками и ёжится.

— Я хуже всех. Я отвратительная. Спасибо, что открыла мне глаза.

— Это неправда! Ты…

— Не хочу с тобой разговаривать. Уходи.

— А ты… ты правда лесбиянка? Все говорят…

— А разве ты среди тех, кто может задавать мне такие вопросы? — отвечает Полина ледяным тоном.

— Ты была права, кстати. Про моего отца. Он оказался алкоголиком.

— И почему это должно быть мне интересно?

Это чистая правда. Как и всё, что она мне сказала сегодня. Её правота придавливает меня, как бетонная плита, и я не могу найти ни словечка, чтобы возразить. Протягиваю свёрток и мямлю:

— Я принесла зефир, кстати. Твой любимый, в шоколаде.

— Надо же. — Полина усмехается. — Запомнила.

— Да. — Я сглатываю. — Конечно. Ведь ты важный для меня человек.

Она не берёт.

— Если бы всё было так просто, — говорит она с тоской. — Если бы зефир мог всё исправить.

— Но это же волшебный зефир! Ты съешь один — и сразу полегчает. Съешь весь…

Я умолкаю, чувствуя себя самой глупой тупицей на свете. И на меня, как поезд, несётся отчаяние. Неужели это навсегда? Неужели я всё разрушила и ничего не вернуть?

— Полина! Пожалуйста, возьми. Мне так жаль, что я… Я представить не могу, как больно я тебе сделала. Можешь никогда со мной больше не разговаривать. Не писать мне. Даже не смотреть на меня. Я заслужила, я знаю! Только не голодай, пожалуйста! Я не хочу, чтобы ты себе вредила! Ты должна жить. Ты не отвратительная. Ты в сто раз лучше меня. Ты…

Я умолкаю и стискиваю челюсти. Меня колотит, хотя в подъезде тепло. Полина тоже молчит.

— Спасибо, что извинилась, — наконец роняет она. — Но я тебя не простила. Мне всё ещё больно.

— Да. Я понимаю.

— Не пиши мне. Не звони. Не приходи.

— Хорошо.

Мы молчим. Я топчусь на месте. Скажи мне, пожалуйста, скажи мне, пожалуйста, скажи…

— Давай сюда зефир.

Дома ба нападает на меня с поварёшкой наперевес:

— Катерина, обедать!

— Я же час назад поела. Ты видела!

— Ничего ты не ела, не ври!

— Ба, не придуривайся, а? Ещё одна котлета в меня не влезет.

Она глядит на меня, шевеля губами, и я раздражаюсь:

— Захочу есть — поем! Отстань от меня наконец со своей едой!

И ухожу к себе, а она так и остаётся стоять посреди комнаты.

Перед сном я смотрю на огни ночного города и разрываюсь от противоречивых мыслей. Удалить Антона из друзей или нет? Так странно: по жизни мы стали врагами, а в соцсетях по-прежнему друзья. Как будто ничего не случилось.

Я листаю его стену. Там полно цитат про любовь. «Обними ее. Пусть она кричит и плачет… Пусть она бьёт кулаками и говорит гадости. А ты. Просто. Обними». Отвратительно! Неужели кто-то считает, что это романтично? Я вспоминаю, как он прижимал меня к стене и лез под юбку, и меня передёргивает, будто я упала в яму с червяками. Бр-р! «Солнышко светит, мне хорошо, всё, потому, что, ты рядом, со мной, сердце стучит, лишь для тебя, всё, потому, что ты моя!» А рядом — фотка Евы… Ничего себе!

Вначале я злюсь, а потом неожиданно начинаю хихикать. Да на здоровье. Пусть признаётся ей в любви теми же словами, что и мне. Пусть вешает ей на уши лапшу. Я больше никому не позволю себя обманывать. Прощай, мальчик-одуванчик!

Удалить из друзей

***

С тех пор как Антон меня кинул — от Евы он не отлипал. Целую неделю расхаживали по коридорам в обнимочку, как сосиска в тесте. И тут захожу я в класс и вижу: Ева — одна, а Антон опять уселся с Милей. Ничего себе! Снова занял моё место!

— Что за дела?

Он щурит на меня противные голубые глаза:

— Вали к своей подружке!

— Она мне больше не подружка.

Антон ухмыляется:

— Мне тоже.

Ну не драться же с ним? Тьфу! Баран. Я бы выгнала его, если бы он не весил, как я да ещё полменя.

После уроков Ева бросается за мной:

— Катя… Катя, подожди…

Хватает меня за руку. Я вырываюсь:

— Какого чёрта! Я тебя видеть не хочу! И слышать! Отвали!

— Катя, ну пожалуйста… Мне надо с тобой поговорить…

— А мне с тобой — не надо! Мне с тобой всё и так ясно!

Я вылетаю из школы, как ракета, только моё топливо — чистая злость. Отлично работает! Ускоряюсь. Ева семенит за мной, шмыгая:

— Катя, прошу… Мне больше не к кому…

— Вали к своему Антоше!

— Мы поругались.

— А мне какое дело? — говорю я, ощущая противное удовольствие. Так тебе и надо, змея! Получай! Заслужила!

Ева начинает всхлипывать:

— Катя… Ну пожалуйста…

Наконец мне надоедает её игнорить. К тому же мне слегка любопытно, что стряслось. Я разворачиваюсь:

— У тебя одна минута. Меня собака ждёт.

— Ты собачку завела?

— Не твоё дело! Ну?

Ева хлюпает носом и, понизив голос, произносит:

— Кажется, я залетела…

— И решила поговорить об этом со мной? — Ярость возвращается в мой топливный бак, и меня чуть ли не подкидывает над асфальтом. — Совет да любовь! Вали к Антоше, сделай предложение! Рожай борщи, вари детей!

— Он меня прогнал… — воет Ева. — Наорал… «Как же вы все меня достали со своими бабскими заморочками». И всё. Не говорит со мной теперь. Добавил в чёрный список.

— Ну тогда иди к Полине, — равнодушно отвечаю я.

— Она тоже со мной не говорит.

— С чего бы это?

— Катя. — Ева хватается за меня. — Катя, пожалуйста. Мама меня убьёт. Прошу, Катенька…

— Катенька? — Я с размаху бью её по руке, чтоб отцепилась. — Ты это кому — мне? Кажется, недавно я была Коростой!

Ева не отвечает. Она рыдает в голос. Прохожие на нас оглядываются, но мне плевать. Ярость затмевает мне глаза. Я толкаю Еву обеими руками и ору во всю глотку:

— Предательница! Как ты могла! Ты знала, что он мой парень!

— Знала, но… — Она беспомощно разводит руками.

— Полина всё верно про тебя сказала. Ты не умеешь говорить «нет».

— Я просто… он… — лепечет Ева. — Я говорила «нет», он не слушал… Я не думала, что так далеко зайдёт… Просто поцелует, и всё… А он был пьяный, и… Я не хотела, правда…

— Не хотела? Так я тебе и поверила! Села с ним за одну парту! Про коростеля рассказала! Зачем?

— Мне было так плохо. — Ева втягивает сопли. — И страшно. А потом… Хотела ему понравиться. Думала, вместе посмеёмся…

— Обхохотаться просто, — говорю я безжалостно. — Увела моего парня. Выдала мою тайну. И чего ты хочешь после этого? Убирайся!

— Ладно. — Ева икает и лезет за платком. — Ты права. Не надо было. Прости. Это глупо. Я пойду.

Она поправляет сумку на плече и, скособочившись, начинает уходить. Я, остывая, хмуро смотрю ей в спину.

Дура! Она и правда рассчитывала, что я ей посочувствую? А почему нет? Сама виновата! Сама пусть расхлёбывает! На её месте могла быть я. Неправда! Он точно так же мог меня… Нет! Не хочу об этом думать! Она же была моей подругой. Была да сплыла! Предала однажды — предаст и дважды! А вдруг не предаст? Надо помочь. С какой стати?! Прощу Еву — а Полина простит меня. Что за торговля с судьбой? Это так не работает! А может, просто так, без торговли, проявить хоть каплю милосердия? Милосердие — для идиоток, которые позволяют себя использовать! Милосердие — для сильных, которые великодушны и умеют прощать.

Я шумно выдыхаю и прерываю внутренний спор:

— Подожди!

Ева уже рядом. Собачьими глазами заглядывает мне в лицо.

— Что тебе нужно? — хмуро говорю я.

— Деньги на тест. — Она снова икает. — Карманные кончились. Негде взять. Мать заподозрит, если ещё попрошу. Не хочу ей…

— Ясно, ясно.

Я достаю из кармана несколько бумажек. Ева сбивчиво благодарит. Я прерываю её:

— Если ты хоть раз заговоришь с этим г… Антоном… То забудь, как меня зовут.

Ева мелко кивает.

— Я к нему даже не подойду больше, — отвечает она дрожащим голоском. Я хватаю её за руку и хочу, чтоб это прозвучало грозно, — но это звучит умоляюще:

— Не подводи меня снова. Не подводи меня снова никогда!

***

Судя по бейджу на зелёном халате, её зовут Марина Сергеевна. У неё короткая стрижка, очки в прямоугольной оправе и глаза-ножницы, как у нашей химички. Глянет — и сразу кажется, будто ты в чём-то провинилась. Отнимаешь время у занятого человека. Маленькая, ничтожная и тупая. Именно так я себя сейчас и чувствую.

— Лет сколько?

— Пятнадцать.

— Да не вам — собаке!

— А… Не знаю.

— Глистогоните?

— В смысле?

— Прививки ставили?

— Нет…

Марина Сергеевна снимает очки, вздыхает и трёт глаза.

— Что ж вы, девушка, за собакой совсем не следите?

Вот зачем она так?

— Да вы что!.. — Я захлёбываюсь от обиды. — Это не моя собака! Разве не видите? Уличная. Подобрала. Откуда мне знать о прививках? Я специально пришла…

— Прошу прощения.

— А?

Марина Сергеевна возвращает очки на место. У неё усталый вид.

— Прошу прощения, — повторяет она. — До вас тут приходили… В общем, неважно. Я не должна была на вас срываться. Извините.

Вот это да! Я остываю так же мгновенно, как вспыхнула.

— Я не обижаюсь. Просто… А кто приходил?

— Ваша ровесница. Привела собаку усыпить. Сколько стоит? Ой, дороговато. Вы же доктор — посоветуйте, что выбрать: крысиный яд или фарш со стеклом?

— Вот гадина! — негодую я.

— А собака была здоровой. Просто надоела, видимо. Щеночек вырос и перестал быть милой игрушкой. И ходят такие — каждую неделю, а то и чаще.

— И вы её… — Я умолкаю, не в силах даже произнести это слово. — Вы…

— Нет. — Марина Сергеевна суровеет. — Собаку пристроим. Усыпляем только безнадёжных. Когда вылечить нельзя. Когда от боли мучаются. Не выношу, когда животные страдают.

— Я тоже! — вырывается у меня, и я ловлю себя на том, что глазею на неё с восхищением. Как это, должно быть, глупо.

— Ладно. Что тут у вас?

— У нас тут это… писаемся. От громких звуков.

— Ну-с, посмотрим… Как зовут вашу красавицу?

Через полчаса я покидаю клинику. Рядом семенит Вега. Я бы ни за что не оставила её Чучей! Как можно жить с таким гадким именем? Помню, Полина рассказывала нам, что есть страны, где девочку могут назвать «Хватит». В смысле — «Хватит девочек! Рождайся, мальчик!» Я не поверила. Решила, будто она опять выдумывает, лишь бы ущемиться. Потом погуглила. Всё ещё хуже. Линди — приведёт за собой брата. Сянди — думаем о брате. Цюди — просим брата. Улболсын — пусть будет сын. Кистаман, Гызтамам, Бесханум, Кыздыгой — хватит девочек. Улангерек — давай мальчика. Огулгерек — нужен сын. И ещё много-много… Как жить с таким именем — если с самого рождения ты знаешь: тебе не рады лишь потому, что ты девочка! Должно быть, чудовищно. И с именем «Чуча» не лучше. Собаки же умные. Вдруг она понимает, что её назвали в честь чучела? А Вега — одна из самых ярких звёзд. Теперь и навсегда она будет Вега. Алмаз мой драгоценный.

А ведь я лицемерка. Самая настоящая. Я всегда жалела животных. В детстве даже над Колобком плакала. Колобок — это животное? Не знаю. Но ему точно было больно, когда его ела лиса. Не выношу, когда животные страдают. И что я сделала, когда Антон ударил Вегу? Встала на его сторону. И поддакнула. Конечно, она тупая! Конечно! Влюблённая дура. Факт! Фу, вспомнить противно… Марина Сергеевна никогда бы так не сделала. Полина бы сказала, что она спасает мир. И она и вправду спасает мир. А я? А что же я?

***

— И зачем тебе мой экзамен, Крюкова?

— Хочу стать ветеринаром.

Я ещё никому не говорила. С Полиной мы так и играем в молчанку. Жду, когда она меня простит. Она не прощает. И худеет. Я ничего не исправила. Ева — на Еву я ещё сердита, хотя она ведёт себя тише воды, ниже травы и с того самого поганого дня рождения ни о каких мальчиках не заикается. Мама — она, конечно, не поднимет меня на смех, но спросит: почему? ты серьёзно? А я не знаю, серьёзно или нет. А почему… Сложно объяснить. Тут замешано всего понемногу: и Колобок, и мальчик-одуванчик, и плач Веги, и богиня в зелёном халате… Странно, что первой моё признание слышит Юлия Антоновна. И ничуть не впечатляется. Вообще не реагирует. Только хмыкает и продолжает заполнять классный журнал. Обидно-то как!

— Почему вы меня не любите?

Глаза-ножницы вонзаются в меня:

— Я никого не люблю. Это школа, а не семья. У меня любимчиков нет.

— Но вы называете меня по фамилии!

— Как и других.

— Неправда! Всех по имени, меня — только по фамилии! Придираетесь на уроке! Я вам не нравлюсь, я же вижу! Почему?

Ну всё. Сейчас она выставит меня вон.

Юлия Антоновна снимает очки и подпирает подбородок кулаком.

— Знаешь, Катя, ты же умная девка.

Я ожидала чего угодно, только не этого. Вылупляю на неё глаза, а она продолжает:

— Голова у тебя варит, всё тебе легко даётся. Ты могла быть лучше всех, а не перебиваться с четвёрки на тройку. Но! — Она повышает голос. — Но что ты делаешь на моих уроках? Строишь глазки мальчикам! Хихикаешь с подружками! Ты меня не уважаешь. Но я переживу. Что хуже — ты зарываешь талант в землю. По-твоему, я должна это одобрять?

— Никаких больше мальчиков, — бормочу я.

— Свежо предание… — парирует Юлия Антоновна. — Зачем тебе химия, Катя? В колледж, насколько мне известно, после девятого принимают без экзаменов.

— Я не в колледж, — мямлю я. — Или да. Я… Не решила ещё. Может, пойду в десятый. Или нет…

— Тогда тебе тем более не нужен мой экзамен.

Я вздыхаю:

— Дело не в колледже. И не в экзамене. Ветеринар должен знать химию. Не хотите со мной возиться — так и скажите. Я сама подготовлюсь. Потому что мне это надо.

Я не знаю, как её переубедить, так что просто умолкаю. Будь что будет.

Юлия Антоновна не спорит. Водружает очки на нос, листает ежедневник и сообщает:

— Консультации в понедельник и среду после шестого урока. Не опаздывай.

Я забираю журнал, выхожу из класса и бью воздух кулаком. Меня распирает радость. Я ещё покажу ей! У меня очень даже варит голова! Факт! Я могу одни пятёрки по химии получать! И буду!

Любопытно, как очки меняют человека. Юлия Антоновна в очках — просто железная леди. А без очков — совсем другая. Если улыбнётся, даже будет выглядеть доброй.

Дома я обнаруживаю маму с Дмитрием Владимировичем. Сидят за ноутбуками плечом к плечу, как два попугайчика на жёрдочке. Машут мне крылышками:

— Привет, Катя!

— Привет, дорогая. Обедать будешь?

— Не. Пока не хочу. Уроки надо делать.

— Хорошо. — И опять склоняются над ноутами и переходят на свой попугайский язык: пул-реквест, код-ревью, чик-чирик.

Ладно. Не буду прыгать от радости до потолка — но и прикидываться, что он мерзкий, тоже смысла нет.

В моей комнате творится полный кавардак. Одежда сдёрнута с плечиков и сметена с полок, как будто в шкаф ураган забрался.

— Ба! Чего ты творишь? Я только вчера прибралась!

Покряхтывая, ползает по куче одежды, вынимает оттуда по вещичке и запихивает их в сумку.

— Стирку собираешь? Почему не в корзину?

Она не отвечает, а я сатанею:

— И зачем по полу валять! Чистые же вещи! Совсем с ума сошла?

Ба оборачивается ко мне, сжав губы, с суровым лицом:

— Это моя одежда.

— А?

— Зачем ты взяла мою одежду?

— Чего придуриваешься? Не смешно, ба! Совсем не смешно.

— Отдай мои вещи, и я уеду. Мне надо домой.

— Какое домой! Ты же и так дома!

Тупо смотрит мне в лицо, шевеля губами. Потом смягчается, словно узнаёт меня, и говорит с рассеянной улыбкой:

— Наташенька… А где отец?

Меня охватывает ужас.

— Я не Наташа, я Катя! — кричу я и трясу её. — Катя, слышишь?

— Где отец, Наташа? На работе?

Нет, нет, нет! Только не это! Только не снова!

— Мамочка! Бабушка меня не узнаёт…

И ужас скручивает меня настолько, что выдавливает всё содержимое из кишок. Я бегу в туалет. Минут через пять, опустошённая во всех смыслах, плетусь обратно. Все на кухне. Бабушка хмурится, мама впивается жёлтыми пальцами в спинку стула.

— Который сейчас год? — внятно спрашивает мама.

— Девяносто пятый.

— Кто я?

— Не знаю.

— А это?

Мама показывает на меня. Лицо бабушки смягчается:

— Дочка моя. Наташа.

Мама молчит. Дмитрий Владимирович кладёт ей руку на плечо:

— Я могу чем-нибудь…

— Вряд ли. — Она поворачивается ко мне. — Погуляй с собакой.

— Но рано же ещё!

— Катя. Пожалуйста, уйди.

Единственная, кому хорошо, — это Вега. Завидев поводок, она поднимает радостный визг. На улице присаживается, делает свои дела и начинает скакать вокруг меня. Удивляется, наверно, почему я не иду в парк, а падаю на скамейку рядом с подъездом и закрываю лицо руками.

Что же теперь будет? Что?!

— Привет, Катя. Можно я сяду?

Явился не запылился. Я дёргаю плечами: не всё ли равно? Какая разница?

Дмитрий Владимирович опускается на другой конец скамейки и смотрит на меня, словно я дикий зверёк, который может взбеситься и укусить.

— Всё будет хорошо, Катя.

— Откуда тебе знать!

— Ниоткуда. Я не знаю.

— Зачем тогда говорить!..

— Потому что «всё будет хорошо» — это не обещание, а надежда.

— Но ты не знаешь. Никто не знает!

Я вскакиваю. В голове у меня — каша из отчаяния и обрывочных мыслей. И, к моему ужасу, каша неудержимо лезет наружу:

— А вдруг она больше не будет прежней… Я даже не спросила у неё рецепта… Я говорила, что ненавижу эти блины… а баба Маша — с ней так же… И мама, мама! Мама тоже сойдёт с ума? И я? Навсегда? А если… она умрёт… и мама умрёт, и я умру…

Тут моё горло словно перетягивает шнур, и я беззвучно хлопаю ртом, а затем плюхаюсь на скамейку и плачу. Дмитрий Владимирович садится чуть ближе:

— Хочешь, я обниму тебя?

— Только попробуй.

— Хочешь, я уйду?

Никто не знает, каких гигантских усилий мне стоит ответить правду:

— Нет.

— Я думал, ты меня терпеть не можешь.

— Угу, — говорю я носовому платку. — Ты меня жутко выбесил тогда.

— Чем?

— Не знаю. Всем подряд. Ты даже не знал, что мама не любит крепкий чай.

— Любит вообще-то, — отвечает он слегка грустно.

Нашёл с кем спорить! Как будто я не знаю! Стала бы она мне врать. И зачем?

— Да просто ты меня злил. Не знаю чем. Без причины.

— Ну… Понимаю. У меня был отчим.

— Плохой?

— Хороший. Но от этого не легче. В доме появляется чужой человек, который крадёт твою семью. Что тут хорошего?

— В точку, — бурчу я.

— Но потом я понял, что он ничего не украл, — невозмутимо продолжает Дмитрий Владимирович. — Моя семья изменилась, но осталась семьёй. Да и отец мой был не подарок. Маму бил. Я был мелкий — так прятался и плакал, а потом вырос — встал между ними. Ну он меня и излупил, как сидорову козу. После этого мама с ним и развелась. А раньше не решалась.

— Странно, что в такой семье ты вырос нормальный.

— А какой я должен быть?

— Ну… такой же псих.

Дмитрий Владимирович пожимает плечами:

— Дети — не копия родителей. Можно унаследовать цвет волос, да. А если ты ведёшь себя как урод — мама с папой не виноваты. Это твой выбор.

Я захлопываю рот, ловя себя на ощущении, что начинаю глазеть на него, прямо как на Марину Сергеевну.

— А что делать, если тебя дома колотят, а ты не можешь… ничего… — сбивчиво говорю я. Дмитрий Владимирович вскидывает брови:

— Катя… Мама тебя бьёт?

— Нет! Конечно, нет! Дело в том…

Я запинаюсь. Верно ли я поступаю? Промолчать или сказать? Но я слышу голос Полины: «Ненавижу равнодушных! Тех, кто проходит мимо и ничего не делает!» — и вижу её лицо, не прошлое, а теперешнее. Осунувшееся, с блестящими глазами. То, в котором виновна я.

Я делаю вдох, как перед прыжком в холодную воду, и говорю:

— В моём классе есть одна девочка. Её отец вечно распускает руки. Я бы хотела ей помочь, но как?

— Это точно?

— Совершенно точно.

Дмитрий Владимирович морщит лоб:

— У меня есть одна знакомая… Она могла бы… Где она живёт, эта девочка?

— Улица Строителей, дом двадцать пять…

— Квартира двенадцать?

Да что ж такое-то!

— Вы что, сговорились с мамой? — возмущаюсь я. — Она тоже всё время так отвечает. Шесть, а не двенадцать! Шесть! Почему двенадцать-то?

— Это же из фильма «Ирония судьбы». Не смотрела?

— Не-а.

— Старый фильм. Показывают перед Новым годом. Посмотри, если захочешь.

Вега тихонько высовывается из-под скамейки и лижет Дмитрию Владимировичу руку. Он вздрагивает и говорит виновато:

— Надо идти. Собаки ждут. Я могу ещё с тобой посидеть. Хочешь?

Я должна бы обидеться — обращается со мной, как с маленькой! — но чувствую благодарность: приятно, что ему не всё равно.

— Нет. Я справлюсь.

Он уходит. Один раз оборачивается и машет рукой. Я шевелю пальцами в кармане. Собаки ждут. Это важно. А мне надо подумать о Веге.

— Вега, за мной! Идём гулять.

Дома мама молча обнимает меня. Похоже, она плакала.

— Как бабушка?

— Так же. — Мама отводит взгляд. — Завтра пойдём к врачу.

— И её вылечат, правда? Вылечат?

Зачем я это спрашиваю? Ведь я знаю ответ! И это — нет! Соври мне, соври, пожалуйста, соври! Скажи, что всё будет хорошо!

— Это не лечат. Это навсегда.

— А лекарства?

— Лекарства не бывает. Пока не изобрели.

Мама снова обнимает меня. У меня ком подкатывает к горлу. Но плакать больше я не хочу.

— Теперь всё изменится, правда?

— Да, родная. Но мы справимся.

Хотелось бы верить, мама. Ах, как хотелось бы верить.

Я возвращаюсь к себе в комнату. Бабушка оборачивается, услышав мои шаги:

— Наташенька. Как дела в школе?

— Хорошо, мама, — с усилием отвечаю я. Ком в горле всё-таки растаял и прямо сейчас стекает по щекам. — Хочешь посмотреть со мной «Иронию судьбы»?

— Хочу, — откликается она. — Я люблю «Иронию судьбы».

Нахожу фильм, включаю. Начало — про типовые дома — мне понравилось. Как они захватывали всю планету! Прям архитектурный ужастик. А песня на вступительных титрах — нет. «Совсем не та ко мне приходит и руки на плечи кладёт» — так чего ты молчишь, раз она не та? Скажи ей правду! «О, кто-нибудь, приди, нарушь чужих людей соединённость» — она что, сама собой случилась, эта соединённость? Ты человек или бессловесная деталька? И главный герой мне сразу не понравился. Неприятный. Размазня. И Галя не понравилась — как она пыталась вызвать у него ревность. Только мама Лукашина ничего. А потом началась пьянка в бане, и мне стало совсем противно. И это смотрят каждый Новый год? Фу!

А вот бабушке, похоже, всё нравится. Я кошусь на неё — она шевелит губами, повторяет реплики за героями. Надо же, помнит наизусть! А имя моё забыла.

Как же так…

Вечером мне приходит сообщение от Евы: «Я не беременна». Я усмехаюсь и не отвечаю. Хоть кто-то вспомнит сегодняшний день не как самый страшный кошмар.

Перед сном я смотрю на огни ночного города и думаю о бабушке. Мне так горько. Неужели мама права и это навсегда? А вдруг и мама когда-то не узнает меня? Нет, нет… И думать об этом не хочу! Может, кто-то из моих одноклассниц станет гениальной учёной и откроет лекарство, которое не позволит проваливаться в прошлое… И спасёт весь мир. А может, я? Я должна это сделать! Но кто будет лечить собак, если я стану человеческим доктором? Не разорваться же мне! Хотя люди важнее собак. Но и собаки важны. А в мире столько боли и несправедливости. Как жить, зная всё это? Как радоваться, если каждый день кто-то болеет и умирает? Как смириться, что смерть — это навсегда? Я бы так хотела жить вечно! И чтобы близкие были рядом и не страдали. Может, когда-то человечество научится вечной жизни? А может, в компьютерах — наша вечная жизнь? И они однажды улетят в космос и будут как люди — только навсегда? Без болезней и смерти? Будут ли они счастливы? Как бы хотелось узнать, случится ли это. И прожить подольше, чем какие-то восемьдесят лет.

***

— Катрин, приветик! — жизнерадостно орёт Курочкин, завидев меня в школьном вестибюле. — Я придумал шуточку. А ну-ка оцени!

Он суёт мне под нос шоколадку. На обёртке — равнодушная фиолетовая корова с жёлтым колокольчиком.

— Что тут смешного?

— У Милки скоро день рождения! — Он подмигивает. — Я ей подарю!

Во мне вспыхивает ярость — такая горячая, что я удивляюсь, почему эта несчастная шоколадка не тает.

— Знаешь что! Совсем не смешно. Совсем!

— Раньше ты иначе говорила…

— Дура потому что. Не смей! Больше никакой Милки. Ясно?

— Слушаюсь и повинуюсь, госпожа моего сердца! Только прикажи — и я совершу для тебя что угодно!

Курочкин удаляется, пятясь ко мне лицом и размахивая невидимой шляпой. Я не могу удержаться от улыбки, хотя мне совсем не смешно. Потому что… Даже если знакомая Дмитрия Владимировича поможет — разве это всё исправит? У Милы был ад дома — а я устроила ей ад ещё и в школе.

— Больше никакой Милки. Её зовут Миляуша.

Это я говорю всем. Отлавливаю по одному в вестибюле и говорю.

— Молодец. Я тебя даже уважать обратно стала, — замечает Ларионова.

— А что мне за это будет? — щурится Томилов.

— Дам тебе химию списать.

— Идёт!

Осталось самое трудное. Самое-самое трудное. Он наверняка меня не послушает. Ещё небось и пошлёт куда подальше. Но без этого — никак.

Пока я набираюсь решимости, дребезжит звонок. Довольный Томилов возвращает мне тетрадь:

— Ну, сегодня я точно получу пять!

— Поживём — увидим.

И мы довольно быстро пожили и увидели, как Юлия Антоновна вкатила Томилову два и опозорила его перед всем классом. Сам виноват. Вызвался отвечать, уткнул нос в тетрадь и забубнил:

— Это дополнительное сообщение я решила приготовить об известном химике…

— Стоп. — Юлия Антоновна спускает очки на кончик носа. — Давай-ка заново.

— Это дополнительное сообщение я решила приготовить…

— И когда, интересно, ты успел сменить пол? — любопытствует она, а по классу ползут смешки.

— Чё?

— Ты решила приготовить?

— Я… Э…

— Так что ты либо предъявляешь нам убедительные доказательства, что превратился в девочку, либо получаешь два.

Через минуту насупленный Томилов брякается на место. Я фыркаю: вот тебе, любитель халявы! Оглядываюсь: Полина тоже фыркает. Встречается со мной взглядом и почти сразу его отводит.

Ева весь урок сидит как на иголках. Ёрзает, вздыхает, косится на меня: ну ясно — какая-то новость распирает её до невыносимости.

На перемене я сухо спрашиваю:

— Ну?

— К нам вчера приходила какая-то женщина! — выпаливает Ева. — Строгая — жуть! Спрашивала мать: правда ли, что она меня бьёт?

О нет. Номер квартиры! Что я ему сказала? Квартира шесть?!

— Чёрт подери! — Я хватаюсь за голову.

— Вот именно! — возмущается Ева. — Мать ответила: что за бред? Конечно, неправда! Она потом со мной стала говорить. «Скажи правду! Не бойся! Моя работа — тебя защищать!» А чего мне бояться? Мать у меня не подарок — но у нас всё замечательно, она меня и пальцем никогда не трогала.

Тупица! Идиотка! Что я наделала? Разве можно быть такой бестолочью?

— Она уже собралась уходить — и тут до меня дошло. — Ева стучит пальцем по лбу. — Кто-то из соседей пожаловался, а пришли к нам! По ошибке! Понимаешь? Я матери говорю: слушай, она же в пятую! Просто позвонила не туда!

— А она что?

— Давай шипеть и на меня руками махать. Тихо, тихо, молчи, не суйся, не наше дело…

— А ты?

— Я… — Ева запинается и хмурит брови. — Знаешь… Я решила: это неправильно. Это наше дело. Понимаешь? А если бы били меня — мне никто бы не помог? Это же кошмарно! Вот. Я её догнала в подъезде и всё сказала. Сказала: идите в пятую. Там всё время кого-то бьют. Девочку. Я слышу почти каждый день. Идите туда.

— И что потом?

— Она сказала спасибо. Позвонила в пятую. Ей открыли. А дальше не знаю. Я бы подслушала, но мать не дала. Мы даже поругались. Она говорит: зачем я вмешалась, а вдруг у них детей отнимут… Я говорю: а что, лучше, когда бьют? Она говорит: лучше — не лучше, а дело семейное, нечего лезть. Я говорю: а если бы у нас так? Она говорит…

— Ах, Ева! — Я обнимаю её изо всех сил — и кажется, слышу, как трещат её косточки.

— А ты молодец, — замечает Полина с задней парты.

— Я даже знаете что подумала. — Ева крутит в руках пенал и смотрит в парту. — Эта женщина. Она так говорила со мной. Про защиту. И знаете… Ей не всё равно. И я… мне ведь тоже не всё равно. Быть моделью — такая тупая мечта. Это ничего не меняет. Если б я тоже могла кого-то защитить. Как эта женщина. Может, если я пойду работать в полицию, то таких девочек станет меньше. Которых бьют. Вот.

— А ты видела её? — тихо спрашиваю я. — Эту девочку, соседку? Ты знаешь, кто это?

Ева заливается румянцем до ушей и не отвечает.

В класс входит Мила, а сразу за ней — Антон. Мила слегка мешкает, а Антон толкает её к стене и бормочет:

— Дай пройти! Растопырилась тут, корова…

Я леденею. Антон брякается за свою парту. Мила подходит к нему. Складывает учебники в сумку.

— Куда намылилась?

— Я не буду с тобой сидеть, — тихо отвечает она.

— Можно подумать, тебя кто-то спрашивает! Не мычи, а молчи — за умную сойдёшь! Ха-ха…

Антон оглядывается, ожидая поддержки, но никто не подхватывает его противный смех. Курочкин ловит мой взгляд, вновь снимает невидимую шляпу и шепчет: «Молчу, молчу, моя королева!» Девчонки молчат, пацаны молчат — никто не смеётся, никто не шутит.

— А ну заткнись, — говорю я хмуро.

— Чего?

— Заткни свою пасть. — Я вскакиваю. — Не зови её так!

— Тебе какое дело? — Антон поднимается на ноги и насмешливо смотрит на меня сверху вниз. — Как хочу, так и буду звать. — И, оборачиваясь к Миле, он повторяет: — Корова, корова, корова!

Я не успеваю ничего подумать, как злость внутри меня, которая копилась давно, очень давно — с того самого горького, чёрного, ледяного вечера, когда у меня в груди возник кусок асфальта, — взрывается, и моя рука словно сама собой выстреливает и тут же возвращается на место.

Антон прижимает к носу пальцы. Из-под них сочатся красные струйки. Отнимает ладони: его лицо ужасно злое и растерянное. Сейчас он мне врежет. Я не опущу глаз. Сейчас он…

— Я всё бате расскажу! — орёт он, брызгая кровью, а меня начинает разбирать смех:

— Вот как? Вперёд — похвастайся, что тебя побила девчонка! Или кишка тонка? Нам с Евой тоже будет что ему рассказать!

— Точно, — хмуро подтверждает Ева. — Ещё как будет.

Антон выбегает из класса. Мила молча собирает вещи, перетаскивает стул и усаживается рядом с Полиной. Полина смотрит на меня, приоткрыв рот.

— Ну давай, — говорю я обречённо, — скажи, что это сексизм и манипуляции.

— По счастливой случайности, — отвечает Полина невозмутимо, разглядывая свои ногти, — я совершенно ничего не слышала.

И добавляет:

— Спасибо за зефир. Было вкусно.

Эпилог

— А почему не ветеринарка?

— Потому что ветеринаркой называют клинику, а не девушку-ветеринара. Думаешь, меня кто-нибудь поймёт?

— Конечно! Если совсем не тупица. Смотри: финка взяла финку, полька пляшет польку… Всё же понятно? Или вот: «Я вижу сквозь стекло, что по нему стекло три капельки дождя…»

— Да ты поэтесса, Полина!

— «…Дя-дя, дя-дя, дя-дя». Не. Мне не дано. Я к чему? В русском языке море слов, которые одинаково пишутся, но обозначают разное. И ничего: мы друг друга понимаем.

— Ну ты же знаешь, что дело не в этом…

— Над тобой будут смеяться. Вот в чём дело. Ты отличаешься — тебя не понимают. Тебя не понимают — тебя высмеивают.

— Да меня саму бесит, что надо говорить «ветеринар» про женщину. Может, когда-нибудь…

— Девочки, ну хватит! Мало в школе русского — вы ещё тут диспут устроили. Мы же по делу, а не так, попялиться. Кать! Посмотри лучше — вот эти. Как тебе?

— Ну…

— А может, такие? Круглые?

— Не-а.

— А эти, чёрные?

— Слишком скучные, Ева. Я хочу что-нибудь необычное. Особенное. Просто ах! Чтобы все увидели — и упали!

— А как насчёт этих?

— М-м-м… Так себе.

— Тебе не угодишь! Мы уже всё перебрали…

— Сходим куда-нибудь ещё. Тебе что, некогда? Опять на свидание опаздываешь?

— Да нет у меня никакого свидания. Вчера позвали — отказалась.

— Да ну!

— Полина, что за удивлённый вид? Кто говорил, что мир не вертится вокруг мальчиков!

— И ты меня послушала? Поверить не могу. Ну-ка, выкладывай!

— Знаете Кузнецова? Новенький из «б». Такой кучерявый, как баран.

— Ага. Ну и?

— Ну и подкатил он ко мне, то да сё, поболтали, вроде нормальный пацан, и тут он улыбается и говорит: какие у тебя глаза красивые, больши-и-ие! А сам — не в глаза, а прямо во-от сюда смотрит…

— Фу! Фу-у-у! Ну и свинья!

— Я тоже обалдела. А он меня за ручку хватает и такой: пошли после уроков погуляем? Ко мне зайдём, фильмец посмотрим?

— А ты что?

— А я — я так смерила его презрительно с ног до головы и отвечаю: так и есть — у меня глаза большие. Зато у тебя, похоже, не мой размерчик!

— Ого! А он?

— Разорался сразу. Наговорил всякой дряни… Не буду пересказывать.

— Ну и правильно сделала. Пошёл он… Молодец. Катя! Катя, ты там что?

Я дышу в витрину, почти упираясь носом в стекло, и чувствую, как мои губы сами собой неостановимо разъезжаются в стороны.

— Кажется, я нашла.

Оправа и вправду потрясная. Ради неё стоило обойти три оптики. Во-первых, ужасно дерзкая: пятнистая, как леопард. Во-вторых, шестиугольная. Нигде такой не видела. В-третьих, чертовски изменила лицо. В зеркале мне подмигивает умная, уверенная девушка. Я бы хотела с ней познакомиться!

— О-о-о, Кать! Отлично выглядишь, такая стильная! Девочки, я теперь тоже хочу очки!

— Так в чём проблема? Давай и тебе выберем.

— Только без меня, ладно? Я на улице подожду. Душно тут.

— Ага, иди.

Я расплачиваюсь, выхожу наружу, и мне в лицо ударяет жаркая волна. Такого мая я не припомню. Цветёт черёмуха, и улицы словно залиты белой пеной, запах — умопомрачительный, а градусники зашкаливают за плюс двадцать пять и недоумевают: что происходит? Отчего так тепло?

Возле тележки с мороженым трётся парень. Симпатичный, похож на индейца: волосы длинные, чёрные, собраны в хвост. Перехватывает мой взгляд, улыбается:

— Привет!

— Привет.

— Красивое у тебя платье.

— Спасибо.

Ещё какое красивое. Я купила его осенью. Для Антона. Кружилась в магазине перед зеркалом, замирала и представляла, как он увидит меня и восхитится. Да… Он теперь встречается с девчонкой из восьмого. Увидел меня возле столовки — вцепился в неё, как клещ, и присосался, как пиявка. А мне-то что? Всё равно уже. Вот как странно вышло: купила для одного, а оценил другой.

— Жара-то какая, а? Хочешь фруктового льда?

— Не откажусь.

Он поворачивается к тележке. Девчонки выходят из оптики.

— Эй, я тут!

— Смотри. Во какие купила. — Ева поднимает на лоб узкие солнцезащитные очки. — Красота, правда?

Индеец Щедрая Рука вручает мне лёд, задерживается глазами на Еве, оглядывает Полину с головы до ног, усмехается и выдаёт:

— А ты смелая… С такими жирными ляхами я б постеснялся шортики надевать.

— С таким поганым языком я б постеснялась пасть открывать!

Да, не на ту напал. Полина за словом в карман не полезет.

Парень фыркает и оборачивается ко мне:

— Это что, твоя подруга?

— Да, моя подруга, — отвечаю я. — Какие-то проблемы?

Полина издаёт странный звук, будто её душат.

— Никаких. — Парень суёт большие пальцы в карманы джинсов. — Только бабло отдай — и вали.

— В смысле?

— Деньги гони! Ты что, глухая? Или такая же двинутая, как твоя жирная подружка?

— Я не просила…

— А я купил!

— Да подавись ты. — Ева вырывает у меня лёд и пихает парню прямо за ворот. Парень хватается за живот, словно лягушку сожрал, глаза — по стакану.

— Хоть в зад себе засунь, — добавляю я холодным, как айсберг, тоном.

— Прид-дурочные…

Индеец Грязный Язык выбрасывает лёд в урну и сваливает. Я молча показываю ему вслед средний палец. Ева прибавляет ещё два своих. Полина вновь издаёт странный звук, обнимает нас и начинает плакать.

— Больно он мне нужен, этот лёд, — продолжаю я, делая вид, что ничего особенного не происходит. — Я вообще сладкую вату люблю. Хотите? Куплю нам всем. Гуляем!

— Нет, спасибо… — Полина разжимает объятия и лезет в карман за платком. — Надо идти. У меня скоро свидание.

— Свидание?! — Ева выпучивает глаза. — О! Полина, я так рада! Как его зовут?

— Его зовут Кристина, — отвечает Полина, к которой вернулась прежняя невозмутимость.

— А… Э… — Ева захлопывает рот.

— Надеялась, вы порадуетесь за меня.

— Я рада! Ещё как!

— И я! — восклицает Ева. — Серьёзно! Она хорошая?

— Лучшая на свете.

— Тогда я рада в десять раз больше!

Ева оглядывается, кладёт подбородок мне на плечо и понижает голос:

— Слушай, Кать… Там какой-то мутный мужик на тебя пялится. Уже давно за нами тащится. Оглянись, только аккуратно. Во-он там.

Я оглядываюсь и вздрагиваю. Узнаю эти набрякшие веки, водянистые глаза и крупный нос в красных прожилках. Мнётся поодаль и глядит на меня умоляюще.

Да пошёл ты!

— Это что ещё за тип? — говорит Полина сурово.

С каким же наслаждением я отвечаю — громко, чтобы он слышал:

— Я его не знаю. Я не знаю, кто это!

***

— Ремонт компьютеров, заправка картриджей. Ремонт компьютеров, заправка картриджей…

— Деушк! А деушк! Который час?

— Без десяти пять. Ремонт компьютеров, заправка картриджей…

— Деушк! А деушк! Красивые у тя ножки!

— Спасибо. Ремонт компьютеров…

— До скольки работаешь? Хочешь — провожу?

Третий. Уже третий за неделю. Первый ёрзал на заборчике рядом с газоном и снимал меня на телефон. Потом пялился из кустов сирени и шуршал ветками. Даже думать не хочу о том, чем он там занимался. Второй пробегал мимо и ухватил меня прямо за попу. Дома я ревела и отмывалась полчаса. Не помогло. До сих пор такое чувство, что на ягодице его грязный отпечаток. Что все видят эту пятерню — и поэтому подходят ко мне. Думают: со мной так можно. А нельзя! Ни с кем нельзя! Но что я могу ответить, как огрызнуться, куда убежать — если мне надо быть вежливой, привлекательной, приятной — и раздать все эти чёртовы листовки?

— Деушк! Чё такая деловая? Дай телефончик, а?

— Мужчина, не мешайте мне работать.

— Это чё — работа? Пф! — Он сплёвывает точно так же, как Антон. Фу, какая мерзость! — Хошь по-настоящему заработать? Тыща за час. А?

Размахнуться бы и вмазать тебе по морде. Стереть с неё сальную улыбочку. Чтобы ты закапал кровью весь асфальт. Вырвать тебе язык, чтоб ты больше никогда и ни с кем так не говорил. Вот чего я хочу, Ромео ты престарелый.

— Ремонт компьютеров, заправка картриджей… Идите своей дорогой.

— Ты чё такая дерзкая, а? Я на тебя пожалуюсь!

— Да на здоровье. Ремонт компьютеров…

Наконец он отваливает. Это плюс. Но он идёт прямиком в магазин. Это минус. Дим Димыч меня слушать не станет. Нахамила — отвечай. Как будто я хамила!

Ремонтка мпьютеров, заправ какартриджей… Ха, ка-картридж. Кар-картридж. Кара-картридж. Каракатица. Стреляет чёрными чернилами. Чёрными, как ночь. Поспать бы сейчас, под одеяло — и отрубиться… Когда же конец? Руки трясутся. Закончить, надо закончить. Ещё полчаса — и свобода. Как я устала… Ничего уже не соображаю.

Наконец последняя листовка оказывается в чужой ладони, а оттуда отправляется прямиком в урну. Не моё дело. Пора. Я несу на уставшем позвоночнике пустую голову, толкаю дверь, звенит колокольчик, спускаюсь, поворот, спускаюсь, стучу, открываю, останавливаюсь, жду.

Трам, трам, трам-там-там. Трам, трам, трам-там-там. Опять он стучит по столу. Перебирает толстыми пальцами. Терпеть не могу этот звук.

— Кончила? — ухмыляется он.

— Закончила, — хмуро отвечаю я.

И сигаретную вонь, и гнусавый голос, и вечное недоверие, и пошлые шутки.

— Ладненько. — Дим Димыч раскрывает пухлый кошелёк, слюнит пальцы и отсчитывает банкноты. Кладёт на стол. Я пересчитываю:

— Это не всё.

— Здесь ровно столько, сколько ты заработала.

— Но почему…

— Я плачу тебе за то, чтобы ты улыбалась и приводила посетителей! — перебивает он меня. — А не грубила!

— Я никому не…

— Поори тут мне ещё! Только жопой перед мужиками крутить умеешь! Это ты должна мне платить, а не я тебе!

— Он сам ко мне пристал! Сам!..

— Значит, дала повод. Почему к тебе пристают, а ко мне — нет?

Дим Димыч лыбится, довольный своим остроумием. Потом сводит густые брови:

— Иди работай ещё час — тогда доплачу.

Я молчу. Я не могу ещё час. У меня ноги гудят громче электрогитары.

— Нет? Тогда проваливай! Нече тут шарами лупать!

Снаружи светит солнце и одуряюще пахнет черёмухой. Я вдыхаю воздух полной грудью, вскакиваю на велик и пускаюсь прочь.

Дома я пересчитываю наличность. Сникаю: мало. Я думала, быстрее справлюсь. Ах, если б не поганый Ромео! И не упёртый Дим Димыч! Хороший фотик стоит уйму денег. Конечно, есть и плохие, и средние — но я не хочу. Я куплю лучший. Самый-самый лучший, на какой хватит. Сэкономлю на обедах. Или на одежде. Пойду на выпускной в старом платье. Найду ещё одну работу. Миляуша рассказывала, как прошлым летом мыла полы в подъездах. Конечно, это тяжелее, чем листовки раздавать. Зато никто за попу не ухватит. Я надеюсь… И платят больше. И это полезное дело. А листовки все бросают в урну. Сколько деревьев вырубили зря — только чтоб напечатать рекламу. И рекламу кого? Дим Димыча, который меня надул. Зажал несчастную сотку. Он и с покупателями так же обойдётся. Факт! Почему нет? Обманул меня — обманет и других. Так что хватит… Завтра спрошу у Милы насчёт полов. Как туда устроиться. Не выйдет — ещё что-нибудь придумаю. Я обязательно успею. У меня есть ещё два месяца. Мамин день рождения — в июле.

***

— Кстати, у тебя вышла отличная серия, — замечает Юлия Антоновна, вручая мне классный журнал. — «Изнанка города». Так, кажется?

Я не сразу понимаю, о чём она. А когда понимаю — раздуваюсь от гордости. В школе устроили фотовыставку, чтобы мы поделились работами. Снимки повесили на первом этаже — между раздевалкой и столовой. Посреди бесконечных селфи, собачек, кошечек и закатов висит и моя «Изнанка города».

— Да. Я в сентябре снимала.

— Хорошо получилось.

— А о чём вы думали, когда смотрели на эти фотографии?

Юлия Антоновна отвечает не сразу. Протирает очки, касается дужкой рта.

— Знаешь эти строки: «Ржавеет золото и истлевает сталь…»

— Не-а. Это про реакцию окисления?

— Про время, которое никого не щадит, — говорит она нараспев. — Всему приходит конец: и вещам, и людям. Но остаётся что-то вечное. Что-то неподвластное годам.

Ого! Я смотрю на Юлию Антоновну во все глаза:

— Вы так рассуждаете… Как поэтесса! Вам бы стихи писать!

— А я писала. В юности.

— Почему же вы учите химии?

— А почему ты хочешь быть ветеринаром, а не фотографом? У тебя талант, Катя.

Как ей объяснить — если я сама не знаю? Не уверена, что поступаю правильно? Что важнее: талант или желание? Не факт, что я буду крутым фотографом: таланта недостаточно. И вообще — я не верю в призвание. Призвание значит, что выбора нет и всё решено за меня. А животные — их я выбрала сама. Не потому, что этим увлекались мама или папа. Не из-за подружек или престижности. Я решила сама.

— У меня ещё есть время передумать.

— Со временем время бежит всё быстрее.

Я усмехаюсь:

— Буду надеяться, что я его обгоню!

Не знаю, как насчёт меня, но бабушку время уже настигло. Поймало в беспощадные сети. И теперь она — как старый дом, сколько его ни подкрашивай снаружи, — понемногу рассыпается.

— Пойдём кушать.

Бабушка усаживается на стул. Я разогреваю суп.

— Наташенька, почему ты не на учёбе?

— Уроки кончились. — Ставлю перед ней тарелку. — Вот — твоя любимая ложка. Ешь.

— Как дела в школе?

Зайчикова ставит мне одни пятёрки. И Ольга Ивановна. И все остальные. В этом году я буду круглой отличницей. Юлия Антоновна почти на каждой консультации замечает, что голова у меня варит. А я готова из кожи выпрыгнуть, лишь бы она меня похвалила. Потому что она попусту не болтает. Если говорит, что я молодец, — значит, так и есть.

— Хорошо. Пятёрки получаю.

— Я всегда знала, что ты умница, Наташенька. Всё у тебя получится.

Бабушка хлюпает супом, как вдруг замирает. Смотрит на меня с недоверием:

— Где мои туфли, Наташа?

— Что?

— Мои туфли. Жёлтые. Я танцевала в них с твоим отцом. Он тогда впервые повёл меня на танцы. Играла музыка. Он подарил мне хризантемы. Красные. Пятнадцать хризантем. Было лето. Жарко. Такой красивый вечер.

— Не знаю.

— Ты врёшь. Вы все врёте. Вы украли мои туфли. Зачем вам они? Верните их мне!

Бабушка поднимается, открывает шкаф и начинает перебирать полотенца.

— Ты хочешь, чтобы я умерла. Вы все хотите, чтобы я умерла.

Я закусываю губу. Пора бы уже привыкнуть, но я не могу.

За что она так со мной? Почему меня не помнит? Как будто умерла, только не умирая. Ей не становится лучше — только хуже. Она пыталась уйти из дома. Она едва не затопила соседей. Она прячет деньги под матрас и думает, что мы её обворовываем. А теперь ещё и говорит такое… Почему? За что?

Возвращается мама с полными пакетами. Помогаю переложить продукты в холодильник. Она видит моё заплаканное лицо и ничего не спрашивает. А что тут спрашивать: и так всё ясно.

— Мы могли бы нанимать сиделку.

— Наверно, это слишком дорого, — бурчу я.

— Если на пару часов в день — то не очень.

— Ничего. Сами справимся.

— Мы уже не справляемся. — Мама вздыхает. — Я не позволю тебе жертвовать уроками и экзаменами. Это важнее всего.

— Может, есть и другие варианты…

— Есть.

Я вскидываю голову. Мама режет помидоры. Убирает запястьем волосы со лба:

— Не знала, как тебе лучше сказать… что-то вроде новости…

— Ты хочешь сбагрить бабушку в дом престарелых?!

— Нет. — Мама откладывает нож. — Хотя это не самый плохой вариант.

— Не самый? Это всё равно что выбросить на улицу! Мы же её родные!

Нас прерывает бабушка. Она незаметно подошла ко мне. Тянет за рукав:

— Наташа… Я совсем голодная… Почему ты меня не кормишь?

Я теряю дар речи. Неужели она не помнит? Всего-то полчаса прошло!

— И почему у нас дома чужая женщина? — шепчет бабушка мне на ухо, но так громко, что слышат, наверно, даже соседи. Мама каменеет.

— Давай я включу тебе кино, — говорю я бабушке. — Хочешь что-нибудь посмотреть?

— «Иронию судьбы»! — сразу отзывается она.

Я нахожу ей фильм и возвращаюсь на кухню.

— Если я потеряю память, — глухо говорит мама, вытирая лицо полотенцем, — отдай меня в интернат. Не хочу быть обузой. Не хочу, чтобы ты тратила на меня жизнь.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Но это будет значит, что мне на тебя плевать!

— Нет. Это будет значит, что мне не плевать на тебя.

— Давай о чём-нибудь другом поговорим, — отвечаю я хмуро. — Что там за новость?

— Ну…

Мама мнётся, и меня всё больше охватывает нетерпение и страх.

— Что-то случилось? Ты больна? Говори же!

— Дмитрий Владимирович предложил к нему переехать.

— Всем вместе?

— Конечно. Вчетвером будет легче.

Вот так неожиданность.

— И что ты ему ответила?

— Что посоветуюсь с тобой.

— Серьёзно? Тебе важно, что я думаю?

— Конечно, важно.

— Я думаю… — говорю я медленно и вижу, как меж её бровями возникает складка, — я думаю… думаю, как мы будем жить все вместе? Ещё и с пятью собаками?

— Наверно, это не особенно отличается от жизни с четырьмя собаками?

Мама улыбается. И я улыбаюсь ей в ответ.

Перед сном я смотрю на огни ночного города и думаю, что всё будет хорошо. Ведь «всё будет хорошо» — это не обещание, а надежда. А я не хочу терять надежду. Наверняка нас впереди ждёт много трудностей. Но и радостей тоже много. Я не одна: у меня есть мама, бабушка, Полина, Ева, Вега, Дмитрий Владимирович, мои фотографии, моя мечта, мой город, мой мир!

И мне захотелось всего и сразу. Танцевать на улице под летним дождём и лежать в кровати под тёплым одеялом, слушая завывания вьюги; обнимать подруг и идти в одиночестве по парку; кричать от ослепительного счастья и плакать от тихой грусти, от которой внезапно, без причины защемило сердце. Я раскинула руки и представила, как взлетаю и обнимаю весь город. Спокойной ночи, мамочка! Мы справимся со всем. Я подарю тебе фотоаппарат. А когда-нибудь заработаю достаточно денег — и тебе больше не придётся притворяться, что ты не любишь крепкий чай. Спокойной ночи, Ева! Ты поступила правильно. Я так тобой горжусь. Спокойной ночи, Полина! Может, я не изменю мир, но я знаю, что ты — изменишь. Факт! Спокойной ночи, бабушка! Я знаю, тебе тяжело, как и нам, и я люблю тебя, хотя ни разу об этом не сказала, и я так сожалею… Спокойной ночи, Вега! Тебя никто никогда больше не назовёт чучелом. Спокойной ночи, Дмитрий Владимирович! Спасибо, что был рядом, когда я в этом нуждалась. Спокойной ночи, Миляуша! Если я увижу, что тебя ещё кто-то обидел, — я и ему расквашу нос. Спокойной ночи, Юлия Антоновна! Спасибо, что поверили в меня.

Мне так много хочется сказать. Но у меня впереди уйма времени, верно? А сейчас я иду спать. Спокойной ночи всем!

Восходит восхитительное солнце. Я надеваю спортивную форму, затягиваю шнурки на кроссовках и с наслаждением выбегаю на школьный стадион. На последнем занятии мы сдаём бег на два километра.

Срываюсь с места и пропускаю торопыг вперёд. Они быстро устанут — тогда я буду первой. Кажется, у меня столько сил, что я могла бы обежать всю Землю по экватору, посмотреть на весь мир, убедиться, что весь он — для меня, что весь он — мой.

На последнем круге меня обходит Миляуша. Огибает справа и резво уносится вперёд. Я могла бы обогнать её, легко — но не хочу. Я бегу, размеренно вдыхая и выдыхая, смотрю, как передо мной мелькает её жёлтая майка и руки — голые и тонкие, как зубочистки. Я улыбаюсь. И мне ничуть не обидно, что я не первая.

Это не главное. Это совсем не главное.

Сегодня я спасла весь мир.

Благодарности

Спасибо Евгении Шариповой за работу с текстом.

Спасибо Элине Шариповой за обложку.

Спасибо моим патронам на Patreon (Aleksey Kulikov, Anton Egorov, Dmitriy, evgeniya zotova, Inna Zotina, Itajn, IvaLynx, Jan Wesenberg, Julia Julia, Konstantin Shemyak, lankarulla, Marusya Asarabacara, MK, Nadya Ya, Pacha Tchernof, Sasha Mikhnov, Valentina Shevyakhova, Vitaly Pavlenko, Мария Жилина, Алина Терскова, Андрей Нестерук и Жанна Голухова) за постоянную поддержку. Благодаря им электронная версия книги распространяется бесплатно. Я разрешаю её копировать, пересылать и выкладывать на любые сайты.

Спасибо первым читательницам (kot_viskas, vaallemm, Татьяна Адаксина, Наталья Антонова, Настя Басистова, Ася Бурмистрова, Елизавета Веселова, Наталья Веселова, Настасья Галкина, Алёна Гречушникова, Дарья Журданова, Дарья Иванина, Кира Иванова, Соня Каменева, Есения Линдер, Валерия Лоскутова, Лэс, Саша Пискова, Катя Пурсова, Ева Роман, Софья Сафиуллина, Сильвер, Милана Сороковых, Милана Степнова, Мария Тарасевич и София Чечет) за отзывы и советы, которые улучшили книгу.

Спасибо всем, кто прошёл эту дорогу вместе со мной, Катей, Полиной, Евой и остальными. Надеюсь, вам было интересно. Спасибо, что прочли!

Обратная связь

Если вам понравилась книга — вы можете:

— Поделиться отзывом. Опубликуйте его в соцсетях или пришлите мне. Я буду рада. Вот мои контакты: ВКонтакте vk.com/alisa_neverova, Telegram @alisa_neverova, Facebook www.facebook.com/klimovalitred

— Заплатить за книгу столько, сколько захотите. Номер карты 4276161451274780, www.paypal.me/lenaklimova

— Присоединиться к моим патронам на Патреоне. Первыми узнавайте о творческих планах, читайте черновики, получайте бесплатные печатные книги. www.patreon.com/klimova

Content

Сегодня я спасла весь мир
Лена Климова

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Эпилог

Благодарности

Обратная связь