Туре Ренберг

Ты такой светлый

First published by Forlaget Oktober AS, 2016

Published in agreement with Oslo Literary Agency

© Tore Renberg, 2016

© А. Ливанова, перевод на русский язык, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Издательство CORPUS ®

1

Мы явились сквозь свет

растерянные и понурые

стойкие и отчаявшиеся

Кровоточа

душой

Улыбаясь

напоказ

Нас подвергли хуле

за все, что мы делали

и чего не делали тоже

Он вошел в наши жизни жестко, вот что я думаю. В общем и целом ничего хорошего из этого не получилось, сплошные горести и треволнения, и наша жизнь стала угрюмее, а не светлее.

Своим сияющим взглядом он умел всем поднять настроение. Мой старший сын назвал его как‐то метеором, никогда этого не забуду, но если выражаться менее напыщенно, скажу, что он был из тех, рядом с которыми всегда звучит смех и царит уверенность, что в жизни нет ничего невозможного. Бывало, пообщаешься с ним — и сразу тянет на свершения: стену там покрасить или канаву выкопать, но главное, выложиться по полной.

В нашем захолустье он устроился работать участковым врачом. Из себя он был стройный, ладный, лет примерно сорока. Родом из ничем не примечательного городка на другом конце страны, в паре часов езды на юго-запад от столицы. «Любовь! — отвечал он обычно с улыбкой на вопрос, чтó его занесло в нашу глушь. — Что еще может заставить человека уехать так далеко от дома?»

Звали его Стейнар, и он стал нашим соседом 13 марта 2014 года. Сначала это всех только радовало, мы все время ощущали рядом с собой какое‐то изумительно доброе тепло. Потом мы почувствовали некое зыбкое беспокойство, и в конце концов все обернулось ужасающей катастрофой.

В живой изгороди, закрывающей наш участок от дома Хогне, есть лаз.

Я‐то всегда думал, что это заросли лигуструма, пока пару лет тому назад не упомянул в разговоре с матерью, что, мол, у нас в лигуструме дырка с метр высотой, так что кошки и собаки шастают туда-сюда. Ну ты и балда, сказала мать, рассмеявшись своим птичьим смехом; лигуструм, скажешь тоже, это же туя. А потом спросила, покачав головой, как это сын садовника может настолько не разбираться в растениях.

— Может, потому, что матушка вечно торопилась выхватить работу из моих неумелых ручек? — парировал я.

Иногда я позволяю себе так разговаривать с матерью, дай бог здоровья этой незлобливой душе. Росточком она и вправду не вышла, я это не для красного словца говорю, но свой малый рост несет с достоинством. Да, я в курсе, что ни с кем больше я так говорить себе не позволяю и что глупо взрослому мужику за сорок раздражаться из‐за слов собственной матери. Но что есть, то есть, не могу с собой совладать. Надеюсь только, что она знает: это свидетельство не только глупости, но и любви, пусть даже видавшей виды любви, какая и бывает между людьми, много времени проводящими вместе.

Может статься, свою манеру дерзить матери я перенял от отца. Вообще‐то он чудеснейший человек, на мой субъективный взгляд, но когда ему кажется, что где‐то непорядок и он начинает закипать — а такое случается частенько, — то лучше ему на язычок не попадаться. Разница лишь в том, что он так со всеми разговаривает, а я только с матерью.

Довольно неприглядное обыкновение, я и сам знаю.

Моя жена Вибеке, с которой я так никогда не говорю, если прицепится к чему, не отстанет. Это и одна из ее сильных сторон, и одна из слабых — так же, как мой пофигизм в духе семидесятых несет в себе и мою силу, и мою слабость. Вибеке уж сколько лет пеняет мне на этот лаз. Нет чтоб зарасти, наоборот — становится шире и шире, говорит она, и тут мне бы промолчать, так нет, не премину заявить, что по мне, так пусть ширится сколько угодно, в таком лазе есть своя прелесть. А потом еще и добавлю: так ли нужно, чтобы вокруг было одно совершенство?

— Совершенство, — отвечает Вибеке, довольно усмехаясь, — сильно недооценивают в наше время.

Вибеке работает директором местной школы, рулит всеми учениками с первого по десятый класс, а их ведь почти четыреста. Она знает, чего хочет добиться от нас всех — и от детишек, и от местной общественности. Она считает, что проблема нашего поселка в том, что мы все делаем с оглядкой на городских, отзываемся о них с пренебрежением, чтo, мол, они о себе воображают, но по сути сами ставим себя ниже горожан. Вибеке упорно пишет в местную газету, выступает на разных собраниях, участвует во всех акциях солидарности и в самых диковинных мероприятиях. Отношение к ней тут у нас неоднозначное, потому что она всюду суется, а это нравится далеко не всем, так что некоторые держат мою жену за назойливую бой-бабу. Зато другие считают ее отважным борцом за справедливость, готовым говорить, что думает, и дерзновенной идеалисткой, не боящейся отстаивать свое мнение.

Я люблю ее сильнее, чем вообще, думаю, могу кого‐то любить.

Мне она кажется бесконечно сексапильной и страшно умной, и я сознаю, как мне повезло, что мы вместе. Что она вообще предпочла остаться в нашем поселке, что не уехала насовсем, как многие другие, перебравшиеся в столицу или в другой большой город, но не вполне понимающие, как им быть со своим деревенским прошлым. Как это она осталась здесь — загадка для меня, а еще большая загадка кроется, по мнению многих, в том, что она остановила свой выбор на мне.

Остается полагать, что у нее имелись на то свои основания.

Что грядут перемены, мы поняли в начале февраля, когда в доме Хогне вдруг стали появляться люди.

— Что там у них такое, папа? — спросил однажды довольно холодным днем, когда сад освещало серое солнце, восьмилетний Эйольф, наш младший. Мы как раз были в саду, проверяли, насколько заржавели за зиму велики. В нашей семье все парни такие, все мы отчасти разгильдяи и не очень тщательно ухаживаем за вещами. Мой отец вечно твердит: ничего не берегут, все готовы профукать.

Сынишка показывал на мужика, который шел к дому Хогне с табличкой под мышкой.

— Да кто ж его знает, Эйольф, — сказал я, — наверное, кто‐то собирается поселиться в доме Хогне.

— А кто, папа, как ты думаешь?

— Так в том‐то и дело, — сказал я, — что это может быть кто угодно.

После явления мужика с табличкой за живой изгородью развернулась шумная деятельность. На следующий день туда пришла навести порядок и чистоту Хеге Ирене, про которую годом раньше писали в газете, потому что, поворачивая на вечно скользком перекрестке с главной дорогой, она сбила лису. Больше всех перспектива обретения новых соседей развлекала Эйольфа: он просто прилип к окну. Короче, вскоре после того, как убралась восвояси Хеге Ирене, в соседском дворе снова объявился тот мужик с табличкой. Это риелтор из города, объяснил я сыновьям; в последующие недели он то и дело приезжал в соседний дом, привозил кого‐нибудь на просмотр.

Там постоянно сновали люди, мы наблюдали за ними уже из спортивного интереса, и вот как‐то утром перед домом Хогне остановился грузовой автомобиль с кучей пожитков.

— Папа, папа, смотри, — показал Эйольф в окно за завтраком, — ни фига себе какая большая машина приехала!

И мы стали смотреть все вместе — Вибеке, я, Эйольф и наш старший, двенадцатилетний Видар. — Вишь ты! — сказал я.

— Поглядим, как оно сложится с новыми‐то соседями, — сказала Вибеке.

А тем временем грузчики в форменных комбинезонах таскали коробки и мебель, и я тогда думал, кажется, что новые соседи люди во всяком случае не бедные, раз позволили себе нанять работяг для тяжелой работы. Вибеке, видимо, думала то же самое, что совершенно не удивительно, потому что дом Хогне — это выкрашенный в белый цвет внушительный и ухоженный трехэтажный особняк, одно из старейших строений в округе, и хотя наши цены не сравнить с безумными городскими, растущими как на дрожжах, но чего греха таить: в последние годы и у нас стоимость жилья подскочила.

Денек в среду 13 марта выдался славный, и ближе к вечеру все мы перебрались в сад. Приятное это время года, ты счастлив уже тем, что зима сдала позиции, что к вечеру темнеет все позже, что скоро весна. Чем старше я становлюсь, тем больше ценю эти радости: косточки мои уже не так хорошо переносят холод, а коже требуется все больше солнца; когда я был маленьким, то мне все времена года нравились одинаково.

Парни в нашей семье все с ленцой, особенно мы с Видарoм, но настало время навести порядок к весне. Мы оттягивали это дело уже несколько недель, пока Вибеке наконец не сказала:

— Мужики, единственное, что вы мне обещали, — это убраться в саду после зимы, я ведь больше ничего не просила, правда?

Что правда, то правда.

Она вздохнула.

— А теперь мне приходится тащить вас туда на аркане. И почему это я ничего другого и не ждала?

Послушав меня, вы, чего доброго, решите, будто Вибеке прямо мегера, но это не так. Она справедливая и красивая, и она совершенно права: нас в доме трое мужиков, и мы вечно наобещаем с три короба, а обещаний своих не выполним: кавардак на кухне устроим, обувь в коридоре разбросаем, дверцы шкафов распахнем, а сами в любое время суток усядемся смотреть футбол и играть на компьютере. Если учесть все дела, что приходится делать, и посмотреть, кто именно эти дела делает, то счет окажется совсем не в нашу пользу.

Энергии у Вибеке хоть отбавляй. И работоспособность просто невероятная.

А к нам она более чем снисходительна.

Видару выдали грабли, чтоб он сгреб с газона пожухлую прошлогоднюю листву, а Эйольф вместе со мной носил камни из того уголка сада, где Вибеке хотела поставить теплицу, в другой. Сама Вибеке, то зажав в зубах садовые перчатки, то с тяпкой или граблями в руках, то с лопатой под мышкой порхала туда-сюда, ухитряясь по обыкновению разом делать множество дел.

Трудновато с ней тягаться, недаром ее отец любит говорить, что у нее десять рук. Надеюсь, наши дети унаследуют прыть матери. Вот Эйольфу, похоже, эта ее черта передалась, посмотреть хоть, как он двигается: выкладывается вовсю и умеет заставить себя работать и на футбольном поле, и за уроками, а если спросить у него, как, мол, дела, хорошо ли, так он вас даже и не поймет: Хорошо? А чего? Конечно, хорошо. Видар медлительнее, да и вообще ему в жизни сложнее приходится: он часто болеет, то и дело пускает слезу и в целом сильно смахивает на меня, особенно когда вдруг застынет в задумчивости прямо посреди комнаты. Скорее всего, нацелится в какой‐нибудь университет, чтобы заняться философией или чем другим в этом роде, вот как мне думается.

Должно быть, сосед за нами наблюдал, за всеми четверыми.

Так я теперь думаю.

Прямо вижу, что вот стоит он в своем новом доме и присматривается к тому, как мы возимся в своем не бог весть как ухоженном саду и пытаемся навести порядок там, где что‐то не так. Тачка с октября еще прислонена к яблоне; под стеной времянки брошена лесенка от трамплина и свалены здоровенные доски, которые под Рождество привез мой отец, — пригодятся, дескать; позади дровяного сарайчика, рядом с кучей хвороста, с которым мы никак не расстанемся, валяется новогодняя елка или, скорее, то, что от нее осталось.

Первым Стейнара увидел я. Стейнар, пригнувшись, пробрался в лаз, который так не нравится Вибеке. Я пытался восстановить в памяти этот момент, задумывался, нельзя ли было уже тогда предвидеть что‐нибудь, чему суждено было потом случиться — разглядеть это в его облике, в звучании голоса, в том, что он говорил, в сиянии глаз, — но всякий раз приходил к выводу, что нет, нельзя.

Всегда пытаешься что‐то понять задним умом. Наверное, нам, людям, невозможно от этого удержаться, но единственное, с чем не поспоришь, так это с тем, что перенестись в прошлое возможно лишь силой мысли, ну, и тогда, думаю, логично, что многое при этом упускаешь и не меньше того присочиняешь.

Не так просто охватить взором собственную жизнь, хотя кроме тебя никто эту жизнь и не проживает.

И вот что у меня получается, когда я стараюсь наиболее отстраненно и непредвзято описать случившееся: он, пригнувшись, пробрался через лаз в изгороди, выпрямился и зашагал к нам по газону. Я заметил его и даже, кажется, слегка вздрогнул, но не успел я подумать вот и новый сосед, как он уже тут как тут со своим пронзительно приветливым и на редкость открытым лицом, протягивает мне руку и говорит:

— Смотрю, работа кипит!

Я, наверное, усмехнулся. Наверное, с моих уст слетело недоуменное «эээ».

Мне протянули здоровенную пятерню.

— Дa-дa-дa-дa-дa, чудная картина, работа в охотку и настроение что надо! Отлично. Я — Стейнар, мы с женой и сыном ваши новые соседи. Погода чудо, a?

Я пожал его руку, уж такое рукопожатие никак вялым не назовешь, а что я ему ответил, не припомню. Может, назвал свое имя, может, засмеялся, может, сказал, что вот скоро весна, пора навести порядок в саду, а может, тут как раз Вибеке показалась из‐за угла и подошла познакомиться с новым соседом.

Точно помню, что меня посетила неуместная мысль: Вот идет бесстрашный мужчина.

Ага.

Прямо вижу это.

Такие простые сцены я редко в состоянии вспомнить. Как бы мне хотелось, чтобы на кинопленке хранились кадры из повседневной жизни, на которых я и мои близкие просто существуем, просто живем:

Солнце клонится к закату.

Эйольф несет по участку тяжелый камень.

Видар поковырял палочкой в жухлой траве.

Из-за угла появилась Вибеке.

Я почти уверен, что ее даже и на таком расстоянии впечатлил его облик, как если бы он был величественным собором или удивительным природным феноменом.

Вибеке встала рядом со мной, так что мы оба оказались лицом к лицу с соседом. Она дунула на прядь волос, упавшую ей на глаза; я видел этот жест миллион раз, и всегда он вызывает во мне желание затянуть ее в постель. Потом она переложила садовые перчатки в левую руку, а правую протянула соседу и сказала:

— А мы как раз гадали, кто же там будет жить.

— Можете больше не гадать, — ответил Стейнар и залился своим заразительным смехом, который на несколько месяцев стал визитной карточкой нашей округи.

— Вибеке, — представилась жена, улыбнувшись.

— Стейнар, — ответил он, мотнув головой. — А о вас я слышал, вы ведь директор здешней школы, да?

— Ну да, — ответила Вибеке, — это благодаря мне молодежь отсюда сваливает с такой скоростью.

Стейнар заулыбался, а потом повернулся к моим ребятам, стоявшим чуть в сторонке и дивившимся этому типу, вдруг оказавшемуся у них в саду.

— О, смотрите‐ка, — обрадовался Стейнар, — здесь и молодняк есть! Как вас зовут?

Он двинулся к мальчишкам, и мне показалось, что земля дрожит под его ногами.

— Ну что? Будем знакомы: Билли Боб Зайцелап!

И он протянул моим парням пятерню. Я видел, что Видар чуть отшатнулся, он у нас пугливый, а вот Эйольф наслаждается на всю катушку.

Важно сразу сказать: не прошло и нескольких секунд, как и нам, и всем вокруг нас захотелось быть к нему поближе.

Жену его мы увидели только на следующий день. Она таскала коробки с вещами и вообще всячески хлопотала, так что какого‐то определенного мнения у нас не сложилось, однако Лив Мерете, так ее зовут, производила впечатление приятной и в хорошем смысле обыкновенной женщины. Но, может, просто требуется время, чтобы раскусить такого человека, разобраться в нем?

Она устроилась на должность счетовода в какой‐то городской конторе и стала истовой прихожанкой местной церкви, что страшно бесило Вибеке. Она всегда распаляется, когда дело касается религии, а уж особенно ее переклинивает, когда люди, в умственных способностях которых она не сомневается, тратят свой интеллект на банальное суеверие, выражаясь ее словами. Меня вообще трудно вывести из себя, к тому же я не вижу в этом ничего предосудительного. Но мне нетрудно представить, какой шухер Вибеке со своими взглядами на религию наводит в школе. Она постоянно в контрах то с другими учителями, то со школьным советом, ну и, конечно, со скандальными родителями.

Невозможно умолчать о том, что жена у Стейнара очень красивая, с какой‐то беспримерно изумительной фигурой, пробуждающей порнографические ассоциации. Вибеке тут же выдала комментарий, что, должно быть, именно на это повелся Стейнар с его жадной до жизни натурой. Я сказал, подожди немного, не стоит так уж сразу на человека клеймо ставить.

Вибеке только усмехнулась.

Вот так мы с женой и пикируемся, постоянно, но без озлобления.

Лив Мерете оказалась на пару лет моложе нас с Вибеке, а выросла она в соседнем селе. Когда мы представились друг другу — на ходу, потому что она все возилась со своими коробками, — мне показалось, что я ее уже где‐то видел.

— Подожди‐ка, — сказал я, — а мы раньше не встречались? В скаутском лагере тысячу лет назад?

Она мило улыбнулась и сказала, что да, вполне возможно, потому что она в юности активно участвовала в скаутских слетах, но потом уехала из наших краев и давно здесь не бывала. А вот теперь, значит, вернулась в родные пенаты с мужем, Стейнаром, и с новой фамилией.

— Знаете, — добавила она, — в жизни бывают разные фазы.

Извинилась и пошла дальше таскать свои коробки.

А в остальном мы поначалу редко видели Лив Мерете. Зато нам на глаза постоянно попадался Стейнар, всюду мелькали его крупные руки, слегка смахивавшие на щупальца, и звенел громкий голос. Его невозможно было не заметить, такой он был яркий. Поначалу никто из нас особо не задумывался над тем, что жена Стейнара — как бы это сказать? — всегда держится в тени.

Нам не дано постичь то, что творится у нас прямо перед носом.

Сейчас дом Хогне пустует. Ждет новых владельцев, но мы по‐прежнему называем его домом Хогне.

Хотя где теперь то семейство Хогне, нету его, развалилось, причем, как я и про нас боялся, изнутри… В начале 2013 года мы с Вибеке заметили, что Марие, хозяйка, побледнела и осунулась, а к весне стало видно, что ее взгляд утратил силу, словно бы она заставляла себя смотреть. За все лето мы ни разу не видели ее даже мельком и стали подумывать, не заболела ли она серьезно или еще что в этом роде, но с приходом осени она начала по вечерам появляться на крыльце с сигаретой — закутанная в большую парку, ссутулившаяся и с почерневшим взором. Ничего хорошего это не сулило. Эспен, ее муж, бродил как неприкаянный; а встретишь его, когда он приедет домой с работы, — так прошмыгнет, потупившись, от машины к входной двери и в глаза не смотрит. Он тоже похудел, брюки мешком висели на плоской заднице; в общем, соседи выглядели еле живыми, словно две обгорелые спички.

Как‐то он наткнулся на меня вечером в декабре, я как раз вышел вынести мусор. Поднял крышку, пахнуло лежалыми отходами; опустил мешок вниз. Захлопнул бак — и тут вдруг прямо передо мной стоит сосед, я даже вздрогнул. Он напоминал ходячего покойника, какими мы привыкли представлять их себе теперь, когда жанр зомби стал общепринятым развлечением и на Хэллоуин в конце октября все наряжают детишек ожившими мертвецами.

Кожа у него высохла и выцвела, взгляд потух.

— Вот оно как.

Морозный пар столбиком поднялся от его губ.

— Эспен, — сказал я, — ты меня напугал. Да, холодно сегодня. Из пивной возвращаешься?

Он устало провел по губам тыльной стороной ладони:

— Mм… ну да.

— Иногда неплохо проветриться, — сказал я.

Грудная клетка Эспена потихоньку расправлялась.

— А ты все там же работаешь… как там оно называется… с этими молодыми…

— Кризисный центр, — сказал я.

Он кивнул.

— Ну да. Кризисный центр.

Повисла пауза. Она неприятно затянулась, и я повторил:

— Кризисный центр, дa. Мне нравится эта работа.

— Хорошо, — слишком громко сказал он, сильно, чуть ли не угрожающе похлопав меня по плечу. — Очень, очень хорошо, ты людям настоящий друг. Очень хорошо. Так держать, приятель.

Тут плечи у него затряслись, жилы на шее надулись, вокруг рта заходили желваки, а дрожь распространилась на затылок и грудь.

Мы не слишком‐то знали друг друга, были не друзьями, а просто соседями. Оба работали в городе, докуда от нас три четверти часа езды; при встрече перекидывались парой фраз о погоде и ветре. А тут он разрыдался у меня на глазах, а я не придумал ничего лучше, чем похлопать его по плечу, как он меня раньше.

— Эспен… Ну будет, будет. Все еще образуется.

Его губы скривились в язвительную усмешку:

— Образуется? Да что ты можешь знать?

Он с силой выбросил вперед кулак, будто там стоял кто‐то, кому он хотел врезать, и пошел к себе — к тому, что у него еще там оставалось. Месяцем позже, в январе, Хогне выставили свой дом на продажу, и я помню, что подумал тогда: их брак уже не спасти.

Вот такие вещи приключаются с нами, людьми. Меня это ужасно страшит.

Я не знаю, как Эспен и Ранди живут теперь, я ничего про них не знаю. Не имею понятия, где теперь их ребята, Хейди и Юнас. У Эйольфа с Видаром мало что останется в памяти об этих товарищах по детским играм. Наверное, и я тоже постепенно забуду их, единственное, что останется в памяти, это фамилия, прицепившаяся к дому.

Когда соседи съезжают, обычно говорятся фразы типа будем на связи, надо будет встретиться, и, наверное, те несколько секунд, пока люди улыбаются и обнимаются на прощанье, они верят, что так и будет. Но так не бывает почти никогда. Уехавшие соседи разом исчезают из вашей жизни, связь с ними моментально прерывается и так же моментально завязывается с только что въехавшими новыми.

Вибеке бывает резковата.

Ее отец, зубной врач, говорит, что его средняя дочь родилась с острыми зубами и заточенными ногтями. Зубного врача — это я тестя так называю — на самом деле зовут Торгер, и он очень своеобычно выражается. Занятный он тип, наш зубной врач, вечно подберется к собеседнику неестественно близко, понизит голос и выдаст одну из своих фирменных фразочек, в которых сравнивает людей с животными или разжигает интерес чем‐нибудь загадочным:

— Посмотри‐ка на свою жену. Сразу видно, задумала что‐то сегодня: взгляд с поволокой, а сами‐то глаза зеленые какие, антилопа да и только, к чему бы это?

Зубного врача так и распирает от гордости за среднюю дочь. Он и его жена, Клара Марие, неразлучны с шестнадцатилетнего возраста, и Клара Марие, всю жизнь проработавшая в гостинице на берегу фьорда, говорит, что ему надо было стать писателем, а не зубным врачом. Он неизменно выступает в рождественских концертах в сельском клубе с традиционным номером: в роли придуманного им Брюзги Хокона беззлобно поддразнивает и односельчан, и горожан, никому не давая спуску. Он еще и поет, причем неплохо, так что второй его номер — это всегда песня на известную мелодию, но со злободневным текстом. В общем, зубной врач всеми любим, и если бы не это, то, я уверен, Вибеке не сходило бы с рук так много. И Торгер, и Клара Марие родились и росли здесь, его отец был рыбаком, ее отец управлял молокозаводом, а мать держала лавку с пряжей. Клара Марие популярна у нас нисколько не меньше мужа, и я знаю, что о ней говорят: на Кларе Марие дом держится.

Познакомились они в соседнем поселке на танцах более сорока лет назад. Зубной врач увидел Клару Марие, подошел к ней и сказал, что она похожа на лебедя, и они стали встречаться. Во всяком случае, он излагает эту историю именно так, а Клара Марие не возражает. С тех пор они неразлучны. Раньше такое было обычным делом, теперь же зубного врача с его Кларой Марие впору считать анахронизмом. Она такая же резкая, как и ее средняя дочь, так что зубного врача ничто в характере Вибеке не должно озадачивать — невооруженным глазом видно, в кого пошла дочь.

Я думаю, зубному врачу вообще нравится окутывать себя атмосферой таинственности, и хотя сам я не такой, совсем не такой, мне кажется, это здорово, что кто‐то приправляет наши дни всяческой чудинкой, иначе они легко выстраиваются в однообразную череду.

Мы с Вибеке достигли возраста, когда вокруг нас все разводятся. Когда Видар десять лет назад пошел в садик, большинство детей в его группе росли в полных семьях, пусть даже родители и не регистрировали брак. Были пара матерей-одиночек и один отец-одиночка, приметный такой колумбиец, не говоривший по‐норвежски. Мы даже подумывали, не наркобарон ли он, но всякий раз, как мы принимались судачить о роде занятий Хорхе, в конце концов заключали, что из нас лезут типичные для норвежцев дурацкие предрассудки по отношению к иностранцам: раз у него усы, как у Эскобара, и он всегда помалкивает, значит, сразу уже и наркоделец?

Через несколько лет распалась первая пара, а потом пошло-поехало, что среди родителей в детском саду, что позднее в школе. Теперь мы с Вибеке остались одной из немногих родительских пар в классах Видара и Эйольфа.

Иногда даже создается такое странное ощущение, будто мы на очереди. Что разбежаться — чуть ли не наш долг перед современностью.

Меня трясет от одной мысли об этом, это же ужас.

Мне бы хотелось, чтобы мы были вместе так же долго, как зубной врач с Кларой Марие, и как отец с мамой, которые прожили вместе почти столько же. Но должен признаться, что когда Стейнар, пригнувшись, пробрался через лаз, выпрямился и явил нам свою внушительную фигуру, когда пожал руку моей жене и эдак мотнул головой, на меня повеяло тем, чего я постоянно страшусь почти так же, как и распада нашей семьи изнутри: как бы какой‐нибудь мужчина, на меня не похожий, не отбил у меня мою рeзкую Вибеке.

Я не часто показываю, какой я размазня. Но до чего же я боюсь потерять ее, знаю ведь, что мне повезло. В том смысле, что я полностью отдаю себе отчет, кто в нашем доме звезда. Мне все мнится, что если я это покажу, если буду по‐собачьи таскаться за ней по пятам, как наши пацаны, особенно Видар, таскались за ней малышами, то она перестанет меня уважать.

Так что да, она резкая.

Резкая почти до неприличия, ровно как ее мать. Затрудняюсь объяснить, почему меня это всегда привлекает и умиротворяет, логики в этом никакой, ведь обычно я таких женщин боюсь пуще огня. Вот первое, что Вибеке в ту среду объявила Лив Мерете в саду:

— Вижу, у тебя на шее крестик. Ну, так сразу скажу — у нас в поселке полно помешавшихся на христианстве, но мы в семье язычники и по воскресеньям подстригаем газоны. Мы считаем, что в мире было бы гораздо — гораздо — лучше жить без религиозных фантазий, которые выдаются за истину и за которые люди готовы идти на смерть. Меня зовут Вибеке, добро пожаловать на нашу улицу.

Я даже и не пытался пикнуть, что в «мы», от лица которых она выступала, может, и нет полного единогласия. Когда Вибеке этак вот раскипятится, лучше придержать язык. И на тропе войны она просто великолепна, так что мне это, собственно говоря, нравится.

Стейнар, как я заметил, от души посмеялся над этой тирадой, которую Вибеке произнесла с апломбом, не перестающим меня восхищать; главное тут, чтобы острие атаки было направлено не на меня.

Когда мы с Вибеке вечером легли в постель, она, еще до секса, выдала реплику из тех, какие, слава богу, не долетают до ушей родителей, чьи дети учатся в ее школе:

— Мне эта дамочка ну совсем не понравилась.

Помяв ее руку в своей, я откликнулся:

— Думаю, это все заметили.

— Цыц у меня.

— Тебе не кажется, что ты судишь о ней сплеча?

Вибеке слегка ухмыльнулась и сказала:

— Интуиция подсказывает.

— Тебе бы угомониться немного с этими твоими наскоками на религию, — заикнулся было я.

— Господи, Йорген, — сказала она устало, — ты же прекрасно знаешь, что я никогда с этим не угомонюсь, и ты знаешь, что я ненавижу, когда ты говоришь эти твои наскоки на религию…

— Ну дa, дa…

— Для меня это серьезно.

— Дa, дa…

— И ты знаешь, что я усматриваю в религии величайшего врага развития человечества, я вижу в ней главную угрозу человеческому существованию…

— Знаю я, Вибеке, знаю.

— Я вижу в ней оскорбительный идиотизм, тысячелетнее злоупотребление властью, явление, препятствующее развитию свободного, независимого и позитивно мыслящего человека, корень…

— Всех зол, — сказал я с ней в унисон, чтобы положить конец лекции.

Вибеке трудно возражать. Хотя я с ней и не согласен — я не смотрю на религию столь критически и даже иногда думаю, что не отказался бы от спасения, — всегда выходит так, будто права она, по крайней мере в политической плоскости, в какой моя жена только и готова обсуждать подобные вещи.

Да, так насчет интуиции.

Это правда. Интуиция у нее развита невероятно. Вибеке из тех, кто непонятно как моментально схватывает самую суть; она моя полная противоположность, до меня‐то все доходит мучительно долго. Я думаю, что я этакая черепаха, а она заяц, если воспользоваться фигурами речи зубного врача. Вибеке носом чует, когда пора связывать ставку по кредиту или покупать билеты на самолет.

Я взял ее руку в свою и провел пальцами по ее коже.

Потом мы занялись сексом. Хорошим, свободным сексом. Тем, который нам по душе. Выслушав за многие годы не одну жалобу отчаявшихся приятелей, я понял, как мне повезло.

— Забавный кадр этот врач, — сказала Вибеке, расслабляясь после секса. — Мне он понравился.

— Дa, — сказал я, — внес свежую струю в жизнь на нашей улице.

Два раза в сезон, осенью и весной, я стараюсь ездить в Аптон парк.

Обычно мы отправляемся вместе с Бьерном, единственным из моих приятелей, болеющим за «Вест Хэм» из Восточного Лондона. Нас таких вообще не слишком много. В детстве меня интересовали, в сущности, только футбол да лыжи, ну и в определенной степени коньки и легкая атлетика. Мне очень нравилось вместе с отцом смотреть трансляцию новогодних гонок из Гармиш-Партенкирхена или какого‐нибудь другого далека, особенно когда показывали лыжные гонки на сто километров или на тысячу метров; или вот еще, к примеру, увлекательно было наблюдать за забегом с барьерами на Олимпийских играх… но ничто не заставляло мое сердце биться так сильно, как матчи английского первого дивизиона. Отец прилагал все усилия к тому, чтобы я болел за «Ипсвич», но в детские годы я боготворил «Ливeрпуль» и «Юнайтед», для моего поколения — я родился в 1972 году — это были великие команды, и я провел немало счастливых часов благодаря Кевину Кигану, Брюсу Гроббелару и другим героям той эпохи, но в середине восьмидесятых я переметнулся к молотобойцам из «Вест Хэма». Скорее всего потому, что для «Молотков» на редкость удачно сложились сезоны при Джоне Лайле в 1985/86 годах. Помню, Фрэнк МакАвенни и Тони Котти вместе залепили больше пятидесяти голов. «Вест Хэм» поднялся до неслыханного третьего места, опередили его только две команды, «Эвертон» и «Ливeрпуль». Помню, как пристально я в тот футбольный сезон следил за успехами «Вест Хэма», я просто тащился от этих озорников, в основном известных как кумиры хулиганов и показавших несколько хороших результатов в чемпионатах во времена Бобби Мурa, которые сумели заявить о себе в мире больших. Тогда я к ним и прикипел.

Это мне до сих пор по нраву.

Маленькие люди против превосходящих сил.

Обычно нас было двое таких, я да Бьерн, готовых потратить существенную часть годового дохода на поездку в Аптон парк. Мы с ним члены клуба болельщиков «Скандинавские Молотки», в нем без малого 800 горячих голов, и если вспомнить, что у «Ливeрпуля» типа 36 тысяч членов, а у «Юнайтеда» — так вообще 45 тысяч, то меня можно понять.

Мы с Бьерном познакомились еще совсем мальцами, он жил на другой стороне здешней речки и учился в параллельном классе, их у нас было всего два. В школьные годы мы с ним не общались, я его помню главным образом как долговязого парня, который вечно пинал гравий на дорожках, но повзрослев и обнаружив, что мы оба болеем за «Вест Хэм», мы стали добрыми приятелями. Один раз мы даже семьями ездили вместе в отпуск. Вибеке прекрасно ладит с женой Бьерна, Ингфрид, которая заведует уборкой в сельском пункте приема рыбы и еще торгует на ярмарках замысловатыми лепными фигурками из теста. Она прославилась ими далеко за пределами округи: про нашу Ингфрид вполне можно сказать, что в глубине души она художник.

— Если бы ты хоть толику времени, потраченного на «Вест Хэм», уделял чему‐нибудь разумному, ты мог бы спасти мир, — говорит Вибеке.

Нелепая идея, но я понимаю, что Вибеке имеет в виду.

Обычно я отвечаю, что если бы люди увлекались только футболом, а не религиозными войнами и большой политикой, наш шарик уже был бы спасен.

Тоже нелепое высказывание. Когда мы пререкаемся подобным образом, то оба, пожалуй, понимаем, что ведем себя ребячливо, но тем не менее Вибеке знает, что в моих словах есть доля истины, хотя этот аргумент и не особо убедительный.

Встречаясь, мы с Бьерном главным образом обсуждаем «Вест Хэм». И эта тема, думаю, вряд ли может нам прискучить. Это не значит, что нас больше ничто не интересует, просто для нашей дружбы «Вест Хэм» важнее и интереснее всего остального. А вообще Бьерн электрик, он долго вкалывал на горнодобывающем заводе, а теперь работает на себя и «до чертиков этому рад» — и потому, что времена сейчас ненадежные, и потому, что, говоря его словами, он «не выносит, чтобы им командовали».

И в этом весь Бьерн. Он стал болеть за «Вест Хэм» не потому, что они тогда, в середине восьмидесятых, были крутой командой, а потому, что все прочие тащились от «Ливeрпуля» или «Юнайтеда». Если Бьерну что втемяшится, его не собьешь, и еще он глубоко презирает стадный инстинкт в людях, и чем дольше он в нашем поселке живет, тем сильнее презирает. Хотя, по правде сказать, он из нас самый надежный и если нашему селу будет что‐то угрожать, Бьерн станет сражаться за него отчаяннее всех.

Зимой, перед тем как все это случилось, Бьерн, бедняга, разболелся, да так серьезно, что все переволновались. Он всегда был довольно спортивным и здоровым парнем, в меру тренированным, вел вполне здоровый образ жизни, а тут проснулся и не смог пошевелить ни одним мускулом на лице. А ведь у него нет ни гипертонии, ни диабета, и клещи его не кусали. На следующий день его не слушалась уже вся правая половина тела, включая ногу, а врачи в больницe только руками разводили. Они утверждали, что причину выяснить невозможно, так что Бьерну и его семье пришлось тяжко; он до сих пор еще полностью не восстановился, хотя понемногу и поправляется.

Меня тогда сильно тряхануло — он первым из моих приятелей заболел серьезно, и хотя о старости тут говорить не приходится, я как будто заглянул в самую черную бездну жизни, примерил на себя то, что когда‐нибудь неизбежно наступит.

Ну да ладно. Короче, вот он я в апреле 2014 года, с лишним билетом на майский домашний матч против «Тоттенхэма», предпоследний в сезонe. Мы, фанаты «Вест Хэма», видели, к чему идет дело — еще один сезон в середине турнирной таблицы. Зубной врач, болельщик «Арсенала», от души потешался над этим и обзывал меня мальком.

Мы, «Молотки», к такому привыкли. Мы находим фантастических игроков — Рио Фердинанд, Фрэнк Лэмпард, Джо Коул. Они поиграют у нас пару сезонов, а потом их перекупают другие клубы. Нам остается только потихоньку зализывать раны. В своей серии мы чаще всего оказываемся на двенадцатом месте или около того, если не в самом низу, как случилось в ужасный сезон 2010/2011 годов, не говоря уж о 2002/2003. Изредка нам удается взобраться в таблице неожиданно высоко, как в 1998/1999, когда мы заняли пятое место, или в 2001/2002, когда мы вскарабкались на седьмое, но выше этого все никак да никак, хотя время от времени нам и удается нагнать страху на противника, как когда у нас был счет 3–3 против Ливерпуля в финалe Кубка Англии 2006 года, — ливерпульцы выиграли тогда по пенальти. Если хотите знать мое мнение, нам нужен другой тренер, который сумел бы добиться стабильно высокого уровня игры.

Если ты преданный болельщик, то учишься жить с этими успехами и неудачами. Злишься на игроков, не достигающих результата, на плохую подготовку к турнирам, но никогда не теряешь веры. Каждую божью неделю тебя колотит, каждый матч тебя выматывает, но ты все равно цепляешься за мечту о победе в следующем матче. О выигрыше у одной из сильнейших команд. О высоком месте в таблице. О том, чтобы совершилось невозможноe и «Вест Хэм Юнайтед» однажды выиграл чемпионат.

Однажды.

Слушай, а давай я с тобой поеду?

Было начало апреля.

Стейнар стоял в прихожей, заполнял собой прихожую. Он заглянул к нам одолжить лыжные ботинки для их сына Магнуса, близилась Пасха, они собирались уехать покататься на каникулы, а ботинок нужного размера у них не было. На мне была майка в цветах «Вест Хэма» — они играли матч, а я в такие дни всегда ее надеваю, — и я только что рассказал Стейнару про Бьерна, про его пугающую болезнь и про то, что не знаю, как теперь быть с билетом на майский матч.

Стейнар хохотнул.

— А чего, клево будет! Поехать вместе с участковым врачом, который не болеет за «Вест Хэм»?

Стейнар ткнул меня локтем в живот и снова хохотнул: — Круто же!

В этот момент с чердака со старыми лыжными ботинками Видара как раз спустилась Вибеке и увидела, как Стейнар приблизился ко мне, приобнял за плечи своей ручищей и чуток притянул к себе. Представляю, как это ее повеселило, потому что она‐то знает, до чего претит мне такое панибратство, особенно между мужчинами. Она тогда еще и обрадовалась — дело в том, что Вибеке убеждена: все, что нам, людям, кажется неприемлемым, что выводит нас из зоны комфорта, полезно для нашего развития. Тут я никак не могу с ней согласиться, мы с ней довольно много препираемся по этому поводу. Нет, я с этим абсолютно не согласен. Я, совсем наоборот, считаю, что если человек чувствует себя в жизни спокойно и уверенно, то пусть так и будет все те годы, дни и минуты, которые отпущены ему на этой земле.

Голос Стейнара был слышен, наверное, повсюду в доме:

— Вибеке, а мы с твоим мужем в мае едем в Лондон!

И не успел я осознать, что еду на три дня в Лондон вместе с соседом, которого почти не знаю, не успел я пикнуть, как мы уже вроде и договорились.

Иногда мы пытаемся

посмотреть на себя

со стороны

Ни у кого

не получается

Да никто

и не вынес бы

Один раз, 11 ноября 2000 года, Вибеке съездила со мной в Англию на матч. Незабываемый для нас, «Молотков»: мы выиграли у «Сити» со счетом 4–1 в сезон, дававшийся нам тяжело; для меня это был день триумфа. Когда привычный для английского матча уровень шума начал возрастать, то есть еще за пару часов до того, как в игру ввели мяч, Вибеке возмутилась. Ну и скоты, сказала она, не скрывая негодования. А когда с началом игры с трибун понеслись кричалки британских футбольных болельщиков, простонала: Господи, Йорген, как ты это терпишь. Когда же и мужчины, и женщины вокруг нас завопили во все горло Сити тухнет, Сити воняет! Наш молоток его добивает! — Вибеке заявила:

— Всё, больше я на футбол не хожу!

И покачала головой, выразив этим жестом, как я понял, презрение и ко мне, и к моей команде, и к футболу вообще.

— Господи, Йорген, — сказала она, — какое убожество. Как тебе могло прийти в голову, что мне это понравится?

Мы с ней уже добрались до своего гостиничного номера, был поздний вечер того же дня. Мы были моложе, и я прямо вижу нас: стройные, раскованные. Я был счастлив, потому что моя команда одержала важную победу, да еще и с разгромным счетом, и немножко навеселе, потому что после матча мы завернули в паб.

— А почему не могло? — пожал я плечами. — Просто понадеялся, и зря, что ты в виде исключения снизойдешь до моего уровня.

Так я высказался тогда на тему, которую обычно стараюсь не затрагивать. Это единственное, что сильно раздражает меня в Вибеке и что могло бы, если я бы стал слишком упирать на это или она бы чаще это демонстрировала, вбить клин между нами. У Вибеке высшее образование, и меня просто бесит, когда ей не терпится показать свою образованность, когда она судит о людях свысока и не желает признавать, что не все вокруг такие же тонкие натуры, как она. Я прекрасно понимаю, что и я ее бешу, что ее бесит мое, как она считает, наносное плебейство. Ничего наносного в нем нет, огрызаюсь я; да, я плебей и хочу таковым оставаться.

Так мы и живем, время от времени возвращаясь к этой дурацкой дискуссии, в которой наше красноречие в основном гоняет нас по порочному кругу. Глупость жуткая, конечно.

В тот вечер в меня просто черт вселился. Я скинул кроссовки, откупорил бутылку пива из мини-бара и, как следует к ней приложившись, повернулся к жене и запел:

We all follow the West Ham

Over land and sea

We all follow the West Ham

On… to victory![1]

— Ну ты совсем, что ли, — сказала она и вздохнула, а потом добавила еле слышно: — и зачем я согласилась поехать.

Я поставил бутылку рядом с телевизором.

— Знаю, — сказал я, — знаю, знаю. Дурацкая затея.

Мы оба замолчали. У нас было две возможности — спустить все на тормозах или завязать одну из наших относительно редких, но тем более безобразных ссор. Когда такое случается, я вдруг становлюсь похожим на своего отца, обычно тихого и миролюбивого, но таящего в себе колоссальную энергию, которая время от времени выплескивается в виде безудержной ярости. Такие вспышки случаются у него раз в несколько лет. На меня накатывает еще реже, так редко, что всякий раз это бывает для меня большой неожиданностью: мной будто завладевает злой дух или что‐то в этом роде.

— Иди ко мне, — позвала Вибеке.

Она сидела на постели. На ней были черные колготки и узкая лиловая юбка. А сверху шерстяной джемпер с длинными рукавами.

— Ты выглядишь просто потрясно, — сказал я и двинулся к Вибеке.

Остановился, разглядывая ее. Попросил тихонько:

— Потрогаешь себя?

Кивнув, она так и сделала: откинулась на спину, прикрыла глаза и принялась ласкать себя.

Пятнадцатью годами позже мы со Стейнаром заселились в тот же трехзвездочный отель в районе Аптон Парка, всего в паре километров от стадиона «Болейн Граунд».

Мы прилетели в Лондон в пятницу вечером. С половины дня я отпросился с работы, что было не очень кстати, потому что Финн, младший из моих подопечных в центре, переживал непростой в поведенческом аспекте период: стоило мне только выйти в перерыв пообедать, как ему казалось, что все его бросили. У Финна была тьма-тьмущая диагнозов, жесткие перепады настроения, и он был сильно ко мне привязан. Слишком сильно. Такая привязанность вредит, мы об этом много говорим на работе, однако это только сказать легко, что следует избегать того, чтобы пациент привязывался к тебе так сильно, как Финн привязался ко мне. Но как реально добиться этого, когда в его глазах читается, что среди живых его удерживают лишь твои руки?

Финну не понравилось, что я взял выходной с середины пятницы; я знал, что вечером после моего отъезда он отыграется на дежурных, да и в выходные задаст жару. Вообще‐то из‐за такого нельзя переживать, но я всегда переживаю, особенно когда речь о Финне; никогда в своей практике я не сталкивался с такой тяжелой историей, как у него. Я много раздумывал над тем, что неизменно подставляю своих парней в процессе работы. Выполнять ее и не разочаровывать их невозможно. Смысл всей нашей деятельности состоит в том, чтобы быть с ними и для них, так ведь? Но тогда само собой очевидно, что если это удается, ты становишься важным для них человеком, они не считают, что ты общаешься с ними только по работе, и бывают колоссально разочарованы, когда до них доходит, что у Йоргена есть и другая жизнь, кроме вот этой, с нами; более важная жизнь, его собственная жизнь.

Я обнял Финна, покидая кризисный центр в ту пятницу. Мы стояли в холле, я крепко прижал к себе его тощенькое тело, над которым шестнадцать лет издевались и измывались, и сказал:

— Ну что, приятель, тогда до понедельника?

— Окей, — тихо сказал Финн.

Я попробовал заглянуть ему в глаза под нависавшей над ними белобрысой челкой, но он отвел взгляд.

— Окей, — повторил он еще тише, и я ощутил, что он потерял доверие ко мне. Так у моих парней всегда и бывает. Повод может быть самый незначительный, но я их прекрасно понимаю: ведь им очень часто доводилось разочаровываться в людях.

— А ты посмотри этот матч по телеку, — попытался я подбодрить его, — может, и меня покажут?

Мне кажется, у нас в центре подключены все каналы, какие только существуют, и Финн с удовольствием смотрел футбол, болел за «Юнайтед».

Он пожал плечами. — Может, посмотрю, — сказал он.

— Финн?

Сглотнув, он поднял на меня глаза.

— Постарайся не забывать то, о чем мы с тобой говорили, ладно?

Финн не нашел, что ответить, и, опустив взгляд, стал рыться в карманах худи в поисках курева.

А о чем мы говорили?

Финн, ты просто классный парень.

Вот о чем мы говорили. Я все время пытался втолковать ему, втолковать так, чтобы он не просто понял, а прочувствовал, что он просто классный парень и нисколько, ни в малейшей степени, Финн, не виноват в том, что с ним так невероятно безобразно обходились. Что его личность никакого отношения к этому не имеет.

К этому.

Я заторопился к своему «опелю». Машина стояла на щебенке перед пристанищем моих парней, которых на тот момент было четверо: Сверре, Хьелль Арне, Лукас и Финн. Я не мог заставить себя поднять глаза к его большому окну, хотя знал, что он там стоит, стоит у окна и взглядом ищет меня, хочет, чтобы я на него посмотрел; но я не смог, и все. Однако пусть я и не смотрел в его сторону, когда садился в «опель», перед моим внутренним взором постоянно всплывало его лицо, его карие глаза, такие беззащитные, что у меня слезы выступают, стоит мне их представить.

Я заставил себя сосредоточиться на вождении.

Дальше обычная предотъездная суматоха: поспешные сборы, «пока» мальчикам и Вибеке, почти двухчасовая поездка до аэропорта, сначала по сельским угодьям, ближе к городу — по автомобильным пробкам, потом перелет в Лондон, прямой автобус от Хитроу или через Гатвик, заселение в отель, пара бутылочек пива — и в койку, набраться сил перед событиями следующего дня.

Поездка со Стейнаром прошла совсем иначе, чем с Бьерном. Был бы рядом Бьерн, мы бы все время обсуждали «Вест Хэм» и Премьер-лигу на том экспертном уровне, который был нам вполне доступен: мы разбираемся во всем. Мы знаем, какие команды и игроки на данный момент в форме, мы держим в голове результаты всех предыдущих матчей, мы умеем анализировать тактические построения и схемы, мы проводим исторические аналогии, и пусть это кому‐то покажется смешным, но вести беседу на таком уровне офигительно клево. Футбольным болельщикам свойственна такая же спаянность, как коллекционерам фарфора, физикам-ядерщикам и любителям поэзии. Радость разделенного знания, разделенного увлечения, пребывания в том же мире.

Стейнар, как выяснилось, был никчемушным болельщиком. Он навязался в поездку как фанат «Эвертона», но это было громко сказано: он оказался из тех, что трезвонят о том, что болеют за такую‐то команду, но на самом деле им по большому счету все равно. Может, когда‐то в юности такие и питали чувства к «своей» команде, но теперь от любви осталось всего ничего, они практически не помнят ни лиц, ни имен игроков.

Все это обнаружилось, только когда мы уже летели в Англию и я, получив от стюардессы баночку пива, принялся прикидывать возможные стратегии игры, подготовленные «Вест Хэмом» и той командой, которая приедет к ним на матч. Мы с Бьерном всегда обсуждали в поездках такие вещи. Стейнар тоже взял пива, но он не знал, ни кто такие Харри Кейн или Энди Кэрролл, ни что мы называем «Вест Хэм» «Молотками». Мало того, он не знал даже, что «Шпоры» — это «Тоттенхэм».

Сегодня стоит поразмыслить над тем, почему я раньше не придал этому значения.

В полете я об этом не думал, но помню, что эта мысль посетила меня, когда мы в пятницу вечером собрались ложиться спать, пропустив по нескольку кружек пива в пабе по соседству. Я трепался напропалую, он же был молчалив, а в какой‐то момент и вовсе отвлекся.

«Бред какой‐то, — подумал я, — вот он лежит тут рядом в номере на двоих, утром нам на матч к 12:45, а он в футболе ни шиша не сечет».

Но я отбросил эту мысль, легко, как что‐то естественное, приняв желание Стейнара взять и на голом энтузиазме махнуть за компанию в поездку.

Я заснул.

Среди ночи проснулся.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, где я. Ты в Лондоне, сейчас ночь, завтра матч, времени — сколько же? — 03:45. Тут я понял, что проснулся потому, что в комнате что‐то поменялось. Я не шевелился, мое тело не двигалось; я осторожно огляделся, приоткрыв глаза.

Из ванной вышел Стейнар с мобильным телефоном в руке. Голубой свет экрана был направлен вниз, к полу, словно он держал карманный фонарик. Я, замерев, прислушался. Стейнар тяжело дышал, казалось, каждый вздох поднимался у него от ступней и постепенно охватывал все тело.

Выражения его лица мне было не разглядеть.

К счастью.

Проснувшись, я увидел, что возле столика с лежащим на нем айпадом стоит Стейнар с замотанным вокруг пояса белым гостиничным полотенцем и зубной щеткой в руке. Он внимательно смотрел ютубовское видео; на его растянутых в широкой улыбке губах пенилась зубная паста.

I’m forever blowing bubbles

Pretty bubbles in the air

They fly so high

They reach the sky

And like my dreams they fade and die!

Fortunes always hiding

I’ve looked every where

I’m forever blowing bubbles

Pretty bubbles in the air![2]

— Вот так песенка, — засмеялся он, пуская пузыри из пасты. Зашел в ванную, сплюнул и прополоскал рот. Под звуки льющейся из крана воды я посмотрел на часы — 09:10 — и откликнулся, зевнув:

— Ну да, странноватая, но милая, она у них еще с двадцатых годов.

Стейнар вышел из ванной.

— Мне же надо подготовиться к великому матчу, буду петь вместе со всеми! — Стейнар улыбнулся своей открытой улыбкой; каждому хочется, чтобы его такой одарили. — Хорошо спал?

Я кивнул, сел в постели и выглянул в окно. Сообразил, что Стейнар встал уже давно: на его кровати лежала газета «Дейли Мейл», бумага несла на себе неуловимый отпечаток дня, а не девственного утра. За окном сияло голубое майское небо с редкими белыми облачками; видимо, денек в Лондоне выдался погожим и теплым. Стейнар оказался жаворонком, не то что я, любящий поваляться в постели.

— Дa, — ответил я хрипловатым со сна голосом, — я в Лондоне всегда хорошо сплю.

Стейнар принялся натягивать через голову белую футболку:

— Я уже позавтракал. Ты спал как младенец, я не стал тебя будить.

Еще не видя его лица, я сказал:

— Ага, я по утрам долго раскачиваюсь.

Его голова вынырнула из футболки. Стейнар небрежно поправил волосы, хохотнул и сказал:

— Пойду, пожалуй, прогуляюсь перед матчем, ведь еще есть время?

— Есть, — сказал я, — но почти все пока закрыто…

Стейнар развел руками и выдал одну из своих характерных сентенций, которые в устах других людей звучали бы фальшиво, а у него — искренне и ясно:

— Мир открыт, и я открыт.

Мне это понравилось. Похоже на то, как я себе представляю идеальный мир. Я воспринимаю жизнь примерно так же и мечтаю, чтобы все сложилось так же у моих парней и чтобы Финн почувствовал, что сказанное Стейнаром тем утром — ну, что мир открыт ему, а не слепит его карие глаза, — это правда.

Стейнар уже стоял в дверях в джемпере и ветровке. Наискось через плечо у него висела кожаная сумка цвета шампанского. В глазах здоровый блеск, в теле — здоровая упругость: радуется майскому дню в Лондоне.

— Пойду поем, — сказал я, — а по пути на стадион заверну в «Таверну Болейн».

Стейнар засмеялся: — Болельщик что надо, серьезный подход к делу.

— Прикольный дух «Вест Хэма», — сказал я, — игры против «Тоттенхэма» всегда ожесточенные. Так что учти на всякий случай: если продуем, вечером настроение у меня может быть отвратное.

— Постараюсь утешить тебя, мой мальчик, — усмехнулся он.

— Баркинг-Роуд, прямо возле стадиона, «Таверна Болейн». Давай встретимся там в половине двенадцатого?

— Идеально, — сказал Стейнар, занося адрес в телефон, — идеально. «Таверна Болейн», Баркинг-Роуд. Буду в полдвенадцатого, ни секундой позже. Жмите, «Молотки»!

Я захлопал в ладоши: — Молодец, запомнил.

— Половина двенадцатого, — сказал Стейнар, отворив дверь, — половина двенадцатого, а потом сокрушим «Тоттенхэм».

Я наскоро принял душ, позавтракал, полистал лондонские газеты, почитал спортивные новости и пробежался в уме по тактическим схемам. Ну и, наверное, позвонил домой, Вибеке?

Не помню.

Меня сильно подмывало позвонить Финну, это я помню. Хотелось услышать от него, что все не так плохо, как я опасался, но так у нас не делается, не принято нарушать границу. Нет. Наверное, я позвонил Вибеке рассказать, что Стейнар ничего не смыслит в футболе, что встал он ни свет ни заря и уже ушел гулять по городу. Но, может, я это присочиняю, чтобы выставить себя более наблюдательным, чем есть на самом деле.

Нет. Погодите‐ка.

Домой я определенно не звонил.

Я послал сообщение Бьерну.

Точно. Я послал сообщение Бьерну, он же маялся в больнице в городе: «Без тебя Лондон нe Лондон. Иду в „Таверну“. Врач, который поехал со мной, о „Молотках“ ни черта не знает. Разделаем „Шпоры“ под орех! Прикольщик Йорген».

Тут в памяти всплыла ночная сцена.

Стейнар стоит между кроватями в гостиничном номере, с телефоном в руке.

Я эту мысль прогнал.

Ну не спалось ему, что такого.

Iwanna go home, I wanna go home, West Ham´s a shithole, I wanna go home[3].

Я перешел дорогу, свернул на Грин-стрит и там наткнулся на болельщиков «Тоттенхэма». Пятнадцать-двадцать гордо печатавших шаг юнцов, большинство на вид как минимум лет на десять моложе меня. Они уже были пьяны от пива, от причастности к команде, от лондонского воздуха, от воодушевления, присущего дням матчей, от собственной славы чуть не самых безбашенных футбольных фанатов Британии. YID Army, YID Army, hello hello, we are the Tottenham Boys[4].

Я спрятал вестхэмский шарф под полой куртки производства Фреда Перри, надеясь, что никто из них меня не заметил, — однажды я вот так же попал под раздачу. Душевный подъем болельщиков быстро перерастает в настрой, когда тебе того и гляди заедут кулаком в глаз.

Они меня не заметили. Прошагали мимо той поступью, какой мы, футбольные фанаты, шагаем, когда в головe у нас одна мысль: матч, матч, матч. Наверное, Вибеке правильно говорит: в мужиках дури немеряно.

Я так много раз ездил на игры в Англию, особенно на Болейн Граунд, что у меня завелись там знакомства, и только я, повязав шарф и выставив эмблему «Вест Хэма» на всеобщее обозрение, переступил порог «Таверны», как из‐за барной стойки подал голос Нодди:

— The Norwegian´s in the house! Норвежец с нами!

Так они меня кличут — Викинг, Норвежец или Северный Козел. Я в Восточном Лондоне уважаем почти как игрок, а не как болельщик или социальный работник из норвежской глубинки.

В паб я зашел около одиннадцати. Я не люблю пить пиво утром, у меня от него голова тяжелеет, но в такой обстановке не пить невозможно, перед матчем всегда опрокинешь пинту-другую, даже если матч начинается рано.

Так что да, видимо, Нодди приветствовал меня часов в одиннадцать. Еще там был Брэндон, стильный такой мужик лет под пятьдесят. Он в свое время работал на норвежском шельфе и потому ощущает со мной душевную связь. Перед каждой игрой «Вест Хэма» его можно застать здесь, в пабе, в любое время года: щеки малиновые, нос картошкой, кто ж не знает Брэндона. В разговорах со мной он любит вворачивать запомнившиеся ему норвежские словечки и бахвалиться тем, как на него вешались дамочки в Бергене и Хаугесунне. Еще в пабе сидела коренная вестхэмская семейная пара из Уолтэмстоу, Энди и Шейла. Они никогда не забывают напомнить, что мать Шейлы была хорошо знакома с семьей Кита Ричардса. В общем, весь паб был, само собой, полон «Молотков».

Мы судачили о предстоящем матче, судачили о Кэрроле, что он мало забивает, судачили о Даунинге, о Сэме Эллардайсе.

— Еще придет мой приятель, — сказал я.

— Оу йе? — сказал Энди. — «Молоток»?

— Нее, — сказал я, — он врач, ни фига в футболе не смыслит.

— А, ну ладно, — сказал Брэндон, — после матча он пригодится этим долбаным «Шпорам», как пить дать пригодится.

Половина двенадцатого. Без четверти двенадцать. Я послал Стейнару сообщение: — Ты где? Пора идти.

— Когда, говоришь, придет твой врач?

Уже двенадцать.

— Ну и че, Йорген, пора нам, а?

Я послал еще сообщение: — «Мы уходим. Жди меня у входа на стадион. Твой билет у меня».

Простился с Бренданом, Энди и Шейлой — они не хотели ждать дольше: — Жмите, «Молотки»!

— Пока, Викинг. Приводи своего врача, когда найдешь его.

Ничего не поделаешь, пришлось мне отправиться вслед за ними. На стадионе меня тут же охватило то особое возбуждение, которое волнами накатывает на каждого истового футбольного болельщика: sit down if you hate Tottenham, stand up if you hate Tottehnam: Jaaaaaaaaaaa! Rødt kort til Kaboul! Jaaaaaaa! Harry Kane scores an own goal! Stuart Downiiiiing! We fucking love you! 2–0! It´s happening agaaaaaain: We love you West Ham, we do, oh West Ham we love you[5].

Я проверил мобильный в перерыв и дважды во время второго тайма.

От Стейнара сообщений не было.

На лебединую стать Вибеке сразу обращаешь внимание. Вибеке возвышается над землей на метр семьдесят, то есть она сравнительно высокая для норвежки, к тому же ритм движений ее рук, ног, всего тела придает ей непередаваемую элегантность, деликатность, притягательность. Забываешь, что у Вибеке тяжеловатые бедра, сама‐то она считает их своим главным телесным недостатком наряду с чуть оттопыренными ушами; уши она прячет под своими чудесными волосами, которыми все восхищаются, что неудивительно: волосы у нее сильные, непослушные, своевольные. Я‐то крутизне ее бедер только рад, обожаю оказаться между ними, обожаю любоваться ими, такими мясистыми и соблазнительными. И еще обожаю ее щедрые губы, глаза, которые умеют и утешить, и приказать, обожаю обе ее груди, так ловко умещающиеся в моих ладонях, обожаю пухлую попу, обожаю крестец, которым заканчивается спина, боготворю ее затылок, щиколотки, лодыжки, запястья, а еще звук голоса Вибеке — я на него реагирую, как трава на солнечные лучи.

Когда Вибеке нет рядом, я в воздухе перед собой мысленно рисую контуры ее тела и счастливо улыбаюсь — наверное, тому, что такая женщина — моя. Так я делал и в тот лондонский день, когда Стейнар не явился на Болейн Граунд.

Мне кажется важным сказать это, и я это повторю, и даже с придыханием: моя Вибеке невероятно хорошая, невероятно проницательная и невероятно великолепная, и я знаю, что мне крупно повезло, мало кто из близких думал, что я сумею завоевать такую женщину, я это ценю все девятнадцать лет, что мы с ней вместе; правда, я добрый, и много лет, боясь потерять ее, думаю, что, может быть, для такой Вибеке идеально подхожу как раз я — ничем не выдающийся и чуточку несобранный, не затмевающий ее блеска и неизменно поддерживающий ее, когда она время от времени устраивает у нас в поселке какую‐нибудь заваруху, что многим не по нраву.

Покидая Болейн Граунд после убедительной победы «Вест Хэма» на своем поле над «Тоттенхэмом», я пребывал в эйфории, как и все местные болельщики. Одно дело выигрыш, это всегда одинаково здорово, но совсем другое дело выигрыш в футбольном дерби. В Лондоне насчитывается шестнадцать сильных футбольных команд, шесть из них можно назвать широко известными. Стейнар даже этого не знал, это выяснилось в пабe в пятницу вечером. На первом месте «Арсенал», объяснил я ему, потом снобская команда «Челси» и наши закадычные противники — «Тоттенхэм», эти три самые популярные. А потом уже идем мы, «Кристал Пэлас» и «Фулхэм».

Для трудового люда самые главные команды в этом букете — «Вест Хэм» и «Тоттенхэм». Рабочее происхождение обеих команд придает особую остроту разборкам между ними; вероятно, это можно сравнить с соперничеством между братьями. Лично мне такого испытать не довелось — в нашей семье склок не бывает. У меня отличные отношения с обоими братьями, Раймондом и Мадсом, хотя мне страх как хочется хорошенько встряхнуть младшего братца Раймонда: он ужасно талантливый, самый способный из нас троих, но при этом безвылазно торчит в Трондхейме, покуривает травку и ничего больше не делает. Ему на роду было написано стать профессором, вот как пить дать, это все знают, так щедро он одарен от природы. С Мадсом же повздорить абсолютно невозможно, он до того мягкий и пушистый, что, кажется, дунь — и улетит на другой конец села вместе со своими тремя детишками, необхватной женушкой и их домом. Зато на работе мне постоянно приходится сталкиваться с ненавистью. Чуть не каждый подопечный рос в семье, где люди жрут и терзают друг друга, как голодные волки. Нигде больше так явно не проявляется ужас междоусобиц.

Финн, Финн, Финн.

Из-за того, что местные дерби вызывают у всех болельщиков экстремальные эмоции, победа в них невероятно сладка. 3 мая 2014 года не составило исключения. «Шпоры» выбежали на наше поле, и их герой, Харри Кейн, забил гол в свои ворота, после чего Дауни довел счет до 2–0. Вот радости‐то было!

Где же Стейнар?

Толпа торжествующих, горланящих песни болельщиков «Вест Хэма» вырвалась на лондонские улицы, и я среди них. Время перевалило уже за три пополудни, чувствовал я себя отлично. Солнце поднялось высоко на светлый майский небосклон, но ветер был резковат, я застегнул молнию на горле доверху и замотал шею шарфом «Молотков».

Распрощался с парой норвежцев, с которыми разговорился на игре — они оба болели за «Тоттенхэм», оба были из Драммена и торопились на поздний самолет:

Ничего, «Шпоры», в другой раз повезет!

Они показали мне средний палец и припустили бегом прочь от Болейн Граунд.

А я достал мобильный.

Восстановил в памяти наш разговор. Нет, вряд ли можно было списать все на недоразумение. Реплики, которыми мы со Стейнаром обменялись утром, трудно было истолковать неоднозначно. Он сказал, что пойдет прогуляется перед матчем. Я это хорошо помнил. Когда я предложил встретиться в «Таверне» в половине двенадцатого, ответил он совершенно недвусмысленно. — «Идеально, — сказал он и добавил: — „Таверна Болейн“, Баркинг-Роуд».

То есть повторил название с адресом и занес их в свой айфон.

А может?.. Меня вдруг осенило.

Он достал телефон, помнилось мне, и занес в него название паба и улицы. Но я же не видел, чтó он пишет, верно? Я досадливо взмахнул рукой; должно быть, выглядел я дурак дураком, когда, стоя возле домашнего стадиона «Вест Хэма», сам с собой негромко беседовал да еще и жестикулировал.

Нет.

Не видел.

А просто подумал так. Подумал, что он себе записывает, чтобы не забыть, название паба. И название улицы. Но он же что угодно мог писать.

Телефон разрядился? Стейнар его попросту потерял? Или со Стейнаром что‐то случилось? Лондон город большой, неспокойный, не пора ли начинать его искать, не нужно ли предупредить кого‐нибудь дома в Норвегии?

Я снова послал ему сообщение, шестое или седьмое с тех пор, как пытался вызвонить его перед матчем:

«Привет, Стейнар, игра закончена, мы победили 2–0! Я иду в паб. А ты где? „Таверна Болейн“, Баркинг-Роуд».

Несколько минут я стоял, поглядывая на экран. Мимо бежал вприпрыжку юный «Молоток», настолько счастливый, что даже запустил лапы в мою шевелюру, побарабанил мне по черепушке и завопил «Ететь, выиграли! Прикинь?!» Я засмеялся: Бывало и раньше, приятель, имея в виду, что пару лет назад мы уже обыграли «Тоттенхэм» 2–0.

Юный «Молоток» помчался дальше и скрылся среди наступающих сумерек в людской массе. Высматривая Стейнара и не находя его, я начал сознавать, что он во что‐то влип, то ли по своей воле, то ли против нее.

После матчей мы в Лондоне всегда идем в «Таверну» — праздновать победу или, если продули, топить горе в пиве. Я беру бургер с картошкой фри и поднимаюсь на второй этаж поболтать за кружкой-другой с Энди, Шейлой, Бренданом и другими.

3 мая 2014 года «Таверна» гудела и ходила ходуном, особенно на первом этаже, где самые хулиганистые из болельщиков набирались пивом и надрывали глотку фанатскими песнями. Мы же упоенно вспоминали подробности игры, рассуждая о футболе так, как это водится у болельщиков, — будто от нас, пьющих пиво, шумных и хвастливых, зависит исход матча. И мы ведь действительно так думаем. Мы в это верим: наше ликование, наша поддержка — вот она, объединяющая сила.

— Ну что твой врач, а? — спросила Шейла в разгар вечера.

Она всегда надирается после матча. Разговорить Шейлу до игры невозможно — сидит себе застенчивой пичужкой, разве что улыбнется осторожно, но на стадионе она заводится так, что в конце концов непременно оказывается в баре и бузит там: вихляет бедрами и вешается какому‐нибудь мужику на шею, чем приводит Энди в отчаяние или в бешенство. Как‐то она и мне на шею повесилась, нашептывая в ухо всякое такое разное.

— Вообще‐то, Шейла, — ответил я, — от врача ни весточки с самого утра, и это несколько напрягает.

Потрепав меня ладонью по ляжке, она сказала: Да пошел бы он! — Выбросила вверх руку с кружкой и завопила: Востооочный Лондон!

Взгляд Энди я почувствовал на себе с другого конца зала, где он обсуждал перипетии матча с Бренданом и другими приятелями, поэтому я схватил куртку и, отодвинувшись от Шейлы, сказал, что хочу выйти и еще разок попробовать дозвониться до врача.

Весна еще не перевалила на лето, и после захода солнца стало довольно прохладно. На улицах Лондона царило оживление: в стане «Вест Хэма» праздновали победу, перед магазинaми и пабами бурлили толпы весело перекликающихся, радостно возбужденных болельщиков. Атмосферу выходных в Британии определяет календарь игр. Должно быть, сущее мучение жить в Англии, если ты терпеть не можешь футбола, у Вибеке крыша бы съехала: гам, толкотня, монотонный хор бесконечных футбольных кричалок, гульба.

Меня такая обстановка раскрепощает. Дóма, где с высоких вершин, минуя горные выработки, к нашему миниатюрному центру села, разделяя его надвое, стекает река, за пунктом приемки рыбы исчезающая во фьордe, ничего похожего не бывает; дóма жизнь спокойнее, природа ближе. Пожалуй, я бы не смог обосноваться в таком шумном и суматошном месте; не потому, что мне не нравятся шум и суматоха — наоборот, меня многое привлекает в городской круговерти, — но потому, что неспешный ритм жизни села у меня в крови.

Мои глаза двигались в такт движениям уличной толпы. Рукой я сжимал в кармане куртки мобильный телефон. Уже не было смысла слать смски или звонить, это я понимал. Посмотрел, который час, — я все еще ношу наручные часы, должны же у человека оставаться какие‐то вечные ценности, во всяком случае, пока длится моя собственная жизнь.

Часы показывали двадцать пятьдесят.

— Эй!

Пронзительный голос прорезал лондонский воздух. Я обернулся. Со стороны паба ко мне быстро шагал Энди. Лицо разрумянилось, между бровей залегла глубокая морщина — так и жди, что врежет.

— Привет, Энди, — неуверенно промямлил я, — извини, друг, это все из‐за того врача, мне надо…

Он протянул мне мой шарф в цветах «Вест Хэма»:

— Да мне по фигу, дурик ты бледный. И слышь, дружище, ты на Шейлу не обижайся, она всегда распаляется от победы. — Тут он довольно ухмыльнулся: — Догадайся, кому это в кайф!

Я засмеялся, представив себе его ненасытную жену. Энди шлепнул меня по спине:

— Ну, до новых встреч, викинг. Счастливо тебе. Крутой матч, а?

Я кивнул: — Ага.

— 2–0, фига се?

— Йеееее.

— Ну давай, «Молоток». Спорим, твой врач где-нить в Челси накачался до потери памяти.

Я пожал Энди руку и ушел. Зашагал быстрее, когда сообразил, что от Стейнара уж скоро одиннадцать часов ни слуху ни духу и что надо было давным-давно сделать что‐нибудь, позвонить кому или еще что.

Лето 1984 года

Мне исполнилось двенадцать лет, и я получил от отца с матерью новый велосипед. Как раз такой, о каком мечтал, «Апаче». Красный, с удлиненным сиденьем из черной кожи. Самый классный велосипед на свете.

Думаю, события того дня оказались определяющими для меня как личности, если прибегнуть к принятым в моей работе формулировкам. Возьмем, к примеру, Финна — в те знаменательные выходные в Лондоне я постоянно ловил себя на том, что скучаю по нему, — нетрудно уяснить, что в его жизни явилось определяющим. Если совсем схематично, это были систематические, изощренно жестокие издевательства, которым его с малолетства подвергали родители, — и мать, и отец.

Матери нравилось крепко привязать малыша Финна к кровати и наблюдать, как отец насилует его по‐всякому; а то еще наденет на ребенка ошейник и таскает за собой по дому, пока они как бы случайно не «найдут» его хозяина — отца. К нам нечасто попадают ребята, над которыми столь активно издевалась бы мать, хотя и такое случается. Когда Финну было 4 года, у него появилась сестренка, а когда ему исполнилось 13, родители заставляли Финна насиловать ее, а сами снимали все на видео. Эти записи, а было их немало, они потом распространяли среди своих единомышленников, а взамен получали подобные видео от других участников кружка. Матери Финна уже нет в живых, три года назад она покончила с собой в тюрьме. Отец жив, насколько мне известно; отбывает где‐то длительный срок, и мне часто приходит в голову мысль, что таким, как он, в жизни не место.

Сестрa Финна, Ингрид, рано пристрастилась к самоповреждению: вырывала себе зубы клещами, делала всякие вообще неописуемые вещи, а два с половиной года тому назад совершила самосожжение перед родительским домом.

Такие детство и отрочество и определили личность Финна. Это очевидно. В любом телодвижении ему чудится подвох, не существует такого выражения лица, слова или жеста, который не напоминал бы о перенесенных им мучениях. Я все время настороже и помню, что любое мое высказывание, любой мой поступок могут возвратить его туда. Прикосновение, объятие — во всем таилось это. Что ему исполнился 21 год, что он все еще жив, уже было победой во многих отношениях. Что он вырос таким хорошим человеком, что настолько приспособился к жизни — это тоже победа гуманности, к которой мы всегда стремимся, но которой нечасто достигаем.

Мне повезло. Со мной ничего подобного не случалось. Я один из тех, кто ходит по земле легким шагом, спокойным шагом, кто может похвастаться счастливым и беззаботным детством. Кроме тех вспышек, когда отец раз в четыре года срывался с катушек и начинал бушевать, мне и припомнить нечего; но и в буйстве отец никого из нас даже пальцем не тронул, эти его редкие приступы гнева не выливались ни во что более серьезное, чем слова матери:

— Давайте‐ка выйдем, подождем, пока ваш отец опомнится.

Так мы и поступали.

Но и мою личность определило пережитое, какими бы мелкими и ничтожными ни выглядели эти происшествия на фоне уродливой жизни Финна.

1984 год, лето. Сияло солнце, и, помнится мне, я подумал: небо будто стеклянное. Мы с моим лучшим другом поехали купаться на фьорд; в смысле, я катил на своем новом «Апаче», а у друга был ярко-синий велик DBS. На багажниках мы оба везли всякое для купания. Шлемов в восьмидесятые годы никто, разумеется, не носил. И вот на крутом склоне на задах заброшенных хуторов, где буйно растет дикая малина, мой друг свалился с велосипеда. Вероятно, колесо попало в ямку или задело корешок. Я ехал позади и видел, как колесо вывернулось на 180 градусов, велосипед резко затормозил и сбросил седока. Он сильно расшибся.

Не знаю, почему, но я запаниковал. И не остановился, а миновал его и поехал дальше. Спустился к фьорду, искупался, поплавал. И рассказал о происшествии, только когда день уже клонился к вечеру.

Не такое уж значительное событие.

Но я многие годы ощущал, что именно оно определило мое созревание как личности.

Когда я вошел в номер, Стейнар сидел на кровати. На нем была не белая футболка, которую он надел утром, а синяя. И брюки тоже другие. Волосы растрепанные, и кожа вся, как бы это сказать, пятнистая, что ли.

Он развел руками.

Я застыл на пороге вопросительным знаком.

— Вот сейчас я бы выпил пива, — сказал он, упирая на «сейчас». Точно так же произносит эту фразу отец, возвращаясь со своими собаками из многодневного похода по горам или лесам.

Стейнар поднялся, надел пиджак, обулся, и я пошел за ним по коридору гостиницы.

— Ты не поверишь, пожалуй, — сказал он, когда мы подошли к лифту.

Я нажал кнопку вызова.

— Я наткнулся на нее в парке тут рядом, — продолжал Стейнар, пока лифт медленно поднимался к нам по шахте старого дома, маленького и узкого, как все английские отели преклонного возраста. — Центральный Парк, — сказал он, — дa, Центральный Парк.

— На кого это на нее? — спросил я, когда мы входили в кабинку.

Стейнар шумно вздохнул:

— Девчонка, на вид лет тринадцати, не старше, лежит не шевелится.

— Боже. Наркотики?

Он кивнул: — Дa-дa, вот именно, наркотики. Не мог же я взять и просто пройти мимо. Остался с ней, сделал искусственное дыхание рот в рот, усадил на скамейку, но она была в бреду, обезвожена, практически в ступоре. Не могла назвать свое имя, не говорила, кто она и откуда, однако когда я сказал, что придется везти ее в больницу и сообщать в полицию, вдруг взвилась, набросилась на меня с кулаками, завопила, что если я так сделаю, она бросится в Темзу.

Мы со Стейнаром спустились на первый этаж, пересекли холл и вышли на улицу. Я слушал его рассказ, и случившееся вставало у меня перед глазами. Представить себе эту картину мне было нетрудно, нетрудно было поверить ему, и не только потому, что он говорил так живо и прочувствованно — он ведь всегда производил впечатление искреннего и чуткого человека, и это важно помнить, чтобы понять, как Стейнар вообще оказался в такой ситуации, — но еще и потому, что все это было мне прекрасно знакомо. Девчушка, о которой он рассказывал, вполне могла оказаться среди моих питомцев. В кризисном центре полно таких судеб.

Стейнар рассказал, что сначала он полчаса просидел с девушкой в парке, успокаивая ее. В конце концов она назвала свое имя, Карен, и рассказала, что она из Кройдона, но что ей и думать нельзя о возвращении к родителям или братьям, потому что дома ее до полусмерти изобьют. В этот момент Стейнар посмотрел на часы и понял, что на матч «Вест Хэма» ему уже не успеть. По его словам, он собирался мне позвонить или отправить сообщение, но тут история приняла совсем иной оборот.

— Какой же? — спросил я; мы с ним подходили к одному из соседних пабов. Вообще‐то у меня не было желания и дальше накачиваться пивом, я и без того достаточно принял на грудь, а форма у меня уже не та, что в двадцать два года, когда я без ущерба для здоровья мог квасить три дня кряду, но я видел, что Стейнар взбудоражен и ему требуется выговориться.

Стейнар остановился. Поднес руку к голове. Ощупал затылок и сказал:

— Вот, потрогай.

Взял мою руку и провел пальцами по своей голове. Пальцы наткнулись на шишку. Инстинктивно отдернув руку, я воскликнул: — Ой.

Стейнар все пытался уговорить разбушевавшуюся девчонку пойти в больницу, а то и в полицию; объяснял ей, что он терапевт из Норвегии и видит, что ее жизни ничто не угрожает, но лучше бы ей обратиться к врачу, чтобы ее осмотрели. Карен наотрез отказывалась, твердила, что скорее покончит с собой, чем покажется врачам… а потом Стейнар почувствовал сильный удар по головe и потерял сознание.

— Да ты что? — ахнул я; мы как раз входили в паб.

Мы сели за столик у самой двери.

Стейнар кивнул.

— Попался, как последний лох, — сказал он. — Не принесешь мне пива, а?

Я отошел к стойке и заказал два стакана.

— Про такое часто читать приходится, правда?

И Стейнар сделал большой глоток.

— Ну да, — сказал я.

— Про людей, на которых за границей нападают и деньги забирают.

— Дa, — опять согласился я и отпил из своего стакана, не получая от пива обычного удовольствия.

— Теперь‐то я понимаю, что мог сообразить, что к чему, — сказал Стейнар, — но тогда не сообразил.

— В смысле?

— Ну, сейчас легко понять, что дело было нечисто. То, как она раскинулась на газоне, и этот ее взгляд, и нескончаемые разговоры. Ясно, что она просто тянула время, потому что подцепила подходящую жертву, а ее приятель, который потом меня ударил, еще не подошел. Я думаю, они заранее обо всем договорились. А может, это давно отработанный трюк. Кто их знает.

Я подумал о Финне. Просто чудо, что он не подсел на наркоту. Потому и жив.

— Они забрали у меня телефон и всю наличку. Слава богу, что банковские карточки я утром забыл в гостинице, — вздохнул Стейнар.

Потом он повернулся ко мне и сказал:

— Господи, пива вот выпил, и полегчало. А то меня прямо дрожь била. А тебя что‐то долго не было. Я как очнулся в парке, сразу пошел в гостиницу. Проспал несколько часов как убитый. «Вест Хэм» же выиграл, да?

Мы с ним хорошо посидели в тот вечер. Разговаривали о молодых, о наркотиках, о том, насколько уязвима человеческая жизнь и как мы должны радоваться, что наши дети не балуются наркотой и прочей гадостью. Мы вспоминали время, когда оба росли, и хотя мы с ним были бесконечно непохожими — я простой провинциал, а он столичная штучка, — нам нашлось о чем поговорить. Мы со Стейнаром лучше узнали один другого, и, помню, мне казалось, что я обрел хорошего друга, понимающего, что почем в этой жизни, так что, когда стаканов с пивом было выпито уже порядочно, я сказал ему — чуточку сентиментально, как бывает, когда начинает действовать алкоголь:

— До чего ж ты классный чувак, Стейнар. Ты должен гордиться тем, как поступил сегодня, а не винить себя за то, что не распознал подставы. Ты повел себя, как порядочный человек, и это главное, приятель, только это и важно. Пью за тебя, наш безрассудный доктор, за тебя и за то, что ты так крут. А телефон новый по туристической страховке купишь. Как же нам повезло, что у нас такой сосед. Провались они пропадом, все наркотики, и слава «Молоткам».

Он поднял свой стакан и чокнулся со мной.

— Ох, Йорген, — ответил он, — ты тоже не обычный социальный работник, скажу я тебе. Дa, денек еще тот выдался. И да, давай выпьем за тебя, за наших жен, за наших детей и за твою любимую команду.

Какое лицо у него было в тот вечер! Оно так и стоит у меня перед глазами. Такое подвижное. Словно в нем копошится всякая нечисть, думаю я теперь.

День за днем твое тело

согревает меня

но тщетно

Во мне как в почве

вздыбились разом

забитые прежде сваи

И вот опять. Мы вернулись в гостиницу и легли спать. Я был навеселе и быстро вырубился. Среди ночи проснулся и точно как прошлой ночью не сразу сообразил, где я. Ты в Лондоне, сейчас ночь, завтра матча нет, а времени сейчас, сколько же, а, 04:15. Что‐то рядом шелохнулось. Я не шевелился; лежа спокойно, осторожно огляделся, слегка приоткрыв глаза.

Стейнар стоял у окна, занавески были раздвинуты. На этот раз мне было видно вполоборота его лицо, освещенное уличными фонарями.

Белое как молоко.

Мы сели в красный туристический автобус. Начинался воскресный день. Автобус вез нас по оживленным улицам столицы. Не могу сказать, чтобы я задумывался об увиденном ночью. Просто не знаю. Думаю, нет; когда у тебя на глазах человек переживает что‐то сугубо личное, ты же не будешь соваться к нему без нужды. Мы увидели лондонский Тауэр, Букингемский дворец, увидели Темзу и Глаз Лондона, Биг Бен, Трафальгарскую площадь, собор святого Павла, Вестминстерское аббатство, дом 10 по Даунинг-стрит. Мы разговаривали о вчерашнем происшествии со Стейнаром, о «Вест Хэме», о необходимости время от времени выбираться куда‐нибудь, необходимости получать новые впечатления. Мы сошли в Сохо и пообедали в индийской едальне, разглядывая и весело комментируя откровенных гомиков, которых полно в этом районе. Когда индийцы за стойкой поставили Брюса Спрингстина, выяснилось, что Стейнар дважды бывал на концертах «Босса», и это сблизило нас еще сильнее — я тоже большой поклонник Спрингстина. Еще я узнал, что Стейнар и его жена вместе уже 12 лет и он, по его словам, любит ее до умопомрачения, не знаю, что бы я делал без неe. Самолет отправлялся около четырех, до Хитроу мы добрались заблаговременно, и я накупил в магазине такс-фри всякой всячины. Стейнар вообще ничего не купил, а когда я спросил, почему, он ответил так тихо, что я не разобрал слов. Глаза у него были маленькие, как рисовые зернышки, и всю дорогу домой он вел себя необыкновенно тихо, даже смирно. Теперь‐то я знаю, чем он на самом деле был занят накануне, и мне понятно, почему он так притих. Понятно, но — непостижимо.

Вибеке встретила нас в аэропорту, и я сразу заметил, что держится она как‐то неестественно. Hа наши со Стейнаром вопросы отвечает невпопад, рассказы о поездке слушает вполуха, даже про то, как в Центральном парке на Стейнара напала девушка-наркоманка из Кройдона. Радио она включила так громко, что разговаривать было невозможно, выглядела рассеянной и беспокойной, похоже было, что ей не терпится вернуться домой. Сначала я подумал: злится, что осталась одна с детьми в выходные. Такое случалось и раньше: приеду, бывало, домой, и тут выясняется, какое это для нее проклятье — остаться одной с детьми. Приходится таскать их с собой в школу на собрания, отменять встречи с членами муниципального комитета, вот Вибеке и зла как черт и винит во всем меня, устроившего себе развлечение в виде поездки в Лондон на футбольный матч. Это правда, конечно, но нужно помнить, что не я один позволяю себе подобное. Вибеке и сама несколько раз в год уезжает куда‐нибудь, она вообще не бывает дома гораздо чаще меня, и хотя это в основном рабочие поездки, то есть не совсем то же самое, что мое питье пива и распевание фанатских гимнов в Лондоне, но отчасти — то же самое, в том смысле, что работу свою и все, что с ней связано, Вибеке обожает так же, как я обожаю «Вест Хэм», однако я (тут надо отдать мне должное) никогда ее этими разъездами не попрекаю.

Но тут я эти мысли быстренько отбросил, потому что видел: дело в чем‐то другом.

Стейнар сидел на заднем сиденье тихо-тихо, что ему совсем не свойственно.

Вибеке часто косилась в салонное зеркало, словно искала Стейнара взглядом. В чем дело? Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее я нервничал. Когда из‐за поворота показалась обогатительная фабрика, мне показалось, что Вибеке слишком гонит. Это было совсем не в ее стиле.

Мы зашли в дом, высадив Стейнара у его калитки — нам надо обязательно съездить туда еще, Йорген, только лучше без наркоманов, хe хe, — и Вибеке взяла обе мои руки в свои. И сказала:

— Идем.

Провела меня в гостиную.

— Что случилось? — спросил я.

— Идем, — повторила она, и мы сели.

— Вибеке, не тяни, — выговорил я, испуганно озираясь. Где же Эйольф с Видаром? Все внутри у меня похолодело. — Вибеке, что случилось, с детьми все в порядке? Где они?

Она покачала головой.

— У детей все хорошо. Эйольф гостит у Халвара, а Видар ушел играть в футбол с Tургейром и его приятелями.

— Так что тогда? Значит, что‐то со Стейнаром, раз ты в машине не хотела говорить?

Она странно посмотрела на меня:

— Со Стейнаром? Что с ним может случиться?

И правда, что?

Вибеке сжала мои ладони.

— Я не хотела говорить об этом в машине, Йорген.

— Ну?

Она втянула в себя воздух, медленно выпустила его и сказала:

— Это Финн.

Воздух словно бы пронзила стрела, похожая на тоненький, обжигающий луч света, вонзилась в кожу и, вспоров ее, проткнула меня насквозь. Обескровила.

— Финн?

Я заплакал. Вибеке крепко вцепилась мне в плечи.

Кивнула:

— Он покончил с собой.

Лету 2014 года предстояло оказаться рекордно жарким, но мы этого еще не знали. Мы с Финном не раз обсуждали, чем бы нам вместе заняться во время летнего отдыха, правилами это разрешено, если позволяет состояние пациента, если врачи-специалисты и психологи дадут заключение, что пациенту это будет полезно.

Мы с Финном начали обдумывать разные возможности чуть не за год, и зачинщиком этих разговоров всегда выступал я. За время моей работы, а это без малого десять лет, я не раз брал с собой подопечных в поездки. Больше всего мне запомнился вояж на рок-фестиваль в Финляндию с Бьернaром, молодым парнишкой с полным набором признаков маниакальной депрессии и тяжелыми психозами. Вылазка удалась, Бьернaр тогда здорово раскрепостился, открыл для себя массу нового. Наверняка и Финну пошло бы на пользу отправиться со мной на чемпионат мира по футболу в Бразилию, если бы нам удалось это организовать. Деньги‐то у Финна были — и благодаря полученному наследству, и благодаря заботам тетки, сжалившейся над ним, когда вскрылось, сколько он в детстве натерпелся в семье ее брата. Да и система работала на него. Мы надеялись увидеть Агуэро, увидеть Швайнштайгера и Суареса. Для меня футбол — увлечение, а для Финна, думаю я, футбол был светом в окошке, едва ли не единственным светлым пятном в его жизни.

Посмотреть футбольный матч — светлая, умиротворяющая радость.

В это время он забывал, кто он такой, или, может, понимал, каким хочет быть, откуда мне знать; когда мы вместе смотрели матч, прожитая им жизнь уходила на самый задний план.

Мне приятно вспоминать, как мы вместе с Финном смотрели матчи, но мне тяжело говорить об этом. Лучше всего мне помнится момент под Рождество 2013 года. А если быть точным, то 21 декабря, «Юнайтед» на своем поле против «Вест Хэма». Рождественские праздники — чуть не самое тяжелое время для большинства моих ребят, у них оно ассоциируется с одиночеством, пьянством, с отчаянием и разочарованием, потому что семьи, где росли эти парни, в праздники редко являют собой надежную гавань и теплый очаг. У Финна Рождество ассоциировалось только с адом. Иногда Финн приоткрывал передо мной завесу над своей прежней жизнью, мог вдруг начать бесстрастно рассказывать о том, что с ним тогда происходило. Так он и сделал в тот день, когда «Юнайтед» разбили «Молотков» 3–1 на переполненном Олд Траффорде и наши отправились восвояси с ворохом желтых карточек и утешительным голом, который Коул забил на восемьдесят первой минуте. Мы с Финном устроились смотреть матч, купив пиццу и колу. Кроме нас двоих в центре был только еще один из парней, Лукас, но он не захотел смотреть футбол, у него выдался плохой день, и он лежал на кровати в своей комнате. Игра шла своим ходом уже семидесятую минуту, Эшли Янг залепил в правый верхний угол ворот из шестнадцатиметровой зоны, и тут сидевший рядом на диване Финн вдруг резко повернулся ко мне.

— Хуже всего было на Рождество, — сказал он.

Я не сразу сумел переключиться с экрана на его лицо, одновременно открытое и закрытое, если так можно сказать.

— Хочешь поговорить об этом, Финн? — спросил я, использовав одну из принятых в моей работе формул. Пусть это клише, но произносить его важно.

Он рассказал о таких безобразиях, что у меня кулаки сами собой сжимались в жажде отомстить. Супружеская пара, родители Финна, оделись рождественскими гномами, а своих детей одели маленькими гномиками, упаковали их по отдельности в большие коробки и поставили коробки под рождественскую елку. Это были их подарки друг другу.

— Мы задыхались в этих коробках, — сказал Финн, — скажи, тебе это тоже смешно?

— Финн, — сказал я, — да ты что, и думать так не вздумай!

— Я достался матери, — сказал Финн, — сестра отцу. — Финн покосился на телевизор. — Смотри‐ка, — холодно проронил он, — «Вест Хэм» забили гол, Йорген. Поздравляю. Но победитель сидит здесь.

— Дa, победил ты, — произнес я, пытаясь прогнать образы, встававшие у меня перед глазами.

Финна похоронили в конце мая, служба прошла в городской часовне, день выдался теплый и солнечный, бессмысленный и горький. Часовенка была довольно ветхая; собравшиеся с трудом находили нужные слова. Сидели, опустив глаза на свои бессильные руки. Пастор, относительно молодой мужчина, недавно в наших местах, старался как мог, но слышно было, что речь далась ему нелегко. Тетя Финна, пытавшаяся ему помогать, по окончании службы подошла ко мне и сказала:

— Ты для Финна многое значил.

Я ответил:

— Он многое значил для меня.

— Меня такая ярость гложет, просто нестерпимая, — сказала она. Пожала мне руку и ушла.

Тем знойным летом я смотрел по телевизору чемпионат по футболу, и каждый матч, каждый гол навевали мне мысли о парнишке, которого я несколькими месяцами раньше надеялся — дa! — спасти.

Не получилось, Финн.

Прости, брат.

Кончился май, после той поездки в Лондон ничего особенного в отношениях с соседями не происходило. Мы их почти не видели, наши противоречивые чувства к ним улеглись. Видимо, соседка часто уезжала куда‐то, а Стейнар был сильно занят на работе. На праздниках, в районе 17 мая, я попробовал было высмотреть соседей, но их не оказалось.

Потом наступило лето. Оно запомнилось мне тремя вещами. Гореванием по Финну, тропической жарой и магнетизмом Стейнара.

Вначале июня у нас в семье целых три дня рожденья: второго числа у зубного врача, пятого у Вибеке и двенадцатого у Видара. В последние годы мы устраивали большой общий праздник для всех троих сразу. Раньше мы собирались дома у зубного врача с женой, у них просторно, рядом поле с клубничными грядками, и даже стены пропитаны хорошим настроением. Но в 2013 году мы решили позвать всех к себе, получилось совсем неплохо, поэтому в 2014‐м нам захотелось повторить успех.

Нам с Вибеке потребовалось несколько лет, чтобы поднатореть в организации семейных празднеств, — давалось это нам, ясное дело, с трудом. Мне с моей всегдашней нерасторопностью сложно в темпе проворачивать всякое для этого необходимое: я вечно не успеваю вовремя закупиться, да и роль распорядителя меня не особо привлекает, произносить речи и тому подобное — это вообще не мое. Вибеке, рабочий день которой, как и голова, забиты делами с утра до вечера, думала, что нас просто-напросто не хватит на званый ужин, хотя она с малых лет и привыкла жить открытым домом, где двери всегда нараспашку, и с радостью жила бы так и сама.

Странно — а может, и нет, — что стоило нам решиться, как все стало получаться. Оказалось, что моя неторопливость отлично уравновешивает хаотичное поведение галдящего люда, беспрестанно снующего по дому и саду, потому что такого отъявленного пофигиста, как я, совершенно не раздражает, если ребятенок испачкает ковер в гостиной черникой, и потому что я совершенно не паникую, если другой детеныш сверзится с дерева и сломает руку. Вибеке же, со своей стороны, обнаружила, что необходимость организовать тысячу вещей в ноль времени, безумный темп и толпа народу в доме не сводят ее с ума, а наоборот, раскрепощают, позволяя побыть такой, какой ей как раз нравится, хотя она, может, о такой себе забыла, и в то же время дают проявить на всю катушку присущие ей менеджерские качества.

Получается у нее просто здорово. Как и у матери ее, Клары Марие. Видно, есть у женщин в этой семье особый ген: вот прямо вижу, как одна женщина за другой верховодили у них в роду поколение за поколением. Они так и говорят, похохатывая: нас целый полк бой-баб.

Как я понял, зубной врач и Клара Марие вздохнули с облегчением, когда мы взяли часть тусовок на себя, раньше‐то большие праздники ложились на их плечи. А в последние годы мы даже приноровились устраивать рождественские посиделки для довольно широкого круга родных, так что ясно, что дальше будет только больше. Зубной врач с Кларой Марие никогда не комментировали факт, что мои родители народ у себя особо не собирают, но мы с Вибеке оба понимаем, что мать и отца Вибеке это обижает. Однако что тут поделаешь, у них в генах это есть, а у нас — нет. Не то чтобы я хочу сказать худое слово о родном отце, но по части умения общаться он не мастак, чего уж там. Приходить‐то он приходит, но даже в кругу семьи сидит как деревянный, время от времени отпуская скупые комментарии на свой привычный манер, а если народу больше, то и вовсе теряется. Когда он в скверном настроении, то остается дома. А когда он сам не замечает, что настроение у него скверное, то это замечает мама и устраивает так, чтобы он не приходил. Например, предлагает ему отправиться со своими собаками в горы или в лес. Мама более общительна, как, наверное, и большинство женщин, но она довольно замкнута и чувствует себя не в своей тарелке в присутствии большого числа людей, особенно детей, так что с многолюдных сборищ старается потихоньку улизнуть. Напечет всяких булочек, принесет, обнимет меня и скажет, широко улыбаясь: ох, Йорген, Йорген, сколько ты народищу‐то назвал, нашел себе заботу.

Так вот, в те выходные мы собирались отметить день рождения зубного врача, которому исполнялось 64, Вибеке, которой стукнул 41, и Видара, который первым из наших мальчишек вливался в ряды тинейджеров.

Меня ничуть не удивило, что Стейнар, единственный, не связанный с нами узами родства, сумел естественнейшим образом вписаться в торжество.

Дом у нас не то чтобы очень просторный, хотя на участке места более чем достаточно. Дом Хогне, который купили Стейнар с Лив Мерете, гораздо вместительнее. Так что перед праздником мы беспокоились: если погода вдруг испортится, то где же мы всех разместим? Мы ведь приглашали налево и направо, и народу ожидалось жуть сколько. Волновались мы зря: погода стояла средиземноморская, можно было хоть весь день провести в саду, и слава богу, потому что народу набилось так много, что у нас на всех даже стульев не хватило; так много, что и в саду все еле расположились. Но в тесноте, да не в обиде, веселый у нас получился цыганский табор.

Кроме нас четверых — Вибеке, меня, Видара и Эйольфа (он, правда, был совсем не в форме, у него уже полтора дня держалась температура, так что сновал он между гостями в довольно бледном виде), — пришли еще родственники с обеих сторон. Родных Вибеке в тот день набралось шестнадцать человек.

Разумеется, зубной врач и Клара Марие. Не припомню, чтобы они хоть один праздник пропустили, всегда тут как тут, невзирая на погоду и самочувствие.

Пожаловали и обе сестры Вибеке. Первой приехала старшая, Рагнхильд, она работает учителем в школе моей жены, преподает в старших классах. Да-да, сами видите: Вибекина родня задает тон в здешней школе! Рагнхильд такая же заводная, как ее сестра, такая же неукротимая, единственное отличие в том, что всякие там высшие идеалы и политика ее не интересуют, а Вибеке — так очень даже. Рагнхильд всегда говорит, что она предпочитает получать в работе осязаемые результаты, а не протирать штаны на административном поприще, хотя ей‐то прекрасно известно, что если кто и не сидит на попе, протирая штаны или, скажем, юбку, так это моя жена. Обе сестрички вообще страшные непоседы. Рагнхильд приезжает в гости самое малое на полчаса раньше назначенного времени, и стоит за ней захлопнуться дверце машины, как ее голос уже гремит повсюду. Вокруг нее тишины не бывает, она и в комнате успевает покрутиться, и на кухнe помочь. Рагнхильд моя любимица, она такой открытый человек, такой полнокровный, да и телом тоже — корма у нее огого, из песни слова не выкинешь. И энергии у нее поболе, чем у сестры, если такое возможно. Я думаю, на сон ей надо часа четыре, не больше. Про нее известно, что когда у нее в доме все уже улягутся, она усаживается с вязанием: я так отдыхаю от вас всех, говорит она.

Рагнхильд замужем за Хоконом, невнятным таким городским айтишником, он работает у нас в муниципалитете. Не думаю, что у них фантастический брак, — по‐моему, Рагнхильд и не помнит, что у нее есть муж, во всяком случае, в разговоре она никогда к нему не обращается, а он забивается куда‐нибудь в уголок и знай себе тычет в телефон или айпад. Есть у Хокона дурная привычка в любой обстановке лезть в интернет чуть не каждую минуту. Я как‐то подглядел, что же он такое читает на своем планшете, и оказалось, он сравнивает, по какой цене продают автомобили на разных сайтах, ну и прочее в том же духе. Так что зубной врач нет-нет да и подойдет ко мне и тихонько спросит:

— Вот честно скажи, Йорген, нравятся тебе манеры этого тюленя, мужа моей старшей дочери?

Рагнхильд с Хоконом родили четверых, так что если сейчас она и не в большом восторге от муженька, в постель к себе она его уж четыре‐то раза точно допустила. Дети у них — Юне Эллен, Марие, Хелене и Пер Ивар — почти погодки, так что шуму от них бывает много. Все три девчонки громкоголосые и страшно безалаберные, видно, что отец их строгостью не отличается и дочери крутят им как хотят. А Рагнхильд на кавардак и гвалт вообще никогда внимания не обращает, и ухом не ведет, как говорится, она в этом отношении прямая противоположность Вибеке. Неудивительно, что учитель из нее вышел прекрасный. Каждый год она получает на Рождество кучу подарков от своих учеников, и в соцсетях я читал о ней самые восторженные отзывы. А уж какой праздник она для них закатывает перед летними каникулами — у себя дома, разумеется, — так это умереть не встать, дым коромыслом, и всем эти гуляния так полюбились, что в прошлом году про нее даже показали сюжет на местном телевидении.

Пер Ивар, понятно, чувствует себя малость одиноким в этой девчачьей компании. Бродит себе в задумчивости, все трогает, он парень из криворуких, каждый раз разобьет или порвет что‐нибудь. Остается надеяться, что позднее он выправится. Я пробовал разговорить его, но он не слишком коммуникабельный, и я иногда опасаюсь, не окажется ли Пер Ивар через несколько лет среди моих подопечных. Не дай бог! Не нравится мне что‐то в его взгляде, он будто все время обращен внутрь. Но, может быть, во мне говорит профессия: на работе я много чего в таком роде нагляделся.

А вообще я вполне доволен своей ролью дяди этих ребят, особенно, пожалуй, малышки Юне Эллен: она меня всегда обнимает долго-долго, любит забраться на коленки к дяде Йоргену, а я даже и не знаю, чем заслужил такое доверие.

После Рагнхильд идет Вибеке, средняя, а за ней Карианне, младшая. Головная боль всей семьи — вот, наверное, как ее можно назвать. Она и красавица, и умница, в общем, все вроде при ней, и если уж начистоту, то, пожалуй, из трех сестер эта удалась лучше всех, и уж точно она самая из них креативная, да только неугомонная она какая‐то, непоседливая. Карианне пыталась построить отношения уже с шестнадцатью мужиками, из самых разных социальных слоев — от фермеров и ученых до музыкантов и этого ковбоя с соседнего фьорда, Гейра Уве, отменного бездельника, который только и делает, что разъезжает в своем до неприличия огроменном пикапе с кучей рыболовных снастей. На работу она устраивалась примерно столько же раз, сколько меняла мужиков, пожила в половине городов Норвегии, но ни в одном из них не дольше месяца, всегда возвращалась домой и всегда тут же снова срывалась с места. Постоянство не свойственно Карианне, ей уже 34, а своего места ни в семейной, ни в трудовой жизни она так и не нашла, и все за нее сильно переживают, а уж какая она стала худенькая‐то, приговаривает Клара Марие.

Совсем недавно зубной врач подошел ко мне близко-близко и сказал:

— Йорген, вот честно ответь: как ты думаешь, может, моя младшая дочь лесбиянка?

Я ухмыльнулся; я ведь видел, что он специально придуривается, чтобы не задать мучающий его вопрос напрямую. Такой уж он у нас, зубной врач, он носом чует, если что не так, и, пожалуй, тяжелее всех переносит сложные ситуации, но вот говорить о таких вещах, не ерничая, не умеет. Нет, искренне ответил я, потому что мне прекрасно известно, что она не такая. Она сильнее многих охоча до мужиков, я это много раз наблюдал, когда мы с ее сестрами ходили в паб выпить пива, раньше мы часто этим развлекались, и с этой троицей, скажу я вам, не соскучишься, наша шумная компания засиживалась далеко за полночь. И вечно — хвать, а Карианне уже нет: значит, с кем‐то где‐то кувыркается. Но про эту слабость его младшей дочери я зубному врачу не рассказываю, отцам не по нраву слышать такое. А вообще я против Карианне ничего не имею, просто где она — там непременно суматоха. Приходит она всегда с опозданием, или вообще не приходит, или не успеет прийти, как ей уже пора бежать куда‐то еще, а все, что она приносит в подарок, явно куплено на заправке за четверть часа до торжества: ни тебе поздравительной открытки, ни красивой упаковки. Она никогда не помнит, сколько лет исполняется кому из детей, даже имена их может перепутать. Карианне, если можно так выразиться, своего рода ухудшенный вариант меня самого.

У этих трех дам есть еще и брат, младше которого только Карианне. Я с ним вполне лажу, несмотря на то, что его взгляды и убеждения кардинально расходятся с моими. Лейф Петтер голосует за Партию прогресса, он всегда громко рассуждает о налогах, акцизах, бюрократах и мигрантах, и многие в семье считают Лейфа Петтера брюзгой и занудой, но у нас с ним отчего‐то сложились вполне хорошие отношения. Может, потому, что он, как и я, помешан на спорте? Мы с ним часами можем трындеть обо всем — от футбола до легкой атлетики, и я тогда не вспоминаю, что он уверен, будто среди беженцев полно джихадистов и что по его инициативе в поселке собирали подписи под воззванием против переделки заброшенных бараков возле старой шахты в центр размещения мигрантов. Узнав об этом, Вибеке хотела было перестать с ним общаться. Ну ладно, будет тебе, сказал я, подумай, он же твой брат.

— Идиот он, — ответила она.

В семье Лейфа Петтера все за радикальных прогрессистов, его жена Гунн Рита тоже за них голосует. У нее огромная копна волос, и она работает парикмахером в торговом центре, а еще увлекается коллекционированием старинных переводных картинок и потому разъезжает по всей стране и прочесывает ярмарки коллекционеров. Лейф Петтер — продавец-консультант в городском автоцентре «опеля», кажется, очень успешный. У Лейфа Петтера роскошная улыбка и не менее роскошная походка, залюбуешься, когда он входит в помещение; так и тянет сказать ему да! И в этом он похож и на Вибеке с Рагнхильд, и на своих родителей. У них с Гунн Ритой двое детей, Нина и Мартин. Они славные и милые, но ничем особо не выделяются, и ничего плохого я в этом не вижу, я и сам совершенно ординарный человек. Мартин одержим спортом, как и его отец, играет в футбольной команде нашего села, так что нам с ним есть что обсудить. В Нине я как‐то не могу разобраться, ходит она потупившись, держится сама по себе. Я знаю, что у нее были проблемы в отношениях с одноклассниками, не поделила что‐то с другими девчонками.

Вот это и есть самая близкая родня Вибеке.

Среди остальных шести человек с ее стороны, что пришли к нам в тот день, была и единственная оставшаяся в живых представительница поколения прабабушек и прадедушек моих детей — наша диссидентка, сестра бабушки Клары Марие по отцу. Ингер Юханне уже 96 лет, и я ее обожаю. За последние годы она как‐то ссохлась, ходит с палочкой, спина сутулая, но все равно это бойкая и шустрая, будто ей лет тридцать, совершенно невероятная дамочка. Дымит как паровоз, и если из моих рассказов создается впечатление, что среди нас инакомыслящих нет, то это потому, что я чуть не забыл об Ингер Юханне. Она голосует за коммунистов, и в ней сохраняется та упертость, из которой большинство людей вырастает, когда обзаводится семьей: она постоянно всех и вся подкалывает, но так обаятельно и остроумно, что редко кто возмущается. А вот в поселке у нас, я знаю, она умела навести шухеру, здорово всех заводила, если что‐то казалось ей пошлым и обывательским. Ингер Юханне овдовела больше двадцати лет назад. Ее муж Георг, ставший в семье легендой, сильно покалечился на работе — за несколько дней до ухода на пенсию ему оторвало руку транспортером камнедробилки. Это как раз в его стиле, всегда говорит Ингер Юханне, вечно он давал волю рукам, и, улыбаясь, приподнимает ладонями груди.

Вспоминать Георга без слез она не может, и у всех остальных тоже сразу слезы выступают. Нашу братию легко растрогать.

Кроме Ингер Юханне пришли еще дядя и тетя Вибеке, Хьелль и Ханне. Хьелль — брат зубного врача, он у нас в поселке водит такси, и просто не верится, что эти двое — родственники, настолько они разные и внешне, и поведением. Зубной врач — один из самых харизматичных людей, встречавшихся мне в жизни, а Хьелль, наоборот, настолько же амебистый, насколько его брат полон жизненных сил, и настолько же нудный, насколько его брат искрометный. Я знаю, что люди говорят про Хьелля: ехать в его такси — тоска смертная, только и скажет, что хм да хм. Зубной врач как‐то подошел ко мне близко-близко и сказал:

— Йорген, вот честно ответь: ты можешь поверить, что этот мешок с опилками — мой брат?

Я пожал плечами и ответил, что братья и сестры часто совсем не похожи друг на друга, это обычная история, почти в каждой семье такое бывает.

Ханне, жена Хьелля, вообще‐то профессор медиаведения в столичном университетe и знает кучу всякого разного, но редко этим делится. Ханне мне немножко жалко: она вернулась сюда потому, что страдает то от панических атак, то от депрессий, то от синдрома хронической усталости — от чего только она не страдает! Таблетки глотает горстями, заработала массу проблем со здоровьем, а теперь ее, беднягу, и вовсе на пособие посадили. Ханне часто заглядывает мне в глаза; чувствую, настанет день, и она мне позвонит.

Двое последних представителей семьи Вибеке — это, во‐первых, ее двоюродная сестра Лина, дочкa тети Биргитте и дяди Коре, которых в тот день не было. Вибеке с Линой родственные души: родились в один год, одна стала юристом, другая директором школы, обе одинаково резкие, одинаково напористые, обе видят всех насквозь. Пожалуй, Лина единственная, кто может вбить клин между Вибеке и Рагнхильд, просто-напросто из ревности. Вибеке считает, что Рагнхильд завидует хорошему образованию Лины и ее закадычной дружбе с Вибеке. А Рагнхильд считает, что Лина ей завидует, потому что никто кроме Рагнхильд не понимает сестру так же хорошо. Такие уж отношения сложились у этой троицы, и я давно в них не встреваю.

Внешне Лина просто загляденье, прямо как девушки, что объявляют прогнозы погоды по телевизору, и я это говорю исключительно в положительном смысле, я не из тех, кто считает этих девушек пустоголовыми. Лина замужем второй раз, ее прежним мужем был занятный тип откуда‐то из Западной Африки, вроде бы из Ганы: ростом под два метра и хохотал так, что весь поселок ходуном ходил. Познакомились они, когда Лина в юности путешествовала по Европе на поезде. Через несколько лет брак начал разъезжаться по швам, Лина все чаще говорила о культурных различиях, в которых она раньше усматривала «раскрепощение», как о «разобщении», а Лейф Петтер восклицал: — А я что говорил! После развеселого ганца она сошлась с Ингве из Намсскугана, он в нашей семье самый спортивный. Чем только Ингве не занимается — рафтингом, греблей, скалолазанием, полумарафоном, полным марафоном, триатлоном… ну, вы поняли. Этот Ингве из Намсскугана иногда утомляет. Тогда Лина легонько пихает его ногой под столом, чтобы напомнить: не всем кажутся захватывающими показания пульсометра и походные байки. Но вообще говорить так об Ингве несправедливо, и даже Вибеке, которая на дух его не переносит, согласна с тем, что Ингве исключительно порядочный человек. Мой отец, который тоже любит походы, считает придурью помешанность Ингве на всяких новомодных гаджетах. Мне кажется, отец чувствует, что Ингве и природа имеют мало общего, что Ингве природе скорее противопоставлен. Отец полагает, что всех и делов-то — нахлобучить шапку, крикнуть собак и шагать вперед, но мне приходила в голову мысль, что Ингве и отец — две стороны одной медали под названием тяга к жизни на воле.

Почему у Ингве и Лины нет детей, я не знаю. Вибеке это известно, но она говорит, что если ее просили сохранить что‐то в тайне, то она ни словечка не проронит. Вибеке в таких делах кремень.

Вот и все шестнадцать родственников с ее стороны.

С моей стороны гостей было поменьше — всего девять человек, не считая меня самого и моих детей. Понятное дело, мама с отцом. Пришли‐таки. По лицу отца я видел, что он едва избежал участи быть оставленным дома, но все‐таки очутился здесь. От мамы, нашего солнышка, как всегда исходило сияние. Был и Мадс с семьей. Они приехали издалека, из восточной части страны, где теперь живут; в последнее время они все чаще наезжают в наши края, мне кажется, их все сильнее тянет назад, поближе к родне. Вибеке думает, что скоро они вернутся сюда, а раз она так думает, то, значит, пройдет всего несколько месяцeв, и так и будет. Она такие вещи просекает прежде, чем люди сами о них догадываются. Я уже говорил, что Мадс держится очень тихо, кому‐то он наверняка кажется скучным, но рядом с ним всем хорошо и радостно, и готов поспорить, что начнись война, мы позвоним Мадсу, и он тут же всех взбодрит. Его жена, Трине Метте, женщина очень крупная, помощнее Рагнхильд, и очень громкая. Может трындеть о чем угодно, так что вокруг нее всегда вьется целая орава болтушек. Да уж, с такими, как она, да Рагнхильд, да Вибеке, да Ингер Юханне, точно не соскучишься. Много-много лет назад, впервые столкнувшись с этим горластым полчищем, я даже струхнул, но потом такое живое общение стало мне нравиться. Детей Трине Метте и Мадса я знаю не особенно хорошо, я ведь не часто их вижу, живут они далеко отсюда. Я им наверняка кажусь таким же тюфяком, как их отец.

А может, так многим в нашей семье кажется?

Мой второй брат, Раймонд, не пришел. Не отвечал ни на сообщения, ни на звонки. Скорей всего и на этот раз прийти ему помешала партия забористой травки. Меня мучает, что я утратил контакт с Раймондом. Вообще‐то я Раймонда очень люблю.

Был на празднике и брат моей матери, дядя Юхан — единственный в семье богач. Состояние он сколотил в восьмидесятые годы на всяких там акциях, живя в большом прибрежном городе. Инвестировал в ночные клубы и черт знает во что еще, и больше десяти лет, по маминым словам, от него не было ни слуху ни духу, как вдруг — опа! Сперва его имя замелькало в налоговых списках среди двадцати самых богатых людей в регионе, а потом он и сам сюда вернулся. Дядя Юхан наверняка мог бы запросто купить весь наш поселок с потрохами, но, надо отдать ему должное, напоказ он свое богатство не выставляет. Дом у них ничего особенного, машина самая обычная, одеваются они совершенно нормально. Мне кажется, он не любит привлекать к себе внимание, предпочитает держаться в тени, хотя всей округе известно, как он невероятно богат. Дядя Юхан владеет безумным количеством земельных участков и вкладывает средства в проекты на половине земного шара, такое вот у меня впечатление. Должно быть, когда мы собираемся все вместе, он чувствует себя не в своей тарелке. Еще бы, он живет в совершенно ином мире, а такой жизни свойственно одиночество. Но дядя Юхан всегда к нам приходит, тут его упрекнуть не в чем, и всегда вместе со своей женой Сив, а жена у него тупица, каких поискать. Никто из нас не в состоянии понять, как он ее терпит. В нашем роду снисходительны ко всем — к чудикам, к занудам, к не разбирающимся в политике, жизнь ведь штука непростая, но эта Сив и глупа как пробка, и пресыщена жизнью, и высокомерна. Даже Рагнхильд не удается придумать для нее оправдание, а это показательно, ведь старшая сестра Вибеке всячески избегает критиковать кого‐либо, потому что, как она сама говорит, мы слишком недолго живем на этой прекрасной земле, чтобы зацикливаться на недостатках.

Да, Рагнхильд подобное сходит с рук.

Мало того, ее за это еще и любят!

Закавыка в том, что дядя Юхан подкидывает моей матери деньги. Всегда подкидывал, причем крупные суммы: он просто кладет их ей на счет, и больше мы об этом не заикаемся. Мама об этом молчок. Отцу это не нравится, очень не нравится, так же сильно не нравится, как ему вообще не нравится брат матери. Так мне кажется, во всяком случае. Может быть, в этом и коренится причина его неприязни к дяде Юхану, откуда мне знать, но иногда мне думается, что взрывы ярости, случающиеся у моего отца раз в четыре года, связаны с этими деньгами и с тем, что дядя Юхан и мама очень любят друг друга, хотя они такие разные. Что мы с отцом знаем о них, собственно говоря? Ведь они вместе росли, были сестрой и братом задолго до того, как мама положила глаз на этого сухаря, моего отца.

Ну и, наконец, дядя Одд, брат отца. Дядя Одд родился на двадцать лет позже, и он очень простой, умом совсем не блещет и живет какой‐то иной жизнью, чем мы все. Одд не пропускает ни одного футбольного матча региона, не важно, в каком эшелоне играет команда, — садится себе в автобус и едет на игру то в горы, то вдоль побережья, у него есть шарфы в цветах всех команд, за которые он болеет, а таких много. Он ходит на все самодеятельные спектакли и танцевальные вечера, на все ярмарки и благотворительные базары, он в восторге от всех городских знаменитостей и постоянно звонит на местную радиостанцию. А еще всегда участвует в организуемом городскими энтузиастами сборе мусора.

Одда все любят. Отец тоже, хотя и почти никогда не разговаривает с ним: наверное, чуточку стесняется того, что его младший брат такой простак. Завидев Одда, моя резкая и временами донельзя прямолинейная жена бросается к нему с распростертыми объятиями и восклицает:

— Одд! Как я рада тебя видеть, иди скорей, дай Вибеке тебя обнимет покрепче.

А Одд отвечает:

— Иду-иду, Вибеке, подожди только, сниму куртку и туфли.

Вот и в эту субботу, 14 июня, он тоже так сказал, когда последним появился у нас в четверть четвертого, потому что не успел на автобус после утреннего матча команд юниоров в соседнем селе.

— Не снимай, Одд, не надо, — сказала Вибеке, — мы все в саду.

— Окей, — сказал Одд, — не буду снимать.

Да только он оказался предпоследним.

Вероятно, нежданный гость не торопился.

Вероятно, наблюдал из своего дома за тем, как улица заполняется машинами. Вероятно, стоял себе в доме Хогне и смотрел, как июньское солнце освещает выходящих из автомобилей гостей.

Видел, вероятно, что люди идут в костюмах, в длинных юбках и платьях, видел, как возбужденная ребятня несется к нашему дому с красиво упакованными подарками в руках. Вероятно, стоял там, смотрел, как люди поднимаются к нам на крыльцо, звонят, ненадолго скрываются в доме, а потом через другие двери выходят в сад.

Дa.

Стейнар дождался, чтобы все сели за стол, дал нам какое‐то время пообщаться семьей, а потом уже вышел из своего дома, ступил на посыпанную гравием дорожку, остановился перед живой изгородью, пригнулся и двинулся по нашему газону, неся в руках огромное блюдо с тортом.

Я ветром был, я был землей

столь многим был

чего уж больше нет

Смотрю

на старые фото

Меня не узнать

Перед праздником, пока приглашенные еще не появились, мы отправили детей в магазин за продуктами. Собственно, все было куплено заранее, но хлопоча по дому в ожидании гостей, мы с Вибеке нет-нет да и поглядывали друг на друга.

Мне показалось, что глаза у нее светятся, когда она посмотрела на меня, несшего из подвала стопку тарелок, которые обычно не нужны и потому хранятся там.

Минут через десять я наткнулся на Вибеке в ванной, где она накладывала косметику: волосы у нее на затылке чуточку вспотели, кожа блестела.

Вибеке послала Видара в магазин прикупить лимонада и попросила его взять с собой Эйольфа. Видар вздохнул, мамаaaa, и сказал, что таскать с собой больного Эйольфа мука мученическая. Вибеке возразила, что Эйольфу необходим свежий воздух, и сунула ему сотенную бумажку. Вибеке не заморачивается политкорректностью. Видар воспрял духом.

Вибеке заперла входную дверь, и я прямо в коридоре взял ее сзади. Hа ней было светло-зеленое платье в белую крапинку. Это заняло всего несколько минут; ее позвоночник по‐змеиному выгибался под кожей, и мир был прекрасен.

Откуда ни возьмись, на лужайке в саду стоит Стейнар, губы растянуты в улыбке от уха до уха, в руках блюдо с тортом.

Кажется, никто тогда не успел подумать, что это странно, или что так не делают, — его зычный голос всех нас зачаровал:

— Ну что, приветствую вас от лица соседей — я подумал, что ж я буду куковать в одиночку, если жена с сыном уехали в город, а за изгородью намечается такое пышное празднество?

Расхохотавшись тем своим смехом, когда невозможно не смеяться вместе с ним, он сквозь ошарашенную толпу прошагал прямо к Вибеке, державшей в руках высоченную стопку десертных тарелок, всучил блюдо с тортом Рагнхильд, ничтоже сумняшеся забрал у Вибеке тарелки и принялся расставлять их на длиннющем столе, накрытом нами в саду. При этом он успел обнять и Вибеке, и Рагнхильд, а закончив с тарелками, резко развернулся в сторону Видара, стоявшего в стороне, под сливой, и, упругим шагом направившись к нему, провозгласил:

— Тринадцать лет! Хa! Ну, Видар, ну, приятель, для тебя начинается великая пора! Хотел бы я быть на твоем месте! Поздравляю с днем рожденья!

Не понимаю даже, откуда в правой руке Стейнара вдруг оказался сверток, который он, подойдя ближе, протянул моему сыну со словами:

— Так, безделица от твоих соседей. Лив Мерете и Магнус тоже передают поздравления!

Видар был вовсе не готов к такому вниманию со стороны едва знакомого человека. Сын терпеть не может, чтобы все на него смотрели, его это выбивает из колеи. Бедняга совсем растерялся. Я хорошо знаю, каково это, сам намучился в детстве от застенчивости. Сглотнув, Видар улыбнулся, выдавил из себя большое спасибо и принялся нервно распаковывать подарок.

Стейнар кинул взгляд направо, потом налево, словно игриво подмигивая всем окружающим и завязывая с ними дружеские отношения еще до того, как успел хоть с кем‐нибудь познакомиться. Тем, кто стоял поближе, он приветливо протягивал крепкую ладонь и говорил тихим голосом, как бы стараясь не мешать Видару разбираться с подарком:

— Стейнар, сосед из‐за вон той изгороди. Лина? Рагнхильд? Карианне? Как приятно со всеми вами познакомиться! Платье просто невероятно стильное!

Так вот о подарке.

Тогда я на это не обратил внимания, поглощенный цирковым представлением, разворачивавшимся в саду с такой заразительной энергией, что некогда было удивиться тому, что Видар взял первым именно этот сверток.

Мы с ним договорились, что, принимая подарки, он будет ставить их на стол, вежливо благодарить, но распакует уже потом, чтобы не устраивать вокруг них ажиотаж. Незачем ими кичиться, ни к чему, мы же не американцы, хотя я и подозреваю, что есть в моей дражайшей половине, как и в ее роду, заокеанские гены. В свое время очень многие из наших краев подались в Америку, и кое‐какие американские черты характерны для местного люда: нечего совать нос в наши дела, сами разберемся, и тому подобное. Ну вот, значит, мой чудесный и не слишком словоохотливый сын — философ наш, говорит моя мать голосом, исполненным беззаветной любви, — взялся прилюдно распаковывать подарок, полученный им от человека, с которым он едва знаком, который объявился у нас всего несколько секунд назад и нежданно-негаданно приковал к себе внимание всего сада, всех собравшихся.

Видар снял с подарка обертку. Не сорвал, как делают семилетки, а подковырнул краешек скотча ногтем и бережно вскрыл упаковку. Он немножко церемонный, Видар, чуточку женственный, думается мне часто. Люди всегда хвалят его хорошие манеры.

Сняв обертку, он застыл, глядя на содержимое свертка. Всем остальным не видно было, что это. В саду воцарилась тишина. Стейнар, улыбаясь, слегка покачивал головой, эдак размеренно, словно призывая весь мир покачиваться в такт, такое у меня создалось впечатление.

Видар засунул пальцы под бумагу и наконец вытащил подарок.

Это был нож.

Когда я был маленьким — разумеется, и Стейнар тоже, — получить на день рожденья нож было обычным делом. Никто и ухом не вел, если мальчику дарили нож. Именно таких подарков мы, мальчишки семидесятых-восьмидесятых, и ожидали: ножи, увеличительные стекла, бинокли, компасы. Наверняка в Ираке или в Америке нет ничего особенного в том, чтобы получить на день рождения нож, но у нас тут те времена прошли. Когда под нарядной подарочной оберткой обнаруживается нож, у всех глаза лезут на лоб, что и случилось с нами в ту июньскую субботу.

Кто‐то из гостей, не помню, кто именно, спросил:

— Нож? Это нож? А разве разрешается?..

Может, Ингер Юханне — в таком случае сказано это было саркастически, поскольку она, вероятно, была моментально очарована Стейнаром, ведь он ворвался в наш сад без всяких церемоний, что ей должно было напомнить шестидесятые годы, и к тому же вложил в руки моему сыну нож. Но, может, вопрос с ехидным смешком задал Трунн Петтер, он ведь горой стоит за ношение оружия. А может, и Рагнхильд, уж она‐то отнеслась к этому серьезно, ведь она работает в школе, голосует за социалистов и выступает за то, чтобы все вопросы решались в диалоге. Рагнхильд вместе со своей подругой, нашим сельским пастором, и еще несколькими женщинами создали кружок сторонников диалога. Под дешевое испанское игристое и крекеры с сыром они ведут долгие дискуссии о ценности диалога: им только дай обсудить охрану среды, дело мира, помощь беженцам.

Я знаю, что в моем изложении все это звучит как‐то злорадно, будто я насмешничаю, но это вовсе не так, скорее совсем наоборот. Я бы с удовольствием и сам поучаствовал в подобном кружке. Я на тысячу процентов за диалог, дело просто в том, что я — дитя нашего ироничного времени, я не люблю высовываться, не умею разговаривать о важных вещах без ухмылки, и это, вообще‐то, для меня серьезная проблема.

Стейнар обернулся к тому человеку, кто бросил это замечание, и заявил:

— Дело не в ноже, а в том, кто носит этот нож, верно?

Потом он прошествовал по всему саду, подходя к каждому без исключения, от мала до велика, пожимая руки и глядя прямо в глаза. У него находились слова для всех — у одних он комментировал имя, у других знал родственников, хвалил наряд, короче, цеплялся за что угодно.

— Мадс? Какие чеканные фразы! В армии долго служил или просто издалека приехал? С ума сойти. Из восточной Норвегии? Вау! Это же мои края! Аккуратнее со мной! A-гa, погоди‐ка! Ты не брат ли Йоргена?

— А это кто такая? Нина? И сколько же тебе лет? Четыре года! Нееет, не может быть, тебе, наверное, уже четырнадцать! Ну, давай знакомиться, меня зовут Билли Боб Зайцелап.

— А вот и отец Вибеке, я о вас наслышан; зубной врач! Вы с дочерью так похожи, что трудно ошибиться. Я прямо скажу, нам страшно повезло поселиться через изгородь от вашей дочери! А меня зовут Стейнар, мы с вами почти коллеги!

И так далее, и тому подобное; так он и шпарил по саду, сияя ярче солнца на сельском небосклоне, и единственным, кто не поддался на его чары и счел его до крайности настырным, оказался отец. Когда Стейнар разбежался к нему с протянутой для пожатия рукой, он только кивнул, не разжимая губ.

В конце концов Стейнар снова оказался возле накрытого стола, куда я как раз вынес блюда с бефстрогановом, — такое угощение мы приготовили в тот летний день.

Улыбнувшись, он понизил голос:

— Ничего, что я к вам так запросто зашел?

— Да что ты, — сказал я, — мы только рады.

— Замечательная у тебя семья, — сказал он, окинув собравшихся жадным взглядом.

В тот день наш сад выглядел на редкость нарядно. Нетрудно представить себе это зрелище, оно кочует с картины на картину, с фотографии на фотографию, мы видели его в массе фильмов; в саду накрыт длинный стол, всюду радостные лица, по траве бегают дети, лучи высоко стоящего в небе солнца играют на стекле бокалов и бутылок, на украшениях, на женских прическах. В общем, сплошная романтика. Почти как у Чехова, подумал я, а в театре я немножко смыслю, хотите верьте, хотите нет. Было время, когда я носился по «народной школе», закутанный в арафатку, и мечтал о профессии актера — это я‐то, с моими до смешного умеренными способностями и еще более умеренной самооценкой. В тот период я и моя личность существовали отдельно друг от друга, я и близко не стоял от самого себя настоящего, одевался как ряженый и корчил из себя невесть что. Бывает, моя мать ни с того ни с сего вдруг изречет:

— Представить только, что ты стал бы актером, Йорген. Ты — да на сцене, вот был бы номер.

При упоминании об этом отец только тяжело качает головой, бормочет «стыдоба» или «кошмар» и глубже погружается в чтение.

Отец читает всегда. Предпочтительно старых писателей — Тарье Весос, Джек Лондон, Халлдор Лакснес, Гамсун. По его словам, сегодняшние авторы не умеют писать, не умеют рассказать историю, не понимают, что такое природа, да и вообще все они обабились, вся эта кодла. Мама предлагала ему почитать Юна Мишле, может быть, у Мишле ты нашел бы что‐нибудь себе по вкусу, говорит мама, — она у нас очень начитанна, следит за тем, что происходит в литературе, участвует в книжном клубе, и так далее — он не такой сентиментальный, не рассусоливает. Но отец отвечает, что он, черт подери, не читает книг, написанных коммунистaми, ты думаешь, что говоришь? они же хотели сдать нашу родину русским.

Вот и пообщались, и в этом весь отец.

Если ему не удается раздобыть еще нечитанную книгу стариков, как он называет своих писателей, то он берется перечитывать Фенхуса. Думаю, к «Зачарованному лосю» он раз семьдесят прикладывался. Вот это книга, говорит он, цитируя этого защитника природы: — А человек с собакой идут и идут.

Он капитально отстал от времени, мой отец.

Наверное, поэтому мы с мамой так его и любим. Как вековое дерево в нашем саду.

Мне часто приходит в голову, что я живу на двух уровнях: на уровне иронических комментов и на уровне реальности. Я думаю, это у меня от родителей, у них та же история, у каждого на свой лад, а совместная жизнь с Вибеке еще и укрепила эту конструкцию. Может быть, во всех людях есть такое, только в разной степени, откуда мне знать. Но сдается мне, что некоторые из нас более других отмечены такой особенностью. Меня это не шибко радует, я бы предпочел жить иначе. Я думаю, моя проблема в том, что я не могу быть полностью здесь и сейчас, за исключением моментов, когда я наблюдаю за футбольным матчем. Вот тогда я целиком погружен в происходящее. А в остальное время это со мной бывает крайне редко, или… как бы это сказать? Я вроде бы и присутствую, но со своими обоими я, ироничным и участвующим, или как их там еще назвать.

Так я размышлял в пятом часу вечера в ту субботу, когда мы поздравляли именинников. Вроде бы все уже получили свою порцию горячего, многие ели, стоя на лужайке, другие устроились кто на приступке, кто на скамейке, кто просто на камне. Карианне отошла в сторонку, к тому участку, который мы расчистили в марте, в тот день, когда Стейнар впервые пожаловал к нам в сад. Краем глаза я примечал, что младшая дочь зубного врача сторонится веселящихся. Как только к ней кто‐нибудь обращался, она отходила еще дальше вглубь сада и разговоры не ладились: ни с зубным врачом, с которым у нее сложные отношения, ни с моим братом Мадсом, который, я знаю, очень ей симпатичен, ни с Рагнхильд, которую, я знаю, она не выносит, ни с Ингве, который, я знаю, неприятен ей еще больше, хотя она и сама очень спортивна; по ней видно, что внутренней силы в ней столько, что аж страшно становится, во всяком случае людям вроде меня, которые очень, очень, очень долго не надевали спортивную форму, да, пожалуй, никогда больше и не наденут; за себя‐то я уж точно ручаюсь. Еще она пообщалась немного с дядей Юханом, а он, кажется мне, Карианне нравится; иногда я думаю, что свою роль тут играют его деньги или перспективы, которые открываются благодаря им.

Я всегда подхожу к людям, когда вижу, что им не по себе. Вот поэтому у тебя и работа такая, говорит Вибеке, что тебя все хромые, убогие и калечные притягивают как магнит.

Я подошел к Карианне, когда она стояла и разговаривала с Оддом, и часть их беседы я услышал. Развивалась она примерно так:

Одд: Мне больно, палец на ноге болит.

Карианне: А?

Одд: Тут. На правой.

Одд сбрасывает обувь с правой ноги, наклоняется, стягивает носок.

Карианне: Да не надо…

Одд показывает ей воспаленный, изжелта синий палец.

Карианне: О господи, Одд.

Одд: Очень больно, понимаешь? Правда!

Карианне: Понимаю. Тебе бы к врачу. Палец выглядит просто жутко.

Одд наклоняется, страдальчески натягивает носок, выпрямляет тяжелое тело, сует ногу в башмак.

Одд: Больно обуваться. Классный праздник. Интересно, сладкое скоро?

Карианне: Думаю, скоро, Одд.

Одд: А знаешь, Рагнхильд печет такой торт с желтым кремом, очень вкусный.

В этот момент я подошел к ним совсем близко и подумал, что вот как раз удобный повод встрять в их разговор. Улыбнувшись Одду, я дружески похлопал его по плечу, сказав, что как раз такой вкусный торт стоит у нас в прохладном подполе и на нем прям написано, что он для Одда.

Одд странно посмотрел на меня.

— На нем написано для Одда? Да? Вот круто. Скорей бы посмотреть.

Я сказал, что это просто образное выражение, но Одд не вполне врубился и отошел, он так всегда поступает, когда чувствует, что не в состоянии до конца уразуметь, о чем речь. Я дернулся было за ним, все растолковать, но Карианне схватила меня за локоть и удержала.

— Не уходи.

Я остановился. Странно было, что она так сделала — придержала меня за руку. Взглянув на нее, я увидел у нее на глазах слезы, хотя, может, просто у нее глаза такие блестящие.

— Что такое, Карианне?

Она сглотнула и шмыгнула носом, а потом усилием воли поставила саму себя на место и вздохнула.

— Ничего. Правда, ничего.

— Ничего?

Она погладила меня по руке, и прикосновение ее пальцев к моей коже напомнило мне ласки ее сестры. Вроде как через это прикосновение я смог ощутить их фамильное сходство.

— Нет, ничего. Хорошо здесь.

Вот тогда‐то я и выдал свой комментарий. Оглядел всех присутствующих и сказал то, что сказал, чтобы как‐то поддержать Карианне, потому что догадывался: дело определенно в том, что она нигде не чувствует себя своей, нигде не ощущает себя в своей тарелке.

— Смотри, правда наш сад выглядит сегодня очень нарядно?

— Правда, — сказала Карианне, — нарядно. Вы молодцы.

— У меня такое чувство, будто мы сошли с картины, или с фотографии, или с кадра кинофильма, — сказал я.

Взгляд у нее оживился, я видел, что она думает так же. За пару часов до этого я в коридоре взял ее сестру сзади.

— Бывает, у меня не получается участвовать в том, что вокруг меня, — произнес я чуть тише.

Она скривила губы в усмешке.

— Эх, Йорген, Йорген, — сказала она. Эту формулу я тысячу раз слышал от зубного врача, только он называл ее имя, а не мое. Я, пожалуй, понимаю, что она имела в виду: Ты пытаешься сделать для меня что‐то хорошее, я это вижу, но ничего у тебя не выйдет.

Карианне не стала развивать тему, а показала на лесенку в сад и сказала:

— Посмотри‐ка. Посмотри на него. Ну и тип. Чего это он? Что он за человек?

На ступеньке лестницы в сад сидел Стейнар и ощупывал ногу Одда. Вокруг толпились десять — пятнадцать человек, и до нас с Карианне донесся сильный и уверенный голос Стейнара.

— Эх, Одд, Одд…

Слышал он, что ли, меня и Карианне, слышал, как она сказала, эх, Йорген, Йорген?

— Эх, Одд, Одд, если долго не стричь ноготь на большом пальце, он глубоко врастет в окружающие ткани, последствия могут быть самыми неприятными…

— А они опасные, эти последствия? — спросил Одд.

Стейнар улыбнулся и похлопал Одда по ляжке:

— Я думаю, на сей раз мы оказались на месте преступления вовремя!

— А где на ноге место преступления? — спросил Одд.

Стейнар обнял его за плечи и сказал:

— С этим, Одд, мы расправимся прямо на месте, на том самом месте преступления.

Карианне повторила рядом со мной:

— Ну и тип. Что он за человек?

— Ну, — покачал я головой, — кто ж его разберет, что за человек, не знаю.

У меня не было ответа на ее вопрос. Теперь я думаю, что мне именно на это нужно было отреагировать. Или я ошибаюсь? И мы, люди, общаясь со многими своими знакомыми, не знаем, что они за люди?

— Одд, — раздался с крыльца голос Стейнара, и мы увидели, что он встал и через головы присутствующих смотрит в сад, словно ожившая статуя.

— Чего? — с надеждой спросил Одд.

— Сейчас я схожу вон туда, — Стейнар показал в сторону своего дома, безмолвно пустовавшего за изгородью, — принесу инструменты и лекарства, и мы приведем твой палец в порядок. Как тебе такая перспектива?

— Мне такая перспектива очень даже, — сказал Одд.

Несколько минут после ухода Cтейнара настроение в саду было окрашено ожиданием. Собравшиеся гости изредка перебрасывались словами, но по обрывкам их разговоров, по тому, что читалось на их лицах, можно было понять, что они готовы тут же прекратить разговор, как только он вернется. Все как бы стояли на одной ноге на манер фламинго и чуть не с тоской бросали взгляды в сторону изгороди, через лаз которой Стейнар, снова сложившись пополам, убрался к себе.

Я кивнул Карианне — этот кивок означал надо пойти пообщаться с другими гостями — и пошел к столу с угощением, я видел, что там стоит моя мать с дядей Юханом и зубным врачом. Зубной врач и дядя Юхан хорошо ладят друг с другом, но со стороны зубного врача в их отношениях присутствует ироническая отстраненность, которую, как мне кажется, дядя Юхан улавливает. Может, мама и Юхан теперь уже не так близки, как в детстве, но их взаимная привязанность бросается в глаза.

— Умные часы, и счетчик калорий, и еще черт в ступе, — сказал зубной врач, кивнув в сторону Ингве, стоявшего в паре метров от них.

Мама кивнула. — Вот и мой муж то же самое говорит, — сказала она.

Зубной врач демонстративно вскинул брови. — Ой-ой-ой, — засмеялся он, — тогда беру свои слова обратно.

Мама улыбнулась; она привыкла к тому, что зубной врач высказывается о моем отце в таком духе.

— А он где вообще, этот наш балагур и весельчак? — спросил зубной врач.

Мы посмотрели по сторонам, но отца в саду не обнаружили. Скорей всего, он спрятался где‐то в доме. Сидит небось в подвале на табуретке и ждет, когда все разойдутся.

Зубной врач повернулся ко мне. — Слушай, Йорген, да фиг с ним, с твоим отцом, наверняка уже в лес учапал. А вот этот ваш врач, ну и типчик, скажу я тебе.

— Дa, — сказал я, — он неповторим.

— Недавно переехал? — подал наконец голос дядя Юхан.

— Ну да, — ответил я, — не очень давно.

— Приятно иметь таких общительных соседей, — сказал дядя Юхан, хотя сам он наверняка был рад, что его соседи не такие: насколько я знаю своего дядюшку, ему такое панибратство не по нраву. А потом дядя Юхан произнес слова, на которые я тогда не обратил особого внимания, но потом поразился тому, насколько они оказались в точку:

— Таких, как он, всегда окружает публика, и если ее нет, то он сам ее себе вербует.

Мама взглянула на брата: — Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что он или очень беззаботный, или очень одинокий человек, — пояснил дядя Юхан.

— Или просто очень вольный стрелок, — усмехнулся зубной врач, — охотник.

Спустя недолгие несколько минут Стейнар снова появился из лаза с вызвавшими всплеск аплодисментов словами:

— А вот и доктор!

Сейчас, оглядываясь назад и рассказывая об этом, я вижу, как это странно, чуть ли не стыдно, что так много взрослых людей повелось на подобное поверхностное обаяние, но и я был одним из них, и в тот момент его шарм лишь создавал вокруг него атмосферу приятной легкости. Стейнар летал по траве, нагло чаруя весь сад с находившимися в нем людьми и развлекая их своими выходками. Думаю, и Видар, и Вибеке, и все гости были в восторге, но особенно, конечно, Одд, поскольку его вросший ноготь прямо тут, на крылечке, осмотрели и собрались оперировать.

— Нам понадобится тазик!

Рагнхильд поднялась с места.

— С горячей водой!

Рагнхильд, смеясь, поспешила в дом.

— И мыло!

От Стейнара глаз было не оторвать, пока он обрабатывал запущенный воспалившийся нарыв, очищал его от гноя и грязи. Он основательно мыл и распаривал ногу в пенной воде, так что ноготь в конце концов размягчился, и тогда Стейнар аккуратно вырезал его из плоти, в которую тот врос. Ноготь вгрызся в палец, не обращая внимания на причиняемую им боль, не жалея ноги, не останавливаясь перед тем, чтобы раскровянить этот палец.

Параллельные жизни и параллельные события.

Тьма в глубине света.

Есть много такого, что нам недоступно.

Потом мы услышали, как на улицу на бешеной скорости влетел автомобиль. Мы все это услышали. Услышали, как он резко затормозил и как хлопнула дверца.

Я мельком, на какое‐то мгновение, увидел ее лицо. Из нашего сада площадка перед домом Хогне видна не особенно хорошо, разглядеть ее мешают кусты и деревья, но между старой елью в саду и живой изгородью есть просвет, через который видно место на обочине, где они всегда ставят машину.

Мельком, на мгновение.

Я стоял метрах в двадцати оттуда. Я измерил расстояние шагами, поставив Вибеке на это место перед опустевшим домом Хогне — его так и не купили, — чтобы проверить, действительно ли я мог запомнить ее лицо: пылающие глаза, гневно сжатые губы.

Сегодня кажется странным то, что было дальше. В смысле, все же слышали рев мотора, все слышали хлопок дверцы. И повели себя так, как обычно ведут себя, когда раздается громкий звук: прекратили разговоры, обернулись.

Все это слышали, все видели.

Никто ничего не сделал. Никто не кинулся посмотреть, что происходит, никто не подошел к Стейнару узнать, что бы это могло быть. Отвлеклись на пару секунд, перекинулись взглядами, вот и все.

Я думаю, все нашли инстинктивное объяснение услышанному и увиденному. Помню, у всех на лице проступило узнаваемое выражение, говорящее угу, ясно, или видел и понимаю, что именно видел. Кто‐то кивнул своим мыслям, кое‐кто многозначительно переглянулся, и на этом все закончилось.

Дa.

Я думаю, так оно и было.

Хотя по прошествии времени такие вещи вспомнить трудно. Одно дело помнить то, за чем ты внимательно наблюдал, другое — помнить что‐то, случившееся неожиданно, но куда хуже помнится прошедшее по касательной, казавшееся совершенно незначительным. Вероятно, такое в памяти не хранится.

Я думаю, все в саду поступили, как я, — покосились на Стейнара, который, похоже, не придал произошедшему значения, и подумали: в каждой избушке свои погремушки. С нами в саду своего рода супермен, дипломированный врач, высокообразованный человек, обладающий настоящим даром общения и умеющий поднять всем настроение, человек с тортом, мыльной водой и чертом в ступе. Теперь понятно, почему он пришел без жены: наверное, она его ревнует или что‐то в этом духе, наверное, у этой неблагодарной клуши трудный характер.

В доме Хогне воцарилась тишина. Стейнар продолжил с того места, на котором его прервало возвращение Лив Мерете. Никто не поинтересовался, не случилось ли чего с его женой, не надо ли к ней заглянуть.

Я думаю, все истолковали ситуацию, как семейную ссору, к которой никто из нас никакого отношения не имеет, как нечто прискорбное, возможно, конфузное, но — внутрисемейное, с чем и без нас разберутся. Этот мелкий казус привел лишь к тому, что все прониклись еще большей симпатией к Стейнару. Мы дружно сгрудились вокруг него.

Приблизительно через полчаса ко мне подошла Вибеке, держа на руках горячего как огонь Эйольфа, и попросила:

— Не отнесешь его в постель? Он уже совсем никакой.

— Температура?

Я потрогал двумя пальцами его лоб под самой челкой.

— Высоченная, — сказала она.

Стейнар, улыбнувшись, показал мне большой палец; все вокруг заулыбались, и, конечно, зубной врач, как только увидел, что его внук тряпочкой лежит у меня на руках, сразу подскочил, схватил его ручонку, крепко сжал ее и сказал:

— Не куксись, Эйольф. Тогда скорее выздоровеешь.

Зубной врач всегда так говорит, хотя из всей семьи он самый мягкосердечный, я точно знаю. Стоит случиться чему‐то на его взгляд опасному, как он прискакивает за ноль времени, потный и встревоженный.

Я понес Эйольфа наверх, в его комнату. Под кожей у него пульсировал горячечный жар. Так странно, когда Эйольф болеет. Даже не знаю, как сказать… ну, вроде я сильнее пугаюсь, когда заболеет и сляжет он, чем когда Видар. Мы уже так привыкли к недомоганиям Видара! Привыкли, что старший сын у нас тихий и скрытный, все из него приходится вытягивать клещами. Видар не рассказывает, что творится у него внутри, не откровенничает, а когда заболевает, то это вроде бы и в природе вещей для него как личности. А вот когда занеможет Эйольф, мы, наоборот, страшно пугаемся. Или когда заболевает Вибеке, хотя с ней это редко случается, пожалуй, раз в три года, что‐то вроде того.

И вот, перетерпев долгий и шумный день рожденья брата в ожидании сладкого, Эйольф наконец понял, что больше не выдержит, и обмяк в моих руках: волосы слиплись, весь горит.

Я вошел в его комнату, распахнув дверь ногой, опустил сына на кровать и вздрогнул, увидев, что у самой двери, за моей спиной, сидит на стуле отец, держа в руке книгу рассказов Хемингуэя. Это книга Вибеке, она Хемингуэя страшно любит.

Я осторожно уложил Эйольфа в постель и укрыл одеялом.

— Господи, папа, — сказал я, покачав головой, — ты чего тут сидишь?

Он зыркнул на меня: — Я вроде никому не мешаю.

Я пожал плечами и ничего на это не ответил.

— Хемингуэя читаешь?

Отец насупился. — А что тут еще делать?

Захлопнул книгу и пробурчал: — Народищу не протолкнешься.

Потом поднялся и подошел к кровати. Опустил взгляд на мальчика.

— Захворал?

Я кивнул.

Отец бормотнул: — Пройдет.

Я протянул руку и погладил Эйольфа по лбу. Горячий, как печка. Сын моргнул и слабо улыбнулся нам улыбкой, от которой у меня сжалось горло, а на глаза навернулись слезы.

— Привет, папа. Привет, дедушка.

Отец кивнул.

— Какой же ты горячий, Эйольф, — сказал я. — Давай‐ка поспи, слышишь?

— Дa, — подтвердил дед, — вот поспишь, выздоровеешь, и мы с тобой отправимся в горы, ты да я, вдвоем.

Эйольф опять слабо улыбнулся и закрыл глаза.

— Ладно, — сказал отец, — спущусь‐ка я к твоей матери, не может же она торчать там одна целый день.

— Ну иди, — сказал я, — а я немножко посижу с Эйольфом.

Отец кивнул, проворчал что‐то и удалился.

Я выпрямился и посмотрел в окно на сад. Сколько же там гостей. Болтают себе, улыбаются. На лужайке Стейнар и зубной врач играют с детьми в крокет. Стейнар, размахивая руками, смеялся так, что все его тело сотрясалось. Этот практически незнакомец оказался в центре внимания на нашем празднике.

Потом я увидел, как из двери веранды показался отец. Спустился по ступеням, подошел к матери и встал рядом. Отличная пара эти двое.

Из комнаты Эйольфа виден дом соседей. Прислушиваясь к сонному дыханию лежащего в постели мальчугана, я перевел глаза с нашего сада на живую изгородь и дальше, на дом Хогне.

И на втором этаже их дома я увидел Лив Мерете. Она стояла перед средним из окон, бессильно, как мертвые ветви, опустив обе руки, и смотрела прямо на меня.

Последние гости ушли в половине десятого. Это были Лина — Ингве к тому времени уже уехал на тренировку — и зубной врач с женой. Мама с отцом ушли раньше, потому что отец хотел тем же вечером отправиться в лес. После таких сборищ ему требуется реабилитация. И еще, разумеется, Рагнхильд со своим семейством, ну и, конечно, Мадс со всем выводком. Стейнар распрощался что‐то около семи.

И зубной врач, и Рагнхильд из тех, кого приходится чуть не взашей выталкивать после праздника, и когда возникает такая ситуация, к ним охотно присоединяется Трине Метте. Понятно, почему она начала поговаривать о переезде в наш поселок, ведь, например, в компании этих двоих она просто расцветает. В плане общения они вообще люди занятные, особенно зубной врач и дочь его Рагнхильд: чрезвычайно одаренные, но одновременно и совершенно бездарные. Не знаю никого, кто так же, как эти двое, будто рентгеном, считывал бы настрой в компании, но не знаю и никого, кто настолько бы игнорировал личные границы людей. Возможно, эти два качества неразрывны, мне трудно сказать, я‐то совсем другой. Они весь вечер, словно два клоуна на манеже, и, разумеется, вся эта их движуха, их прибаутки и хохмы ужасно забавны, но нам с Вибеке приходится запасаться терпением, чтобы вынести обоих в таких объемах.

В коридоре зубной врач ткнул Видара кулаком в живот и сказал, что пусть не зазнается, даже если ему исполнилось тринадцать и все внимание на празднике досталось ему.

— Вот про мой день рожденья вспомнил хоть кто‐нибудь? Нет!

Мы услышали приближающиеся со стороны гостиной шаги, и зубной врач, вероятно, распознав походку Вибеке, крикнул:

— Слышь, Вибеке, а ты чувствовала себя сегодня в центре внимания?

В дверях гостиной показалась Вибеке, вконец измотанная целым днем праздничной суеты.

— Папа, — сказала она, — кончай болтать и иди домой. Кому интересны дни рожденья, когда исполняется 64 или 41?

— Мне мои дни рожденья всегда интересны, — ответил зубной врач.

Со второго этажа спустилась Рагнхильд; она ходила посидеть с Эйольфом. Ее за уши не оторвешь от заболевших детей: так и тянет их потетешкать, спеть им, погладить по головке.

Я хорошо ее понимаю, я и сам такой же.

— Он такой лапочка, когда болеет, — сказала она, окинув взглядом сгрудившихся в коридоре людей: малышню со сладкой ватой, усталых, но сытых и довольных взрослых.

Мы принялись обниматься, крепко прижимаясь друг к другу, как любят в их семье: шумно, бестолково, весело. Мне часто приходит в голову, что, если бы я женился на девушке из другой семьи, где не принято так брутально выражать свои чувства, мне бы не довелось испытать подобного, потому что мне такая манера не свойственна.

— Надо будет устроить еще такой праздник, — сказала Трине Метте, целуя Хокона, которому, похоже, не терпелось скорее вернуться домой.

— Устроим, не сомневайся, — отозвалась Рагнхильд.

Вибеке прощалась со всеми сразу, стоя на пороге гостиной. Она не участвовала в бурных прощаниях-обниманиях, но тоже улыбалась, кивала, наклонялась чмокнуть племянников.

Народ разошелся, коридор опустел.

Настал вечер.

Я вздрогнул, увидев позади Вибеке Стейнара, на голову возвышавшегося над ней.

Прямо на него светило закатное солнце, образуя вокруг его фигуры оранжевый ореол. На лице Стейнара застыло странное выражение, принадлежащее, как мне сначала показалось, вовсе не ему, а кому‐то на него похожему — актеру, политику, медийной персоне. За несколько секунд я восстановил в памяти это выражение: такое же лицо было у него в те две ночи в Лондоне.

Должно быть, он пересек сад, вошел к нам через веранду и несколько минут стоял в нашей гостиной. Один. Стоял и слушал, что мы делаем, что говорим.

Когда за спиной моей жены вырос силуэт Стейнара, внутри у меня все заворочалось. Снизу, из живота, поднялась тошнота и подступила к горлу, меня тошнило от этого зрелища.

Я не ближний себе

Эта мысль

меня гложет

все время

Стало быть, вас вижу ясно —

сам себя не увижу никак

— Сорри, — сказал Cтейнар, — я не хотел к вам вламываться, просто забыл блюдо из‐под торта. Ну что, как дела у мелкого? Спит еще? Фантастически чудесный праздник вы устроили, у вас совершенно замечательная семья! Кстати, в понедельник мы едем в горы, там у жениных родных домик, и мы подумали, может, взять вашего младшего с нами, ну знаете, компания для Магнуса, рыбалка, походы, костер? Конечно, если Эйольф будет хорошо себя чувствовать и если сам захочет, ясное дело. Подумайте! Окей, да, вечер, поздно уже, пока-пока, еще раз спасибо за такой потрясный праздник, вот оно, настоящее гостеприимство!

Тошнота отпустила, но посеянное явлением Стейнара беспокойство осталось. Когда разъехались последние гости, когда Стейнар, пройдя садом, скрылся за изгородью, мы с Вибеке принялись наводить порядок в коридоре, гостиной и саду. Оставалось сделать не бог весть как много — Рагнхильд, Трине Метте и еще другие уже разобрались с грязной посудой и разложили вещи по местам.

Из кухни донеслось звяканье стекла. Потом голос жены:

— Не хочешь стаканчик?

Я улыбнулся:

— Я бы и от пяти не отказался.

— Красного? Испанского?

— Испанское в самый раз.

Она вышла из кухни — прическа растрепалась, помада немножко смазалась, — но сама Вибеке показалась мне, пожалуй, еще более привлекательной, чем только-только принаряженная к празднику. Люблю жену, подумал я, ощущая возбуждение в теле, в мышцах, в скулах, в паху. Вибеке поставила на столик два бокала и налила в них красной «Риохи»; мы уселись на диван. Она, положив ноги на столик, держала бокал обеими руками. Я, опустив голову на спинку дивана, уставился в потолок.

Вибеке крутила в пальцах бокал. В тишине комнаты едва слышно поскрипывало стекло.

— Ты к Эйольфу заходил?

Я поднял голову, кивнул и взял бокал. — С полчаса назад. Спит сном младенца.

— Завтра наверняка будет как огурчик. А Видар?

— В своей комнате, играет.

— Господи, — сказала она, — никак не могу свыкнуться с тем, что наши дети столько времени сидят перед экраном.

— Ты сейчас говоришь, как какая‐нибудь старозаветная тетушка.

— Я и есть старозаветная, — парировала она, — и горжусь этим. Как так получилось? Неужели нет никого, кто мог бы поколебать это экранное всемогущество?

— Наверное, нет, — пожал я плечами.

Может, она и права, Вибеке скептик, точнее говоря, она амбициозный и заядлый скептик, то есть скептик иного пошиба, чем мой отец. Я‐то, в отличие от нее и многих наших ровесников, не вижу ничего ужасного в том, что ребята играют в компьютерные игры. Что из того, что они ночами шарят в сети? Они могли бы заниматься в тысячу раз худшими вещами.

Вибеке поднесла бокал к своим красивым губам. Посмаковала вино, глотнула, а потом повернула голову ко мне, словно бы, как мне показалось, описав ею полумесяц, и сказала:

— Да еще этот Стейнар.

Я вскинул брови, будто сказанное оказалось для меня неожиданностью. Я так постоянно делаю, сам не знаю, почему, — может быть, я так борюсь с напряжением, когда все идет к тому, что надо поговорить. На работе дело другое, там мне нравится говорить, но в личной жизни… даже не знаю. Точно вольный воздух вокруг нас становится больно вдыхать; вот было нам так хорошо, а теперь вдруг надо поговорить?

— А что — Стейнар? — ответил я, сохраняя на лице притворно изумленное выражение, хотя и знал, что она видит меня насквозь.

Так и оказалось:

— Кончай, нечего делать вид, будто он не кажется тебе странным, — сказала Вибеке, так что я даже не успел признаться, что она права.

Я отставил бокал в сторону и оперся руками о диван. Поднялся и пошел к музыкальному центру, чтобы включить музыку.

— Йорген, я с тобой разговариваю.

Я достал одну из старых пластинок. Я все еще проигрываю виниловые пластинки, не сумел с ними расстаться, так что я держал в руках Communiqué, это Dire Straits.

— Тебе ведь нравятся Dire Straits, — пробурчал я. Снял крышку с проигрывателя и включил его, закрутился диск. Я перевернул конверт-обложку, черный винил легко выскользнул мне на ладонь.

— Йорген, — сказала она спокойнее, — музыка подождет, иди сюда, сядь.

Так у нас с Вибеке заведено, ритм такой выработался: она наедет, я отшатнусь. Она смягчится, я подвинусь поближе.

Я поставил винил на диск, но выключил проигрыватель, пошел и сел рядом с Вибеке.

Взял ее за руку, погладил.

— Не уходи от меня, — шепнул я.

— Дурак, — сказала она, — ты чего?

— Да так просто.

— Если бы у меня такие мысли были, давно бы ушла.

Она повернула голову к открытому окну, к летней ночи; я проследил за этим движением, проследил за ее взглядом. Было уже одиннадцать, дом затих, мальчики, наверное, уснули. Темнота снаружи была не такой непроглядной, как осенью, и не такой жесткой, как зимой; нет, она была легкой и прозрачной.

— Видел, что его жена устроила? — сказала она, все так же глядя в сторону дома соседей.

Я немного потянул с ответом. Подумывал сказать «нет». Ответил:

— Дa, видел.

— Как‐то не похоже на обычную ссору.

— Нет, — сказал я, — не похоже.

— Что‐то с ним не так.

Я пожал плечами.

— А ты не думаешь, что это просто небольшая запинка в отношениях? Такая мелкая размолвка в браке?

Вибеке сделала глоток из бокала и склонила голову набок:

— А ты?

Мне не хотелось отвечать.

— Ну скажи что‐нибудь.

Я молчал.

— Йорген. Говори.

— Не знаю, — вздохнул я. — Почему это обязательно должно что‐то значить? Не люблю я совать нос в чужую жизнь.

— Окей, — обиженно сказала Вибеке. Выпрямилась с таким специальным выражением лица — когда оно у нее внезапно появляется, я всегда теряюсь и пугаюсь.

— Ладно, — проговорила она. — Тогда вот что скажи. Ты с легкостью готов отпустить с ними Эйольфа в горы?

Мне не хотелось отвечать ей.

Мне не хотелось соглашаться с ней.

Мне не хотелось разжигать беспокойство, охватившее нас, не хотелось давать волю плохим предчувствиям. Не хотелось развивать те мысли, что приходили мне в голову, если можно так выразиться.

Лицо Стейнара, среди ночи стоящего с телефоном в руке у окна лондонского отеля. Белое как молоко.

Я сказал:

— А что? Не вижу тут никакой проблемы, абсолютно. Что тебя смущает?

В ту ночь мы с Вибеке, чтобы вытеснить случившееся, занимались любовью. Мы яростно любили друг друга.

Глаза распахнуты, жадные руки обхватывают лицо.

В воскресенье 15 июня все шло наперекосяк. Так случается с людьми, живущими вместе: загонят себя в угол и не сразу найдут выход оттуда.

Накануне поздно вечером мы, чуть вдрызг не рассорившись, согласились, что отпустить Эйольфа на несколько дней с соседями не проблема. Согласились, не договорившись. Согласились, потому что я был вынужден дать ответ на риторический вопрос. Согласились, потому что я предпочел изобразить — к сожалению, временами со мной такое случается, — что все совершенно офигенно, кошерно, расчудесно, потому что мне хотелось избежать даже намека на конфликт, на дискуссию, потому что у меня не было ни сил, ни желания поговорить. Раз! — и свершилось. Так просто, так глупо: согласие было достигнуто.

Это дурость, и я совершенно, на тысячу дурацких процентов, уверен, что Вибеке тоже так думает.

Мы не хотим, чтобы было так, мы не хотим быть такими.

За завтраком, метнув в меня довольно резкий взгляд, она сказала:

— Эйольф! Наши соседи такие добрые, спрашивают, не хочешь ли ты завтра поехать с ними на дачу, в горы?

Это Вибеке мне мстила.

Иногда она так делает, и это возмутительно, но чаще всего я чувствую, что заслужил, хотя сам способ отмщения мне не нравится.

Полностью оклемавшийся Эйольф засиял. Вскинул кулак и воскликнул:

— Йесс!

Видар тоже очень обрадовался, что младший брат уедет и не будет к нему приставать. Вибеке встала налить кофе и сказала, стоя к нам спиной:

— Вот и чудненько, значит, решено.

Меня подмывало возразить что‐нибудь, но я знал, что это бесполезно. Так и прошло все воскресенье. Мы с Вибеке, оба, ни о чем другом и думать не могли, но помалкивали. Мы думали и думали, беспокойство росло и росло, превращаясь в предчувствия, предчувствия страшили, меня во всяком случае, но было уже слишком поздно.

Весь день Эйольф с Магнусом играли в саду. Едва познакомившись, эти двое за ноль времени превратились в лучших друзей. В детстве так оно и бывает, этак вот просто. Мы же с Вибеке извелись из‐за этого нежданного путешествия, и все вдруг закрутилось вокруг отъезда. Собрать одежду, упаковать ее. Стейнар курсировал из дома Хогне к нам и назад легчайшим в мире шагом, болтая без устали, а мы делали вид, будто все в порядке; да что там, не просто в порядке, а замечательно, давно с нами ничего такого классного не происходило! Но чувствовали мы ровно противоположное.

С Лив Мерете мы не разговаривали. Она как обычно сторонилась нас, но мы видели ее за изгородью, она улыбалась своей сложно считываемой улыбкой.

Неприятно думать об этом теперь.

К вечеру воскресенья Эйольф был совсем квелый, но утром в понедельник он чувствовал себя прекрасно и с нетерпением рвался в поездку с соседями. В этом весь Эйольф: у него хорошо развито воображение, он легко воодушевляется, предвидя массу интересного. Сам я спал беспокойно; думаю, Вибеке тоже. Накануне вечером мы не были близки и проснулись невеселыми.

Взрослые люди, а такие вздорные, такие недалекие.

Чуть перевалило за девять, а Стейнар с Лив Мерете уже стояли у нас в прихожей. С ними пришел и Магнус, с которым я еще не успел познакомиться. Стейнар был в коричневых шортах и в низких горных ботинках, а сверху в чем‐то синтетическом, плотно обтягивавшем торс. На Магнусе была красная футболка с надписью Cool.

Я искоса поглядывал на них, пытаясь прицепиться к чему‐нибудь, к чему‐нибудь, что позволило бы мне сказать: нет, так не пойдет, мы не отпустим с вами нашего сына.

Что бы такое придумать?

По прошествии времени я могу, конечно, рассуждать о том, не стоял ли Магнус ближе к матери, чем к отцу, не чувствовалась ли в нем тогда, в нашей прихожей, какая‐то беззащитность, не должны ли мы были уловить что‐то в воздухе, но правда в том, что я ничего не заметил. Правда в том, что я ощущал беспокойство, и Вибеке тоже, но я гнал его от себя, предпочитая казаться радостным, сердечным и беззаботным.

— Привeeет, — протянул Стейнар, — ну что, мы готовы в путь, дa, Магнус?

— Дa, — ответил ему сын, — мы готовы.

— А где ж у нас Эйольф? — громко спросил Стейнар.

— В туалете! — раздалось из уборной, расположенной чуть дальше по коридору. — Я в туалете! Я скоро!

Лив Мерете засмеялась таким славным смехом, что я немного удивился, словно не ожидал, что соседка может быть такой легкой, такой веселой.

Стейнар усмехнулся и хлопнул Магнуса по спине, будто что‐то смешное было в том, что мой сын сидит в туалете. Тут послышался звук спускаемой воды, а потом прискакал Эйольф с горящими глазами.

— Вот и я!

Стейнар кивнул по‐мужски, сделал шаг вперед, присел на корточки, положил обе ладони Эйольфу на плечи и как бы поприжал его, показалось мне. — Ты готов?

Эйольф засмеялся и вскинул кулак, как накануне: — Йесс!

На лестнице появилась Вибеке, до этого не спускавшаяся со второго этажа.

— Привет, — сказала она, — ну что, вы готовы?

Лив Мерете улыбнулась моей жене: — Да пожалуй, готовы!

— На самом деле мы совсем обалденно исключительно фантастически готовы, — сказал Стейнар, — правда же, парни?

— Да, — ответили они со смехом.

— Не расслышал! — сказал Стейнар погромче и вперил в мальчишек дикий взгляд.

— Дaaa! — завопили они, и вся прихожая наполнилась смехом, и я смеялся вместе со всеми.

— Номера наши есть у вас, если что? — спросила Лив Мерете у моей жены.

— Есть, — ответила Вибеке, изо всех сил стараясь говорить легко и радостно.

Тут Лив Мерете протянула руку. К Вибеке. В руке у нее был ключ. Она сказала:

— Это от нашего дома, на всякий случай. Я считаю, важно, чтобы соседи могли попасть туда, если потребуется.

Не уверен, что было именно так, но помнится мне, что Стейнар вздрогнул, когда она сказала это. Да, так и было, когда Лив Мерете протянула ключ Вибеке.

Он вздрогнул.

И еще как‐то дернул головой.

На Лив Мерете, отношения с которой и у Вибеке, и у меня сложились какие‐то непонятные, были шорты до колен, легкие туфли и белая майка, а волосы она убрала со лба ободком. Она из тех женщин, снова подумал я, которые выглядят сексапильно в любых обстоятельствах. Она ведь совершенно не лезла из кожи вон, чтоб привлечь к себе внимание, да и зачем ей — с такими сиськами и попой, с такими губами и глазами — стараться, ей скорее надо прилагать усилия, чтобы отвлечь от себя внимание.

Мы с ней практически не разговаривали с тех пор, как они сюда переехали, но мы с женой не раз судачили о ней, никак не могли понять, что она собой представляет. Глупа ли? Умна? Просто странная? Забитая? Свободная? Или настоящая хозяйка в доме?

Вибеке взяла ключ и сказала, что, конечно, мы приглядим за их домом.

— Увидимся в четверг, — сказал Стейнар.

— Уругвай-Англия, — сказал я и добавил: — В четверг чемпионат мира, группа D. Это для меня важнейший матч, английские футболисты, понимаешь? Пусть даже ни одного из «Вест Хэма». Ну и уругвайцы с Суаресом тоже классные.

Стейнар расплылся в улыбке:

— Хeхe, ну конечно, у тебя вечно футбол в голове. Вы только посмотрите, ребята, погода‐то какая!

Мы крепко-крепко обнялись с Эйольфом, а потом они все вчетвером забрались в уже загруженную машину, стоявшую у ворот. Когда машина скрылась за поворотом, Вибеке пронзила меня взглядом, говорившим: она зла как черт.

Вибеке развернулась на пятках и прошла в дом, прямиком в ванную на втором этаже.

Мне нужно было быстренько выпроводить Видара в школу и пулей мчаться на работу — до нее довольно далеко. Вибеке уходила позже. Я ждал за дверью ванной, сколько позволяло время, а когда жена наконец вышла оттуда, я обнял ее, пытаясь придать своему прикосновению значимость: я специально придержал ее за талию. Старался транслировать близость и тепло, хотел, чтобы тело высказало то, что никак не шло с языка: Я тоже переживаю, все будет хорошо, извини, что я иногда веду себя как дурак.

Вибеке не была готова откликнуться на мои поползновения. Я хотел ее поцеловать, а она отвернулась; не обняла меня в ответ, а отодвинулась.

— Не тяни время, опоздаешь.

— Ага, — сказал я, уже готовый сдаться. Но все‐таки сумел произнести плохо дающуюся мне формулу.

Я сказал:

— Вибеке, ну давай поговорим.

— Господи, — фыркнула она, раздраженно тряхнув головой. И снова скрылась в ванной.

Мы вели себя, как полные придурки. Директор школы и социальный работник. Но люди вообще себя так ведут, по‐дурацки.

Выехав с нашей улочки, я покатил вдоль реки, проскочил центральную площадь и, миновав простиравшиеся вокруг угодья, добрался до горных выработок. Я изо всех сил старался выкинуть случившееся из головы. Такой уж я человек. Не зацикливаюсь слишком долго на чем‐то одном, а то только об этом и буду думать. Мне требуется переключиться на что‐нибудь другое или, лучше, на кого‐нибудь другого. Так что я гнал от себя мрачные мысли и через полчаса с небольшим добрался до города, где неподалеку от пивной и старого молельного дома, раньше принадлежавшего миссионерскому обществу, располагается кризисный центр. Я надеялся, что поступил правильно, надеялся, что мои усилия, пусть и неуклюжие, возымеют действие и к вечеру атмосфера разрядится. Но Вибеке такой человек — если рассердится не на шутку, то это надолго.

На душе у меня было тяжело, но полегчало, когда я включился в работу.

Есть ведь не только собственная жизнь.

Есть небо, камни, животные, люди.

На работе сразу навалилось проблем. Один из моих парней удрал, они такое частенько вытворяют. Это базовый ритм жизни многих из них, они с малолетства бегают: из родительского дома, из приемной семьи, из детского дома, из школы. Они сбегают со встреч с социальными консультантами в школе, сбегают от приятелей, от подружек, от себя самих: от своей боли. Вся их жизнь заключается в том, чтобы прибыть в новое место и удрать. Они знают, что такое отчаяние, знают это ощущение, что деться тебе некуда, и когда силы переживать его заканчиваются, то остается только один выход: удариться в бега.

Прямо в меня целит сжатый кулак, не раз говорил парнишка, который сбежал в тот день.

Часто мы знаем, где их искать. Каждый из них движется по заветному кругу. У каждого есть излюбленные места. В тот день мы нашли нашего беглеца, Лукаса, на северном берегу озерца на задах спортзала. Он там, в рощице, часто обретается. Я не раз спрашивал, что его так тянет к этому месту, но пока он мне не открылся. Все впереди.

Лукас сидел, привалившись спиной к одной из вековых елей. Издали могло показаться, что вот сидит себе парень, отдыхает, но подойдя ближе, мы увидели, что он сильно порезал лицо и руки.

Обычное дело для моих парней.

Они или себе наносят раны, или другим.

— Лукас, — сказал я, опустившись на колени.

— Нет, — сказал он, закрыв лицо окровавленными ладонями.

— Да, — сказал я и прижал его к себе.

Домой я вернулся чуть позже обычного, ближе к вечеру, загруженный рабочими делами, так что ситуация со Стейнаром и Лив Мерете, с поездкой Эйольфа отодвинулась на периферию моего сознания. Отчаяние Лукаса сильно на меня подействовало, к тому же, пока мы его искали, в памяти всплыла судьба Финна. Больше всего я страшусь потерять кого‐нибудь из своих парней. Этот страх усиливается с каждой новой потерей. На работе мы часто обсуждаем, что нельзя корить себя, когда наших усилий оказывается недостаточно.

Это легко сказать, не корить себя, но трудно сделать.

Войдя в дом, я еще из коридора услышал доносившуюся со второго этажа, из комнаты Видара, музыку. Нам обоим с Вибеке эта музыка кажется очень агрессивной, чаще всего он слушает современный хип-хоп с текстами, которые я бы назвал разнузданными. Когда я был моложе, я и сам тащился от разнузданного хип-хопа, где сплошняком лилось жуткое сквернословие, ну вроде кровавую дырку разевай пошире, оттрахаю отменно во дворе и в квартире в варежку задницу и пелотку, отдельно и в дупло и в глотку. Слушая на вечеринках подобную фигню, мы страшно веселились. Теперь это не кажется мне таким веселым. Не знаю. Может, дело во мне, у меня появились дети, я постарел, но, может, и в самих текстах есть перебор? Не слишком ли далеко они зашли? То, что когда‐то было тайным, разрывом шаблонов и андеграундом, превратилось в мейнстрим, а там эти вольности ни к месту, ведь они возникли, как агрессивная реакция на мейнстрим, а не для широкой аудитории, или я ошибаюсь?

— Олды вы, папа, — говорит Видар. — Вы с мамой олды.

— Олды, — говорю я, подражая интонациям своего отца, — и гордимся этим.

Наверное, к этому стоит относиться совершенно спокойно. Когда мне было двенадцать, мне тоже не нравилась музыка, которую слушали мои родители. Вибеке это тревожит сильнее. По ее мнению, в хип-хопе много сексизма, он отупляет; этот хип-хоп ее просто бесит.

Видар пожимает плечами и неожиданно делает это точь‐в-точь как я.

Вот что значит семья, думаю я, мы незаметно обмениваемся привычками и ужимками.

До конца дня мы с Вибеке сторонились друг друга. Я смотрел, как Германия вчистую обыграла саму Португалию со счетом 4–0 благодаря голам Томаса Мюллера. Вибеке сидела за столом в гостиной над какими‐то бумагами, читала, что‐то записывала. Она занималась своими делами, я своими, мы почти не разговаривали, но много думали.

Когда я спустился на кухню следующим утром, Вибеке сидела за столом. Воздух в комнате уже прогрелся, но не от плиты, а потому, что за окном вовсю бушевало лето. Мне не надо было в тот день на работу, а насчет Вибеке точно не скажу, помню только, что до окончания учебного года оставалось всего ничего.

Витающую в воздухе напряженность я уловил сразу.

Подумал: Только не это. Не продолжение ссоры. Не продолжение мучения.

Я прошлепал к кофеварке, включенной, похоже, уже давно, — варево припахивало железом. Значит, Вибеке встала в самую рань, подумал я, чувствуя, как сердце сжалось в груди. Я знаю, что моей жене не требуется много сна, но все же и не так мало: от недосыпа она, как и я, становится вредной и несговорчивой, и тогда хоть из дому беги.

— Видар ушел?

— Нет, он наверху.

— А.

— Ему к девяти.

— Ну да, конечно.

Натянув на лицо теплую улыбку, я разогнул шею и обернулся, надеясь этим простым трюком рассеять разлившееся в атмосфере напряжение.

Она посмотрела мне в лицо. Потом вытянула вперед руку, сжатую в кулак. Разжала пальцы. На ладони лежал ключ от дома соседей, ключ, который нам дала Лив Мерете.

— Я думаю, она дала нам его, потому что хотела, чтобы мы зашли к ним в дом, — сказала Вибеке.

Она не мигая смотрела мне в глаза.

— Думаешь? — неуверенно промямлил я.

Я поднес чашку с кофе к губам, отпил глоток, нарочно замедляя темп нашей беседы. Хватило ума сообразить, что нужно подбирать слова осторожно, внимательно, чтобы вновь не рассориться.

— А зачем? — спросил я.

Зажав ключ в руке, Вибеке потрясла ею в воздухе.

— Я все ходила и думала, — сказала Вибеке; говоря, она бесцельно кружила по кухне. — Что‐то тут неладно. Вспомни только, как все было, как себя вел этот Стейнар, как его жена от всех шарахается, — ненормально это. А ваша лондонская история, что это такое было? И он все время лезет в нашу жизнь. Это ненормально, Йорген.

Вибеке остановилась возле окна.

— Что‐то тут не так, — сказала она.

Наверное, я на пару секунд зажмурился. Я знаю, как это раздражает Вибеке, знаю, что она моментально улавливает мои отвиливания. Я поскорее открыл глаза и заставил себя сказать:

— Окей. Ну говори.

Схватив со стоявшего на подоконнике блюда помидор, она впилась в него зубами.

— Что я должна говорить? — спросила она.

— Говори, что ты еще надумала. Все, что ты надумала.

Вибеке положила ключ на стол. Сказала:

— Я думаю, она дала нам этот ключ, потому что хочет, чтобы мы зашли в их дом.

Я смотрел, как она доедает помидор, и пытался найти ответ на ее слова. — Нeeeт… — сказал я. — Ты это серьезно?

Вибеке кивнула. — Не для того, чтобы мы забирали почту или что‐то в этом роде. А потому что она хочет, чтобы мы что‐то нашли.

Вибеке замолчала. Мне показалось, что она перегибает палку. Хотя и не слишком. Я понимал ход ее мысли.

Этот взгляд Лив Мерете. Эта протянутая нам рука с ключом.

Лив Мерете в окне второго этажа. Ее повисшие руки.

Лив Мерете, выскочившая из машины, когда мы отмечали дни рожденья. Громко хлопнувшая дверца.

— Oкей, — сказал я. — Предположим, ты права. Она хочет … чтобы мы… чтобы мы нашли — что?

Вибеке посмотрела на меня:

— Откуда я знаю.

— Говори, что ты надумала, — повторил я снова. — Все, что ты надумала.

Вибеке подошла к выходу на веранду, пристроенную к кухне, приоткрыла дверь и впустила прогревшийся утренний воздух. Я не сводил глаз с жены, с ее ладного, красивого тела, с ее умной головы, которую я так люблю.

— Даже не знаю, как сказать, — сказала она.

— Попробуй, — сказал я.

— Это может быть что угодно, а может, и ничего.

— Ты боишься за Эйольфа?

Кивнув, она отвернулась и выглянула в сад:

— А ты?

Я сглотнул; слова не шли с языка.

— Знаешь, вчера, на работе… У меня все из рук валилось. Я ни о чем другом не могла думать.

— Дaaa, но…

— Сегодня останусь дома.

— Ну и что?

— Просто не в состоянии. Бывало такое, чтобы я не пошла на работу?

Я пожал плечами.

— Не бывало, — сказала она, и это была правда. — Послушай меня, Йорген. Подумай. Все складывается в одну картину — все, что мы видели, все что случилось, и мне начинает казаться, что он не тот, за кого себя выдает.

— Кто, Стейнар?

— Дa.

Вибеке вернулась за стол и на этот раз села ближе ко мне. Слава богу, прежней натянутости между нами больше не было.

— Ну и кто он такой, по твоему мнению?

На лестнице послышались шаги. Видар. Вот и он, остановился в дверях, странно посмотрел на нас.

— Вы чего?

Мы старались держаться как ни в чем не бывало, но получалось у нас плохо.

— Что‐то случилось?

— Нет-нет, — сказала Вибеке, криво улыбнувшись, — ничего не случилось.

Видар подошел к холодильнику. Открыл дверцу. — А Эйольф не звонил? Стремно ему с ними?

— Он прислал сообщение и фотографию, — сказала Вибеке.

Я изумленно посмотрел на нее: — Фотографию?

Я никакой фотографии не получал.

Она кивнула и достала смартфон. Нашла на нем фото Эйольфа. Он стоял на берегу озера с удочкой в руках. На вид гордый и довольный. Рядом Стейнар.

Приобнял Эйольфа, на лице всесильная улыбка.

Мне снова стало нехорошо. Дурнота заколыхалась внутри, влажными щупальцами обвила тело, липкой ладонью потянулась к горлу.

Видар:

— Завтракать‐то будем?

— Ты что, не знаешь, где лежит хлеб и прочее? — сказала Вибеке, а я все не мог отвести глаз от экрана, от гигантской улыбки Стейнара, и пытался справиться с дурнотой. Я чувствовал, что страхи Вибеке имеют реальную основу, я осознал это. Никакая это не паранойя.

— Oкей, — сказал Видар и достал масло и варенье.

— Сегодня не выходной, — цыкнула Вибеке. Она довольно строга в том, что касается здорового питания и прочих таких вещей. — Поставь варенье на место.

Видар вздохнул. Достал сыр.

— Сыр‐то можно?

— Смотри у меня, — сказала Вибеке, не удостоив его взглядом.

Видар примолк на пару секунд. Покосился на нас.

— Вы чего? Совсем офигели, что ли? Господи. Ну хватит уже.

Он сделал себе пару бутербродов и пошел с тарелкой к себе наверх.

— Тебе скоро выходить! — крикнула Вибеке. — Не копайся!

Шаги Видара затихли и сменились долетевшей из его комнаты музыкой. Ну что ж. Он уже тинейджер, и это заметно.

Я поднялся. Подошел к приоткрытой двери и распахнул ее настежь. Солнце взобралось почти на самую верхотуру, свободное и сильное, трава разрослась высоченная. Пора снова выводить косилку.

— Йорген?

— А?

— Это полная дичь?

— Нет, — сказал я, посмотрев на жену. — Совсем не дичь. Со Стейнаром что‐то не так.

Я взял паузу. В тишине слышно было, как Вибеке дышит.

И я сказал то, чего говорить не хотел.

— Я видел еще кое‐что.

Она подошла ко мне и требовательно посмотрела в глаза.

— Что?

— Было дело.

— Да ты что?

— Видел. В Лондоне.

Она скрестила руки на груди.

— Что ты такое видел? Йорген? Говори же! Почему ты мне раньше не рассказал?

Я мог сочинить отговорку, сказать, что только сейчас вспомнил об этом. Но я не стал оправдываться.

— Он по ночам вставал и ходил.

— Ходил по ночам?

Я кивнул.

— Дa. В первую ночь он стоял среди комнаты с телефоном в руках. На следующую ночь около окна. Вид у него был совершенно потерянный.

Я замолчал, пытаясь облечь в слова впечатления, которые никак не отпускали меня:

— Думаю, никто на него не нападал в тот день.

Вибеке передернуло, словно она стряхнула с себя что‐то, раздражающее ее кожу.

— То есть как?

— Думаю, он ездил в Лондон не ради футбольного матча, — сказал я. — Думаю, он поехал туда, чтобы…

На кухне воцарилась тишина.

— Чтобы что?

— Чтобы… за чем‐то другим.

Мы с Вибеке уставились друг на друга. Бывают секунды, которые промелькнут мимо, и все; а бывают разбухшие, тягучие.

— Не знаю, зачем, — сказал я. — Я думаю, он увязался со мной в поездку, потому что ему что‐то нужно было в Лондоне, не знаю, что…

— Да что же?

— Ну не знаю.

— Говори.

— Не знаю, что и сказать, Вибеке. Я не знаю, что сказать.

Я подсел к кухонному столу. Откинулся на спинку стула и почувствовал, как она впивается в тело.

— Он террорист?

— Я не знаю.

— Издевается над детьми?

— Не знаю я.

— Неонацист?

— Не знаю.

— Бандит?

— Не знаю.

— Может, он бьет свою жену?

— Вибеке, я не знаю, не знаю, пожалуйста, не… Ты как будто список зачитываешь.

— Так и есть! — зло сказала жена, глядя мне прямо в лицо. — Именно так, Йорген, это именно список, такой список есть у всех родителей, список всего, чего мы боимся больше всего на свете! Мне замолчать?

— Нет, — кротко промолвил я, — нет, продолжай.

Некоторое время мы оба молчали. Я положил руки ладонями на стол. Накатило бессилие: я чувствовал, что я пустой сосуд, а оно, как жидкость, заполняет меня, поднимаясь все выше. А в саду все так же сияло солнце. А Эйольф был на даче у соседа. А Видар сидел у себя в комнате и слушал свою незатейливую музыку.

— Что будем делать? — прервала молчание Вибеке.

С моими подопечными парнями такое часто бывает. Они ощущают себя бессильными. Опускают руки. Восстают против несправедливости мироустройства. И опускают руки. Многие совсем теряют стержень, сдуваются как лопнувший шарик и без сил опускаются на землю. Конечно же, им приходится много, много хуже чем мне, но наши ощущения схожи: это ощущение, что самому тебе не справиться. Мы с моими парнями часто беседуем об этом, о том, что человек в состоянии научиться контролировать свои мысли, в состоянии подняться с колен, как бы это ни было тяжело. Ты можешь справиться с тем, что на тебя навалилось. Ты можешь выбраться на свет. И для тебя в мире есть путь, он выведет тебя к ветрам свободы.

Я выпрямился. Собрал мысли в кулак, зажал их там, почувствовал, что наливаюсь решимостью.

— Поступим по‐твоему, — сказал я, взяв ее за руку. — Когда Видар уйдет в школу, мы заглянем в дом Хогне.

Давно мы не бывали в доме Хогне. А ведь это странно, подумал я, когда мы с Вибеке шагали по траве к лазу в изгороди. Как это мы ни разу не зашли к Стейнару с Лив Мерете, он ведь всегда говорит, что у них очень гостеприимная семья, но меня ни разу внутрь не позвали, я только в дверях со Стейнаром и трепался.

Никогда дальше порога не заходил.

Когда там жило семейство Хогне, мы тусовались у них постоянно. Знали, как у них все устроено. Обедали с ними, хотя близкими друзьями нас было не назвать. Но мы помогали им по‐соседски, например, когда четыре года назад у них завелись крысы. Вот уж была морока. Крысы в доме — тот еще геморрой, мы у Хогне насмотрелись на все прелести этого дела: чертовы паразиты грызут что ни попадя, гадят повсюду, вонь от них несусветная, не говоря уж о том, насколько противно было всем в семье Хогне сознавать, что эти мерзкие создания по‐хозяйски расхаживают по всему дому, как будто он целиком их.

Началось все как‐то вечером в пятницу, когда Марие и Эспен, уложив малышню, устроились перед телевизором с бокалом красненького. Тогда у них все было хорошо, чувства еще не перегорели. В ту пору все соседи знали друг друга, все ладили между собой, и теперь, после случившегося, те времена вспоминаются с ностальгией — кажется, будто тогда постоянно светило солнце. По участкам носились детишки, люди держались свободно и естественно.

Насколько я помню, соседи сели смотреть «Клан Сопрано» на DVD. Тогда еще стриминговые сервисы были в диковинку, так что все обменивались DVD. Точно, так и было: вечер пятницы, красное вино, диск из коробки. Фильм уже шел вовсю, когда с кухни, которая у них тоже на первом этаже, но с другой стороны, послышались какие‐то звуки. Соседи поставили видео на паузу и прислушались.

— Слышишь?

— Ннет… А что?

— Ну вот… Ой, погоди, вот оно.

Снова эти звуки. Шарканье, шуршание, топот крохотных лапок.

Эспен рассказывал мне, что они практически одновременно посмотрели друг на друга и шепнули: — Что это?

Из гостиной они прокрались на кухню. Шуршание тут же прекратилось. Но они довольно долго стояли, не шевелясь, стараясь не шуметь, и оглядывали кухню, пытаясь рассмотреть что‐нибудь в полутьме. Снова послышались те же звуки. Снова пошла работа: шуршание, шаркание, крохотные лапки. У Эспена и Марии мурашки по спине побежали: они сообразили, что в доме завелась живность — за кухонными ящиками, под плинтусами, между стенными панелями, под полом, — и эта живность прогрызает для себя ходы, устраивает в их доме свою жизнь.

Вот тогда‐то они и примчались к нам. Я тот вечер хорошо помню: они извинились за беспокойство, но очень просили зайти к ним и послушать. Кажется, у них завелись крысы.

Странно, кстати. Эспен и Марие были гораздо более закрытыми и сдержанными, чем Стейнар, но по факту более открытыми. В тот вечер мы пошли к ним, подождали, притихнув, и через десять-двенадцать минут услышали шуршание, шаркание, топот крохотных лапок.

На несколько месяцев растянулась канитель с обследованием трубопроводов и травлей вредителей. Шли бесконечные переговоры с неуступчивыми страховыми компаниями. В выходные, отпуска все работы останавливались. И только крысы трудились без отдыха. Они наводнили весь дом, грызли все, что попадалось на их пути, некоторые погибали от натуги, распространяя мерзкую вонь, некоторые, застряв в закутках, дохли между стенами. Эспен и Марие не выдержали и на несколько недель, пока рабочие разбирали стены в подвале и перекрытие между первым и вторым этажом, съехали к родителям Марие.

— Как‐то это странно, — сказала Вибеке, когда мы подошли к соседскому дому с ключом в руке. — В смысле, входить в чужое жилье в отсутствие хозяев.

— Может, лучше позвоним им? — предложил я.

Вибеке вставила ключ в замок. Убрала руку, а ключ остался в скважине, будто забытый хозяином поутру.

— А что мы скажем?

— Нууу, — протянул я, — что звоним узнать, как там Эйольф?

— Думаешь?

— Ну серьезно, если мы боимся, что с нашим сыном правда может случиться что‐то опасное, — давай?

— Нет, мы… — она запнулась, потом собралась с духом и продолжала: — Не то что опасное, но мы просто хотим развеять свои опасения, что в этом такого, а?

Я втянул воздух и медленно выдохнул. У меня не было ответа на этот вопрос.

— Разве не так, Йорген? — сказала она, глядя на ключ.

— Давай лучше позвоним, — сказал я, — совсем не обязательно заходить в их дом. Надо просто придумать повод для звонка, что сложного‐то. Совершенно естественно, что родители хотят поговорить с собственным сыном.

Вибеке не двигалась. Ее, как и меня, одолевали сомнения. Было ощущение, что мы думаем об одном, у меня такое ощущение возникает часто и всегда меня радует, ведь если нам в голову приходят одни и те же мысли, то это еще сильнее нас связывает.

— Меня от таких вещей совершенно переклинивает, — сказала Вибеке, — как‐то вообще все кажется неестественным, когда прислушиваешься к каждой своей мысли и боишься, что где‐то что‐то не так.

— Согласен, — сказал я.

Она достала телефон, пробежалась по списку контактов, ткнула в иконку.

— Вовсе не обязательно, чтобы за этим что‐то крылось, — сказала она.

Вибеке прижала телефон к уху, а руку пристроила под грудью. Эта женственная поза всегда радует мне глаз.

— Конечно, нет, — сказал я.

— Скорее всего нет.

Она покашляла в ожидании гудка.

Вибеке часто поглядывала на меня, словно каждая пролетавшая секунда подтверждала наши худшие предположения.

— Алло?

Она перенесла тяжесть тела на другую ногу.

— Привет, это Вибеке, мама Эйольфа, я… Дa? А… Ну ладно… дa, но тогда… как чудесно, надо же… Да-да, с удочкой он хорошо управляется, дa, он много рыбачит с дедом… Да, очень, если он рядом. Алло? Эйольф? Привет, сынок, это мама, дa… Хорошо тебе там? Ооо, классно… Чем занимаетесь? Рыбачите, ага… И ты забрасывал удочку много-много раз? Ой, вот дедушка‐то будет доволен… Молодчинка, а теперь что вы собираетесь делать, ну то есть, потом, вечером? К друзьям? Oкей? А они кто? Oкей… А… а тебя никто не обижает? Эйольф? Тебя никто не обижает?

Я сделал шаг к Вибеке, которая тараторила все быстрее. Она раскраснелась, это уж совсем было на нее не похоже. Голос у нее поднялся к самому горлу. Я потянулся к ее руке, хотел прикоснуться к ней, чтобы придержать ее, остановить.

— Эйольф? Тебя не обижают?

Она отодвинулась от меня, отвернулась.

— Скажи, Эйольф, они не обижают тебя?

Есть прекрасное

в скудости

И призывное

в холоде

Возвышенное

в пустоте

Но могу вам сказать

испытав на себе

Богаче не станешь

всё потеряв

Вибеке взошла на крыльцо и повернула ключ. Открыла дверь в дом Хогне. Я вслед за ней шагнул через порог и словно бы снова услышал сохранившиеся в памяти звуки: топочущие, шуршащие, шаркающие лапки, задевающие за все хвосты, грызущие зубы.

Дом окутывал теплый летний полумрак, в щелки просачивались тонкие полоски света, и первое, что я подумал, это что мы крупно лажанулись. Что за дурацкая идея пришла нам с Вибеке в голову — шастать по дому соседей в поисках… вот именно, чего? Как дети малые, ей-богу. В детективных книжках, которыми мы зачитывались в детстве, героями всегда были одиннадцати- или двенадцатилетки с карманными фонариками и лупами, поднимавшие шухер из ничего: «Пятеро тайноискателей», «Братья Харди», «Близняшки Боббси». Вибеке, хотелось мне сказать, Вибеке, так не годится, это безумие, ты директор школы, я работаю в кризисном центре, нельзя это делать, но у меня не хватило духу: так упрямо она нагнула голову, так резко дышала — очевидно, телефонный разговор с Эйольфом ее не успокоил, хотя парень захлебывался от восторга, от того, как ему клево на даче у соседей.

— Какой‐то голос у него был не такой, Йорген.

Я посмотрел на нее.

Я‐то хотел прямиком пройти вглубь дома, потому что если мы действительно собираемся рыскать здесь, как команда сыщиков, то надо делать это поживее, но Вибеке остановила меня в коридоре. Молча показала на мои туфли, будто разговаривать было нельзя, будто надо было соблюдать тишину.

Я, тоже не проронив ни слова, развел руками.

— Туфли, — шепнула она, — туфли сними.

— Ты серьезно?

Она кивнула.

— Господи Иисусе, — пробурчал я.

— Если уж мы решились это сделать, то надо делать как следует.

— Дa-дa.

— Ты сам сказал, когда Видар уйдет в школу, мы заглянем в дом Хогне, это твои слова.

Возразить мне было нечего, хотя идея принадлежала ей. Я согласился, поддержал эту идею и всего несколько минут тому назад был убежден, что так будет правильно и необходимо. Теперь убежденность меня покинула, но я все‐таки сказал:

— Ладно. И что именно мы будем делать?

— Внимательно осмотрим каждую комнату.

Я рассмеялся. Не смог удержаться. Что за глупость.

— Прекрати, — сказала Вибеке, но я никак не мог успокоиться. Она посмотрела на меня жестким, недобрым взглядом. — Прекрати, — повторила она.

Мы превращались в каких‐то незнакомых, чужих людей. Вибеке было не узнать. Да я и сам себя не узнавал.

— Ну ладно, — сказал я, взяв себя в руки, — ладно.

Мы стояли и озирались в коридоре. Я изо всех сил старался избавиться от неприятного чувства, что я, взрослый человек, веду себя как ребенок, поэтому последовал примеру Вибеке и сосредоточился.

Их коридор.

О чем он рассказывает?

На стене, невысоко от пола, крючок в виде супергероя из американского фильма, а над крючком имя: Магнус.

В углу световой меч из «Звездных войн».

Пара кроксов 32 размера.

Футбольный мяч. Вратарские перчатки.

Уголок их ребенка.

Высоко на стене — сетчатые полки для шарфов и перчаток. Пустые. Сейчас лето, а не осень или зима.

Встроенный шкаф с раздвижными дверцами.

Вибеке протянула к ним руки, и, должен признаться, у меня холодок побежал по спине, словно я действительно ожидал увидеть за дверцами что‐то жуткое, а не куртки и обувь.

— Ну что, с коридором все? — спросил я, стараясь, чтобы мой вопрос не прозвучал саркастически или безразлично.

Вибеке раздвинула дверцы, заглянула в шкаф: легкие куртки, туфли, шарфики, пылесос.

— Все, — сказала она.

Я открыл дверь в следующее помещение.

Так мы, переходя из одной комнаты в другую, прочесали весь первый этаж: кухню и угловую гостиную с выходом в сад, крохотную ванную и чуланчик. Больше там ничего не было. Мы отметили, что со времени отъезда Эспена и Марие планировка дома не поменялась, но сам он как‐то изменился. Вибеке сказала, что сразу видно — теперь тут живут люди совсем другого склада, и в ее голосе мне послышалась враждебность или по меньшей мере скепсис, хотя на мой взгляд там не обнаружилось ничего такого, по поводу чего можно было испытывать скепсис. Вибеке не нравился их стиль, не нравились картины на стенах, ей казалось, что у них беспорядок, беспорядок и безликость, сказала она, сделав упор на последнее слово, растянув его, как ругательство: безлиииикость. Меня тянуло сказать, что, кажется мне, мы занимаемся чем‐то, на что не имеем права, тянуло сказать, что это неправильно, сказать, что сейчас в ней говорит как раз ее скепсис, или наш скепсис, — нас приучили быть скептиками, а что касается безликости, то проблема с икеевской мебелью, дешевыми репродукциями и рядами бестселлеров из подборок «Книжного клуба» на полках вовсе не в безликости. Нет, хотел я сказать, нет, Вибеке, тебя раздражает не безликость, а сам их вкус, он кажется тебе дурным.

Но я ничего этого не сказал.

— Ну что, на второй этаж или в подвал?

Вибеке отвела взгляд в сторону.

— Поехали, а, Йорген?

— Поехали куда?

Она сглотнула.

— Меня мучает, что Эйольф… там.

Я крепко сжал ее руки в своих. Тогда я еще думал, что она преувеличивает. Еще считал, что ей нужно успокоиться и посмотреть на вещи трезво.

— Там, — повторил я спокойно. — Ты имеешь в виду — на даче?

— Да, — резко ответила она, — да, с ними, с этими людьми, мы их не знаем, Йорген!

Выдернув ладони из моих рук, она отвернулась и стала подниматься на второй этаж, твердя: — Мы их не знаем! Нельзя было его отпускать! Надо поехать забрать его!

Слушая, как она ходит наверху, я подумал, что человек может выйти далеко за пределы своей привычной идентичности, и мне вспомнились крысы, которые так долго жили в этом доме. Сколько же их было? Сколько поколений крысят выросло в этих стенах? Что за жизнь вели здесь эти серые твари, умеющие долго плыть под водой, прогрызать бетон и жрать отбросы и прочую гадость?

Меня опять замутило. Со мной это нечасто. Ощущение, будто тебя что‐то засасывает. Вообще‐то, вероятность того, что нас ожидает нечто опасное, была микроскопична, но, объективно говоря, она наличествовала. Вероятность того, что пока мы тут ходим и неизвестно чего ищем, с Эйольфом происходит что‐то ужасное, была ничтожно мала, но она наличествовала. Как измерить порог, за которым уже следует откликаться на свои подозрения, свои сомнения, свои страхи? Говорят, лучше перестраховаться, — ладно, согласимся с этим, но всегда ли нужно перестраховываться? Что это будет за жизнь? Мне не нравится подобный подход, я в него не верю. Он озлобляет и ожесточает людей. А я стараюсь видеть в людях хорошее. Я думаю, что все люди желают добра, думаю, что зло — это чудовищная редкость, что зло, которое люди причиняют друг другу, поодиночке и вместе, обусловлено ситуацией. Разумеется, это не значит, что я не вижу зла, настигшего Финна, настигшего Париж, настигшего остров Утёйя… это извечное зло, просто я считаю, что оно не исходит от нас, людей, а… как бы это сказать… находит нас?

Не знаю.

Я много с кем обсуждал это — и на работе, и с родней, и с Вибеке.

Многие считают, что я слишком доверчив, слишком добр, слишком наивен.

Считают, что я типичный скандинав, типичный норвежец.

Что именно мой образ мыслей приведет эту страну — и эту цивилизацию — на край пропасти.

Короче, по лестнице на второй этаж я поднимался в твердом убеждении, что наш Эйольф в надежных руках и что зря мы затеяли эту авантюру.

На стене, над перилами, висели семейные фотографии.

Лицо Стейнара, его безудержная улыбка.

Как-то мы с Вибеке очутились на грани разрыва. Это было в 2002 году. Я вернулся с работы домой. Была среда в начале мая, за неделю до Дня независимости, я хорошо помню тот день, но вспоминать стараюсь как можно реже. Когда я вошел, Вибеке сидела за кухонным столом и плакала. Я подошел и обнял ее, начал было — что случилось, Вибеке, то ли — милая моя, что с тобой, но она перебила меня, сказав не знаю, смогу ли я терпеть это дальше. На следующий день мы проснулись в нашей постели, разбитые и измученные, она повернулась ко мне, обхватила мое лицо своими красивыми ладонями и прошептала: не будем об этом говорить. Обещай мне, что никогда не спросишь меня, что это было, и тогда никогда больше не увидишь меня такой.

Что ж, хорошо.

Она встала, привела себя в порядок, уехала в школу.

Я встал, привел себя в порядок, уехал в центр.

Ничего не знаю и знать не хочу.

Коридор, четыре двери в четыре комнаты. Одна из дверей была открыта, по всей видимости, она вела в спальню Магнуса, потому что на ней висел плакат с изображением Молнии Макквина. Из-за двери доносились какие‐то звуки: в комнате копошилась моя жена. Вскоре она появилась оттуда, лицо у нее пошло красными пятнами.

— Ну?

Она пожала плечами: — Нет. Ничего.

Я, как бы в подтверждение, кивнул, то ли Вибеке, то ли самому себе, прошел мимо, ощутив излучение ее тела, и толкнул дверь в следующую комнату.

В супружескую спальню Стейнара и Лив Мерете.

Довольно гадко было беспардонно заваливаться туда. Вообще‐то не принято запросто захаживать в чужие спальни, как‐то это неприлично, я, во всяком случае, так считаю. И всегда так считал. Когда я, например, прихожу в гости к людям, переехавшим на новое место, и хозяйка зовет: ну пойдем, Йорген, покажу, как мы устроились, я чувствую неловкость, если мне предлагают заглянуть в спальню. Хотя чаще всего никто особенно и не настаивает. Просто приоткроют дверь и бросят небрежно что‐то вроде ну, а тут вот мы спим.

И однако мы с Вибеке стояли в их спальне. Ощущение, что мы делаем нечто совершенно непозволительное, было прямо в воздухе разлито… но надо — значит, надо.

Занавески были задернуты, и пахло, как бы это сказать, тускло. Или, может, это моя фантазия нарекла этот запах тусклым. Может, они, уезжая на дачу, всего-навсего не успели проветрить комнату и заправить постель. Далеко не у всех в спальне царит идеальный порядок, у нас с Вибеке точно нет, в нашей спальне просто невероятный кавардак, и я часто слышу от Вибеке, что она была бы счастлива, если бы у нее в спальне было прибрано.

Это мне говорится, конечно. Аккуратность мне совсем не свойственна, увы. Mама называет меня росомахой.

Неожиданно в комнате зажегся свет. Обернувшись, я увидел, как от выключателя возле двери отдернулась рука Вибеке. Вибеке отвела глаза.

Двуспальная кровать. Два небрежно отброшенных одеяла, две подушки. Белые простыни в синий цветочек. Слева от кровати большое окно, занавешенное довольно тяжелыми шторами. Я бы не мог заснуть с такими, мне нужно, чтобы в спальню проникало немного света. Я подумал, что либо Лив Мерете, либо Стейнар предпочитают спать в кромешной тьме. Может быть, у кого‐то из них, или у обоих, проблемы со сном, кто их знает.

Сосновый пол настелен давно, лак уже сильно стерся.

Справа от кровати — простой икеевский белый одежный шкаф. У изголовья кровати — сундук. Похоже, достался им в наследство, подумал я: покрашен в коричневый цвет, сверху какие‐то узоры. На сундуке в беспорядке свалена одежда.

Напротив кровати — письменный стол, довольно новый на вид. На нем бумаги, всякая мелочовка, какие‐то бумажные клочки, лампа, макбук.

Помнится, мы с Вибеке довольно долго просто стояли и озирались.

Кажется, уже тогда мне пришло в голову: эта комната не похожа на спальню Стейнара.

Может быть, это теперь мне кажется, будто тогда мне это сразу пришло в голову, что, мол, это не спальня Стейнара, но я думаю, что так оно и было. Думаю, эта мысль меня поразила внезапно и мгновенно, словно мы зашли не в тот дом.

— Что будем дальше делать? — спросила Вибеке.

Голос ее звучал вяло и устало.

— Даже и не знаю, — сказал я.

Думаю, я выглядел ровно так же, вялым и растерянным. Наша паника, назовем это паникой, улеглась, и мы просто стояли посреди чужой комнаты и оглядывали ее. Ну и что нам было делать? Всю ее перерыть? Шарить по шкафам, лезть под кровать, выдвигать ящики стола?

Я смотрел на тумбочки, стоявшие по обе стороны кровати, точно стражи тех людей, что живут здесь, спят здесь. Я чувствовал, что меня грубо влечет к этим тумбочкам. А что лежит в моей тумбочке? Паспорт, членские рассылки от фан-клуба, брелок для ключей с эмблемой «Вест Хэма», папка с разными документами, наручные часы, которые давно не ходят. Рисунки, которые в детстве дарили нам сыновья. У меня же ни в чем нет системы. А что держит в своей тумбочке Вибеке?

Этого я вспомнить не мог. Да я попросту не знал, что у нее там лежит.

— Что?

Вибеке смотрела на меня странным взглядом.

— Да нет, ничего… — ответил я.

— Ну что такое?

— Ничего, — повторил я, — просто я подумал, что не знаю, что лежит у тебя в прикроватной тумбочке.

— У меня? — Она покачала головой, раздраженно, как мне показалось, и на меня опять накатило тяжелое предчувствие, что наша самодеятельность не доведет нас до добра. — При чем тут моя тумбочка?

— Ну, — попытался я объясниться, — просто вот стою здесь, смотрю на их тумбочки и сообразил вдруг, что не знаю, что ты держишь в своей, но это неважно, я не про это, у меня нет ни малейшей потребности знать, что ты там держишь…

— Йорген, постой…

Я не унимался: — Я имею в виду, что если бы кто‐нибудь хотел здесь что‐нибудь спрятать, то…

— Господи, Йорген, — сказала она, вздохнув, и подошла к тумбочке с левой стороны кровати. Там спал Стейнар, мы оба это поняли, поскольку блеск для губ и резиночки для волос лежали справа. — Господи, — пробормотала она снова и села на кровать.

Я собирался сказать, что, может, не стоит садиться на кровать, надо вести себя осторожнее, мы же не хотим, чтобы они заметили, что мы тут шарили; но удержался.

— Ну ладно, — сказала она, выдвигая ящик. — Даже не верится, что я способна на такое.

Я подошел к письменному столу. А что еще мне было делать? Мы уже к ним зашли, надо было довести дело до конца. Это Лив Мерете своим ключом навела нас на такие мысли, хотела она того или нет.

На жену я не смотрел. Она возилась возле кровати, я возился у стола, мы друг другу не мешали. И мы оба отлично на слух определяем, чем каждый из нас занят. Иногда тот факт, что мы с Вибеке настолько изучили друг друга, сильно действует на нервы, но это несправедливые и глупые чувства. В них нет ничего хорошего, ничего конструктивного, однако они существуют, как и вообще в мире существует много всякой гадости, и мне все чаще приходит в голову мысль, что многое в нашей жизни определяется умением разобраться во всем сущем и выработать свое отношение к нему.

Я часто разговариваю о таких вещах с сыновьями.

— Дерьмо существует, — говорю я без обиняков.

— Полностью оно никогда не исчезнет, — говорю я.

— Так что, — говорю я, — как вы с ним поступите? Будете его культивировать или как?

И мы с мальчиками дружно смеемся, раз уж выдался такой день приколов.

А иногда мне, наоборот, приятно, что мы с Вибеке изучили друг друга так хорошо, этот факт вселяет приятное чувство надежности бытия. Для такого, как я, надежность — самое важное.

Перебирая бумаги в ящиках стола — счета, два билета на спектакль под открытым небом, школьные документы, — я слышал, как за спиной у меня возится Вибеке. Ее руки были заняты работой, они делали то же, что и мои: перебирали вещи. И вдруг перестали. Я сразу это услышал. Ее сомнения явно считывались и тогда, когда мы рылись в чужих вещах, и когда вдруг прекратили.

Ничего, совершенно ничего неожиданного в их вещах не было. Все абсолютно обыкновенное, бесконечно обыкновенное.

Я услышал, что Вибеке остановилась.

— Ничего нет, — сказала она.

Я обернулся.

— У тебя тоже ничего?

Я покачал головой.

— Надо просто забыть все это, Йорген, — сказала она и двинулась ко мне. — Забыть это, — повторила она, — и не лезть в чужую жизнь.

Она положила ладонь на мое плечо. Я обнял ее и не отпускал.

— Да, — сказал я.

— Даже не понимаю, с чего это мы, — сказала Вибеке.

— Не думай об этом.

— Этот ключ, он… он будто включил что‐то у меня в головe.

— Для того ключи и нужны, — усмехнулся я.

И еще крепче обнял жену.

— Не смешно, — тихонько сказала она.

— Нет, конечно, — сказал я, — мне тоже не смешно, мы сваляли большого дурака, тут ничего не попишешь. Но теперь закроем за собой дверь, пойдем домой и будем радоваться скорому возвращению Эйольфа, хорошо?

— Ладно.

— Помнишь, сколько тогда у Эспена и Марие развелось крыс? — спросил я, начиная наводить порядок на письменном столе. Я старался класть все вещи на свои места.

— Жуть, — сказала она, вздрогнув. — Вот уж мерзкие существа.

Я засмеялся:

— Помнишь, Эспен поймал одну в мешок? Она сидела у них в мусорном баке как‐то утром, когда они отодвинули шкафчик?

— Ой, госсподи, — воскликнула Вибеке; она явно давно не вспоминала об этом. — Он тогда вышел в сад и хряснул мешком с крысой о мощеную дорожку?

Я кивнул. — Да уж, сил он тогда не жалел.

А потом показал на кровать и тумбочку рядом с ней, где уже порылась Вибеке.

— Ты все положила, как было?

— Дa, — сказала она, — но раз уж ты спросил, пойду проверю еще разок.

Вибеке вернулась на другую сторону кровати. Я подошел к «своей» тумбочке.

— Посмотрю здесь, — сказал я, выдвигая ящик Стейнара.

Там лежали какие‐то бумаги. Я их приподнял.

Я не сразу среагировал на то, что увидел. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы уяснить, что это. Мобильный телефон. Ничего странного в том, что в ящике валяется старый телефон. У меня самого тоже, и даже не один.

— Вибеке, — сказал я, чувствуя, как кинуло в жар кожу и как похолодело в животе.

— Что?

Схватив телефон, я зажал его в ладони, и мне страшно захотелось жахнуть его о каменные плиты перед домом, как Эспен тогда хряснул крысу.

— Вот, — сказал я.

— Что?

— У него этот телефон был с собой в Лондоне.

Взгляд у нее заметался.

— И что?

— Этот телефон Стейнар брал с собой в Лондон. И его там украли.

Странно бывает оглядываться на совершенные тобой, в одиночку или за компанию, действия, которые — как бы это сказать? — вроде бы и не твои. Будто у твоей личности время от времени обнаруживаются качества, свойственные не тебе, а кому‐то другому. В моей взрослой жизни такое случалось, но нечасто.

Как раз такое качество проявилось в тот раз, спустя неполные полчаса после того, как до меня в спальне Стейнара и Лив Мерете дошло, что я держу в руке тот же самый телефон, который видел в руке Стейнара в ту первую ночь в Лондоне, тот телефон, про который он мне сказал, что его украли.

Нас это открытие подкосило.

Всего пара минут ушла у нас на то, чтобы, не проронив ни слова, вскочить в машину и выехать из поселка. Мы стремительно миновали склад, где торговали всякими пиломатериалами, свернули и поехали вдоль реки, мимо горных выработок, в горы.

С дороги Вибеке позвонила Рагнхильд и договорилась с ней насчет Видара. Голос у нее звучал натянуто, на вопросы она не отвечала, сказала только, что мы не сможем зайти за Видаром после школы, и попросила Рагнхильд забрать его к себе.

Тетка Видара наверняка хотела знать, что стряслось, но у сестер так уж заведено, что их дети запросто ходят домой друг к другу, когда им заблагорассудится, и в тот день нам это очень пригодилось, позволило обойтись без объяснений.

После того как мы нашли телефон, мы не сказали друг другу ни слова. Дунули из спальни, промчались по коридору второго этажа, протопали вниз по лестнице и ринулись прочь из этого дома, уже не осторожничая, в объединяющем порыве негодования. И мысль у нас наверняка была одна и та же: так мы и думали, так и знали.

День был светлый, чудесный; мы были мрачны и исполнены решимости.

Мы пробовали оживить телефон, но он сдох с концами, а у нас не нашлось подходящей зарядки, не говоря уж о том, что пароль мы бы никогда не вычислили, так что попытки свои мы прекратили. Может, на самом деле нам и не хотелось увидеть то, что, как мы подозревали, могло в нем оказаться?

Примерно через полчаса, когда мы, огибая с севера соседний поселок, проезжали мимо заброшенного дома ювелира, в учениках у которого много-много лет назад ходил мой отец, Вибеке, сидевшая на пассажирском месте, по‐библейски — так мне показалось — воздела руки и тяжело опустила их на приборную доску. Я прямо слышал ее голос, ее слова, хотя вслух она ничего не произнесла.

Eще через четверть часа, когда мы доехали до богатых рыбой озер, так любимых моим отцом, — увы, во времена моего детства в этих местах возвели уродливые конструкции подстанции ЛЭП, — Вибеке повернулась ко мне и спросила:

— А что будем делать, когда доберемся до места?

Я был погружен в мысли о том неполном годе, что отец провел в ученье у ремесленника. Тот был совершенно чокнутый, рассказывал отец, звали его то ли Глервид, то ли как‐то вроде того, в общем, какое‐то совершенно невозможное имя. Позже открылось, что свою жену он держал в хлеву на привязи вместе с коровами, там же он ее и убил или просто заморил голодом. До меня доходили слухи, что в соседнем селе один писатель сочиняет роман по мотивам той истории. Кажется, писатель — дальний родственник ювелира. Дa уж, откуда только эти писатели не черпают вдохновение. Отец всегда кроет этого ювелира на чем свет стоит. Я не раз слышал от него: надо было мне этого нелюдя прикончить, и, я думаю, отец и правда мог бы это сделать. Око за око. И зуб за зуб.

Вибеке положила руки на колени.

— Так что будем делать? — спросила она снова.

— Не знаю, — отозвался я.

— Одно из двух, придется либо выложить все начистоту…

— Мы не можем.

— Не можем чего?

— Выложить все начистоту. Что мы приехали, потому что думаем, что он…

— Что он — что?

У гостиницы перед старым мостом через пролив мне пришлось сбросить скорость, потому что впереди тащился трактор. До их дачи оставалось меньше часа езды. Мы отлично знали, где она находится, хотя раньше никогда у них не бывали, потому что зубной врач вложился в лыжный подъемник в том месте и, если я ничего не путаю, у семьи Хеге Ирене, той, что сбила лису, тоже дача где‐то рядом.

Мост под нами ходил ходуном, и я вспомнил, что последние лет десять в газете не раз писали: он настолько ветхий и разбитый, что так и жди несчастья.

— Мы не можем, — сказал я.

— А?

— Выложить все начистоту. Не можем, и все. Скажем, что так вышло, что Эйольфу требуется срочно вернуться домой вместе с нами.

— Трусишь, — еле слышно сказала Вибеке.

— Что? — переспросил я, хотя прекрасно ее расслышал.

— Ты трусишь.

— И что? — сказал я. — Не вижу в этом сейчас проблемы. Я трушу, да.

В этом вся Вибеке. Она просто не способна говорить неправду, и я очень сильно люблю ее и за это тоже. Я не такой правдолюб. Был бы я таким, не удержался бы на своей работе.

— Мы выясним…

— Что выясним? — перебила меня моя лебедушка.

— Мы выясним, где их дом, — сказал я как можно спокойнее, бумкая с моста.

Чтобы дать мне дорогу, трактор съехал в карман. Проезжая мимо, я глянул туда краем глаза и увидел, что водителя я знаю, это был Альфред Юрдет из одного села неподалеку, он еще увлекается ретроавтомобилями. Я поднял руку и кивнул ему.

— Выясним, где их дом, — продолжал я, — а им скажем, что приехали потусить с ними.

— Потусить?

— Да, — сказал я, повернув голову к Вибеке и все‐таки посмотрел ей в глаза. — Я хочу разобраться, в чем тут дело.

Расположенный на западном склоне дачный поселок был рассчитан на тридцать семей. Большинство домов возвели в девяностые. Поблизости имелись и другие дачные участки, где пошикарнее, где попроще. Такие дачки, как здесь, мог позволить себе почти любой человек, так что многие стремились заиметь домик именно тут, где было хорошо и зимой, и летом, да, пожалуй, и осенью: вокруг раскинулись ягодные места. Мы свернули на гравийную дорогу, ведущую к одной из парковок поселка, и я сбросил скорость.

— И как ты собираешься их искать? — спросила Вибеке. Я видел, как сильно ее напрягает неловкость ситуации.

Мы въехали на стоянку, и я остановился чуть в стороне от припаркованных машин, не заглушая двигателя.

— Смотри, — сказал я и вытянул руку.

Она посмотрела и тоже увидела.

— Их машина, — сказала она.

— Слушай, Вибеке, — сказал я, пристроив автомобиль между красным «опелем» и черным «тураном», — думаю, нам надо включить голову и представить себе, что все происходит двадцать лет назад или вроде того и мы спонтанно решили навестить сына, отправившегося с соседями на их дачу погулять в горах. Мы никого ни в чем не подозреваем, просто приехали насладиться природой, хорошо?

— Ну пусть.

— И двадцать лет назад, — развил я свою мысль голосом, который не вполне узнавал, и словами, которые не походили на мои, — двадцать лет назад, что бы мы сделали? Мы бы совершенно расслабились. Приехали бы в поселок, нашли их машину и пошли себе дальше пешком, посматривая, нет ли на каком‐нибудь участке людей, и мы бы их спросили и…

Вибеке отстегнулась и открыла пассажирскую дверцу.

— Такой тон тебе не идет, — сказала она, ступая на посыпанную гравием площадку. Дверца захлопнулась.

Нда, подумал я про себя, согласен. Не особо он мне идет, это точно.

Я не нашелся, что сказать, и просто вышел из машины. Зной приятно мешался с горной прохладой. Для меня мало что на свете сравнится с этим напитанным ароматами воздухом мест, где растет пушица, летают орел и сокол, прячутся куропатки. Обидно, что походник из меня вышел никудышный, и это при таком‐то отце. Я же, можно сказать, родился с походным ножом в руке. С раннего детства я ночевал с отцом в палатках, но по мере взросления меня все сильнее тянуло к «Вест Хэму» и к психиатрии. Я знаю, что отец переживает из‐за этого. Знаю, о чем ворчит он себе под нос, и, может статься, он в чем‐то и прав.

Вибеке подошла ко мне, взяла за руку и улыбнулась довольно теплой улыбкой. Я удивился.

— Не думай об этом, — сказала она.

— О чем я не должен думать?

— О том, что я сказала. Как я это сказала. Вот о чем.

От Вибеке такое нечасто услышишь. Примерно раз в високосный год, а то и реже. Большей частью она упрямо стоит на своем и собственные ошибки признавать не желает. Я‐то совсем не упертый, это всем известно, и одна из моих относительно положительных черт, это что я очень легко — слишком легко, по мнению Вибеке, — признаю, что ошибся.

Ты себя принижаешь, говорит Вибеке.

Ей это не нравится, я знаю. Она считает, что мужчина не должен так легко сдаваться.

— Ну что, договорились? — спросила Вибеке.

— Договорились o чем?

Она вздохнула. Наше смехотворное ребячество изнуряло нас.

— O том, для чего мы приехали, — сказала она удрученно, — что будем говорить и как будем держаться.

— Вибеке, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал авторитетно, а это не вполне мне удается, — придется нам импровизировать, как говорят музыканты. Мы же не знаем, как все повернется. Мы приехали, потому что захотели их навестить, вот приспичило нам, такие уж мы спонтанные. Договорились?

Навстречу нам со стороны гор шел мужчина, и Вибеке не успела ничего сказать. Она выпустила мою руку, и я заметил, что она задышала чаще. А вдруг там, впереди, произошла какая‐то катастрофа? А вдруг мы накликали ее своими подозрениями? Вдруг где‐то наверху, в горах, лежит искалеченный мальчик, изувеченная женщина… в общем, вдруг случился армагеддон?

Вдруг и правда?

Разве не могло такое быть?

А этот человек, что спускается с гор, вдруг он скажет: лучше не ходите туда, там такой ужас приключился.

На нем были темно-коричневые горные ботинки, укороченные брюки цвета хаки, плотная клетчатая рубашка и жилетка. Я бы дал ему лет 60, и видно было, что он проводит в горах много времени, прямо как мой отец. Мне этот человеческий тип знаком. Таким бы хоть всю жизнь с круч не спускаться, они терпеть не могут ни город, ни деревню, ни время, в которое им выпало жить.

Мне это и нравится, и не нравится.

Как многое другое на свете.

— Так-так, — сказал он, подойдя поближе.

Ему явно хотелось пообщаться.

— Угу, — сказал я ровно так, как обычно говорят там, откуда я родом.

Поравнявшись с нами, мужчина остановился.

— Ничего сегодня денек, — сказал он.

— Ничего, — сказал я, озираясь по сторонам и как бы демонстрируя, что согласен с его оценкой дня, погоды, воздуха; я еще и губы растянул в улыбке.

— Мы ищем один дом, — вступила в разговор моя жена, — ну, семью, — и она назвала их фамилию. У нее не было настроения болтать с незнакомым человеком о пустяках. — Не знаете, где их найти?

Мужчина засмеялся, и засмеялся тем особым смехом, какой я уже научился узнавать: все так смеялись, когда речь заходила о нашем соседе.

— Да уж, — сказал он, покачав головой, — тут вряд ли кто не знает Стейнара и его жену.

Я усмехнулся.

Вибеке была серьезна.

— А вы им родственники, да?

— Нет, — сказала Вибеке. — Не родственники.

— А-а, — протянул мужчина и повернулся в сторону склона. Показал наверх. — Вон, видите тот красный дом?

Я обвел горушку взглядом и увидел их дачу. Кивнул.

— Или они сидят загорают возле дома, или возвращаются с озера Литлетъенн. Стейнар с сыном встретились мне утром, когда шли на озеро. С ними еще другой мальчик был. Сидел у Стейнара на плечах.

Для меня нет ничего хуже, чем наши людские низменные чувства. Подозрительность, зависть, неумение радоваться успеху других. Желтый огонек в глазах, когда нашим знакомым идет в руки удача. Хотя, пожалуй, глупо говорить, что нет ничего хуже. Нет ничего хуже войны. Насилия. Нет ничего хуже того, что выпало на долю Финна. На долю других моих парней: сидят и пальцы гнут, стоят перед центром и курят, курят. Не представляют себе, как с жизнью справиться. Но ведь можно с определенной весомостью утверждать, что как раз низменные чувства и порождают в жизни все самое ужасное?

Конечно, так можно философствовать до бесконечности.

В разговорах с моими парнями мы часто касаемся темы правды. Многим из них просто-напросто неизвестна настоящая правда о прожитой ими жизни. Им доступны чувства, вызванные прожитым, но чем эти чувства порождены, они не знают. Бывает, их воспоминания — тяжелые, невыносимые воспоминания — из одних только чувств и состоят. У одного из ребят, с кем я плотно сейчас, когда пишу эти строки, работаю, — это проявляется очень осязаемо. Он один из моих самых трудных подопечных за все время работы — не потому, что его история ужаснее других, нет, она даже не дотягивает до той, что снедала Финна. Но потому, что у него совсем нарушено представление о правде, если это можно так назвать. В его жизни нет ничего основательного, все имеет одинаковую ценность — фантазии и воспоминания, — и все основывается на голых чувствах. На днях по радио передавали песню начала 2000‐х годов, и он как закричит, и кричит, кричит… Когда он успокоился через несколько часов, то не мог объяснить, почему он так жутко кричал, и я уверен, что он и сам этого не знает.

Но чувство, которое вызвало этот крик, он знает хорошо.

Он — Эйгиль — дает своим чувствам названия цветов.

Так вот это было зеленым.

Подозрительность, зависть.

Я действительно терпеть этого не могу. Чуть ли не первое, чем меня покорила Вибеке со всем ее колоритным семейством, так это широта взглядов. Там, где мы живем, это редкое явление, здесь все мастера уничижительных характеристик. Сойдет для сельской местности, говорим мы, отведав изумительного угощения; ну что же, умеет устроиться, говорим мы, узнав об односельчанине, достигшем успеха в большом мире. Так уж у нас принято, такой тут неколебимый обычай, и тем более вдохновляет — или раздражает — встреча здесь с таким семейством, как родня Вибеке: у них тон совсем иной, культура иная, они словно пришельцы из других краев, где люди учились на примерах, отличных от тех, что были у нас. В их роду говорят то, что думают. И все радуются успехам других, даже Карианне, более сложная натура, чем остальные. Даже она обладает этим качеством — широтой взглядов. Я точно научился у них многому. Сегодня я не тот, кем был двадцать лет назад, а ведь я унаследовал массу довольно гадких черт от собственной родни, особенно по отцовской линии. Но я изо всех сил стараюсь избавиться от этого наследства, и теперь подобные гадости только в редких случаях выходят на поверхность.

Однако случается всякое.

Случается, что выразить себя удается только с помощью низких и подленьких чувств. Или, иначе говоря, случается, что только эти недостойные чувства помогают справиться со сложной ситуацией.

Должен признаться, как раз такие чувства нахлынули на меня, когда случайно встреченный мужчина поведал, что мой сынишка сидел у Стейнара на плечах.

Мы заметили ее, подойдя к даче поближе. Лив Мерете стояла на просторной верандe, обращенной на запад, и вытряхивала половичок. Волосы она убрала под косынку, завязанную узелком на лбу, а надеты на ней были рубашка в красную и белую клетку, тоже завязанная узлом на талии, и легкие брюки. Мне было совестно смотреть на Лив Мерете, ведь всего пару часов назад мы с женой по‐хозяйски шарили в ее спальне.

А выглядела она просто шикарно.

Просто шикарно. Не преувеличиваю.

В очередной раз меня поразило, насколько хорошо она несет свою миловидность, наверняка сознавая, что привлекательна значительно выше среднего, но не педалируя этого. Мне это по вкусу, меня отталкивают люди, уделяющие своей внешности слишком много внимания, у меня на таких аллергия.

— Стоит, красуется, — сказала Вибеке, словно прочитав мои мысли, но не согласившись с ними, а подчеркнув, что я ошибаюсь, что Лив Мерете как раз тем и озабочена, как бы покрасоваться.

Так бывает с теми, кто долго женат. Проходит несколько лет, и они начинают думать мыслями друг друга и дышать воздухом друг друга. Временами это утомительно, но зато навевает приятное ощущение надежности бытия.

— Боженьке своему молится, — вырвалось у жены.

— Эй, Вибеке, — сказал я, — сейчас ты не вполне справедлива. Но если даже и так, что в этом страшного?

Она не ответила. Мы остановились на склоне. Лив Мерете вот-вот нас заметит.

— Ишь, стоит, половики вытряхивает, — сказала Вибеке.

— Тсс, — сказал я, — что уж, людям и половики нельзя вытрясти?

Вибеке на это ничего не сказала.

Что теперь — идти дальше или стоять здесь?

— Никак не могу ее раскусить, — сказала Вибеке.

— Оно и не странно, ты ее практически не знаешь.

— Так ведь и ты тоже?

— Ну да, — ответил я, и это была правда, — что, кстати, странно, учитывая, что мы живем с ними бок о бок и что Стейнара я знаю так хорошо.

— И как же хорошо ты его знаешь?

Я пожал плечами; похоже, надвигалась очередная глупая ссора.

Лив Мерете еще нас не заметила. Вытрясла половичок, перекинула его через перила и, отерев лоб рукой, развернулась и ушла в дом.

— Ну и что теперь?

Лив Мерете опять вернулась на веранду, и я не успел ответить. На этот раз она вынесла коврик побольше, уложила его на перила и давай выбивать со всей силы, так что пыль поднялась столбом. Интересно было наблюдать за ней, она как будто приоткрылась нам. Я отчетливо помню, что подумал: такой, как сейчас, я не вижу ее у нас в поселке, в соседском доме, — здесь она будто бы свободнее, сильнее, радостнее.

Так ли это было на самом деле?

Соответствуют ли действительности подобные мысли о людях, или это просто извечно беспомощное толкование чужих жизней, в которые нам нет доступа?

— Вот такую бабу и хотят, собственно, все мужики, — выдала Вибеке.

Необычно было услышать такое от Вибеке. Она сама женщина хоть куда, и прекрасно это знает, таких, как моя жена, у нас в поселке еще поискать, а уж соображает она в сто раз лучше всех их, вместе взятых. Я, честно, не припомню, чтобы она раньше что‐то подобное говорила. Это я, дурак, мог ляпнуть что‐нибудь в таком духе, если чувствовал соперника в мужике, который слишком уж явно хотел общаться с Вибеке больше обычного, — отец кого‐нибудь из учеников, чем‐то впечатливший Вибеке, или коллега по школе, а то и человек, чье имя она вдруг начинала упоминать слишком часто, вроде того Ховарда. Несколько лет назад этот Ховард постоянно возникал в рассказах Вибеке, когда она ездила на курсы в столицу, я от нее только и слышал: Ховард в понедельник сказал то, Ховард говорит это, я от его имени просто на стенку лез. А по прошествии нескольких месяцев оно сошло на нет.

Сошло на нет, и все, больше я имени Ховарда не слышал.

И теперь я не мог решить, стоит ли мне сейчас отвечать Вибеке. Сказать, например, «дa уж, дамочка секси» и засмеяться — или, наоборот, одернуть ее: «Господи, ну что за чушь ты несешь». Я мудро удержался и оглянулся по сторонам:

— Красиво здесь, в горах. Может, и нам стоит подумать о даче? Мы же раньше собирались.

— Фантазер ты, Йорген, — сказала жена.

Лив Мерете выбила свой половик и теперь развешивала его на перилах.

Вибеке решительно двинулась вверх по склону. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней. Тем более что она уже преувеличенно радостно крикнула «привет» и помахала рукой.

Красивая женщина на верандe повернулась в нашу сторону.

Замерла.

Я внимательно следил за всеми ее движениями.

Помню, я еще подумал: Смотри в оба.

Она улыбнулась.

Слегка покачала головой.

Вскинула брови.

— А… привет? Это… это вы?

Мы подошли к верандe и остановились в паре метров от нее. Я изо всех сил старался казаться невозмутимым. И Вибеке тоже, видел я. Не очень‐то просто казаться прямым, простодушным человеком, когда ты притворяешься и ведешь двойную игру.

Ответила ей Вибеке. По тому, как она держалась, я видел — да что там, я это чувствовал по окружающему ее воздуху, — что она решила взять дело в свои руки, хотя всего несколько минут назад дала мне понять, что разруливать ситуацию должен я. Но теперь передо мной была та Вибеке, которую я хорошо знал, — директор школы, моя жена.

— Нууу, — сказала она, громко рассмеявшись, — мы наверно выглядим по‐дурацки, но тут вот какая история: сидели мы себе дома, скучали, один сын у вас на даче, другой в гостях у моей сестры, и Йорген вдруг говорит, а давай просто сядем в машину и поедем куда глаза глядят, у нас же выходной, ну и поехали кататься… знаешь, как это иногда бывает, когда едешь и едешь наобум? А потом где‐то через час я говорю, слушай, Йорген, а давай зарулим в дачный поселок, может, они сейчас как раз там.

Она повернулась ко мне.

— Ведь так, Йорген?

Играла она бесподобно.

— Так, — улыбнулся я.

Она снова повернулась к Лив Мерете.

— Ну надо же, — сказала соседка, — какие вы молодцы! Входите, входите.

И она распахнула дверь на веранду.

— Проходите, пожалуйста.

— Где он? — спросила Вибеке, не в силах больше притворяться. Голос прозвучал резко, плечи напряжены, скулы сведены.

— Кто?

— Эйольф.

— А, — сказалa Лив Мерете, — они пошли на озеро Литлетъенн ловить форель. По мне, так погода для этого слишком ясная, да и пораньше бы надо было идти. Но Стейнар наверняка сумеет устроить из этого целое представление, так что все будет хорошо.

Во мне бурлила сила

легко, неукротимо —

как хорошо мне было!

Давно прошло то время…

Я чувствовал, что мы капитально ошиблись, что мы лажанулись по всем статьям. Мы совершенно неверно истолковали поведение Лив Мерете, и наше восприятие ситуации не имело ничего общего с действительностью. Не было ночных лондонских хождений, не было разъяренной жены, хлопающей дверцей автомобиля, не было отчаявшейся жены за живой изгородью, апатичной жены в окне второго этажа, развеселого соседа, мобильного телефона в спальне. Все это показалось нам тогда ужасной, неловкой оплошностью.

Странно вспоминать это сегодня.

Как же мы были правы.

Только не знали, в чем.

Да та ли это женщина, рядом с которой мы жили бок о бок? Мне никак не удавалось совместить этот образ с образом нашей вечно прячущейся соседки, о жизни которой я успел нафантазировать всяких ужасов: что над ней за закрытыми дверями их дома издеваются, что ее унижает, пинает и бьет психически неуравновешенный муж, являющий миру лучезарное лицо, именно чтобы скрыть свое темное, человеконенавистническое нутро.

Лив Мерете пригласила нас в свой просторный одноэтажный дом в народном стиле. Внутри все выглядело очень аккуратным и добротным; похоже, обстановку недавно обновили. Мы прошли за хозяйкой в середину комнаты, где у них стояли стол, диванчик и два кресла. Справа разместился кухонный уголок. Конечно, никаких перегородок — теперь никто уже не прячет кухню за притворенной дверью. В другой части домика, который Лив Мерете показывала нам улыбаясь и с теплотой в голосе, были просторная ванная и три спальни: родителей, сына и еще одна.

Показывая нам эту последнюю спальню, она как‐то стушевалась, замялась, вроде бы даже не зная, что и сказать, будто эта комната предназначалась для человека, о котором она не может говорить, подумал я тогда, но, может, это было что‐то другое.

Тогда у меня не было времени поразмыслить над этим, потому что Лив Мерете быстро справилась со своей минутной заминкой и повела нас назад, туда, где из духовки распространялся приятный аромат выпечки. Хозяйка пригласила нас сесть, показав рукой на стулья, стоявшие под широким окном возле обеденного стола, и сказала:

— Какая приятная неожиданность! Я часто думаю — до чего жаль, что люди больше не заходят друг к другу запросто. Сидим по домам и практически понятия не имеем, как живут другие, не смеем постучаться к соседям, даже чтобы просто одолжить сахара, муки или соли, одна мысль о том, чтобы заглянуть к кому‐нибудь без приглашения, кажется дикой, разве не так?

Никогда раньше я не слышал от нее такой пространной тирады.

Я ее просто не узнавал.

Вибеке, похоже, отбросила все свои подозрения и с большим облегчением согласно качала головой и улыбалась сердечной улыбкой:

— Именно, именно, и это, конечно, глупость!

— Кофе? — спросила Лив Мерете и взглянула на старые часы, висевшие на стене в углу возле раковины, рядом с полочкой для специй. — Я думаю, раньше чем через час они не вернутся.

— От кофе не откажемся, — сказала Вибеке, — а вообще, я и сама много думала о том, что в какой‐то момент в обществe сложились такие строгие и незыблемые правила, что люди разучились вести себя естественно, и это проявляется во всем, ходим и косимся друг на друга, как сычи.

Ходим и косимся друг на друга, как сычи.

Мне кажется, Вибеке вовсе не собиралась говорить ничего подобного.

Мне кажется, у нее и в мыслях не было произносить слова, из‐за которых мы все трое, сидя на кухне дачного домика — очень аккуратного, кстати, — разом невольно подумали о том, как устроены наши соседские отношения, но получилось именно так.

Возникла минутная пауза. Потом Лив Мерете рассмеялась, отвернулась от нас и потянулась к навесному шкафчику, чтобы достать кофейные чашки. Она привстала на носках, и ее изумительно сложенное тело предстало в совершенно неотразимом ракурсе.

— Ну да. Значит, придется как‐то противостоять этому, верно? — сказала она, повернувшись к нам лицом, и поставила на стол три чашечки. — Вот вы же приехали к нам, и это очень здорово. Вам с молоком?

Кивнув, я впервые открыл рот. — Да, пожалуйста, — сказал я, — забели немножко. Хорошо иметь дачку в таком месте.

— Дa, нам здесь очень нравится, — отозвалась она, — мы купили этот дом несколько лет назад и подремонтировали немножко, и да, мы очень рады, что у нас есть такая дачка. Главное, найти время, чтобы приезжать сюда почаще.

— Места‐то отличные, — заметил я, — здесь и зимой, и летом чудесно.

— Дa, — сказала Лив Мерете.

— А что там такое в духовке? — показала Вибеке.

— Булочки с корицей, — засмеялась Лив Мерете. — Я не особо умелая хозяйка, не то что моя мама. Когда мальчики уходили утром, я у них спросила, чего им больше хочется, и они попросили булочки с корицей, и чтобы посыпать сахарной пудрой, ха-ха-ха.

— Вот ведь как, — усмехнулась Вибеке.

— Ну что, может, возьмем чашки и переместимся на воздух?

Лив Мерете пошла к двери. Я видел, что моя жена разглядывает ее фигуру, как это, кажется, вообще принято у женщин, но в то же время у меня создалось впечатление, что она Вибеке определенно понравилась.

— Даже не знаю, что может быть лучше, — сказала хозяйка, переступая порог (она шла впереди нас), — чем сидеть вот так на верандe и просто чувствовать, что ты существуешь.

Мы следовали за ней, оба ошарашенные тем, что встретили здесь, тем, как повернулся этот день, и когда мы вышли на воздух, на солнышко, жена обвила рукой мою талию — крепко, надежно, по‐доброму, — и я почувствовал, что можно забыть о наших дурацких подозрениях.

Kен Арвe позвонил, когда мы грелись на веранде под лучами солнца. Он со мной работает, этот Keн Aрвe, крепкий такой парень, вырос в большом городе на западе Норвегии. Как многие другие, в психиатрию Кен пришел, испытав в жизни всякого. Начинал он как музыкант-ударник и вышибала, потом заделался барменом, а когда женился и пошли у него детишки, стал подыскивать себе работу, которая лучше сопрягалась бы с новым ритмом жизни. Взял да и уехал подальше от города, хотя тоже на побережье, наверняка чтобы сэкономить, в городе‐то цены жуть какие высокие, и устроился дневным дежурным в психиатрическую службу. Keн Aрвe неплохой мужик, сутулый такой, тяжелый и крупный, с опущенной по‐лошадиному головой, которую украшает рыжая борода, его не сразу и отличишь от моих подопечных. Татуировки на пальцах, на руках, на шее, на мертвенно-бледных ногах, выставленных на всеобщее обозрение круглый год, поскольку в любую погоду он носит шорты до колен. Весной и летом он всегда в сандалиях. Вибеке неизменно называет его ваш хиппи. Жена Keна Aрвe держит лавочку в одном из заброшенных пакгаузов на берегу фьорда, занимается изготовлением и продажей всяких поделок для дома, и если вид Keна Aрвe наводит на мысли о Вудстокском фестивале, то от его супруги так и веет привольными семидесятыми, — думаю, она даже подмышки не бреет. Мы с Keном Aрвe ладим не особенно хорошо, может, просто потому, что мы с ним слишком похожи: оба мямли, обоих раздражает, что другой не в состоянии быстро принимать решения, но зато мне кажется, что это помогает увидеть собственные недостатки со стороны, такой вот вид самокритики.

Звонил он рассказать про Лукаса, тот попал в больницу.

Я встал и отошел в сторону от дам, они зацепились языками и болтали в свое удовольствие.

— Ох, — сказал я. — Все плохо?

— Плохо, чего уж, — сказал Keн Aрвe.

— Ох.

— Он только о тебе и говорит. А ты дома?

На работе не раз обсуждали эту манеру чуть что — звонить тем, у кого свободный день. Keн Aрвe как раз из тех, кто при малейшей загвоздке хватается за телефон, звонит — чаще всего мне — и вызывает на работу. Вообще же мы сами решаем, кому в какую смену выходить, а если надо, меняемся, начальство в это не особо вникает, и слава богу.

— Нет, — сказал я. — Я уехал в горы. А что случилось‐то?

— Ну, тут такое дело, — сказал Keн Aрвe, — побили его.

— Да ну?

Этого я не ожидал и сперва отошел к перилам и постоял там, вглядываясь в раскинувшуюся внизу долину с ее зелеными холмами — женственный такой пейзаж. Потом, продолжая разговор, обогнул угол дома и дошел до места, где веранда заканчивалась. Оттуда открывался вид на тянущиеся вверх горные склоны. Голоса женщин за моей спиной были тут почти не слышны, а солнце светило сбоку, а не прямо в лицо. Keн Aрвe рассказал, что накануне вечером в какой‐то городской пивнушке Лукас чего‐то не поделил с одним из лоботрясов из Белой Силы, шайки из восьми-девяти национал-социалистов, осчастливившей ближайший к нам город своим присутствием. Эти обалдуи облюбовали для своих встреч старый дом культуры, накачиваются там спиртным, слушают ой-панк, мнят себя продолжателями традиций южных штатов и мечтают очистить город, страну и мир от иммигрантов.

— Ну, Лукас в своем стиле, — вздохнул я.

— Вот-вот, не может придержать язык, — откликнулся Keн Aрвe.

Именно такие фразочки меня в нем и раздражают. Не знаю, может, потому что я и сам способен выдать такую.

— Но это же хорошо, — возразил я, — что он умеет отстоять свое мнение, у него осознанная политическая позиция.

Лукас соображает много лучше большинства тех, кого я знаю, он мог бы добиться успеха на любой работе, выполнял бы ее с блеском, если бы его голова не была забита массой тяжелых воспоминаний, всяческими страхами и еще много чем, что не дает ему проявить себя.

— Так‐то оно так, — сказал Keн Aрвe, — только что хорошего может выйти из перебранки с Гормом и его подпевалами, приехавшими в город оторваться после работы и бухавшими с четырех дня?

— Ничего, — кивнул я, — знаю. А сейчас‐то? Как он сейчас?

— Несколько ребер сломано, сильное сотрясение мозга. Уложили его, наблюдают.

— Ах ты черт, — сказал я.

— Дa уж.

— Но я‐то чем могу помочь? — спросил я, подумав, честно говоря, что звонить мне было необязательно.

— Да вот он все лежит и плачет, — сказал Keн Aрвe таким голосом, что мое раздражение как рукой сняло.

— Ну?

— Да вроде на этот раз дело в чем‐то другом, — сказал Keн Aрвe. — Мол, поговорить хочет.

— О чем поговорить?

— Ну, рассказать.

— И?

— Ну вот он лежит, тихо так, и только плачет. Не буянит. Плачет, и все. Как‐то это непонятно. Сначала едет в город, сам лезет к этому Горму с его оболтусами…

— То есть как лезет?

— Ну да, мне кажется, он сам нарывался, хотел, чтобы его побили.

— Правда?

— А потом лежит там, такой совсем…

Keн Aрвe замолчал.

— Совсем какой?

— Пришибленный. Не знаю, как еще сказать.

Раскинувшиеся передо мной склоны вдруг зашумели. Запела осока, показалось мне, и вереск пошел плясать, то есть, не так, конечно, это преувеличение, но мне не найти других слов, чтобы описать радостных-прерадостных мальчишек — и радостного-прерадостного большого мужчину, — что показались на склоне передо мной. Мой сын, сын Стейнара и сам Стейнар.

— Слушай, Keн Aрвe, — сказал я, глядя, как они свернули и спускаются к нам, — я сейчас не могу больше разговаривать, позвоню попозже, посмотрю, как у меня сложится вечер.

Стейнар приостановился. Крикнул что‐то ребятам, которые размахивали в воздухе палками, хохотали и были полностью поглощены друг другом. Мальчики вскинули голову. Голос Стейнара разнесся по всей долине. Стейнар показал в нашу сторону, улыбнулся, раскинул руки.

Как будто собирался обнять всю землю.

— Папа!

Какое это блаженное зрелище, или, скорее, переживание, когда твой ребенок, сияя от счастья, со всех ног бросается тебе навстречу.

Что я сделал, чтобы заслужить это, а?

Помню слова, сказанные однажды младшей сестрой Вибеке, Карианне. В ее жизни было много плохих и тяжелых дней.

Я не просила, чтобы меня поселили на этом завалящем шарике.

Эйольф мчался вниз по склону, и вся его фигурка излучала радость: и руки, которыми он размахивал свободно и энергично, и ноги, мелькавшие с бешеной скоростью и легко преодолевавшие неровности тропинки, и светившееся от счастья лицо: мне хорошо, мне очень-очень хорошо здесь, у этих чудесных, веселых людей, а теперь еще и папа приехал; а самое лучшее, что я могу показать ему, до чего же мне здесь хорошо.

Пожалуй, меня немножко кольнуло, какой у него довольный вид, потому что самому мне приходится прилагать большие усилия, чтобы так порадовать младшего сына, если только не подфартит, а вот у Стейнара, который шел в нескольких метрах позади, все, разумеется, выходит само собой. Приехали на дачу — и готово. Все при счастье.

Отогнав от себя эти мелочные чувства, я осознал, что в первую очередь ощущаю облегчение, облегчение от того, что мой младший не обижен, не покалечен, что все, чего я опасался, оказалось сущей выдумкой, а Эйольф счастлив, как и должен быть счастлив ребенок.

В приюте я все время встречаю ребят, которые такого счастья не знали. Финн и его сестра, к примеру. Душа за них болит. Когда такая боль накатывает, я более всего склонен соглашаться с Вибеке, которая не уповает на Господа Бога, а намерена менять жизнь к лучшему самостоятельно.

Вибеке как раз в эту минуту появилась на веранде, вывернула из‐за угла дома вместе с Лив Мерете. Они обе засмеялись, когда я перевесился через перила, схватил Эйольфа, поднял его и крепко прижал к себе.

Какое же счастье обнимать его!

— Мама!

Он забился в моих руках, как рыба, вырываясь, и я отпустил его.

— Эйольф, лапушка ты мой!

— Мама, мама, мы рыбу ловили, смотри, смотри! Стейнар, Стейнар, а покажи мою рыбину? Которую я поймал?

Из-за угла показался Стейнар, следом за ним шел их сын. Стейнар, такой ясный и в то же время неуловимый, толкнул калитку и остановился перед нами со своей чудесной улыбкой на губах. Одно удовольствие было смотреть на него, статного, загорелого мужчину с трехдневной щетиной на подбородке, одетого в шорты и белую футболку, обутого в горные ботинки. За спиной у него висел легкий походный рюкзак, а в руках он нес две удочки и мешок.

— Вот гляди, что твой сын добыл из озера Литлетъенн. А нам с тобой, Магнус, остается только признать, что сегодня самый удачливый рыбак у нас Эйольф!

Магнус широко улыбнулся отцу и кивнул.

— Он только забросил, у него сразу и клюнуло, — сказал мальчуган, и я вдруг сообразил, что чуть ли не в первый раз слышу его голос.

Подмигнув сыну, Стейнар шутливо ткнул меня кулаком в бок. — Да уж, — сказал он, — у твоего парня природный дар к этому делу.

Эйольф, раздувшись от гордости, открыл рюкзак и протянул мне рыбину — отменную радужную форель, небольшую, но красивую, с коричневатой кожей, испещренной мелкими белыми и красными кружочками; мне они всегда напоминают маленькие глазки.

— И вы, значит, недолго думая, взяли да и приехали, устроили нам сюрприз, — сказал Стейнар, подходя к моей жене, — ну просто улёт.

Он легонько обнял ее, а потом прошел дальше, к Лив Мерете. Обхватил ее руками за талию, чуть‐чуть отодвинулся и оглядел ее, как мне показалось, с жадностью.

Потом повернулся к нам.

— Мы с Лив Мерете часто говорим о том, как это печально, что люди разучились смотреть друг другу в глаза, что теперь мы не ходим в гости, а все как один сидим и пялимся в телефоны и о жизни беседуем разве что в чатах да в соцсетях, а не по‐человечески, при встречах.

И он посмотрел на свою жену.

Она засмеялась. Мы же как раз обсуждали с ней то же самое.

— Вы чего? — спросил он, переводя взгляд с одного на другого. — Что такое?

Теперь мы все смеялись, и дети тоже, хотя они и не поняли, что случилось.

— Чего? Чего вы смеетесь‐то?

Лив Мерете приподнялась на цыпочки и чмокнула Стейнара. — Мы только что говорили о том же самом, — сказала она.

Он в ответ расхохотался:

— Дa уж, вот она, жизнь в браке: срастаешься в единое целое.

— Хорошо, что так, а не наоборот, — откликнулась Лив Мерете.

Широко улыбнувшись, она высвободилась из объятий мужа.

— Ну все, — сказала она, — а теперь булочки, сок, кофе и чай.

— Я помогу, — сказала Вибеке, и дамы удалились накрывать стол.

А мы со Стейнаром остались на веранде — довольно низенький и не слишком внушительный тип, то есть я, и Стейнар, воплощенная мужественность. Наши сыновья играли на траве перед верандой. За день они вдоволь нагулялись, но нет, всей энергии не израсходовали: да здравствует отрочество! В головe у меня неуклюже ворочались покаянные мысли смущенной совести: как я мог так дурно думать о столь прекрасном человеке?

— Знаешь… — сказал он и шагнул ближе к перилам.

— Даа? — откликнулся я.

Стейнар выпрямился, обвел взглядом раскинувшуюся перед нами долину и легонько покачал головой.

— Знаешь, — повторил он, — жизнь — это просто чудо. Она прекрасна до невыносимости.

Когда Стейнар и Лив Мерете предложили Эйольфу побыть у них на даче еще один день, он встрепенулся и захлопал в ладоши. Я чуть насторожился, пожалуй, но и только. Вибеке крепко обняла сына и сказала: «Понимаю, сынок, понимаю, если хочешь, можешь остаться еще на денек».

Не могу утверждать, но мне кажется, что она не кривила душой. Во всяком случае, там и тогда. События дня как рукой сняли все наши подозрения, будто их и не было.

Неловко признаться, даже и самому себе, но по дороге домой в тот вечер, после веселого и шумного дня на горном воздухе, я резко остановил машину и сказал Вибеке, что хочу ее, хочу вот прямо здесь и сейчас. Мы как раз проезжали рядом с неглубокими озерцами, примерно в получасе езды от дома. Солнце спускалось за горизонт, распространяя вокруг себя оранжевое сияние. Деревья превращались в черные силуэты, скоро на небe покажутся звезды.

— Идем, — сказала Вибеке, открывая дверцу.

Меня как иглой пронзило.

Я последовал за женой, как животное, ищущее укромный уголок в чаще. И очень скоро я резко вошел в ее горячее тело.

Поспать в ночь на среду 18 июня мне удалось совсем немного. Мы с Вибеке добрались домой поздно, там нас, конечно, потянуло выпить по чашечке зеленого чаю и поговорить обо всех странностях богатого событиями вторника. Я даже не стал смотреть итоги очередного дня чемпионата мира, хотя Бразилия тогда нежданно-негаданно сыграла с Мексикой 0–0. Еще с дороги мы позвонили Рагнхильд спросить, нельзя ли Видару остаться у них ночевать. Без проблем, разумеется: у этих сестер чем больше толчется дома ребятни, тем им лучше.

Я, когда не высплюсь, всегда смурной: тяжелый на подъем, нетерпеливый, хмурый, но от работы отлынивать не приучен. На тот день выпало мое дежурство, и я отлично помнил, что обещал съездить в город, навестить Лукаса в больницe. Мне уже случалось раньше не сдерживать обещаний, данных моим ребятам. На душе после этого остается горький осадок. Хуже нет, чем нарушить их доверие. Они этого не терпят.

Добравшись до больницы, я обратился в окошко администратора, объяснил, кто я такой и где работаю.

— Нет, — сказала женщина-администратор, — такого у нас нет.

— Как это? — удивился я.

— Не знаю, имею ли я право… — Она замялась. — В смысле, не знаю, можно ли вам сказать…

Я наклонился поближе.

— Я за этого человека несу ответственность, — сказал я, снова представившись и назвав адрес кризисного центра, — я постоянно работаю с Лукасом… — и назвал его фамилию.

— А, — сказала она. — Что ж, раз так…

— Ну?

— Короче, он ночью сбежал.

— Как сбежал?

— Ну как — нет его здесь. Мы не знаем, где он.

Закинув голову, я поднял глаза к потолку, будто мог увидеть сквозь него небо. Вот всегда оно так. Подопечные проскакивают у нас между пальцами. Постоянно, все время, и мы ничего не можем с этим поделать.

Финн, Лукас.

Все наши парни.

— Ладно, — сказал я с тяжелым вздохом, потому что на языке у меня крутилась тысяча упреков — Кто ответит за это безобразие? Чем вы тут занимаетесь? — и потому, что грудь у меня стеснило от бессилия и отчаяния.

— Ладно, — сказал я, — спасибо за информацию.

Остаток дня ушел на поиски Лукаса.

Мы его не нашли.

В среду вечером мы отправились навестить Рагнхильд с семейством, а к ним неожиданно набилась половина всех родственников Вибеке, с ними такое часто бывает, кучкуются и жужжат-гудят подобно комарью или мошке. Куда ни глянь, чьи‐то дети, тетки, дядья, в центре внимания, естественно, Ингер Юханне в цветастом летнем платье, громогласно порицающая безудержное потребительство соотечественников: так и до кризиса недалеко, сорят деньгами как сумасшедшие, на своем веку она не раз такое видала, и никогда это не доводило до добра. Капитализм, сказала она, это козни Дьявола. Зубной врач был в ударе, ко всем приставал и всех подкалывал, дурачился с ребятишками, заводил с ними игры в саду. И Одд был здесь же и выглядел совсем неплохо, приятно было снова с ним увидеться, его присутствие всегда поднимает мне настроение, сам не знаю почему. В основном он сидел в углу возле книжных полок с блюдом печива на коленях, он уговорил уж точно не меньше восьми булочек со сливками и столько же кусков торта, и весь вечер на его лице блуждала блаженная улыбка. Сам я успел втихаря посмотреть кусок матча чемпионата мира, там горстка шустрых мелких чилийцев обыграла аж саму Испанию со счетом 2–0. Я радовался неожиданному успеху чилийской команды, напомнившей мне своей победой над превосходящим противником мой «Вест Хэм». Это было круто!

— Кстати, как там поживает ваш буйный сосед? — спросил меня зубной врач в разгар вечера. — Тот еще типчик, пума просто.

К нам подошла Вибеке.

— О ком сплетничаете?

— О Стейнаре, — ответил я, — о Стейнаре и Лив Мерете. Доктор желает знать, как они поживают.

— А что, у них все хорошо, — сказала Вибеке, и мне было и видно, и слышно, что она действительно так думает.

— Чилийцы‐то, а? — продолжал зубной врач. — Вот это команда!

Он повернулся к Одду. Тот был занят тем, что пытался через трубочку высосать последние капли лимонада из бутылки.

— Ни фига себе, a, Одд?

— Чево?

— Чего, чего. А того, что чилийцы испанцев по стенке размазали!

— Им, наверное, больно было, — ответствовал Одд, поглощенный важным делом: он вынул трубочку из бутылки, высосал из нее остатки жидкости, перевернул бутылку вверх донышком, запрокинул голову и вытряс себе в рот две последние капли.

Когда мы в тот вечер вернулись домой и уложили детей, жена подошла ко мне со словами, что ей нужно рассказать мне кое‐что. У нее было немножко странное выражение лица, как у ребенка или подростка, а вовсе не как у директора школы. Непривычное выражение лица для моей жены.

Она положила на стол телефон. Я вздрогнул.

— Я его взяла, — сказала она, — когда мы ходили к ним, пока их не было дома. А теперь не знаю, что мне с ним делать.

— Господи помилуй, — сказал я.

— Я его прятала в нашей спальне. Он для меня вроде дурацкого напоминания о том, как мы по‐дурацки себя повели.

Я не сводил глаз с лежавшего на столе телефона.

Ох. Как же мы, люди, умеем сами себя поставить в дурацкое положение, подумал я.

— Как мы с ним поступим? — спросила она.

— Ну, — сказал я, — ничего умного в голову не приходит. Если Стейнар еще помнит, что у него есть такой телефон, то, наверное, когда‐нибудь обнаружит, что его нет на месте, а потом, наверное, сообразит, что этим летом оставлял нам ключи. Вот тогда все и закрутится.

Она кивнула.

Я пожал плечами: — Ну и пусть себе.

— То есть?

— Пусть себе лежит, — сказал я. — Убери телефон и забудь всю эту историю.

Лукаса мы нашли на следующий день. Там оказалась целая история. Избитым и измордованным мы отыскали его у Горма с его придурками, теперь в полиции на них насобирали толстенное досье, вероятно, загребут всю шайку. Выяснилось, что Лукас в тот первый вечер задирал их намеренно: вроде бы безбашенный приятель Горма, Юн-Ивар, изнасиловал девушку, с которой Лукас раньше встречался, и Лукас собрался отомстить за нее. В одиночку. Потому он ночью и сбежал из больницы: ему, бог знает зачем, хотелось рассказать всю историю мне: то ли чтобы я остановил его, то ли чтобы поддержал в его правоте?

Мне кажется, он правильно поступил.

Эти гопники заслужили взбучку.

Хотя они, небось, такие же, как Финн и как Лукас.

В тот день мы с Лукасом долго катались на моей машине. Он курил, опустив окошко. В общем‐то, говорили мы не так много, но когда вырулили на морской берег, проехав по мосту через широкий пролив и дальше к маяку, он спросил, что я про него думаю.

— Что я про тебя думаю, Лукас? В каком смысле?

— Ты не думаешь, что я позер?

Я остановил машину, выключил музыку — мы слушали «Фу Файтерс», нам обоим они очень нравятся — и посмотрел на него.

— Как это тебе пришло в голову, Лукас? С чего бы мне так думать? Я не понимаю.

Он пожал плечами.

— Так ведь я и есть позер, — сказал он.

Мы вышли из машины и стояли у кромки воды, всматриваясь вдаль. Лукас один из самых трудных ребят среди тех, с которыми я работаю. Я в нем никак не могу разобраться, раскусить его; не понимаю его, он не вписывается ни в одну из моделей, с которыми мы работаeм; он не болен, но и не здоров, и нельзя сказать, что он хорошо приспособлен к жизни, но и что плохо приспособлен, тоже нельзя. Какой‐то он несуразный.

Хуже всего, что на него нельзя положиться: того гляди встанет и сделает нам ручкой, сказав с ухмылкой, что жил здесь по приколу.

А вечером я смотрел, как Уругвай выиграл у слабой английской команды 2–1. Оба гола забил Суарес, и было у меня одно-единственное желание: чтобы моя жизнь вновь стала такой, какой она была, пока в ней не появился новый сосед.

Больше ничего заслуживающего внимания тем летом не происходило. Хотя вообще‐то случилось много чего — зубной врач оступился, сходя с причала в лодку, сломал сразу несколько ребер и весь отпуск провел в постели. Произошли изменения и на любовном фронте: в конце июля позвонила Карианне, вся при счастье, рассказать, что встретила мужчину своей жизни, некоего Трюгве с северо-западного побережья, где он разводит лосося на продажу и играет в кантри-группе. С Линой вышло наоборот: Ингве из Намсскугана ее покинул. Насколько мы поняли, в один прекрасный день он взял да и заявил, что больше не может. Чего не может? Пустые это речи: глядишь, пройдет пара-другая месяцeв, и у него объявится новая подруга. Финансовый кризис, или, вернее, производственный кризис в нефтедобывающей отрасли, на тот момент до нашей страны еще не докатился. Теперь, когда мы оказались в самом его центре и на своей шкуре можем испытать, как он ширится, вселяя в людей тревогу и коверкая судьбы, чуднó вспоминать, что всего несколько лет назад он возникал лишь в предостережениях Ингер Юханне и прочих левых радикалов. Завершился чемпионат мира по футболу, немало матчей довелось мне посмотреть в компании с Бьерном, который тем летом, слава богу, быстро пошел на поправку; а некоторые из игр — в компании с сыновьями и с зубным врачом. Он возлежал перед телевизором в гостиной на своем ложе, а Клара Марие по‐королевски обслуживала его, она женщина заботливая, и заметно было, как она рада, что мужу предписан постельный режим и она может распоряжаться домом на свое усмотрение. Отец тоже заходил и посмотрел с нами пару матчей. Сидел молчком, так с ним летом часто бывает. Это время года ему не по душе, или он не по душе этому времени года: стихия отца — это осень, это зима, лучше всего он чувствует себя в тенечке. Чемпионат знаменовался множеством голов и массой неожиданностей: из него одна за другой вылетали великие футбольные нации — Испания, Англия, Италия, но в финале немцы побили нашу дорогую Аргентину. Эйольф, бедняга, так плакал, когда выиграла Германия! За время турнира его интерес к футболу заметно вырос, и он прикипел душой к аргентинской команде, причем так крепко, что больше ни о чем и не говорил, да и до сих пор не говорит: Пап, а когда мы поедем в Аргентину? — Да не знаю, — отвечаю я, — когда мама выиграет в лотерею. Зато мы можем съездить в Лондон, посмотреть, как играет «Вест Хэм». — Но это его не слишком интересует, потому что к моей безграничной досаде он стал болельщиком «Сити», вероятно, из‐за Агуэро. Погода у нас стояла прекрасная, дa что у нас, по всей стране, и мы провели не один чудесный день на море, катаясь на лодке и нежась на берегу. Видар даже заработал себе экзему, жарясь на солнце, она его, беднягу, сильно изводила. Лив Мерете и Стейнара с Магнусом мы видели нечасто: они на три недели уезжали за границу, в Бельгию почему‐то — вроде бы у них в Генте есть богатые друзья, которые бесплатно пускают их пожить. Мы и сами уезжали на две недели в Данию вместе с семейством Рагнхильд, посетить Леголенд и тому подобное, как и все норвежцы, а потом еще неделю путешествовали в наших краях, по юго-западу Норвегии. При редких встречах мы общались с семейством Стейнара без всякого напряга, более того — в начале августа провели целый вечер вместе, кочуя от них к нам и назад, и настроение у всех было отличное. В кризисном центре тем летом обошлось, к счастью, без происшествий. В середине лета к нам поселили нового парнишку по имени Руал, тихого, как мышка. Где его ни застанешь, вечно сидит, поглубже натянув капюшон худи на голову. Я видел, что потребуется много времени, чтобы сблизиться с ним.

Тех странных и неприятных подозрений, которые возникли было у нас в отношении соседей, как не бывало. Ну что ж, случается и такое, заключили тогда мы оба, и Вибеке, и я. Отставили панику и постарались стереть все воспоминания о ней — о том, как нас трясло, какие банальные мысли лезли нам в голову, — чтобы и следа от нее не осталось.

И только изредка мы с Вибеке обменивались недоуменными взглядами: Что это было? А оно прошло? Прошло навсегда?

Потом наступила осень.

Стейнар застрелился 18 сентября того года в доме Хогне на глазах у сына и Лив Мерете. Была суббота, Cтейнар встал рано, он был типичным жаворонком. Его жена и сын еще дремали в спальне, у мальчугана была привычка ранним утром забираться в постель к родителям.

Около четверти десятого дверь в спальню распахнулась и на пороге встал Стейнар. Его жена почувствовала, что в комнате кто‐то есть, приподнялась на локте и увидела стоящего в дверях мужа. Он ничего особенного не говорил, ничего особенного не делал, будто бы просто ждал чего‐то. Вскоре и сын, Магнус, тоже открыл глаза и увидел в проеме двери отца. Тогда Стейнар поднял правую руку, в которой держал пистолет, засунул дуло в рот и спустил курок. Пройдя навылет через голову, пуля убила Стейнара мгновенно.

Каждый год в нашей стране чуть более 500 человек решают покончить с собой, среди них существенно больше мужчин, чем женщин. Довольно многие мужчины стреляются, как Стейнар, и очень немногие женщины выбирают этот способ свести счеты с жизнью. Не суть важно. Каким бы образом оно ни произошло, самоубийство — ужасная трагедия, и никто из соприкоснувшихся с добровольным уходом из жизни не сможет вполне оправиться от случившегося и не сумеет полностью его понять.

Сам я в тот момент находился рядом со своей машиной, мы вместе с сыновьями и женой собирались ехать в город за покупками. Выстрел прозвучал ясно и отчетливо. Дети удивленно посмотрели на меня и Вибеке. На их открытых лицах читалось чуть ли не ожидание, как если бы где‐то лопнул большой воздушный шар. Мы с Вибеке переглянулись, перевели взгляд на дом Хогне, а дальше мысли закрутились в бешеном темпе.

Милая моя

Красивая моя

Шея лебединая

Пальчики нежные

Тебе не станет легче

Возможно, лишь сильнее

уныние

нахлынет

Но все‐таки скажу я:

Ты ни при чем, родная

После того как прогремел выстрел, события закрутились вихрем. Услышав ужасный крик из дома Хогне, мы с Вибеке мгновенно поняли, что произошла трагедия, и пришли, каждый на свой лад, в состояние боевой готовности, поскольку случилось нечто чрезвычайное. Я кивнул жене, и она спровадила Эйольфа и Видара, засыпавшего нас вопросами, в машину.

— Отвезу их к Рагнхильд, — решительно сказала она.

— Отвези, — бросил я.

Пересек газон, пробрался через лаз в живой изгороди, как сделал Стейнар, когда мы впервые встретились с ним семь с небольшим месяцeв назад. Что дело плохо, что я на пути в дом, столкнувшийся со смертью, я смекнул сразу, тут у меня опыт большой — к несчастью, можно сказать. Потом я много думал о том, что для меня это самоубийство оказалось вторым, случившимся совсем рядом со мной в течение всего двух месяцев. На пороге лета нас покинул Финн; я тяжело переживал его смерть, да и сейчас еще переживаю. Финн постоянно всплывает в моих мыслях, как если бы он жил в них, как если бы кружил у моего сердца и пытался найти там покой. И, наверное, это прозвучит по‐дурацки, но я чувствую, что Финн близко, я чувствую, что мы с ним ведем неторопливые беседы приглушенными голосами. Если мне и приходили в голову мысли о возможности общения между мертвыми и живыми, то наши беседы как раз и были чем‐то вроде этого.

Что Финн ушел от нас, было ужасно, но это не явилось неожиданностью, как ни чудовищно так говорить. Не явилось неожиданностью, что человек сам хочет бесповоротно покинуть нас: никогда больше не видеть солнца, не видеть снега, не видеть вод фьорда, вздымающихся под свирепым октябрьским ветром, — хотя это все равно всегда как удар под дых.

Со Стейнаром — даже не знаю, как сказать, — это произошло неожиданно, однако в ту самую секунду, когда это случилось, я подумал:

Понятно.

Не знаю, стоит ли рассказывать в подробностях, что я увидел в доме Хогне. Лучше нам, людям, никогда такого не видеть. Лив Мерете сидела на полу спальни. Мальчонка всем телом приник к ней. Она прижала его лицо к груди, чтобы ему не было видно отца, лежавшего на пороге. Того, что осталось от его отца. Сама она смотрела прямо перед собой с выражением, которого я никогда не забуду.

В подобных ситуациях я действую очень рационально, вот и в тот раз тоже. Стараясь не ступить в лужу густой крови, я перешагнул через тело Стейнара, лишь мельком взглянув на то, что осталось от его лица. Подошел к женщине, которая пару месяцев назад махала нам с веранды, приглашая зайти в дом, опустился на корточки и стал ждать, когда мне удастся поймать ее взгляд… ну, или оставшееся его подобие.

— Что? — выговорила она.

— Лив Мерете, — сказал я, — это я, Йорген.

— А.

— Идем со мной?

— Куда?

Я протянул к ней руки.

— Вставай, идем со мной.

Она пошевелилась, все так же прижимая сынишку к себе, словно заслоняя его от мира.

— Магнус?

Я попытался заглянуть ему в лицо. Не получилось. Мать не хотела никого подпускать к своему ребенку.

— Вставайте, — сказал я, — идемте со мной, о вас позаботятся.

Не самые мудрые слова, я знаю, но ничего другого мне в голову не пришло.

Не сразу, но в конце концов мы оттуда выбрались, и больше в дом Хогне они не возвращались.

Через две недели я съездил в соседний поселок проведать Лив Мерете у ее родителей. Она лежала в гостевой спальне, в своей бывшей комнате, и было ей очень плохо. Сына ее я не видел, отец Лив Мерете вышел в море на лодке и взял его с собой.

Я сел на стул возле окна.

— Привет, — сказал я, — вот подумал, дай‐ка зайду к тебе.

— А, — тихонько отозвалась она.

— Как ты?

На это Лив Мерете не ответила.

Я немного посидел с ней, но разговор не клеился, и я подумал, что пора уходить. Дал знать об этом, поелозив немножко ногами и тихонько покашляв.

Наверное, Лив Мерете услышала, потому что села и попросила меня подойти поближе. Я поднялся и приблизился к ней. Лив Мерете нагнулась к небольшому комоду и выдвинула ящик.

— Вот, смотри, — сказала она, протягивая мне записную книжку.

— Это что? — спросил я, взяв книжку в руки.

— Это записи Стейнара, — в ее голосе прозвучала нерешительность. — Это… ну… это его история.

Она помолчала.

— Или, во всяком случае, ее часть. Как он сам ее понимал.

Кое-что из этого она и раньше читала, знала об этой книжке, сказала Лив Мерете. Они договорились, что он будет делать записи, писать, чтобы разобраться в себе и понять, кто он такой.

— То есть как это? — спросил я. — Как это — кто он такой?

Она кивнула, но не ответила на мой вопрос.

— Можешь почитать, — сказала Лив Мерете.

— Нееет, — протянул я, — или ты считаешь, что нужно?

Она села повыше в постели.

— Дa, — сказала она. — Ты ему так нравился, встреча с тобой была лучшим, что ему довелось пережить за долгое время.

Я сглотнул, чувствуя, как кровь прилила к шее. Лучшее, что ему довелось пережить за долгое время? Я никак не мог уяснить смысл ее слов. Ведь мы так мало друг друга знали, и я относился к нему с таким подозрением.

— Мы переехали в этот дом, — продолжала она, — пережив страшно тяжелый период. Ему было ужасно плохо. Чего мы только не перепробовали, нам казалось, что перепробовали буквально все. И тогда я убедила его переехать сюда. А потом… — она запнулась, — даже не знаю… он был так бесконечно рад — он сам так говорил, — что познакомился с тобой. Такой светлый, таким ты ему виделся.

Я?

Светлый?

Я отвернулся.

— Мне бы хотелось, чтобы ты прочитал это, — сказала она. — Может быть, ты сумеешь его понять.

Я отер глаза ладонью: у меня текли слезы.

— Там еще есть стихи, — сказала она, и теперь ее голос звучал тепло. — Он всегда писал стихи, и когда мы познакомились, тоже, он тогда взапой читал Элиота, день и ночь напролет. Он хотел стать поэтом. Раньше он писал много чудесных, теплых стихов. А эти беспросветные.

— Сочувствую, — сказал я.

— Не надо, — возразила она, взяв мои руки в свои. — Почитай его записи. Получишь кое‐какие ответы, и у тебя появятся новые вопросы.

Я повертел записную книжку в руках.

— Прочитаю, — сказал я.

Уходя, я заглянул к ее родителям. Они оба сидели на кухне, значит, Магнус вернулся с рыбалки, решил я.

— Он здесь? — спросил я.

— Кто? — взглянул на меня отец Лив Мерете.

— Магнус, — сказал я, — он вроде бы выходил с вами в море.

— Выходил, — ответил он.

Я услышал шаги Магнуса; он появился из гостиной.

Я как мог лучезарнее улыбнулся и, наклонившись так, чтобы оказаться вровень с ним, сказал:

— Привет, Магнус! Удачная рыбалка?

— Мы не рыбачили, — ответил он, — мы просто гребли.

Его маленькое личико было пепельно-бледным.

2

2 марта 2014

Под веками у меня плач.

Я знаю, что мое лицо улыбается, знаю, что оно светло, что я смеюсь. Но внутри у меня белый плач. Я не знаю, откуда он берется, не знаю, в чем тут дело. Знаю только, что по утрам я просыпаюсь с чуждым мне мраком во всем теле.

И уже довольно давно. Началось это приблизительно с полгода назад. Открыв глаза, я удивился чуждым ощущениям в теле. Первое, что помню: в горле стоял ком, мягкий ком, который не удавалось проглотить. Пока это ощущение было для меня новым, я не понимал, что со мной. Мне и в голову не приходило, что это что‐то существенное, — так, странный какой‐то грипп.

Но это чуждое никак не исчезало и не развеивалось, оно все разбухало и разрасталось, и до меня стало доходить, что теперь это моя новая реальность. Грипп засел в сердце. Во мне поселилось что‐то еще, другой человек. Чуждое мне, темное существо.

А ведь я всегда был таким светлым.

Так все говорили.

Какой ты светлый.

Больше я не светлый.

10 марта 2014

Лив Мерете сказала, что мне нужно вести дневник. Записывать свои мысли. Во мне все этому противится. Не знаю. Там, где я вырос, многие считают, что от хождения к психологу и копания в себе и вправду заболеешь. Мне тоже так кажется. Неужто я буду сидеть здесь за столом на кухне, поздним вечером, как сейчас, когда она уже легла, и писать о себе, о том, что происходит со мной или во мне?

Не уверен, что это пойдет мне на пользу.

Может быть, есть причина, почему какие‐то вещи в нас, людях, скрыты. Может быть, эти «вещи» мудрее нас, может быть, им ведомо, что тьму, которую они несут, нам не выдержать, может быть, им ведомо, что докапываться до них опасно?

Лив Мерете уверена, что да, мне это будет полезно.

Делаю это ради нее. Ради нее я сделаю что угодно.

Уже несколько недель мы живем на коробках и чемоданах.

Через три дня переезжаем в новый дом.

Лив Мерете отчаянно надеется, что с переездом для нас наступят новые времена. Она не говорит, что я выздоровею, потому что знает: я не люблю, когда меня называют больным. Но думает она именно так.

Что новый дом и все то, что нас там ждет, превратят меня в меня прежнего. Что переезд в то маленькое местечко, где она выросла, подействует на меня умиротворяюще, сделает уравновешенным и счастливым.

Я не питаю таких сильных надежд, но тоже надеюсь. Только не так сильно. Потому что знаю, насколько мрачно то, что навалилось на меня, и мне трудно представить, что оно исчезнет.

Уму непостижимо, ведь я всю жизнь был таким светлым.

Все думают, что я — такой же светлый — все еще.

Это лишь игра.

Я притворяюсь таким, чтобы не растерять себя полностью.

А может, и не так.

У меня такое чувство, что внутри я себя потерял. В глубине я для себя неузнаваем. Я грубый, мрачный, злой, будто вымазанный дегтем.

Внешние проявления я могу контролировать. Пока еще. Если разучусь, перестану существовать. Тогда моя трансформация завершится полностью.

11 марта 2014

Кто вытворяет это со мной?

Бог? Дьявол?

Свет? Тьма?

Я?

Это я творю?

С самим собой?

12 марта 2014

Завтра переезжаем в новый дом.

Я цепляюсь за мечту, что там нас ждет новая весна.

Новый пол, новые стены, новая крыша.

Новые краски, новые запахи, новые окна.

Дa.

Лив Мерете обнимает меня. Говорит:

— Теперь у нас настанут хорошие времена, Стейнар.

Магнус подошел ко мне сегодня. Я делаю все возможное, чтобы он не увидел даже краешка той черной жизни, что я ношу в себе, но, думаю, он как‐то учуял ее. Думаю, он что‐то заметил, я что‐то открыл ему незаметно для себя.

Он остановился передо мной посреди комнаты, где я заклеивал скотчем одну из последних коробок с вещами.

Сказал: — Папа?

Я взглянул на него.

— Когда вырасту, я буду солдатом, — сказал он.

— А, — буркнул я, пытаясь сдвинуть тяжеленный короб, лежавший передо мной на полу.

— Убью всех, кто будет на тебя нападать, — сказал он и стремглав взлетел вверх по лестнице дома, который скоро совсем опустеет.

15 марта 2014

У меня не было времени писать — столько дел надо было успеть сделать до переезда, да и, правду сказать, потребности писать у меня тоже не возникало.

Хороший ли это знак? Думаю, да.

Три последних дня я похож на себя самого, на себя прежнего.

Как же хорошо!

Мы познакомились с соседями по ту сторону живой изгороди. Я увидел их в саду, они сгребали листву и ветки, наводили порядок после зимы: мужчина, женщина и два мальчика. Мужчина очень благодушный, несколько малорослый и бородатый. Кажется, добрый, болеет за футбол и, как я понял, работаeт в психиатрической службе или что‐то вроде того. Хa-хa, вот он‐то, похоже, мне сейчас и нужен.

Его жена меня поначалу немного напугала. Сразу видно — энергии ей не занимать. Она из тех, кто вперит в тебя изучающий взгляд и выскажет все без обиняков. Придется мне к этому привыкать. Она директор здешней средней школы, и у меня сложилось впечатление, что местные к ее голосу прислушиваются.

Да, поселочек действительно небольшой, все на виду.

Сосед мне очень понравился.

Не буду больше писать сегодня. Я должен удержать в себе этот свет.

18 марта 2014

Лив Мерете говорит, что жизнь здесь скажется на нас благотворно.

Это она меня имеет в виду.

Мы проехались по селу, посмотрели школу, дом культуры, спортплощадку, маленькую центральную площадь. Спустились к самому морю, там очень красиво: побережье открыто всем ветрам, и видно оттуда далеко-далеко, этакий суровый морской пейзаж! Мы поднялись к горным выработкам невдалеке от села, объехали их вокруг. Здесь работают многие из местных. У этого поселка особый характер, тяжкий труд и необходимость выживать в нелегких условиях наложили на здешних свой отпечаток.

Лив Мерете я этого не говорю, но иногда мне приходит в голову мысль, что ее неустанная забота осложняет мне существование. Меньше всего на свете я хотел бы оказаться обузой. Я всегда был готов подставить плечо другим, всегда служил светочем для других, всегда ставил себе целью, войдя в помещение, осветить его собой, чтобы все ощутили прилив сил и радости.

Знаешь, сказала Лив Мерете однажды, темнота, которая воцаряется, когда ты уходишь, бывает тягостной для остальных.

Светлый отбрасывает тень. И на себя тоже.

Я чувствую это, сидя здесь, в нашей новой спальне на втором этаже. Я темнею, пока пишутся эти строки.

Когда я мечтал стать поэтом, то думал, что писать — это своего рода терапия. (В дополнение к тому, что это и искусство тоже, хотя что такое искусство, собственно говоря? Нечто возвышающее тебя? Нечто тянущее тебя вниз? Нечто, переносящее тебя куда‐то?)

Теперь я знаю, что это не так. Возможно, для читателя это и хорошо, но для того, кто пишет, все только затемняется.

20 марта 2014

Через два дня выхожу на новую работу. Сегодня я осмотрел медицинский кабинет, он расположен на втором этаже небольшого офисного здания, над магазином, где торгуют нитками и спицами. Я сменю врача, вышедшего на пенсию. Пациенты его очень любили. В кабинете принимает только один врач, теперь это буду я, а бумажными делами и прочей бюрократией занимается дама по имени Раннвейг, ей слегка за пятьдесят. Она производит впечатление дельной и приветливой. У нее я получил список пациентов, среди них много пожилых. Представляется, я справлюсь со всем без особых усилий.

Согласно плану, здесь я стану дышать спокойно.

Мы прожили в этом поселке уже неделю.

Даже не смею произнести вслух.

Или записать.

Запишу:

у меня появилась надежда.

4 апреля 2014

Зеленые дни!

Дел масса!

Похоже, Лив Мерете была права.

Не могу найти подходящих слов, чтобы описать это. Того человека — того невыносимого человека — нет. Того, что в нем таилось, нет. Я просыпаюсь по утрам в этом благословенном, залитом солнцем доме, распахиваю глаза и прислушиваюсь к своим ощущениям — что скрывается у меня под вéками, течет в моих жилах?

Пытаюсь распознать!

С подозрением.

Осторожно.

Там ли оно? Это тяжкое, непостижимое?

Нечисть. Личинки. Насекомые.

Нет ли их там?

Нет.

Их там нет.

Я встаю. Вступаю в этот день. Поднимаю Магнуса на руки. Я сияю, и он сияет вместе со мной. Обвиваю жену руками за талию, ее кожа пылает под моими ладонями.

Пытаюсь распознать.

Нет ли их там?

Нечисть. Личинки. Насекомые.

Нет.

Нет.

Нет.

Я свободен, я знаю, что я тот человек, которого я знаю.

Надо сказать, я нахожу нашего соседа чрезвычайно к себе располагающим. Его зовут Йорген, и он совершенно не похож на меня: невысокий, полноватый, спокойный и как‐то уверенно осторожный, если можно так выразиться. Он слишком добрый для нашего мира, это сразу видно, и в нем чувствуется целиком хорошее нутро, хорошее целиком; много ли подобных людей встретишь на жизненном пути?

7 апреля 2014

Я работаю уже несколько дней. Втягиваюсь понемножку. Женщина за тридцать, по всему телу очаги воспаления. Мужчина хорошо под восемьдесят, за свою жизнь нарубивший столько дров, переделавший так много тяжелой ручной работы, что теперь едва может шевелить пальцами, не говоря уж про сжать в кулак. Девушка семнадцати лет, беременная от местного парня. Мужчина под пятьдесят с необъяснимыми болями в животе.

Сегодня я достал с полки Элиота.

Нервно подрагивающими пальцами.

Стоит ли мне читать его сейчас?

«В прошлом году ты закопал в саду мертвеца —

Дал ли он побеги?»

Я прислушиваюсь к себе.

Тихо.

Хожу, кошусь сам на себя.

15 апреля 2014

Умираю со смеху. Я собираюсь в Лондон, на футбольный матч! Я зашел к Йоргену, а он фанатеет от команды «Вест Хэм». Стоит в коридоре и растерянно держит в руке лишний билет на майский матч против «Тоттенхэма», потому что приятель, с которым он обычно ездит, в этот раз не может. На Йоргене надета форменная вестхэмовская футболка (да-да, до такой степени), и я вдруг возьми да и скажи: — Давай я с тобой поеду!

Умираю со смеху.

Я — и на футбольный матч в Англию.

Лив Мерете безумно обрадовалась, когда я ей сказал. Привстала на цыпочки — до чего же она красива! — бросилась мне на шею и расплакалась.

— Ты вернулся, — сказала она.

17 апреля 2014

В ноябре я пытался покончить с собой. Попробовал разогнать машину и направить ее в скальную стену. Сдрейфил.

Во мне опять звучит плач.

Несколько недель сиял свет.

Теперь погас.

Почему это происходит со мной?

22 апреля 2014

Я четыре дня не выхожу на работу. Лив Мерете в отчаянии. Я лежу в спальне, шторы опущены. Я не в состоянии встать.

Не смотрю Магнусу в глаза.

Папа болеет, говорю я и поворачиваюсь к нему спиной.

Иди в школу, говорю я.

Пожалуйста, говорю я, не приставай.

Спроси у мамы, говорю я.

Потом, Магнус, говорю я.

Непрекращающийся плач.

26 апреля 2014

У меня больничный до конца недели. Мне просто необходимо взять себя в руки. Хуже всего, что у меня чувство: это никогда не прекратится. Когда я такой, Лив Мерете не в состоянии находиться рядом со мной. Чего она только не испробовала, говорит она, у нее руки опускаются. Ты лежишь и лежишь, Стейнар, говорит она, лежишь, и я не узнаю тебя.

Как это могло случиться со мной? Не представляю. Я пытался проанализировать свою жизнь в последние годы. Не найду ли я там того, что могло послужить толчком к последующему. Толчком к тому, чтобы тьма сжала меня в своих тусклых, липких объятьях. Ничего не вижу. Ничего, кроме главной моей мощной силы — света, который всегда исходил от меня. Это единственная причина, которую я могу указать. Неужели это месть за то, что я всегда ощущал такую радость?

Мне нужно заставить себя подняться. Через пару недель я вроде бы собираюсь с соседом в Англию. Какой конфуз. Думаю, он не подозревает, что я тут валяюсь.

Когда нужно общаться с людьми, мне пока удается выглядеть вполне здоровым. Если общение не затягивается, я ухитряюсь казаться совершенно здоровым и веселым.

Быть Стейнаром.

Я его ненавижу. Стейнара.

29 апреля 2014

Тьма.

Пожирает меня.

И отрыгивает другого.

1 мая 2014

Лив Мерете сегодня уехала к родителям в соседний поселок на выходные и забрала с собой Магнуса. А вчера она зашла ко мне. Я лежал в постели, не хотел — нет, не мог — встать. Она заплакала и села на пол (она садится, как ребенок, попой), взяла мою руку, погладила ее и сказала, что вынуждена защитить себя и Магнуса. Я кивнул, отвернувшись к стене, и сказал, что и я этого хочу. И не хочу, сказал я, чтобы они хоть секунду волновались обо мне из‐за того смехотворного, дурацкого и идиотского, что происходит со мной… или во мне.

Ни единой секунды, сказал я.

Я этого не стою.

Я не достоин вас.

Ты самая большая ценность в моей жизни, сказала Лив Мерете. Но когда ты полностью зацикливаешься на себе, тонешь в этой зацикленности, ты неприятен.

Я это знаю очень хорошо, сказал я.

Завтра мы едем в Лондон. Придется мне надеть маску. Придется нацепить на себя Стейнара.

2 мая 2014

Писать здесь неудобно. Мы живем в Восточном Лондоне в номере на двоих, довольно обшарпанном. Перелет прошел нормально. Я справился: улыбался и слушал. Или притворялся, что слушаю. Йорген все время болтал — о футболе, o «Вест Хэме», o традициях этой команды, oб игроках. Он совершенно повернут на этом. Знал бы он столько о чем‐нибудь важном, его сочли бы гением.

Мы выпили по паре пива в затрапезном фанатском пабе поблизости. Я вполне справляюсь. Ухитряюсь улыбаться, ухитряюсь заговаривать с персоналом, с незнакомцами за соседними столиками, с администратором гостиницы.

Я ухитряюсь быть Стейнаром. Но под веками у меня прячутся слезы. В пабe я едва удержался от того, чтобы не пододвинуться к Йоргену и не открыться ему. Возможно, он что‐то заметил. Может быть, и надо было открыться, исповедаться, выложить ему всю подноготную? Рассказать, что со мной происходит. Лив Мерете хотела бы, наверное, чтобы я делился тем, что со мной творится. Я отказываюсь, я не готов никому открыться. Прихожу в ярость, когда она предлагает посоветоваться с кем‐нибудь. Я даже угрожал ей. Я тебе башку расшибу, сказал я.

Господи.

Какую же ахинею я несу.

Самое ужасное, что она, наверное, права. Мне следовало бы открыться кому‐нибудь. Йоргену. Может быть, завтра? Может быть, он узнает об этом завтра? Что за человека он привез с собой. Или что он привез с собой.

Я не человек, я что.

Йорген в туалете.

Он такой легкий и веселый. Завидую ему. Скучаю по Лив Мерете. Меня мучает совесть из‐за Магнуса, я никчемный отец.

Какого черта я здесь делаю.

Я страшусь этой ночи.

3 мая 2014

Сегодня я сделаю это. И я чувствую облегчение.

Я не спал всю ночь. Подумывал позвонить Лив Мерете, но не стал.

Сожалею.

Это мой последний день на земле.

4 мая 2014

Я сел на поезд, идущий из Лондона, идущий в никуда. Через два часа сошел на какой‐то станции к югу от города. Стоял на перроне и ждал следующего поезда. Изо всех сил старался набраться мужества и броситься под поезд.

Не смог.

Чтобы никто не догадался о моих намерениях — ведь я пропустил матч, а на звонки не отвечал, — я состряпал смехотворную историю. Наплел, что на меня в парке напал наркоман. Что это было подстроено. О господи, Стейнар.

Мое вранье расцветает пышным цветом, мое вранье разрастается как на дрожжах, а мы с Йоргеном тем временем сближаемся друг с другом. Ситуация абсурдная. В один и тот же день я пытаюсь покончить с жизнью, подхожу к достижению этой цели ближе, чем когда‐либо ранее, а вечером как ни в чем не бывало сижу с Йоргеном в пабе. Мы говорили о наших детях, o будущем, o том, как стать хорошим отцом. Слегка опьянев, мы говорили о наших женах, о футболе (впрочем, о футболе исключительно он).

Я живу. Я дышу. Я существую.

Но думаю только об одном — как покончить со всем.

Как глубоко я должен погрузиться в тоску, прежде чем освобожусь?

5 мая 2014

Прежде чем отправиться в аэропорт, мы прокатились по городу на красном туристическом автобусе.

Я видел семью: мужчина, женщина, трое детей. Они сидели впереди нас. Выглядели веселыми. У женщины была оливковая кожа и крупные зубы. Мужчина крупный, тренированный, как я. Он держал на коленях младшую и растирал, согревая, ее ручку. Двое старших, мальчишки, тыкали пальцем в окно.

Я отвернулся.

В моей жизни нет ничего настоящего.

А Йорген… Его присутствие действует на меня. Вероятно, он не отдает себе отчета в том, что спас человеческую жизнь.

Какой бы она ни была.

А сейчас мне надо спать. Спать — и только бы не видеть снов.

12 мая 2014

Стейнар.

39 лет.

1 метр 87 см.

88 кг.

Врач общей практики.

Женат.

1 ребенок.

Мать: ветеринар.

Отец: фермер.

1 сестра.

Что это?

Или: Кто это?

Вторая попытка:

Стейнар.

В юности ему нравилось проводить время на озерах поблизости от дома. Ему нравился легкий аромат тростника, нравилось ощущение покоя, нравилось смотреть, как над тихой водой кружит майский жук.

Он влюбился в девушку, жившую на хуторе неподалеку. Оказалось, что в нее влюблены все парни, они ходили за ней толпой. Девушка изобрела такую систему: за плату она за сеновалом раздевалась догола. Он заплатил и увидел.

Когда ему был 21 год, он встретил женщину, на которой потом женился, она родила ему ребенка. Они учились в одном и том же городе. Он восхищался ею, хотел в жены только ее, и, как он сам считает, их совместная жизнь заладилась. Ребенок у них только один, но это лишь потому, что женщина не хотела больше рожать.

О нем всегда отзывались, как об энергичном, веселом и светлом. Все говорили, что куда бы он ни пришел, ему везде рады. Говорили: А, вот и Стейнар, замечательно. Или: Вот придет Стейнар, то‐то будет весело.

Однажды он проснулся темным.

Вчера я ударил Лив Мерете. Врезал ей так, что она упала и ударилась головой о спинку кровати.

Я теряю себя.

16 мая 2014

Завтра праздник, национальный день. Лив Мерете опять увезла Магнуса к родителям. Говорит, что я опасен, что она уже не понимает, что я за человек.

Раньше я четко понимал, что я за человек. Вроде бы у меня никогда не возникало сомнений… не знаю, как это сказать… сомнений относительно рамок собственной личности? В общем… Я понимал себя. Просыпался утром, кровь бежала по жилам, и я знал, кто я такой. Никогда не совершал поступков, которые шокировали бы меня самого, во всяком случае, я таких не помню. Никогда не слетали с моих губ слова или высказывания, которые бы меня обескуражили. Все, что исходило из глубин моей души, я хорошо знал. Реагировали на это тоже предсказуемо. Во всяком случае, в так называемом взрослом возрасте. В юности бывало иначе. Для меня та пора оказалась не такой трудной, как, я слышал, для многих других. Я редко, а то и никогда, не смотрел на свое отражение в зеркале с отвращением. Но, конечно же, юность не так предсказуема, как взрослая жизнь.

Чудовищное сейчас состоит в том, что я знал столь крохотную часть себя самого. Или иначе: что я и близко не представлял себе, сколько всего во мне таится.

Я опасен. Говорит Лив Мерете.

Можно посмотреть на это таким образом: я носил это в себе всегда — невидимой тенью, еще неведомой темной бездной, — но мой свет был всегда столь ослепительным, что темноты было не видно.

Другой способ трактовки, насколько я понимаю, такой — я претерпел превращение. Это более кафкианский взгляд на вещи. Забавный, захватывающий бурлеск, если смотреть извне, с интересом наблюдать за увлекательной историей. Ничего забавного для того, с кем превращение происходит. Я переживаю трансформацию, скоро она завершится, полностью.

Что я так холоден. Что я способен анализировать происходящее. Что я не особенно паникую. Что я не особенно сочувствую ни Лив Мерете, ни Магнусу. Что я просто сижу себе да выстраиваю системы, интерпретирую, рефлексирую.

Меня это изумляет.

Завтра праздник, национальный день. Я не планирую вылезать из кровати.

19 мая 2014

Йорген ходит по саду. Я лежу в спальне, ничего не ел со вчерашнего утра. Лив Мерете как уехала с Магнусом накануне праздника, 16 мая, так с тех пор ничего от них не слышно. До сегодняшнего дня мне было все равно, но сегодня будто сорвало резьбу на кранах, я плачу навзрыд, чувствую себя просто ужасно, мне стыдно, словно я убил кого‐то, но я не в состоянии выйти из дома, не смею показаться людям на глаза.

Ясно, что работу я скоро потеряю: мне шлют обычные и электронные письма, мне звонят. Я не отвечаю ни на что. Вчера здесь побывал мой тесть, практически вломился ко мне. Он был в ярости: прижал меня к стене — а он еще крупнее меня, — прижал меня к стене в коридоре и спросил, мужик я или говно? Я сказал, что говно. Он отпустил меня, и я сразу осел на пол. Он сказал, что дает мне неделю, чтобы перестать валять дурака, взять себя в руки и привести свою жизнь в порядок. Сказал, что у него просто сердце разрывается видеть, как сильно его дочь любит меня. Сказал, что я разрушительно действую на всех в семье. Сказал, что его жена, моя теща, не может сомкнуть глаз ночами. Что из‐за меня мой сын теряет жизненные ориентиры, не может смотреть людям в глаза, жмется к матери и боится собственной тени. На днях он сказал в школе, что его отец очень болен и уехал за границу.

Йорген ходит по саду. Мне кажется, он ищет меня. Мы с ним практически не разговаривали со времени возвращения из Лондона. Я почти не выходил из дома. Мне хочется распахнуть окно и позвать его.

Йорген, крикну я, мне нужна помощь. Прямо сейчас.

26 мая 2014

Я тоскую по себе прежнему.

27 мая 2014

Сегодня я поднялся с постели. Принял решение еще до того, как открыть глаза. Ты должен подняться, Стейнар, сказал я. Должен забыть, каким ты был последнее время, должен считать это состояние не частью себя самого, а происшествием, гадостью, которая с тобой стряслась, а потом ты должен вернуться к себе самому, настоящему.

Темная бездна не затянет меня.

На то, чтобы подняться, ушел день. Я убрался в доме. А был здесь настоящий свинарник. Помылся, оделся. Позвонил администратору медкабинета и объяснил ситуацию. Или нет. Те составляющие ситуации, которые я счел нужным объяснить. Пообещал, что с завтрашнего дня выйду на работу.

Темная бездна не затянет меня.

В третьем часу я позвонил тестю на мобильный. Он горнорабочий, довольно упертый. Мы с ним не особо сошлись характерами, но человек он хороший, хотя весьма строгих взглядов. Я рассказал ему, что вернулся в строй. Сказал, что завтра заеду к ним забрать Лив Мерете и Магнуса.

Это мы еще посмотрим, сказал он.

Я стою перед зеркалом. Вечер. На улице светло. Как трудно. С грехом пополам я прожил этот день. Все, что я делал сегодня, я делал усилием воли. Не с легкостью. Не потому, что я снова могу. А только потому, что надо, и потому, что я этого хочу.

Я исхудал.

28 мая 2014

Магнус не захотел меня видеть. Я подъехал к дому родителей жены в шестом часу. До этого я послал теще сообщение, спросил, удобно ли, чтобы я появился к обеду. Она ответила, что удобно и что она будет мне очень рада. Когда я вошел в дом, Магнус, Лив Мерете и теща в кухнe накрывали на стол. В доме вкусно пахло мясным рагу. Магнус не выдержал. Он был не в силах видеть своего отца. Убежал на второй этаж. Заперся в спальне.

Тесть пришел чуть позже. Не сказал мне ни слова.

Лив Мерете тоже похудела.

Возвращаться домой они не захотели.

Прежде чем уехать, я поднялся на второй этаж. Сел на пол перед дверью Магнуса и попытался заговорить с ним.

Через несколько минут дверь открылась, сын бросился мне на грудь, обвил шею руками.

— Папа, — спросил он. — Что происходит?

29 мая 2014

Я спросил у Лив Мерете, не разрешит ли она Магнусу провести у меня денек. Всего несколько часов. Она говорит, что не знает, хорошо ли это будет для него. Говорит, что вряд ли. Что лучше бы я приехал к ним. Я говорю, что это противоестественно. Говорю, что трудно быть сильным и быть самим собой в подобных обстоятельствах.

Вначале Лив Мерете читала мои записи. Больше не читает. Я сказал, что больше не пишу.

Темная бездна опять близко.

7 июня 2014

Я сумел ухватиться за обломок дерева, вцепился в него и держусь на плаву.

Я навестил Магнуса у родителей жены. Все прошло хорошо: он снова начинает доверять мне, и теперь — вчера — они с Лив Мерете вернулись. Лив Мерете говорит, горе мне, если я не возьму себя в руки. Магнус не вынесет повторения этого, говорит она. Я справляюсь с тем, чтобы утром вставать, чтобы ходить на работу, у меня получается улыбаться, готовить еду, у меня получается — как сказать

играть

но я надеюсь, что это не будет воспринято как ложь, когда мы

не знаю

когда мы

снова будем тут вместе

что все будет

не знаю

по‐настоящему

Лив Мерете не хочет, чтобы я прикасался к ней. Пока еще нет, говорит она. Ну конечно, говорю я, делая вид, что мне это кажется совершенно естественным. Сколько лжи, сколько притворства способна выдержать жизнь.

10 июня 2014

Почему это накатывает сейчас, почему близится, когда здесь мой сын и моя жена.

Темная бездна.

Под веками у меня затаился плач.

12 июня 2014

Не могу писать о том, что я сделал.

13 июня 2014

Лив Мерете в бешенстве. Она говорит, что если бы не Магнус, она уехала бы тотчас же.

14 июня 2014

Суббота. Ну и жарища же этим летом. Соседи собрали гостей на день рожденья. У них в саду тьма народу. Лив Мерете с трудом сохраняет самообладание, рано утром она умчалась, куда — не знаю. Я превратился в какой‐то автомат. Испек пирог. Пошел к соседям и вел себя — вел себя — дa — вот как — фантастически.

Полностью с ними и полностью чужой. Все гости видели, как Лив Мерете, приехав, грохнула дверцей, а я сделал вид, что ничего не заметил.

Я вырезал вросший ноготь у одного из их родственников по имени Одд. Простоватый такой. Я пообщался с целым выводком сильных женщин, их полно в окружении Йоргена, пожалуй, это для него благо. Да наверное, для всех благо. Еще я познакомился с отцом Вибеке, зубным врачом. Занятный такой тип, чего не скажешь об отце Йоргена, резком и угрюмом.

К концу вечера я начал импровизировать. Лив Мерете была в ужасном состоянии. Необходимо было что‐то придумать. Она заперлась в ванной и вышла оттуда, только когда я простоял под дверью целый час. Нам нужны совместные впечатления, сказал я ей. Надо вернуть свет в нашу жизнь. Она посмотрела на меня, заплакала и спросила, как же мы можем это сделать.

Я снова вернулся к соседям, они этого не ожидали. Сказал, что не собираюсь вклиниваться в семейное торжество, просто забыл блюдо. Поздравил их с таким замечательным праздником, выразил восхищение их семьей, нахваливал их совершенно беспардонно, а потом сообщил, что в понедельник мы планируем съездить в горы, где у семьи жены есть домик, и спросил, не отпустят ли они Эйольфа с нами.

Я молол и молол языком и практически не давал им вставить ни слова.

Потом еще раз поблагодарил их за совершенно сказочный день и воздал должное их гостеприимству.

Сейчас я уже не чувствую себя таким слабым. Я думаю, что справлюсь. Не могу же я снова к ним пойти. Я и так уже нарушил рамки дозволенного.

Я никогда не буду упоминать об этом, не буду облекать в слова.

15 июня 2014

Все хорошо. Не буду писать.

К Лив Мерете начинает возвращаться вера в меня. Она испытывает колоссальное облегчение. Она видит, что я — это все тот же я. Она видит, что мы еще можем вернуть то хорошее, что нас связывало.

Все хорошо. Не буду больше писать. Слова могут меня разрушить.

16 июня 2014

Жаркий день. Тут в горах сильно припекает!

Когда мы выехали из поселка и двинулись вдоль берегов озер вверх, в горы, я с каждой минутой все сильнее ощущал этот подъем, подъем навстречу неукротимому свету. Мы взяли с собой соседского мальчика Эйольфа, это хорошо для Магнуса. Лив Мерете снова смотрит мне в глаза, и — что еще лучше — я сам себя узнаю. Мутная хворь, засасывавшая меня, кажется такой далекой, бессильной, нелепой. Больше всего меня мучает чувство стыда за то, что я ей поддался.

Мы с мальчишками сходили в поход, развели костер, обстрогали прутики, насадили на них сосиски и пожарили. Отличный парень этот Эйольф, шустрый и бойкий. Он мало походит на отца, Йоргена, гораздо больше на свою неуемную мать, нашу соседку Вибеке.

Господи боже мой, я опять чувствую себя собой, какое же райское облегчение. Снова все дается мне легко.

Сегодня займусь любовью со своей женой.

17 июня 2014

Не поверите, вдруг откуда ни возьмись на нашей веранде возникли Йорген с женой. Прикольно! Возвращаемся мы с мальчишками с горной рыбалки, а они там стоят. Мне такая непосредственность по нраву. В наши дни люди слишком опасаются всего, слишком боятся сделать неверный шаг. Излишняя регламентация повседневной жизни — вещь нездоровая.

Я так и сказал сегодня Йоргену. Жизнь, сказал я, это просто чудо. Она прекрасна до невыносимости.

Во мне все затрепетало, когда я произнес эти слова.

Наверное, в том и дело, что я не в состоянии вынести неописуемую, всепобеждающую красоту жизни, потому что принимаю ее слишком близко к сердцу.

28 июня 2014

Колоссальное облегчение. На молодое поколение фламандская живопись нагоняет скуку. Наверное, они предпочли бы величественному городу, где в нетронутом виде сохранилось так много средневековой архитектуры, что‐нибудь другое, но нам в Генте хорошо.

Мы с Лив Мерете снова смотрим друг другу в глаза.

Достаточно совсем небольшого усилия. Вчера в ресторане, где мы ужинали вместе с Рикхардами, я под столом взял ее ладонь в свою. Дети наслаждались спагетти. Она не вырвала руки, а пожала ее и посмотрела на меня тем же взглядом, каким она впервые одарила меня двадцать лет тому назад.

Колоссальное облегчение. Все дурное позади. Вокруг только хорошее. Будем просто наслаждаться отдыхом, писать я больше не буду. Незачем больше. Скоро выкину этот дневник.

4 августа 2014

Провели чудесный день вместе с соседями, Йоргеном и Вибеке. Начинаю понемногу понимать, что она за человек. Тут главное не слишком мудрствовать, не поддаваться эмоциям и не придавать слишком большого значения ни ее словам, ни ее косым взглядам.

Дети играли в саду, загорелые, веселые.

Писать о счастье трудно. Значит, хороший знак, что я больше не пишу.

13 августа 2014

(Темная бездна.)

14 августа 2014

Темная бездна!

15 августа 2014

Нет!

16 августа 2014

Нет!

17 августа 2014

Деготь. Кровь.

18 августа 2014

Рильке говорит:

Боли не бойтесь!.. Вся тяжесть, все горе

это земное, оно для земли.

Тяжкие горы, тяжелое море[6]…

2 сентября 2014

Как бы мне хотелось сбросить маску, соскрести фальшь с полотна и быть собой настоящим. Ради вас, дорогие мои. Но меня пожирают змеи, пожирают черви, мухи, мураши, и я не живой больше, я не дышу.

Темная бездна объяла все, я теряюсь в ней. Великий властитель вылупился из куколки и жаждет повелевать.

Ногти впиваются в плоть.

Я больше не красив.

3 сентября 2014

Простите меня.

3

Пару часов назад заходил мой отец.

Уже октябрь, природа облачается в охру. Осенью погода у нас на побережье бывает грозной и непредсказуемой. Все говорят: чтобы жить здесь, нужно любить ветер и волны. Не знаю, для меня это не проблема. Это мой край, и делу конец: я здесь родился, здесь собираюсь работать и жить, как умею и как могу, так я решил. Ну и хочу по возможности поездить по миру, посмотреть, что за люди в нем живут.

Уже целый месяц прошел, как застрелился наш сосед, и острота потрясения, пожалуй, немного спала, но, по моим ощущениям, волны этого события все еще расходятся вокруг нас. Хеге Ирене — та, что сбила лису, — снова тщательно намыла дом Хогне. Заезжал риелтор оценить его стоимость, так что, думаю, скоро перед домом снова установят табличку с объявлением о продаже.

Мы начинаем понемногу приходить в себя. С грехом пополам. Вибеке забила на всю эту историю, не хочет ее вспоминать и разговаривать о ней. Так уж она устроена, моя жена. Вытеснение, говорит она, это недооцененный в наши дни механизм психологической защиты. Не зря она так хорошо ладит с моим отцом.

Давеча сидел он тут у нас в гостиной на краешке стула, прихлебывая кофе из чашки и потирая ляжки ладонями, он всегда так делает, когда не в духе и жаждет высказаться. Что‐то у него с правым бедром — беспокоит его, и с настроением — тоже не дает ему покоя. Мы заговорили о сентябрьском самоубийстве соседа. Отец искоса зыркнул на меня по‐волчьи, мне этот его взгляд знаком.

— Это тот балагур, который прошлым летом заявился к вам в сад на праздник? Врач?

Я кивнул.

— Навязчивый тип. Фигляр.

Я вздрогнул, хотя и привык к отцовской манере разговаривать, прямолинейной до цинизма. Но ничего не ответил.

— Да, — вздохнул отец, — раньше все было лучше.

Отец в своем репертуаре.

— Ну не знаю, — сказал я, — ты немножко преувеличиваешь, мне кажется.

Он покачал головой.

— Нет, — сказал он, — я это и прежде говорил, и снова скажу: раньше все было лучше.

Мы оба примолкли. Я прислушивался к завываниям ветра, порывами налетавшего то с одной, то с другой стороны дома, и думал о том, что вот опять скоро наступит осенняя темень. Я теперь хуже ее переношу, чем когда молодым лосем носился по тутошним просторам.

И у нас с отцом мнения расходятся, хотя я согласен с ним в том, что люди все больше отдаляются друг от друга. Его бесят все изменения — телефонный автоответчик, всяческая… эффективизация. Пожалуй, тут он в чем‐то прав. На днях он чуть не лопнул от злости, когда мы поехали в город купить ему новые сандалии. Хочу точно такие же, как старые, сказал он, и мы на самом деле нашли пару точь‐в-точь таких же в большом торговом центре, но когда подошли к кассе, кассира там не оказалось, только сканеры для самообслуживания.

Отец шваркнул сандалии об пол и заявил, что в этом магазине он даже хлебной корочки не купит.

Теперь он отпил еще глоток кофе и повторил:

— Точно, раньше все было лучше.

Отставил чашку в сторону и кинул на меня волчий взгляд исподлобья: — Так с чего он застрелился‐то?

Я пожал плечами. Вернулся мыслями к прочитанным мной записям. Вернулся мыслями к тем шести с лишним месяцам, что мы со Стейнаром были знакомы.

— Не знаю, — сказал я.

— Какое малодушие, — сказал отец.

— Не надо так говорить, — возразил я, — не каждому удается в полной мере справиться с нелегкой работой быть человеком.

— Как ни крути, но это малодушно, — сказал отец. — А вы в своих новомодных социальных службах можете называть это как угодно.

Отец бывает очень упертым.

— Я думаю, на него накатило что‐то, с чем он не смог справиться, — сказал я.

— Оссподи, — пробурчал отец, поднимаясь. — За кофе спасибо. Я завтра утром еду в горы. Не могу тухнуть здесь и наблюдать, как мир катится в тартарары.

— Хорошее дело, — сказал я. — Не возьмешь с собой Эйольфа с Видаром, или одного из них?

Он кивнул.

— Конечно, возьму, надо их спасать, пока есть время. Но ты им передай, пожалуйста, что если они собираются тащить с собой свои планшеты, то пусть лучше остаются дома. Или дед, или проклятущие планшеты. Если они хотят добывать зверя и жить как настоящие мужчины, то незачем волочь с собой эти игрушки.

— Бу сде, — сказал я, ощутив ком в горле и не смея показать это отцу, потому что ему не нравится, что я такой размазня. Его бы просто стошнило, расскажи я ему, что никого на земле я так не люблю, как его.

Развернувшись к выходу, он остановился в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Явно раздумывая о чем‐то.

— Что? — спросил я.

— Гм, — сказал он, вздохнув.

— О чем задумался?

— Гм, — сказал он снова. — Да нет, так. Ты береги своих, береги жену. Ты, Йорген, рохля, конечно, из песни слова не выкинешь, но ты хороший человек.

Глаза у отца заблестели, он отвернулся и решительно зашагал к своему пикапу.

— Привет им передавай! — крикнул он. — Вибеке и мальчикам привет! Завтра утром заеду!

Дверца машины захлопнулась, передние фары ярко осветили октябрьский вечер.

Времени восемь часов. Видар на тренировке, Вибеке с Эйольфом пошли навестить Рагнхильд с семьей. Даже не знаю, что и сказать, но вся эта история точно ничем хорошим для нас не обернулась. У нас с женой уже больше месяца не было отношений, не то чтобы это самое главное в жизни, но если у супругов, у которых с этим никогда не было проблем, внезапно все разлаживается, значит, в браке нет порядка. Вибеке как‐то странно на меня посматривает, кажется мне, и разговариваем мы с ней как‐то отрывисто, через пень-колоду, а не как раньше, в охотку и без усилий. Входя в комнату, я покашливаю; она хватается за карманы, ищет что‐то. Просто непостижимо, что можно так отдалиться друг от друга за такое короткое время. Я не знаю, о чем думает она, Вибеке не знает, о чем думаю я. Я не узнаю ее, и мне кажется, моя голова кровоточит изнутри. Я не узнаю нас обоих. Я много лет страшился этого, я видел, как оно бывает у других, и вот теперь… теперь я просто не понимаю, что нам делать, когда оно началось? Конечно, я не могу свалить вину за это на Стейнара, мир строится иначе, и нам его не переустроить, хотя вся эта мутота безусловно навалилась на нас после произошедшего со Стейнаром и нам остается только ждать, что же будет дальше. Наверное, мы еще увидим свет в конце туннеля. Бьерн практически выздоровел, надо мне с ним почаще видеться, смотреть матчи с участием «Вест Хэма» и смотаться зимой в Лондон. На работе я несобранный какой‐то, и хотя вроде у моих парней все норм, но Лукас явно заметил, каким я стал невнимательным, и смотрит на меня скептически. Надо мне взять себя в руки. Съезжу‐ка я в соседний поселок, навещу Лив Мерете и Магнуса. Так сложилось, что я их сейчас немножко опекаю.

Мне недостает света, который нес ты, Стейнар.

Я отправляюсь в темную бездну

беседовать в рифму

со своей хаотичной душой

The Jesus & Mary Chain[7]

Примечания

1

Мы за «Вест Хэмом» по суше и морю, // мы за «Вест Хэмом» пойдем // до победы! (англ.). — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Я в облаках всю жизнь витаю, // Что за чудо эти облака! // Высоко летят, как мечты, летят, куда хотят, // их мой не удержит взгляд. // От меня коварная фортуна // все так же далека. // Я в облаках всю жизнь витаю. // Что за чудо эти облака! (англ.)

3

Я хочу домой, я хочу домой, «Вест Хэм» долбоебы, я хочу домой. (англ.)

4

Мы Армия жидов, мы Армия жидов, привет, привет, мы тоттенхэмские ребята. (Кричалка «Тоттенхэма» — англ.)

5

Сядь, если ненавидишь «Тоттенхэм», встань, если ненавидишь «Тоттенхэм»: Яaaaaaaaaaaa! Красная карточка Кабулу! Яaaaaaaa! Хaрри Кейн бьет в свои ворота! Стюарт Даунииииинг! Ты наш герой! 2–0! Вот опяааааать: наш любимый «Вест Хэм», да да да, oу «Вест Хэм», мы любим тебя (норв. и англ.).

6

Райнер М. Рильке. «Сонеты к Орфею». Летний сад. М., СПб. // 2002. Перевод З. Миркиной.

7

Шотландская альтернативная рок-группа.

Content

Туре Ренберг
Ты такой светлый

1

2

3

Примечания