Туве Альстердаль

Мы знаем, что ты помнишь

Tove Alsterdal

Rotvälta

© Tove Alsterdal, 2020

© K Petro, Kriachko Oleksii/ Shutterstock.com

© Савина Е. Ю., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Впереди громадной тенью высилась гора Скулебергет – гора разбойников. На краю поля зрения промелькнула и пропала бензоколонка, снова потянулся ельник. Последние двадцать миль ему нестерпимо хотелось в туалет.

Свернув с шоссе на проселочную дорогу, он выбрался из машины и шагнул на обочину, в буйно цветущие заросли.

Повернулся лицом к лесу и облегчился.

Было что-то такое в окружавших его запахах. Цветы вдоль дорожной канавы. Сырость в траве и дымка тумана в вечернем воздухе. Лютики, иван-чай и лесной купырь, вымахавший высотой в метр. Еще, кажется, луговая тимофеевка – он узнал только те растения, что были ему знакомы.

Зимой почва промерзла, асфальт совсем растрескался и превратился в щебень. Через несколько миль он мог бы свернуть налево и снова вернуться на трассу Е4, крюк вышел бы совсем небольшой. Его взгляду открылась величественная панорама – зеленые холмы и волнистые долины, было в этом что-то волнующее, словно смотришь на теплые мягкие аппетитные женские формы.

Он ехал мимо спящих ферм и заброшенных домов. Мимо озер, с поверхностью настолько гладкой и неподвижной, что отражавшийся в ней лес выглядел как самый настоящий. До самой последней веточки. Когда-то он стоял на этой самой горе, глядел сверху на безбрежные Одаленские леса, и казалось ему, что нет им ни конца, ни края.

За всю дорогу, до самой развилки в Бьертро, ему не встретилось ни одной машины. Он узнал желтую дощатую хибару, маячившую впереди. Теперь внутри за пыльной витриной виднелся только строительный мусор, однако вывеска, говорившая о том, что здесь когда-то был продуктовый магазин, осталась. Улофу вспомнились сладости по субботам, вкус желейных лягушек и соленой рыбы. На очередном повороте он свернул не в ту сторону, углубляясь все дальше в дебри. До утра он в любом случае успеет добраться до северных пригородов Стокгольма, босс все равно еще будет спать, и никто не станет сверять часы или выяснять точный расход бензина. Дополнительные полмили большой роли не сыграют. Улоф всегда сможет сослаться на дорожные работы и жилые прицепы дачников и отдыхающих, массово рванувших на природу, – всем известно, на что похожи шведские дороги летом.

Это время. Конец июня.

Эти запахи, и этот свет. У него пересохло во рту и обмякли ноги. Все, что он видел и чувствовал сейчас, все было точь-в-точь таким, как тогда. Когда занятия в школе заканчивались и начиналась скука. Самые длинные дни в году, когда он словно выпадал из времени. Когда Улоф вспоминал об этой поре, ему казалось, что все происходило в сумерках в пасмурный день, хотя тогда тоже должно было быть светло, как сейчас. Эта бесконечная белая ночь, бледные полуночные часы, когда солнце лишь слегка окунается за горизонт, чтобы вскоре вынырнуть вновь.

Он ехал мимо того, о чем забыл или просто не вспоминал. И все же оно все это время было здесь. Большой, выкрашенный желтой краской дом, в котором жили горожане, приезжавшие сюда на лето с детьми. Им еще не разрешалось гонять на великах по сельским дорогам. Ферма в стиле американского ранчо с причудливой верандой и выгонами, где топтался табун беговых лошадей, тупо пялившихся на дорогу. Белые пластиковые тюки с сухой травой на сеновалах, куда можно было взбираться и играть в царя горы, а еще по левой стороне там была береза, возле которой он сбавил скорость и свернул. Дерево вымахало до невероятных размеров. Ветви с ярко-зелеными молодыми листочками свисали чуть ли не до земли, заслоняя собой почтовые ящики.

Но он и без того знал, где находится нужный ему, из серого пластика, третий в ряду. Из прорези торчала газета. Улоф выбрался из машины и подошел, чтобы прочесть фамилию на почтовом ящике.

Хагстрём.

Отмахнувшись от комаров, он вытащил последний выпуск «Тиднинген Онгерманланд», под ним лежали еще два сложенных номера, вот почему верхнему не хватило места. Реклама оптоволоконных сетей связи, счет от местной коммуны Крамфорс. Кто-то продолжал здесь жить, получать почту, газету, платить за воду и вывоз мусора или что еще там было. Его пробрала дрожь, когда он прочел имя адресата.

Свен Хагстрём.

Улоф запихал все обратно в почтовый ящик. В машине из брошенного на пол пакета достал шоколадное печенье и сунул в рот, чтобы успокоиться. Запил банкой энергетического напитка и прихлопнул комара, который пробрался внутрь салона. Тот уже успел насосаться от пуза – на кожаной обивке сиденья расползлось красное пятно. Он оттер его с помощью слюны и туалетной бумаги, после чего медленно покатил дальше по старой тракторной колее. Было слышно, как по днищу скребет трава, машина то и дело подскакивала, попадая колесами в ямы. Мимо дома, где жил Стринневик, и серого, спрятавшегося в зелени сарая. Дорога пошла под уклон, потом резко в гору, и наконец он достиг вершины, где тьма ельника заканчивалась и природа распахивалась навстречу реке и просторам. Знакомый красный дом проплыл мимо, но Улоф глянул на него лишь краешком глаза. Посмотреть на него прямо у него не хватило духу. В конце дороги он повернул и медленно покатил обратно.

Краска вокруг окон облупилась. Машины он не приметил, но ведь она могла стоять в гараже. Участок вокруг дровяного сарая порос высокой травой вперемешку с тонкими, торчащими из земли веточками, которые вскоре обещали превратиться в густую древесную поросль.

Почему-то Улофу казалось, что все здесь должно быть другим: заброшенным и пришедшим в упадок или проданным чужим людям.

Но на деле ничего из этого вроде бы не случилось.

За мусорным баком он притормозил и заглушил мотор. Вся лужайка перед домом была усыпана желтыми одуванчиками. Он вспомнил, с какой силой ему приходилось дергать их, чтобы выполоть все подчистую. Спешил убрать, пока цветы не превратились в белые головки и семена не разлетелись с ветром, рубил их тяпкой под корень, чтобы ростки не появились вновь. В этих воспоминаниях его руки были совсем тощими. Улоф уставился на свои широкие ладони, когда снова включал зажигание.

Над верхушками елей поднималось солнце. Его лучи отразились в зеркале заднего вида и блеснули ему в глаза. Он зажмурился. И увидел ее перед собой. Или внутри себя. Было неясно, где именно она находится, но он увидел ее именно такой, какой видел все эти годы, каждую ночь. Если ему не удавалось уснуть сразу, вусмерть пьяным, измученным или полумертвым от усталости, то он видел ее всегда, раз за разом, как она идет в этот лес. Она бродила внутри него и снаружи. Так близко, совсем неподалеку отсюда, там, где река.

Этот ее взгляд, когда она сворачивает на тропинку. Ему кажется или она как-то по-особому улыбается ему? Машет ему рукой? Идем же, Улоф, идем! Неужели это в самом деле предназначалось ему?

А еще эти голоса вокруг, вонь бензина от форсированных движков мопедов и дым сигареток, удерживающих комаров на расстоянии.

Гляди-ка, Улоф, а у тебя, кажется, встал. Давай двигай скорей за ней. Ты не думай, Лина вовсе не ледышка. Иди же, неужели не видишь, что она хочет. А может, он педик, а, ребята? Эй, Улоф, ты когда-нибудь целовался с девчонкой или только чмокаешь в щечку свою мамочку?

Ну же, Улоф, иди скорей! Что, никогда этого не делал? Ну так это просто. Просто сунь ей руку под футболку и как следует возбуди ее, пока она не успела прочухаться.

Их голоса продолжают звучать у него в голове, пока он идет по тропинке. Подол платья развевается впереди, желтая кофточка мелькает между ветвей.

Лина.

Нежные, как бархат, руки, такая смеющаяся, пахнущая крапивой, заросли которой обжигают икры, тучи комаров и эти сволочи слепни, кровь на ее руке, там, где он прихлопнул одного, и ее смех – спасибо, Улоф, какой же ты герой. Ее губы так близко. Он думает о том, какие они мягкие, словно мох, влажные, податливые, как он впивается в них. Вторгается языком в рот, прежде чем она снова начнет болтать, и слышит голоса ребят в голове. Ты гляди, говорят они, некоторые телки способны проболтать всю ночь, упустишь момент, так и останетесь на всю жизнь всего лишь друзьями. Нет уж, дудки, руки на грудь, мни и ласкай, возьми соски в рот, им это тоже нравится. Делай все так, как будто ты здесь хозяин. Главное, черт возьми, не сомневайся, девчонки любят строить из себя недотрог, щипаться и царапаться, когда на самом деле они влажные, возбужденные и только того и ждут, чтобы их взяли, но нельзя просто так трясти своим хером, нужно все делать по науке. Запускаешь пальцы в трусики и ласкаешь вагину, ну а потом заслонка открыта и давай газуй, поехали. Врубаешься, да?

А потом Улоф лежит в зарослях крапивы, а она возвышается над ним. Она повсюду.

В машине нечем дышать, только духота и жар, ему нужно скорее на свежий воздух.

Утренний туман окутал тонкой дымкой бухту внизу. На противоположном берегу реки высятся вечные горы, в небо из труб фабрики в Вэйя поднимаются столбы дыма. В тишине он различил шелест осин – ветерок такой слабый, что его почти не слышно, – и тяжелое гудение шмелей среди цветов люпина и ромашки. А потом до его ушей донесся скулеж. Жалобный такой, словно от раненого или попавшего в беду зверя. Звук шел из дома. Улоф попробовал бесшумно преодолеть несколько шагов и вернуться обратно к машине, пока собака не обнаружила его присутствие, но с такими габаритами, как у него, по сухой траве и сучьям, трещавшим под ногами, это было невозможно. Он услышал вокруг себя пронзительное пение комариной стаи, и собака, конечно же, тоже его услышала и залаяла внутри как безумная. Царапаясь и подвывая, она бросалась на стену или дверь. Это напомнило ему неистовый лай охотничьих собак, как они свирепо кидались на решетку своих вольеров, когда кто-нибудь проезжал мимо них на мопеде. Полицейские ищейки. Как они носились вдоль реки, вынюхивая следы Лины. Их лай вдалеке, когда они обнаружили ее вещи.

Ему стоило сесть в машину и как можно скорее уехать отсюда, пока старик не проснулся и не заметил у себя на участке постороннего. Кто его знает, вдруг он схватится за свое охотничье ружье, то самое, которое когда-то доводилось держать Улофу, но которое никогда не устареет настолько, чтобы из него невозможно было выстрелить. Воспоминания внезапно обрушились на него: цвета, мебель, выкрашенная зеленой краской лестница, обои с цветочным мотивом, постель наверху, в каморке под скошенной крышей, которая принадлежала Улофу.

А потом он заметил воду, которая тихонько сбегала по внешней стороне фасада. Неужто трубу где-то прорвало? И почему пес заперт в доме? Было слышно, что он находится не в сенях возле входной двери, что было бы естественно для охотничьего пса, да и вообще для любой собаки – лай доносился откуда-то из глубины дома. Кажется, из кухни, которая находилась в дальнем конце прихожей. Через окно Улоф увидел голубые панели на стенах, белые дверцы посудного шкафа, кастрюлю с едой на плите.

Должно быть, пес был один. Потому что вряд ли найдется человек, способный так крепко спать и ничего не слышать.

Он вспомнил про камень, круглый камешек возле угла дома. Когда он поднял его, несколько мокриц бросились наутек. Ключ по-прежнему лежал там.

Очень трудно попасть ключом в замочную скважину, когда трясутся руки. У Улофа не было никакого права отпирать дверь. Ты же знаешь, что они прекратили всякое общение с тобой.

Его встретил особый, ни на что не похожий запах родного дома. Ощущение, что он снова стал ребенком. Портрет старика с пышными усами, взирающий на всех сверху, какой-то премьер-министр столетней давности – теперь их глаза оказались на одном уровне. А еще там была скамеечка с подушкой на сиденье, чтобы на ней разуваться, половики, сотканные руками бабушки по отцу. Сейчас их едва было видно из-за сваленных друг на друга и разбросанных как попало вещей на полу: инструменты, рыбацкие снасти, утварь, между которыми оставался лишь узкий проход, тянувшийся через всю прихожую. По бокам громоздились ящики с пустыми банками и бутылками. Его мама никогда бы не позволила скопиться таким завалам.

Когти стучали и скребли по дереву. Улоф оказался прав, пес действительно был заперт на кухне. Дверь для надежности подперли черенком от швабры. Несмотря на щемящую душу тоску, которую вызвали в нем окружающие его предметы, Улоф сразу подумал, что ни один человек не имеет права поступать так со своей собакой.

Он выдернул швабру и, когда дверь распахнулась, отскочил назад. Швабру он держал в руке на тот случай, если придется обороняться от собачьих зубов, но черное существо пулей пронеслось мимо него, навстречу долгожданной свободе. Вонь мочи и собачьего дерьма преследовали пса по пятам, уже успев впитаться тому в шкуру. Вот бедняга.

А потом Улоф увидел, что вода бежит из ванной. Она просачивалась между дверью и порогом, заливала половики в гостиной и образовывала на коричневом линолеуме маленькие речушки и озера.

Метка на маленьком поворачивающемся замочке на двери ванной светилась белым, а не красным, как это бывает, когда внутри кто-то есть. В детстве Улоф научился запираться в тубзике и сидеть там с комиксами – без этого никуда, если у тебя есть старшая сестра-зануда, которая вопит, что ей срочно нужно попасть внутрь.

Он распахнул дверь, и ему на ботинки хлынул целый поток воды.

В воде вперемешку с грязью плавали губка, волосы и дохлые мухи. Полосатая душевая занавеска была задернута. Ступив внутрь, Улоф почувствовал, как ему в носки просачивается холодная вода. Прежде чем убраться отсюда, он мог хотя бы попытаться перекрыть воду, чтобы дом совсем не смыло. Улоф отдернул душевую занавеску.

В ванной сидел человек. Неестественно изогнутое тело, обвалившееся на стул странной конструкции. Улоф все видел, и в то же время у него в голове не укладывалось. Старик просто свисал со стула, безвольно обмякнув, белый-пребелый. В окно светило солнце, и в его лучах кожа старика сверкала и поблескивала, словно рыбья чешуя. Мокрые пряди волос прилипли к голове. Улоф сумел сделать еще один шаг вперед, чтобы добраться до вентиля, и душ наконец перестал изрыгать из себя воду.

В наступившей тишине было слышно только его собственное хриплое дыхание и жужжание мух, бьющихся в оконное стекло. Затихающий звук капающей воды. Он не хотел больше на это смотреть, в то же время не мог заставить себя отвести глаза. Голое тело притягивало его взгляд, намертво приковывая к себе. Опухшая кожа, казалось, существовала отдельно от тела, на спине расползались зеленоватые пятна. Улоф крепко ухватился за раковину и еще ближе наклонился вперед. Глаз мужчины он разглядеть не смог, но на мощном носе виднелась знакомая шишка, полученная еще в юности после удара клюшкой для хоккея с мячом. Между ног – изогнутый, как червяк, пенис.

В этот момент раковину сорвало со стены. Жуткий грохот, словно рухнул дом. Улоф пошатнулся и потерял равновесие. Шлепнулся в воду и ударился головой о стиральную машину. Пытаясь подняться, поскользнулся и грохнулся снова.

Кое-как выполз на карачках из ванной и встал на ноги.

Скорее вон отсюда.

Он захлопнул входную дверь и запер ее. Положил ключ обратно, где взял, под камень, и, изо всех сил стараясь шагать ровно, как можно быстрее добрался до машины, завел мотор и сдал назад, попутно задев мусорный бак.

Так помирают многие пожилые люди, думал он, пока машина катилась прочь, а сердце колотилось в груди, грохотом отдаваясь в висках. Прихватит сердце, или, там, инсульт случится, и все. Человек упал и умер. Полиция подобными вещами не занимается. Таких одиноких стариков много, некоторых вообще находят не раньше чем через несколько лет.

Но зачем, спрашивается, он запер пса?

Улоф резко затормозил. Прямо перед ним посреди дороги стоял пес. Еще десять метров, и он бы задавил этого бедолагу. Пасть открыта, язык свешивается наружу, сам весь черный, глаза горят, шерсть на загривке вздыблена. Пес явно появился на свет в результате разгульных собачьих свадеб на природе. Голова как у лабрадора, шерсть как у заросшего терьера, уши торчком.

Улоф заглушил мотор. Машину следовало доставить целой и невредимой. Красавец «Понтиак», настоящая находка, совсем скоро он должен оказаться перед гаражом босса, с ключом, спрятанным в оговоренном месте.

Пес не двигался.

Если он начнет сигналить, то услышат соседи и тут же свяжут одно с другим, поэтому он вышел из машины и попытался жестами и шипением отогнать пса. Пес продолжал молча на него таращиться.

– Да проваливай же ты, чертяка, – прошипел Улоф и швырнул палку прямо в пса. Пес на лету поймал ее, прыгнул вперед и, положив палку к его ногам, энергично замахал всей своей задней частью, словно жизнь была для него всего лишь веселой игрой. Улоф схватил палку и зашвырнул ее как можно дальше в лес. Пес ломанулся за ней через заросли черничника. Но только Улоф снова собрался сесть в машину, как услышал сзади шаги по гравию.

– Классная тачка, – произнес чей-то голос за спиной. – Ни за что бы не подумал, что в этой дыре можно встретить подобное.

Быстро и легко ступая, к нему приближался незнакомый мужчина, одетый в короткие шорты, тенниску и белые спортивные туфли. Подойдя, он одобрительно, словно коня по крупу, похлопал машину по черному бамперу.

– Я правильно угадал, это «Транс Ам», третьего поколения?

Улоф замер: одна нога в машине, другая снаружи.

– Угу, восемьдесят восьмого года выпуска, – пробормотал он, глядя в салон. – В Стокгольм еду. Уппландс Бру.

Он хотел сказать, что торопится и должен как можно скорее покинуть это место, пока дороги не запрудили машины, сегодня же пятница и канун Дня середины лета, во всех направлениях наверняка будут пробки, и потом, по радио предупреждали о сужении проезжей части на длинных отрезках пути между Худиксваллем и Гевле из-за дорожно-ремонтных работ, но не смог выговорить ни слова. В добавок ко всему из леса с палкой в зубах выбежал пес и ткнулся своим влажным носом ему в ногу.

– То есть тачка не для продажи?

– Это не моя. Я ее лишь перегоняю.

– И каким-то ветром вас занесло сюда.

Незнакомец улыбался, но за этой улыбкой – Улоф догадался по голосу мужчины – скрывалось что-то еще. Там все время что-нибудь скрывается.

– Я просто искал, где сходить в туалет.

– И выбрали эту дорогу? Простите, что спрашиваю, но у нас тут в округе недавно объявилась шайка воров. Приезжают, проверяют здешние дома, рыщут, где бы поживиться. У соседа чуть подальше украли газонокосилку. Поэтому мы стараемся по возможности приглядывать. Примечать незнакомые машины, ну вы понимаете.

Пес, почуяв пакет с едой, попытался протиснуться в машину между ног Улофа. В голове всплыл увиденный им беспорядок на кухне, разбросанные по полу упаковки с полуфабрикатами – должно быть, пес в поисках еды забрался в кладовку.

Улоф ухватил пса за загривок, тот заворчал и вырвался.

– Это ваш?

– Нет… Он стоял на дороге.

– Но разве это не Свена Хагстрёма пес? – Мужчина обернулся и, прищурившись, посмотрел на дом, который все еще виднелся между деревьями. – Он дома?

Улоф боролся со словами. С правдой. Перед глазами возникла бегущая из душа вода, отделившаяся от тела белая кожа. Ключ под камнем. Он откашлялся и еще крепче вцепился в автомобильную дверцу.

– Свен мертв. – Когда он это сказал, что-то крутанулось внутри него и сдавило ему горло, словно некто сделал из веревки петлю и затянул ее. Нужно было что-то еще добавить, потому что после такой новости мужчина попятился на несколько шагов назад и внимательно взглянул на номера машины – Улоф только теперь заметил в руке у незнакомца телефон.

– Ключ под камнем, – выдавил он. – Надо было выпустить пса… Я просто проезжал мимо.

– Но кто вы? – Мужчина поднял телефон перед собой. Послышался щелчок, следом еще один. Он что, фотографирует машину и Улофа?

– Я звоню, – строго произнес незнакомец. – Я сейчас же звоню в полицию.

– Это мой отец. Свен Хагстрём.

Мужчина посмотрел вниз на пса, потом снова на Улофа. Взгляд незнакомца буравил его, проникая под личину того, кем он стал.

– Улоф? Так ты Улоф Хагстрём?

– Я должен был сам позвонить в полицию, но…

– Меня зовут Патрик Нюдален, – сказал мужчина и сделал еще несколько шагов назад. – Ты меня, наверное, не помнишь, я сын Трюггве и Мейан, они живут выше по склону. – Он показал в сторону дороги в направлении усадьбы в глубине леса. Отсюда, где они стояли, ее не было видно, но Улоф знал, что она расположена на поляне, которую пересекала колея для мопедов.

– Не скажу, что помню тебя, мне было всего пять или шесть лет, когда…

В наступившей тишине Улоф прямо-таки услышал шорох шестеренок в этой белокурой голове. И следом глаза Нюдалена вспыхнули. Он вспомнил. Все то, что ему успели наплести за эти годы.

– Пожалуй, ты должен сам рассказать полиции о том, что произошло. Вот, смотри, я набираю номер и передаю трубку тебе, идет? – Мужчина сильно вытянул руку вперед, словно не желая подходить слишком близко. – Это мой личный. Но рабочий телефон у меня тоже есть, я всегда ношу его с собой.

Пес забрался в машину, глубоко зарылся носом в пакет и что-то там вынюхивал.

– Или я сам позвоню, – и Патрик Нюдален снова попятился назад.

Улоф опустился на сиденье. Теперь он припомнил, что на ферме Нюдаленов жило несколько ребятишек. Кажется, у них еще были кролики? В клетке за домом, куда Улоф однажды пробрался летней ночью. Он открыл дверцу и выманил кроликов наружу листьями одуванчиков. Наверное, потом их съели лисы.

А может быть, они жили на свободе, пока не умерли.

С точки зрения полиции канун дня Середины лета был, пожалуй, наихудшим днем в году, с его красивыми традициями вроде украшения майского шеста и разгульных пьянок, с мордобоями и сексуальными домогательствами в эту самую светлую из шведских ночей.

Эйра Шьёдин вызвалась дежурить в этот день добровольно. В конце концов, у остальных ее коллег были семьи, дети, и им куда нужнее было остаться в этот день дома.

– Уже уходишь?

Мама Эйры вышла за дочерью в прихожую. Ее пальцы безостановочно двигались, перебирая мелкие вещицы, которым не повезло оказаться на крышке бюро в прихожей.

– Я же сказала, мама, я сегодня работаю. Не видела мои ключи от машины?

– А когда же ты вернешься?

Рожок для обуви в одной руке, варежка в другой.

– Сегодня вечером, поздно.

– Никак не возьму в толк, зачем ты носишься туда-сюда, тебе же есть чем заняться.

– Мама, вообще-то я здесь теперь живу, забыла?

После чего начались поиски ключей, которые Черстин Шьёдин вовсе не перекладывала, «как ты можешь говорить, что я забыла, если я твердо помню, что я их не трогала», – пока Эйра не обнаружила ключи в кармане собственных брюк, куда она их сама вчера положила.

Дружеское похлопывание по щеке.

– Мы отпразднуем завтра, мама. С селедкой и клубникой, все как полагается.

– И с крохотной рюмочкой водки.

– Непременно.

Четырнадцать градусов тепла, переменная облачность. Прогноз погоды по радио обещал солнце во всей центральной части Норрланда, ослепительная безбрежная синева до самого вечера. Во всех домах, мимо которых она проезжала, в холодильниках уже лежали загодя заготовленные для праздничного вечера горячительные напитки. В Лунде, во Франё и в Гудмунро, в летних домиках, куда неизменно возвращалось уже второе-третье поколение отдыхающих, в ящиках со льдом в кемпингах. В общем, повсюду.

Парковка возле полицейского участка в Крамфорсе наполовину пустовала. Все копили силы для предстоящего вечера.

На входе ее встретил молодой коллега.

– У нас вызов, – сообщил он, – сомнительная смерть, пожилой мужчина в Кунгсэнгене.

– Может, ты имеешь в виду Кунгсгорден?

– Ну да, точно, а я разве не так сказал?

Эйра покосилась на бейдж с именем на груди. Этот парень появился у них на прошлой неделе, но до сих пор их дежурства ни разу не совпадали.

– Старик грохнулся в душе, – продолжал он, глядя на рапорт, полученный из Главного следственного управления в Умео. – Тело обнаружил сын, сосед вызвал полицию.

– Похоже на естественную смерть, – заметила Эйра. – Зачем же мы туда едем?

– Есть кое-какие неясности. Сын явно пытался как можно скорее покинуть место.

Эйра быстро прошла в раздевалку, чтобы переодеться в форму. Август Энгельгардт. Да, вот как его зовут. Еще один свежеиспеченный выпускник полицейской академии, едва за двадцать семь, накачанный, с «ежиком» и непослушной челкой на голове. Годами работавшие вместе полицейские из телевизионных сериалов все чаще казались ей сказочными персонажами минувших времен.

В действительности же все они оканчивали полицейскую академию в Умео и мечтали получить место в тамошних краях. Чтобы повысить квалификацию, подыскивали себе какой-нибудь малопривлекательный округ, вроде Крамфорса, где и оставались, самое большее, на полгода, каждую неделю мотаясь туда-сюда, преодолевая добрых двадцать пять миль пути, пока не появится какая-нибудь должность в региональном центре с его кофейнями и вегетарианскими ресторанами.

Этот парнишка отличался от всех прочих лишь тем, что был родом из столичного пригорода Сёдерторна. Сотрудники из Стокгольма в их краях были редкостью.

– У меня ведь там и девушка есть, – рассказывал он, сворачивая и проезжая через Нюланд. Эйра увидела циферблаты часов на кирпичной четырехугольной башне, каждый циферблат смотрел в свою сторону света и показывал разное время. Как бы то ни было, четыре раза в день часы на башне в Нюланде все-таки отбивали правильное время.

– Мы купили квартиру, но мне бы хотелось работать в центре, – продолжал Август, – чтобы можно было добираться на работу на велосипеде и все такое. И чтобы мне в голову не летели камни, когда я выхожу из патрульной машины. Вот я и подумал, что могу поработать в провинции, пока что-нибудь не подвернется.

– И заодно малость отдохнуть, это ты хотел сказать?

– Ну да, почему бы и нет?

Он не уловил сарказма в ее голосе. Сама Эйра после выпуска четыре года проработала в Стокгольме, в Западном округе, и сохранила романтические воспоминания о коллегах, в избытке сновавших вокруг нее. Стоило вызвать подкрепление, как оно оказывалось на месте уже через несколько минут.

Эйра пересекла реку по мосту Хаммарсбру и, свернув, поехала в сторону Кунгсгордена. На этой стороне реки простирался край Одаленских ферм и угодий. Эйра бессознательно высматривала холм, на вершине которого был установлен деревянный столб. Давным-давно, еще в детстве, отец показал ей, где в четырнадцатом веке располагалась резиденция короля, самая северная в стране. Уровень моря тогда превышал нынешний на шесть метров, и холмы были островами. Иногда ей удавалось разглядеть столб, а иногда он терялся на фоне ландшафта, вот как сейчас. До этой точки, но не дальше, простиралась власть шведского короля, и фогт[1] Онгерманланда правил здесь, словно далеко протянувшаяся королевская длань.

Севернее же были пустоши и свобода.

Эта история уже готова была сорваться у нее с языка, но Эйра вовремя себя одернула. Она и без того в свои тридцать два постоянно оказывается самым старшим полицейским, еще не хватало показаться совсем глубокой старухой, которая знает о каждом древнем столбе или камне.

Еще отец показывал ей самую центральную точку Швеции, местечко в Юттерхогдале, равноудаленное от всех концов страны, хотя другие решительно настаивают на том, что она находится в Корбёле.

У обочины дороги появились почтовые ящики для писем, и Эйра, резко свернув, затормозила на гравии.

Было что-то необычное в этом месте, мгновенно возникшее ощущение чего-то близкого и хорошо знакомого. Дорога через лес, каких сотни, заросшая посередине травой. Две ухабистые колеи из плотно спрессованных глины и насыпанного здесь давным-давно гравия, вдавленных в землю шишек и прошлогодней листвы. Неприметный домик, едва видный с дороги, развалины старого коровника на опушке леса.

Крепкое ощущение того, что в детстве она каталась здесь на велосипеде с кем-то из подруг, скорее всего со Стиной. Эйра уже много лет о ней не вспоминала, а теперь та словно снова была рядом с ней. Напряженная тишина царила вокруг, когда они, переваливаясь на ухабах, катили в гору навстречу дремучему лесу. Словно сама природа замерла, затаив дыхание, и что-то запретное ощущалось в этом месте.

– Кажется, я не разобрала имени, – сказала Эйра. – Как, говоришь, его зовут?

– Патрик Нюдален. – Август нырнул в свой мобильный и принялся искать. – Это, значит, тот, который позвонил в полицию, а покойного звали Свен Хагстрём.

Вон там, за первыми елями, они прятали велосипеды. Лес приближался, высокий, могучий, никогда не подвергавшийся вырубке. Сердце заколотилось у самого горла, и внезапно охватившее ее напряжение стало почти невыносимым.

– А сын, – не дыша спросила она, – тот, что, хотел скрыться?

– Да, точно. Как же его зовут? У меня ведь здесь записано… а впрочем, нет.

Эйра со злостью ударила рукой по рулю. Раз, другой.

– Почему же никто не отреагировал? Неужели не осталось больше никого, кто бы хоть что-то помнил?

– Прости, я не совсем тебя понимаю. Как я должен был отреагировать?

– Да не ты. Я же понимаю, ты не местный и не можешь ничего об этом знать. – Эйра снова отпустила сцепление, и машина бесконечно медленно покатила вперед. Еловый лес наползал, делаясь все ближе – сумеречная, первобытная темнота. Этот парень, что рядом с ней, он ведь еще под стол ходил, когда это случилось. После этого еще несколько лет все дела в Норрланде, требующие серьезного вмешательства полиции, разбирались в Региональном следственном управлении, РСУ, в городе Умео. Бесполезно ожидать, что события более чем двадцатилетней давности до сих пор будут у всех на слуху.

Особенно имя, которое ни разу не было предано огласке.

– Впрочем, может, это еще ничего и не значит, – пробормотала она.

– Что? Что ничего не значит?

Эйра посмотрела на лес. Каменные глыбы, покрытые мхом и поросшие черничником, они пробирались между ними, согнувшись в три погибели, она и Стина, по заросшим тропкам до самой хибары. Ползли под елками, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на дом. Увидеть место, где жил такой, как он.

Годы защелкали в голове, чистая математика. Это было двадцать три года назад. Значит, сейчас Улофу Хагстрёму тридцать семь, и он ждет их где-то здесь, на вершине этого холма, если в донесении все правильно указано.

Эйра объехала яму, но вместо нее натолкнулась на камень.

– Улоф Хагстрём давным-давно совершил жестокое преступление, – проговорила она. – Он признал себя виновным в изнасиловании и убийстве.

– Вот оно что! – воскликнул Август Энгельгардт. – Выходит, он только что закончил отбывать срок? Я могу подать запрос в РСУ, чтобы там навели справки.

– Этого случая нет в архивах. Он никогда не был судим. Даже уголовного дела не было возбуждено. Его имя нигде публично не упоминалось, в те времена СМИ вели себя скромнее.

– Так когда же это случилось? В каменном веке, что ли?

– Он был несовершеннолетним, – объяснила Эйра, – на тот момент ему исполнилось всего четырнадцать лет.

Дело закрыли и снабдили грифом «секретно», но, конечно же, во всем Одалене, вплоть до самого Высокого берега и, вероятно, даже в Соллефтео не нашлось бы человека, который бы не знал, чьим сыном был этот мальчишка, этот пойманный с поличным на месте преступления паренек, которого в прессе называли просто – «четырнадцатилетний подросток». Провели расследование, все выяснили, и дело закрыли. Детям снова разрешили гулять и играть в одиночку. Можно было прятаться под елкой и шпионить за тем местом, где он жил, после того как его отослали прочь. Его загоравшая на участке сестра, велосипед с рамой, который должен был принадлежать ему, окно его комнаты – комнаты убийцы. За которым могло происходить все, что угодно.

Надо же, а ведь по виду этот дом ничем не отличается от остальных домов.

Эйра немного заехала на участок и остановилась.

Один из тысячи простых бревенчатых домов, которые стояли здесь, испытывая на себе натиск дождей и ветров, – выкрашенный в красный поверх серого, с облупившейся белой краской на углах.

– Учти, совсем необязательно, что эти два случая как-то связаны, – предупредила она. – Это может быть совершенно естественная кончина.

На другой стороне дороги возле каменного межевого знака собралась небольшая группа людей. Приличная на вид молодая пара лет тридцати. Одеты как горожане на летнем отдыхе, слишком много белого и дорогого. Женщина сидела на каменной глыбе, мужчина же держался настолько близко от нее, насколько могут себе позволить держаться лишь те, кто состоит в интимной связи. На расстоянии нескольких шагов от пары маялся пожилой мужчина явно из местных, с загрубевшим лицом и в шерстяных, волочащихся по земле брюках. Он нетерпеливо топтался на месте, явно испытывая дискомфорт от того, что приходится стоять спокойно.

Чуть дальше, на подъездной дорожке, ведущей к гаражу, виднелся черный навороченный автомобиль американской модели. На месте водителя, откинув голову на спинку сиденья, сидел крепко сложенный мужчина. Казалось, он спал.

– Ну и долго же вы.

Одетый в белое мужчина отделился от группы и двинулся к ним навстречу. Протянул руку для рукопожатия и представился. Патрик Нюдален, это он звонил. Эйре не пришлось просить его еще раз рассказать все с самого начала, он охотно сделал это сам.

Сейчас, в летнее время, они жили по соседству, Патрик показал на дальний конец дороги. Он здесь вырос, но со Свеном Хагстрёмом близко знаком не был. Его жена тем более. Софи Нюдален поднялась с камня. Худенькая ладошка, встревоженная улыбка.

Пожилой сосед покачал головой. Он тоже плохо знал старика Хагстрёма, во всяком случае, близкими друзьями они не были, куда там. Так, перекидывались парой слов у почтовых ящиков да помогали друг другу разгребать снег зимой, когда сильно занесет.

Как это принято у соседей.

Эйра сделала несколько пометок и заметила, что Август тоже что-то строчит в своем блокноте.

– Мне кажется, у него шок, – Патрик Нюдален кивнул на мужчину в американской тачке. – Впрочем, ничего удивительного, если все действительно обстоит так, как он говорит.

Нюдален сначала не узнал Улофа Хагстрёма, ведь он едва его помнил. Ему просто повезло, что он так рано вышел из дома – хотел побегать, пока на дорогах мало машин, и заодно забрать из почтового ящика газету, «Дагенс Нюхетер», на которую они подписались на время отпуска. В противном случае хрен бы он что узнал.

Именно Нюдален попросил Улофа Хагстрёма отогнать машину обратно к дому и дождаться приезда полиции.

– Стоять здесь, конечно, удовольствия мало, доложу я вам, но диспетчер велел мне дожидаться вас, что я и делал. Это отняло у меня кучу времени, ну да ладно.

И Патрик посмотрел на часы, всем своим видом показывая, что он думает о медлительности полиции.

Эйра могла бы поведать ему о наличии всего двух полицейских машин в распоряжении округа, протянувшемся от побережья до самых гор, от Хэрнёсанда на юге до границы с Емтландом на севере, могла бы напомнить ему о бесконечных километрах дорог и личном составе, который из-за праздника Середины лета сосредотачивает все свои силы на вечер, единственный день в году, кстати, когда в Хэрнёсанд вызывают вертолет для поддержки, потому что физически невозможно одновременно попасть сразу, скажем, в Юнселе и Норрфьеллсвикен, если оттуда поступят вызовы.

– То есть никто из вас в дом не заходил? – уточнила она.

Все ответили отрицательно.

Жена Патрика Нюдалена, Софи, в своем пышном летнем платье присоединилась к ним позже, принесла кофе и бутерброд Патрику, чтобы тот смог немного перекусить, ведь перед пробежкой он никогда не завтракает. Ее выговору не хватало мелодики местной онгерманландской речи, которая еще частично сохранилась у ее мужа. Софи сообщила, что она родом из Стокгольма, но ей нравится этот сельский край. Ее не пугают здешние тишина и уединенность, наоборот, она находит их просто очаровательными. С мужем и детьми они проводят здесь почти весь свой отпуск, на небольшой усадебке, где вырос Патрик, в ней нет ровным счетом ничего примечательного, зато все по-настоящему. Родители мужа – люди еще бодрые и на лето перебираются жить в пекарню по соседству, уступая молодым место. Сейчас они, слава богу, отправились с внуками на реку. Софи взяла мужа за руку.

Пожилой мужчина, которого звали Кьелль Стринневик, жил в ближайшем к дороге доме и еще вчера заметил, что Хагстрём не забрал свою газету. Больше ему сказать было нечего. Подумав, он добавил, что не видел старика всю неделю. Впрочем, он не из тех, кто любит подглядывать за соседями из-за занавесок, – у него и своих дел по горло.

– А ты ведь дочка Вейне Шьёдин, из Лунде, верно? Я слышал, что ты пошла работать в полицию. – И Кьелль Стринневик прищурил глаза, глядя на Эйру с неприязнью, а может, и с одобрением – трудно сказать.

Эйра попросила молодого напарника оформить их показания. Не то чтобы это было его обязанностью, но прямо сейчас куда важнее было допросить Улофа Хагстрёма, и более опытный полицейский справится с этим делом куда лучше.

Та девятилетняя девочка, что жила в ней, была абсолютно с этим согласна.

Эйра двинулась к машине. «Понтиак Файерберд Транс Ам», модель 1988 года выпуска, судя по словам Патрика Нюдалена, чей голос доносился до нее, пока она шагала по газону.

– Немного странно, что он рассказывал о годе выпуска модели, когда сам только что обнаружил своего мертвого отца. Но, с другой стороны, я и сам не знаю, как повел бы себя в подобном случае. Хотя у меня с родителями хорошие отношения, и мой папаша никогда бы не остался лежать…

Сад был неухожен, но запущенным назвать его тоже было нельзя, трава пожелтела от ранней летней засухи. Еще сравнительно недавно кто-то ухаживал за ним, но бросил это дело в прошлом году или около того.

Черный пес поставил лапы на стекло машины и разразился внутри лаем. Мужчина на водительском сиденье поднял голову.

– Улоф Хагстрём?

Она показала ему свое удостоверение, держа его на уровне его глаз. Эйра Шьёдин, офицер полиции из Крамфорса, южный Онгерманладский округ.

Его рука казалась тяжелой, когда он опускал вниз боковое стекло.

– Можете рассказать, что произошло? – спросила она.

– Он просто сидел там.

– Где? В душе?

– Угу. – Улоф Хагстрём посмотрел на пса, который расправлялся на полу салона с порванным пакетом из-под гамбургеров. Эйре пришлось напрячь слух, чтобы разобрать его бормотание. Что он намеревался позвонить в «Скорую». Но здесь плохая сотовая связь. Он вовсе не собирался удирать, только хотел добраться до шоссе.

– Ваш отец жил один?

– Не знаю. У него был пес.

Должно быть, ей стало дурно из-за запаха, вони, какая бывает от давно не мытого тела, вперемешку с миазмами, исходящими от обосранной псины, которая, чавкая и давясь, доедала остатки еды на полу салона. Или же всему виной мысль, что под всеми этими годами и жировыми отложениями скрывается человек, который изнасиловал шестнадцатилетнюю девушку и, задушив ее веткой ивы, бросил труп в реку.

Чтобы его унесло течением, навстречу необъятным просторам Ботнического залива, чьи воды поглотили бы тело и предали его забвению.

Эйра выпрямилась, отгоняя наваждение. Сделала пометку в блокноте.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Очень давно.

– Он чем-нибудь болел?

– Мы не общались… Я ничего не знал.

Маленькие, глубоко посаженные глаза на круглом лице. Когда он смотрел на нее, то его взгляд задерживался где-то ниже ее подбородка. Мысль о том, что он пялится на ее грудь, чертовски ее раздражала.

– Нам нужно попасть в дом, – сказала Эйра. – Он не заперт?

И стремительно попятилась, когда дверца машины распахнулась. Ее напарник заметил движение и через мгновение был уже рядом с ней, но Улоф Хагстрём из машины не вышел. Только наклонился вперед и показал пальцем.

Круглый камень у порога, отличающийся от остальных камней. Эйра надела перчатки. Прятать ключ под камнем почти так же глупо, как совать его в кашпо на веранде или в ношеную тапку. Люди что, в самом деле думают, что грабители полные идиоты? Впрочем, и такое бывает.

– Что ты о нем думаешь? – тихо спросил напарник.

– Я пока ничего не думаю, – ответила Эйра и отперла входную дверь.

– Тьфу ты, вот гадость! – Стоило им войти, как Август тут же закрыл лицо рукой. Воняло собачьим дерьмом. Никакого чрезмерного скопления мух не наблюдалось, разве что ужасно много хлама на полу в прихожей: поставленные друг на друга ящики с газетами и бутылками, валяющиеся бензопила, газонокосилка, металлическая канистра и просто мусор. Эйра старалась дышать ртом – в конце концов, бывало и хуже. Однажды ей довелось иметь дело с трупом, который пролежал полгода, прежде чем его обнаружили.

Придя работать в полицию, она сталкивалась в основном с насилием, а не с одиночеством. Эта мысль больно уколола ее. Сколько еще таких домишек, чьи обитатели зачастую уходят на тот свет без всяких свидетелей.

Она сделала пару шагов по кухне, следя за тем, куда ставит ноги.

Псина все заляпала своими фекалиями. На полу – разгрызенные и распотрошенные упаковки с едой.

Эйра мечтала стать таким полицейским, который, осмотрев место преступления, способен интуитивно понять, что здесь произошло, но пока ей было до этого далеко. Она могла уповать лишь на свою тщательность и аккуратность. Наблюдать, заносить каждую мелочь в протокол, связывать одну деталь с другой.

Остатки кофе на дне чашки подернулись пленкой. Пустое блюдечко с крошками от съеденного бутерброда. Разложенная на кухонном столе газета датирована понедельником. То есть четыре дня назад. Последним, что читал в своей жизни Свен Хагстрём, была статья о взломах летних домиков в их округе. Подозревались несколько местных наркоманов, выпущенных на свободу после прохождения курса лечения. Ей было это известно, равно как и то, что пока газетчики строят догадки по поводу воровских шаек, прибывших к нам в страну из-за Балтийского моря, краденые вещи, скорее всего, хранятся в каком-нибудь сарайчике в Лу.

Когда же они двинулись в ванную, Август Энгельгардт старался держаться позади нее. Ничего, привыкнешь, подумала Эйра, и гораздо быстрее, чем думаешь.

Перед распахнутой дверью образовалось небольшое озерцо.

В том, что предстало их взору, было что-то неизъяснимо печальное. Мужчина выглядел таким беззащитным в своей наготе. Его белая кожа напоминала мрамор.

Еще до того, как Эйра прошлой зимой переехала жить обратно в свой родной Одален, ей пришлось иметь дело с трупом, который две недели пролежал в ванной одной из квартир в Блакеберге. Когда криминалисты дотронулись до него, кожа самостоятельно отделилась от тела.

– Разве нам не следует пригласить врача? – раздался голос Августа за спиной.

Она пропустила его вопрос мимо ушей. А ты что думал, парень, разве это не наша работа – выяснить, что здесь произошло, иначе зачем я тогда тут торчу, уткнувшись носом в труп нескольких суток давности? Вдыхаю трупный смрад и вонь разложения, которое началось, едва выключили воду.

Эйра осторожно повернула стул, на котором сидел старик. Один из тех стульчиков, которыми обычно пользуются в больницах, чтобы мыть под душем тех, кто на своих ногах не держится. Сталь и пластик. Отверстие в сиденье.

Стараясь рассмотреть живот и грудную клетку, она обогнула труп на полусогнутых. Крови не было, и все же рана была глубокой. Разрез поперек верхней части живота. Эйра могла различить края раны и видневшиеся внутри органы.

Приступ головокружения настиг ее, стоило ей выпрямиться.

– Что думаешь? – спросил напарник, когда они снова оказались в гостиной.

– Из того, что мне удалось разглядеть, только одна-единственная рана.

– Хочешь сказать, сработал профессионал?

– Пожалуй.

Эйра изучила входную дверь, но никаких видимых следов взлома не обнаружила.

– Думаешь, это сделал кто-то знакомый? – спросил Август и попятился к окну, из которого была видна подъездная дорожка и стоявшая на ней американская тачка. – Кто-то, кто мог запросто сюда войти. Следов взлома, судя по всему, нет, но, быть может, злоумышленник знал, где лежит ключ.

– Если это случилось в понедельник, – сказала Эйра, – то в тот день старик выходил из дома, чтобы забрать газету. После этого он мог оставить входную дверь незапертой. А замок в туалете легко открыть с помощью ножа или отвертки, если старик вообще его запирал. Впрочем, зачем ему это делать, если он жил один?

– Вот черт!

Август вылетел из гостиной в прихожую, а оттуда во двор. Эйра успела догнать его на крылечке. Улофа Хагстрёма больше не было в машине. Дверца со стороны водителя стояла распахнутой.

– Я не увидел его в окно, – запыхавшись, объяснял напарник. – Смотрю, машина стоит пустая. Он не мог далеко уйти, только не с такими габаритами.

Разве они не просили соседей разойтись по домам? Как бы то ни было, Кьелль Стринневик не послушался, и теперь они были этому только рады. Старик стоял чуть подальше на дороге и при виде полицейских показал им вниз, на лес, тянувшийся в сторону реки.

– Куда он направился?

– Сказал, что ему нужно отлить.

Они обогнули дом, каждый со своей стороны. Улофа Хасгтрёма нигде не наблюдалось. За домом скала резко обрывалась вниз и дальше начинался лес, густой, светло-зеленый, еще совсем молодой лес, выросший здесь после вырубки примерно двадцатилетней давности, вперемешку с зарослями малинника и иван-чая. Эйра на ходу вызвала подкрепление, пока они, спотыкаясь и соскальзывая, в спешке спускались со склона, огибая каменные глыбы и заросли.

– Мой косяк, – призналась Эйра. – Я сочла его не склонным к побегу.

– Зачем же тогда он дожидался нас, если хотел сбежать?

Эйра выругалась, когда ветка упавшего дерева больно оцарапала ей лодыжку.

– Добро пожаловать в реальный мир, – иронически откликнулась она. – Здесь не все поддается законам логики.

Сначала они увидели пса. Тот стоял позади березовой рощи, зайдя на несколько метров в воду. Следом мужчину. Он сидел на бревне на берегу реки, совершенно спокойно. Напарник Эйры шагнул напрямик сквозь метровые заросли крапивы. В небо с криком взмыло несколько чаек.

– Мы должны попросить вас следовать за нами, – строго обратился Август Энгельгардт к мужчине.

Улоф Хагстрём пустым взглядом смотрел на реку перед собой. Ветер морщил водную гладь, и отражавшееся в ней небо дробилось на мелкие осколки.

– Здесь раньше лежала вытащенная на берег лодка, – сказал он, – но теперь ее, конечно, уже нет.

– Нет, мама, сам по себе канун дня Середины лета был вчера, – в третий раз повторила Эйра, откручивая крышку на банке с селедкой. – Ну а мы будем праздновать его сегодня, я же говорила!

– Да, да, не вижу особой разницы.

Эйра сорвала пластиковую оболочку с упаковки с ломтиками лосося, нарезала зеленого лука и накрыла на стол. Уговорами заставила свою маму сесть и начать мыть картошку. Сопричастность. Возможность заниматься привычными и хорошо знакомыми делами. Вот те вещи, которые нужны, чтобы крепко держаться за жизнь.

– А мы не мало накопали картошки? – обеспокоенно спросила Черстин Шьёдин. – Разве этого хватит на всех?

– Так ведь кроме нас больше никого не будет, – возразила Эйра и посмотрела в окно на заросшее сорняком картофельное поле и увядшую ботву. Она не стала говорить матери, что молодая картошка куплена в местном супермаркете.

– А как же Магнус? Дети?

Едва ли это правильно – завернуть реальную жизнь в вату и при встрече с прогрессирующей деменцией выдать ее за настоящую.

– Я пригласила его, – сказала Эйра, – но он не приедет. Магнус пока что не в форме.

Первая часть была ложью. Она не звонила своему брату. Остальное – чистая правда. Несколько недель назад она видела его мельком на центральной площади Крамфорса.

– Так, значит, он не привезет детей на выходные?

Энергичное шкрябанье ножом затихло. Мамин взгляд стал тяжелым и отрешенным. Руки безвольно упали в грязную воду, где мылся картофель.

– На эти – нет, – отрезала Эйра.

Их тени падали на стол, накрытый только для них двоих. Букетик из герани и лютиков выглядел так по-детски. Но ведь я-то здесь, хотела сказать Эйра, хотя и знала, что это вряд ли поможет.

– Помнишь Лину Ставред? – вместо этого спросила она, пока на плите закипала картошка, а они потихоньку с вороватым видом ели клубнику. Эйра открыла бутылки с пивом, низкоалкогольное для мамы и светлое для себя из новой фермерской пивоварни в Нассоме. Чего только не сделаешь ради смельчаков, которые решили отважиться открыть свое дело в их округе. – Ну ты знаешь, та девочка, что пропала.

– Нет, не знаю я…

– Да знаешь, мама. Это случилось летом 1996 года, ей тогда было всего шестнадцать. Все произошло неподалеку от деревни Мариеберг, на тропинке, что тянется вдоль русла реки, где еще стоит замок и находится склад бревен Мариебергской лесопилки, там еще душевая для рабочих была.

Она очень подробно расписала это место. Конкретно и со всеми деталями, представив его таким, каким мама знала его раньше, и сейчас могла опереться на эти самые воспоминания. Мамин отец, дедушка Эйры, в шестидесятые годы трудился на этой лесопилке, пока ее не закрыли, и мамин дом, в котором она выросла, находился неподалеку. Эйра вдруг осознала, что почти все, что есть у них в округе, можно охарактеризовать как старое или бывшее. Воспоминанием о том, что было здесь раньше.

– У тебя в поселке была подруга Унни, которая снимала квартиру в старом рабочем квартале, его еще в шутку прозвали «Огромным наслаждением». Я помню, она частенько гостила в нашем доме, потому что жила одна, и, когда это случилось, ночевала у нас.

– Да, да. Не знаю, что ты там себе вообразила, но я еще не настолько больна склерозом. Она потом оттуда переехала. Познакомилась в Сундсвалле с одним джазовым музыкантом, и поминай как звали. Когда же это было? Впрочем, ее можно понять – некоторым женщинам тяжело выживать в одиночку.

Черстин потыкала в картофелины зубочисткой. То, что надо, мягкие, но еще не разварившиеся, словно у мамы внутри был встроенный таймер. Как хорошо, что еще бывают такие моменты, подумала Эйра. Что в ее нынешней маме осталось еще многое от прежней Черстин.

– Так вот, тот четырнадцатилетний подросток, который это сделал, он вернулся в Кунгсгорден. Я его вчера видела.

– Ух ты. – Мама подавила куски сливочного масла о горячие картофелины и перемешала все со сливками, зачерпывая их чересчур много. Добавила селедки и лосося и с жадностью принялась запихивать еду в себя. Неуемная прожорливость – одно из последствий заболевания деменцией. Может, она забыла, что уже ела несколько часов назад, или испугалась, что больше не получит пищи и скончается от голода. – Не понимаю, и как только таких выпускают.

– Ты знаешь Свена Хагстрёма?

В ответ – тишина. Долгое пережевывание.

– Как ты сказала?

– Отец Улофа Хагстрёма, убийцы Лины. Как оказалось, он никуда не уехал и все эти годы продолжал жить у себя в Кунгсгордене.

Черстин отодвинулась от стола и, привстав, принялась искать что-то в холодильнике.

– Я же помню, что поставила бутылку вот сюда, а теперь ее нет.

– Мама, – Эйра помахала в воздухе бутылкой с абсентом, которую они уже успели пригубить. Она налила еще.

– «Привет, Деды Морозы»![2] – завопила Черстин и радостно взмахнула рюмкой.

С болезнью цвет ее глаз начал меняться, особенно сильно это проявлялось в те моменты, когда она утрачивала связь с реальностью. Жившая в них синева бледнела, но стоило ей что-нибудь вспомнить, как глаза тут же ярко вспыхивали. Сейчас они были прямо-таки бирюзовыми.

– Свен Хагстрём был найден вчера мертвым, – сообщила Эйра. – Мне вот интересно, что он был за человек. Как меняются люди, когда узнают, что их собственный сын – убийца.

– Он приходился родственником Эмилю Хагстрёму?

– Не знаю, а кто это?

– Поэт! – Глаза матери сверкнули тем самым ярко-голубым цветом. На мгновение голос Черстин Шьёдин стал таким же властным, как и прежде, и в нем прозвучали знакомые нотки: «Да ведь это же очевидно! Как можно такого не знать!» – Даже если ты не читаешь книг, то все равно должна его знать.

Она потянулась к бутылке и налила себе еще рюмочку. Эйра отпила из своего бокала, чувствуя сильный соблазн сказать матери, что ничего подобного, она читает книги или, по крайней мере, слушает их, иногда, во время пробежек, и желательно в ускоренном темпе, чтобы они не казались такими чертовски скучными.

– Свен Хагстрём, – вместо этого повторила она и напомнила себе основные факты, которые они с напарником разузнали накануне, пока ждали дежурного следователя. – Он родился в 1945 году, как и наш папа. В пятидесятые переехал с родителями в Кунгсгорден, так что, вполне вероятно, вы с ним пересекались. Он работал на сортировке бревен в Сандслоне, пока сплав по реке не прекратился. Несколько сезонов играл в составе команды по хоккею с мячом…

– Нет, я не знаю его. – Черстин снова, не жуя, заглотила целый кусок, закашлялась и аккуратно вытерла рот салфеткой. Беспокойная тревога во взгляде. – А твой отец и подавно. Никто из нас его не знал.

– Я была у него дома, – упорно гнула свое Эйра, сама толком не зная, чего она добивается своим безнадежным и чисто полицейским упрямством. Должно быть, все дело в раздражении из-за невозможности даже сейчас получить ответы на все свои вопросы, а еще в желании добиться реванша за все те годы, когда она была еще ребенком и взрослые ничего ей не рассказывали, а лишь отмалчивались да перешептывались о чем-то по углам. А если даже ей слегка и удавалось заглянуть за занавесу тайны, то потом все равно следовало как можно скорее о ней забыть.

– Я вот думаю, сколько же у него дома книг, почти целая стена ими забита. Должно быть, он брал их почитать в библиотечном автобусе. Ты ведь помнила всех жителей округи и знала, что им нравится читать. Загружая свой автобус, ты находила и брала с собой именно те книги, которые они хотели. Или, скажем, Гуннель Хагстрём, его жена. Они потом развелись. После убийства Лины, когда Улофа отослали прочь…

Эйру прервала трель телефона. Звонят с работы, наконец-то! Она схватила мобильный и вышла через кухонную дверь в сад. Занятая приготовлением праздничного обеда, она боролась с желанием позвонить и спросить. Первые двадцать четыре часа истекли, стандартный срок для задержания. И сейчас Улоф Хагстрём мог быть на свободе. Или же нет.

– Привет, – поздоровался Август Энгельгардт, – я тут подумал, что тебе, наверное, захочется узнать последние новости. Если ты не слишком ценишь свободное время.

– Он арестован?

– Вот-вот, я только что об этом узнал. Так что у нас есть три дня.

– У нас? – вырвалось у нее. Обычно убийства не залеживались у них под носом, их со скоростью ветра относило в Сундсвалль, где ими занимался отдел по расследованию особо тяжких преступлений. Вначале они, конечно, могли привлекать все ресурсы, какие только можно: дежурных, местную полицию, следователей по гражданским делам, даже стажеров, которые могли работать сверхурочно, чтобы помочь уладить самые неотложные дела, но бо́льшая часть расследования переносилась на десять миль к югу, в каменный город на побережье. Эйра и сама сегодня утром какое-то время стояла и раздумывала на эту тему с телефоном в руках. Она как раз собиралась вызваться работать сверхурочно, когда на кухне раздался сигнал таймера и ей пришлось отбросить телефон в сторону и бежать доставать из духовки вестерботтенский пирог, а потом она увидела букет, который собрала мама, и не осмелилась отложить празднование Середины лета еще на день.

– Что-нибудь еще известно? – спросила она, плюхаясь в гамак.

Над головой заскрежетало. Она опустила ноги на землю, чтобы прекратить качание.

– Не больше вчерашнего, – сказал Август, – они ждут данные от операторов мобильной связи, с навигатора и дорожных камер, но для того, чтобы его задержать, улик более чем достаточно. В противном случае существует риск усложнить расследование, ведь он, как-никак, склонен к побегу.

– Он идет на контакт?

– Продолжает все отрицать. Завтра с утра его доставят в Сундсвалль и продолжат допрос там.

Это чтобы тот следователь, который станет его допрашивать, вечером вовремя вернулся домой, к семье и ужину, ехидно подумала Эйра.

Ей вспомнился Улоф Хагстрём, сидящий в тесной комнатке. Ощущение, что его массивное тело целиком заполнило собой все пространство, не покидало ее во время первого допроса, который она сама провела днем раньше.

Ее напряжение, вызванное осознанием того, что он совершил в прошлом. Одно дело – убийство, причиной которого может стать гнев или паника. Но изнасилование – это нечто совсем другое. Она не позволила себе поддаться на вызов, сквозивший в его взгляде, когда он, наконец, поднял голову и посмотрел на нее. Его дыхание. Здоровенные ручищи, лежащие на столе. Взгляд Эйры зацепился за мощные наручные часы на запястье, аналоговые, со встроенным компасом и всевозможными примочками, из тех, что редко встретишь в последнее время. Она сидела и смотрела, как секундная стрелка описывает круг за кругом, в ожидании, пока он заговорит.

Допрос преследовал конкретную цель. Если бы подозреваемый начал с ходу признаваться в содеянном, то ей пришлось бы прервать его, пока он не успел наговорить слишком много, и подождать прибытия адвоката. Но в случае с Улофом Хагстрёмом подобных проблем не возникло. Он просто молчал, пока Эйра просвещала его по поводу его прав и объясняла, почему он здесь и в чем его подозревают. И следом один-единственный вопрос: каково его собственное отношение к случившемуся?

Его молчание она восприняла как беспричинное, на грани агрессии, а потому была вынуждена снова повторить свой вопрос. Ответом ей стало неразборчивое бормотание, словно он бубнил молитву.

Я этого не делал.

Я этого не делал.

Сколько же раз он это повторил?

– Спасибо, что позвонил, – сказала Эйра и прихлопнула комара, пировавшего на ее щиколотке.

Она немножко покачалась в гамаке. Прислушиваясь к скрипу металла и шороху ветра, к оживленному шуму, доносящемуся с чьей-то веранды. К маминому голосу в доме, слабому и взволнованному.

– Эй? Кто это там в саду?

Слова преследовали его. Голоса проникали в камеру, резали уши, особенно голос той женщины. Упрямый и назойливый, он словно хотел пустить в нем корни.

Покопаться в том, на что ей по большей части должно было наплевать.

Каково его собственное отношение к случившемуся?

Бла, бла, бла.

Улоф расхаживал туда-сюда по камере, пять шагов туда, пять шагов обратно, ни дать ни взять – зверь в клетке. Словно он вернулся назад в прошлое, хоть это и было очень давно. Тогда у него было больше, чем просто обычная камера, в месте, где содержались подростки вроде него, и все же разницы никакой. Еда так себе, котлета с пюре и подливкой. Ему не хватало воздуха, от царившей духоты он потел больше обычного. Дыра, откуда, как ему сказали, он мог брать воду, воняла мочой. Они хотели заставить его пить мочу. Утверждая, что он замочил собственного отца.

Как будто у него был отец.

Перед полицейским из Сундсвалля молчать было легче. Мужчины понимают толк в молчании. Они знают, что это черта сильных – не молоть языком попусту. Бессловесная битва на тему «кто сдастся первый». Возможность померяться с противником характером. Узнать, кто больше, кто сильнее, кто на что способен.

Улоф опять улегся на пол. Это было не слишком приятно, но уж лучше так. Койка оказалась для него слишком узкой. Он уставился в потолок. Перевел взгляд на лоскутик неба в окошке. Зажмурился и увидел старое тело отца перед собой. Сколько же лет прошло…

Вот отец вышел из душа и подошел к нему.

В моей семье не лгут. Разве я не учил тебя этому? Мужчина должен отвечать за свои поступки.

И следом оплеуха.

А ну говори правду, мелкий говнюк!

Звучавший в его голове отцовский голос был молодым и сильным, а не слабым и надтреснутым, какой бывает у стариков.

Они там, снаружи. Стоят и ждут тебя. Ты выйдешь к ним сам как мужчина или я должен тащить тебя за уши? Что? Сколько еще твоей матери придется краснеть за тебя? У тебя что, нет ног, чтобы ходить? А ну выметайся отсюда, ко всем чертям…

Мамин голос он совсем не помнил. В голове осталось воспоминание: он сидит на заднем сиденье какой-то машины и смотрит назад, на постепенно исчезающий вдали дом. И не видит никого рядом с ним. Никто не вышел его проводить.

Улоф изо всех сил старался не закрывать глаза.

Облака быстро неслись по небу. Вон то похоже на космический корабль, а это на дракона или собаку. Что они сделали с псом? Застрелили, закрыли на какой-нибудь псарне? О машине он тоже думал. Она осталась стоять возле дома. Или, может, ее тоже забрали, как забрали его мобильный, водительские права и одежду, которая на нем была? Не хотелось думать о том, что скажет босс. И сколько раз он будет орать ему на автоответчик: «Куда ты подевал “Понтиак”, сукин сын?!» А может, он беспечно празднует день Середины лета, думая: «А, ладно, когда приедет, тогда приедет». Улоф всегда очень аккуратно перегонял тачки и поэтому имел хороший процент с выручки. И потом, он ни словом не обмолвился полиции о том, куда должна была быть доставлена машина, сказал только, что купил ее у частника в Харадсе. Чисто формально он являлся ее владельцем, пусть даже машина куплена не на его деньги.

Теперь его лишат всех рейдов. А ведь это была самая лучшая его работа, знай рули себе по дорогам в одиночку, куда лучше, чем горбатиться на складе или лесопилке. Там за ним постоянно кто-нибудь наблюдал, следовал по пятам, ругался и отдавал приказания таким тоном, что не хочешь, а допустишь где-нибудь промашку.

Наконец он закрыл глаза.

Скрипнула дверь камеры. Вошедший охранник ступил прямо на то место, где он лежал. Улоф откатился в сторону и приподнялся на локтях.

– Что на это раз?

Охранник, хорошо накачанный бритоголовый тип с мускулами, как у Шварценеггера, улыбнулся. Во всяком случае, очень было на это похоже. Пожалуй, он даже смеялся над ним. Впрочем, Улоф привык, что люди на него пялятся.

– Снимай одежду, – велел охранник.

– А что еще прикажете мне делать, бегать голышом в сортир? – Улоф одернул на себе футболку, которая была ему коротковата, равно как и спортивные штаны, которые полицейские откопали где-то в сарае, когда забирали его. Его собственные шмотки, разумеется, были переданы на экспертизу. Где их обнюхают и изучат под микроскопом. Он все спрашивал себя, обнаружат ли на них какую-нибудь кровь, чтобы засадить его. Сам-то он никакой крови не видел. А если она и была, то ее давно смыло водой.

Охранник продолжал стоять в дверях. Кажется, он еще что-то сказал.

– Что? – не расслышал Улоф.

– Я говорю, ты свободен, можешь идти.

В Болльстабруке произошла дорожная авария. Предположительно нетрезвый водитель не справился с управлением и на повороте к Уступу слетел с дороги. Поступило много разных сигналов, но все касались одного транспортного средства. Водитель снес ограждение, но, по счастью, не врезался в скалу. Побитый «Сааб», дымясь, стоял на обочине.

– Вот черт, ты ж сеструха Манге Шьёдина, – простонал мужик, когда его вытащили из машины.

Эйра слабо помнила его со времен гимназии. На год или два старше ее, он был одним из местных красавчиков. Сорвав огнетушитель, она поливала пеной дым, одновременно пытаясь припомнить, насколько далеко они заходили, лапая друг друга.

– Я домой ехал, – хныкал он, – меня в субботу девушка бросила, ну ты знаешь, как это бывает. Я думал, парни мне безалкогольного налили, клянусь, а тут этот чудик за рулем. Я ведь ему дорогу хотел уступить… Слушай, а прикольно звучит – уступить в Уступе, ха-ха!

Приборчик показал две целых ноль десятых промилле.

– Как там сейчас Манге, давненько его не видел. Ну, давай же, Эва, вспоминай, ты ж меня знаешь!

Пересев на заднее сиденье патрульной машины, Харанген продолжил бухтеть и бухтел всю дорогу до самого Крамфорса. Досталось всем: и коварным приятелям, и девушкам с феминистскими заскоками, и фирме, которая закрылась, лишив его работы. В общем, перечислил все беды, какие только могут свалиться на голову бедному невинному парню. К тому же расстояние до поворота было неправильно замерено, да-да, так что лучше разбирайтесь с Дорожным управлением, а не с ним.

– Нелегко, наверное, сажать своих старых друзей за решетку, – заметил Август Энгельгардт, когда они благополучно избавились от парня, отправив того под арест.

– Вовсе он мне не друг.

– Но такое, должно быть, постоянно случается, в подобных местах-то.

– Надо просто делать свою работу, и все, – ответила Эйра несколько более раздраженно, чем ей того хотелось. – Это не проблема, если ты профессионал.

Она попросила Августа составить рапорт, а сама с чашкой кофе уселась к компьютеру. Все равно он скоро отсюда смоется. Месяца через три, прикинула Эйра, ну или, самое большее, через полгода.

В почте было два сообщения. Ее разыскивала некая Ингела Берг Хайдер, а еще с ней хотел переговорить Георг Георгссон, следователь из отдела по расследованию особо тяжких преступлений. Эйра видела его сегодня мельком в коридоре, как раз перед тем, как поступил сигнал об аварии у Уступа. Два метра ростом, стремительные движения и сшитый точно по фигуре пиджак, свидетельствующий о том, что он прибыл из Сундсвалля.

– Коллега! Как хорошо, что мы встретились. Эва Шьёберг, верно?

При ее появлении он отложил газету. Рукопожатие получилось крепким и энергичным. Прежде они уже сталкивались, по меньшей мере, раза три, во время расследования поджога прошлой зимой и на какой-то конференции, где он выступал с докладом.

– Эйра, – поправила она. – Шьёдин.

– Понял. Имя и фамилия. Просто отлично, что ты сумела ко мне заглянуть.

Он уселся на край стола. Это была комната с голыми стенами и двумя ударопрочными цветочными горшками на подоконнике. Ни фотографий семьи, ни детских рисунков на стенах – таковы были безликие рабочие места для приезжавших сюда следователей. Она слышала, что в Сундсвалле все звали его не иначе, как просто ГГ.

– Ты проделала хорошую работу в пятницу. Вон какого мужика повязала, не какой-нибудь там сопляк.

– Спасибо, но нас было двое, – заметила Эйра.

– Выходит, если это не сын, подобно Эдипу, убил отца, то что же мы имеем? – ГГ ритмично постукивал шариковой ручкой по ладони, словно желая ускорить темп расследования. Должно быть, дня через два он освободится и вернется к себе домой, избавившись от немого одиночества в номере отеля «Крамм». Если он, конечно, не мотается туда-сюда каждый божий день. – Кое-кому хочется думать, что мы не придаем этому делу особого значения, – продолжил он. – Что мы слишком беспечно отпускаем на свободу подозреваемых и что пожилые люди в глубинке вовсе не наш приоритет.

– Насколько я понимаю, его даже рядом не было, когда это случилось.

Хоть Эйра и не была вовлечена в расследование, она слышала, почему прокурор решил освободить Улофа Хагстрёма. Речь шла не о сулящей заманчивые перспективы погрешности в несколько километров, а о расстоянии в добрых пятьдесят миль. Данные им показания полностью подтвердились специалистами.

Судя по предварительному заключению патологоанатома, Свен Хагстрём скончался где-то в понедельник. В это время Улоф находился у себя дома в Уппландс Бру, пригороде Стокгольма. Лишь в среду он сел на поезд и отправился на север Швеции, чтобы купить машину в Харадсе, что под Боденом. Речь шла о поездке продолжительностью восемнадцать часов, с различными пересадками. При этом присутствие Улофа Хагстрёма на каждом участке пути регистрировалось системой электронных терминалов для проверки билетов. Профессия следователя в наши дни – просто детская забава, как сказал бы один ее старый коллега, если бы не вышел на пенсию. То ли дело раньше, когда кондукторы вручную компостировали билеты и приходилось надеяться лишь на их память на лица.

Вдова, продавшая «Понтиак» через объявление на сайте купли-продажи, также опознала Улофа Хагстрёма. Этот день принес ей долгожданное облегчение. Бесполезная тачка, предназначенная для вождения по зимним дорогам, лишь занимала собой весь гараж, но теперь ее супруг скончался, а ведь даже «Файерберд»[3] не возьмешь с собой на небеса.

По дорожным видеокамерам на трассе Е4 они смогли проследить его путь обратно на юг, до самой Доксты. Единственная вышка сотовой связи в коммуне Крамфорс зафиксировала сигнал телефона, лишь когда Улоф Хагстрём оказался рядом с домом, где провел свое детство. Это случилось около полуночи, в ночь на пятницу, почти четверо суток спустя после того, как скончался его отец.

– Ты там была, какое у тебя сложилось о нем впечатление? Мог ли он это сделать?

– Кажется, ничего такого я в нем не заметила, – осторожно проговорила Эйра.

– Ты так молода, – вздохнул ГГ, – но уже успела навидаться всякого. Мы-то с тобой знаем, что в окружении жертвы почти всегда есть кто-то, кто желает ей смерти. Семья – чертовски опасное место.

Эйра выбирала между двумя возможными ответами. Согласиться или поспорить. Сделать поспешные выводы, что не слишком профессионально, или все же сперва подумать. А ведь было еще подозрение, которое она держала при себе, радея за свою репутацию.

– Ничего, – проговорила она.

– Прости?

– Ты спросил, что еще у нас есть, если это сделал не Улоф Хагстрём. Так вот, после всего, что мне довелось узнать, почти ничего. Возможные следы смыло водой. Несколько неустановленных отпечатков пальцев в различных частях дома. Никакого орудия убийства, но, судя по заключению патологоанатома, речь идет о крепком ноже с лезвием длиной примерно сто десять миллиметров. Возможно, охотничий нож, из тех, что есть почти у каждого в здешних краях.

– Включая Свена Хагстрёма, – заметил ГГ. – Но его нож лежал в надежном месте, в запертом оружейном шкафу под лестницей.

В том, как следователь постоянно бросал взгляды то на окно, то в коридор, чувствовалась какая-та непоседливость.

– И ни одного свидетеля, – продолжила Эйра, – но, с другой стороны, это же Одален. Здешние жители предпочитают держать все в себе и никогда не пойдут на контакт с полицейскими, особенно с теми, кто не местный.

ГГ чуть приподнял брови. Казалось, он улыбается, хотя его рот оставался неподвижен. Он был как минимум на двадцать лет старше Эйры, но все равно казался привлекательным на свой самоуверенный и довольно-таки раздражающий манер.

– Это мог быть и кухонный нож тоже, – заметил ГГ. – Хорошо наточенный, из качественной стали.

– Я хотела бы помочь вести расследование, – призналась Эйра.

Никто не имел права лишать ее заката. И вечернего купания в реке у того места на берегу, которое дети считали своим секретным, тоже.

Поэтому Софи Нюдален взяла полотенце и несессер, как она всегда это делала, когда дети, наигравшись, затихали перед телевизором за просмотром мультика, а родители мужа уходили к себе. Она поцеловала Патрика, который сидел, склонившись над компьютером, и ни словом не обмолвилась ему о своих страхах.

– Значит, мне нельзя с тобой пойти?

– Дорогой, – засмеялась Софи, – неужто ты полезешь в воду, при семнадцати градусах-то?

Смех помогал им жить, даже если это было непросто. Ее муж был таким смелым и в то же время панически боялся купаться. Патрик положил ладонь ей на талию, словно хотел удержать ее.

– Я другое имел в виду. Может, стоит пойти вместе после того, что случилось?

– Да ладно! Что там может быть опасного? Ведь все уже закончилось.

Софи избрала привычный короткий путь, напрямик через лес. Она не поддастся своим страхам, вот еще. Боязнь темноты – иррациональна. Это просто ребяческие фантазии, воображаемые призраки, которые таятся по темным углам. К тому же темно все равно не будет. Свет лишь успокаивался и приобретал другие тона, ласково мерцая по вечерам.

Она едва слышала свои шаги по мягкому мху.

Для меня лес – самое надежное место, сказал ей однажды Патрик во время их первого совместного лета здесь, когда ему хотелось разделить с ней все, что было ему дорого.

Природу. Реку. Просторы.

И лес. Прежде всего, лес. Огромный, местами совершенно непролазный. Тропинки, которые ей никогда не удавалось найти, но которые помнило его тело. Поседевшие стволы деревьев, заставлявшие ее задуматься о старости.

Лес не желает тебе зла. Он защитит тебя. А случись оказаться рядом медведю или кому-то еще, лес предупредит тебя. Об угрозе даст знать листва, сухие сучья под ногами, птицы и мелкие зверушки, стоит только хорошенько прислушаться, и лес расскажет тебе все.

Неужели здесь и впрямь водятся медведи?

Долгое время эти косматые зверюги чудились ей в глубине чащи за деревьями, стоило ей выйти из дома.

Но Патрик сказал, что, согласно статистике, шляться в одиночку по городским улицам в сто раз опаснее.

Или быть замужем за мужчиной, пошутила Софи.

После этого они занимались любовью. В лесу, под деревьями, на мягком упругом мхе. Ей хотелось думать, что именно тогда она забеременела Лукасом.

Вполне естественно, что сейчас, оказавшись на берегу, она огляделась чуть более внимательно, прежде чем снять с себя платье. После чего скользнула в воду. Все исчезло, осталось только ее тело, рассекавшее гладь реки, и глубина под ней. Какие-то черные птицы парили в вышине, галки или, может, вороны. Шум моторной лодки вдалеке, одинокий домик на другой стороне бухты.

Она сделала небольшой круг и вернулась обратно, туда, где под ногами ощущались песок и глина. Стоя почти у самого берега, нанесла на волосы шампунь, стараясь уловить ощущение чистоты и свободы. В обычных обстоятельствах она сделала бы круг по всей бухте. Но сейчас только окунулась разок у берега, прополоскала как следует волосы и скорее, чем ей того хотелось, насухо вытерлась полотенцем.

Лес показался ей темнее, когда она шла обратно. Хрустнула ветка, завозилась в листве птица. В окрестностях остался страх, присутствие зла. Свежие, поваленные с корнем деревья неожиданно возникали то здесь, то там, словно крики из недр земли. Она злилась на себя за то, что позволила себе поддаться страхам.

Софи не нравилось чувствовать себя слабой или испуганной. Поэтому она остановилась, как она обычно это делала, на своем любимом месте, чтобы сфотографировать закат. Там, где за скалами догорало небо и, убегая лентой на северо-запад, исчезала река. Один и тот же кусочек мира, вечер за вечером, в течение всего лета, и все же у нее ни разу не получилось два совершенно одинаковых снимка. Потому что пейзаж не стоял на месте, он постоянно менялся, вместе со светом, облаками и временем. В этом было что-то мимолетное и в то же время утешительное.

Место это находилось неподалеку от дома Свена Хагстрёма. Заградительную ленту уже убрали. Софи различила убогий домик внизу. Жестяная крыша, над которой до сих пор торчала устаревшая телевизионная антенна. Веранда у задней стороны и то, что она приняла за окно его спальни. Она представила себе этого старика, который жил там одинокой однообразной жизнью, за этими наполовину задернутыми занавесками. Этот абсолютный покой, присущий смерти. Один остался, другого больше нет на свете. Мысли о том, что могло произойти.

Если бы не, если бы не.

Если бы Патрик не действовал так быстро и правильно, если бы этому больному на всю голову сыну удалось спокойно скрыться…

Мысли о том, что все это случилось здесь, в непосредственной близости от них.

Солнце тонуло за лесом.

Мы больше не будем думать об этом, сказали они друг другу, ведь все закончилось.

И закончилось хорошо.

Одна занавеска колыхнулась или ей только показалось? Должно быть, в доме осталось незакрытым какое-нибудь окно. Софи подумала, что со стороны полиции это просто разгильдяйство, что они не проверили дом, прежде чем его покинуть. Занавеска, кажется, снова шевельнулась. Страх вцепился в нее мертвой хваткой, и она ничего не могла с ним поделать. Это дух его бродит, подумала Софи, хотя она ни за что не заговорила бы об этом со своим мужем. О необъяснимом. О том, что остается от нас после смерти.

Свет изнутри. Какая-то тень. Движение.

И следом что-то еще. Тьма, внезапно заполнившая собой весь оконный проем. Софи подняла телефон. Ей было трудно навести резкость, в неверном вечернем свете картинка получилась немного размытой, но позже, когда она спустилась вниз по камням и бегом преодолела последний оставшийся до дома отрезок пути, она снова и снова доставала телефон и смотрела на этот снимок. Она действительно увидела то, что думала, – в доме Хагстрёма кто-то был. Как ни странно, этот факт ее несколько успокоил. Софи ничего не придумала, это не было плодом ее растерянности или кратковременного помутнения разума. Ее муж согласился с ней, когда она показала ему фотографию, и они сошлись во мнении: до чего же это отвратительно, что полиция отпускает таких людей. Софи лежала в объятиях Патрика, он гладил ее по волосам и целовал, а она все больше холодела изнутри. Нет, это не она сошла с ума, а мир, в котором они живут.

– Вот, казалось бы, деревня, – начал Георг Георгссон и махнул рукой, отчего дым от его сигареты поплыл над дворами, над лесами. – Все встают с петухами. Выпьют кофе в шесть часов утра, выглянут в окошко, поглядят, что там да как – ничто не останется незамеченным.

– Сейчас уже мало у кого есть куры, – заметила Эйра.

– Все равно. Привычки, обязанности. То, что уже заложено в крови. Так какого же дьявола никто ничего не видел и не слышал?

Они как раз вышли из третьего по счету дома, ближайшего к проселочной дороге, где жил Кьелль Стринневик. Разумеется, всех соседей умершего уже один раз опрашивали, но кто знает, вдруг кто еще что вспомнит.

Но нет, больше никто ничего не вспомнил.

Зато теперь им стало больше известно о предполагаемом времени смерти.

Свен Хагстрём принимал душ по утрам в двадцать минут восьмого. Компьютеризованная система водоснабжения Крамфорса точно замерила расход воды.

Обычно жертва потребляла примерно шестьдесят литров воды за утро, что соответствовало пяти минутам пребывания в душе. В тот день и последующие за ним расход достиг небывалой величины.

Кьелль Стринневик утверждал, что его сосед всегда забирал газету в одно и то же время, около шести утра.

Сам-то он всегда просыпается и встает до шести. В последний раз ему довелось проспать аж в тысяча девятьсот семьдесят втором году.

Но слышал ли он что-нибудь необычное? Видел ли в деревне какую-нибудь незнакомую машину около семи утра?

Нет, не слышал и не видел.

– Должно быть, это идеальное время, – заключила Эйра, когда они вышли от Стринневика и стояли на дороге, откуда были видны почтовые ящики и съезд на шоссе. – Люди чаще обращают внимание на незнакомые тачки по вечерам. Дозорные из местных ездят по округе, они нам такие вещи постоянно докладывают. По утрам же все спокойно, поэтому никто ни о чем не волнуется.

– Думаешь, это было спланировано? – спросил ГГ.

– Я вот все думаю насчет собаки, – задумчиво проговорила Эйра. – Он или она почти наверняка должен был иметь при себе что-нибудь съестное, чтобы отвлечь пса, иначе бы его лай привлек внимание Хагстрёма и заставил бы того действовать. А еще есть входная дверь. Конечно, она могла остаться незапертой после того, как жертва забрала газету, но она была заперта, когда приехал сын. Вопрос в том, знал ли он или она про тайник под камнем.

– Оно, – подсказал ГГ.

– Что, прости?

– Тебе не обязательно все время говорить «он или она».

– Да, да, понятно, – рассеянно откликнулась Эйра и, уткнувшись в свои записи, погрузилась в раздумья, перебирая в уме похожие случаи.

ГГ посмотрел вверх, на лесную дорогу, туда, где она исчезала за поворотом.

– Убивавший прежде сын вернулся снова. Если ты спросишь меня, я скажу, что это больше, чем просто случайность.

– Думаешь, мы должны поехать и поговорить с ним?

Они все утро кружили вокруг этого места, стараясь поменьше попадаться на глаза местным жителям. А все потому, что Улоф Хагстрём вернулся в родительский дом. Люди видели, как он делал покупки в Нюланде и мылся вечером на берегу реки. Он мелькал в окнах отцовского дома, и многим это страшно не нравилось. Соседи недоумевали, почему его отпустили, выражая при этом шумное неодобрение, обеспокоенность или же самую настоящую, ничем не замутненную злость.

– Не сейчас, – ответил ГГ. – Мы сами вызовем его к себе и разрушим его алиби. Сейчас идет проверка записей с видеокамер, расположенных на других дорогах. Мы прочешем всю округу, пока не найдем кого-нибудь, кто видел его здесь в понедельник, кто сможет подтвердить, что его отцу угрожали. Что угодно.

ГГ даже в Стокгольм людей отправил, чтобы те порасспрашивали там соседей Хагстрёма – вдруг кто-нибудь видел, как он уезжал. Малейшей зацепки будет достаточно.

– Мы поедем и поговорим с ним, когда у нас на руках будет больше фактов, – сказал Георгссон.

– Если он там еще будет, – заметила Эйра.

– Где бы он ни был, мы найдем его.

Чисто теоретически существовала еще одна возможность. Ее высказал на утреннем совещании один из участников следственной группы, бо́льшую часть которой составляли сотрудники из Сундсвалля.

Улоф Хагстрём мог оставить свой мобильный дома.

Выехать в ночь на понедельник, прикончить папашу и вернуться обратно, чтобы потом, два дня спустя, сесть на поезд с включенным телефоном и обставить все так, словно он обнаружил своего родителя мертвым случайно.

Слишком сложно, да, но это объяснило бы, почему после двадцатитрехлетнего отсутствия в доме полно отпечатков пальцев Улофа Хагстрёма.

ГГ раздавил окурок каблуком. «Все, бросаю курить», – сказал он Эйре, когда несколько часов назад закурил первую. Это было обещание, которое он дал своей новой пассии.

– Есть здесь где-нибудь место, где можно прилично пообедать?

Только они устроились в ресторане рядом с винокурней «Хай Коуст Виски», с чарующим видом на реку и синеющие горы вдали, как у Эйры зазвонил мобильный. Она вышла на террасу. Новое предприятие по производству виски находилось не совсем на побережье, как это могло бы явствовать из названия, но «Высокий берег» красиво перекликалось с красотами местной природы и статусом объекта мирового наследия. Одален же больше ассоциировался с забастовками, коммунистами и армией, которая стреляла в рабочих, что для бизнеса было куда менее выгодным.

Название «Высокий берег» носил даже местный аэропорт, хотя там моря сроду никто не видел.

Женский голос на другом конце. Глубокий и одновременно слегка срывающийся от волнения. Собеседница представилась как Ингела Берг Хайдер.

– Как хорошо, что вы позвонили! – обрадовалась Эйра, которая на протяжении вчерашнего дня несколько раз пыталась до нее дозвониться.

– Я звоню, чтобы узнать про похороны и выяснить, как вообще поступают в таких случаях. – Голос женщины звучал несколько отстраненно. Должно быть, она до сих пор в шоке, решила Эйра и не спеша начала рассказывать – ей было не понаслышке известно, каково это, когда твой отец уходит из жизни. Ты словно повисаешь в пустоте, без опоры под ногами.

Ингела Берг Хайдер являлась дочерью покойного и сестрой Улофа. Она была на три года старше своего брата, и это она загорала на лужайке перед домом, когда Эйра с подругой прятались в кустах. Тогда ее еще звали Ингелой Хагстрём, ей было семнадцать лет, и она имела грудь, наушники, бикини с леопардовым принтом и коротко стриженные волосы. Она была крутой. Она была такой, какой мечтают стать все девчонки в девять лет. Хотя они, конечно, не мечтают стать сестрой убийцы.

Эйра объяснила, что на данный момент тело ее отца находится на судмедэкспертизе в Умео и что его продержат там еще несколько дней, а то и недель.

– Я хочу только, чтобы все было по закону, – сказала Ингела Хайдер.

– Что вы знаете о случившемся?

– Мне позвонил какой-то полицейский и сказал, что мой отец мертв. Я читаю газеты. Еще какой-то полицейский пытался разыскать меня на работе, но я потеряла его номер телефона. А потом заглянула на домашнюю страницу сайта полиции, и мне показалось, что я узнала ваше имя. У вас случайно нет брата?

Недавно отстроенный под открытым небом ресторанчик еще пах скипидаром, возвышаясь над землей, словно залитая солнцем палуба корабля. Чуть поодаль находилась старая гидроэлектростанция, на которой, собственно, и производили дистилляцию.

Судя по персональным данным, Ингеле Берг Хайдер было сорок лет и она работала бильд-продюсером на Шведском телевидении. Замужем, имеет дочь двенадцати лет, проживает на Шведенборгсгатан в районе Сёдермальм. Эйра представила себе каменный дом, выстроенный на рубеже прошлых веков, престижный квартал рядом с площадью Мариаторгет. Подумала о входной двери и о прибитой к ней латунной табличке, на которой значатся две фамилии, «Берг» и «Хайдер», и ни намека на «Хагстрём».

– Когда вы в последний раз разговаривали со своим отцом?

– Я не виделась с ним уже много лет.

– Вы поддерживали связь со своим братом?

– А вы бы стали это делать, если бы это был ваш брат? – вопросом на вопрос ответила Ингела Берг Хайдер.

Эйра почувствовала, как на нее упало несколько капель дождя. Река потускнела, стала серебристо-серой. Эйра перебралась под крышу.

– Нам необходимо как можно больше узнать о том, как жил ваш отец в последнее время, – объяснила она. – Вы случайно не знаете кого-нибудь еще, кто находился с ним в близких отношениях?

– Нет.

– Может быть, друг детства или старый товарищ по работе…

– Понятия не имею. Я слиняла оттуда, когда мне было семнадцать лет, спустя три месяца после тех событий. С отцом и прежде было трудно ладить, но после случившегося он окончательно утратил контроль над собой. Выпивка, припадки ярости и прочее. Единственное, что меня всегда терзало, это то, что я сбежала и бросила там маму. Прошло два года, прежде чем ей удалось с ним развестись. Ее не стало только в прошлом году. Она умерла от рака, и я в какой-то мере даже рада, что она не застала всего этого.

Когда Эйра вернулась обратно за столик, ГГ уже покончил со своим лососем и теперь сидел, погрузившись в изучение списка, с бокалом виски в руке.

– Наверное, еще рановато для дегустации, что скажешь?

Эйра пересказала ему содержание разговора, который по сути ничего им не давал. Трудноуловимый неприятный осадок. Во многом из того, что говорила Ингела Берг Хайдер, угадывался агрессивный подтекст и в то же время что-то очень прохладное, словно все это ее не касалось.

– Хорошо бы хоть на время отдохнуть от вспыльчивых соседей, по крайней мере пока мы перевариваем еду, – сказал ГГ, когда они шагали к машине.

– Как насчет старого товарища по работе из Сандслона? – предложила Эйра.

– Вот бы еще его имя знать!

Список людей, которые могли хорошо знать Свена Хагстрёма, оказался совсем коротким. И на редкость неопределенным. Но поскольку ничего другого у них не было, приходилось иметь дело с тем, что есть.

Эйра разыскала в своем смартфоне запись разговора с Кьеллем Стринневиком и промотала ближе к концу, к тому месту, где она пыталась заставить его вспомнить что-нибудь еще – хоть кого-нибудь, кто знал Свена Хагстрёма. В общем, что угодно, пусть даже это было очень давно.

«…несколько лет назад его навещал один старый товарищ по работе с сортировки бревен, но Хагстрём ему не открыл. Тогда старик постучался ко мне, спросил, может, чего случилось. Вдруг Свен заболел. Ведь машина же на месте. Они хотели позвать его отметить чей-то юбилей, но Свен не ответил на приглашение.

Как же его звали-то, а? Он сказал, что живет в Сандслоне. Вот видите, такие вещи помню, а вот имя… Имен так много…

Вспомнил!

Рулле!»

Эйра задом выехала с парковки.

– Рулле из Сандслона, – проговорила она. – Да это ничем не хуже нормального адреса!

ГГ рассмеялся.

– Я уже говорил, что просто обожаю сельскую глубинку?

Сандслон был сонной идиллией, протянувшейся вдоль берега реки. Узкая пойма и небольшой мостик отделяли деревушку от острова, где находилась сортировочная установка. Во времена сплавки леса на сортировке бревен работали семьсот человек, и река кипела от бревен, которые проводили через сортировочный коридор, прежде чем отправить их дальше на лесопилку или бумажный комбинат. Когда-то в Сандслоне было три продуктовых магазина и команда по хоккею на траве, выступавшая в Высшей лиге страны, но все это осталось в прошлом.

Одинокий, похожий на жука-переростка робот-газонокосильщик медленно двигался по участку. Мимо по реке скользили две байдарки. В первом доме им открыл рисовальщик комиксов, который вырос в Болльстабруке и совсем недавно переехал сюда из Стокгольма. Он знать не знал никакого Рулле, но зато вдова вон в том желтом доме, показал он, живет в Сандслоне с незапамятных времен.

Пока ГГ делал несколько звонков, Эйра двинулась к следующему дому. Она старалась разговаривать со всеми очень коротко, но вежливо.

Женщине было восемьдесят три года. Она тут же села, едва открыв Эйре дверь – что-то со спиной, но это должно пройти.

Рулле! Рулле Матссон! Ну, конечно же, она его знает!

Они вместе работали на сортировке бревен. Она начала там трудиться, когда процесс механизировали, и оказалось, что молодые женщины лучше всего подходят для этой работы. Здесь покоится черный стриж, вот что она написала бы на своей могильной плите. Так называли тех, кто работал на диспетчерской вышке, что до сих пор стоит на реке. Новая техника требовала аккуратности и постоянного надзора, и, пожалуй, проворных пальцев, зато им уже не нужно было бегать по бревнам, что было смертельно опасно. Стоило провалиться между ними, и все – поминай как звали. У нее был дядя, который именно так и погиб.

Свен Хагстрём?

Да, пожалуй, она слышала это имя и все те ужасы, которые тут про него болтали, но вот его самого она не помнит. Людей, с которыми тебя ничего не связывало, легко забыть. Лица расплываются, словно нарисованные акварельной краской, а с именами и того хуже. Но вот Рулле Маттссон – другое дело, он живет через три дома – «вон в той бревенчатой избушке, перед которой батут стоит».

Эйра нашла ГГ у машины, где он наслаждался еще одной последней сигаретой и выяснял, что нового у коллег из следственной группы в Сундсвалле. По большей части их работа сводилась к тому, что они сидели в управлении, просматривая списки звонков и изучая данные, полученные от криминалистов. Следователям не нужно было допоздна задерживаться на работе, по вечерам они спокойно ужинали дома с семьей, а в случае чего могли позволить себе целых два часа добираться до места происшествия.

– Улоф Хагстрём звонил, – сообщил ГГ, когда они подошли к бревенчатому домику. Дождевые тучи сюда не добрались, решив последовать другой дорогой, и асфальт был сухим.

– Что он хотел?

– Узнать, куда мы дели пса. И еще, кажется, подтвердилось, что отец и сын не общались друг с другом. Свен Хагстрём пользовался только своим стационарным телефоном, чтобы жаловаться властям на состояние местных дорог, не считая нескольких звонков в библиотеку и еще пары звонков вам в участок.

– Нам-то он зачем звонил?

– Звонки не зарегистрированы, – сообщил ГГ, – разговор длился меньше минуты. Кажется, он хотел о чем-то заявить, а потом передумал.

– У него не было мобильного телефона?

– Во всяком случае, мы ничего не нашли.

Рулле Маттссон был во дворе и подстригал траву, орудуя ручным триммером старой модели. Голый торс, жилистые руки.

Когда он опустился на садовую скамью, с него градом лил пот.

Он попросил Эйру сходить в дом и принести пива или чая, если полицейские не откажутся с ним выпить, в противном случае можно поискать сока в кладовке.

Дом вовсе не походил на обиталище одинокого старика, который тоскливо коротает свои последние деньки на этом свете. Скорее наоборот. Внутри все было тщательно обустроено и прибрано и пахло чем-то уютным. На кухонном столе те же пышные пионы, что и на клумбе снаружи. Эйра вспомнила, что в народе их называют «розами для бедных».

– Докатились, – проворчал Рулле Маттссон, сделав несколько глотков. – И у кого только на старика рука поднялась? Это что ж выходит, теперь даже в собственном доме нельзя чувствовать себя в безопасности?

Свена Хагстрёма он знал с пятидесятых годов, по работе, профсоюзу и хоккейной команде. Свен даже помогал ему таскать бревна, из которых на участке, доставшемся Рулле при дележе земли родителей, был построен этот самый дом, древесина самого худшего сорта, какую им удалось купить по дешевке, но тогда на это никто не обращал внимания. Зато дом до сих пор крепко стоит и дал крышу над головой четырем детишкам и жене, которая сейчас живет в Бьяртро.

На этих словах лицо старика омрачилось, но он тут же снова улыбнулся.

– Сорок семь счастливых лет. Пожалуй, больше, чем выпадает на долю большинства отцов.

Сам он оказался на лесопилке в Болльста, когда сплав леса прекратился и конторские крысы свалили отсюда вместе с последней партией бревен. Свен Хагстрём продолжил работать в лесу. В последние годы старые товарищи по работе не слишком часто пересекались. Фактически их общение прекратилось после того ужасного случая с его сыном и девочкой Линой. С годами Свен растерял свою оставшуюся семью и остался совсем один.

– Что-то ломается в человеке. В смысле, когда с ним такое происходит. – И Рулле Маттссон махнул бутылкой в сторону сада и леса в отдалении.

– Свен говорил о своем сыне?

– Никогда. Как будто его и не существовало. Я ведь помню Улофа еще ребенком, он играл с моими мальчиками. Но я никогда не замечал в нем ничего такого. Он был неуклюжим и мог ударить, как это делают мальчишки, и отводил взгляд, когда взрослые смотрели ему прямо в глаза, но я всегда считал его самым обычным парнишкой.

Рулле Маттссон проглотил остатки пива. Несколько назойливых ос кружились вокруг них, одна даже заползла в пустую бутылку.

– Неужто и впрямь это сын сделал? Как по-вашему?

– Мы не знаем, что произошло, – ответил ГГ, – но именно это мы и пытаемся узнать.

– А кто еще мог желать Свену зла?

– А Улоф желал зла своему отцу?

– Не то чтобы Свен когда-либо упоминал о чем-то подобном… Но все же нетрудно догадаться, если подумать. Выгнать из дома собственного сына и отправить его черт знает куда. А ведь он был еще ребенком. Так я порой думаю, хотя, конечно, я никогда не говорил об этом Свену. Нельзя вот так просто взять и перестать быть отцом родному сыну. Не знаю, как вы разбираетесь с этим делом у себя в Сундсвалле, но до нас дошло, что ваши парни ходят по округе и беседуют по душам.

– Случается, – отозвался ГГ.

Рулле Маттссон откупорил еще одну бутылку светлого.

– Это молчание, будь оно неладно, привычка держать все внутри себя. Смотрите, если увидите, что кто-то недовольно морщит брови, это может означать, что этот кто-то чертовски зол.

Они по очереди задавали ему другие вопросы, о том, с кем еще общался Свен Хагстрём и что сам Рулле Маттссон делал в то утро.

В это время у него гостили внуки, это нетрудно проверить – «если вы, конечно, готовы положиться на показания двух карапузов трех и пяти лет». Кажется, они смотрели мультик про Петтссона и Финдуса и ели на завтрак овсяные хлопья с шоколадом. А еще Рулле вспомнил, что лет семь-восемь назад Свен Хагстрём столовался у одной вдовы в Сёрвикене, которая торговала разными старыми вещами.

– Может, она и заставила его разоткровенничаться, женщины они ведь такие.

– Столовался?

Рулле рассмеялся.

– Между ними, как у людей одиноких, существовала своего рода договоренность. Мужик приезжает к бабе, та потчует его домашней едой, он помогает ей с чем-нибудь по хозяйству, где требуется мужская сила, потом они вместе приятно проводят время, после чего он уезжает к себе обратно домой. Никто не остается на ночь, не лезет друг другу в душу и не грузит своими проблемами.

Эйре показалось, что старик искоса бросил взгляд в сторону дома, в который она совсем недавно стучалась. Вдова, сравнивающая людей с акварельными красками. Улыбка, сквозящая в его голосе.

– Просто сказка, – одобрил ГГ.

– Однако меня поражало, – продолжал делиться Рулле Маттссон, – что Свен и о своей дочери тоже ничего не рассказывал, после того как она сбежала из дома. Я ведь помню ее, маленькая дерзкая девчонка, настоящая бунтарка. Не знаю, что с ней потом стало. Сам-то я постоянно хвастаюсь успехами моих детей.

– Еще бы, ведь каждый ребенок – гений, – поддакнул ГГ.

– Она живет в Стокгольме и работает на телевидении, и у нее есть дочь, – сообщила Эйра.

Рулле поймал рукой осу и отшвырнул в сторону. Сбитая с толку, та растерянно полетела прочь.

– Но тогда почему он мне ничего об этом не сказал?

– У тебя есть дети? – спросил ГГ, когда они покидали Сандслон.

– Пока нет, – ответила Эйра.

– Но ведь тебе уже за тридцать?

– Гхм.

– Не жалеешь?

– Им что, обязательно надо выезжать на дорогу? – Эйра притормозила, пропуская маленькую девочку, которая вырулила на велике с проселка и, неуверенно держась в седле, проехала довольно длинный отрезок пути по шоссе. – Нет, – сказала она следом. – Не жалею.

– Я просто так подумал, потому что моя девушка, она примерно твоего возраста… Я ведь сначала точно знал, что больше не хочу иметь детей, но когда у нас с ней завертелось, оказалось, что она вовсе не теряет надежд их завести. И вот тут я уже сам оказался перед выбором.

Эйра остановилась у опоры моста Хаммарсбру на пересечении двух дорог. Если бы рядом с ней сейчас сидел ее молодой коллега из Стокгольма, она бы велела ему оставить разговоры про личную жизнь дома и сфокусироваться на работе.

– Ну что, продолжим дальше опрашивать соседей? – вместо этого спросила она.

ГГ пробежался по списку.

– Нюдалены, – проговорил он. – Их сын Патрик задержал Улофа и оставил свидетельские показания, но вот родителей мы опрашивали только один раз. Все как обычно. Ничего не видели, ничего не слышали.

Он вздохнул.

– А еще этот Патрик звонил нам и допытывался, какие меры мы собираемся предпринять для защиты его семьи. Раз Улоф Хагстрём теперь снова на свободе.

Эйра притормозила у знака остановки, пропуская немецкий автофургон с жилым прицепом, направлявшийся из Соллефтео в сторону побережья. Она напомнила себе связаться с окружной полицией в Емтланде, если этого еще никто не сделал. На тот случай, если в их краях тоже случались взломы с отягчающими обстоятельствами, или какие-нибудь известные грабители только что отмотали срок и вышли на свободу или пребывали в краткосрочном отпуске. Они проверяли информацию только по своему округу, но ведь до соседнего всего десять миль вглубь страны, где горы и обширные пастбища. А там недалеко и до границы с Норвегией. Такого варианта тоже нельзя было исключить. Либо Хагстрём внезапно вышел из душа и застал грабителей врасплох, либо они столкнулись с новой разновидностью воров, отличной от обычной. Эйра припомнила подробности из протокола осмотра места происшествия и то, что она сама заметила в доме. На первый взгляд ничего не пропало. Телевизор и радио на месте, старая безделушка в виде фигурки толстяка тоже. А еще несколько красивых старинных барометров и компасов, фарфор и картины. В общем, все то, что местные грабители обычно грузят скопом в машину, а потом стараются толкнуть не слишком разборчивым покупателям на барахолках.

– На самом деле я не планировал начинать все сначала, – ГГ по-прежнему пребывал на своей волне. – У меня уже есть взрослые дети, а осенью я даже стану дедушкой, но тут я вдруг понял, что это как второй шанс, который не всегда дается тебе в жизни.

Эйра свернула в сторону, пропуская груженный бревнами лесовоз, и попыталась придумать, что сказать в ответ. Что люди непостоянны, говорят одно, а думают другое, и что ты можешь оказаться втянут в нечто совсем отличное от того, о чем мечтал сам. Этакий краеугольный камень любви.

Ей не удалось выдавить из себя никакого ответа, что, пожалуй, было даже хорошо, потому что было неясно, каков вопрос.

– Раньше я был слишком занят работой и карьерой и мало уделял внимания своей семье, – продолжал ГГ, – но теперь я мог бы оказаться к ней гораздо ближе и познать то, чего не удалось познать тогда…

Он резко прервался и выругался, когда какой-то автомобиль, едва не подрезав их, свернул на боковую дорогу. Ядовито-красный логотип на заднем стекле наябедничал им о том, что это с радиостанции.

ГГ стукнул кулаком по дверце.

– А эти-то что здесь забыли? Решили разговорить насильника? Слушай, нельзя ли поехать другой дорогой? Боюсь, они могут меня узнать.

Эйра развернулась и направилась к грунтовке, которую они совсем недавно проезжали, меньше чем в километре отсюда. Дом Нюдаленов находился неподалеку, и эта дорога должна была проходить довольно близко от их усадьбы. В противном случае у городского следователя появится шанс опробовать свои модельные туфли на пересеченной местности.

Им удалось утаить от СМИ фамилию Хагстрёма. Местные жители ее, конечно, знали, но в прессе и на телевидении его по-прежнему называли «пожилой мужчина, который был убит…». Они еще не присоединили сюда «четырнадцатилетним подростком», ведь имя Улофа так никогда и не было озвучено и не попало в архивы. Поэтому на полицию давили несильно. Преступление совершено в глухой глубинке, местного люда кот наплакал. По телику несколько раз прокрутили репортаж о других похожих случаях – старики, которых убили в собственных домах, в Росвике и Каламарке, и один пожилой лыжник в Кивикангасе. Журналисты обсуждали, насколько опасно жить одному в малонаселенной местности, и пришли к выводу, что выйти из ресторана в городе куда опаснее. Ну или как вариант, что здесь была замешана организованная преступная банда.

Вся надежда на то, что сейчас представители СМИ направлялись к дому убитого лишь затем, чтобы им было что рассказать о местном крае и, возможно, заснять на пленку место преступления. «Глядя на сверкающие под солнцем воды реки Онгерманэльвен, трудно поверить, что рядом с такой красотой может найтись место злу. И тем не менее здесь, в своем собственном доме, меньше недели назад был убит одинокий мужчина. И теперь тревога охватывает всех пожилых людей в этом крае. Чем же на самом деле занимается полиция, спрашивают они себя, неужели общество бросило нас?»

Ну, или что-то в этом роде.

Раскинувшийся на холме хутор впечатлял. Если бы не густой лес вокруг, семья Нюдаленов имела бы обзор на все четыре стороны света, на деле же им оставался лишь крохотный клочок реки в самой широкой ее части и горы на горизонте – результат значительного поднятия суши вдоль всего Высокого берега.

Аккуратный ухоженный жилой дом, детский надувной бассейн на лужайке, герань в горшках перед пекарней.

Трюггве Нюдален оказался почти одного роста с Георгссоном и несколько крепче, его рукопожатие не оставляло в этом никаких сомнений.

– Не знаю, есть ли у вас что рассказать, – начал он, – но отрадно видеть, что вы работаете над этим делом. Мой сын возмущен, и вы должны его понять. Ведь он беспокоится о детях.

– Мы понимаем.

– Сам-то я пытаюсь убедить Патрика, что мы должны надеяться на лучшее и полагаться на нашу полицию, ведь она делает свою работу.

– Мы делаем все возможное, – заверил его ГГ.

Эйра уловила на участке какое-то движение: Софи Нюдален звала детей в дом, обещая показать им интересный мультфильм, ее муж кричал ей что-то изнутри, а в дверях пекарни промелькнула какая-то женщина лет шестидесяти.

– Ну так вы пришли к чему-нибудь? – допытывался Трюгге Нюдален и глянул между стволов деревьев в сторону дома Хагстрёма. – Чтобы я знал, что мои внуки могут снова свободно здесь резвиться. А то как-то не по себе делается при мысли, что их нужно все время сторожить.

В следующую секунду во двор выбежал Патрик Нюдален и повторил почти все то, что уже успел сказать по телефону.

Что он практически выполнил работу полиции, когда помешал Улофу Хагстрёму покинуть место преступления. Что некомпетентность органов теперь обернулась против него самого и его семьи, что вот из-за таких вещей люди и теряют доверие к властям, правовой системе и, в конце концов, ко всей демократии в целом.

– Что вы конкретно делаете, чтобы защитить моих детей и жену и всех остальных, кто живет в округе?

– Улоф Хагстрём направлял какие-либо угрозы в ваш адрес? – деловито поинтересовался ГГ.

– А разве мало просто иметь насильника, притаившегося в ста метрах отсюда? Он должен еще и угрожать нам? Я даже своей жене больше не разрешаю ходить одной на пляж купаться. Я видел, как сегодня утром он был там и пустил поплавать свою собаку. Вы хоть понимаете, каково это?

– Без конкретных угроз в ваш адрес мы, к сожалению, не можем предъявить никакого обвинения, – спокойно произнес ГГ. – Самое лучшее, что мы можем сейчас сделать, это присесть и поговорить. Если вы ответите на наши вопросы, мы постараемся разобраться с этим делом.

Софи накрыла на веранде стол. Из дома вышла пожилая женщина с подносом – Марианна Нюдален. Кофе и булочки с корицей, «садитесь же, чтобы мы могли поскорее со всем покончить».

Из дома послышалась музыкальная заставка к фильму «Детишки из Буллербюна». Символ шведского спокойствия и надежности, детство среди красных домиков, в стране, где самое худшее, что может случиться, это… А, в самом деле, что? Необходимость выкармливать ягненка с помощью детской соски?

Патрик Нюдален продолжал разоряться.

– Вы спрашиваете, где находились мои родители между семью и восемью утра? Вы что, всерьез думаете, что они должны отвечать на подобные вопросы? Какая, к черту, разница, где они были – в пекарне или во дворе, рубили дрова?

– Это их работа – задавать вопросы, – возразил Трюггве Нюдален и по-отечески положил свою ладонь на руку сына. Патрик отдернул руку.

– Как будто вы подозреваемые, а между тем они сами прекрасно знают, кто это сделал. Тоже мне загадка!

– Просто позвольте нам делать свою работу, чтобы дети снова смогли свободного бегать по округе и играть.

– Нас здесь даже не было, – подала голос Софи Нюдален, – мы это уже говорили. У нас на прошлой неделе начался отпуск, и мы выехали сюда в понедельник вечером, чтобы избежать праздничных пробок. Остановились возле моста Тённебру, поели и дали побегать детям. И лишь к девяти часам вечера оказались на месте.

– Вы бы лучше спросили, как нам здесь теперь живется, – снова вмешался Патрик, – каково это, когда твоя двухлетняя дочка на секунду исчезает из поля зрения.

Его мама Марианна, «но все зовут ее просто Мейан», приблизилась к ним с извиняющимся видом и натянутой улыбкой.

– Сынок, ну чего ты так разволновался? Это же всего лишь несколько вопросов. Они обязаны спрашивать о таком.

От нее веяло какой-то добротностью и основательностью, которые не сумело поколебать даже убийство в доме соседа.

– Хотите еще по чашечке?

Трюггве и Мейан оба были в то утро на хуторе. Прибирались в доме и во дворе, готовились к приезду внуков. Он рубил дрова и прикручивал ножки к большой кровати, наверняка нашлись и какие-то другие дела, в то время как она наводила порядок в пекарне, куда они сами собирались переехать в тот день. Каждый был по уши занят, и обращать внимание на машину или на какое-либо подозрительное движение внизу возле дома Хагстрёма было попросту некому. Не до того было. Если уж на то пошло, то им отсюда даже плохо видно его дом. А с шоссе постоянно доносится шум проезжающего транспорта, кроме него они едва ли что-то слышали.

Когда ГГ спросил про их отношения со Свеном Хагстрёмом, Патрик взорвался снова. Резко вскочил со своего стула, так что тот даже перевернулся.

– Да не было здесь с ним ни у кого никаких отношений. И вообще, оставьте нас в покое, хватит с нас того, что нам приходится здесь находиться!

После чего он пересек двор и исчез за сараем.

– Вы должны простить его, – сказала Софи, – за то, что он стал таким. Сердится и бросается словами, словно это может как-то улучшить дело. На самом деле в глубине души он так не думает.

– Просто он такой по натуре человек, – вмешалась Мейан. – Патрик всегда был немного взбалмошным.

– Ты говоришь это так, как будто он невменяемый, – проворчал Трюггве.

– Но я вовсе не это имела в виду!

В ответ Мейан получила от своего мужа хлопок по руке, тот же жест, которым он только что пытался успокоить сына. Она ухватила его за руку.

– Я был у Свена не далее как несколько месяцев назад, – сообщил Трюггве, – но я бы не назвал это дружественными отношениями.

Софи Нюдален, извинившись, покинула их, ей надо было присмотреть за детьми, к тому же она едва знала этого Свена Хагстрёма.

– Вы общались? – спросил ГГ, когда Софи скрылась в доме. – Как соседи, я хочу сказать.

– Он был не из тех, с кем приятно посидеть и потрепать языком на лавочке.

– Прежде он был лучше, – вставила Мейан. – Когда у него была Гуннель.

– Но она уехала, – добавил Трюггве, – больше не могла его терпеть. Когда же это было?..

– Гм, через год или два после того…

– …что случилось с их сыном.

Старики одновременно кивнули и заговорили наперебой.

– Свен Хагстрём по большей части держался особняком… – начала Мейан.

– И его можно понять, – продолжил Трюггве, – народ же любит посплетничать. И у каждого своя теория.

– О чем? – вклинился ГГ.

– О том, что делает людей такими. Вдруг это передается от родителей, – Трюггве Нюдален покосился на сарай, за которым исчез и больше не показывался Патрик.

– Как долго вы здесь уже живете? – спросила Эйра.

– Тридцать лет, – ответила Мейан. – Мы познакомились, когда оба работали в Норвегии. Мы заработали там денег и смогли купить этот хутор, в тот же год и поженились. Вы же знаете, какие здесь цены, во всей стране не найдется домов дешевле, хотя здешние места самые красивые.

По ее лицу пробежала тень.

– Вот уж никогда бы не подумала, что здесь случится такое.

– Мы говорили о проселочной дороге, – вставил Трюггве. – О том, что ее давно никто не ремонтировал. Вот зачем я отправился к Хагстрёму. Вы же сами видите, в каком жалком состоянии она находится.

– И как прошел разговор?

– По большей части мы сошлись во мнении. Но это очень долгий процесс. Непросто заставить местные власти что-то сделать, уж поверьте мне, хоть я и сам там работаю.

– Ага, в бухгалтерии, но ведь это же совсем другое. – Мейан поднялась и принялась собирать блюдца, ссыпая крошки в ладонь. – Это чтобы не привлекать ос, – пояснила она. – Они такие назойливые в этом году.

– Я помогу вам, – вскочила Эйра.

– Не стоит.

Но Эйра все равно ухватила несколько чашек и последовала за ней. Пекарня состояла из кухоньки и маленькой комнатки, тщательно отремонтированной с сохранением всех оригинальных деталей. Внутри было хорошо и покойно – благоприятная возможность поговорить по душам. Долгий брак, казалось, настолько прочно спаял супругов вместе, что они даже говорили в основном одно и то же.

– Детишкам ведь нужно больше места, а нам летом и здесь хорошо, – Мейан тщательно споласкивала чашки под краном. Она рассказала, что у них есть еще дочка Йенни, которая поехала в Сидней да так там и осталась. Детей у нее нет. Поэтому они нарадоваться не могут на малышей Патрика.

– Красивый у вас хутор, – сказала Эйра.

– Нам хотелось создать свой собственный уголок на земле. Это мой родной край, я здесь выросла, а Трюггве хоть и не отсюда родом, но полюбил это место с первого взгляда. На самом деле Нюдален – это мое родовое имя. Я родом из деревеньки в нескольких милях отсюда.

– С вашей стороны это очень щедрый жест – отдать детям дом, а самим все лето ютиться здесь.

– Чепуха. Главное, чтобы они продолжали приезжать к нам. По сравнению с этим мелкие неудобства ничего не значат.

Из окна кухоньки виднелась крыша дома Хагстрёма, и пока Мейан говорила, ее взгляд постоянно устремлялся туда.

– Вы часто разговаривали со Свеном Хагстрёмом? – спросила Эйра.

– При встрече я, конечно, здоровалась с ним, как и все. По-соседски заглядывала к нему с банкой варенья, но говорили мы мало. В основном о погоде. Я иногда задумывалась о том, какой же он все-таки одинокий. Не думаю, что дочка хоть раз приехала его навестить.

– Вы не слышали, имел ли он с кем-нибудь размолвки? Может, он был сердит на кого-то… – продолжала расспрашивать Эйра. – Я сама-то здешняя, знаю, как любят болтать о таком, порой из поколения в поколение.

Мейан задумалась и долгое время стояла так, глядя в окно, пока вода из крана бежала в раковину.

– Разве что из-за леса. Местный люд часто из-за него ссорится: то кто-нибудь нарубит дров в чужом лесу, то распилит поваленные бурей деревья, такое тоже случается. А то и того хуже – продадут права на лесопользование компании «Свеаског», и в один прекрасный день соседи встают и видят вместо леса за окном – вырубку.

При этой мысли она вздрогнула или ее напугало какое-то движение снаружи.

– Но вы уверены, что это сделал не он, не его сын? Тогда кто же еще это мог быть?

Въехав на холм, Улоф резко затормозил. Возле его дома стоял какой-то автомобиль. Рядом маячила худенькая девушка в черной одежде и говорила что-то в микрофон. Он заметил чью-то голову на переднем сиденье – значит, их было двое.

Он не успел определить, откуда они – с радио или телевидения, как уже съехал с холма и медленно покатил обратно по грунтовке.

Он слишком хорошо помнил шумиху, которая поднялась тогда. Вопросы, которые свистели вокруг него, как пули из духового ружья, когда он выходил вместе с матерью или отцом из полицейского участка, машины с надписями на боку, которые целыми стаями лепились к обочине. Мама натягивала куртку ему на голову и прижимала к себе, а папа просил всех убираться к чертям собачьим.

Однажды он увидел это даже по телевизору – самого себя в их старой машине, с курткой на голове, услышал отголоски проклятий, которыми сыпал его отец. После чего кто-то выключил телевизор.

В то время у них был красный «Пассат». Запах в салоне этой машины чем-то напоминал ему о нем. Отправившись забирать пса, Улоф оставил «Понтиак» у дома и вместо него взял в гараже отцовскую машину.

Невидимкой он поехал в приют для животных во Фронё. Никто не обращал внимания на «Тойоту Короллу» 2007 года выпуска. Когда он прибыл на место, пес бросился к нему и облизал лицо. Улоф покинул приют с таким чувством, словно он высвободил пса из тюряги. А ведь он и сам там совсем недавно побывал.

Он протянул руку и потрепал пса по загривку. Пес сидел на пассажирском сиденье, навострив уши. Облаял корову, пугливо дернулся, когда мимо по загону промчалось несколько коней. Казалось неправильным давать ему новую кличку, когда у него уже была одна, поэтому Улоф звал его просто Пес.

– Ну что, Пес, ты, наверное, засиделся. Хочешь выйти и размять лапы? – и Улоф свернул к деревушке Мариеберг.

Он не думал о том, куда идет. На краю речного залива виднелись небольшие деревянные домики, весь берег зарос иван-чаем. Если бы он обернулся, то увидел бы наверху свой дом, где провел детство. Он спрашивал себя, сколько часов должно пройти, прежде чем у тех людей лопнет терпение и они оставят его в покое. Прежде он уже слышал пару раз доносящийся со двора шум мотора, и кто-то стучался к нему в дверь, но Улоф тогда спрятался и сидел как мышка. Хорошо еще, что звонить они ему не могли. Мобильный он выключил. Только прослушал сообщения от босса на автоответчике, когда получил в полиции обратно свой телефон – сплошные крики и ругань на тему, что у него уже был на «Понтиака» покупатель и что Улоф ему за это заплатит.

Он ухватил пятый из десяти гамбургеров, которые купил сегодня в Крамфорсе. Они, конечно, уже остыли и были не такие вкусные, но это его ничуть не волновало. Он ел, пытаясь пищей заглушить тревогу. Седьмой он скормил псу. И плевать, что тот размазал майонез по всему сиденью. Все равно папаше эта машина больше не пригодится.

Дорога закончила свой подъем, один из самых длинных и тяжелых подъемов для велосипедистов во всей Вселенной. Как раз в конце него находился бывший продуктовый магазин. Он знал это и все равно поехал вперед. Съехал на обочину и остановился. Выпустил пса наружу, и тот, не помня себя от радости, полетел среди деревьев.

«Встречаемся у магаза», говорили пацаны в его детстве, хотя уже никто не помнил, что там когда-то был магазин. Дом давно стоял пустой, и местная молодежь любила там иногда тусоваться. Где-то ведь нужно было толкать травку, ну и все такое. Или все же остальные знали? Что Лина пойдет с рюкзачком, болтающимся на плече, подол платья развевается вокруг ног, а сверху только тонкая кофточка, та самая кофточка, желтая, как одуванчик, как солнышко, ослепительно-желтая.

А может, она специально хотела, чтобы кто-нибудь за ней увязался? Иначе зачем еще она могла отправиться по этой узкой тропинке в лес?

Улоф думал об этом, стоя здесь и прокручивая в голове все, что тогда случилось. Что она была одета совсем не так, как одеваются, когда идут в лес. Он почувствовал, как на коже выступил пот. Его замутило. Должно быть, от съеденных гамбургеров. Если он немного углубится в лес, его никто не увидит. Пес радостный носился вокруг, и когда Улофа вывернуло наизнанку среди камней и папоротников, тут же с готовностью обнюхал рвоту.

Улоф отогнал его. Разыскал нечто, что, как он решил, было заячьей капусткой, и пожевал несколько листочков, чтобы отбить дурной привкус во рту.

А тропинка вилась все дальше и дальше, сначала круто карабкаясь вверх по скалам, а потом резко сбегая вниз, к заброшенной лесопилке. Где-то там все и случилось, за замком, который по-хозяйски возвышался над всей округой, среди ветвей, где никто не мог их увидеть. Там стояла она и ждала его.

Что тебе нужно? Ты меня преследуешь?

И смех, который был предназначен только ему.

У Улофа появилось ощущение, что с тех пор больше никто не ходил здесь. Разве что полиция. Они частым гребнем прочесали весь лес и всю округу, да еще и собак отправили на ее поиски. А потом следственный эксперимент. Воссоздание картины преступления. Когда его привели сюда и заставили показывать. Там была полянка с поваленным деревом. Сейчас он уже не нашел этого места. Березы стали выше, а тропинка, сужаясь, вскоре совсем пропала из виду. Ее поглотили заросли черники и крапивы. Он ощутил вкус земли во рту.

Что ты сделал с ней, Улоф?

И потом, у реки, возле кирпичного сарая, в народе в шутку прозванного «Мекеном»[4]. На краю берега, где из воды торчали гниющие сваи – все, что осталось от старой пристани, к которой причаливал сплавной лес. Именно там нашли ее вещи.

Ты здесь бросил ее в реку? Или это было дальше по течению?

Позади гигантского хранилища из жести, которая начала ржаветь, между бетонными колоннами, в глубоководной гавани.

Такое бывает, что человек не хочет ничего помнить, сказали они ему, мозг вытесняет ужасные воспоминания, чтобы легче жилось.

Именно поэтому они здесь, чтобы помочь ему вспомнить.

Ведь ты же хочешь вспомнить, Улоф?

Потому что оно здесь, внутри тебя, все, что ты делал и чувствовал.

Это произошло здесь? Она была еще жива, когда ты бросал ее в воду? Ты скинул ее с причала, ты знал, что прямо здесь тридцать метров глубины?

Ты помнишь, Улоф, мы знаем, что ты помнишь.

По старой привычке Эйра избрала окольный путь до библиотеки. Тем самым она избегала открытой, продуваемой всеми ветрами площади, на которой негде было укрыться, и скамеек вокруг фонтана, где она могла столкнуться со своим братом.

Сейчас на ней была обычная одежда, не униформа, что было хорошо, так как в ней она меньше привлекала к себе внимания, и в то же время плохо. Возрастал риск, что он начнет фамильярничать с ней при встрече. Захочет одолжить денег. Поинтересуется, как там мама.

Уж лучше сделать лишний круг вокруг квартала.

ГГ уехал в Сундсвалль, а она просидела несколько часов, обзванивая все лечебницы в округе, чтобы узнать, кто из алкашей и наркоманов недавно выписался.

– О, Эйра, здравствуй! Как же я рада тебя видеть!

Библиотекаршу звали Сузанной, и она проработала здесь почти двадцать лет.

– Расскажи, как там мама?

– Хорошо, но не слишком.

– Знаю. Ужасная эта болезнь. Мой папа…

– Но все же у нее бывают моменты просветления.

– Социальные службы вам помогают?

– Ну что, ты не знаешь Черстин? Она хочет справляться со всем сама.

– Да, этот переходный период тяжелее всего. Приходится постоянно с уважением относиться ко всему, с чем, как им кажется, они справляются, хотя на самом деле это не так. Она еще читает книжки?

– Каждый день, – кивнула Эйра, – но в основном одну и ту же.

– Тогда будем надеяться, что это хорошая книга.

И они рассмеялись тем особым смехом, что звучит на грани слез.

– На самом деле я здесь по службе, – призналась Эйра. – Тебе наверняка уже известно о том, что случилось со Свеном Хагстрёмом из Кунгсгордена.

– Еще бы! Ужасная история, но чем я могу тебе помочь?

– Он часто брал у вас книги?

Сузанна задумалась, потом покачала головой. Разумеется, она могла свериться с базой данных в компьютере, но она и без того знала всех, кто берет книги, особенно пожилых. Может, раньше он и приходил за книгами, но в последние годы – нет. Это подтвердило догадку Эйры. В доме старика она не видела ни одной книги, которая лежала бы на виду. Она даже проверила фотографии, сделанные криминалистами, и тоже ничего не нашла. Ведь никто же не ставит взятые в библиотеке книги на полку – они там затеряются.

– Он звонил сюда, – сказала Эйра, – пару раз в середине мая. Не помнишь, о чем вы говорили?

– Я об этом как-то не подумала, – Сузанна опустилась на стул. – Кажется, он спрашивал про какие-то статьи в газетах. Точно, это был он!

Эйра ощутила мимолетную грусть. Библиотекарша обладала той особенной памятью, характерной для людей их профессии, которая делает их похожими на ходячий каталог. Ее мама тоже когда-то была такой, еще совсем недавно она точно знала, что хочет каждый из ее читателей, и даже то, о чем они еще не знали, но что обязательно должно было им понравиться. Еще год назад Черстин с легкостью могла вспомнить телефонный звонок из сотен других телефонных звонков. Если бы и сейчас столько же звонили, но народ уже не так часто берет книги. За те пятнадцать минут, пока она там была, в библиотеку зашли всего трое, да и то один хотел просто воспользоваться туалетом.

– Но у нас еще нет организованного поиска статей, – продолжала Сузанна, – к тому же он спрашивал про газеты из Норрботтена или, может, из Вестерботтена, тех лет, когда их еще не выкладывали в интернет. Я сказала ему, что если у него нет своего компьютера, он может прийти сюда и воспользоваться нашим – я помогу ему связаться с кем нужно.

– Он так и сделал?

– Не знаю. Может быть, в тот день работала моя коллега, но ко мне он не приходил, я бы запомнила.

– Это точно, – подтвердила Эйра.

– Передавай привет маме. Если она меня еще помнит. Но даже если не помнит, все равно передавай.

Когда она вернулась обратно в полицейский участок, на ее месте сидел Август Энгельгардт. Не то чтобы каждый сотрудник имел свое строго оговоренное рабочее место, и потом на данный момент она ведь все равно была прикреплена к другому отделу, но все же Эйра относилась к этому столу как к своему.

– Я тут подумал, что тебе захочется на это взглянуть, – сказал он и слегка откатился назад на стуле.

Наклонившись вперед, Эйра оказалась очень близко от парня. Странное ощущение пронзило ее тело, но она даже самой себе не призналась бы в этом.

– Моя девушка откопала это в ленте новостей, – пояснил Август.

Это была страница одной из популярных соцсетей, по экрану бежали многочисленные комментарии.

Имя Улофа Хагстрёма кочевало из одного окошка в другое.

Надо отчекрыжить ему хер и все остальные причиндалы. Какого дьявола таких типчиков отпускают на свободу. Полиция защищает насильников, потому что они сами там все насильники. Да вешать их надо, этих мерзавцев, на первом же суку, а тем героям, кто так и делает, – почет и уважуха.

И так далее и тому подобное.

Эйра тихо выругалась.

Они старались сохранить его имя в тайне, но все в полиции, разумеется, были об этом осведомлены. Информация может просочиться тысячей разных способов. К тому же все произошло в округе, где всем прекрасно известно, кто он.

Август подался вперед и задел рукой ее бедро.

– И уже больше ста людей поделились этой ссылкой, – сообщил он, листая страницу вниз. – И еще семь, пока я здесь сижу.

Мы должны сообщать всем, где они живут, значилось в одном из комментариев. Мы должны предупреждать друг друга. СМИ замалчивает эту тему. Но это наше право – знать.

– А твоя девушка, – спросила Эйра, – она тоже оставила какой-нибудь комментарий?

– Она просто поделилась ссылкой, – пожал плечами Август.

– Пожалуй, тебе стоит попросить ее больше так не делать.

– Я знаю.

Чаще всего моменты просветления случались по утрам, примерно между пятью и шестью часами, когда Черстин Шьёдин вставала с постели и шла варить кофе.

Иногда он получался крепким, а иногда чересчур крепким, но Эйра не говорила об этом матери. Каждое утро было как убежище, пока полученные за день впечатления не оставили после себя сумбур в голове. Когда луг, сбегавший к старому порту в Лунде, был еще безмятежно спокоен и тих. Когда-то там было очень оживленно, парусные суда со всего света причаливали к берегу. Вот уже скоро девяносто лет будет, как здесь остановили колонну демонстрантов. Вся округа в ужасе замерла, когда засвистели пули солдат, когда пали друзья. Пять смертей всего за несколько секунд.

Здесь покоится шведский рабочий, вырезано на памятнике на братской могиле. Голод – это преступление, помни об этом.

Эхо расстрела в Одалене навечно осталось в Лунде. Впрочем, долгое время его не называли «расстрелом», предпочитая говорить «случившееся в Одалене», это звучало более нейтрально, как будто суровую правду жизни можно смягчить какими-то там словами. Государство, которое защищало штрейкбрехеров и позволило расстрелять своих рабочих. Кровь, пролившаяся в тот день. Трубачи, трубившие команду: «Прекратить огонь!» Это слишком серьезная страница истории, чтобы так просто можно было от нее отделаться. Никто не хочет этого. И все этого хотят. Никогда не потеряют своей актуальности разговоры о том, кто участвовал в марше демонстрантов, а кто нет, чьи родители, чьи дедушки и бабушки были там. Никто не заикался на тему «давайте лучше не будем об этом», потому что народ не желал мириться с тем, чтобы эта часть его истории оказалась предана забвению.

– Барахолка в Сёрвикене? – Черстин подняла глаза от газеты, которую она прочитывала от корки до корки, а потом почти сразу же все забывала. – Да, конечно же, я ее знаю. Это в том белом домике возле крутого поворота. Я часто туда ездила покупать материю. Как же звали тамошнюю хозяйку?..

Эйра знала, что она могла к кому угодно обратиться в Сёрвикене и узнать, кем была владелица магазинчика, у которой часто обедал Свен Хагстрём, но ей было важно поговорить с матерью, заставить Черстин вспомнить. В последнее время ее часто поражало, сколько же всего было с этим связано: ты помнишь ее или его, помнишь эту песню, фильм, книгу, помнишь, что мы делали, в каком году это было?

– Карин Баке! – крикнула Черстин, когда Эйра уже стояла на пороге. – Вот как ее зовут! Я, пожалуй, могла бы поехать туда с тобой, вдруг у нее появилось в продаже что-нибудь интересное?

– Мне нужно туда по работе, – объяснила Эйра, – это связано со смертью Свена Хагстрёма. Помнишь, мы об этом говорили? Ты еще читала в газете.

Новость уже давно перестала быть новостью и с первых полос газет переместилась в середину, где теперь писали в основном про то, что полиция замалчивает обстоятельства дела и что у них нет никаких новых зацепок. В Сети журналисты укоряли власти в том, что они игнорируют версию о волне грабежей за рубежом.

– Неужели ты должна всем этим заниматься? – с недоумением спросила Черстин. Снова этот ее беспокойный взгляд. Страх, постоянно таящийся у самой поверхности и заставляющий ее пальцы лихорадочно хватать все, что под руку попадется. – Пожалуйста, будь осторожна.

И она протянула Эйре шарф, как будто дочь все еще была ребенком.

Как будто на дворе была зима.

В машине Эйра стянула с себя шарф и позвонила в Управление. ГГ планировал дождаться одного из своих коллег-следователей, чтобы тот помог разыскать ему нескольких рабочих-латышей, которые жили в палатках в семи километрах от места убийства.

– Версии властей никогда нельзя игнорировать, – объяснил он.

Поэтому Карин Баке он передал Эйре, заявив, что полностью ей доверяет.

Дом в Сёрвикене оказался совсем маленьким и забитым всякой всячиной, но не так, как у Свена Хагстрёма, у которого все барахло было свалено как попало и того гляди грозило обрушиться сверху. В здешнем беспорядке угадывалась приверженность к вещам определенного типа, вроде ваз с цветочным узором, синей керамики и бессчетного множества птичек из стекла.

– Продавать я уже перестала, – объяснила Карин Баке, – но покупать все равно продолжаю. Сейчас все говорят о том, что к старости надо избавляться от вещей, чтобы те, кто станет жить здесь после твоей смерти, были освобождены от необходимости расчищать завалы, но я все равно ничего не могу с собой поделать и продолжаю мотаться по округе и выискивать то, чего у меня еще нет, а иначе чем мне еще заниматься?

Это была убеленная сединами дама, элегантная в своих движениях и в манере речи. Чем-то она напомнила Эйре кофейный сервиз из тонкого фарфора, который достают, только когда приходят гости.

– Вы уже знаете, когда будут похороны? – спросила Карин, сделав едва уловимый жест в сторону газеты на кухонном столе. – Я еще не видела некролога. Это будет так ужасно, если в церкви никого не окажется. Ведь церемония будет проходить в церкви?

Побулькивающий звук со стороны перколятора, вид на залив, аудиокнига, стоящая на паузе в смартфоне. Фотографии детей и внуков на буфете, фотокарточка покойного мужа, черно-белый снимок со свадьбы и лица нескольких поколений позади. Целое море людей окружало эту женщину, и все же. Сколько еще в этой стране было таких вот кухонных столов, рассчитанных на большую семью, в домах, которые кто-то однажды покинул, оставив других доживать свой век в одиночестве.

Эйра объяснила, что с похоронами пока придется повременить.

– Он начал заглядывать в мой сарайчик возле дома девять-десять лет назад, – завела свой рассказ Карин Баке, когда они уселись, – интересовался редкими предметами, которые я помогала ему доставать. Старинный барометр, компас времен войны – ему нравились такие вещи. Ну а потом случилось так, что мы подружились. Он приезжал сюда всегда к обеду. Я кормила его, а он помогал мне по хозяйству. Вон сменил прокладку на протекавшем кране. В доме ведь все время что-нибудь ломается. Потом вместе смотрели какие-нибудь передачи по телевизору, чаще всего по каналу «Знание». Дальше этого мы не заходили. Он был слишком мрачным. Мне не хотелось впускать его тоску в свой дом. Но я все равно скучаю по нему. По ощущению, что кто-то дышит рядом с тобой одним воздухом.

– Вы говорили с ним о том, что случилось, о его сыне?

– Нет, нет, что вы! Это была запретная тема, или, как это сейчас модно говорить – no-go-zone[5]. Стоило мне однажды заикнуться об этом, как он тут же рассвирепел. На склоне лет с таким и подавно не хочется связываться.

Эйра решила удовольствоваться обычными вопросами. Когда вы видели его в последний раз? Были ли у него какие-нибудь враги… А впрочем, бывают ли у обычных людей враги?

Скорее недруги, решила Эйра.

– Большая часть Одалена, – кивнула Карин Баке, – так ему, во всяком случае, казалось. Был убежден, что все настроены против него. Якобы это он виноват, что воспитал своего сына таким. Но Свену даже в голову не приходило, что его могут за это убить. Ведь его убили?

– К сожалению, я не могу об этом говорить.

Карин Баке разыскала фотографию, сделанную пять лет назад на ипподроме. Свен Хагстрём на ней выглядел насупленным, но все же куда более живым, чем на старом снимке в водительском удостоверении семилетней давности.

Однажды она составила ему компанию в его поездке в Даннеро, рассчитывая вкусно пообедать и мило провести там время.

– Хотя на деле его только конные бега интересовали. Любил простаивать с другими мужиками на холме, потому что оттуда было лучше видно – обожал ощущать скорость, слушать стук копыт.

Они не стремились поддерживать друг с другом контакт, но временами все же случайно сталкивались. В последний раз это произошло совсем недавно, в конце весны, когда последние, упорно не желающие таять льдины наконец-то унесло в море. Свен Хагстрём оказался в их краях с Патраском, и Карин, увидев его из окна, вышла ему навстречу.

– А Патраском зовут его пса?

Она рассмеялась.

– Свен считал, что эта кличка ему подходит. Он взял пса из собачьего приюта, где тот оказался в результате какой-то очень нехорошей истории, но Свен всегда умел обращаться с собаками. Они не требуют от человека, чтобы тот раскрывал перед ними душу.

Но самое странное, что в тот раз она впервые увидела его плачущим. Они стояли на мостках, на берегу реки. Оттуда можно было разглядеть дом Хагстрёма, как он крепко цепляется за склон на другой стороне залива, словно одинокий скворечник в еловом лесу. Возможно, все дело было в расстоянии, но на какое-то мгновение он узрел издалека свое место на земле и осознал, во что оно превратилось.

«Дело было даже не в том, что Земля вертится, – сказал он. – Его предали суду инквизиции не только за это».

Карин поняла, что он говорит о Галилео Галилее. Как-то раз они смотрели по телевизору документальный фильм о нем. Свен интересовался первыми знаниями людей о мире – он часто говорил, что все то новое, что мы знаем сегодня, на самом деле хорошо забытое старое, которое в придачу еще и переврали. Не то чтобы Карин была согласна с ним, но она знала, о чем он говорит.

«Речь зашла о том, что две истины могут существовать одновременно, – продолжал он (Карин Баке рассказывала, как она запомнила), – а церковь и инквизиция, они не могли этого стерпеть. Когда Галилей обнаружил, что Земля вовсе не центр Вселенной, вокруг которого вращаются Солнце и звезды, то они окончательно впали в ярость. Их устраивала только одна истина – та, что записана в Библии. И он не имел права подвергать ее сомнению. Их испугала смута, которая могла начаться, прознай об этом простой люд».

– А еще что-нибудь он говорил?

– Ну я, конечно, спросила его, как обстоят у него дела дома.

– А он что?

Карин Баке покачала головой. Серебряная прядь волос упала ей на лоб, и она аккуратно заколола ее заколкой, украшенной маленьким перышком.

– Позвал пса.

Чуть позже, когда солнце, тоже решив по-своему искупаться, нырнуло за макушки деревьев и в разлившейся вокруг вечерней тишине был слышен только щебет птиц, он спустился к реке, чтобы слегка сполоснуться. Пес кругами плавал рядом и при этом с такой силой колотил лапами по воде, словно боялся утонуть.

Выбравшись на берег, пес хорошенько отряхнулся, так что брызги полетели во все стороны, а на обратном пути всю дорогу скакал щенком, сопя при этом так, словно в воздухе пахло чем-то интересным. Подпрыгивал и хватал комаров и мошек.

А потом вдруг замер и насторожился. Улоф уловил какое-то движение у задней части дома. Машина с журналистами, стоявшая там днем, исчезла, но теперь вместо нее появилась группа неизвестных личностей, которые стояли и пялились на него из-за стволов елей. Он заметил блеснувший велосипед.

– Эй, что вы здесь забыли?

Улоф сделал несколько угрожающих шагов в их сторону и исторг пару воплей, чтобы напугать их. Что-то прошуршало между деревьями, послышался звук какой-то возни.

Сердце заколотилось в груди, и горячий жар охватил тело.

– А ну прочь отсюда! – Он поднял руки и сделал еще несколько шагов вперед.

Покажи, что ты готов драться. Улоф научился этому в том месте, где он очутился еще подростком, пока не стал достаточно большим и тяжелым, чтобы его оставили в покое. Его тело, которое все росло и росло, пока не заполонило собой всю комнату, куда другие уже не осмеливались соваться.

Считается, что персонал в социально-реабилитационных центрах связан обязательством о неразглашении, но ему это не помогло. Остальные мальчишки довольно быстро узнали, что он убийца. Он им сам это сказал, когда они начали его задирать. Много же времени прошло с тех пор, когда он в последний раз получал взбучку.

Когда ребятня бросилась наутек вместе со своими велосипедами, он увидел, что их было трое. Тощие и поджарые, едва достигшие подросткового возраста, они исчезли на бешеной скорости, только их и видели.

Улоф вошел в дом и заперся. С крыши доносились крики чаек. На днях он обнаружил, что они свили себе гнездо в печной трубе. Какое-то время он раздумывал, не разжечь ли в печи огонь, не для обогрева, а чтобы выкурить птиц – плохо будет, если они привыкнут и станут возвращаться сюда год за годом, вспомнил он слова отца, – но у него не хватило духу. Вспомнилось, как еще пацаном он украдкой, когда не видел отец, запихивал между поленьями скомканные газетные страницы, чтобы разжечь огонь. Настоящий мужик так не делает.

Он не стал зажигать в доме свет. Задернул на окнах нижнего этажа занавески и, усевшись за стол, поел прямо из пластикового контейнера купленные в магазине мясные тефтели с картофельным пюре. Не сказать, что в доме царила полнейшая тишина. Стучали за окном ветки, что-то где-то потрескивало. Должно быть, поднялся ветер. Поскреблась и убежала за стеной мышь. Человек может умереть, но его голос все равно останется. Шаги на верхнем этаже. Топ, топ. Прямо по крыше.

Улоф не сразу сообразил, что он сел на то же самое место, что и тогда, за самым дальним концом стола, на краю кухонной скамьи. Мама сидела рядом, но чуть поодаль, чтобы не задевать его своим телом. Она казалась Улофу маленькой и сгорбившейся, должно быть, потому что сам он здорово вымахал в том году и перерос ее. Отец сидел в кресле, и Ингела по другую сторону от матери, совсем рядом с ней. Никто не смотрел на Улофа, хотя его тело заполняло собой все пространство кухни. Они смотрели в пол. Они смотрели в сторону. Он тоже смотрел в пол и на свои руки. На свои мерзопакостные руки.

Кажется, никто ничего не говорил.

А потом шаги на лестнице. Вниз спустилась полиция, и один из полицейских держал в руке пластиковый пакет. Внутри лежало что-то мягкое, что-то желтое.

Они устроили обыск в его комнате и рылись в ящике под его кроватью. Полицейский положил пакет на стол. Желтый, словно одуванчик, словно солнышко, ослепительно-желтый. И всем сразу стало ясно, куда надо смотреть. Взгляды окружающих устремились на пакет, как мухи на мед.

Можешь объяснить, Улоф, что это такое?

Как это оказалось под твоей кроватью?

Он не мог им этого сказать, когда вся его семья сидела там и глядела на него, пусть даже они делали вид, что смотрят на что-то совсем другое. Этот аромат, он сводил его с ума. То ли так пахли ее духи, то ли дезодорант, то ли ее волосы. Или она сама пахла так сильно.

Это – кофта, Улоф.

Чей-то чужой голос произнес это. Улоф поднял голову и наткнулся на взгляд отца. И не узнал его.

Точно такая, какая была на ней, когда она пропала.

Тучи проползли мимо, так и не исторгнув из себя ни капли дождя. Когда холоднокровных рысаков разогревали перед стартом, воздух, сухой и горячий, был пропитан пылью.

– Так вот где весь народ, – присвистнул Август, устремив взгляд на ряды цифр на электронных табло. Дерзкий Принц был фаворитом, но все же с коэффициентом ниже двенадцати, в то время как Аксель Зигфрид уже 780-й раз приносил выигрыш тем, кто на него ставил. Когда Эйре понадобился кто-нибудь, с кем можно пойти на скачки, Август тут же вызвался добровольцем.

– Скачки с участием холоднокровных пород, – проговорила Эйра, – одно из важнейших событий всего сезона в Даннеро, по популярности почти ничем не уступает V75[6].

– Ничего, если я поставлю двадцатку?

Эйра смерила его тяжелым взглядом.

– Я просто пошутил, – тут же пошел на попятную Август.

С тех пор, как сгорел ресторан при ипподроме, Даннеро перестал быть прежним. Новые строения были светлыми и просторными, но в них уже отсутствовал былой дух обшарпанной старины. Бывало, что они приезжали сюда всей семьей, особенно на полночный забег – самый большой народный праздник летом. Эйра помнила захмелевших людей и то невыносимое напряжение, когда им с Магнусом дали десятку, чтобы они поставили на лошадей и перестали ползать под ногами у взрослых, выискивая билеты, которые народ мог посеять по пьяни. Она до сих пор ощущала то счастливое упоение мечтами, казавшимися на тот момент вполне досягаемыми, когда любой мог в одно мгновение стать богатым.

В новом ресторане и в вип-ложе все места были заняты, снаружи на открытом месте быстро собиралась толпа. Именно там, по словам Карин Баке, обычно стоял Свен Хагстрём. Настолько близко, что можно было почувствовать порывы ветра и ощутить вибрацию почвы, когда кони, стуча копытами, проносились мимо, вдохнуть резкий запах лошадиного пота.

Эйра уловила обрывок разговора между двумя явно знавшими друг друга людьми и двинулась в их сторону. Пожилые мужчины в кепочках от солнца и шерстяных куртках, несмотря на двадцатипятиградусную жару, негромко беседовали между собой. Она услышала, как один из них, явно имеющий свои связи в конюшне, намекнул, что Бюске Филип хорошо показал себя на тренировках, в то время как Эльдборкен после полученной зимой травмы, скорее всего, проведет свой худший сезон.

Собеседники трещали все быстрее, по мере того как Эльдборкен, к их изумлению, возглавил заезд, обошел Бюске Филипа и пересек финишную черту с коэффициентами, которые заставили кого-то вскрикнуть.

Когда жокей получил свой букет цветов и победитель побежал рысью круг почета, у Эйры завибрировал телефон. Звонил спортивный директор ипподрома – наконец-то! Все это время он был недоступен, но через две минуты собирался быть у касс, прямо за киоском, где продавали колбасы.

– Просто очень много дел сегодня, – оправдывался спортивный директор, вытирая со лба пот и закатывая рукава рубашки. Он ужасно спешил и смог выкроить всего три минуты между встречами со спонсорами, чтобы подойти к ним.

Фамилия Свена Хагстрёма была ему незнакома, «но я многих помню просто так, в лицо, не зная их имен».

Эйра показала ему снимок, который был сделан примерно в тридцати шагах от того места, где они сейчас разговаривали.

– Да, да, – закивал спортивный директор, – его я знаю, он обычно стоял в группе зрителей вон там, у бортика. Местный завсегдатай с тех времен, когда меня самого тут еще не было. В основном ставил только небольшие суммы.

Он указал на небольшую группку пожилых мужчин, стоявших возле парапета. Сидевшая на парковой скамье парочка, должно быть, тоже была из их компании.

– Он что-то натворил?

– Нам необходимо поговорить с людьми, которые его знали.

– Знали? – Взгляд мужчины заметался между представителями закона и зрителями, метнулся к табло, на котором появлялись коэффициенты перед следующим забегом. – Хотите сказать, что это его?.. Вот черт. Тогда лучше поговорите вон с теми ветеранами, одного из них зовут Хаке, а есть еще Курт Улльберг из Престмона, он сам раньше держал лошадей. Остальных не знаю… Больше я, пожалуй, ничем не могу вам помочь, извините.

И спортивный директор быстро убежал – их «спасибо» прозвучало ему уже в спину.

Забег начался. Эйра пошла и купила два кофе в бумажных стаканчиках. Если они начнут приставать к людям прямо сейчас, то получат в ответ только ругательства и в придачу выставят себя бесчувственными типами, не понимающими настоящих жизненных ценностей – могучую красоту холоднокровных лошадей и ставок, которые могут изменить жизнь.

Дождавшись, когда Росомаха Юханна первая среди кобыл придет к финишу, они подошли к мужчинам. Небольшая группа между парковыми скамейками. Одни были возбуждены, вторые подавлены, одни выиграли, другие – нет. Снимок даже не потребовался. Черт возьми, ну конечно же, они знали Свенне, и даже знали, что с ним случилось.

– Только не думайте, что у него дома были какие-то сбережения, – сказал мужчина, которого звали Хаке, все его лицо заросло седеющей бородой. – В конце мая Свенне проигрался подчистую на V75, а потом я не припомню, чтобы ему крупно везло. Такое периодически случается.

– А вы уверены, что он не сам с собой это сделал? – спросил старичок, которого, кажется, звали Густав-как-то-там. Судя по его выговору, он был родом из мест, удаленных от побережья вглубь страны. Эйра сделала Августу знак, чтобы тот записал имя. Как только появятся текущие коэффициенты участников следующего заезда, станет сложно удерживать их внимание. Не то чтобы этим мужчинам было наплевать, напротив, все они очень переживали за Хагстрёма и тесной толпой окружили полицию, желая ей помочь, но что-то такое сидело в них и заставляло поворачивать головы, едва раздавался приближающийся стук копыт.

– И кто мог желать ему зла?

– Нормальный же был мужик.

– Немного хмурый и молчаливый малость, но кто в наше время не хмурый? Когда видишь, что творится с этой страной.

– Вы ведь поймаете того мерзавца, который это сделал? Или снова спустите дело на тормозах? Это все больницы, будь они неладны, разместили их, понимаешь, поближе к берегу. Если б хоть одна была рядом, может, он и выжил бы.

– Да ведь он уже был мертв, когда его нашли.

– Все равно. – Старичок, которого звали Густав-как-то-там, наклонился поближе. В нос ударил запах перегара и немытого тела – Эйра с трудом подавила в себе желание попятиться. – Может, все и обошлось, если бы он получил помощь раньше. Вот этим. – Густав поднял пластиковую кружку с пивом в одной руке и наполовину съеденную колбасу в другой и помахал ими над головой, давая понять, что именно должно было помочь Свену Хагстрёму выжить.

– Что вы имеете в виду?

Старичок откусил колбасу и окинул Эйру изучающим или, скорее, похотливым взглядом – разница была не слишком велика.

– У тебя есть дети?

– Нет еще.

– Так ведь дети это самое главное. То, чего человек хочет больше всего в жизни, – однажды ты сама это поймешь. Если они оступаются, то нужно стоять крепко и не вмешиваться, но если ты упускаешь их окончательно, если твой собственный ребенок катится на дно, то тут уже не остается ничего другого, кроме как взять дело в свои руки. – От его бурной жестикуляции немного пива выплеснулось за край кружки. – Что это за мужик, если он не может спасти собственного ребенка?

– Он что, пил?

– Он оказался в затруднительных обстоятельствах.

– Кто, Свен Хагстрём?

– Да нет, что ты, с ума сошла! Паренек мой. Его больше нет на свете. И то, что привело его к смерти, то же самое я видел и в нем, в Свенне то есть. Ту самую пустоту, которая появляется в человеке и выедает его изнутри.

– Вы с ним об этом говорили?

– Не знаю, можно ли назвать это разговором, но он напрочь избегал этой темы – так делают все, когда что-то причиняет им боль. – Густав стремительно обернулся, когда диктор на ипподроме объявил новый заезд и лошади понеслись. Грохот копыт, клубы пыли, все напряженно замерли, затаив дыхание. Народ был поглощен возможностью увидеть, как Халльста Бамсе вырывается в лидеры с неправдоподобным коэффициентом 640. Эйра даже не заметила, что Август Энгельгардт стоит вплотную за ее спиной. На какое-то время она потеряла его из виду и вздрогнула, когда над ухом внезапно раздался его голос.

– Есть кое-что интересное, – произнес он.

– Погоди.

На последнем повороте Халльста Бамсе занесло, и он перешел на галоп, диктор сорвался на фальцет, и Зачарованный вышел на чистое лидерство. Сенсации, на которую все так надеялись и заранее предвкушали, не получилось. Судорога пробежала по рядам зрителей, послышался дружный выдох.

– Угадай, где, судя по всему, прячется один насильник, – Август оказался так близко от ее уха, что даже коснулся его губами – Эйра ощутила его теплое дыхание.

– Где?

Он кивнул на группу мужчин.

– Я последовал за одним из них – он забирал в кассе выигрыш после предыдущего забега. Тысяча крон. В такие моменты можно много чего услышать.

– Давай выкладывай.

Август Энгельгардт улыбнулся и сразу стал похож на невыносимого задаваку. Должно быть, это самый первый служебный успех в его жизни, подумала Эйра и посмотрела на часы. Сразу отсюда никто не уйдет, все еще будут какое-то время находиться на ипподроме.

– Пойдем, угощу тебя чем-нибудь в ресторане, – предложила она.

– Картошкой с мясным соусом?

– Надеюсь, несколько листочков салата у них тоже найдется.

Вегетарианская революция еще толком не добралась до ипподромов в Норрланде, поэтому Августу достались скудный салатик и бутерброд с сыром, и мясные тефтельки с картофельным пюре и брусникой для нее самой.

Им удалось разыскать столик с самым плохим видом на беговую дорожку, больше свободных мест не было. Август наклонился вперед, чтобы его можно было расслышать сквозь шум и гомон и занудную музыкальную заставку, которая предшествовала старту забега – наихудшую версию «Попкорна», хита 70-х.

Человека, который выиграл тысячу крон, звали Курт Улльберг, он еще раньше сам держал беговых лошадей. Август порылся в своих несколько беспорядочных записях и прочел вот что:

«Итак, прошлой весной, в начале мая, как ему кажется, он услышал от своей кузины, чей зять живет по соседству с этой женщиной, или это был не зять, а его шурин… В общем, эта самая женщина узнала одного мужчину в «Железе Нюланда», это такая скобяная лавка…

– Я знаю, что это такое. Давай дальше.

– Было что-то такое в его голосе и манере выговаривать слова, что она сразу его узнала, хотя уже почти сорок лет прошло.

– Кого узнала?

– Адама Виде.

Эйра покопалась в памяти, но не сумела найти ничего похожего ни в связи с расследованиями, ни в связи с чем-либо еще.

– Хотя сейчас у него, вероятно, другое имя, – продолжал Август. – Этот самый Улльберг говорит, что народ постоянно ищет убежища в здешних лесах – то американские дезертиры, бежавшие от войны с Вьетнамом, то еще совсем зеленые смельчаки, а бывает, и женщины, с которыми плохо обращались мужья. Совсем недавно он лично столкнулся с одним членом профсоюза из Стокгольма, который прятался в избушке в чаще леса. Помнишь скандал с участием стриптиз-клубов и стройфирм, занимавшихся элитным ремонтом?

– Добро пожаловать в глушь, – развела руками Эйра. – А с какого бока это связано с нашим случаем?

Август Энгельгардт вытер уголок рта от салатной заправки и опорожнил бокал содовой.

– Он живет в Кунгсгордене, – объявил он. – Вот почему Улльберг рассказал об этом Свену Хагстрёму, посчитал, что старику будет полезно об этом узнать. Цитирую: «Потому что там была почти та же история, что и с его парнишкой, так что пусть перестанет сгорать от стыда – такого добра везде хватает».

– Что за изнасилование?

– Групповое изнасилование где-то в северной части Норрланда. Судя по всему, и впрямь жесть.

Теснота, душный жаркий воздух, пропитанный влажными испарениями большого количества потных тел, шумная обстановка – слишком много всего было вокруг, чтобы Эйра могла ясно мыслить. Они покинули ресторан и выбрались на открытое пространство, прежде чем она добралась до самых животрепещущих вопросов.

– Улльберг знает, как этого человека зовут сейчас?

– К сожалению, нет. Его кузина или зять кузины не хотят разбрасываться именами – вдруг эта женщина обозналась, а может, они просто не знают.

Завершился последний забег, но старики из числа завсегдатаев продолжали толпиться возле беговой дорожки – издалека она увидела, что их пластиковые бокалы все еще полны пивом.

– Но я знаю имя этой женщины, – сказал Август, – она проживает в Престмоне. И я взял у Улльберга его номер телефона на тот случай, если он нам еще понадобится.

– Хорошая работа, – похвалила Эйра.

Ее напарник улыбнулся и выудил билетик из заднего кармана.

– Если все в порядке, то тогда я, может, пойду заберу свой выигрыш?

Обычно Эйра никогда не ходила с коллегами выпить пива после работы. Вместо этого она садилась в машину и ехала прямиком домой в Лунде приглядеть за тем, чтобы ее мама хорошенько поужинала и чтобы все было в порядке.

Кстати, в шведском языке бокальчик пива означает как минимум три, а то и все четыре кружки.

Что, в свою очередь, предполагает почти целую милю в такси до дома.

И все же на этот раз именно она предложила пойти выпить. После того как они раздобыли на ипподроме важные сведения, в голосе Августа Энгельгардта появилось что-то бесприютное и одинокое. На обратном пути он спросил, нет ли у нее каких-нибудь интересных телевизионных сериалов, которые она могла бы порекомендовать, и это несмотря на то, что он сам говорил, что смотрел почти все.

– А чем еще можно заняться по вечерам в Крамфорсе?

– А ты был в «Крамме»? – спросила Эйра и тут же об этом пожалела. Она же не виновата в том, что он чувствует себя одиноким.

– Звучит захватывающе, – вяло отреагировал Август.

– Подожди, скоро сам все увидишь.

Несколько букв на неоновой вывеске отеля «Крамм» погасли, оставшиеся светили вполсилы. Много лет назад Эйра здорово здесь напивалась и вовсю оттягивалась со случайными мужиками. В памяти остались одни лишь тела, без лиц.

Август вернулся от бара с двумя порциями виски «Хай Коуст».

– Что думаешь о том насильнике? Может нам это что-то дать?

– Ты не находишь, что не слишком-то умно говорить о расследовании в баре?

– Но мы же говорили в ресторане на ипподроме.

– В тот раз ты сообщал мне информацию. К тому же там нас никто не слышал.

Они оглядели бар. Ковер-палас и мягкие стулья, группа местных женщин лет сорока, парочка угрюмых коммивояжеров.

Август отпил прямо из горлышка бутылки.

– Холоднокровные рулят. Это что-то норрландское, да? – спросил он.

– Чего?

– Так сказали те старички на ипподроме, что холоднокровные скакуны горячее, чем обычные лошадки.

– Рабочие лошадки – усердные, – наставительно сказала Эйра, – и не такие нервные и чокнутые, как эти. А так ты, пожалуй, прав, это действительно нечто исконно норрландское.

– Не представляю, каково это – всю жизнь жить на одном месте, где все друг друга знают.

Август откинулся назад, его глаза блестели. Эйра почувствовала, что постепенно пьянеет – обострившееся ощущение жизни, того, что она существует, здесь и сейчас. Она ничем не рискует. Он еще слишком молод, и к тому же у него есть девушка, он сам говорил.

– Я жила несколько лет в Стокгольме, – сказала Эйра. – Я всегда думала, что должна уехать отсюда, как только мне разрешат самой строить свою жизнь.

– Но потом между делом вклинилась любовь, да?

– В каком-то роде. – Она посмотрела в окно – асфальт и парковка. Это мама вклинилась, а не любовь, но говорить об этом было тяжело, слишком личное. Заболевание, ответственность, страх, что она не там, где нужно, – вот почему в прошлом году Эйра вернулась обратно домой. Но ведь ее поступок отчасти тоже продиктован любовью.

Август звякнул своей бутылкой о ее бокал.

– Эйра, – проговорил он. – Красивое имя. Необычное.

– Только не для Одалена. – Она выждала, чтобы поглядеть, последует ли какая-нибудь реакция. Реакции не последовало. – Так звали девушку, которая погибла от срикошетившей пули. Одален, 1931 год. Эйра Сёдерберг. Меня окрестили в ее честь.

– Вот оно что. Круто!

Эйра до сих пор не была уверена, что Август понимает, о чем речь. Она не учла, что ему никогда не стать тем, кто из-под каждого камня выуживает истории. Как бы то ни было, про расстрел в Одалене писали даже в школьных учебниках. Эйре Сёдерберг было всего двадцать лет, когда она погибла. Ее даже не было в колонне демонстрантов, она просто стояла рядом и смотрела, когда в нее угодила пуля. Это событие в корне изменило Швецию, отныне армии было запрещено выступать против рабочих. Именно здесь было положено начало тому, что позже назовут «шведской моделью общества» – свобода на рынке занятости и компромиссный подход ко всему.

Эйра допила пиво.

– Выпьем же за это, – сказал Август и отправился за новой порцией.

Спустя три, а может, и все четыре кружки пива Эйра стояла перед дверями отеля и набирала номер «Такси Крамфорс». Август отправился в туалет. Неоновая вывеска на крыше отражалась в капотах машин. В какой-то момент она услышала, что он возвращается, и обернулась. И неожиданно выяснилось, что он стоит слишком близко от нее. Каким-то совершенно непостижимым образом она очутилась в его объятиях, ее губы на его губах. Это появилось из ниоткуда – Эйра даже не заметила, когда это случилось.

– Что ты делаешь, – пробормотала она.

Она не понимала. Ее язык был уже глубоко погружен в его рот. Он был слишком молод, слишком красив. Я просто изголодалась, подумала она. Когда я в последний раз спала с мужчиной?

– Нам еще работать вместе, – напомнила она.

Слова прозвучали в перерыве между поцелуями, когда они чуть отстранились друг от друга, чтобы перевести дыхание.

– Можешь просто помолчать?

– Ты же говорил, что у тебя есть девушка.

– У нас с ней свободные отношения.

Такси так и не дождалось ее. Эйра забыла, что она его заказывала. Квартира, которую снимал Август, находилась слишком далеко отсюда, стойка регистрации отеля была значительно ближе. Она позволила ему снять номер на его имя и заплатить за него его карточкой. «Выигрыш из Даннеро», рассмеялся он, когда прижал ее к стенке лифта, прямо к панели с кнопками, от чего этот чертов лифт остановился не на том этаже. Ночной портье был сирийцем, одним из тех, кто остался и осел здесь после бегства из своей родной страны, и это было хорошо. Потому что он не знал, кем она была, а значит, не станет распускать сплетни.

Это просто одна ночь, подумала Эйра, пока Август возился с ключами, то и дело роняя их. А раз так, то и думать не о чем.

Солнце светило ей прямо в глаза, на часах – четверть пятого утра. Август спал на животе, вытянув руки в стороны, словно распятая фигура Христа.

Эйра молча оделась и так же молча выскользнула в коридор. Портье видно не было. Крамфорс еще мирно дремал, но такси уже работало.

Двадцать минут спустя она уже сидела в машине по дороге в Лунде, а внутри нарастала паника – что-то она застанет дома?

Волновалась она напрасно. Желтый деревянный домик никуда не делся, стоял на месте, как и всегда. Дверь не была распахнута. Значит, ее мама не шлялась по округе и не свалилась в речку. Внутри не пахло гарью, и никто не корчился на полу со сломанной шейкой бедра.

На днях Эйре удалось добиться регулярных посещений патронажной службы по обслуживанию престарелых на дому. Визиты были короткими, но полезными. Сотрудники службы разогревали обед, проводили медицинский осмотр и выдавали лекарства, два раза в неделю помогали принимать душ. Когда Эйре требовалось куда-либо отлучиться на более долгий срок, она всегда могла обратиться за помощью к соседке или к кому-либо из маминых приятельниц, из тех, кто еще остался. К сожалению, с каждым годом их становилось все меньше. Кто не уехал отсюда из-за работы, того смыло волной миграции бабушек – у многих старушек были взрослые дети, жившие в больших городах, и те перебирались к ним поближе, чтобы нянчить внуков.

Она нашла свою маму в спальне, на кровати. Черстин спала, не раздеваясь. На тумбочке горела лампа для чтения, очки съехали с носа, книжка, которую она читала, упала на пол. «Любовник» Маргериты Дюрас. Страницы были все в пятнах, корешок уже начал расклеиваться. Взгляд Эйры выхватил несколько строчек, речь в которых шла про любовь. И не только про нее, поняла она, прочитав отрывок – по ходу действия парочка занималась сексом. Для главной героини это был первый раз, и с того момента она поняла, что ей нравится заниматься любовью. Или мужчине так только показалось?

Когда Эйра захлопнула книгу, из нее выпала закладка. Она наугад сунула ее обратно. Она испытывала чисто детский стыд из-за того, что застукала свою маму за чтением чего-то эротического.

И тут ее осенило. Возможно, всему виной было то, что ее тело до сих пор хранило на себе следы одного любовника, так что любой судебный медик с легкостью мог бы их засвидетельствовать. Она же совсем ничего не знала о маминой личной жизни за последние девятнадцать лет. Или даже еще раньше. Родители развелись, придя к вымученному согласию. Едва ли не через год ее отец снова женился, из-за этого Эйра всегда подозревала, что именно он выступил инициатором развода. Но что, если все было наоборот?

Она положила книгу на ночной столик, пообещав себе обязательно прочесть ее на досуге. Будет о чем поговорить с матерью, причем не раз и не два, потому что Черстин, кажется, забывала прочитанное. Эйре было интересно, по-прежнему ли ее мама способна получать наслаждение от красивого языка и сюжета или она укладывается спать с книгой только по привычке, потому что всегда так делала.

После этого она отправилась в душ. Ее тело казалось чужим и близким одновременно, с неприятным раздражением в интересных местах. Эйра три раза почистила зубы, но привкус все равно никуда не делся.

Привкус спиртного. Его. Всего.

Когда она, немного запоздав, явилась в Управление, совещание уже началось. Эйра украдкой сунула жвачку в рот и, здороваясь с коллегами, старалась не дышать.

Она так и не смогла себе уяснить, насколько далеко продвинулось расследование. Прежде сотрудники работали куда более сплоченной командой, теперь же каждый носился сам по себе в зависимости от того, что требовалось на данный момент, то и дело отвлекаясь на другие дела. Все было гибко, в движении. Это очень походило на изменения, произошедшие в обществе в целом, и само понятие «группа» отныне было весьма расплывчатым. Информация распространялась среди большого числа людей, объем знаний вырос, зато связи между сотрудниками ослабли. Эйра не знала, кто из них останется завтра, а кого она никогда больше не увидит.

– Сами посудите, – говорила следователь Силья Андерссон, чей голос Эйра раньше слышала, только когда они выходили на связь с Сундсваллем, – зачем оставаться в доме, в котором ты нашел труп своего зарезанного отца, особенно если ты сам и всадил ему нож в брюхо? Кому такое может понравиться?

– Психопату? – предположил Боссе Ринг. Вот его она встречала пару раз – ветеран с тридцатидвухлетнем стажем и карьерой военного за плечами. Кривой нос, как у старого боксера, очочки в тонкой оправе.

Одни лишь голоса без лиц вводили в заблуждение и могли дать неверное представление о человеке. Обычно во время онлайн-совещаний можно было пользоваться видеосвязью, но на деле мало кто удосуживался включить эту функцию, поэтому, лишь приехав сюда, Эйра впервые увидела всех вживую. Памятуя про глубокий, с легкой хрипотцой голос Сильи Андерссон, она ожидала увидеть женщину средних лет, закрашивающую свои седые пряди и нуждающуюся в очках для чтения, а вовсе не платиновую красотку с грудью, которая заставила бы любого преступника добровольно последовать за ней в тюрьму. Эйру раздражало, что она обращает внимание на такие вещи.

– Ну и что тогда, – спросил Боссе Ринг, – он, значит, не убивал свою мамашу?

– Кто? – спросил ГГ, оторвав взгляд от компьютера.

– Да тот парень из психушки. Он просто спрятал ее труп на чердаке, усадив его в кресло-качалку.

– Я, кстати, нарыла кое-какую информацию по Улофу Хагстрёму, – сообщила Силья. – Он содержался в учреждении, где еще подростком несколько раз избивал других мальчишек, но никаких серьезных увечий зафиксировано не было. Оттуда он, по всей видимости, попал в приют в Уппландс Бру. Аттестат об окончании гимназии отсутствует, случайные подработки то здесь, то там, среди всего прочего работал на складе лесопиломатериалов в той же коммуне, постоянной прописки нигде не имел, в полиции ни разу не засветился.

– Может, ему просто удавалось держаться в тени, – возразил Боссе Ринг.

– Но мне не дает покоя сам способ убийства, – продолжала Силья. – Подобный удар ножом не требует силы, скорее определенной сноровки. В том, как его убили, сквозит уверенность и холодный расчет. Будь преступник человеком нервным, он продолжил бы наносить удары один за другим, чтобы убедиться, что его жертва действительно мертва. Не важно, что было тому причиной – месть или душевная травма, – но будучи лично заинтересованным в смерти старика, убийца должен был выплеснуть на него весь свой гнев.

Эйра поглядела на бледное тело на снимке и сглотнула тошноту.

– Участковый врач звонил, – сообщила она. – Он подтвердил, что у Свена Хагстрёма была травма бедра, полученная им четыре года назад, когда он упал с лестницы. Ему дали на время специальный стул, чтобы было легче принимать душ, но попросить вернуть его обратно никто, кажется, не догадался.

– Друзья мои, застрелите меня, пожалуйста, в тот день, когда я начну принимать душ сидя, – обратился к собравшимся Боссе Ринг.

Эйра глотнула кофе из бумажного стаканчика, который ей удалось ухватить на бегу. В сочетании с мятной жвачкой получилось просто отвратно. ГГ повернулся к ней. Эйре показалось, что он выглядит немного потрепанным, глаза красные, как будто он не выспался.

– Перед этим мы обсуждали сведения, полученные тобой на бегах. Как ты сама их оцениваешь?

– Мало конкретики, – ответила Эйра, устыдившись своего опоздания. – Источники информации кажутся надежными, верить-то им можно, но сведения по большей части основываются на сплетнях, полученных из третьих или четвертых рук.

– Если брать в расчет все возможные предположения, могло быть так, что та женщина опознала в преступнике Свена Хагстрёма? Которого раньше звали… Как его звали?

– Адам Виде.

– В биографии Свена Хагстрёма ничего не указывает на то, что он менял свое имя, – заметила Силья Андерссон.

– Может, он называл себя так, когда встречался с женщинами, – заметил Боссе Ринг. – За пределами своей родной округи народ как хочешь может себя именовать. Один приятель спрашивал меня, какие приемы мы используем, чтобы выяснить личность человека, – его в «Фейсбуке»[7] поздравила одна тетка, которая называла себя Большие Сиськи.

– Приятель? – нежным голоском проворковала Силья. – Ты же знаешь, что рассказывать о своей жизни в соцсетях – все равно что откровенничать на кушетке у психолога. Здесь никто ничего не спрашивает у приятелей.

– Силья, поедешь с Эйрой, – распорядился ГГ, – поговорите с женщиной, может, будут какие-нибудь зацепки. Если надо, опросите всех, кто распространял эти сплетни.

Сам он собирался взять с собой Боссе Ринга, чтобы слегка надавить на строительную компанию. Рабочие-латыши утверждали, что они ежедневно приступают к работе в шесть утра – ремонтируют старую школу, которую собираются переделать в мини-отель.

– Мы проверим, так ли это на самом деле. У нас на руках есть кое-какие данные о неуплаченных налогах, заниженных зарплатах и прочих мелких нарушениях, которые должны помочь нам развязать языки сотрудников стройфирмы.

Также, согласно списку, который раздобыла Эйра, они собирались вызвать на допрос всех местных нарушителей закона из тех, что попадались на кражах и драках.

– Эти парни-латыши были судимы или привлекались к уголовной ответственности за драки, – пояснила она, – но ни разу ни один из них не подозревался в убийстве, случайном или умышленном.

– Все когда-то бывает в первый раз, – философски заметил ГГ. – А если даже они действительно здесь ни при чем, то все равно могли что-нибудь увидеть или услышать. Кто мешает им шататься в ночную смену по округе и вынюхивать, что народ прячет у себя в домах или кто сейчас в отъезде.

– Свен Хагстрём редко бывал в отъезде, – возразила Силья, – а его последний выезд за границу состоялся в конце прошлого столетия.

– Ну, может, они по ходу признаются еще в каких-нибудь других преступлениях, – не желал так просто сдаваться ГГ.

Мы ходим по кругу, подумала Эйра, никто не верит, что каждая из версий сможет к чему-то привести. Пытаемся изображать надежду, потому что больше ничего другого не остается.

– А кто-нибудь думал про деньги, которые оставил после себя покойный? – И Силья монотонным голосом пробубнила несколько фактов, касающихся финансового аспекта жизни Свена Хагстрёма. Скудная пенсия после сезонной жизни рабочим в лесу, дом с налогооблагаемой стоимостью в девяносто тысяч крон, сбережения размером в тринадцать тысяч семьсот крон. – Должно быть, на свои похороны откладывал. Сразу видно старое поколение, которое не хочет становиться обузой для других.

– Мы проверим все, – резковато произнес ГГ. – Что означает, что ни одна версия не может быть отвергнута, пока у нас не будет стопроцентной уверенности в том, что ее можно отвергнуть. Потому что с каждым днем беспокойство среди пожилых людей нарастает. Кое-кто начинает запирать двери в дом, а кто-то вопит, что полиция ничего не делает.

Сегодня минуло ровно две недели, почти час в час, с того самого дня, когда кто-то воткнул нож в брюхо Свену Хагстрёму и мощным рывком перерезал ему аорту.

И по-прежнему ни орудия убийства, ни свидетелей, чьи показания могли бы иметь решающее значение.

Стоит ли ему напоминать им об этом?

Эйра отхлебнула из горлышка колы, которую она купила, чтобы ее перестало тошнить, и тихонько покатила через Болльстабрук, мимо унылых заколоченных магазинчиков в поселке для рабочих с лесопилки. Для Эйры было загадкой, почему конкретно здесь недавно снизили ограничение по скорости до сорока километров в час.

Разговор в машине с новой коллегой носил обычный характер. Да и сами вопросы были как по шаблону. Сколько лет работаешь в полиции и как ты здесь оказалась. Разве что ответы немного отличались от привычных, ну так и сама Силья Андерссон тоже не была зеленым новичком, только что выпустившимся из полицейской школы.

– На самом деле я мечтала стать геологом, – призналась она. – Другие девчонки увлекались лошадьми, собаками или поп-идолами. Я же была одержима камнями. Мой психотерапевт говорит, что это связано с моим детством.

Камни были чем-то прочным и незыблемым в мире, который казался столь ненадежен. Требовались тысячи лет, чтобы время сточило их и обратило в пыль. После таких признаний Эйра взглянула на коллегу по-новому. В придачу у Сильи Андерссон было неоконченное высшее образование в области психологии.

Они замолчали, когда по радио начали передавать новости. Про убийство прекратили говорить несколько дней назад, теперь речь шла о махинациях богатых стокгольмских коммун, которые тайком посылали получающих социальное пособие граждан в бедные районы Норрланда. Договаривались с хозяевами пустующих квартир, оплачивали билет на поезд и месяц аренды жилья, после чего скидывали с баланса данную статью расходов. Все открылось, когда в конторе социальной помощи Крамфорса начали появляться обманутые граждане.

– Ну и как тебе работается с ГГ? – спросила Силья.

– Неплохо. Сразу видно, бывалый мужик.

– Как думаешь, почему он именно нас отправил на это задание?

– Это вполне логично, ведь мы едем к женщине, с которой станем говорить о сексуальных домогательствах.

Сама Эйра была страшно рада тому, что избавлена от необходимости мотаться по округе в поисках местных алкашей, которые как пить дать стали бы просить ее передавать привет Магнусу, но вслух она говорить этого не стала. Также она не стала упоминать, что холм, мимо которого они только что проехали, это не что иное, как малоизвестная гора Больбергет, гора Костров. Здесь чаще, чем где-либо еще в стране, отрубали женщинам головы и жгли их на костре как ведьм. А как-то раз в конце семнадцатого века за один-единственный июньский день была уничтожена каждая четвертая женщина в местном пасторате.

– Ага, или просто его девушке не нравится, что он ездит со мной, – сказала Силья и многозначительно повела бровями. – Поаккуратнее там.

– В смысле?

– Он довольно лакомый кусочек, не находишь? О ГГ ходят кое-какие слухи, но, наверное, к вам сюда они еще не дошли?

– Я стараюсь избегать личных отношений с коллегами по работе, – отрезала Эйра и свернула к дому в Престмоне. – И с мужчинами, которые уже заняты, – тоже, – чисто машинально прибавила она. И только потом, когда в салоне на какое-то время стало тихо, вдруг поняла, как легко на самом деле можно стать ханжой.

– Ну, это понятно, – улыбнулась Силья. – Мы все так говорим, пока нас лично это не коснется.

Женщину звали Эльзебет Франк. Ей было слегка за пятьдесят, но, когда они сели и Силья попросила ее все рассказать, она снова превратилась в шестнадцатилетнюю. Спрятала руки между колен, смахнула со лба несуществующую челку и даже стала казаться стройнее и тоньше, чем только что была.

– Зачем вам это нужно?

Муж успокаивающе взял ее за руку.

– Он снова взялся за старое, да? Поэтому вы спрашиваете?

– Было бы неплохо, если бы вы просто рассказали, не задавая пока вопросов, – вежливо попросила Силья.

Муж с женой жили в большом, на совесть отремонтированном доме, который достался им от родителей мужа. Его фундамент, скорее всего, был заложен еще в семнадцатом веке, и в те времена здесь вполне могла жить одна из ведьм. В доме была большая дровяная печь и блестящий отполированный пол, на окнах тихонько покачивались светло-сиреневые занавески. Перед домом зеленела широкая лужайка, по которой ползали два небольших робота-газонокосильщика и сглаживали все неровности. Сама Эльзебет была одета в топ и широкие, в тон ему брюки от дорогого шведского дизайнера. Зимой они жили в Гётеборге, вставил муж, но его жена родом из более северных краев.

– Из Йевредала, слышали о таком?

Между Скеллефтео и Питео, на границе между двумя самыми северными регионами находилось место, куда Эльзебет Франк больше никогда не вернется.

– Сначала я не была уверена, что это он, – рассказывала она. – Я просто услышала за спиной случайный разговор двух мужчин, и такое ощущение, что мое тело узнало его даже раньше, чем я сама это поняла. Меня буквально затрясло, представляете? – Она замолчала и уставилась в окно, борясь с рыданиями или чем-то еще, что не должно было выйти наружу.

Небо на северо-западе потемнело, с гор на долины надвигалась гроза.

– Мне казалось, что со временем такие вещи забываются. Все эти годы я старалась не вспоминать об этом, встретила замечательного мужчину, вышла замуж и родила детей, у меня прекрасная жизнь, и постепенно начинаешь верить, что все это ушло, кануло в небытие, но это не так. Такие вещи никуда не исчезают, они остаются навсегда.

– Если хотите, давайте сделаем паузу, – предложила Силья.

– Вы в самом деле думаете, что я этого хочу?

Эльзебет Франк испытующе поглядела на следовательницу.

– А знаете, вы напомнили мне ее. У нее были такие же белокурые волосы, и сама она была так же красива своей естественной неповторимой красотой. Я часто смотрю на свои старые фотографии. Мне кажется, я была довольно хорошенькой в юности, но против нее у меня не было никаких шансов. Не думаю, что такая, как вы, сможете понять, каково это.

– Что именно?

– Быть самой популярной девчонкой в округе. И все же мне больше нравилось быть с ней, чем с кем-либо еще. Почему так, не знаете?

– Это как солнечный свет, – сказала Эйра. – Человеку всегда хочется греться в его лучах.

Эльзебет Франк медленно кивнула и продолжила дальше смотреть на Силью. Взгляд пристальный, почти назойливый, словно она пыталась что-то разглядеть у нее под кожей.

– Вы можете рассказать, что произошло в тот день в «Железе Нюланда»? – мягко спросила Эйра.

– Вообще-то это я собирался туда поехать, – вмешался муж, – но она не разрешила. Ведь это был день моего рождения. Мне исполнялось шестьдесят лет.

Эльзебет отправилась в Нюланд, чтобы закупить последние продукты к празднику и забрать вино, которое они заранее заказали. Лавка скобяных товаров служила также филиалом сети государственных винно-водочных магазинов.

– Я стояла возле полки и искала нужную мне электрическую лампочку – это не так-то просто, ведь сейчас совсем другие числа для обозначения ватт, чем те, к которым я привыкла. И вот я стояла там и выбирала, когда услышала этот голос за спиной. Возле полок с дрелями. Должно быть, все эти годы что-то сидело во мне такое, потому что я сразу же узнала его, даже не прислушиваясь, хотя на самом деле спешила, дома еще было очень много дел. Мужчина выбирал дрель и разговаривал с кем-то из тамошних продавцов, кажется, они сошлись во мнении, какая марка лучше, но покупатель все никак не мог решиться, и тут я вдруг услышала эти слова, и меня словно током ударило.

Муж положил руку на спину жене и тихонько погладил ее.

– Она из них самая баская. Вот так прямо и сказал и следом принялся насвистывать старенький мотивчик, из моих родных мест. Я уставилась поверх полок с товаром и увидела только его затылок и спину, и все равно я знала, что это он. И тут из меня как-то само выскочило. Адам Виде, громко говорю я, и он обернулся, никто больше не обернулся в лавке, только он. Эти глаза. Это были те же самые глаза. Он отвел взгляд, отложил дрель в сторону и быстро направился к кассе и дальше на выход, но я уверена. Это был он. «Она из них самая баская».

– Что это значит?

Эльзебет попросила мужа принести кофе. Когда он вышел, она заговорила тихо и торопливо:

– В тот вечер я услышала, как он произнес именно эти слова. «Вон та светленькая моя, – сказал он, – она из них самая красивая. Она из них самая баская». Вот таким он был, Адам Виде, хотя тогда я еще не знала его имени, впервые я услышала его только на суде… Мы сидели на бензоколонке и ели гамбургеры, и я посмотрела на него, их была целая компания, и я решила, что он симпатичный, но все же не настолько, если вы понимаете, о чем я. В общем, вообразила себе, что могу быть ему интересна, мне даже показалось, что он бросил взгляд в мою сторону. У него были такие ужасно красивые глаза – так мне тогда показалось, – голубые, с легкой зеленцой, похожие на море, какое оно бывает летом на каникулах, – но ему, конечно же, понравилась не я, а Анетт. Всем всегда нравилась именно Анетт. Я поняла это, когда отправилась в туалет и прошла совсем близко от них. «Вы можете приударить за другими, если хотите, – сказал он своим приятелям, имея в виду, конечно же, меня, – но вот эта снежноглазая – черта с два».

Эльзебет довольно много времени пробыла в туалете, а когда вышла, Анетт уже сидела на коленях Адама Виде и смеялась. Она была пьяна. Они все были пьяны. У них в округе проходили соревнования по мотогонкам – самое значимое в году событие в Йевредале, и те парни были нездешние, народ стекался к ним со всех окрестных мест. Потом они, пошатываясь, двинулись к машинам, и Анетт крикнула Эльзебет, чтобы та не отставала, потому что у парней есть еще выпивка в палатках на берегу озера. «Ну идем же, Беттан, не будь такой скучной».

– Последнее, что я видела, это то, как она вклинилась между двумя парнями, сидевшими на передних сиденьях «Кадиллака» с нарисованными на его капоте языками пламени. Ее ноги были перекинуты через ноги Адама Виде, и оба парня вовсю ее тискали, рука Адама уже забралась ей под футболку, а она пила из горлышка какое-то пойло – самогонку, как выяснилось на суде, – и подпевала песне, гремевшей над парковкой. Я не захотела с ними ехать. И я терпеть не могла, когда она называла меня Беттан. У меня уже бывало такое, что я спала с парнями, которые мне не особо нравились, – только чтобы не показаться скучной. Иногда я притворялась, что влюблена в них, чтобы не было так противно.

Тут в комнату, неся кофе, вернулся муж, и Эльзебет Франк потянулась, делая вид, что разминает спину. Любовным, оберегающим жестом погладила супруга по щеке.

– Пожалуй, будет лучше, если я побеседую с ними одна, – сказала она ему.

– Ты знаешь, тебе нечего стыдиться. И помни, что я рядом.

– Я помню.

Поцелуй в лоб, и муж удалился в другую часть дома.

– Он не знает всего, – пояснила Эльзебет. – Это неправда, что я не вспоминала об этом. Все эти годы оно жило во мне. Я должна была вытащить ее из этой машины, я же чувствовала, что все это может очень плохо кончиться, но я не сделала этого, потому что в тот момент была зла на нее. Я до сих пор вижу ее перед собой, ее танцующие в воздухе руки, когда они поехали прочь. И что я сделала? Ничего! Только шла и ревела как дура, пиная камни, перлась целых два километра через лес, настолько мне было жалко себя.

Только на следующий день, ближе к вечеру, она узнала от матери Анетты, что произошло. Когда кто-то нашел ее в палатке и забил тревогу.

Семеро молодых людей, самому младшему из которых исполнилось всего шестнадцать, приняли участие в групповом изнасиловании. И именно самый младший положил конец всему, настолько глубоко запустив в девушку руку, что произошел разрыв стенки влагалища. Когда Эльзебет узнала, что произошло, Анетт уже лежала на операции. У нее был внутренний разрыв живота.

– Я совсем недолго просидела на первом судебном слушании, на большее меня не хватило. Я сменила гимназию, стала ходить в ту, что находилась дальше к югу, чтобы не сталкиваться с ними на улице, когда они снова выйдут на свободу. Они получили всего один год. Как она поживает сейчас, я не знаю. Если она вообще еще жива. Если сумела завести детей. Должно быть, именно поэтому я уехала, чтобы больше не встречаться с Анетт. Как-то раз я пробовала найти ее в «Фейсбуке», чтобы узнать, как она, как сложилась у нее жизнь, но не нашла. Она ведь тоже сменила фамилию.

– Ваш супруг прав, – сказала Силья, – здесь нет вашей вины. Это насильники должны стыдиться.

Женщина отвернулась. Эйра обратила внимание на то, как она одета, – шикарные, немного безликие вещи. Из тех, что уместны в любой ситуации.

– Видеть, как он стоит и выбирает дрель, как будто ничего… Я потом все думала, ведь вокруг меня было столько тяжелых вещей. Опасных вещей. Я могла бы ударить его лопатой по голове. Или труборезом. Да чем угодно. Но не сделала ничего. Просто стояла и смотрела, как он уходит.

Все вздрогнули, когда снаружи сверкнула молния. Грозовая туча была темного синюшного оттенка, как кожа после жестоких побоев, но дождем еще и не пахло. Эльзебет Франк встала, чтобы закрыть окно, да так и осталась стоять, глядя на разбушевавшуюся стихию. Раскаты грома прозвучали с десятисекундной задержкой – это означало, что гроза была примерно в трех километрах отсюда.

– После этого я в Нюланд ни ногой, – сказала Эльзебет, – лучше я буду ездить в Соллефтео, пусть даже это тот еще крюк. Мы любим с мужем кататься на байдарках по реке. Так вот теперь я все время прошу его не спускаться вниз по течению. Только не в ту сторону.

– Как вы узнали, что этот человек живет в Кунгсгордене?

– Кто-то о чем-то спросил его. Это произошло, когда он уже выходил. Я зашла за полки, но мне все равно было слышно. «Как там у вас, в Кунгсгордене, провели уже интернет?» Оказалось, что нет, еще не провели. Он посетовал, что на это нужно много времени.

Только когда мужчина покинул магазин, она отважилась подойти к кассе. Она просто обязана была спросить. Не Адам ли Виде это был?

Нет, последовал ответ, у него другое имя.

– Вы не спросили, как его сейчас зовут?

– Нет, не спросила. Не смогла.

Силья попросила ее описать наружность мужчины. Высокий, выше среднего роста, возможно, метр девяносто, довольно ухоженный для своих шестидесяти лет, что ужасно разозлило Эльзебет. С куда большим удовольствием она столкнулась бы лицом к лицу с калекой, чтобы было видно, что он не так-то легко отделался, что жизнь все равно наказала его. А тут, пусть и поседевшие, но у него даже волосы на голове остались.

Эйра обменялась взглядом со следовательницей. Свен Хагстрём явно исключался. Ему было за семьдесят, и он был куда меньше ростом.

– Много времени прошло, – проговорила Силья.

– Через две недели будет тридцать лет, – Эльзебет Франк перевела взгляд с одной полицейской на другую. – Но то, как он двигался. И его голос. Да и зачем еще он стал бы оборачиваться, когда я назвала его по имени? Он даже не купил свою дрель, хоть она и была такая баская.

Сама она заплатила за лампочки, а про вино шестидесятилетней выдержки забыла. Мужу потом самому пришлось ехать туда и забирать. Поэтому в конце концов ей пришлось все рассказать, позже вечером, как раз перед приходом гостей. Ведь муж видел ее насквозь, свою хранительницу домашнего очага, привыкшую все держать под контролем. Эльзебет пыталась быть такой же, как всегда, ведь им предстояла праздничная вечеринка, но сожгла яблочный пирог и уронила на пол бокал, а потом сама упала на колени и расплакалась из-за такой ерунды.

В тот раз ее муж впервые услышал о том, что произошло в то лето в Йевредалене.

– Я до сих пор ищу признаки того, что в нем что-то изменилось, но их нет. Представляете? Мой муж по-прежнему любит меня, несмотря ни на что. Порой это даже злит. Мне кажется, он несколько глуповат, раз не понимает, кто я есть на самом деле. Он любит ту, которую, как ему кажется, он видит перед собой, но которой я на самом деле не являюсь.

А потом, ближе к концу праздничного застолья, когда остались лишь единицы из числа самых близких и родных им людей, муж захотел, чтобы Эльзебет рассказала им об этом тоже. Чтобы они поняли, почему весь вечер царила такая напряженная обстановка. Они ведь были в кругу друзей, родственников, людей, которые искренне ее любили. Он полагал, что ей сразу станет легче, если она расскажет.

Выговорится, сбросит с себя этот груз.

Эльзебет позволила мужу самому все рассказать, взяв с собравшихся обещание, что все это останется между ними и не пойдет дальше стен этого дома.

Сама она ушла и легла в постель.

– А потом все же кто-то кому-то проговорился, тот еще кому-то рассказал, и пошло-поехало. Никто не умеет хранить чужие тайны.

Гроза теперь была ближе. Ее муж спустился с верхнего этажа и выдергивал вилки из розеток, чтобы молния не ударила в телевизор или еще куда-нибудь.

– Я рассказала вам об этом сегодня только потому, что понадеялась, что вы хотите упечь его за решетку за что-нибудь еще.

Когда позже они вышли в прихожую, муж стоял за спиной у жены, словно оберегая и защищая ее.

– Очень надеюсь, что вам это пригодится, – сказала она.

– Не знаю, – покачала головой Эйра, – этот случай всплыл при расследовании совершенно другого дела, мы просто проверяем все версии.

– Снова изнасилование?

– На этот раз убийство. Быть может, эти два дела как-то связаны между собой, а может, и нет.

Когда они прощались, рука Эльзебет Франк была холодной и совершенно безжизненной.

– Больше я никогда не стану об этом вспоминать.

Судебный приговор лежал и ждал ее, непрочитанный, в пухлом конверте. Эйра ушла из полицейского участка пораньше, чтобы успеть попасть в Хэрнёсанд и забрать выписку из дела. Судебные приговоры восьмидесятых годов оцифрованы не были, да и сам суд Питео был давно расформирован. Сотруднице Государственного архива понадобилось порядочно времени, чтобы разыскать нужный документ.

После чего по плану шел ужин с мамой.

– А я-то так надеялась, что ты уедешь отсюда. Выйдешь в люди, – проворчала Черстин. Когда они убрали со стола, она осталась стоять с ножом для сыра в руке.

– Что ты имеешь в виду?

– От тебя ждали великих свершений. А ты все размениваешься по пустякам.

– А мне, может, нравится моя работа. И потом, это так практично – жить здесь.

– Но ты же у меня такая способная и одаренная девочка.

– Я возьму это, – сказала Эйра и, забрав у матери нож, положила его в посудомоечную машину.

Она слышала это постоянно, с самого детства, что ей передались все таланты, какие только были у ее предков. Что она могла стать кем угодно.

Ощущение, что ее жизнь началась задолго до того, как она сама появилась на свет.

Как у деревьев. Или подлеска.

Работа в полиции стала разочарованием для ее родителей, почти предательством. У старшего поколения вид униформы до сих пор вызывал неприятные ассоциации с армией, с 1931 годом.

В то время как она могла изучать гуманитарные или естественные науки, стать кем угодно, ведь те, кто жил до нее, построили для нее такое замечательное общество, в котором дети и внуки рабочих с лесопилок получили возможность учиться и получать высшее образование. Или посвятить себя литературе, которая была наивысшим звеном в цепи «срубленное дерево – бумага – книга». В то время как ей хотелось заниматься чем-то более конкретным, физически ощутимым. Избегать книг, напыщенных текстов. Двигаться по правильной стороне, чтобы не поскользнуться на неправильной.

Радуйтесь, что я не наркоманка, проорала Эйра, когда ее новость о выборе профессии произвела в их семье эффект разорвавшейся бомбы.

Она наугад выбрала сериал про Шетланд на канале SVT и поставила на стол чашку чая. Вряд ли Черстин следила за сюжетом, но ей нравилось смотреть на этого симпатичного полицейского, который был таким милым и печальным.

С северо-запада из-за реки потянуло гарью. Местное радио передавало, что гроза закончилась, но молнии стали причиной пожара у деревни Мариеберг и на озере Сальтшён. Земля была сухой, и прежние страхи людей вспыхнули с новой силой – всем были памятны пожары, случившиеся прошлым летом, которые уничтожили целые лесные массивы и заставили жителей покинуть свои дома.

Эйра присела за кухонный стол с приговором суда в Питео. Оно было объемным, непривычно исчерпывающим. Архивариус в Хэрнёсанде обратила внимание на детальное описание, заметив, что никогда не видела ничего похожего.

– Все настолько подробно изложено, – сотрудница столько раз повторила эту фразу, что Эйра поняла – она сама в шоке от прочитанного.

Судебный процесс состоялся в ноябре 1981 года.

Перед судом предстали семь молодых людей. Адам Виде был первым, кто изнасиловал потерпевшую Анетт Лидман. Именно он стал зачинщиком всего. Он раздел ее в палатке, судя по показаниям некоторых свидетелей.

Стащил с нее трусы и платье.

По словам Адама Виде, Анетт разделась сама, совершенно добровольно. Он был уверен, что она согласна. Ведь она была влажной уже там, в машине, когда он ласкал ее. И она по своей воле отправилась вместе с ним в палатку – разве это не говорило о том, что она хотела его?

Иначе как еще он мог истолковать ее поведение?

Другие же показали, что, когда они добрались до места, Анетт уже была пьяна до бесчувствия и не сумела бы самостоятельно дойти до палатки в таком состоянии.

В начале восьмидесятых ДНК-экспертиза еще не применялась при расследовании преступлений. Когда Анетт Лидман осматривали, то сумели определить лишь наличие большого количества спермы, но не того, кто на самом деле кончил в нее.

Сам Адам Виде настаивал на том, что он был слишком пьян для половых сношений. Даже стоять на ногах прямо не мог, поэтому просто лежал на ней сверху и тыкался, пытаясь попасть. Потом его затошнило, и он выбрался из палатки, оставив ее там.

Снаружи он столкнулся с незнакомым ему парнем. И черт дернул его сказать, что у него в палатке лежит девчонка, только и мечтающая о том, чтобы ее поимели.

Или он так прямо и заявил: «Тебе нужно ее оттрахать».

После этого показания расходились.

Адам Виде ушел и напился еще сильнее, ну а тот незнакомый молодой человек явно последовал его призыву и залез в палатку, равно как и большинство его друзей. Никто не протестовал и не пытался прекратить оргию. Напротив, все дружно сменяли друг друга под одобрительные возгласы друзей. Кого-то даже хлопали по заднице, пока он занимался делом.

Один за другим. Страница за страницей, с подробностями от каждого из подсудимых. Как такое возможно, что ни один из них не опомнился и не сказал «хватит», не помешал тому, что произошло? Или хотел сказать, но промолчал?

Один утверждал, что она толкалась в ответ, другой – что она была без сознания. Кто сорвал с нее платье, так и осталось невыясненным. У последнего, шестнадцатилетнего подростка, который был самым младшим в их компании, с эрекцией возникли проблемы, и тогда его приятель посоветовал ему вместо члена запустить внутрь руку. Он так и сделал, пока не увидел, что его пальцы покраснели от крови.

Адам Виде вернулся в палатку только утром. Анетт Лидман лежала там, голая. Он спросил ее, как она себя чувствует. Она не ответила, и он вышел.

Когда же кто-то наконец забил тревогу и Анетт повезли в больницу, она по-прежнему находилась без сознания. Уровень алкоголя в крови составил четыре промилле.

Она понятия не имела о том, что с ней произошло.

Адам Виде и пятеро из остальных обвиняемых получили год тюрьмы за сексуальную эксплуатацию. По закону это не могло считаться изнасилованием, потому что девушка не оказывала сопротивления. Даже самого младшего судили за жестокое обращение, но он был передан на попечение социальных служб.

Эйра поднялась и вскипятила себе воды для чая.

Какое-то воспоминание засело в голове и неотвязно грызло ее, что-то из курса юриспруденции. После жесточайших дебатов по этой теме соответствующая статья закона была пересмотрена. Разве это не в начале девяностых произошло? Она немного погуглила в интернете и нашла текст с решением, вынесенным на заседании риксдага, где изнасилование в Йевредалене упоминалось в связи с новым законодательным проектом. В наши дни семеро насильников едва ли отделались бы годом тюремного заключения.

После чего Эйра занялась тем, чего с нетерпением ждала уже давно и вот наконец дорвалась. Прямо как ребенок, который с годами понял, что нельзя заранее подглядывать в рождественские подарки.

Она вернулась обратно к судебному приговору и принялась просматривать личные данные обвиняемых. Имя в Швеции поменять легко, но вот персональный регистрационный номер сопровождает человека от колыбели до гробовой доски, и лишь в самых исключительных случаях государство позволяет гражданину порвать со своим прошлым.

Едва ли подобное могло произойти с человеком, который был осужден на год тюрьмы за сексуальную эксплуатацию.

Только штатные следователи имели портативные полицейские компьютеры, которые могли брать с собой домой. Самой же Эйре, чтобы получить доступ к картотеке и базам данных, требовалось для начала как минимум оказаться в полицейском участке. Но в Сети существовало полно открытых сайтов, которые предлагали поиск персональных регистрационных номеров. Последние четыре цифры[8] таким путем ей выяснить не удалось, но это было уже не так важно.

Эйра набрала персональный регистрационный номер Адама Виде. Он родился в августе 1959-го. Кстати, совсем скоро у него день рождения. Должно быть, он еще жив, подумала она, вводя «Нюланд» – это был почтовый адрес тех, кто жил в Кунгсгордене и его окрестностях.

Вот оно, совпадение!

Ах ты черт, подумала Эйра и в волнении сделала круг по кухне. После чего снова села и уставилась на имя, мерцавшее на экране.

Эрик Трюггве Нюдален.

Как же она сразу-то не обратила на него внимания! Ведь оно же было в приговоре суда, в графе с полными именами обвиняемых!

АДАМ Эрик Трюггве Виде.

Он отбросил имя Адам, а когда женился, взял фамилию своей супруги – вот тебе и вся игра в прятки.

Но что это означало?

Вспомнилось, как Трюггве Нюдален приветствовал их во дворе своего дома крепким рукопожатием. Без сомнения, он был высок, имел густую шевелюру, но вот его глаза – были ли они голубыми? После недолгих раздумий Эйра поняла, что из нее вышел бы плохой свидетель. Разговаривая с человеком, она чаще пыталась прочесть, что скрывается за его взглядом, и почти не обращала внимания на внешность.

Трюггве Нюдален показался ей самым невозмутимым и разумным человеком в этой задерганной и ставшей малость истеричной семье.

Эйра заметила, что телевизор замолчал – очередная серия детективного сериала про Шетланд закончилась. Черстин дремала, но, когда Эйра вошла в комнату, подняла голову и растерянно поглядела на нее.

– Привет, это ты пришла?

Раздевание, облачение в ночную рубашку, чистка зубов. Было в этом что-то мирное и успокаивающее, что нравилось Эйре. Они одержали маленькую победу – благополучно пережили еще один день.

Когда мама уже лежала в постели вместе со своей книгой, той же самой, что и накануне вечером, Эйра ухватила какой-то рекламный буклет и начертила на задней стороне временну́ю шкалу.

Май месяц. Короткая весна, быстро промелькнувшая после окончания ледохода. Как раз в начале месяца до Свена Хагстрёма дошли слухи о том, что в непосредственной близости от него скрывается насильник.

Май месяц. Тогда же он звонит в библиотеку. Пусть Эйра невнимательно относится к цвету глаз, но вот даты она запоминает куда лучше. Четырнадцатого и шестнадцатого мая жертва преступления обратилась за помощью к библиотекарше Сузанне, чтобы та помогла найти какую-то информацию в газетах из более северных регионов. Причем в старых газетах, еще восьмидесятых годов.

Эйра сделала себе пометку обзвонить другие библиотеки, вдруг тамошним сотрудникам были известны еще какие-нибудь подробности, после чего накинула на плечи кофту и вышла из дома. Дым от пожаров плотным желтоватым смогом повис над землей, скрыв из виду лес по ту сторону реки.

Еще был звонок в полицию. Третьего июня. Может, Свен собирался сделать заявление, что-нибудь спросить или на что-то пожаловаться, но передумал и положил трубку.

Возможно, он просто не доверял полиции.

Пожилой человек едва ли мог добиться успеха в поиске информации, не имея под рукой ни компьютера, ни мобильного телефона. С другой стороны, Эйре понадобилась примерно минута, чтобы связать Адама Виде с Трюггве Нюдаленом. Разве подобное не было возможным даже для Свена Хагстрёма, у которого в запасе было несколько недель, месяц, целый океан времени, чтобы, в конце концов, прийти к тому же заключению?

Карин Баке сказала, что она видела его в последний раз поздней весной. Должно быть, это был конец мая. Когда он стоял на берегу, смотрел вверх на свой дом на той стороне залива и плакал. Мужчина, который прежде никогда не выказывал своих чувств. И еще эти его слова о двойственности правды, о том, как две истины могут уживаться друг с другом. Было в этом что-то, что не давало Эйре покоя.

Конечно, она могла подождать до утра, когда откроют архив. Тогда она могла бы затребовать себе материалы по расследованию более чем двадцатилетней давности, которые так и не были оцифрованы. Дело, которому так никогда и не дали ход, и потому получившее гриф «Секретно», погребенное под десятилетиями других преступлений.

Вместо этого она отыскала номер телефона, который был записан у нее в мобильном, но по которому она давно не звонила.

Эйра успела сосчитать семь гудков, после чего на том конце взяли трубку, и она услышала голос, хриплый и хорошо знакомый.

– Прости, я тебя разбудила?

– Вот еще, скажешь тоже. Я не спал, разучивал сальсу, – проворчал Эйлерт Гранлунд.

– Поздравляю, – сказала Эйра, – судя по голосу, ты вовсю наслаждаешься жизнью.

– Дальше некуда, – ответил ее старый коллега и шумно зевнул. – Надеюсь, случилось что-то и впрямь интересное, раз ты решила меня потревожить.

– Свен Хагстрём. Думаю, ты все еще читаешь газеты, пусть даже говорил, что собираешься завязывать с этим.

– Слушаю радио, – отозвался Эйлерт. – Другой бы удивился тому, что он дожил до таких лет. С его сыном вышла крайне неприятная история. Даже не верится, что он смог перешагнуть через такое.

– Тут у нас в ходе расследования возник один вопрос, – начала издалека Эйра, – если тебе, конечно, удобно сейчас говорить.

– Так ты теперь у нас следователь? – И Эйлерт поздравил ее с повышением, что заставило Эйру слегка покраснеть. Она скучала по его несколько назойливой манере делиться знаниями, тем богатым опытом, который намертво въелся в его душу и тело.

– Ну тогда трепещите, злодеи! – завопил он так громко, что ей пришлось слегка отстранить трубку от уха.

Эйра попыталась придумать остроумный ответ, что-нибудь подходящее по стилю, но почувствовала только глупое желание заплакать. Возможно, все дело было в напряжении, в котором она пребывала всю последнюю неделю. Никто из следователей из Отдела по особо тяжким не сомневался в ее компетенции. Только она сама. Всегда только она сама.

– Да, черт возьми, ну и история, – сказал Эйлерт и закашлялся.

Она сразу вспомнила запах дыма от его сигарет и понадеялась, что те жуткие звуки, которые она сейчас слышит, не вызваны раком легких.

Ее старый коллега любил повторять, что с нетерпением ждет выхода на пенсию, чтобы иметь возможность спать сколько влезет, не вскакивая при этом по тревоге, учить внуков, как называется та или иная птица, и предаваться прочим приятным делам, но Эйре казалось, что в его словах таился оттенок сомнения. Теперь же ее мучила совесть из-за того, что она ни разу не позвонила ему, когда он вышел на пенсию. Как легко потерять из виду человека, пусть даже ты еще совсем недавно пересекался с ним каждый день в коридоре.

– Ты ведь принимал участие в том расследовании? – спросила она. – Не помнишь, всплывало ли в связи с этим делом имя некоего Трюггве Нюдалена?

– Ну мы, конечно, допросили тьму народа, кто что видел или слышал, но это было больше двадцати лет назад, так что ты уж меня прости, если я вот так с ходу не вспомню.

– У него за спиной был тюремный срок за сексуальную эксплуатацию, согласно той юридической мере наказания, которая полагалась в то время. Я читала приговор суда. Семь парней, девушка, которая находилась без сознания, и разорванное влагалище. Раз прочтя такое, уже никогда не забудешь.

– Вот черт. Нет, я ни о ком ничего такого в тот раз не слышал… Но я припоминаю один случай, кажется, это произошло в более северных регионах страны. Потом именно из-за него поменяли эту статью Уголовного кодекса, если это, конечно, то самое. А ты уверена?

– Почти.

На другом конце стало тихо.

– Ты наверняка помнишь, что смерть Лины Ставред не походила на обычное убийство, – проговорил наконец Эйлерт. – У нас не было ни тела, ни места преступления. В первые дни она считалась пропавшей. Так было до тех пор, пока у нас на руках не оказались кое-какие факты, которые указывали на Улофа Хагстрёма. После чего дело об исчезновении превратилось в расследование убийства. Доказательства были убедительнее некуда. Оставалось получить признание, и дело можно было считать закрытым. Я был в числе тех, кто беседовал с родителями девочки, так что можешь быть уверена, этот случай я хорошо запомнил… А что ты, собственно говоря, здесь ищешь?

– Не знаю, – призналась Эйра, – просто его имя всплыло в связи с одним расследованием…

И тут же пожалела о том, что позвонила, когда услышала в трубке свои собственные слова. Словно эхо перебросило их обратно через реку, из Клокестранда, где у Эйлерта Гранлунда была своя избушка, сюда, в Лунде.

В этих словах как будто звучало недоверие.

– А, ладно, не бери в голову, – поторопилась добавить она. – Прости, что потревожила тебя так поздно.

– Ничего страшного, – радостно откликнулся Эйлерт, но в его голосе прозвучала какая-то неуверенность, сродни той, с которой он говорил о пенсии и птицах. – Мне ты всегда можешь позвонить, ты же знаешь.

Раскат грома ворвался в его сон и пробудил к жизни. Он встряхнулся и вскинул упавшую на грудь голову. Прямо перед ним – широко распахнутая дверь веранды. Загустевший от гари воздух. Должно быть, где-то неподалеку разбушевалась гроза.

Улоф перебрался на диван, чтобы с него смотреть, как молнии перечеркивают громаду неба над рекой. Сидел и ждал дождя, который все не начинался.

Боль в затылке – к дождю, любила приговаривать мама. Перед дождем у нее еще ныли все суставы, она была просто ходячим прогнозом погоды. Только солнечный свет никогда не причинял ей боли.

Он огляделся в поисках пса – должно быть, спит в каком-нибудь углу. Если, конечно, не удрал на улицу. А то как было бы хорошо – за окном бушует гроза, а пес сидит у него на коленях, поскуливает, дрожит, а Улоф успокаивающе гладит его по спине.

Грозы он никогда не боялся. Ему нравился этот грандиозный небесный спектакль, когда молнии пересекали небо. После чего он начинал считать, приговаривая «раз пивасик, два пивасик…», чтобы узнать, сколько секунд прошло между вспышкой молнии и ударом грома, и высчитать, на каком расстоянии сейчас находится гроза. Отец научил его, что одна секунда – это куда больше, чем можно представить. Именно поэтому Улоф говорил «пивасик», чтобы не считать слишком быстро. К тому же это так прикольно звучало. А потом полученное число надо было поделить на три, и получались километры. Это было так захватывающе, словно он повелевал небесными силами. И следом – напряжение, растущее по мере приближения грозы. Они вместе сидели, считали и прикидывали, где она сейчас – над Престмоном или же ближе к Стюрнэсу – когда очередная вспышка озаряла все вокруг и от раскатов грома дрожали стекла. Улоф всегда ждал этого мгновения и громко кричал, когда оно наступало.

Теперь же было тихо. Раздавшийся во сне грохот, очевидно, был всего лишь частью сна, воспоминанием о той грозе, что жила внутри него. И куда запропастился этот чертов пес?

Как бы то ни было, ему все равно пора вставать, пусть даже тело наотрез отказывалось это делать. Эти вечные скитания туда-сюда, из которых, по сути, и состоит наш земной путь. Он не знал, откуда у него в голове всплыли эти слова, вплотную подкрались к нему. Земной путь, скитания, пивасик – в наши дни так уже никто больше не говорит.

Улоф вышел на веранду и помочился между столбиками перил. Тучи все еще низко висели над землей, и дым еще больше заслонил собой небо, так что ночь выдалась темной, словно лето было уже на исходе. Завтра, подумал Улоф, он уедет отсюда. Вот дождется, когда из тела выветрится алкоголь (он обнаружил в погребе бутылки с пивом и выпил, закусив тремя банками консервированной говядины, пока молнии с треском раздирали небеса), и уедет. На закате, как пресловутый ковбой. И тут же следом подумал, что солнце сейчас едва садится и что ему негде жить.

Его арендатор оставил на автоответчике сообщение, велев Улофу в течение этой недели освободить жилплощадь. «Иначе пойдут слухи, а я не хочу иметь проблем с полицией».

Они были там и расспрашивали про него, размахивая бумажкой, которая давала им право войти к нему и рыться в его вещах.

Босс тоже опять звонил, выкрикивал в трубку всякие угрозы. На днях орал, что если Улоф сейчас же не привезет ему тачку, то он заявит на него в полицию. А потом вдруг неожиданно сообщил, что больше видеть его не хочет, и затих. Должно быть, легавые там тоже побывали.

Улоф снова позвал пса. В ответ ни лая, ни шороха лап по траве, ни намека на рычание, которое указывало бы на то, что пес затеял какую-то возню. Только шум проезжающего грузовика вдалеке. И тут вдруг… или ему показалось? Как будто слабый хруст гравия под чьими-то шагами, возле передней стороны дома. Это могла быть лисица. Или пес, который еще не понял, кто же теперь его хозяин.

Он вернулся обратно в комнату. Сквозь задернутые занавески не было видно, есть ли кто снаружи. Улоф поднял было руку, и в ту же секунду окно взорвалось. Разлетающиеся во все стороны осколки стекла, занавески взметнулись и опали, словно в замедленной съемке, и одновременно что-то упало к его ногам. Камень? Следом раздался еще один жуткий удар, что-то сверкнуло, и из кухни по соседству вырвалось пламя. Улоф в растерянности бросился искать, чем можно потушить огонь, какое-нибудь одеяло, старая отцовская куртка. Он увидел, что горит повсюду – в зеркале в прихожей и в стеклах окон. Он уже не знал, где было пламя, а где лишь его отражение. Огонь наступал на него со всех сторон, окружал, подбирался к его ногам.

Спотыкаясь, он вывалился наружу через дверь веранды, скатился вниз по узкой лесенке и упал, растянувшись на траве. Где-то разлетелось еще одно стекло. Огонь настигал его. Он кое-как преодолел крутой участок склона и поднялся на ноги, в одних носках – он нашел в доме несколько пар старых лыжных носков, которые пахли его отцом. Споткнулся о поваленное дерево и упал лицом вниз. Земля попала ему в глаза, забилась в рот, он сплюнул и заколотил себя по щекам, чтобы стряхнуть землю. Этот мерзкий вкус земли.

Он словно снова почувствовал ее тень на себе, когда она стояла над ним, загораживая собой дневной свет. Она была деревьями, тучами и небом, что низко висело над землей.

Придурок несчастный, да что ты о себе возомнил? Что я стану целовать такого, как ты? У тебя изо рта воняет, ты вообще зубы чистишь?

Он не готов, просто стоит там и пытается погладить ее между бедер. Его рука под ее платьем. Грудь, мягкая грудь, он до сих пор помнит, как держал одну из них в своих пальцах, ощущая ее мягкость. Она отпихивает его с такой силой, что он оказывается на земле, в грязи под зарослями крапивы. Он хватает ее, чтобы подняться, но у него в руках остается лишь ее кофточка, а она пинает его, снова и снова, и выкрикивает всякие обидные вещи, а он катается по земле, пытаясь увернуться от ударов, и закрывает голову руками. А потом она садится на него, и у нее в кулаке зажата горсть земли. Она отрывает одну руку от его лица и запихивает эту землю ему в рот. А потом хватает через подол стебель крапивы и стегает его по лицу. Вот, целуйся с ней, чертов урод.

Позади гудело пламя. Улоф услышал рев заводимых моторов и чьи-то крики. Надо было двигаться дальше, уходить отсюда. Лес трещал и шипел, словно кто-то гнался за ним. Деревья обступали его все теснее, все гуще, он уже больше не видел тропинки и бежал наугад.

Он никогда не умел ориентироваться в лесу. С какой стороны лепятся к стволам муравейники, с северной или южной, и как здесь вообще все называется. Он не понимал, почему у деревьев столько имен, а ведь есть еще мхи, лишайники и папоротники, которым тысяча лет, – кого это, черт возьми, волнует? Он больше не видел земли из-за всего того, что на ней росло и впивалось ему в ноги сквозь носки. Ели хлестали его по лицу, и останки мертвых деревьев кололи его своими ветками, словно копьями. От этого леса все ноги постоянно были в муравьиной кислоте, когда в детстве они собирали чернику, и все грибы казались ему на одно лицо и походили на какой-нибудь ядовитый. Коварный опасный лес, где под ногами в любой момент могла разверзнуться водопоглощающая трещина и начать засасывать человека под землю, пока тот окончательно не исчезнет, а это место не порастет мхом.

Однажды он видел такое в кино. Один бедолага полностью ушел под землю, ничего больше не было видно, но его голос продолжал доноситься сквозь плотный волокнистый слой мха.

В какой-то момент Улофу показалось, что между двух елей мелькнула тропинка, но едва там оказался, как она снова куда-то пропала, а он вляпался в дерьмо какого-то зверя – большая такая кучка, уж не медведь ли это? Он закружился на месте и увидел вокруг множество притаившихся тварей.

Жестокий смех Лины умолк. Она ушла. Только ее желтая кофточка осталась лежать на земле. Раны на теле Улофа зудят и горят огнем, их надо скорее промыть, чтобы не было заражения крови. Он сидит на камне и ждет, сколько хватит терпения, но когда дневной свет гаснет, появляются комары. В этом году от комаров просто спасу нет, а в этом лесу, как по заказу, полно молодой поросли и вода близко, все как они любят, эти чертяки. Не в силах больше терпеть их укусов, он одевается, надеясь, что ребят уже и след простыл и он с ними не столкнется. Лес здесь не такой густой и дремучий, как у деревни Мариеберг, но все равно сбивает его с толку и пытается обмануть. Куда ни глянь, лес повсюду выглядит одинаковым и в то же время разным, водит его кругами – стоит ему обрадоваться, что он нашел тропинку, как она снова возвращает его на прежнее место.

Шоссе почти не слышно, лишь изредка пронесется машина, и снова тишина. Он трет руки о штаны и видит, что одно колено разодрано.

Ветки трещали и ломались, куда бы он ни поставил ногу, как будто деревья в этом лесу росли как попало в разные стороны, вывороченные из земли, с торчащими вверх корнями, они били его по лицу, но он больше не чувствовал боли, не видел своих ног, с которых уже давно слетели носки, сейчас его больше волновали змеи и все то, что ползает и ютится на мертвых деревьях – однажды его отец разрубил одно такое дерево надвое и показал ему кишащее море гусениц и отвратительных букашек. Вот видишь, сказал он, так из мертвого рождается живое, таков природный круговорот.

Они никуда не делись и все так же стоят на дороге. Может, ждут его, а может, торчат просто так, от нечего делать, маются от скуки, повиснув на своих мопедах, – как бывает, когда ты уже вырос из детских игр, но еще не знаешь, что должно происходить дальше.

Они стоят там, тесно сомкнув головы, и в благоговейной тишине разглядывают какой-то журнал. Должно быть, снова один из порножурналов Рикена. Улофу же хочется только домой, но тут кто-то замечает его.

Ух ты, да это же маменькин сынок Улле! Это сколько же тебя не было. Мишку, что ли, встретил?

Деваться некуда. Он запихивает кофту под футболку и идет к ним, а что еще ему остается делать? Весь грязный, перепачканный в земле и с обожженным крапивой лицом.

Да вы только поглядите на него! Вы что, катались по земле? Ха-ха! А штаны-то, штаны – ты что, поимел ее, стоя на коленях? Вот ведь чертяка!

Он чувствует их одобрительные хлопки по спине. Видит их широко распахнутые глаза.

Вот черт, восклицает Рикен, а это что у тебя – следы от засосов?

И Улоф усмехается и горделиво расправляет плечи. Черт возьми, да он же почти самый высокий, а ведь младше их всех.

Да, выдавливает он и пытается вытереть землю вокруг рта, хотя от этого его лицо жжет еще сильнее.

Да, парни, она была классной. Лина, какой же она была классной.

Из-под ног резко ушла земля. Под ним ничего не было. Пустота. Улоф попытался за что-нибудь ухватиться, но под руку подвернулся только мощный корень, который под его весом оторвался, и он упал вперед, ударился лбом о что-то острое, что впилось ему возле глаза, и следом лес рухнул на него. Что-то тяжелое надавило ему на череп, и следом стало нечем дышать.

Остался только вкус земли во рту.

Черные рулонные шторы были опущены, и поэтому она не знала, что сейчас – утро или до сих пор ночь. Природа, казалось, пребывала в той же растерянности. Вечный немеркнущий свет вдали, и плотная тьма там, где лежала она.

Эйра нашарила на ночном столике мобильный, но сослепу смахнула его на пол, и теперь он лежал там, высвечивая на экране чье-то имя.

– Прости, что разбудил тебя.

Этот голос. Она еще не забыла, что он с ней вытворял.

– Что случилось?

– А ты что подумала? Что небесные силы решили тебя покарать? – пошутил Август.

Его голос в трубке был разгоряченным и запыхавшимся, словно он куда-то бежал. Вот почему она ни разу не встретила его накануне днем – ему предстояло ночное дежурство. Мысленно она до сих пор видела его голым на постели номера отеля «Крамм».

– Ты разбудил меня в три часа ночи, чтобы обсудить мои религиозные верования? – Эйра спихнула с себя одеяло – было слишком жарко.

– Сегодня вечером гроза подожгла лес.

– Да, я слышала, наверху у озера Сальтшён и где-то возле Мариеберга. От меня-то вам что требуется?

– Пожар случился не только там. – Она слышала его дыхание, потрескивание ветра в динамике, какой-то грохот вдалеке. – Я сейчас стою перед домом Свена Хагстрёма. Точнее, перед тем, что от него осталось.

– Что?

– Не волнуйся, у нас уже все под контролем, просто я подумал – вдруг тебе захочется узнать.

Эйра рывком подняла шторы, и в комнату ворвался солнечный свет. Сдернула со стула одежду. Первым делом сварила кофе и перелила его в термос, чтобы Черстин не пришлось иметь дело с электричеством, и несколько минут спустя уже ехала по мосту Сандёбру, вспоминая свой прерванный сон.

Кошмар, который постоянно преследовал ее еще в детстве, о бревнах, которые плывут по реке, а потом на поверку оказываются мертвыми телами. Пенящаяся ревущая вода перехлестывает через них. Она бредет по мелководью и пытается ухватить очередной труп за одежду, за руку, но в какой-то момент теряет под ногами опору и ее утягивает под воду. Раз – и она уже плывет среди мертвецов.

Возможно, это началось после смерти Лины, если не раньше. Когда Эйра родилась, сплав леса по реке уже успел отойти в прошлое, но до сих пор еще попадались затонувшие бревна и стволы деревьев, застрявшие в иле и прибрежной полосе. Если бы одно такое дерево сорвалось под натиском весеннего паводка и ударило по ребенку, ребенок мог потерять сознание. Поэтому детям никогда не разрешалось купаться в одиночку.

Еще хуже стало, когда она услышала историю о том, как рухнул мост Сандёбру. Потому что там действительно были трупы, которые несло течением. В 1939 году на смену последнему парому, курсировавшему по большим рекам, должен был прийти мост, который протянулся бы с юга и до самой Хапаранды на севере и соединил бы между собой берега. Самый современный и большой в мире арочный мост должен был начинаться в Лунде и подниматься над островами Сандё и Сванё гигантской, еще не виданной доселе аркой, нависающей на расстоянии почти в пятьдесят метров над водой, но вечером в последний день августа мост обрушился. Волна высотой в двадцать метров захлестнула Сандё, когда сталь и бетон рухнули в реку. Восемнадцать человек погибли. На следующий день разразилась Вторая мировая война, и местная катастрофа померкла на ее фоне, оказавшись за пределами внимания журналистов. Но у тех, кто здесь жил, эта картинка навсегда врезалась в память – летящие по воздуху тела, похожие на кукол, вокруг обломков моста, который потом в конце концов все-таки построили.

Дым был виден за километр. Эйра оставила машину на траве позади почтовых ящиков, чтобы не мешать пожарной машине, и проделала оставшийся отрезок пути пешком.

Сначала она увидела опаленные ели. Эйра закрыла рот кофтой, чтобы не надышаться гарью. Часть фасада еще держалась, но крыша обрушилась внутрь. На фоне неба вырисовывались черные силуэты бревен. Грязно-серый пепел дождем падал на землю. Она смотрела на покореженные, обугленные, расплавленные останки вещей, на которые уже никто не покажет и не скажет: «А я помню».

Огонь пожрал даже сарай. Впрочем, «Понтиак» остался.

К ней подошел Август.

– Он был внутри? – спросила Эйра.

– Еще не выяснили. Когда пожарные приехали, здесь уже вовсю полыхало. Они были заняты тушением лесного пожара у озера Сальтшён, поэтому смогли прислать сюда только одну машину. У них не было ни единого шанса пробраться внутрь. Должно быть, он даже не успел проснуться.

Они не глядели друг на друга, их взгляды были обращены к еще тлеющим угольно-черным руинам дома, где пожарная команда боролась с последними языками пламени, которые норовили ускользнуть и вспыхнуть с новой силой.

– Нет, – сказала Эйра.

– Что нет?

– Я не верю в Бога или в возмездие. Я не верю, что молния выбирает, куда ей ударить. Этот дом расположен на возвышенности. У него даже старая телевизионная антенна была на крыше – чем не громоотвод?

Она боролась с желанием прижаться к его груди.

– Пожарные приехали сюда, как только смогли, – сказал Август. – Следом узнали мы.

До времени, когда все обычно просыпаются, оставалось еще несколько часов, поэтому Эйра отправилась в Лунде, чтобы переодеться.

Черстин уже встала и взялась за газету.

– Фу, как от тебя несет. Где это ты была?

Эйра рассказала матери о пожаре и увидела во взгляде Черстин знакомую неуверенность, словно та пыталась нащупать какую-то опору под ногами и не могла.

– Тебе не следует шляться по ночам.

– Мама, я полицейская. И мне не пятнадцать лет.

– Да-да, я знаю.

Эйра запихала хлеб в тостер, спрашивая себя – действительно ли ее мама знает, что она уже не девочка. Черстин между тем погрузилась в чтение газетных некрологов, негромко бормоча себе при этом под нос:

– Надо же, и ее не стало, и его. Как же это все-таки печально.

Почту она тоже забрала. Очевидно, вчера этого никто не сделал. Еще было что-то, что Черстин Шьёдин могла делать самостоятельно, и потому Эйра воздержалась от комментариев – нельзя отбирать у матери эту малость. Там были какие-то счета, уведомление от банка, письмо из Пенсионного фонда. Пока Эйра вскрывала конверты и откладывала важные письма в надежное место, ее посетила одна мысль.

Возможно, для того, чтобы что-то узнать, человеку вовсе не требуется компьютер или мобильный телефон. Ему даже не обязательно знать значение слова «гуглить».

– Свен Хагстрём мог просматривать почту своих соседей, – сообщила Эйра свою догадку Боссе Рингу, когда несколько часов спустя они сидели в машине, направляясь обратно в Кунгсгорден.

Когда часы показали семь, она позвонила ГГ и поделилась с ним тем, что ей удалось узнать о Трюггве Нюдалене. Рассказала о судебном приговоре за сексуальную эксплуатацию, которую скорее следовало рассматривать как групповое изнасилование, и его попытке скрыть свою личность.

– Мы заберем его на допрос, – сказал ГГ и по прибытии в Крамфорс сейчас же отправился с патрульной машиной в Кунгсгорден.

На долю Эйре и присоединившемуся к ней Боссе Рингу выпали Нюдалены. Туда они и направились, к семье, вконец убитой утренним приездом полиции, которая забрала Трюггве на допрос. Витавший вокруг запах гари от потушенного ночью пожара вселял ощущение неминуемой катастрофы.

Эйра свернула и зашагала окольным путем, предполагавшим небольшой подъем по пересеченной местности, потому что пожарная команда перекрыла все остальные дороги.

– Почтовые ящики повешены в ряд, – продолжала она, – Свену достаточно было вытащить какой-нибудь счет из ящика Нюдаленов или официальное письмо, на котором значится полное имя адресата, и он бы уже знал, что Трюггве Нюдален также зовется Адамом. Он мог даже вскрыть один конверт и увидеть персональный идентификационный номер.

– Да здесь же в округе домов двадцать, не меньше, – возразил Боссе Ринг, когда они нашли подходящую тропку и начали карабкаться по ней наверх. – Старик, что, заглядывал во все ящики?

– А может, он уже знал, кого подозревать, едва до него дошли слухи на скачках. Некий мужчина подходящего возраста, родом из краев в долине реки Пите…

Сама Эйра не заметила никакого северного диалекта, когда разговаривала с Трюггве Нюдаленом, но, может, он просто следил за собой и не давал ему прорваться наружу. Вероятно, когда он переехал сюда тридцать лет тому назад, его родная речь звучала куда отчетливее, и, очевидно, отдельные слова до сих пор иногда проскальзывали, как это случилось в лавке скобяных товаров.

– Ну да! – с жаром поддержал Боссе. – А потом он мог столкнуться с Нюдаленом и напомнить тому о былом. Сразу напрашивается вопрос, что предпримет в этом случае человек, которому почти сорок лет удавалось скрывать, кто он есть на самом деле.

Они добрались до вершины поросшего лесом холма, на котором в обманчивом спокойствии раскинулся хутор. Вокруг не было ни души.

Эйра заметила несколько пластмассовых игрушек, которые плавали в детском надувном бассейне. Одна из двух машин на подъездной дорожке отсутствовала.

– Интересно, его жена знает? – задумчиво проговорила она.

– Скорее всего, – отозвался ее коллега, – даже если и не догадывается об этом.

Мейан Нюдален выглядела усталой, одна пуговица посередине ее рубашки была расстегнута. Она нанесла на ресницы тушь и накрасила брови, но вот пуговки не заметила.

Женщина, которая пытается держаться из последних сил, подумала Эйра и закрыла за собой дверь на кухню. Снаружи слабо доносился возмущенный голос сына. Патрик Нюдален остался в гостиной вместе с Боссе Рингом. Они решили допрашивать мать и сына порознь, чтобы те не сумели согласовать свои показания или как-то повлиять друг на друга, вынудив промолчать или передумать. Достаточно было одного взгляда, вздоха, случайного жеста. Когда речь идет о семье, самое главное – это разрушить внутрисемейную преданность. Внутрисемейные отношения могут быть крайне глубокими и непредсказуемыми. Здесь способны одновременно уживаться любовь и ненависть, желание защитить и готовность к предательству.

Софи Нюдален дома не оказалось. Забрав детей, она уехала этим же утром, сразу после приезда полиции.

– Куда она направилась? – спросила Эйра.

– Домой. В их с сыном квартиру в Стокгольме.

Мейан отвернулась – казалось, она старательно разглядывает дверку кухонного шкафчика, сделанного из сосны и вручную украшенного резьбой. Они сидели за столом, на котором стоял термос с кофе, но женщина не предприняла ни малейшей попытки достать еще одну чашку.

– И, наверное, это даже хорошо, – медленно проговорила она. – Ничего не объясняя, ваши люди прямо на глазах у внуков посадили их дедушку в полицейскую машину.

– Что вам известно о прошлом вашего мужа? – задала вопрос Эйра. – О его жизни в северных краях, до того как он переехал сюда?

– Мы с Трюггве никогда не держали секретов друг от друга.

– Вам о чем-нибудь говорит название Йевредал?

– Так вот вы о чем.

– А о чем вы сейчас подумали?

– Так вы же о той истории с девушкой, – не стала юлить Мейан. – Это произошло почти сорок лет назад, но, раз попав в вашу картотеку, человек уже никогда не сможет отмыться. Вы смотрите, где он провинился, и вам кажется, что вы уже все про него знаете.

– Для Трюггве было важно держать это в тайне? – спросила Эйра.

Тот факт, что супруга действительно знала о сексуальной эксплуатации, еще больше разжег ее любопытство. Жить рядом, зная такое. Любить. Это ж каким человеком надо быть?

– Это что же получается, тот тип со сломанным носом сейчас рассказывает об этом Патрику? – Мейан встала, сделала несколько шагов по направлению к двери и вернулась обратно, словно прикидывая в уме возможность отсюда выйти. – Вы уж меня простите, но он выглядит как самый настоящий бандит.

– Так, выходит, Патрик не знал об этом?

– А вы как думаете?

– Я вас спросила.

Мейан продолжила мерить шагами кухню – пять шагов туда, пять шагов обратно, в тесном домишке с просевшей крышей, где особо не развернешься.

– Патрик любит своих детей больше всего на свете, и сейчас его жена уехала с ними. Сама Софи руководствуется чем-то другим, я уж не знаю чем. У них там в первую очередь волнуются не о семье, а о самих себе и об удобствах. Патрик же выбрал остаться, потому что не хочет оставлять меня одну. Он предан мне и своему отцу.

– А вы сами давно об этом знаете?

– Не понимаю, зачем вы взялись ворошить старое. Трюггве уже отсидел свой срок.

– Было бы неплохо, если бы вы все же отвечали на мои вопросы.

Мейан осталась стоять. Отвернувшись, она неподвижно смотрела на стену, на которой висела картина с вышитыми анютиными глазками, распространенными в этих краях цветами. Ее волосы были совсем седыми, на тот элегантный манер, который удается сохранить далеко не всем женщинам.

– Он пригласил меня на пикник, – проговорила она наконец. – Это случилось спустя полгода после нашего знакомства, у крепости Акерхус в Осло, откуда видно море. Я уж было поверила, что он собрался сделать мне предложение, он был напряжен и хотел, чтобы все было красиво – вино и прочее. Но вместо этого он объявил, что нам придется расстаться. Он собирался работать на нефтяной платформе в море и все эти долгие недели вне дома… В общем, он решил, что у нас ничего не получится. Еще как получится, возразила я ему, вот увидишь, я буду тебя ждать. Вы даже не представляете, каким шикарным мужчиной он был тогда и в то же время таким по-своему нерешительным.

Мейан обернулась и, наткнувшись на взгляд Эйры, выдержала его и не отвела глаз.

– У нас не было секретов друг от друга. Я примерно представляла, что он за человек.

У всех есть свои секреты, подумала Эйра, в особенности у тех, кто постоянно твердит, что им скрывать нечего.

– Я, конечно, подумала, что я просто ему не подхожу, – продолжила Мейан, – я ведь никогда всерьез не верила, что заполучу себе такого красавца, но он твердил, что дело не во мне. «Так в чем же тогда?» – упорно спрашивала его я, и в конце концов он поведал мне эту историю. Думал, что после такого я оттолкну его и больше не пожелаю иметь с ним никаких дел. Вот как все было, вот почему он хотел сбежать подальше в Северное море.

– Но вы все же его не оттолкнули?

– Я была беременна, – просто ответила Мейан. – Сначала я боялась ему это сказать, думала, что он не захочет иметь детей, но в тот момент я была вынуждена это сделать. «Я не смогу стать ему хорошим отцом», – сказал Трюггве, и я расплакалась, а ведь я не их тех, кто плачет по пустякам. «Нет, сможешь, – твердо сказала я ему, – ты станешь самым замечательным папой на свете». После чего предложила нам пожениться, чтобы он больше не питал сомнений на этот счет.

– И что же он вам рассказал?

– Очевидно, вы и сами все знаете.

– Я читала версию, изложенную в судебном приговоре.

Версия Мейан была несколько иной. Эйра спрашивала себя, было ли это видением Трюггве или жена сама, на свой лад, видоизменила факты, чтобы ей было легче с этим жить.

– Однажды он крайне нехорошо обошелся с одной девушкой, – сказала она, – но в тот момент Трюггве даже в голову не пришло, что он поступает с ней плохо. Он думал, что девушка была согласна, хотя, конечно, он был пьян и ничего не соображал.

– Все было так, как он описал?

Мейан снова села, на самый дальний конец кухонной скамьи, как можно дальше от Эйры.

– Он был тогда не таким, как сейчас, – проговорила она. – Суд и тюрьма заставили его многое понять и осмыслить, он даже поменял себе фамилию, чтобы стать другим. Вначале я называла его Адамом, но мне больше нравилось имя «Трюггве». Когда мы начали с ним встречаться, он едва смел ко мне прикасаться. Но нам же не нравится, когда мужчина нас лишь слегка потискает и все. Пришлось сказать ему, что я не стеклянная, не разобьюсь, вот как он боялся.

– Вас?

– Себя.

– Кто-нибудь еще в округе, кроме вас, знал об этом?

Ей почудилось или тело женщины пронзила слабая дрожь, мускулы как будто напряглись чуть сильнее? Эйра не была уверена. Пауза длилась всего секунду, и все же она успела расценить ее как сомнение.

– Я никогда ни с кем об этом не говорила и не думаю, что Трюггве тоже этим занимался. Не вижу на то причин. У нас своя жизнь. И это хорошая жизнь.

Ее взгляд тревожно забегал по двери. Голоса Патрика больше не было слышно, Боссе Рингу удалось его утихомирить.

– Для Трюггве было очень важно, чтобы никто не узнал о том, что он был осужден за сексуальную эксплуатацию?

– Да, если теперь вы так это называете. Вы же знаете, как люди любят сплетничать и осуждать других. Трюггве был тогда еще совсем зеленым юнцом и не имел ни малейшего опыта в общении с женщинами. Хотите верьте, хотите нет, но у нас никогда не было никаких проблем с интимной жизнью.

Эйра глотнула кофе. Подробности судебного разбирательства были перед ней как на ладони: семь человек, разорванное влагалище. Что ж, раскроем карты, подумала она, и послушаем, что она скажет. Сейчас было важно заставить жену говорить.

– Как, по-вашему, отреагировал бы Патрик, узнай он такое про своего отца из чужих уст? Или ваша невестка? Ваша дочь?

– Вы ей тоже звонили?

– Пока нет.

Мейан отвернулась, пробормотав что-то себе под нос.

– Вы можете проговаривать все вслух, чтобы это сохранилось на записи? – попросила Эйра.

Женщина поднялась и, подойдя к раковине, сполоснула под краном лицо. Выпила стакан воды. Эйра пыталась угадать, что кроется за ее движениями, понять, чем они вызваны: нервозностью, злостью, потрясением или, возможно, всем вместе. Она подыскивала вопрос, который обязательно задал бы в подобных обстоятельствах более опытный следователь. В глазницах побаливало. Во рту до сих пор ощущался горьковатый привкус дыма, он въелся в ее одежду, в волосы, он был повсюду. Эйра совсем забыла, как мало она спала этой ночью.

– Свен Хагстрём, – проговорила она наконец.

– Да?

– Трюггве упоминал, что они беседовали друг с другом? Скажем, в мае-июне?

– Может быть, не знаю. Разве вы уже об этом не спрашивали?

Мейан как будто задумалась. Должно быть, пыталась припомнить, о чем они говорили раньше.

– Наверняка речь шла о состоянии дорог или о прокладке оптоволоконного кабеля. Обычные вещи, о которых мы часто болтаем с соседями.

– Мы полагаем, что Свен Хагстрём каким-то образом прознал о неприятном эпизоде из биографии вашего мужа.

– Так вот зачем вы заявились сюда и перевернули все вверх дном…

Мейан резко вскочила на ноги. Чашки задребезжали, когда она оперлась о стол.

– Трюггве трудится на благо коммуны. Занимается бухгалтерией. Как вам в голову могло такое прийти? Это не очень-то умно с вашей стороны.

– Свен Хагстрём грозился рассказать кому-нибудь еще об этом?

– Мне ничего об этом неизвестно.

– Вы можете рассказать, чем вы занимались в то утро?

– Да сколько можно! Мы же уже рассказывали!

Мейан взяла со стола чашку и ополоснула ее над раковиной. Брызги кофе нетронутыми остались на столе.

– Насколько мне помнится, Трюггве прочищал слив в ванной. Колол дрова. Что-то еще делал. Когда приезжает Патрик с семьей, нужно, чтобы все было в полном порядке. Как говорится – все тип-топ. Софи иногда бывает весьма дотошной. И даже больше, чем весьма. Ей нравится, когда все вещи на своих местах, хотя она приезжает в наш дом, а не в свой.

– Вы собственными глазами видели, как трудился ваш муж?

– Я все утро бегала туда-сюда, между домом и пекарней, перетаскивала вещи, убиралась на кухне. Я бы заметила, если бы муж отлучился.

Резкий звук заставил их обеих среагировать. Шум шагов в прихожей. Чей-то голос. В окно Эйра увидела, как Боссе Ринг вышел во двор. Патрик со страшным грохотом захлопнул за ним входную дверь. Мейан вздрогнула, словно это ее ударили. Как она там в прошлый раз говорила? Что они мечтали создать свой собственный уголок на земле?

Эйра вышла из дома, когда ее коллега уже садился в машину. Он махнул ей рукой, показывая, чтобы она прибавила шагу.

– Как все прошло? – спросила она.

– Это не молния подожгла дом Хагстрёмов, – сказал Боссе.

Обугленные руины составляли пугающий контраст с летними красотами и сверкающей в лучах солнца рекой – этакое напоминание о том, что ничто не вечно.

Огонь теперь уже окончательно был потушен. Как ни странно, но он пожрал только самые ближайшие деревья и спалил залитую сейчас водой лужайку. По пожарищу не спеша расхаживали криминалисты, осторожно копаясь в том, что осталось от дома.

– Вы нашли его? – спросила Эйра.

Им навстречу вышел следователь, в чьи обязанности входил осмотр места преступления. Следователя звали Костель. Эйра забыла его румынскую фамилию, помнила только, что она переводится как «лес». Костель был родом из Трансильвании и несколько раз упоминал в разговорах, что местный ландшафт с его долинами и взгорьями очень напоминает ему родину.

– Людей здесь нет, – заявил он.

– Ты уверен?

– Не обнаружено ни одного существа крупнее лесной мыши.

Он повернулся к руинам, они все повернулись туда. Стены, обрушившиеся в кучи обгорелого хлама. И невозмутимое синее небо. Костель уже был здесь, когда убили Свена Хагстрёма, – осматривал место преступления. Арделеан, вот какая у него была фамилия, которая переводилась с румынского как «лес». Эйра видела его имя в полицейском протоколе.

– Облегчило работу то, что я знал, как все здесь выглядело до пожара, – сказал он.

Они все еще были заняты восстановлением картины случившегося, решали, где находился очаг возгорания, что послужило причиной пожара, каким был характер распространения огня. Костель рассказал об осколках стекла, обнаруженных внутри дома. Судя по тому, как они были разбросаны по полу, окна разбили снаружи. Там же валялось несколько расколотых бутылок и камень, которому вряд ли было место в центре гостиной.

Боссе Ринг отошел в сторонку, чтобы позвонить в Региональное управление и узнать, когда к ним поступил сигнал тревоги и кто конкретно вызвал пожарных. Послышался настойчивый лай. Эйра сперва не отреагировала. Несколько любопытных зевак собрались поодаль, за оградительной лентой. Собаки лаяли во всех дворах, не переставая. Потом она вдруг очнулась и заметила одного пса. Привязанного к дереву чуть в стороне, черного и взъерошенного. Он скулил и, крутясь на месте, яростно грыз веревку.

– Выходит, собака выбралась наружу, – задумчиво проговорила Эйра.

– Кто-то из соседей нашел его в лесу неподалеку, – сообщил Костель, – чуть дальше вниз по склону. Пес был опутан веревкой и привязан к дереву. Кто-нибудь должен его потом забрать.

– У вас есть хоть какие-нибудь догадки, где сейчас может находиться Улоф Хагстрём?

– Его мобильный телефон выключен. Обе машины на месте. У его отца была «Тойота», которая стояла в гараже. От нее мало что осталось.

Раздумывая, Эйра сделала несколько шагов по обгорелой лужайке, обогнула руины. Пластиковая крыша веранды в задней части дома провалилась внутрь и сплавилась вместе с золой и обуглившимся деревом.

Всему этому существовало одно возможное объяснение. Что Улоф сам это сделал. Вытащил псину, а потом поджег свой родной дом.

По земле медленно ползла тень от тучи.

– Будем искать его? – спросила Эйра, когда присоединилась к остальным.

Боссе Ринг ответил, что они уже ждут подкрепление.

– А еще нам пришлют проводника с собакой из Соллефтео, они будут здесь через полчаса.

– Нам обязательно их дожидаться?

Лес звал ее к себе, приглашал зайти в гости. Эйра отвела в сторону слишком низкие ветки и не раздумывая перепрыгнула через поваленное бурей дерево. Боссе Ринг за что-то зацепился и, споткнувшись, выругался за ее спиной – так происходит с теми, кто вырос в городе или на голой плоской равнине с широким обзором. Она догадывалась, что Боссе был именно из таких. Он не любил распространяться о себе и, в отличие от многих других, не рассказывал, откуда он родом и как обстоят дела у него дома. После несколько назойливой болтовни ГГ о детях для Эйры было почти за счастье работать с таким немногословным коллегой.

Поводок дернулся – Патраск собрался нырнуть под ель. Должно быть, почуял место, где лось чесал рога. Ищейка из пса была никудышная, носился только кругами и что-то вынюхивал. Может, снова нашел какое-нибудь старье. Наверное, это была плохая идея – взять его с собой.

А может, пес думал, что все это просто игра.

За спиной запиликал телефон, и Боссе Ринг остановился, чтобы ответить на звонок, – очевидно, он не мог одновременно разговаривать и передвигаться по пересеченной местности. Эйра внимательно оглядела окружающие деревья. Пытаясь заприметить поломанные ветки, вытоптанный мох и прочее в том же духе. Ей всегда хотелось лучше научиться читать лес. Она знала растения, только путалась в их названиях, видела, сколько каждому дереву лет, и паразитов, которые к нему прицепились, но не улавливала связи в этой хитроумной системе. Она была еще довольно маленькой, когда лесные тропинки перестали ей принадлежать. Разыскивание съедобных растений и наблюдение за жизнью насекомых сменились выпечкой и хлопотами по хозяйству. Дальше отец продолжал водить в лес только Магнуса, потому что брат был старше и должен был научиться охотиться и обращаться с бензопилой.

В сказках мальчики уходят в лес и становятся там мужчинами. Девочек же, которые ушли в лес, забирают с собой тролли или съедают злые волки.

– Погоди, они уже на месте, – простонал Боссе Ринг за спиной. – И привели с собой правильную собаку, не то что это недоразумение. От нас будет больше пользы в участке.

От тебя – возможно, подумала Эйра, которая как раз в этот момент заприметила несколько обломанных ветвей, словно кто-то здесь продирался. Лось или Улоф Хагстрём. Она сделала несколько шагов вперед и обнаружила носок, наполовину скрытый под сухими сучьями, и сломанную елочку. Она протянула собачий поводок Боссе и, отломив одну ветку, осторожно подцепила ею вязаный предмет. Размер носка хорошо за сорок, износившийся на пятке, но в остальном не такой уж и грязный.

– Совсем недолго здесь пролежал.

– Хочешь сказать, он выбежал в одних носках?

Коллега принял находку, а Эйра двинулась дальше, осторожно присаживаясь и осматриваясь. Памятуя о телесных габаритах Улофа Хагстрёма, она старалась выбирать те направления, где он, по ее мнению, был способен пробраться. Без поводка с непослушным псом двигаться ей стало куда легче. Эйра зигзагом перемещалась между деревьями, нимало не заботясь о том, поспевает ли за ней коллега. Внезапно вдалеке послышались собачий лай и людские голоса, в ущельях и впадинах заметалось эхо. Скалы троллей – отполированные шельфовыми льдами, поросшие древними деревьями. Так она называла эти горы, когда была маленькой. Она двинулась по просеке, по которой прошлой весной пронесся свирепый шторм, лавируя между поваленными стволами и избегая широких воронок от вывороченных с корнем деревьев.

Внезапно хруст ломающихся веток и топот бегущих ног раздались совсем рядом.

Следом лай и крик.

– Сюда!

Патрульный появился с другой стороны. Эйра увидела мужчину, лишь оказавшись совсем близко от него. Присев на корточки и наклонившись вперед, тот что-то рассматривал у подножия дерева. Собака-ищейка послушно сидела в нескольких шагах в стороне, тяжело дыша и вывалив язык.

– Я вызвал вертолет, но как они сюда доберутся – ума не приложу.

Эйра попыталась осмыслить увиденное. Чья-то нога. Голая ступня, торчащая из-под земли. Черная от грязи и, возможно, от засохшей крови. Почва осыпалась вокруг, словно здесь кого-то хоронили. Вызванный патрульный, чьего имени она не расслышала, ощупывал крепкую лодыжку, выискивая пульс. Казалось, что дерево росло прямо сквозь тело. Корни обвились вокруг ноги, как если бы…

– Не может быть, – прошептала Эйра.

– Что?

– Буревал. Вывороченное с корнем дерево. Всем известно, что нельзя спускаться в воронку. Дерево может выпрямиться, и воронка захлопнется. Такими страшилками пугают детей в детстве. Я не верила, что такое может быть в жизни.

– Он жив, – сообщил коллега, – я нашел у него пульс.

– Это невозможно.

Патрульный поднялся на ноги и, ухватившись за ствол, попытался его сдвинуть.

– Должно быть, в почве или вокруг корней остались воздушные проходы, раз он до сих пор не задохнулся… Черт его знает. Мы должны как можно скорее убрать это.

Они приложили все силы, чтобы сообща отклонить ствол назад. Дерево было старым, поломанным во многих местах, самые мощные ветви его были отпилены, но оно все равно сопротивлялось, не давая себя сдвинуть. Казалось, дерево снова крепко вцепилось корнями в землю.

– Как такое возможно? Ведь еще совсем недавно оно лежало на боку.

– Думаю, там образовалась пустота. Нечто вроде вакуума.

Эйра упала на колени и принялась рыть землю, пытаясь добраться до его лица – по положению стопы она поняла, что он лежит лицом вниз. Где-то рядом затрезвонил телефон коллеги, он рыл землю с другой стороны.

– Они не могут доставить сюда лесопогрузчик. Вроде как запрещено… Риск пожара. Нельзя тащить в лес крупногабаритную технику, малейшая искра может снова все поджечь…

– Черт возьми, ну тогда скажи им, чтобы взяли с собой пожарную команду!

Она добралась до чего-то мягкого. Рука. Она была совсем вялой и безжизненной, но Эйра все равно обхватила ее. Рука была теплой. Большой и мягкой. Пульс быстрый и едва заметный, но он был. Она нащупала на запястье наручные часы, убрала еще немного земли.

Часы, способные показывать направление света и давление воздуха.

– Это он, – сказала она, – это его часы.

Потом они копали, откидывая землю горсть за горстью, пока вдалеке в лесу не послышался ревущий звук мотора, а наверху над их головами не завис вертолет «Скорой помощи».

Эйра сидела одна в рабочем кабинете с видом на железнодорожные пути, пока день незаметно склонялся к закату.

Под ногтями у нее до сих пор была земля.

Им все-таки прислали одну маленькую лесохозяйственную машину, чтобы ухватить и поднять дерево. Сейчас Улоф Хагстрём находился в Университетской больнице города Умео. Он так и не пришел в себя. Врачи констатировали вмятину на голове и внешнее кровоизлияние в мозг и теперь готовились к операции. Были и другие повреждения, в том числе сломанные ребра и кровь в легких. На вопрос, выживет ли он, врачи не сумели дать уверенного ответа.

Параллельно к расследованию убийства прибавилось еще одно новое дело, и теперь все силы были брошены на расследование поджога.

Скоро будет двенадцать часов, как она на работе, плюс ночной выезд на место пожара, но кто-то же должен был собирать и анализировать поступающую информацию, находить противоречия, и ГГ возложил эту обязанность на нее, или скорее она сама предложила ему свою помощь. Что, в общем-то, одно и то же.

Стоящий перед ней стол был завален аудиозаписями и рукописными протоколами допросов.

Три человека. И все из одной семьи.

Словно в скальной породе пролегла трещина, и горные массивы разошлись в стороны, отделившись друг от друга.

Голос Патрика в ушах.

– Вы ошиблись или перепутали его с кем-то другим. Мой отец никогда бы не сделал ничего подобного. Вы чертовски сильно ошибаетесь. Так вот чем на самом деле занимаются наши доблестные органы? Вот, значит, какая у вас здесь, в глуши, полиция? Теперь-то я понимаю. Собрали здесь кучку отбросов, которые больше нигде не могут найти себе работу. Адам Виде, говорите? Да кто это, черт возьми, такой?!

И следом грохот, как будто что-то упало или сломалось.

Невозмутимое спокойствие Боссе Ринга составляло разительный контраст с возмущением Патрика. Голос коллеги был наполнен теплом и дружелюбием, в нем присутствовали даже отеческие нотки, которых Эйра прежде никогда от него не слышала.

– Вы заметили что-нибудь необычное, когда приехали к родителям? Какое настроение царило в доме? Вы когда-нибудь замечали в вашем отце склонность к насилию?

Голос Патрика звенел как натянутая струна, на октаву выше, чем когда они разговаривали с ним в прошлый раз. Все было как всегда, уверял он. Разве что вышла небольшая размолвка между Софи и его матерью по поводу детской одежды или что там у них теперь.

– Что делал отец, я, честно говоря, не помню. Он в таких случаях обычно уходит. Потом мы сидели на веранде и пили пиво. По-вашему, именно так ведет себя человек, прикончивший своего соседа, это вы хотите сказать? Да это же просто бред сивой кобылы!

Следом продолжительная тишина. Это коллега Эйры дал Патрику прочесть, за что был судим его отец.

Снова грохот. На этот раз от стула, который упал, когда Патрик вскочил.

– То есть матери вы тоже сейчас это рассказываете? Да как, черт возьми, она смогла бы жить с этим?

Теперь его голос звучал так, словно он с трудом, по капле, выдавливал из себя слова, как будто выкручивал тряпку, которая и так уже почти сухая.

– Те, кто это сделал… Чьи имена здесь стоят… Их нужно засадить обратно в камеру, а ключ выбросить. Таких нельзя выпускать…

Пауза. Должно быть, сообразил, что тогда и его самого на свете не было бы.

– Ах ты дьявол, каков подонок. Как представлю его с мамой… Не понимаю, как я этого не разглядел. Человек не может так сильно измениться, это невозможно, он такой, какой есть. Хотите сказать, что он мог убить старика за это…

Звук поскрипывающих половиц. Это Патрик принялся расхаживать взад-вперед по комнате.

В памяти Эйры еще свежи были слова Мейан о том, что она все простила и со всем примирилась. А как она настаивала на том, что ее муж теперь совсем другой… Эйре вспомнилась одна почитаемая поэтесса, чей супруг был известным любителем домогаться до женщин. В конце концов его осудили за изнасилование, а его супруга неистово защищала его на суде и обвиняла восемнадцать женщин в даче лживых показаний.

Она отмахнулась от этой мысли. На этот раз все немного по-другому. Каждый случай по-своему уникален, каждый человек должен быть допрошен и выслушан. Каждая правда идет вразрез с другой.

– А я-то еще привез сюда детей… – это были последние слова Патрика, прежде чем запись разговора прервалась. – Чтоб я сделал это еще хоть раз – да ни в жизнь! Это я просто так говорю.

Эйра перешла к допросам Трюггве Нюдалена, которые лежали отпечатанные у нее на столе. Слышать их она уже слышала, но вот увидеть то же самое на бумаге – совсем другое дело. Здесь не было долгих пауз. И она могла пропустить затянувшуюся часть, где он объяснял, что случилось почти сорок лет назад. Как он то и дело начинал плакать, винил самого себя за то, что втянул в это дело свою семью, за то, что его сыну стало обо всем известно. Он так долго жил в страхе. А потом настал день, когда кто-то окликнул его по имени в магазине скобяных товаров, и он удрал оттуда. И все же бывали моменты, когда он мечтал именно об этом. Теперь ему даже из-за такой мелочи, как винтик или болт, приходится ездить за две мили в Крамфорс. Он не должен был никогда заводить детей, так было бы гораздо лучше.

Но Свена Хагстрёма он не убивал.

– Я не такой. Я бы никогда. Это вполне понятно, что вы так думаете. Простите. Простите. Я не хотел причинить ей вреда.

И он снова вернулся к случаю в Йевредале.

Трюггве Нюдален оставил о себе двоякое впечатление. С одной стороны, он как будто говорил искренне, но в то же время казался слишком… Эйра не могла подобрать нужного определения. Чересчур рьяным, раскаявшимся? И настолько ли устраивало Мейан сомнительное прошлое ее мужа, как она утверждала, или здесь налицо классический пример угнетаемой жены, с которой дурно обращается супруг, а она все отрицает да еще вдобавок и защищает его?

А еще гнев Патрика – в чем на самом деле крылась его причина? Не был ли он на взводе уже тогда, в тот первый раз, когда она увидела его утром у дома Свена Хагстрёма, когда он сердился на медлительность полицейских? Хотел ли он специально засадить за решетку Улофа Хагстрёма? Подозревал ли он своего отца? Знал ли больше, чем показывал?

Эйра сходила налить себе кофе из кофейного автомата. Вообще-то время для кофеина было уже позднее, но сейчас ей все равно было не до сна.

Трюггве Нюдалена задержали в обед. У них в запасе всего три дня. Скорее уже два с половиной.

Эйра поплескала себе в лицо ледяной водой, прежде чем снова вернуться на свое рабочее место.

ГГ посадил ее сюда не ради психологических анализов, она даже на секунду не позволила себе такого вообразить.

Основанием задержать Трюггве Нюдалена в первую очередь послужило совпадение отпечатков пальцев. Его большой и указательный оставили довольно свежие следы, которые были обнаружены в доме: на кухне и на косяке двери в прихожей.

Задачей Эйры было найти похожие улики, такие, от которых трудно отмахнуться.

Она заметила небольшие расхождения между показаниями Трюггве и его жены о том, чем он занимался в то утро. Прочищал слив в ванной или все же прикручивал ножки к кровати? Конечно, они могли забыть или перепутать. При этом оба настаивали на том, что он рубил дрова. Дело это шумное, на весь двор было бы слышно, но, возможно, Мейан на самом деле не видела, чем занимался ее муж в доме, и просто выгораживала его.

Если она солгала в такой мелочи, то тогда и все остальные ее показания тоже чистой воды ложь.

Дорога через лес. Ее она тоже отметила. Трюггве сказал, что ходил к Хагстрёму, чтобы поговорить с ним о ее негодном состоянии. Эйра нашла имя муниципального служащего, который занимался такими вещами, попутно подумав, что других соседей тоже надо бы об этом спросить.

Орудие убийства. Они изъяли у Нюдалена охотничий нож, аккуратно запертый в оружейном шкафу вместе с двумя ружьями. Следов ДНК было, пожалуй, чересчур много, чтобы можно было на что-то надеяться. В охотничьих компаниях люди находятся близко друг к другу, практически бок о бок. Нож был куплен два года назад, но будь у него еще один, старый, выбросил бы он его?

– Кажется, денек у тебя выдался тот еще.

Эйра крутанулась на стуле. В дверях стоял Август – чуть взъерошенная челка, обычные джинсы и светло-голубая футболка. Чертовски приятный цвет.

– Как насчет кружечки пива в «Крамме»?

До Эйры только сейчас дошло, что на ней до сих пор та же одежда, в которой она гуляла по лесу, вся грязная и в еловых иголках, а во рту привкус, явно от несвежего дыхания.

– Мне нужно изучить допросы, – сказала она и провела рукой по волосам. Пальцы наткнулись на сломанный сучок.

– Что, всю ночь станешь изучать? – не поверил он.

– Если потребуется, то да.

– О’кей, может, тогда в другой день?

В косых лучах вечернего солнца ее тень далеко протянулась на полу. Если она поднимет руку, то коснется его ноги. Надо было что-нибудь сказать, что-нибудь шутливое, чтобы не было похоже, что она вообразила, будто между ними что-то есть, – она, конечно, так не думала, но, прежде чем Эйра успела что-то сказать, зазвонил телефон.

Неизвестный номер. Некто был чрезвычайно рад тому, что сумел застать ее на рабочем месте.

Эйра успела покинуть участок и бегом вернуться назад за ключами от машины, прежде чем ей удалось связать имя звонившего с лицом одного соседа, который жил ниже по склону, у старой береговой заставы.

– Это моя жена ее заметила, она бродила вокруг одного из домов в стороне от нашего, такой синий с белыми углами, в одном домашнем халатике…

Ей казалось, что она уже различает аромат августа. До него еще почти целый месяц, но конец лета неумолимо приближался, минута за минутой.

Темнота всегда приходит так внезапно, так неожиданно. И следом – осень.

Эйра сидела на веранде, закутавшись в одеяло. Было совсем не холодно, но собственные мысли заставляли ее съеживаться. Ночные заморозки, зимние холода. Если Черстин снова выскочит из дома в одних домашних туфлях, как сейчас, да еще в темноте, в которой ни один заботливый сосед не разглядит трепещущего между домами розового шелкового халатика…

Когда Эйра вернулась домой, вся компания сидела за столом на кухне и пила чай. Соседи сказали, что Черстин сама позвала их в гости. Суматоха, вызванная ее ночной прогулкой, почти улеглась. Они не знали, сколько времени она пробыла снаружи и почему вообще вышла из дома.

– Это трудное решение – отдать человека в дом престарелых, – сказала на прощание жена соседа, которую звали Инес, и похлопала Эйру по руке.

Когда Черстин уснула, Эйра все еще была слишком взбудоражена, чтобы пойти и лечь самой. Тело ломило от усталости, и было страшно, что до утра, когда надо вставать, времени остается все меньше.

Так больше продолжаться не может. Как давно она это поняла и все же не имела в себе сил что-либо изменить? Черстин постоянно твердила «нет». Не будет она никуда отсюда переезжать. Здесь ее дом, конечный пункт, здесь она знает, где лежат ее вещи, и, кроме того, жить здесь совсем не дорого. Но по мере того как потребность в этом возрастала, мысль переехать становилась все более пугающей.

А мамино упрямство все более непробиваемым.

– Но ведь я доставляю столько неприятностей, – все же говорила она иногда, и тогда Эйра бросалась уверять ее, что нет, ничуточки, и на этом их разговор заканчивался.

Сложное решение – отдать человека. Эйра глядела в ночь. Решать за свою маму, против ее желания, лишив ее этого права. Все внутри нее кричало о том, что это неправильно, и все же каждая разумная мысль приводила ее именно к этому.

А вдруг она примет такое решение, а потом ничего хорошего из него не получится?

Хотелось свернуться клубочком внутри одеяла, мечтая о том, чтобы это оказались чьи-нибудь объятия. Того, кто смог бы заботиться о ней, давать ей советы, ну или по крайней мере имел бы свое мнение о происходящем.

Эйра потянулась за телефоном. Ей даже не нужно было искать его имя. Оно всегда было на виду, и все же она давно ему не звонила. Уже поздно, ночь, но разве для Магнуса это играло какую-то роль?

Она ведь и твоя мама тоже, думала она, ты не можешь бросить меня одну, наедине с этим.

Раздался щелчок, и в ухе послышался металлический голос:

«Набранный вами номер больше не существует».

По ГГ тоже было не похоже, что он хорошо провел ночь. Лицо усталое, брови словно еще больше поседели. Эйра заметила у него на рубашке пятно, но ничего ему не сказала, потому что ей не хотелось знать, чем он занимается по ночам.

– Мы не будем ругать этих дозорных, следящих за порядком в округе, – сказал он, когда они сели в машину, – и сердиться на них за то, что минуло больше суток, прежде чем они нам позвонили, тоже не станем.

Эйра могла бы выбрать куда более короткую дорогу через мост Сандёбру и тем самым выиграть несколько минут, но это не был вызов по тревоге, а скорее разговор за чашкой кофе с людьми, которые сотрудничали с полицией, поэтому она решила вместо этого проехаться вдоль русла реки. Пересечь реку по мосту Хаммарсбру и избавиться от необходимости возвращаться той же дорогой, которой они только что проехали. Местная охрана состояла из добровольцев, которые по вечерам колесили по окрестным деревням, смотрели, все ли спокойно, и в случае чего сообщали в полицию, если замечали что-нибудь подозрительное, но сами никогда никого не хватали. Эйре доводилось с ними работать. Благодаря их помощи ей однажды удалось предотвратить преступление и задержать угонщиков машин.

– Без их глаз и ушей у нас не было ни малейшего шанса, с такими-то расстояниями, – продолжал ГГ. – Но при этом всегда остается открытым вопрос о восприятии человеком действительности. Что он на самом деле видит, когда за чем-то наблюдает?

Они свернули к сложенной из кирпича вилле. Разбитый вокруг сад впечатлял.

Цветущий, подстриженный, трогательный в своей ухоженности.

С фигурками гномов и эльфов. Небольшая скульптура косули.

Здесь живут люди, которые из всех мест на земле избрали своим домом именно это, подумала Эйра. Которых не занесло сюда ветром судьбы, не угораздило родиться и остаться по вине различных обстоятельств.

Два маленьких мальчика встали навытяжку в прихожей и серьезно с ними поздоровались, после чего отец услал их прочь, велев заняться чем-нибудь другим.

Кофе, этот вечный кофе.

– Мы тогда не придали этому значения, – сказал Эрик Улликайнен и сунул в рот порцию снюса. Ему было около тридцати, но под футболкой с рекламой водопроводной компании уже угадывалось растущее пивное брюшко. – Потому что ничего особенного на первый взгляд не произошло.

– То, что это необычно, мы уже потом догадались, тогда и позвонили вам, вы уж нас поймите, – добавил его сосед постарше. Его звали Бёрье Столь, и он жил на другой стороне дороги, «вон в том белом домике на краю леса», показал он. Позавчера вечером они отправились на обход вместе.

– Так что вы нас обоих должны винить.

Тот вечер прежде всего был примечателен ужасной грозой, которая не принесла с собой ни капли дождя. Возможный признак того, что погода меняется.

Зловещий знак.

– Нам хотя бы повезло, что мы живем высоко. Нам не страшно, когда уровень воды в море поднимается, – сказал Улликайнен.

Они первыми забили тревогу, когда молния угодила в лес у озера Сальтшён. Увидели, как над опушкой леса поднимается дым. В течение следующих нескольких часов они были очень заняты. Сначала ждали пожарных, потом показывали им путь по проселочным дорогам. Около полуночи, завершив обычный обход территории, они снова свернули к озеру и убедились, что пожар взят под контроль. Потом они остановились на обочине и пили кофе из термоса, чтобы осилить последние часы, делились взятыми из дома припасами и слушали музыку по ночному радио. На них снизошел покой после той жестокой разрядки, которую преподнесла им гроза. Одновременно с этим на дорогах появилось какое-то движение.

– Мы ведь узнали машины, эти парни почти каждый вечер колесят по округе, и порой случается, что и по ночам тоже. В мое время мы тоже этим занимались с того самого дня, когда я смог купить себе первую подержанную тачку…

– Мы даже и не подумали об этом докладывать, – вставил второй.

– Что заставило вас передумать?

– Новость о том, что случилось. Тогда мы и подумали, что все-таки… Мы ведь сотрудничаем с полицией. Мы не хотим, чтобы про нас потом говорили, что мы плохо справляемся со своими обязанностями. Пусть даже то, что мы замечаем, на первый взгляд кажется пустяком. Ведь именно так все и должно работать. Мы докладываем, а вы решаете, какие меры следует предпринять. Нам постоянно твердят об этом.

– И что же вы увидели?

Мужчины переглянулись. После чего один кивнул другому, и тот взял слово.

– Было три машины. Одна «Вольво», я плохо разбираюсь в годах выпуска, и две простенькие машинки с ограничением по скорости. Они направлялись в Кунгсгорден. Во всяком случае, в ту сторону. С тем же успехом они могли ехать в Соллефтео или через мост Хаммарсбру в Нюланд, кто их знает.

– Когда это было?

– Как раз после полуночи. Как я уже сказал, мы не стали этого отмечать в нашем судовом журнале, но зато в тот момент мы сидели и переключали радиостанции. До двенадцати мы слушали «Большую Медведицу» по третьей программе, так что это было сразу после.

– Я еще сказал, что хватит этим пацанам бить баклуши, пора обзавестись работой, чтобы был повод вставать по утрам, помнишь?

– О чем только не поговоришь на этих ночных дорогах.

– Вы запомнили регистрационные номера этих транспортных средств?

– Этого и не нужно, – отрубил Улликайнен.

Они знали владельцев и знали, кто в каком доме живет. Один из них приходился внуком двоюродному брату Бёрье Столя. Он сказал это, глядя в свою чашку с кофе и медленно помешивая в ней ложечкой.

– Мальчишки тут ни при чем, они просто гоняют по округе от нечего делать. У них нет на уме ничего плохого.

Его сосед поднял голову, но промолчал. Тишина тянулась долго. Было что-то еще, это было видно по ним. Они сомневались, терзались. Ждали, кто первым заговорит.

Эрик Улликайнен достал порцию жевательного табака, помял его между пальцами.

– А потом они вернулись обратно, – сказал он тихо и положил табачный шарик на кофейный поднос. – Они гнали на большой скорости, куда больше той, что разрешена для транспортных средств этой категории, но они все так делают. Меняют запчасти, ставят форсированные движки, все об этом знают, но никто ничего не говорит.

– Сколько, по-вашему, они отсутствовали?

– Полчаса. Может, больше. Может, меньше. Черт его знает. Перед рассветом так и тянет в сон, приходится перебарывать себя, чтобы не сморило.

– Мы собирались сделать последний круг, – продолжил Бёрье Столь, – когда увидели пламя и дым, поднимающийся над Кунгсгорденом. Сразу же позвонили 112, но кто-то уже предупредил их.

– Проклятая погода, ну и ночка выдалась, – Эрик Улликайнен крутил порцию снюса между пальцами. – Вы уверены, что это не молния подожгла дом Хагстрёма?

Тот день, когда, поднакопив деньжат, она купила свою первую в жизни подержанную машину с ограничением по скорости, для Эйры навсегда остался связан с ощущением свободы. Переделанный «Вольво Амазон» с убранным задним сиденьем, который официально не мог развивать скорость выше тридцати километров в час, но выглядел как самый настоящий автомобиль. Это было важно, что подростки в пятнадцать лет уже могли водить машину, пусть даже с ограничением по скорости. В семидесятые правительство пыталось ввести запрет, но народ взбунтовался и сумел добиться того, что в сельской местности такие машины оставили.

Одна из них стояла на подъездной дорожке дома, у которого они остановились, «Мерседес» с кузовом, выкрашенный в черную и красную краску, заднее сиденье на месте.

У родителей был отпуск, и они находились дома. Разумеется, они уже встали и как раз сейчас занимались ремонтом крыши, что было только на руку, потому что их сын был еще несовершеннолетний, всего шестнадцать лет.

Прошло полчаса, прежде чем отцу удалось его добудиться, и тот, одевшись, спустился вниз.

Заспанный, в мешковатых джинсах с пузырями на коленках и слишком просторной футболке.

Чашка горячего шоколада, чтобы прогнать остатки сна.

– Они многих опрашивают, – сказала мать, намазывая сыну два бутерброда с маслом, – это вовсе не означает, что тебя в чем-то обвиняют.

– Просто скажи как есть, – велел отец.

Мальчишку звали Андреас, и у него в багаже уже значилось несколько приводов в полицию за мелкие кражи и пара тревожных жалоб. Эйра успела это проверить по базе данных, пока они ждали оставшихся двух коллег, которые в настоящий момент допрашивали других парней.

– Мы просто проехались, и все, – угрюмо отозвался Андреас.

– Где вы ездили?

– По дорогам, где же нам еще ездить?

ГГ открыл в своем айпаде карту местности и положил перед ним на стол.

– Можешь показать, по какому именно маршруту вы катались в ту ночь?

– Да не знаю я!

Это продолжалось довольно долго, пока отец Андреаса не потерял терпение и не рявкнул на сына:

– Хватит юлить, скажи правду, черт тебя дери!

– Да не помню я!

– Утром твоя одежда пахла дымом.

– Ну и что с того. Может, мы сосиски на костре жарили.

– Ты считаешь, я не могу отличить запах гари от запаха костра? По-твоему, я совсем тупой? – Отец шагнул вперед, с явным желанием ухватить сына за шкирку и как следует встряхнуть. Жена перехватила его руку.

– Они же всегда катаются, – сказала она, – тут уже ничего не поделаешь. И потом, сейчас ведь лето – в школе все равно нет занятий.

– Как будто зимой иначе, – проворчал отец. – По ночам скачут невесть где, а днем отсыпаются. Знаю я, чем вы на самом деле занимаетесь, ты, Роббан и Торстенссонс.

– Ну и чем же мы занимаемся? – с вызовом спросил сын.

– Будет лучше, если здесь мы станем задавать вопросы, – вмешался ГГ.

– Я ведь вижу, за чем он лазает в интернет, когда одалживает мой ноутбук. Масса всякого дерьма и грязи.

– Перестань, – велела ему жена, – к делу это не имеет отношения.

Прошло еще минут пятнадцать. ГГ попросил Эйру выйти с отцом из комнаты. Вернулась она как раз вовремя, чтобы услышать, как пацан наконец сломался.

Тихий шепот в стол.

– Кто-то же должен был от него избавиться.

– Кто?

– Чертов козел, – мальчишка вздернул подбородок и упрямо посмотрел следователю прямо в глаза. – Это не ваше дело. Мы здесь сами должны разруливать такие вещи.

– Ты сейчас говоришь об Улофе Хагстрёме?

– Он больше никогда не сможет снова так поступить. Во всяком случае, ни с одной из наших девчонок точно, – Андреас попытался поймать мамин взгляд, но не смог. – Кто-то же должен был, черт возьми, что-то сделать. Вы все слепые, вы все. Разве вы своими собственными глазами не видите, какая опасность им угрожает?

В порядке исключения Эйра покинула полицейский участок в нормальное время. Никто не заметил ее ухода, потому что все целиком и полностью были заняты последними событиями: разложить по полочкам жизнь и поступки четырех парней.

Кроме шестнадцатилетнего паренька, которого они с ГГ взяли на себя, был еще его ровесник, который сидел за рулем второй таратайки, и его тринадцатилетний младший братишка вместе с восемнадцатилетним парнем, который в тот вечер взял машину напрокат у матери.

Настроение у Эйры было паршивым. Трое задержанных подростков и четвертый, которому еще даже пятнадцати нет, – совсем не такое ожидаешь от трудового дня. Последнее, что она сделала, это прошлась по посещаемым сайтам в изъятых ноутбуках. В голове до сих пор была мешанина из порнографической жести.

– Говорят, что хотели защитить девчонок, – сказала Силья, стоя у нее за плечом, – а сами сидят и смотрят это дерьмо, мечтают, как бы получше поиметь их. Ну и как здесь вяжется одно с другим?

Совсем не вяжется, думала Эйра, шагая между красными кирпичными башнями на окраине центра. Люди вообще противоречивые существа.

Она постаралась окунуться в повседневность, в нечто свежее и живое. Цветочные клумбы в садах. Ребятишки, играющие с водораспылителем.

Имя женщины, которое значилось в договоре о найме жилья, было ей незнакомо, но это был последний адрес, по которому был прописан ее брат. Номера телефона она не нашла. Эйра позвонила в домофон, и ее впустили.

Открывшую дверь женщину звали Алисой – самая настоящая красавица сорока лет в тонком летнем платье на бретельках.

– Нет, Магнус здесь больше не живет, он съехал прошлой весной.

Эйра бросила взгляд за ее спину, в прихожую, где валялись рюкзаки и кеды – явные признаки наличия детей подросткового возраста. Пахло чистотой и уютом.

– Но я не имею ничего против того, чтобы он оставался прописанным здесь, – продолжала Алиса, – пока не подыщет себе что-нибудь другое. А у вас что, нет номера его телефона?

– Последнего нет.

Алиса указала на небольшую стопку писем на крышке бюро в прихожей.

– Он иногда заходит, чтобы забрать свою почту.

Эйра подавила в себе желание заграбастать сразу всю пачку. Неоплаченные счета, напоминания от кредиторов, угрозы отключить телефон. Из тех, которые чем дольше держишь непрочитанными, тем хуже.

– У вас есть дети? – спросила она.

– О да, два мальчика и маленькая девочка. Они сейчас у отца.

Эйра слегка выдохнула, во всяком случае, детишки были не от ее брата. Хватит и того, что он мать с сестрой редко навещает. Алиса улыбнулась, тепло и слегка неуверенно.

– Может, зайдете? Магнус много рассказывал о вас.

– Спасибо, но мне нужно как можно скорее найти его.

– Это так здорово, что вы полицейская. Это какой же храброй надо быть!

Она хочет поговорить о нем, подумала Эйра, вот почему пытается пригласить меня в гости. Она рада, что он приходит сюда, пусть даже просто забрать почту.

– Возможно, вы найдете его у Рикена, – Алиса взяла рекламный буклет и черканула на полях номер мобильного телефона. – Во всяком случае, Магнус говорил, что собирается пожить у него. Вы ведь знаете Рикарда?

– Да, разумеется, я знаю Рикарда, – сказала Эйра, стараясь, чтобы ее голос звучал невозмутимо, – он все также живет в Стринне?

Она представила себе крытую шифером хибару. Гостиную в подвале, с низенькими диванчиками и стенами, обшитыми сосновыми панелями. Проезжая мимо, по службе или по каким-либо своим делам, Эйра всегда смотрела в эту сторону. И знала, что в домике продолжают жить люди.

– Да, они ж с Магнусом уже тысячу лет как друзья, – сказала Алиса, – зовут друг друга братишками, и все такое. – Ее пальцы взметнулись к предплечью, неосознанное движение, которое заставило Эйру обратить внимание на татуировку в этом месте. Никаких цветочков или сердечек, просто одно голое имя. Красивый и немного вычурный стиль, где одна черточка в букве «М» тянулась дальше и дугой огибала оставшуюся часть имени.

– Любовь приходит и уходит, но дружба остается. Так ведь говорят?

Эйра припарковалась позади ржавого кузова «Вольво Амазон».

По всему участку валялись остовы разбитых машин, некоторые так глубоко ушли в землю, что могли бы пустить там корни. Из окна старого «Форда» свешивались плети обвившего машину хмеля. Пара битых тачек на первый взгляд казались вполне ремонтопригодными, если бы кто-нибудь взялся за них в самое ближайшее время, но Эйра сомневалась, что это случится. Металлолом был символом, фирменным знаком того, кто жил здесь, безраздельно господствуя на своей земле.

Муниципальный совет Крамфорса пытался привлечь внимание общественности к свалкам машин в Норрланде и, твердя о дегенерации сельской местности, заставить правительство вновь ввести плату за металлолом, чтобы подстегнуть население сдавать старье в утиль вместо того, чтобы выбрасывать его где попало, что каралось штрафом.

Рикард Стриндлунд относился к этому несколько иначе. К примеру, как к проявлению собственного могущества. Здесь, на своей земле, он делал что хотел, и плевать ему было, что там другие считают красивым или уродливым, законным или нет. Вы все это завезли, вот теперь и пеняйте на себя.

Она сразу же узнала его расхлябанную походку – широкие шаги и чуть пошатывающееся на ходу тело, словно тростник на ветру. Все та же чарующая улыбка.

– Бог ты мой, Эйра! Сколько лет, сколько зим!

Рикен остановился в трех шагах. Пригладил волосы, щурясь от бьющего в глаза солнечного света.

– Слышал, ты вернулась обратно домой. Ты здесь по заданию легавых или просто так, навестить приехала?

– Я ищу Магнуса. По личному делу, – ответила она.

– Лады.

Он махнул головой, показывая, чтобы она следовала за ним. Имя Рикена значилось в списке известных мелких уголовников округи, которых ГГ на днях таскал на допрос. В базе данных за ним числилось предостаточно: кражи, незаконная торговля, старая драка во время праздника дня Середины лета в Норрфелльсвикене. Она просто никак не могла пропустить его имя.

Рикен остановился у угла дома.

– Как там обстоят дела с убийством того старика в Кунгсгордене? – спросил он. – Повязали уже кого-нибудь?

– Нет еще, – отозвалась она.

– Вот черт, каков подонок! Напасть на одинокого старика. Если бы я узнал, кто это, я бы выколотил из него все дерьмо и преподнес бы вам этого урода на блюдечке с золотой каемочкой. Я твоим легавым тоже об этом говорил.

Знаю, подумала Эйра, знаю я, что ты им там говорил. Она снова шла позади него. Все те же джинсы в обтяжку, как и всегда, жилистое тело и бездна самоуверенности. Ей пришлось ознакомиться с допросом. Если бы Рикен оказался замешан в эту историю, все стало бы куда сложнее. Отношения есть отношения, пусть даже они имели место много лет назад. Минула целая вечность с тех пор, когда она грезила о нем, пока наконец не выросла и не стала достаточно взрослой.

Первый – он всегда первый, и ничто не может этого изменить.

– У нас есть подозреваемый, – сказала она, хотя вообще не должна была ничего говорить, – так что теперь это только вопрос времени.

– Вот дьявол. И кто же это?

– Но тебе-то я точно об этом говорить не буду. – Маленькая смена власти. Незаметная, но все же. Она уже не семнадцатилетняя дуреха, смертельно влюбленная в парня, а полицейская. Следователь. Из Отдела по особо тяжким.

– Да нет, я понимаю, не дурак, – отозвался Рикен.

Магнус сидел, вытянувшись на плетеном садовом стуле, у задней части дома. Протянул руку и сграбастал ее ладошку, но вставать, чтобы обнять, не стал.

– Как там мамка?

– Не особо.

– Случилось чего? – На Магнусе были обрезанные джинсовые шорты и майка, сам загорелый, светлые волосы до плеч. На траве рядом с ним стояла открытая банка с пивом. Эйра ничего об этом не сказала, не говоря уже про запах марихуаны, который, как ей показалось, она совершенно явственно учуяла. Возможно, это просто было тем, чего она ожидала, или, скорее, воспоминанием о запахе. Магнуса в том списке не было. Драка пятилетней давности – вот и все, что Эйра сумела нарыть на него за последнее время, обычная потасовка, до суда дело не дошло, поэтому тот факт, что его фамилию пропустили, служебным недочетом считать было нельзя.

– В последнее время маме становится все хуже и хуже, – сказала она, – и ты это знаешь. От таких заболеваний не вылечиваются.

Эйра уселась в шезлонг, точь-в-точь такой, какой был у них когда-то и который они очень любили детьми. Полосатая материя, натянутая на деревянный каркас, который мог откидываться далеко-далеко назад. В таком шезлонге просто невозможно было сидеть прямо.

– Она вроде ничего так выглядела, когда я был у нее в последний раз, – протянул Магнус.

– И когда же это было?

– Не знаю, может, неделю назад. Мы сидели, пили кофе.

– Она ничего мне об этом не говорила.

– Или две. Недели. Сейчас лето, особо не следишь за временем. – Магнус потянулся за пивной банкой и отпил из нее несколько глотков. Закурил сигарету. – У тебя сейчас отпуск или как?

– Я работаю, – ответила она. – То есть прямо сейчас нет, но в остальном я на службе.

– Тогда нам повезло.

Он рассмеялся. Ей всегда нравился его смех, он был таким заразительным. Когда Магнус смеялся, смеялись все.

– Но, черт возьми, сестренка, на дворе же июль! Они там что, совсем тебя запахали, продыху не дают?

– Мне нравится моя работа, – отрезала Эйра.

Он поднял бровь. Она ожидала язвительных комментариев или разглагольствований на тему, что легавый охотится за шантрапой, в то время как настоящие бандиты разгуливают на свободе – финансовые воротилы и коррумпированные политики, которым власти позволяют творить все, что только их душе угодно, – но их не последовало, потому что из окна кухни ее окликнул Рикен и спросил, не хочет ли она кофе или еще чего-нибудь. Эйра согласилась на кофе и попросила стакан воды заодно.

– Я за рулем, – добавила она, как будто ей обязательно было объяснять, почему она не пьет пиво, когда на дворе лето и все нормальные люди расслабляются на полную катушку. Извиняться за то, что она постоянно бывает такой занудной и обязательной.

– Разве ты не понимаешь, что мама делает над собой усилие, когда ты у нее в гостях? Она не хочет, чтобы ты что-то заметил.

– Но в таком случае чего ты от меня хочешь? Я же не могу приехать к ней и сказать: «Дорогая мамочка, ты куда больнее, чем ты думаешь». Это будет подло.

Пчелы и шмели жужжали вокруг них, им нравилось в дикорастущем саду Рикена, на чистеньком цветочном лугу, спускавшемся к заливу Стриннефьерден, к узкому руслу реки, пробивавшемуся между двух деревень.

Эйра рассказала, как Черстин поздно вечером бродила по поселку. О черных днях, когда их мама не знала, где она и что она, про опасности, которые таит в себе обычный дом, когда уходишь на работу и оставляешь больного человека одного, – все это она вывалила ему.

Магнус стряхивал пепел в пивную банку, пока сигарета не догорела. В банке зашипело, когда он бросил туда окурок. Он снова откинулся назад, небрежно или просто расслабленно, уставился в небо. По небу медленно плыло облако с серебристыми подпалинами.

– Не понимаю, зачем ты вернулась домой, – наконец вымолвил он. – Мать тоже этого не понимает. Говорит, что ты только и делаешь, что ходишь за ней по пятам, как будто она сама себя обслужить не может.

– Она действительно не может.

– Мама считает, что ты должна была остаться в Стокгольме, из тебя там вышел бы толк. Ведь ты же так хорошо училась в школе.

– Перестань. Ты же не слушаешь.

– Я слушаю.

– Это про тебя она спрашивает. Постоянно, – Эйра пожалела, что села на это место, ей захотелось подняться, передвинуться поближе к брату, подойти к нему, может, взять за руку, ущипнуть его, чтобы он проснулся, упасть навзничь на траву и повалить его, устроить небольшую потасовку, защекотать друг друга до смерти – да что угодно, чего они не делали уже больше двадцати лет, но вместо этого она лишь еще глубже погрузилась в шезлонг.

– А как часто ты вообще у нее бываешь? Раз в месяц?

– Ты не можешь заставить ее переехать, пойти наперекор ее желанию.

– Мы, – поправила Эйра. – Ты и я, мы должны сообща решить этот вопрос. Сама она уже не в состоянии принимать подобные решения.

– Каждый человек до самой последней секунды остается хозяином своей жизни, – возразил Магнус. – И отнять это у него никто не имеет права.

– Бывает, что она писает под себя, а еще пугается, когда не понимает, где сейчас находится.

– Может, ей не захочется сидеть среди старичья и смотреть, как поет народный хор из Скансена. Вдруг ей станет там совсем паршиво, а мы уже успеем продать дом и обратного пути уже не будет. Черт подери, разве ты не читала, что там с ними делают, как их запирают и они лежат в обосранном белье и больше не могут никуда выйти?!

– Это где-то в других местах. У нас здесь такого нет. В этом нет необходимости.

– И ты можешь это гарантировать?

– И, кстати, ей нравится народный хор из Скансена. Мы смотрим его по телевизору каждый вторник.

– Серьезно?

Их прервал Рикен, который вышел из дома с щербатой кружкой кофе для Эйры. Про воду он забыл.

– Я слышал, сегодня утром вы замели целую банду в Бьертро, – сказал он и, передав Магнусу новую банку с пивом, открыл одну себе. – И ты тоже была там.

– Давай не будем сейчас поднимать эту тему, – отозвался Магнус. – Ты же знаешь, Эйре нельзя болтать о делах легавых.

Рикен опустился на траву. Насекомые сразу притихли, и все вокруг замолчало. Эйра смотрела на лодку, скользящую по заливу. Ее брат так никогда и не узнал ничего об их отношениях, они держали их в тайне.

– Вы, конечно, сразу делаете свои выводы, – продолжил Рикен, пропуская слова друга мимо ушей, – мол, раз они виноваты в одном, то почему бы им не быть виноватыми и в другом. Вы ведь так думаете.

– Тебе не стоит говорить ей о том, что она думает, – предупредил Магнус.

– Те идиоты хвастались направо и налево, что подожгли дом, так что мне известно, за что вы их взяли. Они оказались слишком глупыми, чтобы держать язык за зубами, но они не пытались прикончить его. Я знаком с отцом двоих из них. Они еще совсем дети.

– Если у тебя действительно есть что рассказать, то будет лучше, если я вернусь сюда снова, но уже с напарником. Или позвоню в участок, – сказала Эйра.

– Вы там у себя не забывайте, что Улоф сделал с Линой Ставред, – напомнил Рикен. – Я лично ничего не имею против того, что горстка сопливых юнцов захотела освободить Одален от этого человека, но закон есть закон.

– Да заткнись ты! – Магнус кинул в него наполовину пустую банку. В голову приятеля она не попала, зато окатила того пивным душем. – Эйра у нас сейчас в гостях не как полицейская, а как моя сестра.

Рикен тоже промахнулся, когда швырнул банку обратно, и принялся слизывать с себя разлитое пиво.

Эйра рассмеялась, глядя на его возню. Ей понравилось, что Магнус встал на ее сторону, подчеркнув при этом, что она его сестра, понравилось, что Рикен хочет ей что-то рассказать, – от всего этого внутри разлилось приятное тепло, желание разделить с ними пиво и воспоминания, смеяться над их дурачествами и откинуться обратно на этот проклятый шезлонг, который зашатался и едва не сложился пополам, когда ей наконец удалось с него подняться.

– Нет, мне пора ехать, – сказала она и поставила чашку на траву, отчего та перевернулась. Кофейная гуща попала ей на туфлю.

– Я навещу мать завтра! – крикнул Магнус ей в спину. – Или послезавтра. Обещаю, я стану уделять ей больше внимания!

– А теперь соберем и подытожим все факты, какие у нас есть, – произнес ГГ, стоя спиной к окну, за которым было небо и каменный город, виднелись новостройка высотой в восемь или девять этажей и карабкавшиеся по склону горы квартиры с террасами.

На этот день в Сундсвалле было назначено совещание. ГГ не объяснил почему, а Эйра и не спрашивала. Просто села в машину и покатила в сторону побережья.

– Все факты о чем? – решил уточнить Боссе Ринг. – Ты сейчас говоришь об убийстве, поджоге или о попытке убийства?

– Обо всем вместе. О каждой разновидности преступления, в которой так или иначе фигурирует фамилия Хагстрём. И молитесь, чтобы скоро нам не пришлось иметь дело уже с двумя убийствами.

– Состояние ухудшилось? – Силья Андерссон подняла голову от экрана своего ноутбука.

– Чье состояние?

– Улофа Хагстрёма.

– Нет-нет, там все без изменений. Он лежит там же, где и всегда, с подключенными к нему шлангами, приборами, весь в белом и без сознания. Коллега из Умео был у него сегодня утром.

– И что говорят врачи?

– Мне перевести?

– С языка медицинских терминов? Хорошо бы.

Улоф Хагстрём все еще находился под наркозом с респиратором на лице после операции. Кровотечение между оболочками мозга за время, проведенное в лесу под деревом, слегка приостановилось, большую часть свернувшейся крови убрали, равно как и кровь из легких. Кроме того, было обнаружено небольшое кровоизлияние в печени. Насколько обширны повреждения, врачи до сих пор не знают. Как не знают, очнется ли он вообще.

– Пацаны отрицают, что преследовали его в лесу, – продолжил ГГ. – Говорят, сами перепугались, когда полыхнуло. Они видели, как он выбежал из дома, после чего удрали оттуда сами.

– Но они подумали о псине, – заметил Боссе Ринг, – не забывайте этого.

Пес примчался невесть откуда. Он совсем свихнулся, когда начался пожар, но двоим парням удалось его поймать. У одного из них на руке остался след от зубов, который он не без гордости продемонстрировал, когда его допрашивали.

– «Мы побоялись отпустить его, – прочитал Боссе Ринг из протокола допроса. – Ведь он мог попасть под колеса машины, да что угодно могло с ним произойти».

– Какие заботливые, – заметила Силья.

Один из мальчишек вызвал пожарных, анонимно, когда вернулся домой. Своим товарищам говорить он об этом не стал. Дело зашло в тупик, когда подняли вопрос о том, кто конкретно кидал в окна бутылки с горючим. Все сваливали вину друг на друга, кроме тринадцатилетнего пацана, который сказал, что это он кидал.

– Поди, видел по «Ютьюбу», как поступают настоящие бандитские группировки, – снова вмешалась Силья, – и взял всю вину на себя, чтобы оградить более старших товарищей от тюрьмы.

– Должно быть, хотел заслужить одобрение своего старшего брата, – тихо проговорила Эйра.

Прежде она много раз бывала в полицейском участке города Сундсвалля, но еще ни разу в той роли, в которой она присутствовала здесь сейчас. В качестве члена следственной группы. Когда она вошла сюда, у нее возникло чувство, что она могла бы остаться здесь. Получить постоянное место службы в Отделе по особо тяжким. Это всего час езды на машине, ей не составило бы труда мотаться туда-сюда, пока не решится вопрос с мамой.

– Или это действительно был он, – сказал Боссе Ринг.

Общий вздох пронесся по комнате – тяжесть вины четырех подростков, преступивших черту.

– Но они могут рассказать нам правду о нападении в лесу, – продолжил ГГ и кивнул следователю, ответственному за осмотр места преступления. Он сам попросил его прийти.

Работу весьма облегчало то обстоятельство, что они были избавлены от необходимости сидеть и искать результаты анализов в своих компьютерах. Возможность видеть друг друга за одним столом – такое случалось не каждый день.

– Необычное место преступления, я бы сказал, – заговорил Костель Арделеан, подключая свой ноутбук к сети. – Как говорится, век живи – век учись.

На экране проектора появились снимки поваленного бурей дерева. Накануне поздно вечером полиция прислала туда лесничего, чтобы тот изучил буревал: поверхность спила на стволе, характер отмирания древесины, общий вес, и оценил вероятность того, что падение дерева носило естественный характер. Костель показал, что самые мощные ветви и макушка были спилены, равно как и у множества других деревьев, поваленных во время ураганных ветров весной. Кто-то был там и промышлял насчет дров. Таким образом, центр тяжести сместился, и упавшее дерево смогло снова вернуться в исходное положение, чему в немалой степени посодействовал вес тела Улофа Хагстрёма, когда тот падал.

На данный момент кое-какие части дерева были выкопаны и отправлены на дальнейший анализ.

– Очевидно, такое бывало и раньше, – сказал Костель, – во всяком случае, в 2013 году в Блекинге имел место похожий эпизод, закончившийся смертельным исходом. В особенности это опасно, когда из почвы поднимается мерзлота и земля размягчается во время весенних дождей.

– Черт возьми, да такое сплошь и рядом происходит в природе, – заметил Боссе Ринг.

– Выходит, это буревал нанес ему повреждения головы? – спросил ГГ и случайно пнул Эйру под столом. Та поджала ноги. ГГ, кажется, ничего не заметил.

– Вполне возможно, – согласился Костель. – По словам судебного медика, рана стала результатом сильного удара крепкой веткой. Следы крови на корнях подтверждают это. Кроме того, в ране присутствуют частицы коры.

Во время короткой паузы, последовавшей за этим, Эйра вспомнила слова Рикена о пожаре и подростках. С технической точки зрения картина подтверждала то, что сказали сами мальчишки. От нее больше не требовалось копаться дальше в этом деле, и тем самым она была избавлена от необходимости примешивать сюда некоторые эпизоды своей биографии, которые шли вразрез с чистотой, царившей в этой комнате. Ясностью. Очевидным выбором в пользу закона.

Она откинулась на спинку стула и вытянула ноги, позаботившись о том, чтобы не задеть чужие.

– Как бы то ни было, прямо сейчас по данному делу нам не остается больше ничего, кроме как ждать. Результатов анализов и когда очнется Улоф, если он очнется. Подростки все равно признались, что они были на месте и отправились туда с целью свершения поджога.

– Какая-то запутанная история получается, – проговорил Костель Арделеан. – Два отдельных расследования, но одно и то же место преступления, хотя обстоятельства в каждом случае совершенно разные. Отец и сын. Дом и руины.

– Несомненно, – согласился ГГ.

И тем самым они перешли к расследованию убийства.

Теперь у них оставались всего сутки, потом прокурор должен будет потребовать ареста Трюггве Нюдалена, если им, конечно, удастся найти для этого основания.

– Но тогда нам придется ехать в Хэрнёсанд и пробираться через все эти арки металлодетекторов, снимать с себя ремни и опустошать карманы от мелочи всякий раз, когда нам понадобится задать вопрос.

– Да кто сейчас в карманах носит мелочь? – удивилась Силья.

Если бы у них даже имелось достаточно поводов для задержания, место преступления все равно сгорело дотла. У них были только отпечатки пальцев, которые доказывали, что Нюдален бывал в доме, но не уточняли когда. Судмедэксперты сообщили все, что имели сообщить, тело Свена Хагстрёма могло быть передано родственникам.

Трюггве Нюдален настаивал на своей невиновности. Он, может, и плохой человек, но со своим соседом не ссорился.

– Хорошо. Что в таком случае мы имеем? Прежде всего теоретический мотив. Свен Хагстрём узнал, что его сосед был судим за изнасилование, и Нюдален был вынужден заткнуть его.

– Нам известно, что Свен угрожал ему? – задала вопрос Силья, которая не успела ознакомиться со всеми материалами по делу. – Я не вижу ничего, что бы это подтверждало.

– Единственное, что мы знаем наверняка, – тут ГГ повернулся к Эйре, – это то, что Свен оказался в курсе, что в округе есть преступник, осужденный за изнасилование, и попытался разузнать об этом побольше. Но удалось ли ему это?

– Вполне возможно, – кивнула Эйра. – Он читал газетные статьи об изнасилованиях – судя по всему, он нашел то, что искал. Его бывшая подруга подтверждает, что он изменился за последнее время.

Она и сама слышала, насколько натянуто это звучит. То, что представлялось ей незыблемым пару дней назад, было ли оно таковым на самом деле? Или она просто пыталась воссоздать некий узор, предполагаемую картину, которую получаешь, когда полагаешься на хромоногую правду?

Нет, Свен Хагстрём точно знал. Уж больно много всего собралось, чтобы это было простой случайностью.

– Есть еще одна вещь, которую я хочу вам показать, – сказал Костель Арделеан. Он понажимал на кнопки, и изображение буревала на экране проектора сменилось фотографией охотничьего ножа. Тот самый нож, который был изъят из оружейного шкафа подозреваемого Нюдалена. Длина лезвия соответствовала глубине раны, равно как и форма ножа. Ответственный за осмотр места преступления следователь обстоятельно рассказал о модели, рукояти из повислой березы и дуба со вставками из кожи, лезвии, которое было хорошо наточено и чуть погнуто, и прежде всего о незаметном невооруженному глазу следе высохшей крови между лезвием и рукоятью. Подобный след может остаться, даже если хорошо вычистить нож.

– Анализ ДНК еще не готов, но уже сейчас мы можем утверждать, что это не кровь человека.

– Лося? – предположил ГГ и покачался вместе со стулом. – Или он завалил медведя? Не хотите ли сказать, что кровь может быть датирована сентябрем прошлого года?

Именно в это время года разрешалась охота на лосей в этой части страны, в отличие от многих других регионов, где охотничий сезон начинался в июле.

– Скоро мы получим ответ на этот вопрос.

– А возможно, чтобы эти крохотные следы… э-э-э… не человека, остались, даже если бы ножом снова пользовались и очень тщательно после этого вычистили?

– Все зависит от того, насколько точно удастся это определить.

– Зачем запирать оружие убийства в своем собственном оружейном шкафу? – задала вполне резонный вопрос Силья.

– Чтобы его отсутствие не бросалось в глаза, – предположил Боссе. – Человек без охотничьего ножа вызовет больше подозрений, чем с ножом, во всяком случае, к северу от Дальэльвена.

Наступила тишина. Последний бутерброд с сыром был съеден. После убийства Улофа Пальме понятие «орудие убийства» приобрело в шведском языке дополнительный смысл. Многолетние поиски, на протяжении десятилетий. Каждый полицейский и большинство сограждан понимали, что убийство могло было быть раскрыто, если бы только у них на руках оказалось орудие убийства. Это была незаживающая рана, свидетельство того, что Швеция изменилась. Страна, где, застрелив премьер-министра, можно избежать наказания. Где больше нет настоящего покоя и безопасности.

– Так куда же он дел нож, выбросил в реку или закопал? – спросил ГГ.

– Если бы не подростки, я бы сказал, что это Нюдален поджег дом, чтобы уничтожить следы, – заявил Боссе Ринг. – Мне не дает покоя, что пожар случился именно той ночью, как раз перед тем, как мы задержали его.

– Может, он знал кого-нибудь из мальчишек и решил их подговорить? Мы вообще проверяли, откуда к ним пришла эта идея насчет поджога?

– Говорят, из «Фейсбука».

– Может, стоит выяснить это поподробнее?

– Да там полно подобных идей. С тех пор, как мы выпустили Улофа Хагстрема на свободу, народ по-всякому изгаляется в своих попытках придумать самый лучший способ отомстить ему.

– Кто мог знать, что мы вышли на след Нюдалена?

ГГ повернулся к Эйре, она задумалась и почувствовала себя неуютно. Неужели это она каким-то образом проболталась, но нет, она не могла такого припомнить. Единственное, что она сделала, это назвала имя Нюдалена одному своему старому коллеге, который безвылазно сидит в своей избушке и делает вид, что наслаждается выходом на пенсию.

– Оттуда довольно далеко до реки, – проговорила она наконец, – не думаю, что он решил бы утопить нож в воде.

– Там та еще чаща, – согласился с ней Боссе Ринг, – к тому же он спешил, ведь было обычное будничное утро, он с кем угодно мог столкнуться. Его жена была дома. Она готова костьми лечь на его защиту.

– Немного расходятся их версии относительно того, чем они занимались в то утро, – заметила Эйра, – но при этом один находился дома, а другая в пекарне. Трюггве вполне мог ненадолго отойти, а потом вернуться, и его жена ничего бы не заметила, если он, конечно, не воспользовался тропинкой, проходящей как раз мимо пекарни.

– Так, нам нужна карта, – решил ГГ.

Кто-то нашел карту местности и вывел ее на экран проектора. Снимок бродил туда-сюда, так что они сначала ненадолго зависли севернее Емтланда, прежде чем им удалось увеличить изображение Кунгсгордена и его окрестностей.

Эйра пыталась соотнести карту со своими воспоминаниями о характере ландшафта в данной местности. Дом Нюдаленов располагался несколько выше дома Хагстрёмов, и между ними по большей части был только лес. Ели и отдельные сосны, довольно много осин. Черничник и брусника. Там и сям выходящие на поверхность скальные породы – слой почвы там не мог быть слишком глубоким. За исключением автомобильной дороги, которую они вполне логично могли исключить, существовала еще колея, проложенная мопедами, и несколько наполовину заросших тропинок, которые не были видны со спутника.

– Ладно, – сказал ГГ, – насколько смогу, постараюсь прочесать лес с помощью металлоискателя.

Боссе Рингу тоже требовалось попасть в Крамфорс, но отправились они туда на разных машинах. Благодаря чему Эйра смогла по-быстрому заскочить домой в Лунде – достать что-нибудь из морозильника на ужин, – чтобы потом можно было спокойно работать.

На столе в кухне стоял букет свежих роз. Из тех, что продаются в супермаркете «Кооп» или «Товарах для дома», на нем даже обертка осталась.

– У тебя были гости, мама?

Черстин просияла.

– Так Магнус же заходил! У него все замечательно, нашел себе новую работу и вообще. Я ему сказала, чтобы он как-нибудь заглянул к нам вместе с малышами.

Ее взгляд переместился на фотографии, висевшие в рамочках на стене. Ее внуки. Снимки из детского сада, когда они еще жили в Крамфорсе, до того как его бывшая девушка получила работу в Гётеборге и уехала отсюда.

Несколько новых снимков красовались на дверце холодильника – должно быть, это мама детей их прислала.

Эйра подняла букет и сняла с него целлофановую обертку, сорвала пару увядших листьев. По крайней мере Магнус сдержал свое обещание и навестил маму.

Она нашла упаковку с лазаньей и разогрела ее в микроволновке. Отклонила звонок с неизвестного номера и решила, что ничего страшного не случится, если она немного посидит с мамой. Возможно, действительно не стоило торопиться устраивать Черстин на проживание в приют для престарелых. Может, им удастся справляться еще какое-то время, если они с братом будут делать это вместе.

– Видела, какие красивые цветы принес Магнус?

Чертсин поправляла букет в вазе, повторяя эту фразу раз за разом. Они немного посидели, пока Эйра не почувствовала, что ей пора ехать. И только сев в машину, сообразила, что такой радостной она не видела свою маму уже давно.

Она как раз проезжала по гребню моста Сандёбру, когда мобильный ожил снова – на этот раз звонил Боссе Ринг. Он был уже в Кунгсгордене, где они с Эйрой собирались встретиться. Чтобы «взять в оборот супругу», как выразился ГГ.

Заставить Мейан Нюдален повторно рассказать, чем они с мужем занимались в то утро, поминутно, и по возможности обнаружить прорехи в ее упорной защите мужа.

– Я буду на месте через пятнадцать минут, – сказала Эйра и прибавила газу.

– Не спеши, – осадил он ее. – Все равно дома никого нет. Я дозвонился до их сына – она уехала к своей кузине в Эвик.

– Поедем туда?

Боссе Ринг немного поколебался с ответом.

– Я объяснил ему в своей дружелюбной манере, что мы просто хотели с ней немного поговорить. Так что не будем ее преследовать, лучше заедем к ней завтра с утра пораньше.

Эйра притормозила возле пустого кемпинга и задумалась, как ей лучше всего сейчас поступить. Отправиться в участок и сесть за компьютер, с которого у нее был доступ ко всем материалам расследования, или есть кто-нибудь, с кем ей следует поговорить?

Маленькие желтые деревянные домики покосились от времени, краска с них слезла, многие из них просели. Все же был какой-то шарм в начале шестидесятых, когда народ увлекался туризмом и жил в таких вот хибарках, хоть они и располагались в довольно неказистых местах – например, возле железобетонного моста, между съездами со старой трассы Е4.

Эйра проверила телефон – два пропущенных звонка, пока она сидела и слушала, как мама расхваливает розы.

Один звонок был сделан с мобильного Августа. Второго номера она не знала.

Эйра позвонила по второму.

– Алло. Рулле слушает.

Старый приятель Свена Хагстрёма со времен его работы на сортировке бревен, Рулле Маттссон из Сандслона.

– Вы уже повязали этого субчика? – спросил он. – А то еще и дом сожгли. Свен, бедняга, должно быть, в гробу переворачивается – ведь это же был дом его родителей! Хотя он еще и не похоронен. Вы ведь знаете, что он не был верующим?

– С похоронами придется немного повременить, – сказала Эйра. – Вы поэтому звонили?

– Не совсем, – прозвучало в ответ. – Вы искали председателя охотничьего клуба, но у него в мае случился инсульт, поэтому его жена попросила меня связаться с вами. Если будет что-то важное. Вот я и звоню, нельзя же игнорировать полицию.

– А вы тоже состоите в этом клубе?

– Должно быть, теперь я возьму руководство им на себя. Если с этим инсультом совсем все будет плохо.

Он произносил слово «инсульт» по буквам и с долгим «у».

Эйра открыла дверцу машины и вышла. Трава на кемпинговой площадке была аккуратно подстрижена. Хозяева зачастую заботились о таких вещах, пусть даже домики пустовали уже много лет и успели прийти в упадок. Забросить лужайку – последнее дело, после такого на домике можно окончательно ставить крест.

– У меня есть к вам несколько общих вопросов, – начала она, – касательно охотничьего снаряжения.

– Задавайте смело.

– Охотничьи ножи, к примеру.

– Да?

Полиция не сообщала, каким именно орудием было совершенно убийство, но это еще ничего не значило – наверняка кто-то все равно пронюхал и поползли слухи. А если и нет, то он понял все сейчас, когда она спросила.

– У вас у всех в клубе имелась примерно такая же модель? – Эйра и сама слышала, насколько глупо это звучит, но Рулле ответил, что да, есть пара оружейных заводов, изделиями которых пользуются большинство членов клуба. Чаще всего их можно купить в скобяной лавке «Железо Нюланда».

– А если, скажем, нож затупился, вы идете и покупаете такой же новый?

– Нет, черт возьми, я его точу, – проворчал Рулле Маттссон.

– Сами?

– Ну да, или у Харри в «Железе Нюланда».

Ну, конечно.

– И все, кто ходит с вами на охоту, пользуются своими собственными охотничьими ножами, так? – На редкость глупый вопрос. Само собой, чьими же еще? Чтобы это понимать, вовсе не обязательно быть родом из лесных краев, но она была женщиной, поэтому подобный вопрос оказался для нее вполне простителен.

– Да, да, – терпеливо ответил Рулле, – ведь нельзя же просто так торчать в лесу, не имея возможности разделать лося и снять с него шкуру. У некоторых для таких случаев припасен отдельный нож, кроме него бывает нож для мелкой дичи и еще один, чтобы потом резать колбасу у огня, но я обычно говорю, что это необязательно – всякие там безделушки еще не делают из человека настоящего охотника.

– То есть нужно уметь хорошо обращаться с ножом?

– Это также важно, как и умение метко стрелять. Из уважения к зверю. Нельзя подолгу копаться в туше и кромсать как попало.

– Трюггве Нюдален состоит в вашем охотничьем клубе?

Несколько секунд паузы. В СМИ он до сих пор фигурировал как «мужчина пятидесяти девяти лет», но завтра состоятся переговоры по поводу ареста, и тогда им вряд ли удастся дальше скрывать его имя. Если эта новость уже не распространилась по округе, как это обычно бывает. О том, что он задержан и находится под охраной.

– Да, да, – сказал Рулле Маттссон, – они оба в нашем клубе.

– Оба?

– Ну да, он и его жена.

– Мейан?

– Не удивляйтесь так. Мы вполне допускаем женщин в нашу компанию. Вначале, конечно, были возражения, но я всегда говорил, что бабы не хуже нас, мужиков, умеют стрелять – главное, заставить их молчать во время выслеживания дичи.

И он слегка рассмеялся своей шутке. Эйра вдохнула аромат скошенной травы. Порыв ветра заставил ее поежиться, несмотря на то что он был теплым и мягким.

– Вы, случаем, не помните, кто-нибудь из них разделывал лося прошлой осенью?

– Ну-у-у, – протянул Рулле, – я точно не знаю. У нас, конечно, есть журнал клуба, но он лежит дома у Суне, у того самого, которого свалил инсульт. Но, погодите-ка, случаем, не Мейан ли завалила одного тогда? Ведь есть еще завистники, которые продолжают считать, что женщинам не место на охоте, то и дело слышишь ворчание, когда кто-нибудь из них затмевает нас, мужчин, но было ли это осенью или в позапрошлом году… Нет, вот так сразу не скажу.

Эйра поблагодарила за звонок и тут же набрала ГГ.

– У них два охотничьих ножа, – сообщила она и поведала, пусть и несколько многословно, об охотничьем клубе, различных типах ножей и конкретно о том, который требуется, чтобы снять шкуру с лося. – Так что в оружейном шкафу с таким же успехом может лежать нож жены.

– Ну теперь-то он у нас в руках, – плотоядно отозвался ГГ.

И, попросив ее не класть сразу трубку, без всякого перехода сказал:

– Надеюсь, ты все хорошенько обдумаешь, когда у нас в отделе в следующий раз освободится место.

Август ждал ее в обеденной комнате, несмотря на то что сегодня у него был выходной день.

Он проглотил остатки готового грибного супа от «Феликса», прямо из упаковки, и встал.

– Идем, – сказал он.

Кто-то распахнул окно, несмотря на работающий кондиционер. Эйре стало жарко. Уже слишком много дней они просто сталкивались в коридоре и в дверях, не вспоминая о том, что случилось между ними.

– Я тут все сидел, читал этот бред, – говорил между тем Август, включая свой личный ноутбук, – по вечерам, значит, в нерабочее время.

Эйра поглядела на светящийся экран. На нем была открыта страница с обсуждением из «Фейсбука», где пользователи призывали отчекрыжить хук Улофу Хагстрёму, та самая страница, которую он уже показывал ей раньше. Давно, неделю или две назад? Время бежит по разным беговым дорожкам, и с тех пор, как она оставила его голым в постели номера отеля «Крамм», минула целая вечность.

«Запихать ему бейсбольную биту в анус. Гнать его до самых границ страны».

Те же комментарии, что появлялись в ленте новостей у подозреваемых в поджоге подростках, в их мобильных телефонах и компьютерах.

– Тебе в самом деле больше нечем заняться по вечерам, кроме как этим? – спросила Эйра.

– Я открыт для предложений, – улыбнулся Август.

Эйра не отрывала глаз от экрана. Беседа обновилась с тех пор, как она видела ее в последний раз. Теперь речь в ней шла и о сожженном доме Улофа Хагстрёма – всеобщее ликование и размахивание поднятыми вверх большими пальцами.

Жаль, что он сам не сгорел, написал кто-то.

Как только снова покажется, обязательно сгорит.

Эйра вздрогнула, когда увидела снимок пожарища. Должно быть, его сделали с утра пораньше. Там даже пожарная машина еще стояла. Огонь продолжали тушить, заградительная лента все еще была на месте.

– Мне кажется, я нашел источник, – произнес Август.

Он увеличил на экране какой-то снимок. Белокурые, развевающиеся на ветру волосы, радостное лицо – Софи Нюдален с детьми и Патриком рядом, сидящая в лодке на реке.

– Ты серьезно?

– Конечно, их может быть много, тех, кто все это начал, но она определенно из их числа.

Август указал на время и дату публикации первого снимка Софи в сети. Это случилось вечером, после того как Улофа Хагстрёма освободили из-под ареста. Софи Нюдален выложила на своей странице фотографию, на которой он выглядел как темная тень в окне.

– Я все думал, откуда такая оперативность. Откуда берутся подробная информация, фамилия, его старое преступление, точный адрес.

Он продолжал говорить дальше, а Эйра тем временем ухватила мышку и принялась просматривать обсуждение, которое создала молодая жена Нюдалена, смотрела, как в этой женщине постепенно нарастает ненависть и как все более грубой становится ее речь.

– Я одолжил аккаунт, чтобы отмотать все это назад, – сообщил Август.

– У своей девушки?

– Гм.

– Она определенно доверяет тебе.

– Я ей сказал, что, возможно, она нарушила закон, когда взялась распространять это, поэтому теперь должна сделать все, чтобы помочь полиции. Если не мне, то следователю из особо тяжких.

На Эйру Август не глядел, но она все равно поняла, что он улыбается. Несмотря на то что напарник сидел к ней почти спиной и она видела в основном лишь его затылок, на котором слегка поблескивал пушок отрастающих волос.

– А с ним шутки плохи, – добавил он.

Август изучил участников форума вдоль и поперек, через мириады нитей, которые возникали то здесь, то там. Эйра смотрела, как мелькают несвязные комментарии, время от времени замирая на экране, когда ее напарник хотел заострить на чем-то ее внимание или просто перейти по ссылке в следующее место. Одна запись привлекла его внимание. Нашелся все-таки кто-то, у кого была своя башка на плечах.

Вы все здесь, как стадо баранов, куда вас погнали – туда и бежите, писал неизвестный.

Как насчет того, чтобы хоть немного подумать собственной головой?

Вы читали «Козла отпущения»? Ах нет, простите, о чем это я?

Вы вообще читать-то умеете, дегенераты чертовы?

И следом длинная колонка выпадов в сторону того, кто осмелился выступить против большинства.

Август откинулся назад, посмотрел в распахнутое окно на небо.

– И знаешь, сколько здесь таких, кто имеет отличное от других мнение? – спросил он. – Не то чтобы я вел счет или все читал, но можно предположить, что таких меньше одного процента. Ну и где здесь гуманность, скажи мне на милость?

– На самом деле это еще ни о чем не говорит, – возразила Эйра. – Люди делятся подобными вещами лишь с теми, кто с этим согласен. Те же, кто думает иначе, удаляют это из своей ленты новостей. Кто не может – сворачиваются, уходят, блокируют тех, кто им не нравится, если только кто-нибудь другой не заблокировал их первыми. Ты их просто здесь не видишь.

Август положил руку на спинку ее стула.

– Как бы то ни было, я надеюсь, Софи Нюдален ответит за это, – сказал он.

– Мы-то думали, что она сбежала оттуда ради детей, – проговорила Эйра, чувствуя его руку, которая находилась где-то позади нее, – но она, конечно, испугалась из-за пожара. Поняла, должно быть, что натворила.

– Подстрекательство, как минимум, – согласился Август.

– В таком случае остальные тысячи пользователей сети – соучастники.

– Я разговаривал с одним из мальчишек, которые участвовали в поджоге. Они бы никогда не узнали об этом самостоятельно, их еще даже на свете не было, когда убили ту девушку. Они существуют в мире компьютерных игр, мало интересуясь реальной жизнью. И не окажись этого в сети, ничего бы не было.

Эйра сомневалась, что ей стоит так долго находиться в опасной близости от него. Это будило в ней фантазии, волю которым она давала лишь по вечерам, засыпая в своей постели. Бывало, что она и просыпалась с ними.

– Я обсужу это с ГГ, – сказала она, по-прежнему подумывая о том, что надо бы уже вставать. – Возможно, эксперты по соцсетям из Сундсвалля тоже это обнаружили – честно говоря, не знаю.

– Выходит, факт клеветы налицо?

– Нужно, чтобы Улоф Хагстрём вышел из комы, поднялся с больничной койки и сделал заявление в полицию.

– Черт, – выругался Август.

– Спасибо, – сказала Эйра.

– За что?

– За то, что ты этим занимаешься. Пусть даже это несколько сомнительно, с полицейской точки зрения.

– А что не так?

– Аккаунт твоей девушки?

Она позволила себе лишь совсем крохотную улыбку в ответ на его.

Тем же вечером полицейские обнаружили мусорный мешок. Без одиннадцати минут десять, когда облака на небе начали окрашиваться в розовые тона. Закопанный на глубину десять сантиметров, рядом с несколькими каменными глыбами, чем-то напоминающими детей лесного гнома из сказки Эльзы Бесков.

Плоский камень покоился на круглом камне, почти как шляпа. Оба заросли серым мхом. Рядом резво бегали муравьи, воздух звенел от мошкары.

Черника почти поспела.

– Вы даже не представляете, какой хлам здешний народ закапывает в этих лесах, – произнес парень по имени Юнас, входивший в группу поиска.

Он был одним из двух полицейских-стажеров, которые прибыли сюда из Сундсвалля. Кроме них в прочесывании местности принимала участие еще одна уроженка этих краев, женщина-следователь, с которой Эйра была поверхностно знакома. Также они воспользовались помощью нескольких добровольцев из охраны поселка, которых, однако, сейчас попросили покинуть место.

Полицейским не хотелось, чтобы лишние люди ходили вокруг и затаптывали следы.

Стажер показал на полянку рядом с колеей для мопедов, куда народ сбрасывал все что ни попадя. Ржавые запчасти от сельскохозяйственных машин. Колеса велосипедов. Пара сломанных грабель и цепь от бензопилы, гнутая арматура, старая газонокосилка. Еще там валялись череп косули, целая куча пустых бутылок и дырявый футбольный мяч.

Черный мусорный мешок по-прежнему лежал там, где его нашли. Один из сотрудников осторожно приоткрыл его с помощью ветки, так что стало видно содержимое.

Что-то черное или, скорее, темно-синее, из крепкой ткани. Похоже на одежду. Вроде рабочего комбинезона.

И желтая резиновая перчатка.

– Мы не знаем, есть ли здесь вторая, – сказал стажер, – не рискнули копать вокруг слишком сильно.

– Отличная работа, – похвалила Эйра. Из следователей по расследованию убийств она первая прибыла на место. Боссе Ринг, когда ему позвонили, уже успел откупорить бутылку с вином в своем гостиничном номере, но собирался приехать, как только поймает такси.

– Он был прикрыт хворостом и палой листвой, довольно небрежно, но достаточно, чтобы скрыть следы того, что здесь недавно копали, – объяснил стажер.

Эйра присела на корточки и осторожно потыкала веткой в пластиковый мешок, чтобы расширить входное отверстие.

Рукоять из разных пород деревьев. Повислая береза и дуб, подумала она, со вставками из кожи. Лезвие ножа было слегка погнуто, чтобы было сподручнее снимать шкуру с убитого лося.

Эйра встала.

– Хорошо, – сказала она. – Теперь надо огородить этот участок.

Лес в этом месте был довольно густым. Многие ели выглядели мертвыми, нижние их ветви были сухими и покрыты серым лишайником. Эйра сделала пару шагов в сторону и различила среди деревьев красные бревенчатые стены и окно с белым наличником.

Отсюда до пекарни Нюдаленов было, самое большее, метров двадцать.

– Да ведь все ножи похожи друг на друга.

Мейан Нюдален совершенно спокойно сидела в комнате для допросов. Ее взгляд был прикован к лежащему на столе снимку, распечатанному на принтере.

– Он может кому угодно принадлежать.

– Точно такой же нож мы обнаружили в вашем оружейном шкафу. Марки «Хелле», изготовлен в Хольмедале. Вы одновременно их покупали?

– Как я могу помнить такие вещи? У нас было много охотничьих ножей.

– Вы узнаете это? – спросила Эйра и положила рядом вторую распечатку. Одежда, которую они нашли в лесу.

– Рабочий комбинезон, – сказала Мейан.

– У вашего мужа есть такой?

– Я точно не знаю, такой же или нет, но что-то такое он, конечно, надевает, когда строит, красит или делает еще что-нибудь по хозяйству.

– И где он обычно его хранит?

Мейан почесала затылок.

– Кабы я знала… Может, в сарае?

Комбинезон был самый обычный, такой можно купить в магазине строительных материалов или заказать по интернету. Скорее всего, в лавке скобяных товаров «Железо Нюланда» его тоже можно было приобрести – прямо сейчас один из сотрудников проверял такую возможность. Большого размера. Изрядно поношенный. Пятна краски и, возможно, не только краски.

Эйра выложила на стол снимок резиновой перчатки.

– Все вместе мы обнаружили за пекарней. В восемнадцати метрах от домика. Вы сказали, что в то утро находились там. Видели кого-нибудь в лесу поблизости?

– Ох, у меня было столько дел… А вы хотите сказать, что там кто-то был?

Боссе Ринг наклонился вперед. За все время он не проронил ни слова. Он сам предложил, чтобы допрос вела Эйра. Вроде как женщине легче открыться перед другой женщиной, перестать воспринимать всех в штыки. Эйра сомневалась в его правоте. Она нередко замечала, что у мужчин зачастую наивное представление о женщинах, якобы они сделаны из более мягкого материала.

У Мейан Нюдален не дрожал предательски голос, она не колебалась, когда ее попросили еще раз рассказать, каким именно образом они наводили порядок в доме перед приездом внуков. Когда она говорила, в ее голосе сквозило даже что-то упрекающее, как будто она не верила, что полицейские действительно понимают, как много на самом деле нужно было сделать.

Чем-то Мейан напомнила Эйре женщин, с которыми она выросла, бабушек по отцу и матери и многочисленных тетушек, которые твердой рукой вели хозяйство и чей суровый непререкаемый тон полностью исключал всякую возможность усомниться в правильности их знаний.

Нет, она не видела, чтобы кто-то закапывал что-то в лесу.

– Как думаешь, она врет? – спросил Боссе Ринг, когда они поднимались обратно на верхний этаж полицейского участка. Через окно было видно, как Мейан села в свою машину и задом выехала со стоянки.

– Врет, – отозвалась Эйра, – но, возможно, сама не знает где.

– Это сколько же дерьма может вмещать в себя одна семья? – поразился ГГ, когда узнал, кто именно стоял за травлей Улофа Хагстрёма.

– Поезжай в Стокгольм, – сказал он погодя Эйре. – Пусть малышка Софи знает, что мы знаем. Покажи ей руины дома и – почему бы и нет? – снимок, на котором видно торчащую из-под дерева ступню этого бедолаги, чтобы она зарубила себе на носу, если вздумает в следующий раз делиться своими ничтожными мыслишками в «Фейсбуке». Пусть Софи Нюдален знает, что теперь мы следим за ней, даже если ей придет в голову выложить снимок праздничного ужина. И запиши все на диктофон.

Сам ГГ собирался встретиться с прокурором, чтобы обсудить с ним срок окончания слушания о заключении подозреваемых под стражу. Время для этого уже пришло.

– И еще, – добавил он, – будь с ней полюбезнее. Я хочу знать, что еще за секреты таятся в этой семье, о чем они шепчутся в своих спальнях.

Когда поезд отошел от вокзала в Крамфорсе, Эйра закрыла глаза и позволила себе отключиться. Есть что-то особенное в путешествии по железной дороге, в том, как, находясь на полпути от одного пункта к другому, ты не можешь ни на что повлиять. Ей даже не пришлось мотать себе нервы в переговорах со службой по патронажному обслуживанию престарелых или звонить какой-нибудь соседке. Магнус сразу откликнулся на ее сообщение. Он приглядит за матерью, может, даже переночует там.

Пьянящий аромат свободы.

Эйра ехала в пустом купе, с телефоном, поставленным на беззвучный режим, но ощутила вибрацию от входящего сообщения. ГГ писал, что Трюггве Нюдален арестован.

К северу от Гэвле телефон снова завибрировал. Пришло седьмое сообщение от Софи Нюдален.

«Может, будет лучше, если мы встретимся где-нибудь вне дома?» – писала она.

«Разумеется, – ответила Эйра. – Где вы предлагаете?»

Это был уже третий раз, когда Софи хотела поменять место их встречи. Что указывало на тревогу или нервозность. Возможно, на чувство вины.

Сначала они договорились встретиться у нее дома, в районе с частными домами в пригороде столицы. Потом Софи посчитала, что будет лучше, если они пересекутся в известной кондитерской в центре, ведь тогда Эйре не придется пересаживаться на пригородную электричку, и, кроме того, там подают ужасно вкусные бутерброды с креветками. Теперь же она решила, что будет лучше встретиться в летнем кафе на набережной Норр Мэларстранд, «потому что сейчас такая хорошая погода».

«Хорошо, встретимся там».

В ответ пришло изображение поднятого вверх большого пальца и смайлик, словно они были двумя подругами, которые решили попить кофе на солнышке и поболтать.

Поезд прибыл точно по расписанию в 14.38.

Она почти позабыла, каково это оказаться в людской сутолоке. Хаос из звуков, которые, смешиваясь, разносились эхом под сводами огромного стокгольмского Центрального вокзала, запах пота и свежеиспеченных булочек с корицей, азиатской лапши из ларьков, которые повылезали как грибы после дождя, с тех пор как она была здесь в последний раз.

Эйра пешком дошла до плавучего ресторанчика, расположенного на понтоне. Пока ждала, успела услышать речь как минимум на семи иностранных языках. Спокойное покачивание на волнах, расходящихся от лодок в заливе Риддарфьерден, анонимность места, где многие были проездом и никого не знали. Было время, когда Эйре нравилось жить в большом городе, пусть даже квартирка, которую она снимала, находилась довольно далеко от центра.

– Простите, что опоздала.

Софи Нюдален скользнула на свое место за столиком в тот момент, когда Эйра начала сомневаться, что она вообще придет. Брюки из тонкой ткани свободного покроя и белоснежно-белая, трепещущая на ветру блузка.

– Нужно было найти место, где я смогу оставить детей. Патрик прервал свой отпуск. Он плохо себя чувствует, когда ему нечем заняться. Вы должны понять, для нас это было тяжелое время. Я возьму только бутылку воды. Газированную. Хорошо бы с лимоном.

Когда Эйра вернулась обратно с газировкой и четвертой чашкой кофе для себя, на ее место уже успела сесть настырная чайка. Софи пригнулась, когда птица перелетела на следующий столик.

– Все это так ужасно, – сказала она. – Словно смотришь кино, к которому ты все же в какой-то мере причастен, – если вы понимаете, о чем я. Патрик рассказал, что его отец сделал с той девушкой, но больше на эту тему он говорить не хочет. Мне, во всяком случае. На моей памяти Трюггве ни разу не причинил никому вреда. И близко ничего похожего не было. Вы в самом деле думаете, что это он виновен?

Эйра включила в своем телефоне диктофон и сделала вид, что хочет узнать побольше о семье Нюдаленов.

– А вы сами как думаете?

Софи смахнула упавшую налицо прядь волос и поменяла позу на низеньком диванчике.

– Мне тошно делается при мысли о том, что натворил мой свекор, когда был молод, – сказала она. – Как подумаю об этом, так сразу вижу его старое тело – он любит расхаживать по дому в одних трусах. Неужто можно так сильно обмануться в человеке? Ведь, по сути, на его месте мог оказаться кто угодно, – Софи сделала сдержанный жест в сторону остальных посетителей ресторанчика, которые сидели вокруг, утопая в низких диванах. Эйра отметила несколько парочек, которые еще не стали настоящими парами, в их разговорах ощущалась некоторая напряженность, да и улыбались они слишком часто, явно думая о том, как выглядят со стороны, что всегда бывает на первом свидании.

Своего свекра Софи Нюдален всегда считала добрым, но немного замкнутым и нелюдимым типом. Особо откровенничать он не любил, но она считала, что на севере все мужчины такие.

– Вот с Мейан было сложнее, я ее даже побаивалась поначалу. Вы не представляете, как она умеет ругаться. В итоге я заставила Патрика потребовать, чтобы мы жили в отдельном доме, сами по себе, иначе я больше сюда ни ногой. В конце концов, отпуск надо проводить весело, а не устраивая свары. Это же классика, свекровь и невестка, вы же понимаете. Якобы если я не скребу пол жидким мылом и не варю суп из сныти с крапивой, то от меня нет никакого проку. Кстати, в интернете пишут, что это сорняки. Вот и спрашивается, какая может быть от них польза?

Софи покосилась на телефон с включенным диктофоном, который лежал на столе. Эйра никак не могла решить, то ли она волнуется, то ли ее воодушевляет мысль, что ее слова будут увековечены. Шум ветра, скорее всего, тоже запишется, так что разговор в итоге будет едва слышен.

– И это при том, что я родом из Стокгольма, у меня хорошая работа, я зарабатываю деньги и все такое прочее, ну вы понимаете. Поначалу думаешь, что всему виной комплекс неполноценности, как ни крути, Мейан родом из деревни, а я – жительница большого города, но на деле это она смотрит на меня сверху вниз. Свекровь, похоже, думает, что я считаю себя особенной. Важничаю, строю из себя невесть что. Ну, разве это не разновидность расизма?

Эйра не ответила. Она взяла свой айпад, вышла в сеть и нашла нужную страницу. Софи Нюдален, кажется, ничего не заметила.

– «И вот теперь это случилось снова, – громко прочла Эйра. – Полиция отпустила маньяка. Он изнасиловал и убил, а теперь снова расхаживает на свободе».

– Чего?

– Это вы написали?

– Помилуйте, я такого не делала.

Эйра выложила перед ней айпад со скриншотом страницы Софи Нюдален в «Фейсбуке» со всеми персональными данными.

Софи застыла. Даже ее блузка перестала трепыхаться на ветру.

– Вы заходили на мою личную страницу в «Фейсбуке»?

– Ваша страница находится в публичном доступе.

– У вас нет права это делать.

– Больше двух тысяч пользователей поделились ссылкой на то, что вы написали. Мой коллега случайно узнал об этом от своей девушки. И вы называете это личным?

Софи Нюдален поглядела на Риддарфьерден и Сёдермальм с его крутыми скалами на противоположной стороне залива и опустила на глаза солнечные очки, которые все это время сидели у нее на макушке. Страница Софи не была защищена. Все, кто заходил на нее, видел ее записи. Скорее всего, она использовала свой профиль в соцсети еще и как место для рекламы своей компании, где работала, – они занимались оформлением интерьеров, – возможно, ей даже велели так сделать. Многие компании требуют от своих сотрудников, чтобы те использовали свои личные каналы для продвижения торговых марок.

– Я вправе писать, что хочу, – отрезала Софи. – У нас в стране свобода самовыражения.

– О чем вы подумали, когда сгорел дом?

– Мне стало страшно, когда я увидела дым. Я испугалась, что огонь доберется до нас.

– Вы не думали о том, что там внутри мог заживо сгореть человек?

– У вас есть дети?

– При чем здесь это?

Софи Нюдален подняла солнечные очки и окинула Эйру внимательным взглядом.

– Так я и думала, – наконец вынесла вердикт она. – Если бы у вас были дети, вы бы поняли. Главная задача любой матери – защитить их.

– Улоф Хагстрём каким-то образом угрожал вашим детям?

– Вы же были там в то утро, когда его арестовали. Потом вы снова его отпустили, даже не поставив никого об этом в известность. Вы ни на секунду не задумались о том, каково было нам.

– Я понимаю, что это могло причинить вам некий дискомфорт, – согласилась Эйра, вспомнив, что ГГ велел ей быть полюбезнее.

– Дискомфорт? – Софи Нюдален махнула рукой на чайку, которая бродила рядом с ними в поисках крошек. Та подпрыгнула и отправилась искать пропитания в другую сторону. – Он изнасиловал и убил девушку. Хорошо еще, если только одну. Я думала, что умру на месте, когда увидела его в доме, где только что скончался старик. Я просила Патрика сделать что-нибудь. Например, пойти и сказать ему, чтобы он убирался прочь отсюда, но Патрик высказался в том духе, что мы не вправе решать такое, что это его дом. Частная собственность. Он сказал, что лучше станет сопровождать меня, на пляж и в лес, повсюду, куда бы я ни направилась, но я разозлилась. До чего докатились! Я теперь не могу выйти из дома без мужа. Прямо Афганистан какой-то! Почему этот человек имеет право свободно передвигаться, а я нет?

– Мы задержали тех, кто поджег дом, – сообщила Эйра. – Они начитались комментариев в обсуждениях, начало которым положили вы, и решили кое-что из них воплотить в жизнь.

– Вы обвиняете в этом меня?

– Нет, – ответила Эйра с изрядной долей напряжения в голосе, – но я подумала, что вам следует знать. На тот случай, если это приведет их на скамью подсудимых.

– Я всего лишь писала правду. Разве это преступление? Я рассказала все как есть. Никто не защитит нас, если мы сами этого не сделаем.

– Улоф Хагстрём находится в коме, – сообщила Эйра, – врачи не знают, выживет ли он.

– Если бы я знала, что вы явитесь с обвинениями в мой адрес, я бы ни за что не пришла сюда. Я даже Патрику ничего не сказала. Он считает, что вы нас преследуете. Мы не обязаны страдать из-за того, что, возможно, когда-то натворил его отец. В данной ситуации вы обязаны предложить нам поддержку, а не мучить своими глупыми обвинениями.

– Я вас не обвиняю. Я просто задаю вопросы.

Софи Нюдален поглядела на свои наручные часы. Мощная вещь из розового золота.

– Простите, но мне уже пора забирать детей.

Отель, в котором она остановилась, находился в Старом городе[9] – минимальных размеров номер со спартанской обстановкой, всё, что она могла себе позволить на бюджет полиции. Из единственного окна открывался вид на темный переулок, зато оконная ниша была такой глубокой, что в ней можно было сидеть. Снаружи веяло теплой сыростью, доносилось журчание голосов туристов. Эйра просматривала в телефоне номера трех-четырех стокгольмских друзей, которым она могла позвонить. Возможно, увидеться за бокалом вина, доложить, как продвигается карьера, как личная жизнь и прочее и прочее. Странно, но подобные встречи больше утомляли ее, чем радовали. Она слегка подрастеряла своих столичных знакомых, когда вернулась обратно в родные края, и до сих пор не наладила связь с друзьями, которые оставались у нее дома, из-за чего ее социальная жизнь находилась в подвешенном состоянии между «тогда» и «теперь».

Но разве само это понятие не кажется несколько тяжеловесным? Социальная жизнь – звучит так, словно это не настоящая жизнь, а нечто, что следует планировать, выстраивать, зарабатывать.

Решив плюнуть на это дело, Эйра сбросила с себя потную рубашку и прилегла на кровать, открыв на своем телефоне приложение «Свидания». Система автоматически выискивала одиночек в заданном радиусе действия, из-за чего Эйра немедленно отключила эту функцию, когда вернулась обратно домой. В течение нескольких последующих часов приложение обнаружило трех ее знакомых еще со школьной скамьи, одного подозреваемого, в задержании которого она принимала участие, и одного сотрудника, который обслуживал компьютеры в полицейском участке, где она работала.

Иногда, оказываясь в Умео или, вот как сейчас, в Стокгольме, Эйра открывала это приложение, после чего сидела и совершенно анонимно листала снимки мужчин ее возраста плюс-минус пять лет. Иногда она даже встречалась с кем-нибудь из тех, кому необязательно было знать, что она работает в полиции.

Только на одну ночь, так что она не успевала спутать это с любовью.

Ее взгляд скользнул по двадцатому по счету лицу. Двое выглядели ничего так, вполне симпатично. Она написала обоим, но предпочла не отвечать.

Вместо этого она набрала номер сестры Улофа Хагстрёма.

Ингела Берг Хайдер взяла трубку после второго гудка.

– Я на совещании, – тихо сказала она.

– Хорошо, тогда вы можете перезвонить позже.

– Нет, погодите, – характер голосов на заднем плане резко изменился. Послышался стук закрывшейся двери. Должно быть, женщина вышла в коридор.

– По новостям передавали, что вы арестовали человека, – сказала она. – Это он сделал?

– Уголовное дело еще не возбуждено. Расследование продолжается. Большего я сказать не могу, – ответила Эйра.

– Зачем же вы тогда звоните, если не можете ничего сказать?

Нет красивых слов, чтобы сообщить о таком, ничего достаточно смягчающего или стоящего.

– Судмедэксперты вчера отдали тело вашего отца.

– И что это значит? Что я должна забрать его? Не выйдет.

– Нет-нет, я только имела в виду, что все следственные процедуры окончены. Это означает, что вы можете начинать планировать погребение.

– Мы? Кто это «мы»? – Ингела Берг Хайдер повысила голос – уровень стресса в нем явно зашкаливал. – Я даже не знаю, как он хотел, чтобы его похоронили. Не думаю, что он ходил в церковь, он не был верующим… Да и кто придет?

– Нет никакой спешки, – заверила ее Эйра. – Если вы свяжетесь с похоронным бюро, то они возьмут все заботы на себя.

Но Ингела, казалось, ее не слушала.

– А хозяйка съемной квартиры Улофа названивает мне почти каждый день и грозится снести все его вещи на свалку, если я не приеду и не заберу их, а потом присылает мне счет. Да куда я дену его вещи? У меня даже машины нет! А с другой стороны, вдруг он очнется, а все, что у него было, окажется выброшенным на помойку – кого тогда он, по-вашему, станет проклинать?

Ингела прерывисто дышала, расхаживая взад-вперед по коридору. Мягкие ковры заглушали звук ее шагов.

– Не понимаю, почему Улоф не убрался оттуда? Почему остался в месте, где все его ненавидят?

– Мы собирались заехать к нему и еще раз допросить, но из-за большой занятости не успели. Я сама не знаю, почему он остался.

– Человека тянет обратно к его корням, – проговорила Ингела. – Пытаешься все бросить, но не выходит. Уезжаешь за полсотни миль и строишь свою жизнь на новом месте, хорошую жизнь, скажу я вам, у меня есть работа, у меня есть дети, все в полном порядке. Я взяла девичью фамилию моей матери – Берг, я вышла замуж за Хайдера, я вылезла из этого дерьма. Вот здорово-то! Так мне казалось. А теперь на меня свалились похороны и сожженный дом, мой брат находится в коме в Умео, и все дергают меня и мучают пустыми разговорами, страховое общество запрашивает бумаги, а его вещи собираются вышвырнуть на свалку, и я до сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что моего отца больше нет в живых – просто не получается. Я так редко думала о нем, пока он был жив.

Эйра закрыла приложение, которое выискало еще одну кандидатуру.

– Я сейчас в Стокгольме, – сказала она. – Я возьму напрокат машину и сама отвезу вас туда.

Ингела Берг Хайдер ждала на парковке перед зданием телецентра. Эйра никогда бы ее не узнала, если бы в своем время не видела ее собственными глазами. Все же в ней осталось что-то от той семнадцатилетней девушки, за которой она подглядывала из-за кустов еще ребенком.

Выкрашенные в черный цвет волосы, стильная короткая стрижка, пиджак мужского покроя с оранжевым шарфом на талии. В ушах покачивалась пара серег в форме гитар.

– Но я все равно не знаю, что мне делать с вещами, – сказала Ингела. – Мы живем в трехкомнатной квартире. Площадь кладовки – два квадратных метра. У меня просто нет для них места!

– Ничего, на месте разберемся, – успокоила ее Эйра и ввела в навигатор адрес Улофа Хагстрёма, или, точнее, его бывший адрес. – Посмотрим, что лучше забрать сейчас, а с чем еще можно повременить. Думаю, нам удастся договориться с хозяйкой квартиры.

– Я не видела его с тех пор, как ему было четырнадцать, – призналась Ингела. – Большинство моих знакомых не знают о том, что у меня есть брат.

Они выехали на Вальхаллавэген и покатили в северном направлении, пробираясь в шумном потоке уличного движения в «час пик». Радиостанция была настроена на волну, по которой передавали музыку в стиле блюграсс с американского Юга. Перед тем как покинуть номер, Эйра лишь слегка сполоснулась над раковиной и снова надела ту же рубашку. Про возможные свидания она уже забыла.

Сразу после Норртулла движение резко встало. Здесь, южнее, солнце садилось быстрее, отражаясь в бесконечной веренице машин. Эйра рассказала о состоянии Улофа, о том, что говорят врачи, о неопределенности их прогнозов. Они вычистили свернувшуюся кровь из легочной полости и вокруг печени, но на боль он по-прежнему не реагирует.

Они продвигались вперед со скоростью улитки.

– Чем занимается Улоф или, точнее, чем он занимался до того, как все это случилось? – спросила Ингела.

– Вы имеете в виду, кем он работал?

– Я ничего не знаю о своем брате. Папа оборвал с ним все контакты, но когда родители развелись, мама начала писать ему письма. Но Улоф ни разу на них не ответил. Когда она заболела, я разыскала его адрес. Но он и тогда не откликнулся, даже на похороны не приехал.

– Он перегоняет из сельской местности машины, – сказала Эйра, – которые торговец тачками находит на сайте объявлений и перепродает с выгодой для себя в большом городе. Нелегально, конечно. Какой-либо настоящей профессии у него, кажется, нет.

Они вышли на продавца машин через список входящих звонков. Тот сперва рвал и метал и требовал назад свою тачку, но когда понял, что речь идет об убийстве, сразу сделал вид, что он и слыхом не слыхивал ни о каком «Понтиак Файерберд».

– Как он сам? – спросила Ингела.

– Улоф?

– Да, вы же встречались с ним. До того как он оказался в больнице.

– Сложно сказать. Ситуация была экстремальной, – Эйра попыталась припомнить свое первое впечатление, когда она приблизилась в то утро к роскошной тачке перед домом Хагстрёма, но все, что сумела вспомнить, это чувство дискомфорта. Осознание того, что он сделал.

И потом, у реки, когда они нагнали его, это его странное спокойствие.

– Замкнутый, – наконец проговорила она, – у меня было такое чувство, словно мне до него не достучаться. Растерянный, но это было неудивительно. Думаю, ему было страшно. – Она подумала о его рослом теле, но ей оказалось трудно подобрать для него правильные слова. – Он говорил о лодке, которая лежала на берегу.

– Я помню. Я помню эту лодку. – Ингела посмотрела в окно. Мимо медленно проплывал парк Хага с его рослыми дубами. Она замолчала и молчала довольно долго. Пиликанье скрипок сменилось спокойной мелодией, чистый голос пел о том, чтобы зайти в реку и помолиться.

– Мы, бывало, гребли на ней вдоль берега, где мелко. Выслеживали бобров или просто катались. Я помню, как из воды росли деревья, но не помню, как он выглядел, когда мы были детьми. Ну, разве это не странно?

Движение возобновилось. Они миновали многоэтажки, выстроенные по программе «Миллион»[10], и протянувшуюся полоску зелени природного заповедника Йервафельтет.

– Единственное, что во мне остается, это ощущение присутствия. Ощущение, что вот мой брат был там, а потом его не стало. Я ругаюсь на него, но только мысленно, самого его я не вижу. Чертов придурок, дрянь, сволочь, не трогай меня и прочее. Как еще, черт возьми, я должна была реагировать, мне же было всего семнадцать. Я ничего не понимала. В школе все на меня пялились, хотели знать подробности – неужели он и на меня заглядывался? Помню, как отец разгромил его комнату и увез его вещи. Выбросил все, что ему принадлежало. Я не знаю, как долго это продолжалось. Бессмыслица какая-то.

Она замолчала. К тому времени, как они приблизились к Уппландскому мосту, проезжая часть стала совсем свободной.

– Что вы имеете в виду, говоря про бессмыслицу? – спросила Эйра.

– Все было таким беспорядочным. Запутанным. И я не выдержала. Сменила школу, какое-то время жила в Гэвле.

Навигатор вел их на окраину пригорода, мимо промзоны, по извилистой дороге вниз к Мэларену, через то, что когда-то в прошлом было фермерским краем.

Большая деревянная вилла, выкрашенная в традиционный для Швеции темно-красный цвет, с сараем и яблонями на участке.

Им навстречу вышла женщина лет пятидесяти, на ней был рабочий комбинезон с поддетой под ним сорочкой, волосы забраны в конский хвост. Она улыбнулась им и стянула с рук перчатки для работы в саду.

Они представились, сказали, что приехали посмотреть вещи Улофа.

Женщина перестала улыбаться.

– Полицейские сказали, что уже все здесь закончили. Мы просто сдавали ему одну комнату, вот и все, помогали с жильем – ведь нужно же человеку где-то жить. Теперь-то я понимаю, что, прежде чем его впустить, нужно было сперва разузнать о нем побольше, но ведь так хочется верить людям.

Комната уже была пуста, но Ингела все же попросила разрешения ее осмотреть. Женщина, которую звали Ивонне, неохотно достала ключ и проводила их туда. Комната располагалась в смахивающей на сарай дворовой постройке у подножия склона. Из дома сарай не был виден – его заслоняли кустарники и деревья, поэтому они не следили за тем, в какое время уходил и возвращался домой их жилец, они уже говорили об этом другим полицейским.

– Мы же не какие-нибудь там надзиратели. Как говорится, живешь сам – дай жить другим.

Сарай был практически пуст, если не считать пары банок с краской, табурета и картонок под ногами, разложенных, чтобы не запачкать пол во время малярных работ. Пятнадцать квадратных метров площади, простенькая кухонька с конфоркой в углу. Вода была только в душе, закрепленном в чулане на заднем крыльце.

– Теперь мы должны тут все переделать, чтобы можно было снова сдавать в аренду. Я и понятия не имела о том, какой свинарник он развел здесь внутри. А еще запах. Нам пришлось опрыскать все здесь специальным дезинфицирующим средством.

Вещи Улофа были сложены под брезентом снаружи.

– Ничего, если я вас оставлю, пока вы смотрите?

И женщина удалилась широким шагом.

Ингела сдернула покрывало.

Мебели было всего ничего. Основание кровати для полных людей, без ножек и изголовья. Матрас и постельное белье, свернутые в рулон. Потертое кресло, два стула и стол, стереоустановка «Ямаха» с большими звуковыми колонками – все брошено как попало. Эйра насчитала семь картонных коробок и три черных пластиковых пакета.

– Пожалуй, и впрямь все на свалку, – сказала Ингела.

– Ну, на стереоустановку у нас места хватит, – возразила Эйра, – и на несколько коробок тоже.

Она заглянула в ближайший пакет для мусора. Изнутри пахнуло затхлостью. Полотенца, одежда. Все свалено как попало. Эйра пожалела, что не взяла в прокате машину побольше. Намерение попросить хозяйку жилья повременить с выбросом вещей уже не казалось ей такой хорошей идеей. Один хороший ливень, и все здесь отсыреет, покроется плесенью, ничего не останется.

Ингела опустилась на один из стульев.

– Я считала его неотесанным медведем, ненавидела его за то, что он дубасил в дверь туалета, когда я там сидела, за то, что без спросу заходил в мою комнату и совал свой нос в мои вещи – вся эта ерунда, из-за которой вечно ругаются брат с сестрой. Я ведь даже не поверила тому, что слышала, и все равно рассказала.

Она подтянула к себе одну коробку и открыла ее, вынула кастрюлю. Связка суповых ложек и столовые приборы, какое-то письмо. Ингела перевернула конверт.

– От мамы, – сказала она. Внутри лежало много писем, она осталась сидеть с целой связкой конвертов в руках. – Видите – они вскрытые. Улоф читал их, но ни разу ни на одно не ответил. Почему он этого не сделал? – Ее голос предательски задрожал, когда она взяла в руки конверт из плотной белой бумаги. – Я узнаю его. Приглашение на мамины похороны.

Ингела отвернулась. Эйра не знала, что сказать.

Она заглянула в ближайшую коробку. Пакет с быстроразваривающимися макаронами и банки консервированной колбасы.

– Чему вы не поверили? – спросила она наконец.

– Что?

– Вы перед этим сказали, что не поверили тому, что слышали, и все равно рассказали.

– О том, что Улоф последовал за Линой в лес, – Ингела сложила письма аккуратной стопкой, достала бумажный носовой платок и высморкалась. – Мой младший брат. В ту пору он еще увлекался моделированием. Клеил самолетики. Конечно, иногда в его комнате воняло не только по́том, еще бы, ведь ему было четырнадцать, и он здорово вымахал в тот год, но все равно я считала, что они просто брешут, что они врут, поэтому сама не понимаю, зачем я сказала это матери. Наверное, я была очень зла на него, точнее, в основном я злилась на родителей, они вечно мне все запрещали, хотя я была на три года старше, не то что Улофу, который мог допоздна шататься с парнями постарше. Лямзил для них сигаретки или пиво, или что там еще было нужно, чтобы водить дружбу с Рикеном, Туре и прочей компанией.

– Рикард Стриндлунд?

– Вот, значит, как его звали? Я уже не упомню всех, много времени прошло, но я до сих пор помню, как меня раздражало, что Улоф водится с ними. Парнями моего возраста, некоторые из них, вдобавок во всему, были довольно симпатичные, такие, с которыми любая девчонка захочет встречаться… Но меня все в нем тогда раздражало, я была слишком зациклена на самой себе и считала, что я…

Ингела посмотрела на письма, которые лежали на земле.

– Все говорили, что это он. Он действительно признался, так, может, это и в самом деле был он?

Первый утренний поезд прибыл в Крамфорс как раз перед обедом. В полицейском участке царил полный штиль. Пустые помещения, спертый воздух, и ни одной записки для нее с перечнем служебных поручений на день.

В обеденной комнате Эйра разыскала местную следовательницу, которая работала здесь уже целую вечность и, кажется, не испытывала потребности в отпуске. Ходили слухи, что несколько лет назад Аня Ларионова вышла замуж за русского, отсюда и такая фамилия. Однако обручального кольца на пальце у нее не было, и куда девался русский, тоже никто не знал. Кое-кто поговаривал, что она лишь пытается выдать себя за замужнюю даму.

– Как продвигается расследование? – осведомилась Аня Ларионова будничным тоном, каким спрашивают про погоду.

– Хорошо, – откликнулась Эйра, – правда, сейчас заняться почти нечем. Мы ждем результаты анализов.

– Тех вещей, что обнаружили в лесу?

– Угу. А у тебя как?

– Да вот жду тех, кто приехал отдыхать сюда на лето, – сказала Аня и глубоко вздохнула. – Они должны посмотреть фотографии краденых вещей, которые мы обнаружили в Лу. Наверняка найдут и свое добро, и мне придется объяснять им, что это еще не значит, что они могут взять и забрать его прямо сейчас. У меня была вчера одна такая парочка, у них сперли две японские ширмы с рисунком цветущей сакуры. Само собой, во всем Онгерманланде больше не найдется таких ширм, поэтому было трудно втолковать им, почему мы не можем просто поехать в Лу и привезти их сюда.

– А какие-нибудь особые приметы?

– Вряд ли. Сакура она и есть сакура, что с нее взять?

Эйра сполоснула кружку и попрощалась с Аней. После чего отправила сообщение ГГ с просьбой перезвонить ей при случае. Утреннее совещание перенесли, поскольку он находился на задержании в Хэрнёсанде, а остальные следователи, похоже, были заняты другими делами. ГГ перезвонил полчаса спустя, из машины по дороге в Сундсвалль.

– Нюдален молчит, – сообщил он, – ни слова не сказал с тех пор, как мы показали ему снимки тайника в лесу.

Эйра услышала в трубке группу U2, песню о месте, где у улиц нет названий, и ее охватила дорожная тоска.

– У тебя есть для меня какие-нибудь поручения?

– Мы ждем результаты анализов, они придут не раньше завтрашнего дня. Может, остались какие-нибудь недоделанные отчеты?

– Я собираюсь заглянуть в материалы по тому старому делу, – сообщила Эйра, – чтобы быть уверенной, что Нюдален там не засветился.

– Смотри только не задохнись от пыли, – бросил ГГ. Это прозвучало несколько рассеянно, словно он уже думал о чем-то другом. – И проследи за тем, чтобы ни один репортер не пронюхал о том, чем ты занимаешься. А то у них при виде старых дел тут же слюнки начинают течь, им почему-то кажется, что они клад нашли.

Потребовалось почти три часа, чтобы определить точное местонахождение протокола предварительного расследования в недрах архива. Нанятый на лето сторож помог ей вынести ящики из лифта.

Судя по документам, никто не заглядывал в материалы по делу после их сдачи в архив в 1996 году. На протяжении последующих лет несколько журналистов делали запросы, но получили отказ.

Речь шла о многих тысячах страниц, бо́льшую часть из которых составляли записи протоколов допросов. Картонные коробки были битком набиты пленками с видеозаписями – громоздкие магнитофонные кассеты, молчаливые свидетели другой эпохи.

Когда Эйра взяла в руки папки, ей на колени упал дохлый жук.

Фотография Лины.

Ее улыбка.

Такая широкая, навсегда застывшая.

Голубоватый задний фон – школьный снимок, который в то лето был повсюду. Длинные русые волосы, наверняка завитые перед фотографированием с помощью щипцов, волнами лежали на плечах. В газетах публиковали несколько менее официальных снимков: личные семейные фотографии и снимки с друзьями, которые репортеры выпросили или купили, но выпавшая из протокола предварительного следствия фотография была та самая, где Лина Ставред держала голову чуть наискосок и улыбалась.

Сделанная за несколько месяцев до окончания школы.

Наступает пора цветения.

Радостный хоровод ярких красок.

Так пела она тогда этот старинный псалом, как поют его все дети в Швеции. О том, что солнце пригревает и все, что умерло – вновь оживает.

Едва ли не с дрожью Эйра открыла материалы по делу, в груди учащенно забилось сердце. Она самолично помогала расследованию убийства – в свои девять лет она уже шныряла по пляжам, выискивая следы.

Сухой запах старой бумаги.

Она едва заметила, как наступил вечер – снаружи угасал дневной свет. Там, где она оказалась, время текло по-другому. Дни медленно тащились один за другим. Словно ходишь по кругу, каждый раз возвращаясь в одну и ту же точку.

Третьего июля выдался теплый погожий вечерок. И в этот солнечный безветренный вечер Лина Ставред пропала.

Ее исчезновение заметили только на следующий день. Ведь были летние каникулы, а Лина сказала, что останется ночевать у подруги. Поиски начались только четвертого июля поздно вечером.

От граждан начали потоком поступать сведения. Эйра проглядела десятки подобных страниц. Дни, когда полицейские метались, как шарики в пинболе, чтобы проверить все поступающую информацию о том, где Лину видели в последний раз. Кто-то утверждал, что она находилась среди «чудиков», живущих общиной в Нэсокере, другие видели ее среди проституток на Мальмскиллнадсгатан в Стокгольме, в лодке на реке или в море, в летнем кафе в Хэрнёсанде или на праздничной поляне у подножия горы Скулебергет. Один даже утверждал, что занимался с ней во сне сексом, и хотел заявить на самого себя. Плюс ко всему поступали сведения о подозрительных личностях, шнырявших по округе, прежде всего разные иностранцы из России, Литвы и Югославии. «Или Сербии, кто их там разберет, а может, из Боснии, мне-то откуда знать, откуда они прибыли, все равно они все на одно лицо». Там были даже соседи, которых видели расхаживающими у себя по дому нагишом, молодые мужчины, занимавшиеся бродяжничеством, но пользы от всего этого было кот наплакал.

В конце концов, Эйра обнаружила имя Трюггве Нюдалена в рапорте, составленном по итогам опроса местных жителей. Полицейские опросили всех, кто жил в округе, заглянули в каждую лачугу в поисках того, кто мог что-то видеть.

Совсем коротенькая запись. О том, что делал в тот день Нюдален.

Был дома на ужине с семьей. Подтверждено супругой и невесткой. Вечером третьего июля: рыбалка на реке с шестилетним сыном и его кузеном. Никто ничего не видел.

И все.

На этом Эйра могла бы отложить папку в сторону. Убрать ее в коробку к остальным папкам.

И дать им снова покрыться пылью. Упокоиться на веки вечные.

Но когда еще ей представится возможность покопаться в материалах по делу?

У нее больше не будет шанса посмотреть все это снова. Как ни популярны в народе истории про следственные материалы, которые десятками лет пылились на полке, а потом вдруг – раз! – и заиграли новыми красками, на деле же ни один полицейский не станет этим заниматься, особенно если дело закрыто, сдано в архив и получило гриф «секретно».

Утром седьмого июня поступило заявление, касающееся Улофа Хагстрёма.

«Может, в этом и нет ничего такого, но я бы все же хотела…»

Эйра долго смотрела на имя. Гуннель Хагстрём.

Звонившей была его мать.

«Конечно, были те, кто видел, как эта девушка отправилась в лес. Они сами так говорили, я сама-то этого не слышала, но среди подростков поговаривают, что Улоф… В общем, что он… Я бы не хотела, чтобы вы услышали это от кого-то еще. Чтобы вы подумали…»

Эйра представила себе домик в Кунгсгордене, каким он мог выглядеть тогда – с чистенькой прихожей и кухней с цветами на окне, с летними занавесками, когда еще вся семья жила в этих стенах. Сестра Ингела пришла домой и насплетничала о том, что слышала в поселке. О том, что старшие парни болтают об Улофе. Якобы они знали, чем он занимался в лесу с Линой, точнее, он им сам сказал, чем он там занимался.

Гуннель Хагстрём прождала до утра. Должно быть, всю ночь глаз не сомкнула, лежала и мучилась сомнениями, после чего встала и позвонила в полицию.

Почему? Потому что она поверила в это? Или просто не знала, чему ей верить?

Сотрудник полиции, который принял звонок, поступил так, как поступил бы на его месте любой другой полицейский. Всегда находилось с десяток чокнутых типов, которые названивали в полицию со всякими глупостями, когда власти при розыске пропавших людей обращалась к помощи сограждан. При этом, чем чокнутее был человек, тем более уверенным тоном он говорил.

Чаще всего правда крылась именно в сомнениях.

Первый разговор с семьей состоялся два часа спустя. Вопросы были примерно такие же, какие Эйра сама стала бы задавать в похожей ситуации. Следовавшие за ними ответы были краткими. Улоф произнес не так много слов.

УХ: Нет.

УХ: Кто это сказал?

УХ: Не знаю.

УХ: Нет.

Большая часть вопросов осталась без ответа.

И следом его отец:

СХ: Просто скажи правду, здесь и сейчас, чтобы мы окончательно уладили этот вопрос. У полиции и без того дел полно.

Странное чувство – видеть, как Свен Хагстрём восстает из мертвых, или если не он сам, то, во всяком случае, его слова. Черные на белом, точнее, на слегка пожелтевшей бумаге.

СХ: Скажи правду, сын.

И следом, обращаясь к полиции:

СХ: Это то, чему я научил своих детей – всегда говорить правду. Вот интересно, Ингелу допрашивали в той же самой комнате? Узнал ли Улоф, откуда поступили сведения? Узнал ли он о том, что это его мама позвонила в полицию?

На следующий день полиция вернулась снова, с постановлением от прокурора. Они взяли у него отпечатки пальцев и произвели обыск.

Эйра разыскала протокол обыска. Представила себе тишину, которая воцарилась в комнате Улофа, когда полицейские выдвинули из-под кровати ящик с его вещами. Комната находилась на верхнем этаже. Эйра не успела там побывать, но по описанию она поняла, что это была крохотная каморка со скошенной крышей, которая часто бывает в подобных домах.

Если судить по протоколу, ящик был забит до отказа.

Комиксы. Обертки от сладостей. Гнилая банановая кожура. Модель самолетика со сломанным крылом.

Желтая кофта.

У Эйры осталось несколько отчетливых воспоминаний о новостях, которые передавали по телевизору в те дни. Ее мама, как ни пыталась, не могла удержать дочь в стороне от происходящего.

В деле случился прорыв, сказал ведущий. Эйра помнила, как сначала не поняла, что означает эта фраза. Она посчитала, что речь идет о прорыве плотины, и, когда все прояснилось, чувствовала себя очень глупой перед маминой подругой, которая в те дни гостила у них.

Обе женщины переглядывались, осторожно выбирая слова перед ребенком, но в конце концов мама сказала, что, возможно, полиция нашла того, кто… Что совсем скоро, дорогая моя, мы узнаем, что же случилось с Линой.

До сих пор никто не заявлял в открытую, что она мертва, но среди подростков об этом шептались. Шепоты смолкали, когда поблизости появлялся кто-нибудь из взрослых. Все чаще родители говорили своим детям: «Да нет, ничего страшного, но все же не ходи гулять один».

Возможно, фраза про прорыв была произнесена именно в тот вечер, когда была обнаружена кофта Лины Ставред.

Когда расследование вступило в совершенно новую фазу.

Эйра пролистала протоколы допросов, начавшихся на следующий день. Она понимала, что перед ней несколько сотен страниц с записями. Допросы, неделя за неделей.

ЭГ: Ты можешь рассказать, что произошло, когда ты последовал за Линой в лес?

УХ: (Нет ответа.)

ЭГ: Зачем ты пошел за ней в лес? Тебе нравилась Лина? Взгляни на фотографию. Она красивая, не правда ли?

УХ: (Качает головой.)

ЭГ: Ты должен ответить, чтобы твои слова записались на пленку. Смотри мне в глаза, когда мы с тобой разговариваем. Улоф, смотри мне в глаза.

УХ: Угу.

ЭГ – это Эйлерт Гранстрём, ее старый коллега. Эйра и не подозревала, что он настолько глубоко был задействован в расследовании, что даже иногда вел допросы. Страница за страницей, речь шла о часах, дне за днем на протяжении месяца. Она заглядывала наугад то туда, то сюда, читала урывками, появился другой следователь, который вел допросы, на этот раз незнакомая ей женщина, и Эйра пыталась представить себе Улофа Хагстрёма в четырнадцать лет, понять, что скрывалось за комментариями «нет ответа» и «качает головой».

Звук хлопнувшей двери заставил ее очнуться. Материалы по расследованию штабелями высились вокруг нее словно стены, из-за них она не замечала, как люди приходят и уходят. Из Соллефтео выехал ночной патруль, в полицейском участке Крамфорса уже никого не осталось, все разошлись по домам. Стало очень тихо. Эйра даже какое-то время думала, что она осталась одна в здании, пока до ее слуха не донесся какой-то шум, сопровождаемый ругательствами. Это сторож возился с пустым кофейным автоматом. Аппарат полдня мигал красным, сигнализируя о том, что пора менять фильтр или что там еще требуется.

– На самом деле это не моя работа, – объяснил сторож, – но иначе от него вообще не добьешься приличного кофе по утрам.

– Вы не знаете, здесь где-нибудь есть кассетный видеомагнитофон? – обратилась к нему Эйра.

Четырнадцатилетний подросток наклонился вперед и спрятал голову в ладонях.

В кадре появилась чья-то рука, некто подался вперед и убрал его руки.

– Я хотела бы видеть твое лицо, Улоф, пока мы разговариваем.

Снова та самая женщина-следовательница. Эйра поискала ее имя в Сети и обнаружила старую заметку в газете – родом с Юга, она считалась крупным специалистом по допросам детей. С тех пор как Улоф оказался в центре внимания следствия, прошла неделя.

– Пять человек утверждают, что когда ты появился из леса, то был грязный и весь заляпан глиной. Как это вяжется с твоими словами о том, что ты ничего не делал?

– Я упал.

– Ты хотел овладеть Линой?

Тишина.

– Ты мальчик, Улоф. Мальчик, который готовится стать мужчиной. И в этом нет ничего постыдного. В твоем теле происходят процессы, которые, возможно, ты сам до конца не понимаешь. Взгляни-ка еще раз на эту фотографию. Какая она красивая. Как, по-твоему, Лина красивая?

Улоф смотрит в сторону. Трет рукой шею. Сложно узнать его черты в том взрослом мужчине, которого видела Эйра. Разве что глаза. Мальчик, что сидел один на кожаном диване в допросной комнате с голыми стенами, был долговязым и довольно худым, неуклюжим в движениях, словно тело росло слишком быстро и он не успевал под него подстраиваться. Юный Улоф был широк в плечах, но еще далек от той мощи, которой он обзаведется позже.

Проведя три часа в тесном чуланчике, где воздух быстро стал сухим до скрипа, Эйра поняла, что невозможно просмотреть все.

Одна лишь первая неделя вмещала в себя больше двадцати часов допросов. Простой подсчет показывал, что общая продолжительность всех видеозаписей составит порядка ста часов. Эйра порылась в кассетах. Некоторые были с пометкой «следственный эксперимент».

Есть причина, почему следователи не любят ворошить старые дела.

Для этого требуется по-настоящему серьезный повод. Нужны новые доказательства, чтобы заново открыть сданное в архив дело. Полиция редко когда начинает по собственной инициативе изучать материалы старого расследования, обычно этим занимаются журналисты, как, например, в случае с Томасом Квиком.

Он признался более чем в тридцати убийствах и был осужден за восемь из них, причем ни одно из тел так и не было найдено. В качестве единственной улики фигурировал фрагмент ноги одной девочки, который, как выяснилось позже, был сделан из пластмассы. Вся доказательная база строилась на серии сеансов гипноза, во время которых из недр памяти подозреваемого извлекались глубоко запрятанные им воспоминания об убийствах – он знать не знал, что совершал их.

– Улоф, смотри на меня, – настойчиво требует женщина, хотя ее самой нет в кадре. – Что сделала Лина, когда ты схватил ее? Закричала? Поэтому ты захотел, чтобы она замолчала?

Эйра выключила видеомагнитофон. Она поняла, что ей срочно нужно запихнуть в себя что-нибудь съестное. А еще позвонить маме и узнать, все ли в порядке дома. Только после того, как Черстин два раза подряд повторила, что она съела несколько бутербродов, выпила бокал вина и скоро пойдет ложиться спать, Эйра сочла сведения вполне достоверными.

В шкафчике в обеденной комнате она нашла чьи-то галеты и сыр с маслом. Ну что ж, пусть этот кто-то пеняет на себя, раз не подписал свою еду.

После чего она позвонила Августу.

– Объясни толком, зачем мы должны смотреть на это?

Коллега явился весь такой из себя радостный, но полчаса спустя начал проявлять первые признаки нетерпения.

Потому что мне никто ничего не рассказывал, когда я была маленькой, подумала Эйра, но вслух этого не сказала. Вместо этого она объяснила напарнику, что в таком деле лишняя пара глаз не помешает – вдруг обнаружится какая-нибудь деталь, вызывающая сомнение. Что у нее есть только этот вечер и эта ночь, после чего коробки с видеозаписями отправят обратно в подвал, а ей придется снова сесть за руль патрульной машины и отмахивать милю за милей.

О том, что ей, помимо всего прочего, нравится его присутствие здесь, в этом тесном помещении размером всего в несколько квадратных метров, она тоже умолчала.

– Вот, смотри, здесь он снова один, без родителей поблизости, – сказала Эйра, быстро прокручивая пленку, – понимаешь, на что намекаю? Он же несовершеннолетний, а сидит на допросе совсем один.

– Ну, в то время было так принято.

Август закинул одну ногу на стол, его ботинок маячил перед экраном с мальчишкой на диване. Час за часом, один и тот же ракурс. Эйра просматривала записи протоколов, чтобы быстрее находить те фрагменты видео, где происходило хоть что-нибудь. Они перепрыгнули уже через целый штабель видеокассет и теперь добрались до третьей недели.

– Погоди, – притормозила Эйра, – вот здесь, кажется, что-то появляется. Теперь он начинает говорить.

Улоф смотрит в пол, голова почти полностью спрятана под руками.

– Все было не так, – говорит он.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Все было не так, как я им сказал.

– Ты сейчас говоришь о своих друзьях, которые стояли на дороге?

Кажется, женщина-следователь сидит где-то рядом на стуле, Улоф бросает быстрый взгляд в ту сторону.

– Она толкнула меня, и я упал.

– Что ты такое говоришь?

– На земле было грязно. Глина и всякий мусор.

– Лина, которая весила чуть больше пятидесяти килограммов?

– Угу.

Взгляд снова утыкается в пол.

– Почему ты не рассказал об этом раньше?

– Потому что… потому что… Она ведь девчонка. В общем, она застала меня врасплох. Должно быть, поэтому я потерял равновесие и упал. Вообще-то я сильный.

– Мы знаем, Улоф, что ты сильный.

– А потом она принялась хлестать меня крапивой, – теперь он показывает, трет вокруг рта и все лицо обеими руками, – и запихнула мне землю в рот и крикнула, что это я виноват, что она испачкалась. Что я все испортил.

– И тогда ты разозлился?

– Нет. Нет.

– Посмотри на меня, Улоф.

Он отрицательно мотает головой.

– Что это он такое говорит? – спросил Август.

Эйра отмотала назад, прибавила громкость, чтобы разобрать бормотание подростка.

– Она убежала, – говорит он. – А я остался лежать.

– Хочешь сказать, что ты тоже ее ударил? В лицо?

– Нет, это она ударила меня.

– Но это не сходится с тем, что ты сказал своим друзьям. Которая из этих двух версий – правда, Улоф?

– А что, черт возьми, я должен был им сказать?

– Теперь я не знаю, что и думать. Сначала ты говоришь, что у вас с Линой что-то было, а потом утверждаешь, что это она издубасила тебя. Откуда нам знать, где здесь правда?

– Это правда.

– Которая из них? Теперь я чувствую себя растерянной, Улоф, – женщина наклоняется ближе и оказывается наполовину в кадре. – Правда может быть только одна. Ты соврал своим друзьям, когда вышел из леса?

– Может, прекратим уже?

– Нет, Улоф, мы должны продолжить. Мы будем продолжать до тех пор, пока ты не скажешь правду. Ты же понимаешь, что мы не можем прекратить, пока ты не скажешь, что ты сделал с Линой.

Затем последовал фрагмент, где Улоф несколько раз повторил свою просьбу, умоляя прекратить. Потом он попросил, чтобы его мама была с ним.

– Твоя мама сидит здесь, снаружи.

– Я хочу, чтобы она пришла сюда.

– Мы решили, что прямо сейчас твоей маме не надо быть здесь. Но она тоже хочет, чтобы ты сказал правду. Твои мама и папа, они оба этого хотят.

Ладонь словно обожгло, когда Август выхватил у Эйры пульт.

– Так, а что, собственно говоря, здесь происходит? – озадаченно произнес он, останавливая кадр. – Он снова врет или теперь говорит правду?

– Я не знаю.

Какое-то время они просидели молча. Эйра просматривала протоколы отчетов, пытаясь уяснить для себя хронологию событий.

– После этого допрос продолжался еще несколько недель, потом он во всем признался. От него требовалось указать место, где он скинул ее труп в реку. Я помню снимок козьей ивы, веткой от которой он ее задушил. Его показывали по телевизору. Еще помню, как мама заплакала от облегчения, когда в новостях сообщили, что убийство раскрыто. Я ничего тогда не понимала, думала, что люди плачут, только когда им грустно.

Эйра снова зарылась в гору кассет, чтобы отыскать самую последнюю, помеченную концом августа.

«Следственный эксперимент 3», было написано на ней.

Картинка прыгает, потому что снимают с рук. Группа людей медленно движется по лесистой местности.

В центре немного неуклюжей походкой шагает четырнадцатилетний подросток. Один из полицейских держит одну руку у него на спине, то ли оберегая, то ли подталкивая вперед – возможно, и то, и другое вместе. Положись на нас, парень, ты в безопасности, мы ведем тебя к пропасти. Когда полицейский обернулся, она узнала своего старого коллегу, только в куда более молодой версии.

Было немного ветрено, в микрофоне потрескивало и шуршало.

– Чем ты пользовался, когда убивал ее? Вспомни, Улоф, почему она перестала дышать? Можешь показать?

В кадре появляется еще один человек. Он держит в охапке большую куклу. Размеры куклы соответствуют человеческому телу. Руки болтаются туда-сюда, должно быть, тряпичные. Черты лица отсутствуют.

– Она лежала здесь, когда ты занимался с ней сексом? Вот так?

Куклу вертят так и сяк на земле. Улоф мотает головой.

– Перед этим ты говорил, что пытался заняться с ней сексом. Что ты лежал на земле. Ты можешь показать, как вы лежали?

Наконец он показал. Здесь из земли торчал камень, а там поперек тропинки лежало поваленное дерево. Все происходило просто убийственно медленно. Эйра отмотала пленку назад и включила пару моментов, где им показалось, что они что-то пропустили. Когда Улоф успел сказать, что он использовал ветку именно этой ивы, чтобы задушить ее? И говорил ли он вообще хоть слово про удушение?

– Нет, Улоф, мы никак не можем сейчас уйти отсюда.

– Я хочу писать.

– Мы уйдем, только когда получим ясную картину случившегося. Ты что-то говорил о крапиве и земле во рту, ты пытался задушить ее, напихав ей в рот земли?

– Нет-нет!

– Ты видишь здесь что-то из того, что ты использовал? Может, это была ветка или у тебя было что-нибудь с собой, скажем, ремень? Ты должен вспомнить, Улоф. Я знаю, что все это находится здесь, в твоей голове, – рука следователя у него на лбу. – Ты должен постараться вспомнить, дружок.

Эйра остановила кадр.

– Они буквально вкладывают ему слова в рот, – возмутилась она.

– Они просто хотят достучаться до его воспоминаний, которые он затолкал подальше, – возразил Август. – Такое бывает, когда человек столкнулся с чем-то, что травмировало его психику.

– Задвинутые на задворки воспоминания, хочешь сказать? Но наука раз за разом убеждается в том, что подобного не существует. Человек помнит худшее из того, что с ним происходило, а обычные вещи забывает. Из тех, что не оставили после себя никаких эмоциональных переживаний. К примеру, ни одна из женщин, заключенных в Аушвице, до конца жизни не забудет, через что ей пришлось там пройти.

– Так ведь это же было двадцать лет назад, – возразил Август, – и, кстати, стопроцентной уверенности в данном вопросе все равно не существует. Один мой приятель учился на курсе судебной психиатрии в Стокгольмском университете. Так вот его преподаватель принимал участие во многих подобных расследованиях и проводил свои терапевтические сеансы, во время которых правда выходила наружу. Про изнасилования и прочее. В общем, приятель был убежден в том, что это действительно работает.

– Мы – полицейские, – твердо сказала Эйра, – мы не можем верить в то, чего нет.

– То есть проявлять немного воображения нам запрещено?

Снова эта его улыбка. Дразнящая, раздражающая.

– Угу, – выдавила она. – На службе – точно.

В реальной жизни стрелки на циферблате приближались к двум часам ночи, но Эйра больше не чувствовала усталости. Она еще немного промотала вперед запись. Тот же день в конце августа 1996 года, но уже вечером. Следственный эксперимент с участием подозреваемого продолжался почти два часа.

Улоф что-то поднял с земли, отбросил, снова что-то поднял. Ветку.

– Вот такая?

– Наверное.

– Можешь показать, как ты ею орудовал?

Улоф согнул ветку, сделав из нее петлю.

– Козья ива, – проговорила Эйра.

– Теперь мне можно поехать домой? – спросил Улоф.

– До сих пор ты вел себя молодцом, – похвалила его следователь. – А теперь я хочу только, чтобы ты показал мне, как ты ее отсюда нес. Можешь показать на кукле? Ты нес ее вот так, на руках? Или так?

В тот момент, когда Улоф подхватил куклу за спину, пленка закончилась, на экране замельтешили черно-белые мушки. Эйра сменила кассету.

– Кажется, они были абсолютно уверены в том, что это он, – сказала она. – Все это знали. Я помню это очень отчетливо. Я знала это всю свою жизнь.

У нее появилось желание взять Августа за руку. Его рука лежала рядом с ней, небрежно покоясь на подлокотнике кресла.

Кадры снова пришли в движение, окружающая обстановка изменилась. На этот раз там были река и берег. Песок или, может быть, глина.

Голос следовательницы успел малость охрипнуть.

– Ты положил ее здесь? Здесь она потеряла свои ключи от дома? Или, может быть, это ты потерял здесь ее вещи? Что случилось с рюкзаком, который был на ней? Ты швырнул его в воду? Можешь показать, куда ты его бросил?

И дальше мимо жестяного сарая в самый дальний конец причала, с по-прежнему болтающейся куклой, чьи руки безвольно раскачивались, словно били его по спине.

Там было место, где детям строго-настрого запрещалось играть. Тридцать метров глубины. Поговаривали, что когда лесопилка еще процветала, здесь причаливали большие суда. И все же это было еще не самое глубокое место на реке, кроме него имелся обрыв в сто головокружительных метров глубиной, скрывавшийся под предательским блеском воды, где что хочешь могло исчезнуть навеки.

– Ты здесь ее бросил? Или там, дальше?

– Нет, нет.

– Значит, все-таки здесь? Можешь показать, как ты действовал?

Улоф отбросил куклу от себя.

– Так ты ее швырнул? И Лина упала в воду? Она была мертва, когда ты бросал ее в реку?

– Нет, – жалобно прохныкал мальчик, стоя на причале и глядя на бетон под ногами. – Она не была мертва.

Следовательница присела на корточках рядом. Поправила что-то возле уха и подняла голову. На лице – сомнение и усталость. Эйра увидела, как она ищет взглядом кого-то позади камеры. Ей помогают задавать вопросы, подумала она.

Треск ветра в микрофоне.

– Она еще была жива, когда ты бросил ее в реку?

ГГ прибыл в полицейский участок в Крамфорсе сразу после обеда. Широким шагом миновал коридор, держа возле уха трубку.

Эйра подождала, пока он закончит разговор. После чего вошла в кабинет и положила ему на стол отчет по расследованию.

– Я не уверена, что это сделал он, – сказала она.

– Что? – ГГ растерянно посмотрел на папку.

– Улоф Хагстрём, – за те несколько часов сна, которые Эйре удалось выкроить, ей приснилась комната для допросов с черным кожаным диваном, и еще она балансировала на краю бездонного причала у деревушки Мариеберг. Та бесформенная кукла тоже явилась ей во сне, безликая.

– Ясно, – отозвался ГГ. – Хорошо, я посмотрю.

Он слегка приподнял папку за угол, только чтобы увидеть, что написано на титульном листе. Номер дела. Год.

– Он признался только в том, в чем полиция сама велела ему признаться, – продолжила Эйра. – Они часами допрашивали его одного, без родителей, – она раз за разом прокручивала эти фразы в голове. Страшась поставить себя выше других, в борьбе против всего того, с чем она выросла, когда смиряешься и искренне веришь, что куда тебе до старших, которые знают все лучше тебя. Своими словами она ставила под сомнение компетентность коллег, по сути, выражала недоверие к их действиям, и от этого рот наполнялся соленой слюной и живот сводило судорогой. – Следователи на допросах сами вкладывали ему в рот слова. Грозили ему, что он не уйдет домой, пока не покажет, как он ее убил и в каком месте швырнул труп в реку.

ГГ провел рукой по небритому подбородку.

– Разве ты не должна была всего лишь проверить, не встречается ли в материалах по делу имя Нюдалена?

– Встречается, – сказала Эйра. – В записях протоколов, когда полицейские ходили по домам и опрашивали соседей.

Она рассказала, что у Нюдаленов в тот вечер гостили родственники, что Трюггве не было дома – он рыбачил с детьми на реке.

– Но при этом не было задано ни одного встречного вопроса. Они просто записали его показания и все.

– Это не он, – сказал ГГ.

– Я этого и не утверждаю, но разве это не должно было спровоцировать сотрудников полиции на новые вопросы? Ведь в тот момент они не знали, что он был судим за преступление сексуального характера, а его семья была единственной, кто подтвердил его алиби. В расследовании есть большие упущения.

– Трюггве Нюдален невиновен. Он не убивал Свена Хагстрёма.

– Что?

– Найденный в лесу комбинезон принадлежит не Нюдалену. Два часа назад пришли результаты экспертизы. И тех резиновых перчаток он тоже не надевал. Крови Свена Хагстрёма хватает, но нет ни единой молекулы, которая может привести нас к Трюггве Нюдалену. Напротив, комбинезон сплошь усеян другими отпечатками пальцев и следами ДНК, равно как и резиновые перчатки…

– Чьими?

– В нашей картотеке их нет.

Эйра опустилась в одно из кресел в углу кабинета. На небе за окном собирались тучи. Дождь. Может, наконец-то прольется хоть немного дождя.

Она выкинула из головы прошлое расследование и сосредоточилась на нынешнем.

Убийство Свена Хагстрёма. Которое казалось понятным как божий день. С таким-то мотивом. Человек, скрывающий свою личность, чья жизнь могла покатиться под откос, если бы люди узнали, кто он. Участник группового изнасилования в прошлом.

Нож, идентичный второму ножу.

– А его супруга есть в нашей картотеке? – спросила она.

– Пока нет, – отозвался ГГ.

– Один нож принадлежит ей.

– Я знаю.

Эйра подумала о той силе и в то же время уступчивости, что крылась в Мейан Нюдален, ее желании управлять и сглаживать вину в поисках оправданий. Она подумала о браке, о том, как же сильно все в нем повязаны – прямо маленькая крепость, держащая оборону против остального мира.

А еще она подумала о стыде. Жена насильника, которая все знала, но молчала.

– Мейан тоже есть что терять. Она оберегала эту тайну столь же рьяно, как и он.

– Я тоже так подумал, – согласился ГГ. – Мы уже направили к ним машину.

Эйре больше нечего было сказать. Она уже собиралась уйти, когда он окликнул ее.

– Не забудь это, – и ГГ протянул ей папку, но, прежде чем отдать, слегка придержал ее.

– Ты чувствуешь себя виноватой? – спросил он.

– В чем?

– В том, что случилось с Улофом Хагстрёмом. Небось спрашиваешь себя, сумели бы мы предотвратить случившееся? И нужно ли было предупредить его? Мы ведь знали о травле в соцсети, ты сама мне об этом рассказывала.

Эйра посмотрела на документы в своей руке.

– Мы были заняты расследованием убийства, – глухо проговорила она.

– Имей в виду, если мы что-то и упустили, то все это лежит на моей совести.

– Хорошо.

Мейан вымыла все окна в доме, несмотря на то что делала это меньше месяца назад. Вечно на них следы от мух или прилипшая пыльца, разносимая ветром.

Пыль, естественно, она тоже вытерла и пол отскребла. Особенно тщательно в кухне и гостиной, равно как и в спальне, которую она уже тридцать лет как делила со своим мужем.

Храп Трюггве, который иногда не давал ей заснуть. Светлые прозрачные ночи весной и глухая темень осенних вечеров, бледный ночной свет зимы, когда свет луны серебрится на снегу.

Все эти ночи.

Часы, из которых они состояли.

Она выстирала постельное белье и самостоятельно, как следует, расправила и сложила высохшие простыни, прищемив второй конец ящиком комода. Ведь Трюггве не мог ей сейчас помочь, как он это обычно делал, когда они вместе натягивали и складывали простынь посередине, а потом двигались навстречу друг другу, одновременно продолжая складывать, так что когда они встречались, простыня была сложена как подарочная упаковка, чему Мейан научилась у своей бабушки, у которой ей иногда приходилось жить, когда дома становилось совсем уж невыносимо.

Она знала – то, что начинается как небольшая грязь по углам, в конце концов заканчивается разладом в семье.

Клок пыли, пятно, неубранная постель или слишком небрежно заправленная, когда просто кидаешь одеяло на кровать и все, как это делал Патрик в юности.

Как это мог делать Трюггве, когда они начали встречаться. Мейан помнила его комнату в Норвегии, где они впервые переспали друг с другом – сваленная как попало одежда на полу и грязная посуда, которую она не могла просто так оставить.

Трюггве довольно плохо представлял себе, что происходит в головах у других людей. Он ничего не знал о зависти и о том, что бывает, когда какой-нибудь мелочный старикашка положит глаз на хорошую дичь.

Порой Мейан спрашивала себя, а знал ли Трюггве вообще своего собственного сына?

Рассказать о таком Патрику… Он что, совсем разума лишился?

Их сын, их красавец, в котором, как оказалось, скрывается столько злобы.

– Я ненавижу этого подонка! – проорал он на весь двор, прежде чем сесть в машину и укатить.

– Ты говоришь о своем родном отце, – прорычала Мейан в ответ.

– Ты знала! Ты все знала! Как ты могла с ним спать в одной постели? Как ты могла…

Его слова глубоко ранили ее.

Ей хотелось потрепать Патрика по голове и сказать ему: «Сынок, ты даже не представляешь, каким шикарным был твой отец в молодости». Объяснить: кто еще оставался бы с ней столько лет, был рядом, пока она ждала детей, когда родился ты? Да что ты вообще знаешь об одиночестве, когда рядом совсем никого нет?

Быть может, теперь у нее осталось всего несколько часов или даже день? Мейан примерно представляла, сколько времени требуется для проведения подобной экспертизы. Ведь она, как и все, читала детективы и смотрела сериалы по телевизору. И свой поступок она тоже спланировала, как в детективах.

Она разложила тефтельки по пакетикам. Положила в морозилку контейнер с лазаньей. Суп из брокколи, колбаса и картофельное пюре, венский шницель с соусом и зеленым горошком вместе с отварным картофелем в равных порциях. После заморозки картошка станет сухой и мучнистой, но Трюггве, когда он вернется домой, все равно понравится, что пища уже готова к употреблению. Мейан подписала содержимое каждого пластикового контейнера и пакета. На пару недель ему должно хватить. Только нужно будет периодически заезжать в супермаркет «Ика Розен» в Нюланде за свежими продуктами.

А там, глядишь, и дочка приедет.

Дочь Йенни, которая много лет прожила в Австралии, почти ничего не давая о себе знать. Теперь там негде стало жить, вон какие в лесах бушевали пожары, и теперь, когда ее отец остался совсем один, быть может, пришло время вернуться домой?

Ты услышишь неприятные вещи обо мне и твоем отце, написала ей Мейан.

Не осуждай его. Он был неплохим папой.

Помнишь, как он построил тебе кукольный домик?

Письмо получилось длинным, в нем она просила Йенни подумать и понять, что теперь она должна заботиться не только о себе, но и о других.

В конце концов, семья – это единственное, что у нас есть.

Несколько раз она порывалась написать письмо даже Трюггве. Это оказалось сложнее. Одна за другой ее попытки заканчивались скомканными листами бумаги с накарябанными на них несколькими жалкими строчками. Мейан сожгла их в печи, проследив за тем, чтобы пламя окончательно погасло, не оставив после себя ни единого тлеющего уголька.

В конечном итоге получилась записка. Всего лишь.

В морозилке есть готовая еда.

Целую, обнимаю.

Мейан.

Когда полицейская машина въехала во двор, она уже сидела на веранде. Перед ней стоял термос с кофе и лежали две булочки с корицей. Она оделась так, как ей захотелось одеться. Просто и достойно, но все же довольно элегантно – черные брюки и блузка цвета ржавчины с бантом на шее, которая после того, как она нашла ее на распродаже в Крамфорсе, большую часть времени провисела в гардеробе.

Зачастую то, что казалось ей шикарным в магазине, на деле оказывалось пригодным лишь для дома.

Она просидела так час или два, несмотря на то что поднялся ветер и резкие струи дождя хлестали в открытый проем веранды.

Они поговаривали о том, чтобы застеклить ее. Может быть, осенью.

И теперь Мейан спрашивала себя, займется ли Трюггве этим сейчас или опустит руки и даст дому прийти в упадок, как это сплошь и рядом происходило с домами в их округе, у всех на виду. Невесть почему ей вспомнился дом, в котором жила Лина Ставред, он находился в нескольких километрах отсюда. После той семьи там больше никто не жил. Пара окон стояли выбитыми, и печная труба начала разваливаться, облупившийся фасад выглядел таким жалким. Мейан, конечно, понимала, что семья была сильно потрясена свалившимся на нее горем, но все же – разве можно так запускать свой дом?

Прежде чем встать, она смахнула с брюк пару крошек. На черном все так заметно.

– Марианна Нюдален?

Два одетых в униформу полицейских шли наискосок по газону.

– Да, это я.

– Мы должны попросить вас последовать с нами в Крамфорс.

Мейан уже спускалась по лестнице. Нечего им тут топтаться в грязной обуви. Один из них сделал попытку взять ее под руку.

– Спасибо, я и сама могу идти.

Полицейские бубнили что-то о заключении прокурора, отпечатках пальцев и ДНК, что она не арестована, а только задержана для допроса, но все это казалось таким мелким и незначительным и доносилось как будто издалека. Главным был ветер, который шумел в кронах деревьев, и капли дождя на лице, такие свежие, такие настоящие.

От Эйры требовалось только разложить все папки и кассеты по порядку и убрать их обратно в ящики. После чего проследить за тем, чтобы материалы по старому расследованию снова оттащили в архив, где им, скорее всего, и было место.

Если не брать в расчет сомнение, что они могут быть затребованы, если дело понадобится на судебном процессе.

Семь полицейских составляли ядро расследования убийства Лины Ставред. У некоторых из них был очень большой опыт, и, кроме того, им оказывали поддержку Федеральный криминальный отдел, психологи и черт еще знает кто.

Самой же Эйре – всего тридцать два, скоро будет шесть лет, как она офицер полиции и почти две недели следователь – и чего она о себе возомнила?

Кассеты с видеозаписями не хотели влезать обратно в коробку, в которой они до этого лежали. Ей пришлось снова все вынуть, чтобы запихать их на самое дно.

ГГ толком не объяснил ей, чем она должна заниматься, но его намеков вполне хватило. Его полное нежелание что-либо слушать и подозрение, что она копалась в прошлом Улофа Хагстрёма из-за собственного чувства вины.

Он прав. Улоф Хагстрём был призраком из ее детства. Это сидело в ней, когда она подходила к нему, дремлющему в машине, когда мчалась за ним по лесу, когда сидела вместе с ним запертая в комнате для допросов, вдыхая запах его пота.

Это был не просто дискомфорт, а нечто куда сильнее. Отвращение, презрение и в то же время любопытство – вот что заставило ее выйти за рамки профессиональных обязанностей.

Допросы. Свидетельские показания. Расследование на месте преступления.

Прежде чем все это убрать, она должна сначала разложить их по порядку.

Часть материалов лежала как попало, когда Эйра принялась их доставать. Некое подобие порядка было наименьшим, что она могла оставить после себя. Поэтому она просматривала все титульные листы, пусть даже это требовало времени, в том числе в стопках, до которых у нее прежде вообще не доходили руки. Дата и содержимое, имя и личные данные.

Она листала довольно быстро, но все же обнаружила на бегу некую закономерность, например, адреса людей, проживавших в Мариеберге. Каждого человека в округе, жившего поблизости от места преступления, следовало допросить. Многие из свидетелей родились около 1980 года. Тогдашние подростки шестнадцати-семнадцати лет, ровесники Лины, ее приятели и одноклассники.

Одна дата рождения привлекла ее внимание. Такой знакомый порядок цифр.

И следом имя.

Даже если поблизости и были какие-то звуки, то все они моментально исчезли. Вокруг нее воцарилась тишина.

В этом нет ничего удивительного, уговаривала она себя. Пропала девочка, и полиция опрашивала всех, кого только можно. Они ходили в одну и ту же школу в Крамфорсе, само собой, какой у них еще мог быть выбор?

Там больше не было никаких других имен, он не входил в группу школьных товарищей, к которым относили тех, кто знал ее или что-то видел.

Это был просто он. Сам по себе, на многих страницах.

Допрос Магнуса Шьёдина.

ЭГ: Когда ты в последний раз разговаривал с Линой Ставред?

МШ: Я же говорил, я не знаю, где она.

ЭГ: Отвечай на вопрос.

МШ: Неделю назад, кажется.

ЭГ: Важно, чтобы ты вспомнил точно.

МШ: Я же сказал, мы расстались. И больше не встречаемся.

ЭГ: Что ты почувствовал, когда она тебя бросила?

МШ: А вы бы что почувствовали?

ЭГ: Думаю, я бы очень расстроился. Возможно, разозлился. Такое трудно принять.

МШ: Мы просто расстались, и все.

ЭГ: Мы разговаривали с друзьями Лины. Они сказали, что ты питал к ней довольно сильные чувства, но вряд ли она испытывала к тебе то же самое.

МШ: Откуда им знать, что я чувствую.

ЭГ: Ты хотел вернуть ее обратно?

МШ: Я же сказал, что не знаю, где она.

Эйра не могла вспомнить, каким был голос ее брата в семнадцать лет, в голове был только взрослый Магнус, такой, каким она видела его на днях. Скрипучий же голос Эйлерта она помнила очень хорошо.

ЭГ: Где ты находился третьего июля вечером?

МШ: Я был дома.

ЭГ: В котором часу ты пришел домой?

МШ: Может, в девять или около того.

ЭГ: Дома был кто-нибудь, кто может это подтвердить?

Когда Эйра вернулась домой, Черстин слушала радио. У Эйры возникло чувство, словно она шагнула за кулисы. Дом, в котором она выросла, семья, все то, что, как ей казалось, она знает, ее поддержка и опора.

Она выпила стакан воды и уменьшила звук.

– Выключи его совсем, – попросила Черстин, – все равно там одну чернуху передают. Будешь кофе?

– Конечно.

Оставленный с утра термос был пуст. Эйра пролила кофе, пока наполняла перколятор.

– Не трогай, я сама вытру, – засуетилась мама. – Ты и так весь день на работе.

– Спасибо.

– А бутерброды у меня еще остались.

Эйра села за стол, пытаясь понять, с чего начать. Магнус и Лина. Лина и Магнус. Вечер третьего июля 1996 года. Черстин взяла на себя хлопоты по приготовлению кофе. Пусть даже она иногда неправильно считала, но ее руки сами помнили, что делать, и сразу отмеряли нужное количество.

– Ты помнишь то лето, когда пропала Лина Ставред?

– Уф, да. Это сколько же лет прошло с тех пор? Ведь это было, кажется, в тысяча девятьсот…

– Девяносто втором. Магнуса еще тогда допрашивали, несколько раз.

– В самом деле?

Эйра уловила что-то такое в голосе матери. Желание уклониться, избежать расспросов на эту тему, что не было похоже на ее обычную забывчивость.

– Ты ведь помнишь, мама, как они забирали Магнуса на допрос? Почему вы никогда не рассказывали мне, что он встречался с Линой?

– Да-да… Что, серьезно, встречался?

Врачи в больнице говорили, что деменция еще не означает, что все пропало. Воспоминания все равно остаются, просто до них становится труднее добраться. Как близкий родственник она могла бы помогать им оставаться на плаву. Врачи советовали почаще включать песни прошлых лет и вместе просматривать семейный фотоальбом.

– Лина рассталась с Магнусом за неделю до того, как она пропала, – продолжила Эйра. – Тебя саму тоже допрашивали, здесь, дома. Вы где сидели, на кухне? А где же тогда была я? Ты подтвердила, что Магнус был дома в тот вечер, когда она пропала.

Черстин замерла с куском сыра в руках, словно не зная, для чего он нужен.

– Магнуса вечно не было дома по вечерам, – упрямо продолжала гнуть свое Эйра, – вы даже постоянно ругались из-за этого. Так почему же именно тогда, когда его девушку убили, он оказался дома?

Возможно, из-за болезни, но взгляд матери упорно ускользал прочь.

– Там был мальчик, который это сделал… Как же его звали-то?

– Улоф Хагстрём.

– Ну да, Улоф…

– Вы и на похоронах Лины были? – Эйру вдруг осенило, что она даже не знала, имело ли место подобное. Тело же так никогда и не нашли. В голове всплыли отрывочные воспоминания, телевизионные кадры с погребальной церемонии.

– Как вы могли столько лет молчать о таком?

Старческая, вся в морщинках и с прожилками сосудов рука неуклюже потянулась к ней, погладила ее по волосам.

– Но, дружок… Ты же была еще такой маленькой.

Эйра смахнула с себя руку, раздраженная, словно подросток, маминым прикосновением. Эти слова и то, как Черстин их произнесла, нежно и одновременно напряженно, – тут даже пяти семестров полицейской школы не хватит, чтобы разобраться. Забыла ты или помнишь, подумала Эйра, но есть что-то такое, от чего ты хочешь меня оградить.

– Она призналась.

Это ГГ ей позвонил. Он сидел в машине, направляясь в Сундсвалль, а в салоне у него Брюс Спрингстин пел о бедном городке, мимо которого течет река, в которую ныряют юные влюбленные.

Мейан Нюдален была готова рассказать все уже на первом допросе. Им пришлось остановить ее и дождаться прибытия адвоката. Признание в совершении преступления должно происходить в присутствии правозащитника.

– Теперь мы у цели, – радовался ГГ. – Теперь, дьявол меня раздери, мы точно у цели!

Когда он позвонил, Эйра поднималась по лестнице в полицейском участке, перешагивая через ступеньку. Не мешкая, она устроилась у свободного компьютера и ввела свой логин и пароль, которые получила, когда стала частью следственной группы.

Допрос с Марианной Нюдален.

МН: Я защищала свою семью. Не больше и не меньше.

Кто-то же должен был взять это на себя.

Можно сказать, из нас я самая сильная.

Эйра разговаривала с женщиной достаточно, чтобы сейчас явственно представить себе ее голос, дружелюбный и одновременно суровый.

МН: Мой муж не имеет к этому никакого отношения. Это была я и только я. Теперь вы должны оставить его в покое.

Он достаточно настрадался.

МН: Единственное, о чем я жалею, это о том, что позволила Трюггве находиться здесь. Ни за что бы не подумала, что вы станете так долго удерживать у себя невиновного. Я ведь каждый час ожидала его возвращения домой. Вы можете сказать это ему? Пожалуйста.

Признание было пронизано спокойствием. Женщина говорила довольно долго, не пытаясь о чем-либо умолчать или как-то извернуться. Обычно подозреваемые стремились как можно скорее покинуть комнату для допросов, но Мейан казалась даже довольной, что ей дали выговориться.

Однажды в конце апреля Трюггве пришел домой весь взвинченный. Он услышал, как какая-то женщина в «Железе Нюланда» окликнула его настоящим именем. Это стало началом кошмара.

Точнее, не настоящим, это она неправильно выразилась.

Прошлым именем.

Адам Виде уже давно исчез из их жизни. Несуществующая личность. Имя, которое он когда-то носил. Человек, которым он когда-то являлся.

Мейан утешила мужа, сказав, что ничего страшного в этом нет, но в глубине души она понимала, что теперь самое худшее – это ждать.

Как ждешь черных туч, когда они сгущаются над горой. Как ждешь рак, когда почувствуешь первую опухоль.

Про сплетни, заглохшие на корню, можно сказать, что их никогда и не было. Она выросла с этим и знала, каково это, когда все смотрят на тебя как на зачумленную.

Минул месяц, и ее муж снова появился весь задерганный и на нервах, ранним утром, когда Мейан едва успела сварить кофе.

Трюггве, как всегда, ходил за почтой, и возле почтовых ящиков ему пришлось выслушать ужасные вещи. От Свена Хагстрёма.

– Твоя старуха хоть знает, чем ты раньше занимался? Ты рассказываешь такое своей жене?

Трюггве попытался было проигнорировать соседа, но это явно был не лучший способ справиться с ситуацией.

Стало только хуже.

– Вот ни за что бы не подумал, что ты такая мразь, Нюдален. Интересно, что скажут люди, если узнают об этом. И что говорит об этом твой ненаглядный сыночек и его стокгольмская женушка? Потому что ты ведь рассказал своему парню, да? Он знает, каким потаскушником был его отец?

Трюггве пытался с ним поговорить, и по-дружески, и по-всякому, но это не прекращалось. Хагстрём наглел все больше. Стоял и пялился на их участок. А однажды, когда Мейан выдергивала крапиву из кустов смородины, Свен бросил ей прямо в лицо:

– Он это и с тобой сделал? И с дочерью вашей, поэтому она удрала в Австралию?

Приближалась пора летних отпусков. Слишком быстро отцвела сирень в этом году. Скоро приедет Патрик с детьми. Трюггве достал все их с Мейан сбережения, несколько тысяч крон, и отправился уговаривать старика, чтобы тот молчал.

– Ну нет, так легко ты не отделаешься. Око за око, зуб за зуб. Такие, как вы, думаете, что все можно купить. Так вот, не выйдет. Прежде чем пытаться купить обратно свою семью, сначала ее потеряй.

«Я должен все рассказать Патрику, – сказал Трюггве в тот день, – он должен услышать это из уст своего отца, а не от кого-то еще».

Но Мейан уговорила его подождать, по крайней мере, до тех пор, пока не приедет Патрик, чтобы переговорить с ним с глазу на глаз. А до того она должна была самостоятельно разрулить ситуацию.

Со дня на день она откладывала решение проблемы.

До последнего, как это свойственно всем людям, надеясь на чудо.

Сердечный приступ или что-нибудь еще в этом роде.

Но Свен Хагстрём продолжал жить. И изрыгать всякие гадости.

По ночам, пока еще не приехал сын, Мейан вставала и прокрадывалась на соседский двор. Стояла снаружи и смотрела на дом, где спало ЭТО. Представляла, что будет. Как вся их жизнь обрушится в одно мгновение, если она не соберется с духом. Но если ты должен что-то сделать, то ты найдешь в себе силы это осуществить.

В последнюю ночь она взяла с собой нож, дошла до дома и подергала дверь. Та была заперта. Залаял пес, и она быстро ушла, но больше глаз не сомкнула той ночью.

Мейан знала, что Хагстрём каждое утро ходит забирать почту.

После этого никто в их округе не запирает двери, особенно когда на дворе лето и тебе может скоро снова понадобиться выйти.

Она взяла кусок мяса, из которого собиралась делать жаркое.

Ни один пес не сможет устоять против такого.

Она рано подняла с постели Трюггве, напомнив ему, сколько всего нужно успеть сделать. Насчет ножек для кровати и засорившегося слива в ванной она специально придумала, чтобы удержать его дома, пока она будет отсутствовать.

Мейан заглядывала в окна, пока шла к дому Хагстрёма, но старика не увидела. Зато заметила испарину на окошке ванной. Осторожно приблизилась и услышала шум бегущей воды в трубе.

Пес успел-таки тявкнуть, прежде чем ему под нос подсунули отличный кусок лосятины. Мейан швырнула мясо в кухню и была такова.

Как обращаться с охотничьим ножом, она знает. Это умение живет у нее в руках. Никогда нельзя сомневаться, когда вводишь нож в тело – не важно, живое оно или мертвое.

Все произошло очень быстро.

Кричал ли он?

Этого она не может сказать с уверенностью. Скорее всего, нет. Только немо разевал рот, явно не ожидая, что боль поразит это исчадие ада, которым он являлся. Которое думает, что он властелин всего и вся и волен распоряжаться чужими человеческими судьбами.

– Никаких сомнений. Или как?

Эйра вздрогнула, возвращаясь к реальности – рабочий кабинет и солнце высоко в небе за окном. Позади нее в дверях стоял с чашкой кофе ГГ и улыбался.

– Отличная работа, – сказал он. – Было очень приятно с тобой работать, но, к сожалению, я получил напоминание от твоего начальства – они хотят тебя обратно.

– Что, прямо сейчас?

– К сожалению, у меня не нашлось аргументов, чтобы удержать тебя, но я сказал твоему шефу, что до понедельника мы постараемся управиться, так что у тебя хотя бы есть несколько свободных дней.

– Хорошо.

Эйра закрыла документ на экране. Дело, казавшееся раскрытым. Признание Мейан на первый взгляд не оставляло никаких вопросов. Оно было аккуратным и тщательным до мелочей и объясняло даже вопрос с ключами. Покидая дом, она прихватила с собой ключи Свена, которые торчали в замке, заперла входную дверь снаружи, а ключи бросила в дыру под крылечком. Эйра поняла, что им теперь их там не найти.

Разве что в золе.

У нее уже давно не выпадало несколько выходных подряд.

– Спасибо, – сказала она, – для меня было очень полезно поработать с тобой.

– Рад слышать, – откликнулся ГГ, – но погоди пока с прощаниями.

Им надо было в последний раз съездить в Кунгсгорден.

Трюггве Нюдален сидел на садовом стуле у торца старого сарая. Рядом с колодой для рубки дров лежал топор, пахло только что наколотыми дровами.

Прежде чем выпустить из-под ареста, его коротко допросили, но на тот момент он оказался немногословен. Но спустя какое-то время после признания супруги, да еще в домашней обстановке, он мог стать более разговорчивым.

– Вот собрался поленницу сложить, – сказал Нюдален, – а теперь думаю – зачем?

– Можно мы присядем? – спросила Эйра.

Трюггве пожал плечами и кивнул на веранду, но сам остался сидеть. Она поняла это так, что каждый может взять себе по стулу.

ГГ пожелал, чтобы их разговор был записан, и положил свой мобильный телефон на траву.

Знал ли он о планах своей жены? Планировали ли они это вместе?

– Я бы лучше взял ружье, – сказал Трюггве Нюдален, – и застрелился сам.

Впрочем, насчет жены мысль, пожалуй, была – это верно. Что-то такое ему померещилось.

Что Мейан что-то задумала.

Но он не мог в это поверить.

Он все понял, когда перед ним выложили фотографии охотничьего ножа и комбинезона.

Понял окончательно и бесповоротно.

– Это я виноват, – сказал он, глядя куда-то на макушки деревьев. – Если бы я не сделал того, что сделал, старик был бы сейчас жив. И на кой ляд Хагстрём встрял в это дело? «Это несправедливо, – сказал он, когда я ходил к нему, просил, умолял, – почему один должен быть наказан столь сурово за то, что другому сошло с рук?» Но мне вовсе не сошло это с рук. Я сидел за это в тюрьме.

Нюдален сморкнулся между пальцами и вытер руку о штанину.

– Мне вообще нельзя было во все это ввязываться, – сказал он.

– Что вы сейчас имеете в виду?

Трюггве обвел рукой двор. Показал на чистенький опрятный домик и брошенный батут. Детские игрушки лежали аккуратно собранными в песочнице, небольшой пластиковый бассейн в виде лебедя был спущен.

– Семья и прочее. Я не просил об этом. Собирался отправиться на нефтедобывающую платформу. Это стало бы моим приключением. Там, в Норвегии, никого не волнует, откуда ты родом, но она плакала и стояла как скала, когда я собрался уезжать. Тогда-то я и рассказал ей все. О Йевредале и о том, что там случилось. Разумная женщина ушла бы от меня и не стала бы узаконивать со мной отношения, словно это могло спасти меня от самого себя. А потом еще оказалось, что она ждет ребенка. Об аборте она и слышать не желала. Сказала, что если я ее брошу, то она не знает, что с собой сделает.

– Она прежде проявляла склонность к насилию?

– Вы не заставите меня сказать что-то плохое о Мейан. Прежде сначала арестуйте меня.

Плечо больно обожгло – Эйра прихлопнула овода. Теперь, на пике лета, эти насекомые серьезно взялись за дело. Она увидела, как один особенно жирный экземпляр приземлился на предплечье Трюггве, а еще один – на голую щиколотку. Но старик никак не отреагировал на боль от укусов.

В тот день ему показалась, что Мейан такая же, как и всегда. Ближе к обеду она зашла в ванную, где Трюггве чистил слив, хотя он вовсе не был засорен, как она все время об этом ныла. С годами он понял, что проще не спорить с женой, а молча делать то, что она говорит.

– Как-то сегодня тихо и пусто у Хагстрёма, – сказала она. – Может, уехал куда. Или лег в больницу. Так что тебе больше не нужно поднимать эту тему.

Когда Свена Хагстрёма обнаружили мертвым, Трюггве убедил себя, что это несчастный случай. В Бога он не верил. Скорее, это было похоже на лотерею, в которой ему случайно выпал счастливый билет.

Ведь, как и все остальные, он думал, что это сын Улоф его убил.

Когда же подозрение пало на него самого, то тут уже деваться было некуда. Трюггве понимал, что окажется под прицелом, как только все вокруг узнают, кто он есть на самом деле.

– Вот почему я промолчал в тот раз, – сказал он, – иначе бы вы арестовали меня уже тогда.

– Что вы имеете в виду?

– Когда та девочка пропала. Полицейские не стали бы со мной церемониться, если бы узнали о моем прошлом. Мейан была согласна со мной: «Они проверят, кто ты, пробьют по базам, все выйдет наружу, и они свалят вину на тебя. Они заберут тебя, Трюггве, и что тогда будет со мной и с детьми?»

На этих словах Эйра внезапно ощутила холод, он пополз вдоль ее позвоночника, словно лето закончилось в одно мгновение.

– О какой девочке вы говорите?

Трюггве, казалось, ее не услышал, даже едва заметил, что она наклонилась к нему.

– А потом мы почувствовали такое облегчение, – продолжал он, – когда они нацелились на паренька Хагстрёма. Ведь Улоф, если честно, был немножко хулиганистый. Мы всегда подозревали, что это именно он открыл клетку и выпустил на свободу наших кроликов. Но это был не он.

– В смысле, не он выпустил кроликов? – уточнил ГГ.

– В смысле, не он убил ее. А теперь он тоже лежит там почти мертвый… – Трюггве Нюдален утер пот со лба, на коже остался след от грязной ладони. Должно быть, он копался в земле или пытался занять себя какими-то другими делами, столярничал в доме или возился с участком – в общем, занимался тем, чем обычно занимаются люди летом.

– О чем вы умолчали в тот раз? – медленно спросила Эйра.

– О том, что я видел ее, – ответил Трюггве.

Его взгляд, словно прощаясь, снова медленно заскользил по двору, замирая на каждой постройке, как будто он хотел в последний раз увидеть все и запечатлеть каждую мелочь в своей памяти. ГГ хранил молчание. Эйра слышала его дыхание, он внимательно следил за ходом беседы, но, должно быть, понимал, что здесь уже ее территория.

– Вы о Лине Ставред сейчас говорите?

– Угу. Мы были на реке.

– Третьего июля 1996 года?

Он кивнул.

– Вы сказали полиции, что вас не было дома. Что вы рыбачили… – Эйра старалась говорить спокойно, хотя сердце в груди пустилось в бешеный галоп, – …с Патриком, которому было тогда шесть лет?..

– И его двоюродным братом, тот на год помладше. Время было для них уже позднее, я это помню, потому что сестра Мейан жаловалась, когда мы вернулись домой. Уж как она тряслась над своим сыном, и сказать страшно. Критиковала все, что бы я ни делал.

Трюггве снова посмотрел на дом, словно хотел получить у своей супруги разрешение говорить дальше.

– Но ведь мальчишкам так куда интереснее. Они сидели, перевесившись через борт лодки, ждали, когда дрогнет поплавок. В общем, были так увлечены, что, наверное, даже не заметили проплывающей мимо лодки.

– Лодки?

Весельная лодка, не моторная – вот почему она скользила так неслышно. Трюггве заметил ее, только когда они оказались совсем близко. Да и потом он ведь тоже был занят – шутка ли, оказаться на реке с двумя непоседливыми карапузами, которые висят, чуть ли не касаясь носами воды, хотя и не умеют плавать.

– Они? – переспросила Эйра.

– Ну да, был же еще малыш-кузен.

– Я имею в виду, во второй лодке. Вы сказали, что «они» проплывали мимо.

– А, ну да, две барышни, – кивнул Трюггве. – Одна была та самая, блондинка, я ведь тогда не знал, кто она такая, но потом, когда увидел ее снимок в газете… Определенно, это была она. Сидела на корме, откинувшись назад, как на пикнике – ноги задраны и юбка, как у… На такую девчонку все мужики заглядываются. Хотя была еще совсем юная. В смысле, это было так давно, что…

Он провел рукой по волосам и пробормотал что-то неразборчивое, глядя в землю.

– А вторая? – спросила Эйра.

– Да, вторая. Она была темноволосая. И когда гребла, длинные волосы падали ей налицо. Вот так. – Трюггве подвигал руками вокруг своей головы, показывая, как именно падали волосы. – И она совершенно не умела грести, вот что я вам скажу, шлепала только бестолково веслами по воде. Одета она была по-другому… но как именно – не помню. Я больше смотрел на первую, а про ту темненькую я потом ничего в газетах не видел, так что не знаю, кем она была.

– Вы можете сказать, хотя бы приблизительно, в котором часу это было?

– В четверть десятого.

– Вы так хорошо помните время, несмотря на то что двадцать лет прошло? – не утерпел ГГ.

– Когда они проплыли мимо, я подумал, что нам пора домой, и посмотрел на часы. Чтобы потом бабы не начали нас ругать.

– Вы можете вспомнить еще какие-нибудь подробности о том, как она была одета, эта блондинка?

Эйра была не в состоянии произнести ее имя. То, что он сейчас рассказывал, походило на правду. И все же. Это так долго сидело у него внутри, он хотел и не хотел это говорить – все указывало на то, что это могло быть правдой для него, и одновременно казалось таким неправдоподобным.

– Кажется, на ней были футболка и юбка, – отозвался он, – а может, это было платье. Во всяком случае, плечи у нее были оголены. В общем, что-то такое на тонких бретельках.

– И никакой кофты? Ведь вечером в это время уже должно быть довольно прохладно.

– Да нет вроде.

– Нет, не было прохладно, или нет, у нее не было кофты?

– У нее не было кофты, я же сказал.

Трюггве рассердили эти вопросы. Эйра заметила, что ГГ искоса поглядывает на нее. Он не знает, подумала она. Когда Лина Ставред пропала, во всех газетах писали, во что она была одета на момент исчезновения. Во время розыска упоминалась желтая кофта. Это было еще до того, как ее нашли под кроватью Улофа Хагстрёма.

– В таком случае, может, вы помните, была ли у нее с собой сумка?

– Ну я же не мог глазеть на нее целую вечность… Но вообще-то, кажется, что-то такое было. Она у нее вот здесь стояла… – Он жестом показал у себя между ног. «Так вот, значит, куда ты смотрел, – злорадно подумала Эйра, – пока малыши ждали, когда клюнет». – Она полезла туда за сигаретами и, достав одну, закурила. Как раз, когда лодка поравнялась с нами. Потом я видел только ее спину…

Он сделал в воздухе плавный жест рукой и выдохнул, изображая сигаретный дым над рекой в тот вечер.

– Увидев ее потом в газетах, я очень удивился, но, как я уже сказал…

– Где именно на реке вы в тот момент находились?

– Дрейфовали возле Кёйа, разве что течением нас слегка сносило…

Эйра достала телефон, нашла в нем карту местности и передала ему. Трюггве потянул картинку двумя пальцами, увеличивая изображение. Эйра наклонилась вперед.

– Чуть западнее вот этого островка, – сказал он и повернул экран так, чтобы она тоже увидела, – с двумя такими крохами-сорванцами не захочется удаляться далеко от берега, поэтому да, вот здесь, как раз перед заливом.

Эйра сделала на карте пометку и сохранила изображение, хотя она никогда не забудет то место, на которое он указал. Словно слепая кишка, этот узкий залив далеко вдавался в сушу позади острова. Залив Стриннефьерден.

– И двадцать три года назад вы ничего об этом не сказали, – осуждающе проговорил ГГ и откинулся на спинку стула, – хотя Лину Ставред искали много дней, а после по подозрению в ее убийстве арестовали сына ваших ближайших соседей. Почему мы должны верить вам сейчас?

– Верьте во что хотите.

– А теперь, когда мы вас отпустили, а ваша жена сидит под арестом, теперь-то вы что надеетесь на этом выиграть?

– Мне нужно отойти, – проговорил Трюггве. Он оперся о стул и поднялся. Его ноги показались совершенно одеревеневшими, а спина согбенной, словно старость внезапно дала о себе знать. – Не могли бы вы оставить меня сейчас одного? Или собираетесь стоять и смотреть, как я сру?

Грузовик. Автофургон с жилым прицепом, трактор с сельскохозяйственной машиной на буксире и просто легковушки стояли и гудели в клаксоны, в ожидании, когда снова смогут тронуться в путь.

– Да он просто издевается над нами, – негодующе произнес ГГ, когда они встали на развилке. – Девушка в лодке на реке – о чем он вообще говорит?

Эйра заглушила мотор. Выискивать лазейки в сплошном потоке машин, когда голова гудит от мыслей, – то еще удовольствие.

– В поисковой ориентировке было указано, что на Лине были платье и желтая кофта, – сказала она. – Если он все выдумал, то что мешало ему просто повторить это описание? Если он знал, о чем пишут в газетах?

– Он мог забыть. Ведь это же было целую вечность назад.

– Но зачем тогда он вообще вспомнил дело Лины?

– Решил сыграть роль хорошего парня. Все в округе теперь знают, что он натворил, и Нюдален обречен жить с этим до конца своих дней. А тут еще и его жена… Куда ему теперь спрятаться?

– Время не было точно установлено… – В голове у Эйры заработало сразу несколько мыслительных процессов одновременно – она сравнивала факты, изложенные Нюдаленом, с тем, что запомнила из материалов по делу. – Все строилось на свидетельских показаниях группы подростков, которые видели, как Улоф последовал за Линой в лес. За временем они не следили, да и незачем было – ведь третьего июля даже в полночь еще светло.

– Я был тогда в полиции, – сказал ГГ, – но работал в Гётеборге и следил за этим делом только на расстоянии.

– Ее вещи нашли внизу на берегу, довольно близко от причала, где он, по идее, должен был утопить ее труп.

– И как далеко от этого берега до места, где Нюдален удил рыбу?

– Километра два вверх по течению. Может, три. Только не спрашивай меня, сколько времени нужно, чтобы проделать этот путь на веслах.

Мимо проехала еще одна машина с жилым прицепом.

– А отсюда, на машине?

– Максимум десять минут.

Оставив машину на заросшем сорняком поле, они двинулись по безлюдной местности. Лесопилка в поселке Мариеберг прослужила сто лет, прежде чем ее закрыли в начале 70-х годов. Многие из построек сохранились. Больше всего на общем фоне выделялся склад для хранения и сушки древесины – почти двухсотметровой длины ящер-мастодонт из гофрированного железа. Несколько лет назад энтузиасты пытались переделать его в художественное ателье, но почва вокруг оказалась насквозь пропитана диоксином.

Причиной отравления почвы стал американский завод по производству химического боевого оружия. Речь шла о веществе под кодовым названием «Агент Оранж», которое Соединенные Штаты использовали во Второй мировой войне, а потом распыляли над лесами во Вьетнаме. В перерыве между войнами эта отрава удерживала на расстоянии плесень и насекомых-вредителей, предохраняя тем самым бревна на шведской лесопилке от порчи.

Причал выглядел все таким же, как на пленке, снятой трясущейся ручной видеокамерой, когда Улофа Хагстрёма водили на предполагаемое место преступления. Бетонные плиты начали трескаться, из щелей лезла трава.

ГГ встал у края и поглядел вниз.

– Тридцать метров, говоришь?

– А чуть дальше все сто. А при сильном течении и не более, чем в паре миль от моря…

Набежала туча, и вода потемнела. Задул ветер. Поверхность реки подернулась рябью, в отдалении побежали небольшие волны с белыми барашками.

Эйра огляделась. С суши это место плохо просматривалось, жестяной сарай загораживал собой причал, но все же. Неужели не нашлось ни одного свидетеля происходящего?

В погожий летний вечер-то?

– Это там нашли ее вещи?

ГГ показал на береговую косу в двадцати метрах отсюда. Они спустились вниз с причала.

– Ключи и косметичку, – сказала Эйра. – Это все.

Между зарослями камыша – полоска песка в несколько метров шириной. Из воды торчали сгнившие деревянные сваи – все, что осталось от пароходной пристани. Двадцать лет назад лес вплотную подходил к этому небольшому мысу, теперь же вся растительность была вырублена и больше ничто не заслоняло вид на реку. У камней было пришвартовано три небольших судёнышка, ритмично покачивающихся на волнах.

– Какая погода была в тот день? – спросил ГГ.

– Хорошая, – ответила Эйра. – Теплая. Раз она так поздно отправилась гулять в одной тонкой кофточке.

– У нас был домик на побережье, – задумчиво проговорил ГГ, – так вот многие среди тамошних жителей любили наблюдать, как лодки снуют туда-сюда, из реки – в Ботнический залив и обратно. Две девушки в весельной лодке в районе десяти часов вечера летом – их обязательно должен был еще кто-нибудь видеть.

Эйра подумала о деревнях и поселках, ниткой жемчуга протянувшихся вдоль берега реки: Мариеберг, Нюхамн, Кёйа. Почти к каждой мало-мальски пригодной для жилья хибаре была пристроена веранда с видом на воду и вечернее солнце, одна больше другой. Они все здесь жили на солнечной стороне реки.

– Кто-нибудь их, наверное, действительно видел, – задумчиво проговорила Эйра, перебирая в уме записи телефонных звонков, протоколы опросов соседей – все те вещи, которые были нужны, пока дело рассматривалось как исчезновение. – Я припоминаю, что кто-то видел ее в лодке, но, с другой стороны, где ее только не видели: и в лесу, и в кемпингах, половина страны наберется…

– Типичная картина при розыске, – вздохнул ГГ.

– А потом они взялись за Улофа Хагстрёма.

– И дальше проверять уже не стали?

– Очень может быть, – ответила Эйра. – Я же не все материалы смотрела.

ГГ поглядел на реку. Полоска леса на другом берегу казалась далекой, словно нарисованная акварелью на фоне гор.

– Это мог быть другой день, – проговорил он, – или другая девушка. Нюдален говорил о голых плечах и о том, что она держала между ног, но видел ли он ее лицо? Пусть нам даже кажется, что он хотел рассказать правду, но со временем воспоминания могут измениться.

Рядом с ними неожиданно оказался пес без поводка. Его хозяин брел по берегу и издалека поздоровался с ними. Эйра махнула рукой в ответ. Человек был ей незнаком. Мужчина бросил палку в воду, и пес поплыл за ней. Берег здесь заканчивался довольно крутым косогором, на вершине которого начинался лес.

– Собаки взяли след оттуда, – Эйра показала направление, каким она запомнила его из карты розыска с отмеченными на ней крестиками и стрелочками.

– Вообще-то здесь нет ничего, что вело бы отсюда наверх, – скептически заметил ГГ.

Эйра двинулась вперед, продираясь сквозь заросли и руины, уцелевшие со времен эпохи лесной промышленности. Им пришлось перешагивать через сломанные лестницы, которые никуда не вели, и остатки фундамента дома, пробираться мимо кирпичных построек, когда-то принадлежавших заводу. Кто-то давно показывал ей их, папа или, может быть, дедушка. Вон там находилась кузница, а здесь – баня для рабочих с лесопилки, такая маленькая, что в ней помещалось всего несколько ванн. А еще был машинный зал, который со стороны выглядел так, словно им еще пользовались – снаружи стояло несколько потертых кресел и недавно купленный гриль. Поверх же всего этого, словно господские владения, возвышался замок, белый и величественный, если не принимать в расчет его ветхости. Отсюда хозяева лесопилки вершили свою власть, здесь же работали конторские служащие, кроме того, отсюда было удобно наблюдать, как причаливают и отчаливают суда.

Вид с высоты был просто потрясающий.

За прошедшие годы большое здание много раз покупалось и перепродавалось. Людей привлекал открывавшийся сверху фантастический вид, вдохновлявший на деловые идеи и мечты о другой жизни. Они ремонтировали комнату. Может, две. И все равно их оставалось еще четырнадцать. Большие деревянные дома в Одалене недешево обходятся своим хозяевам – семьи давали трещину, а следом и бюджет. Или в обратном порядке.

– Здесь кто-нибудь жил в то время? – спросил ГГ.

– Не знаю, – ответила Эйра. – Во всяком случае, с того момента, как Лина отправилась по тропинке, и до того, как Улоф появился из леса один, никто ничего не видел.

А дальше начинался ельник.

Природа уничтожила все следы – мерцающий зеленью толстый ковер мха плотно покрывал землю. Какое-то время Эйра считала шаги и прикидывала расстояние, пытаясь представить себе тяжесть бесчувственного человеческого тела, но быстро бросила это занятие. Бесполезно гадать, за какой высоченной елью, на какой поляне Улоф догнал Лину Ставред и задушил ее.

– Выходит, здесь ее видели в последний раз?

Они вышли на дорогу. Усыпанная гравием площадка перед заколоченным продмагом теперь вся заросла сорной травой.

Почти ничто не говорило о том, что за дома здесь прежде были. И все же местные жители знали. Дома называли по именам людей, которые в них жили, или по роду деятельности, которая давным-давно прекратилась. Судорожное желание сохранить то, что когда-то было, некую общность, которая роднила между собой тех, кто знал.

Кое-кто, казалось, жил здесь и сейчас, по крайней мере, в летнее время года – занавески на окнах, пластиковые стулья у стены, перевернутый трехколесный велосипед.

– Вместе с Улофом здесь тусовалась компания из пяти пацанов, – сказала Эйра, – все они по большей части изложили одинаковую версию.

– Они были знакомы с ней?

– Им было известно, кто она.

Эйра легко могла себе представить этих парней, на мопедах или мотоциклах, с пивными банками и сигаретками в зубах, таких же, каких она видела на каждом перекрестке, на каждой бензоколонке, когда выросла.

Мающиеся от скуки в ожидании, когда же произойдет хоть что-нибудь интересненькое. Она почти слышала их перешептывания в тот момент, когда появилась Лина. И чего это она поперлась в лес?

Рикен наверняка знал о ней больше, чем сказал на допросе в участке. Разве они не были уже тогда с Магнусом лучшими друзьями?

Они всегда ими были, братьями по крови и по оружию, сколько она себя помнила.

– А еще какие-нибудь подозреваемые были? – спросил ГГ. Они прошлись вдоль края придорожной канавы, сделали поворот и зашагали обратно туда, где оставили машину.

Эйра смотрела вниз, на асфальт под ногами. Слышала его и свои шаги, звучащие вразнобой. Дорога была усеяна глубокими рытвинами и покрыта сетью трещин – раны, появляющиеся после зимы, когда мерзлота выходит на поверхность.

– Не знаю, – ответила она, – как я уже сказала, я не смотрела всех материалов по делу.

Старое расследование могло и подождать. Пыли за ночь на нем не прибавится.

– Небо с землей мы, конечно, переворачивать не станем, – сказал ГГ на обратном пути, – но мне хотелось бы знать, нет ли чего конкретного про эту лодку.

Сейчас он по диагонали пересекал парковку, направляясь к своей тачке, чтобы ехать домой в Сундсвалль. Эйра стояла с ключами от своей машины и глядела ему вслед. Что-то в его тоне подсказало ей, что он отнесся к этому делу серьезно. Пусть даже из последних сил и скрипя зубами – ведь он-то надеялся, что теперь уж точно покончил с Крамфорсом и сможет посвятить остаток лета струганию детишек.

Она направилась к мосту Хаммарсбру и, перебравшись через него, снова оказалась на солнечной стороне реки. Рикен копался в саду, когда Эйра свернула на его участок и пристроилась между сваленными как попало запчастями машин.

– А Магнуса здесь нет, – сообщил он.

– Где же он тогда?

– А позвонить ему не пробовала?

– Так ведь он никогда не берет трубку, – сказала Эйра. Она слегка покривила душой. Она и не пыталась ему звонить, потому что не хотела говорить по телефону. Ей надо было видеть реакцию брата, когда она назовет ему имя Лины.

– У него там какая-то чувиха нарисовалась на побережье, – сообщил Рикен, счищая с рук землю – он копал без перчаток. Эйра никогда не представляла его себе в роли огородника, но в саду и в самом деле цвели неплохие розы, а кое-где даже торчала картофельная ботва.

– Где именно на побережье?

– Да не знаю я. Может, в Нордингро. Знатные там чувихи, скажу я тебе. С тех пор, как Высокому берегу присвоили статус объекта мирового наследия, там не протолкнуться от жителей Стокгольма.

– Почему ты не сказал, что был последним, кто видел Лину Ставред живой?

Рикен задрал голову и поглядел на небо, видневшееся в прорехах древесной листвы. Он следил взглядом за самолетом в вышине.

– Ты тогда была еще совсем ребенком, дружок.

– Я имею в виду позже, когда ты и я… – Ей захотелось ухватить его за грудки и хорошенько встряхнуть, поймать то убегающее-ускользающее, что было в нем, и пригвоздить к месту. Впрочем, она и раньше пыталась это сделать, но безуспешно. – Ведь это же вы навели полицию на след, вы же были героями! Не понимаю, почему ты никогда не хвастался этим?

Рикен сунул руки в карманы шорт, сделанных из пары обрезанных джинсов.

– Если ты приехала сюда за тем, чтобы меня ругать, – сказал он, – то выпью-ка я для начала кофе.

Эйра уселась на обтянутое кожзамом автомобильное кресло, прислоненное к стене дома. Разномастная мебель была разбросана по всему участку. Наверное, для Рикена это было своеобразным выражением понятия свободы – якобы всегда можно выбрать себе другую позицию и оттуда взирать на мир. Прислушиваясь к звяканью чашек за мелкой сеткой от комаров в открытом окне кухни, она вдруг поняла, как много на самом деле он мог рассказать ей о Лине. Лицо Эйры горело, но не от летней жары, а от чувства неловкости. Рикен просто не рассказывал ей об этом, и все. Она преувеличила их коротенькое любовное увлечение, раздув его до чего-то жизненно важного. Они встречались тайком несколько месяцев, почти год, если считать встречи после расставания, которые нужны были, чтобы окончательно уяснить само понятие любви. Их рваность, горячность, запретность.

Желание открыться как ни для кого другого.

– Мне не хотелось об этом вспоминать, – сказал Рикен, снова появляясь на крыльце. Он протянул ей кофе в кружке с отбитым краем. – Это было страшно. Словно в фильме ужасов, участником которого ты оказался вдруг сам. – Он уселся на траву, как и в прошлый раз, когда она сюда приезжала. – Вполне естественно, что мне не хотелось с тобой об этом говорить.

– То есть с Магнусом это никак не связано?

– В смысле?

Рикен наблюдал за маленькими белыми бабочками, порхающими в траве.

– Я только что узнала, что мой собственный старший брат встречался с Линой Ставред, – сказала Эйра. – Двадцать три года назад. Из старых материалов по делу, потому что меня угораздило стать полицейской.

– Хорошо. Понял. Но как бы то ни было, на тот момент, когда это случилось, между ними все уже было кончено…

Кофе оказался сладким на вкус. Он что, в самом деле думает, что она до сих пор пьет кофе с сахаром, как тогда, сто лет назад, когда она до отказу набивала им чашку, чтобы перебить горький вкус и поскорее стать взрослой?

– У меня сейчас в голове нет свежей статистики на этот счет, – сказала Эйра, – но одна из самых опасных вещей для женщины – это порвать с мужчиной, который по-прежнему хочет ее и чувствует себя оскорбленным из-за потери власти.

– На что это ты, черт возьми, намекаешь?

– Ни на что, – ответила она, – но ведь очевидно, что в первые дни полиция именно так и думала, пока ты и твои дружки не указали на Улофа Хагстрёма. Ты сделал это, чтобы защитить Магнуса?

– Кроме меня, его видели еще пятеро, – возразил он.

– Я читала, кем были эти остальные, Рикен. Совсем мальчишки. По меньшей мере, на год младше тебя…

– Черт побери, это что, допрос? А разве ты не должна сначала просветить меня насчет моих прав?

Рикен встал или, скорее, одним прыжком вскочил на ноги и босиком пошлепал в сторону реки. Напряженные плечи и нервозность. Жилистые мускулы под загорелой кожей.

Эйра отставила чашку в сторону.

Невинности она лишилась в заброшенной нефтяной цистерне. Было время, когда она гордилась этим обстоятельством, оно казалось ей особенным, можно сказать, совершенно уникальным, постыдным и чрезвычайно возбуждающим, о чем больше никому нельзя было рассказывать.

Он сам ей это запретил.

Это случилось вечером много лет назад ранней весной, ей в ту пору исполнилось шестнадцать. Рикен въехал к ним во двор – визг и скрежет тормозов по гравию. Ему было двадцать четыре. Долгое время она была тайком влюблена в него, года два или три, до того, как поняла, что это означает на деле.

Магнуса дома не было. То ли гулял с какой-то девчонкой, то ли вкалывал на случайных заработках – Эйре было на это плевать, потому что Рикен остался, и она не долго думая выдавила из себя пару реплик, которые заранее выучила, под одеялом в своей комнате.

– Но зато я могу поехать с тобой.

– Куда же?

– Туда, где я никогда не была.

Его локоть, торчащий в открытом окне машины, сигарета в руке. Она брала с него пример и тоже курила в окно.

Две высокие нефтеналивные цистерны стояли заброшенные на одном из островков в тени моста Сандёбру, в лиственном лесу, которому дали свободно разрастись. Ржавое железо. Единственное, что сохранилось от сульфитного завода на Сванё, который снесли в 1970-е годы. Рикен знал, через какие щели можно туда проникнуть.

Пустая цистерна, пятьдесят или сто кубических метров замкнутого пространства над их головами. Внутри валялся всякий хлам, бутылки и спальный мешок с матрасом. Они носились кругами, сопровождаемые гулким эхом собственных голосов, пели и вопили как резаные, пока она не упала и не потянула его за собой.

– Магнус убьет меня, – пробормотал Рикен уже на первом их поцелуе, но они все равно продолжили, несмотря на то что пол под ними был грязным и жестким.

Эхо его голоса до сих пор звучало в ней. Сама она молчала, чтобы не опозориться; побоялась сказать, что для нее это первый раз.

Но он, кажется, и сам понял.

– Ты ведь никому об этом не скажешь? – спросил он после, когда они прощались на дороге из опасения, что Магнус уже может быть дома. – Он должен узнать это от меня. Иначе он меня прибьет. Обещаешь?

Было так непривычно снова положить руку на его плечо. Теплая от солнца кожа. Как же давно она этого не делала. Рикен вздрогнул от ее прикосновения.

– Я просто хочу знать, – сказала Эйра.

Лужайка круто сбегала к берегу реки, к небольшим мосткам со стоящей на причале деревянной лодкой.

– После того как дело закрыли, – проговорил Рикен, – мы больше не говорили о Лине. Магнус не выносил разговоров на эту тему. Это была запретная зона, минное поле, понимаешь? И поэтому я не мог с тобой об этом болтать, это было бы как предательство…

– Я понимаю.

Их дружба была превыше всего, и она знала это. С самого детства.

– Когда он не ходил в полицию, то сидел у меня дома и трясся от страха. Он думал, его посадят.

– Он всерьез был в нее влюблен?

Рикен кивнул.

– В жизни Лина не была настолько невинной, какой она выглядела на фотографиях. Она играла с его чувствами, бросала, а он возвращался к ней снова – ну ты знаешь, как это бывает. Магнус был вконец сломан и раздавлен, когда узнал, что она мертва, уходил бродить, не говоря куда, мне не удавалось его удержать, а вашей матери и подавно. Я даже не знаю, где он ночевал.

Эйра попыталась вспомнить, но от тех времен у нее сохранилось лишь общее чувство тревоги за Магнуса, крики и ссоры у них дома, причиной которых могло быть все, что угодно.

Найденные наркотики, прогулы в школе, пропавшие деньги.

– Появился новый свидетель, – медленно проговорила она. – Кое-кто утверждает, что видел Лину тем вечером, чуть позже, в лодке на реке.

Рикен обернулся, и ее поразили его глаза: зеленый сменился на карий – цвет, который она никогда не забудет.

– Но это невозможно! – воскликнул он.

– Разве?

– Улоф же признался.

– Через месяц, – уточнила Эйра, – когда следователи, которые его допрашивали, тщательно обсосали каждую деталь своей собственной версии и выложили ему на подносе.

– К чему ты клонишь?

– Когда начались поиски Лины, вы не контактировали с полицией напрямую и не говорили ей, что видели, как она отправилась в лес. Почему вы тянули с этим, пока полицейские не получили сведения из других рук?

Рикен опустился на газон.

– Потому что я так решил, – нехотя выдавил он. – Я сказал остальным, чтобы они держали язык за зубами, иначе это может плохо для нас кончиться. Я был до смерти напуган тем, что они могут наговорить полиции. Мы стояли там и курили. И не какие-нибудь там сигареты, а гашиш. Я толкал наркоту и продавал пацанам ровно на одну затяжку, потому что на большее у них бабла не было. Я был идиотом в то время.

– Ты всегда был идиотом.

Кривая улыбка в ответ.

– Знаю. А еще я давал им смотреть свои порножурналы.

– Могу представить.

– Но потом, когда до меня дошло, что Лина действительно пропала, а Магнуса увезли на допрос в участок, я все же начал об этом говорить. Не скажу, что бросился звонить в полицию, некоторым бы это очень не понравилось…

– Тем, у кого ты покупал гашиш?

– М-м, но все же я всерьез начал обсуждать эту тему с пацанами, и в результате это, конечно же, дошло до полиции.

– Потому что ты решил перенаправить их внимание на кого-то другого?

– Не только поэтому.

Эйра присела рядом. Ей захотелось сказать что-нибудь совершенно не по теме, про погоду, например, или спросить, как обстоят сейчас дела у его родителей. Захотелось, чтобы были тишина и покой и все вопросы забылись, как будто она никогда их и не задавала. Она подумала об Ингеле, сестре Улофа, которая подхватила сплетню и принесла ее домой, и как все после этого завертелось.

– То, что это не Магнус, и без того было ясно, – сказал Рикен, – я в это не верил, понимаешь ты это? Но он был раздавлен и растерян, сначала, когда Лина пропала, и потом, когда полиция начала докапываться до него. Я подумал, что они могли бы допрашивать вместо него кого-нибудь еще.

– Например, четырнадцатилетнего парня?

Эйра искоса взглянула на своего бывшего бойфренда, на такой хорошо знакомый профиль, который с годами стал еще более выразительным и утонченным. Челюсти напряжены, сжатые кулаки упираются в траву. После всех этих лет ей казалось, что она до сих пор способна понимать, что он чувствует, словно между ними исчезли все преграды – ни кожи, ни секретов. Словно это было ее работой – нести его боль, любовь, неспособность с чем-то справиться или что там, черт возьми, сейчас у него было.

– Мы втянули Улофа в это дело, – сдавленно произнес Рикен. – Отчасти поэтому я не хотел, чтобы парни шли на контакт с полицией. Я постоянно придумывал всякие штуки, а остальные копировали за мной.

– Что ты имеешь в виду?

– Я подначил, а остальные меня поддержали: «Почему бы тебе не пойти за ней, а, Улоф? Ты вообще когда-нибудь трахался? Знаешь, как обращаться с девушками?» Мальчишки любят болтать подобное, хотя это пустой треп, который ничего не значит, а я еще вдобавок был чертовски сердит на Лину за то, что она бросила Магнуса, и говорил про нее, прямо скажем, нехорошие вещи. Но он так и сделал, он пошел за ней в лес. Я бы никогда не подумал, что Улоф отважится на подобное, не таковский он был… И уж подавно не поверил ему, когда он вернулся, несмотря на то что он был весь грязный и извазюканный и с красным лицом. Я ведь знал, какой была Лина. Чертова самовлюбленная эгоистка. Она бы никогда…

– А каким был Улоф?

– Робким здоровяком, слишком долговязым для своего возраста, но еще несозревшим. Не то чтобы я хорошо его знал, но…

– Я читала фрагменты допроса с тобой. Кажется, тогда ты не сомневался.

– Ну, тогда другое дело… С Магнусом… Полиция ведь его подозревала…

– Поэтому ты старался выглядеть более уверенным, чем был на самом деле?

– Я сказал только то, что мы видели. И что бы там ни сделал Улоф, в любом случае я точно знал, что Магнус невиновен.

– Почему?

– Потому что он был дома.

– В самом деле?

– Эй, очнись, он же твой старший брат! Я знаю его всю жизнь.

Эйра поглядела на воду, на ее спокойное течение. Это всегда чей-то старший брат, подумала она, но можно было этого и не говорить, попробуй развить эту мысль до конца – и ссоры не миновать. Она знала, что Рикен защищал бы Магнуса до последней капли крови. Он разорвал с ней отношения, чтобы не разрушить их дружбу – во всяком случае, именно так сказал он ей тогда. Возможно, он просто ее не любил, но все равно их братский договор был превыше всего.

– Если этот свидетель говорит правду, – медленно проговорила Эйра, – если он в самом деле видел то, что утверждает, то Лина была еще жива, когда Улоф вышел из леса.

– Тогда куда она могла направиться?

– Дальше вниз по реке на лодке, – сказала Эйра. – Мимо того свидетеля в проливе Кёйа у острова Литанё проплыли две девушки, а потом исчезли из виду.

– Они плыли сюда? – недоверчиво переспросил Рикен. – К заливу?

Прямо сейчас она на этот залив и смотрела. Он назывался Стриннефьерден. Во всяком случае, для тех, кто жил на этой стороне реки. Она слышала, что те, кто смотрят на залив с другого берега, называют его бухтой Локневикен. Это было целиком и полностью вопросом перспективы.

– Куда они направлялись? – спросила Эйра. – Что здесь было двадцать три года назад?

– Ничего. Дом. Только и всего. – Рикен огляделся, словно хотел увидеть что-то еще. – Сюда приезжают, чтобы встретиться с кем-то, а больше я не знаю, что тут еще делать.

Эйра приблизилась к самой кромке воды и услышала, что он следует за ней. Мягкие шаги по траве.

– Что находится на той стороне? – спросила она.

– Фермы, – произнес Рикен ей в затылок. – Несколько старых красивых хибар со времен лесопилки и усадьба в деревне Локне. Выгоны для лошадей. Не знаю, продолжают ли они держать коней сейчас, но тогда они, кажется, точно у них были.

– А там что?

Эйра показала на несколько свай, торчавших из воды. Берег здесь совсем зарос, деревья доходили до самой реки и даже росли в реке. В гуще зелени виднелись очертания крыши – бобровая хатка. Дальше характер берега внезапно менялся, из воды вырастали полные драматизма скалы.

– Лорелея, – проговорил Рикен.

– Что?

– Ее прозвали скалой Лорелеи. – Его взгляд был направлен дальше, на серый уступ. – Ну знаешь, в честь той девушки, что стояла на утесе над рекой Рейн, пела и расчесывала свои золотистые волосы, а моряки, глядя на нее, теряли голову и забывали про опасные подводные камни.

– Я имею в виду вон там, – указала Эйра, – возле старого причала.

– А, ну там лесопилка. Ее закрыли в 1940-е годы, но кое-что от нее осталось. Стоит, разваливается помаленьку.

Эйра подумала о местах, куда он ее возил. Среди них были не только нефтеналивные цистерны на Сванё, еще был заброшенный дом и заводские руины, каких было полно в Одалене – места, где их никто не мог увидеть вместе. Многие из них она сейчас ни за что бы сама не нашла, поскольку в те дни ее занимала не география родного края, а нечто совсем другое.

– Мы там когда-нибудь были? – спросила она.

– Не-а. Слушай, вот черт, как же это я упустил-то? – Он смеялся, она была в этом уверена, ну или улыбался. – Но ведь еще не поздно.

Прежде чем уйти, она погладила его по руке, совсем легонько.

– Спасибо, что рассказал.

В полицию семь раз поступали свидетельства о лодке на реке. Большую часть данных Эйра исключила сразу, но три показания совпадали по месту и времени.

Во-первых, ее могли видеть в окрестностях Нюхамна. Пожилая пара сидела на веранде своего дома и смотрела на реку, после чего позвонила в полицию. Сейчас их наверняка уже нет в живых. Нюхамн находится на полпути между Мариебергом и Стриннефьерденом. По словам супругов, времени было около десяти часов вечера, как раз после позднего прогноза погоды на море по радио.

Во-вторых, в Кёйа, где несколько подростков, мальчишки и девчонки, распивали пиво на мостках. За временем они не следили. Только одна из девушек потом вспомнила про лодку. Она еще подумала – вдруг в ней сидит кто-нибудь знакомый, и помахала рукой, но она ошиблась.

Свидетельство номер три поступило от рыбака, который ловил рыбу ниже по течению у острова Литанё и уверял, что кто-то греб на веслах в залив Стриннефьерден. Он обратил внимание на лодку, потому что те, кто в ней сидел, гребли из рук вон плохо. Слишком много шума было от весел. Очков у рыбака с собой не было, поскольку рыбу он мог удить и без них. Правда, он не мог с уверенностью сказать, сидела ли в лодке девушка, но, пожалуй, он слышал разносящийся над водой смех, а смеяться так могут только юные дамы.

Адреса и показания всех очевидцев были записаны, но Эйра не увидела, чтобы кто-то предпринял по ним меры.

Одна лишь чистой воды рутина.

– Есть еще одна вещь, – сказала она.

– Какая?

ГГ казался раздраженным и на все ее реплики отвечал отрывисто. Они больше не были следственной группой, и в этом месяце остались одни. Боссе Ринг не показывался уже много дней, занимаясь каким-то другим делом, если вообще не ушел в отпуск. Силья Андерссон то же самое. Мейан Нюдален во всем призналась, доказательная база была крепкой, так зачем еще ГГ таскаться за десять миль в Крамфорс?

Чтобы чаи гонять?

Он знает, подумала Эйра, чувствует, догадывается или в самом деле убежден, что здесь нечисто. В первый раз она увидела в нем что-то от себя самой. Упрямство, грызущее изнутри.

– Это больше похоже на жалобу, чем на конкретные сведения, – продолжила она. – Никому, кажется, и в голову не пришло проверить информацию или хотя бы просто перезвонить и уточнить. В этих сведениях не было ничего, что напрямую указывало бы на Лину.

– Но?

– Одна вдова, из деревушки Локне. Она сказала, что звонила три раза.

Эйра прочла вслух запись телефонного разговора. Тогда за этим следили и тщательно все записывали, двадцать три года назад, чтобы ни одна крупица информации не пропала зря.

Женщина изъяснялась на онгерманладский манер, настоящая смесь исконных диалектов, которые по нынешним временам редко где услышишь, на них разговаривали бабушки и дедушки – напоминание о давно минувших днях.

– Я вам тута звоню, патаму что снова каго-то видала. Леший его знает, чем вы там занимаетесь, а тока полиция сюды ишо не показывалась.

– Простите, о каком месте вы говорите?

– Так здеся, туточки, в Локне, то есть. Стоит тут, понимаете ли, нараспашку – заходь кто хочешь. Ой, неспокойно жить на деревне, кода не знаешь, шо за люд бродит вокруг. Вот прежде эта дивчина. А таперича есчо хуже.

– Вы видели ее?

– Да хто ж отважится туды заглядывать, с такими мордами-то толсторожими!

Следом комментарий того, кто принял звонок: «Если это не касается пропавшей Лины Ставред, то рекомендую вам перезвонить по другой линии…», в ответ на что женщина пустилась в пустые разглагольствования о властях, которые поворачиваются к деревням спиной, стоит им оказаться чуть дальше от побережья.

ГГ сел, барабаня ручкой по краю письменного стола.

– Даже не знаю, что и думать, – протянул он. – С какого бока нам может быть полезна эта информация?

Эйра достала свой айпад, открыла карту округи.

– Это только предположение, – сказала она, – но если взглянуть сюда… – Узкая бухта протянулась на пять километров вглубь суши, словно не имеющий конца приток. Она показала, где располагалась старая лесопилка в Локне, как раз на середине бухты.

– Вот и спрашивается, зачем они погребли туда? Если собирались с кем-то увидеться, то этот человек должен был выйти к ним навстречу… – Никто из них не озвучил возникшую вслед за этим мысль, но Эйра сумела прочесть ее в его взгляде: если этот некто не был убийцей.

– Кем тогда была та вторая, – вместо этого спросил ГГ, – ведь не могла же полиция пропустить еще одну пропавшую девушку?

Эйра увеличила вид со спутника. Размытая зелень и пятна, которые могли быть крышами домов, – вот и все, что было видно на том месте перед сваями причала у Локне.

– Когда я была подростком, такие вот местечки любила посещать молодежь. Чуть в стороне от жилья – то, что надо, чтобы почувствовать себя свободным.

– А что сказали родители? Где, по их мнению, она была?

– Лина сказала, что заночует у подруги, но там она так и не появилась. У нее должна была быть веская причина отправиться пешком в Мариеберг, все-таки это в паре километров от ее дома.

– Встретиться с парнями?

– Почему тогда она не остановилась у дороги, где они стояли, целая компания пацанов?

– А полиция что решила?

– Когда они переключились на Улофа, то перестали интересоваться тем, куда она направлялась. Это больше не казалось им важным.

ГГ крутанулся вместе со стулом, пробежался взглядом по плоским крышам домов в центре Крамфорса. Затянувшееся молчание.

– Я вчера разговаривал с одним врачом из Умео, – наконец произнес он. – В легких Улофа Хагстрёма развилась инфекция с повышением температуры тела, но сейчас она идет на спад. Зрачки реагируют на свет, и сам он тоже реагирует на прикосновения.

– Они верят, что он очнется?

– Верят… Медики, как и мы, стараются воздерживаться от подобных вещей.

Они еще посидели, помолчали.

– Есть еще один момент, – проговорила она наконец. – В допросе с Улофом Хагстрёмом.

– Да?

– У тебя есть время? Это займет несколько минут.

– О чем хоть речь-то?

– Я бы хотела, чтобы ты сам это увидел.

ГГ поднялся с явной долей равнодушия, налил себе по дороге стаканчик кофе и сграбастал из коробки целую пригорошню круглых шоколадных печений, из тех, что родители покупают своим детям, когда те отправляются на школьную экскурсию. У него в шкафу стоял целый штабель этих коробок. Вдвоем они кое-как втиснулись в чулан, исполняющий роль видеозала. Эйра уже смотрела эту запись и заранее прокрутила ее до нужного момента.

Побежали кадры. Улоф на обитом черной кожей диване. Устремленный в пол взгляд.

«Все было не так, как я им сказал… Она толкнула меня, и я упал… на земле было грязно. Глина и всякий мусор».

«Почему ты не рассказал об этом раньше?»

«Потому что… потому что… Она ведь девчонка. В общем, она застала меня врасплох. Должно быть, поэтому я упал…»

ГГ грыз одну печенюшку за другой, пока выбранный фрагмент не закончился. После чего последовали еще более суровые призывы следователя, чтобы Улоф перестал лгать, и та часть, где парнишка просил, чтобы рядом с ним была его мама.

Эйра остановила кадр.

– Что, если здесь он говорит правду? – сказала она, игнорируя данное себе предписание слишком не заноситься. – Если Лина убежала, то показания Нюдалена вполне могут соответствовать истине. Должно быть, кто-то ждал ее у реки, иначе зачем она выбрала эту тропинку?

– Включи-ка это еще раз.

Эйра прокрутила пленку назад, она столько раз ее просматривала, что выучила наизусть временные интервалы.

«…А потом она принялась хлестать меня крапивой… и запихнула мне землю в рот и крикнула, что это из-за меня она испачкалась. Что я все испортил».

ГГ взял пульт из ее рук, нажал на паузу.

– Разве это нормальная реакция человека, которого едва не изнасиловали?

– Какая именно?

– Переживать из-за того, что тебя испачкали. Ну так, чисто конкретно.

И, не дожидаясь окончания фрагмента записи, ГГ встал, вышел в коридор и принялся расхаживать туда-сюда. Эйра включила запись дальше, попутно подумав, что ни один из мальчишек, которых она знала в юности, ни за что не рассказал бы своим приятелям, что его избила и унизила девчонка. Да любой бы на его месте сказал бы то же самое, что сказал Улоф, согласно свидетельским показаниям: «Да, она была классной, Лина, просто классной…»

Из коридора каждый раз, когда ГГ проходил мимо или повышал голос, доносились обрывки телефонного разговора.

– Я не хочу сказать, что мы должны снова поднять это дело, но если произошла ошибка… Нет, этого я не могу, поскольку он находится в коме… Да знаю я, что больше двадцати лет прошло, но еще не хватало, чтобы какой-нибудь Дан или Ян со шведского телевидения пронюхал про это… Нет, мы действуем не по указке СМИ, этого я не говорил, но раз появились новые свидетельские показания, то мы могли бы проявить небольшую инициативу и выделить трех человек или хоть сколько-нибудь на это дело, только чтобы поближе взглянуть на этот участок…

Старик, который вызвался показать им дорогу, отвел в сторону ветви, мешающие пройти. Они находились на территории бывшей промзоны, и там, где деревьям давали свободно расти, царил особенный свет, словно здесь было замешано какое-то колдовство. Они пробирались сквозь заросли папоротника.

– Нужно знать, куда идти, если хочешь здесь что-то найти, – наставительно произнес их провожатый.

Развалины старой лесопилки в Локне неожиданно вынырнули из сплошного массива зелени, только когда они оказались совсем рядом с ней – обвалившаяся большими кусками штукатурка, кирпичи и разрушенная кладка. Криминалисты уже полдня работали на месте, но до сих пор ничего не обнаружили.

Эйра перешагнула через груду битого кирпича. Дверь висела на сорванных петлях. Там, где раньше были окна, зияли дыры. Один из криминалистов методично исследовал пространство внутри, осторожно поднимая железный хлам и аккуратно сметая кирпичную крошку. Ржавая электрическая плитка невесть каких времен, обвалившиеся балки. Все здание просматривалось насквозь до самой задней стены, тоже наполовину обрушившейся.

Лес готовился вторгнуться внутрь.

– Здесь были котельная и кузница, – объяснил старик. Он стоял у дороги, когда Эйра вышла из машины, и сам вызвался проводить их – ведь он-то видел, что за дела тут творились. – Во время войны здесь работало большое количество беженцев из Норвегии. Вы когда-нибудь слышали о Георге Шермане, хозяине лесопилки, который вершил суровый суд в Соллефтео? Народ развел его на деньги, и все его предприятие должно было обанкротиться. Это случилось накануне большого лесопилочного бума в начале 1900-х годов, тогда здесь был ну чистый Дикий Запад…

Эйра следила за движениями рук в перчатках и разглядывала предметы, которые поднимали с пола криминалисты: рабочие инструменты и железные вертела, ржавая цепь – казалось, все это просто побросали впопыхах и ушли.

Двадцать тысяч человек трудились в лесоперерабатывающей индустрии, в долине реки работало шестьдесят лесопилок. На данный момент из них осталась только одна, в Болльстабруке. Оснащенная современным оборудованием, она производит больше древесины, чем все те шестьдесят вместе взятые, притом что трудится на ней меньше трехсот человек.

Ничего не знающие про этот край люди называют его глухой провинцией или деревней, но в душе Одален был и остается индустриальным краем. Пусть даже все промышленные объекты сгинули, их следы все равно остались. Как фантомные боли.

Многочисленные разрозненные истории тех, кто услышал их от кого-то еще. Медленное отвоевывание земель там, где природа стремится взять свое.

Старик остался стоять снаружи, заглядывая ей через плечо. Он замолчал, когда понял, что никто уже не слушает его истории о бывших хозяевах лесопилок.

– Часто здесь собираются подростки? – спросила Эйра.

– Из нынешних уже никто, – ответил старик. – У них сейчас другие увлечения. «Нетфликс» и прочее в том же духе. Можно подумать, их вообще здесь много осталось.

– Вы сами-то здесь жили в середине 1990-х?

– А то, – с готовностью откликнулся старик, – я переехал сюда в семидесятые из Арбуга. Конечно, тогда здесь еще не все было в таком упадке. Кажется, фасад был еще целым, но я не уверен. Когда смотришь на что-то изо дня в день, то в конце концов перестаешь это замечать – внимание переключается на другие вещи. Но я бы не сказал, что эта развалюха пользовалась большой популярностью, уж больно укромное место, с дороги не видать, а уж с реки и подавно.

Тут их заметил криминалист и подошел к ним, держа в руке кувалду. Они представились друг другу через пустой проем окна.

– Ну и местечко, – произнес криминалист, – просто удивительно, что народ до сих пор ничего здесь не спер. Это же просто археологические раскопки какие-то! Причем даже особо напрягаться не нужно – все лежит на самом виду.

Он разрешил Эйре пробраться внутрь, вряд ли здесь были еще чьи-то следы, кроме звериных, да и в любом случае непогода уже давно все подчистила. Эйра поблагодарила своего проводника и как раз собиралась шагнуть в дверь, нижний край которой из-за сгнившей лестницы находился в полуметре от земли, когда у нее зазвонил телефон.

Номер, который она знала наизусть.

Она пробралась сквозь заросли крапивы и уселась на каменный фундамент чего-то исчезнувшего.

– Чем это вы там занимаетесь? – спросил Магнус.

– Ты почему не берешь трубку? – с места в карьер начала Эйра.

Она несколько раз пыталась до него дозвониться, ее страшно раздражало, когда брат делал себя недоступным.

– Ну прости, что не сижу сутками и не пялюсь, как дурак, на мобильник, – съязвил он. – Так что ты хотела?

– Поговорить.

– О том, что произошло двадцать три года назад?

Он знает, подумала Эйра. Когда звонит его друг, он всегда берет трубку, это только со мной он не желает разговаривать.

– Почему ты никогда не говорил, что встречался с Линой Ставред?

– Я слышал, что ты копаешься в этом деле, – произнес Магнус. – И чего ты добиваешься?

Шепот ветра в кронах деревьев, плач кукушки вдалеке. Если бы только можно было изолировать звуки леса от своих собственных – пульс, удары сердца, – то окружающий мир стал бы настоящей идиллией.

– Я не собираюсь обсуждать это по телефону, – отрезала Эйра.

Почти в пятидесяти метрах от лесопилки стоял желтый деревянный дом, похожий на виллу какого-нибудь служащего, явно выстроенный еще в те времена, когда любили возводить все величественное.

Именно там проживала пожилая вдова, которая позвонила с жалобой в полицию. Теперь домом владела ее дочь, и она пригласила Эйру в сад отведать ревеневого компота.

– Я ведь очень хорошо помню тот случай, – рассказывала она. – Я тогда жила ниже по течению, в Хэрнёсанде, но мама была так взволнована произошедшим, что хотела, чтобы я постоянно к ней наведывалась – она уже боялась оставаться дома одна.

Самой Ингамай, как звали старушку, уже, конечно, не было на свете. Она ушла из жизни много лет назад, и ей было за восемьдесят, когда Лина Ставред пропала.

– Почему вы решили заняться этим делом именно сейчас? Мама говорила, что полиция даже не перезвонила ей. Никто не пожелал выслушать пожилого человека.

Эйра тщательно обдумала свои слова, прежде чем ответить. Конечно, все жители в Локне уже знали, что у лесопилки топчется полиция, но едва ли они догадались связать появление стражей порядка с исчезновением Лины двадцатилетней давности.

– В одном деле всплыли новые факты, – сказала она, – поэтому сейчас мы проверяем даже очень старые сведения. Вовсе необязательно, что это как-то связано с тем, что мы ищем. И я буду рада, если вы не станете болтать об этом. Это затруднит нашу работу.

– Нет-нет, что вы, я понимаю, – замахала руками женщина и подлила Эйре еще компота, который был сварен по рецепту мамы, а та унаследовала его, в свою очередь, от бабушки.

Они сидели в саду, и дочь Ингамай вспоминала фрагменты из того, о чем рассказывала ей мама, еще тогда, в девяностые.

В тот день у старой кузницы собралось несколько подростков. Они развели огонь, и старушка учуяла запах дыма. А ведь земля была сухой, и обстановка в лесах – пожароопасной.

Ингамай подошла к границе своего участка и крикнула им, чтобы они перестали, но в ответ услышала только смех. Потом она видела, как один из подростков мылся в реке, когда спустилась на берег прополоскать половички – она упорно продолжала это делать, несмотря на то что у них уже лет десять как была стиральная машина.

Видок у парня был как из фильмов ужасов.

– Да-да, именно такими были мамины слова.

Если она правильно помнит, кое-кто из них был на мотоциклах.

– Вы мне рассказали куда больше, чем ваша мама сказала по телефону, – заметила Эйра.

– Ну она же нервничала из-за того, что звонит в полицию. И потом, она ведь думала, что к ней приедут, сядут и выслушают.

– И вы уверены, что все это произошло в те дни, когда пропала Лина Ставред?

Женщина задумалась.

– Возможно, не всё, – наконец проговорила она. – Но я помню, что мама рассказывала об этом именно тогда. Еще бы не помнить – ведь мне пришлось оставить детей и мчаться скорее сюда, чтобы ночевать с ней. Так что, пожалуй, что-то такое было. Я предложила сходить и посмотреть, что там да как, в разгар дня. Она не хотела, но я все равно пошла в ту сторону. И ничего не увидела. Может быть, то, из-за чего она так разволновалась, произошло очень давно, а потом всплыло вдруг из глубин ее памяти. Ну, вы знаете, как это бывает у пожилых людей – что-то случилось тогда, а что-то лет десять назад, а потом воспоминания наслаиваются, и кажется, что все произошло только вчера.

Прежде чем уйти, Эйра еще раз напомнила женщине о соблюдении обязательства о неразглашении информации и похвалила на прощание ее ревеневый компот.

По мере приближения к Высокому берегу окружающий пейзаж становился все более живописным. Дорога петляла меж округлых гор и зазубренных скал, все более дерзко вздымавшихся в небо. Заливы и морские бухты, глухие озера с неподвижной водой, в которых отражался сумрак лесов и небесная синева.

Словно взятое из сказки, зачарованное, заколдованное – такие приходили на ум слова.

Эйра нашла нужный ей адрес – бревенчатый хутор к югу от Нордингро.

«Продажа подержанных вещей · Галерея · Кофейня» значилось на нарисованной от руки вывеске. На подъездной дорожке стояло много машин. Не то что у Рикена – куда там! – эти блестели и сияли. «Ауди» и «БМВ», одна тачка с немецкими номерами, другая из Норвегии – туристы, путешествующие по объекту мирового наследия и оказавшиеся здесь проездом.

Женщина, у которой Магнус на данный момент жил, поздоровалась с Эйрой, пожав ей руку своей прохладной ладонью. Марина Арнесдоттер. Она была постарше Магнуса – лет этак пятьдесят или около того, и изъяснялась на государственном языке Швеции без малейшей примеси каких-либо диалектов. В сарайчике возле дома Марина Арнесдоттер торговала керамикой своего собственного изготовления и прямо сейчас, по счастью, была занята покупателями.

– Но вот, возьмите, попробуйте пирога с лаймом, – предложила она и положила два куска на блюдо с кофейного столика, стоявшего снаружи перед входом в галерею. – Это так замечательно, что вы приехали сюда навестить брата.

В слове «замечательно» Эйре послышался отголосок мрачной иронии, потому что, когда она постучалась в дом и Магнус ей открыл, он не сказал ей ни «добро пожаловать», ни что-либо еще в этом духе, а просто провел ее на кухню и молча усадил за стол.

Его волосы теперь более короткими волнами спускались по шее, чем когда она видела его в прошлый раз. Даже в самые худшие периоды жизни брата его прическа всегда была на высоте. Ему никогда не нужно было платить за стрижку.

– Давно вы вместе? – спросила Эйра, чтобы начать с чего-нибудь более-менее нейтрального.

Он пожал плечами и повернулся к ней спиной.

– Ничего серьезного.

– Она кажется приятной женщиной. Чуть старше тебя.

– Марина – славная. Она дает право мне быть самим собой, не стоит над душой и не ноет.

– Я договорилась на следующую неделю с сотрудником патронажной службы.

– Хорошо. – Магнус сердито потряс банкой из-под кофе и полез за новой. Закрывая шкафчик, он слишком сильно хлопнул дверцами, и Эйра внутренне вздрогнула – подобные звуки с детства внушали ей тревогу. Предвестники ссоры, которая вскоре должна разразиться. В памяти сразу возник ее брат, как он кричал, стучал по столу, по стенам, но никогда по людям, и мама, которая всегда плакала, когда хлопала входная дверь. И следом рев заводимого мотора, скрежет гравия под колесами байка и тишина после того, как он уносился прочь.

– Какой она была? – спросила Эйра.

– В последний раз, когда я у нее был, она лежала и спала, – ответил Магнус, – в остальном, кажется, все было в порядке.

– Перестань. Ты же знаешь, о ком я говорю. О Лине Ставред. Знаешь, каково мне было прочесть в материалах по делу, что она была твоей девушкой?

– Ты в то время еще играла с куклами.

– Я играла, будто они умерли, – мрачно заметила Эйра. – Я швырнула свою куклу Барби в реку и смотрела, как ее уносит течением.

– Что ты хочешь знать?

– Почему ты никогда ничего не рассказывал?

Магнус наклонился над столиком возле мойки. Провел рукой по голове, запустив пальцы в волосы, как он всегда делал.

– А что я должен был рассказывать? Я же был тогда еще так молод, думал, что у нас большая любовь, что она и я словно созданы…

Он был на грани срыва. Эйра почувствовала это, еще когда вошла. Этакое затишье перед бурей, тревожные минуты, когда замолкают перед грозой птицы, когда ярко светит солнце, предвещая дождь. Кто-либо другой на ее месте не заметил бы. Лишь незначительные признаки: нервозность в руках, сведенные челюсти, взгляд, судорожно цепляющийся за окно, без попытки выглянуть наружу.

– Звонил Рикен. Сказал, что ты была у него. Выходит, ты катаешься туда и болтаешь ему про меня. За моей спиной…

– Я думала, ты у него.

– Говори, что хочешь.

– В деле Лины обнаружился один момент, – начала она, – в том старом расследовании есть нечто такое, что… – Эйра отломила ложкой кусок пирога с лаймом, балансируя между двумя крайностями – его злость против правды, стремление докопаться до истины и в то же время желание избежать ссоры. Как бы то ни было, пироги эта Арнесдоттер пекла вкусные, ничего не скажешь. – Возможно, преступником был другой человек.

– Какого черта. – Магнус не шелохнулся, и это было даже хуже, чем когда он колотил по предметам. Он уже это знал, подумала она, он совсем не удивлен, так почему же делает вид, что не знал?

– То есть копы снова явятся по мою душу, да? И ты запишешь этот разговор на диктофон?

– Нет, я не собираюсь этого делать.

– А мне откуда знать, что ты не врешь?

Эйра достала свой мобильный и положила его на стол.

– Официально они еще не открыли дело, – объяснила она, – но исключить такой возможности тоже нельзя.

– Почему ты не говоришь «мы»? Ведь ты же одна из них, или я не прав?

– Подобные решения принимает прокурор, и ты наверняка это знаешь.

– Но раз ты все-таки здесь, то, выходит, и Марину тоже будешь допрашивать? Мне позвать ее? Ты, наверное, хочешь спросить ее, нет ли у меня склонности к насилию, не причиняю ли я ей боль? Да ты хоть представляешь, как они меня мурыжили в этом вашем полицейском участке в Крамфорсе? Сколько раз приходилось таскаться туда на допрос? Ты не представляешь, каково это…

– Ты действительно был в тот вечер дома, как ты и сказал?

– Спроси у мамы.

– Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

– Она не такая чокнутая, как ты думаешь. Она помнит дни рождения и именины моих мальчиков, шлет им подарки и вообще следит за жизнью. – Взгляд Магнуса упал на холодильник, на дверце которого висела прикрепленная магнитиком в форме керамического сердечка фотография двух его сыновей – тот же самый снимок, что и у них дома. – Быть может, ты делаешь матери только хуже, приезжая сюда и задавая вопросы, на которые она и сама может ответить.

– Не понимаю, как это связано?..

– Это с тобой связано, с тем, какая ты. Тебе же больше всех надо, постоянно суешь нос в чужие дела, вмешиваешься в чужие жизни.

– Я поступаю так не потому, что меня это забавляет. Речь идет об убийстве, которое произошло на моей родной земле, и тут я обнаруживаю, что вы с матерью врали мне все эти годы, или, во всяком случае, скрывали от меня существенные факты.

– Сейчас ты действительно говоришь как легавый.

Эйра захотела встать, но осталась сидеть. Она ощущала себя загнанной в угол, несмотря на свежий воздух в просторной деревенской кухне, выбеленной от половиц до выступающих потолочных балок. Сквозь краску проглядывали древесные волокна, придавая интерьеру черты рустикального стиля.

– Ты не знаешь, каково это, – глухо проговорил Магнус, – какие раны ты вскрываешь, когда шныряешь тут и выспрашиваешь про Лину.

– То есть было бы куда лучше, если бы я не стала ничего тебе об этом говорить?

– Я сидел у легавых. Ты хоть знаешь, что я в первый раз оказался в полицейском участке? И это при том, что самое большее, что я успел перед этим натворить в жизни, это спереть кусочек шоколадки.

– Хочешь сказать, это полицейские виноваты в том, что ты ступил на кривую дорожку? Хочешь сказать, они должны были плюнуть на расследование убийства шестнадцатилетней девушки и не задавать вопросов ее парню…

– Ты думаешь, я к этому причастен?

– Нет. Конечно, я так не думаю, но…

– Если бы все было серьезно, они прислали бы сюда настоящего копа, но ведь ты не можешь остаться в стороне, я прав?

Эйра услышала, как в прихожей открылась дверь, но Магнус, кажется, не заметил, что его подруга вошла в дом.

– То же самое было и с отцом, – продолжал он, – после его смерти ты поехала к нему прибираться, рылась в его вещах, несмотря на то что у него уже была новая жена. Несмотря на то что он оставил нас!

– Но его супруга была не в состоянии, – возразила Эйра, – в доме царил хаос, она была в трауре. Кто-то же должен был…

– А ты, – спросил Магнус, – разве ты не была в трауре?

– Но ведь это же никак не связано с убийством Лины Ставред?

– Нет, но этот поступок очень многое говорит о тебе.

Эйра потеряла нить разговора и забыла, что хотела спросить. Магнус таки добился своего: исказил факты и заставил ее почувствовать себя дурой. Ее вдруг осенило, что она не видела ни одного протокола допроса с их отцом. Он работал дальнобойщиком и, вероятно, на тот момент был в дороге, как обычно, вел фуру где-нибудь на севере Норрланда или на юге в сторону континента.

– Ой, простите. Я, наверное, не вовремя.

В дверном проеме нарисовалась Марина Арнесдоттер. Запах только что выстиранной футболки и свежего тимьяна – в руке она держала пучок трав. Эйра поняла, что подруга Магнуса, скорее всего, их подслушивала, и испытала жгучий стыд при мысли о том, что она могла услышать. В следующее мгновение она увидела, как изменилось лицо ее брата – злость, грозящая прорваться наружу, сменилась улыбкой, которая могла заставить любую женщину попросить его переехать жить к ней.

– Все в порядке, – сказал он и, ухватив Марину за руку, привлек ее к себе. – Сестренка уже собралась уезжать. У нее полно дел на работе.

– Как жаль, только я встретилась с кем-то из родных Магнуса, как он уже нас покидает. В следующий раз вы должны обязательно остаться у нас на ночь, чтобы мы могли выпить вина.

И она рассмеялась, уткнувшись лицом в его волосы.

Эйра встала и самостоятельно поставила тарелку в раковину.

– Спасибо за пирог, – сказала она, – он потрясающе вкусный. Правда.

Эйра едва успела крикнуть, что она дома, как затрезвонил телефон.

– Здоро́во! – проорал Боссе Ринг в трубку. – Нужно, чтобы ты как можно скорее приехала сюда, в это… как оно называется… в Локне?

– Нашли что-нибудь?

– Шеф говорит, что ты лучше всех сможешь это решить.

– ГГ там?

– Не-а, у него выходной, он к врачу пошел.

– Дай мне полчаса, – попросила Эйра.

Ей было стыдно, что она так пренебрегает своей мамой, но Черстин, казалось, пребывала в хорошем расположении духа. Эйра понадеялась, что это как-то связано с приятными вещами, которые маме удалось вспомнить. Она разогрела мясное рагу с картофелем и, разбив яйца, сервировала желтки в половинках скорлупок, чтобы они красиво смотрелись.

– Какой сегодня день? – Черстин потянулась за газетой. – Вот как, среда. Значит, по телевизору ничего интересного.

– Это старая газета, мама, – сказала Эйра, и тут ее взгляд случайно упал на первую полосу. Арестованная за убийство в Кунгсгордене. На снимке женщина прикрывала голову курткой – Мейан удалось полностью скрыть свое лицо.

– Сегодня пятница, – добавила Эйра.

– А, ну тогда другое дело.

Черстин какое-то время рассматривала яичный желток, прежде чем опрокинуть его в рагу. Эйра ела быстро. В голове крутились вопросы – о том вечере, когда пропала Лина, о самой Лине и о том, где был тогда папа Эйры, почему Магнус свернул не на ту дорожку, но ей удалось удержать их внутри себя. Пусть трудно смириться с тем, что она уже никогда не получит на них ответы, но портить ужин точно не стоило.

Черстин только рукой замахала, когда Эйра извинилась, сказав, что ей нужно идти.

– С кем-нибудь встречаешься, да?

– К сожалению, нет. Просто по работе.

– Ты ведь знаешь, если долго ждать, то можно совсем сморщиться.

– Спасибо, мама, звучит очень обнадеживающе.

Окружающий мир окрасился в глухие синие тона, когда она проезжала по мосту Сандёбру. Ранние сумерки, когда горы и река сливаются по цвету с небом.

Теперь местность вокруг бывшей лесопилки освещали прожектора. Эйра услышала голоса, доносящиеся из большого помещения в стенах кузницы. Завидев ее, Боссе Ринг махнул рукой, приглашая войти.

Внутри кузницы было холодно и пусто, никаких станков или машин. Взбегавшая наверх лесенка вела в никуда. Эйра поздоровалась с экспертом-криминалистом, тем же мужчиной, которого она видела сегодня утром, после чего он извинился и куда-то ушел. Кабели от генераторов змеились по полу, убегая вниз к реке – она заметила за деревьями яркий свет.

– Ведь ты осведомлена об этом деле куда лучше любого из нас, – произнес Боссе Ринг. – Вот, взгляни, это тебе о чем-нибудь говорит?

На полу, на котором криминалисты в большую кучу сгребли лопатой битый кирпич и крошки цементной кладки, лежал расстеленный кусок пленки. Эйра медленно двинулась вдоль ряда находок. Неидентифицируемые предметы одежды и перчатка, спальный мешок и порванный башмак. Три презерватива, пивные бутылки.

Возле одного из обрывков материи она остановилась. Он был грязный и бесформенный и, должно быть, выцветший от времени, но в нем все еще угадывался светло-голубой цвет.

– Когда Лина пропала, на ней было платье, – медленно проговорила Эйра. – По словам Нюдалена, на тонких бретельках. Другие свидетели видели ее в кофте.

Боссе Ринг взял палочку и слегка потыкал ею находку.

Бретелька.

Стало тихо, в наступившей тишине был слышен только шум генератора.

– Что будем делать? – спросила Эйра. – Покажем это тем немногим свидетелям, что у нас есть, или подождем результатов анализа ДНК?

– Ее родители все еще живут в округе?

– Они переехали в Финляндию.

– Что ж, их можно понять.

– Никто из них не смог бы с уверенностью сказать, во что была одета их дочь в тот день. Она тайком выскользнула из дома.

– А остальные, из тех, кто ее видел?

– Пятеро парней подросткового возраста, – ответила Эйра, пытаясь восстановить в памяти разрозненные свидетельские показания. – По поводу цвета платья мнения разошлись, но некоторые утверждали, что оно было синим.

Ослепительно-яркий электрический свет придал окружающим предметам непривычную резкость. Воздух плавился от жара.

– Где вы это обнаружили? – спросила она.

– Не знаю, я здесь всего пару часов.

Эйра сделала еще один круг, разглядывая оставшиеся находки. Старый башмак, чей размер явно больше сорокового. О времени разложения презервативов она имела слабое представление.

– Похоже на «Приппс Бло» из доисторических времен, – заметил Боссе Ринг, разглядывая пивные бутылки. Он присел на корточки и ткнул одну бутылку палкой, пытаясь разобрать дату производства.

Эйра вздрогнула при звуке голоса, раздавшегося за спиной.

– Идемте. У нас кое-что есть.

Она прищурилась от бьющего в глаза света прожектора. Какое-то движение в разбитом дверном проеме, чей-то силуэт на фоне сумрака снаружи.

– Внизу, на берегу, – сказал криминалист.

И двинулся обратно, не дожидаясь, пока они выберутся наружу. Даже здесь лестница была сломана, вместо нее – лишь кучка отсыревших досок.

К реке теперь вела хорошо протоптанная дорожка. Ветки берез касались воды. При свете прожекторов их стволы казались неестественно белыми.

Они стояли у самой воды, а кто-то и по колено в ней, нагнувшись и сидя на корточках. Трое человек в полном защитном снаряжении, поскольку даже в Локне было обнаружено высокое содержание диоксина. Пока яд остается заключенным в земле, все еще не так страшно. Гораздо хуже, когда начинаешь эту самую землю копать.

Когда коллега подошел ближе, Эйра последовала за ним.

Под водой у самого берега виднелась какая-то мешанина из сгнивших досок и палок. Очевидно, это были остатки пристани. Чуть дальше из воды поднимались опорные столбы, походившие на редкий забор или конструкцию из свай.

– Именно здесь мы это и обнаружили, – сообщила одна из криминалистов, Ширин Бен Хассен, которая руководила осмотром местности. Она показала на участок, где берег резко обрывался и начиналась вода. Виднелись подмытая земля, остатки древесины и голубая глина, из тех, что встречается повсеместно вдоль берегов рек. Ребенком Эйра часто играла с ней – ей нравилось мазать глиной лицо, чтобы потом своим видом пугать прохожих.

– Если бы не низкий уровень воды в реке, то мы бы ничего не заметили, – сказала Ширин.

Из-за того, что в последние зимы выпадало мало снега, реки, берущие свое начало в горах, обмелели, обнажив многое из того, что раньше было скрыто. Чтобы увидеть, им пришлось шагнуть в воду. Один из криминалистов уже поднимался с колен. Ближайшие березы отбрасывали черные тени в свете прожекторов.

Это была рука.

Застрявшая в песчаном береге, частично торчащая над поверхностью воды.

Частично сохранившиеся кости руки.

– Там еще больше есть, – сказала Ширин, указывая под воду.

Взбаламученный ил и прочие придонные отложения окрасили прежде прозрачную воду реки в желто-коричневые тона, и теперь в ней было трудно что-либо разглядеть.

– Бедренная кость, – услышала она чей-то голос рядом с собой. – Определенно, бедренная кость.

Он плыл, словно сквозь воду – наверх. Он не знал, откуда или куда, и как ему удается дышать, если вокруг вода.

Там были голоса. Но он не мог до них добраться. Они летели где-то высоко над ним, словно стая птиц в небе. Словно плачущая за рекой кукушка.

Там было имя.

Улоф.

Там, далеко, где ничего не было.

Улоф.

Джаз-клуб находился в самом сердце каменного города, возле окаймленного деревьями бульвара, свидетельствовавшего о том, что когда-то в период своего процветания Сундсвалль мечтал стать Парижем.

Стены были увешаны фотографиями легенд джаза, на телевизионном экране танцевали фальшивые языки пламени. Эйра тут же узнала женщину, сидевшую за барным столиком с наполовину пустым бокалом пива перед ней.

Унни, двадцать лет спустя, но все с той же вызывающе-дерзкой прической «ежиком», которую она продолжала красить в красный цвет, те же обтягивающие джинсы и многослойное колье. До своего знакомства с джазовым музыкантом и переезда в Сундсвалль она постоянно зависала у них дома – одна из многочисленных подруг Черстин, которых раскидало ветром времени. Эйра до сих пор помнила доносившиеся в детстве в ее комнату голоса и смех двух женщин.

Должно быть, сейчас ей немного за семьдесят.

– Бог ты мой, как же ты выросла! Дай-ка взглянуть на тебя – какая шикарная девушка!

Унни запротестовала, увидев, что Эйра собирается заказать только безалкогольное пиво – зачем так осторожничать, ведь она может остаться на ночь, для дочери Черстин у нее всегда найдется койка.

– Забавно, что ты позвонила мне именно сегодня, – сказала она. – Видела новости? Кажется, нашли ту девчонку, что пропала в Мариеберге. Я как раз в то время у вас жила, помнишь?

Новость о находке в Локне уже прозвучала в утреннем эфире радио, после обеда посыпались догадки, факты и домыслы. Все произошло очень быстро. Еще не успела стихнуть шумиха, поднятая убийством Свена Хагстрёма, как журналисты уже связали одно с другим.

Теперь все задаются вопросом: неужели это действительно останки тела исчезнувшей Лины? Лина Ставред пропала без вести в июле месяце двадцать три года назад…

– Да, я помню, – кивнула Эйра. Она пригубила пиво, темное и горьковатое на вкус. – Вот почему я захотела с вами встретиться.

– Уфф, а я-то думала, что-то с Черстин. – Унни схватилась за сердце и с облегчением выдохнула. – Спросить по телефону я не осмелилась – была уверена, что ты скажешь что-нибудь страшное, вроде рак или смерть.

Эйра коротко поведала ей о деменции.

– Вот черт, – выругалась Унни. – Хуже не придумаешь. Все равно что исчезнуть, когда на самом деле ты все еще существуешь.

– Я не знаю, почему вы потеряли друг друга из виду.

– Такое порой бывает, – Унни следила взглядом за парой музыкантов, поднимавшихся на сцену, смотрела, как они настраивают инструменты. Крутят звукоусилитель, пробуют струны на контрабасе.

– Мы еще не знаем, что за тело мы нашли, – сказала Эйра. – Это просто догадки СМИ. Чтобы установить точно, требуется время. А если еще учесть, сколько времени скелет пролежал в воде… На данном этапе специалисты зачастую даже затрудняются ответить, что перед ними: археологическая находка или останки имеют недавнее происхождение, то есть относятся к нашему времени. Многие фрагменты до сих пор не найдены…

Унни несколько секунд ошеломленно глядела на нее, после чего рассмеялась.

– Бог ты мой, я же совсем забыла, что ты полицейская! Для меня ты навсегда останешься маленькой вихрастой девочкой в штанишках на лямках. Я помню, как ты пыталась спрятаться за диваном, чтобы подслушать нас, когда мы сидели и пили вино.

– Я здесь не как полицейская, – сказала Эйра.

– А, ну это другое дело. Тогда позволю-ка я взять себе бокальчик.

Унни махнула бармену и, не спрашивая Эйру, жестом показала, что они возьмут две порции светлого. У Эйры мелькнула мысль осушить махом свой бокал. После чего выехать на автостраду Е4 и оказаться задержанной дорожной полицией. Разом отделаться от всего.

– Вы, конечно, знали, что Магнус встречался с Линой Ставред? – спросила она.

– Уфф… Да! Это ужасно, когда подобное коснется лично тебя. Черстин была напугана до чертиков. Твой братец вместо того, чтобы рассказать все как есть, слинял и напился как свинья. Гордый был, держал все в себе. Ну ты знаешь, мальчишки, что с них взять. – Унни слишком быстро осушила свой бокал, и теперь ее взгляд бесцельно бродил по залу, следил за музыкантами, которые наводили порядок на сцене, и реагировал на появление каждого нового посетителя.

– Временами мне очень сильно ее не хватает, – призналась она. – Мы потеряли друг друга из виду, когда я встретила Бенке и безнадежно в него влюбилась. Ты его, должно быть, помнишь, он как бог играл на бас-гитаре. В принципе, он до сих пор на ней играет. Черстин сказала, что он мне не пара, и за это я надулась на нее, решив, что она не способна радоваться моему счастью. Но она оказалась права. Мне же потребовалось семь лет, чтобы это понять. Он был абсолютно мне не парой.

– Мне интересно, что вы помните о том времени, – спросила Эйра, – когда начались поиски Лины, а вы приехали и жили у нас…

– Думаю, что все. Самые страшные вещи редко забываются, ты когда-нибудь задумывалась об этом? Я помню даже те кошмары, что снились мне в детстве. – Унни достала губную помаду и поймала свое отражение в застекленной фотографии на стене – ее лицо слилось с лицом Луи Армстронга. – Ты же помнишь, я жила одна в «Огромном наслаждении», одном из рабочих кварталов в Мариеберге, и тут я вдруг узнаю, что эта самая Лина пропала. Меньше чем в километре от моего дома.

– Вы помните, что делали в тот вечер?

– Пошла на берег мыться. Плавала голышом в реке. Стоял ранний вечер, но я не могла отделаться от мысли, что на ее месте могла быть я. Это только потом я узнала про этого парнишку. Четырнадцатилетний подросток вряд ли бы на меня покусился.

Унни почмокала алыми губками, надула их и довольно улыбнулась.

– А мама, – спросила Эйра, – она вам рассказывала, что делала в тот вечер?

– Дай-ка подумать… Она же была дома, разве нет?

Взгляд, загоревшийся при первых же звуках музыки. Музыканты спокойно заиграли традиционный джаз. Журчание голосов смолкло, внимание публики переключилось на сцену.

– А Магнус?

Унни прижала палец ко рту, показывая на музыкантов. Эйра понизила голос.

– Что бы он ни делал, мама всегда была на его стороне. Она до сих пор так поступает. Послушать ее, так Магнус просто невинная овечка. Даже когда ведет себя хуже некуда. Если бы он сказал, что болен или у него депрессия, да все что угодно, то я бы, может, и поверила ему, но моего брата просто-напросто никогда не бывало дома. И не глядите, что я была еще слишком маленькой, – я знаю, о чем говорю. Я помню, что мне всегда его не хватало.

Зазвучало соло трубы и смолкло.

– Отсядем-ка подальше, чтобы никому не мешать, – прихватив с собой бокал с пивом, Унни переместилась в другой конец зала, откуда не была видна сцена. Эйра взяла в баре стакан воды.

Они уселись в низенькие кожаные кресла.

– Я обещала ей. Я поклялась, что никогда не стану вам этого рассказывать, – сказала Унни.

– Речь шла о расследовании убийства, – напомнила Эйра.

– Но ведь они схватили его. Мальчика, который это сделал. Ты не представляешь, какое облегчение испытала Черстин, когда все выяснилось. Я помню, как она плакала целыми днями.

– Я думала, что она просто чем-то расстроена.

– Ты не можешь понять, под каким давлением она жила.

– По долгу службы мне приходится часто сталкиваться с людьми, которые говорят неправду полиции, – строго заметила Эйра. – И почему-то они все всегда убеждены, что на то у них есть свои причины.

– Я не хочу сказать, что Черстин соврала, – замахала рукой Унни. – Просто она не знала, что ей следует ответить, когда ее спросили.

– Так Магнус был дома или нет?

– Тсс…

Эйра и не заметила, когда повысила голос. Кое-кто из джазовой публики зашикал на них, многие бросали в их сторону недовольные взгляды.

Унни наклонилась ближе.

– Черстин не знала. Она повторила только то, что сказал Магнус, чтобы избежать дополнительных вопросов.

– Теперь я не понимаю.

– Твоей мамы не было дома в тот вечер, когда Лина Ставред пропала. Когда ты уснула – думаю, это было около девяти часов, – она выскользнула из дома и отсутствовала несколько часов. Разумеется, Черстин не могла никому об этом рассказать. Ну, кроме меня, естественно, да и то не сразу.

– Отсутствовала? Где же она была?

Унни зажмурилась, словно наслаждалась музыкой, но ее пальцы нервно крутили браслеты, которых у нее было по нескольку на каждой руке.

– Ты не должна судить свою маму слишком строго, – выдавила она наконец.

– Но мне в самом деле нужно знать.

– Хорошо.

Музыкантам зааплодировали, объявили перерыв. В динамиках зазвучал глубокий женский голос, хорошо знакомый даже тем, кто совсем не интересуется джазом.

Blue moon

You saw me standing alone

Without a dream in my heart…[11]

Унни потянулась за вторым бокалом, к которому Эйра даже не притронулась.

– Твоего отца почти никогда не бывало дома, – начала она. – Вейне постоянно находился в разъездах. У твоих родителей не все было гладко, причем уже много лет.

– Что вы пытаетесь мне этим сказать?

– Будь добра, помолчи и дай мне выговориться.

Это продолжалось какое-то время. Несколько месяцев, если Унни правильно помнит. Тайком, конечно, ведь у обоих были семьи. Возможно, Унни была единственной, кому Черстин отважилась довериться.

Их поселок был таким маленьким, что даже случайное подмигивание могло дать повод для сплетен, не говоря уже про встречи поздними вечерами, прогулке по берегу реки, поездке на машине под предлогом купить молока, защитный навес от ветра где-нибудь в лесу…

And when I looked to the moon it turned to gold

Blue moon

Now I’m no longer alone…[12]

Теперь пришел черед Эйры закрыть глаза и отгородиться от окружающего мира хотя бы на несколько секунд. Ее брат мог находиться в тот вечер где угодно. Ее мама соврала полиции. Черстин ускользнула из дома, когда она спала.

– С кем она встречалась?

– Тебе о чем-нибудь говорит имя Ларс-Оке?

Эйра отрицательно покачала головой.

– Он жил рядом с вами, – сказала Унни. – Сама я ни разу с ним не пересекалась, но как-то она показала мне его дом, дальше к реке, рядом со старой береговой заставой, знаешь, где еще в 1931-м случилось…

– Вы имеете в виду тот синий?

– Что?

– Тот синий дом с белыми углами?

Унни кивнула, и в голове Эйры словно вспыхнула молния: она ясно представила себе ту пустую хибару, рядом с которой совсем недавно соседи нашли вечером ее маму.

Пожилая женщина с деменцией, которая блуждала вокруг, потеряв дорогу к дому?

Нет, все совсем не так. Она просто позабыла, что ее любовник больше там не живет.

– В те дни, когда я решила у вас пожить, – продолжала Унни, – Черстин места не могла себе найти от тревоги. И лишь когда преступник был схвачен, она размякла и рассказала мне, что соврала полиции. Ей, конечно, было стыдно, в том числе за то, что она оставила тебя одну, но ты спала, и потом, ты ведь была уже не младенец. Если бы она изменила свои показания, это плохо закончилось бы для Магнуса. Раз ее сын сказал, что он был дома, то так оно и было, она обязана была в это поверить. В конечном счете это не сыграло большой роли. Они ведь все равно арестовали виновного.

И вдруг Унни замерла и выпрямила спину.

– А зачем ты вообще спрашиваешь об этом?

Этим вечером Эйра не поехала сразу домой. Вместо этого она отправилась в Крамфорс. Припарковалась на своем обычном месте перед полицейским участком и дальше пошла пешком.

Отсюда вдоль речки Крамфорс идти было совсем недалеко. Назвать улицу Хэлльгумсгатан живописной, конечно же, язык не поворачивался, но снять свободную квартирку на денек-другой здесь было можно. Жилищная застройка Крамфорса планировалась еще в шестидесятые годы, когда все верили, что промышленность будет и дальше требовать большое количество рабочей силы. До недавних пор, пока границы не закрылись, трехэтажные дома были забиты людьми, ищущими убежища от войн и разрухи. В ресторане «Встреча» до сих пор подавали чевапчичи[13] после схлынувшей волны беженцев в позапрошлом году.

Теперь же дома вновь пялились на мир пустыми глазницами окон – ни занавесок, ни цветов на балкончиках.

Оказавшись перед дверью нужного ей подъезда, Эйра посчитала, что отступать уже поздно, и отправила ему сообщение, спрашивая, не спит ли он еще.

Август босиком спустился вниз и открыл ей дверь.

– Прости, что так поздно, – сказала Эйра.

– Ерунда, – отозвался он, – на самом деле я собирался позвонить тебе…

– Правда?

Эйра позволила ему не отвечать. Он был в одних трусах и расстегнутой рубашке. Рубашку она стащила с него, едва они оказались в квартире. Дальше прихожей они не продвинулись – стоящее здесь бюро оказалось в нужное время в нужном месте. Ее руки переплелись с его руками, пока они одновременно возились с ее одеждой. Вполне вероятно, что свежеиспеченный офицер полиции пытался ей что-то сказать, но она поцелуем заткнула ему рот, проглотила его всего целиком, пресекая всякую попытку произнести проклятые слова.

Забери мои мысли, и меня забери вместе с ними.

Возможность перевести дух и заговорить он получил, только когда они лежали, вытянувшись и все липкие от пота, в постели в душной и убого обставленной комнатушке. Вся ее меблировка состояла из дивана из «Икеа» и телевизора. Квартира для командировочных или для тех, кто в бегах. Безликая и без воспоминаний.

Больше всего ей хотелось сейчас лежать в тишине, ощущая в теле усталость, глядеть в потолок и ни о чем не думать.

– А я думал, что ты больше не захочешь, – сказал Август и рассмеялся.

– А ты всегда знаешь, чего ты хочешь?

– Абсолютно.

Он снова рассмеялся. Эйра сбросила с себя одеяло. Было слишком жарко. Согласно санитарным требованиям шестидесятых годов по части воздуха и света, дома располагались здесь редко, и она могла спокойно стоять голой в проеме балконной двери на третьем этаже без риска, что ее кто-нибудь увидит.

Кроме этого стокгольмского парня, который совершенно не понимает такой элементарной вещи, как тишина.

– Как я уже говорил, я собирался позвонить тебе сегодня вечером, но было уже поздно, и я подумал, что ты, наверное, захочешь…

– Нам не обязательно сейчас об этом говорить, – сказала Эйра.

– Хорошо. Как скажешь.

В оконном отражении было видно, как он сел на краю постели и завернулся в простыню. Воздух снаружи был немного сырым, почти холодным. И ей это нравилось. Ощущение влаги на своем теле.

– Я просто подумал, может, тебе захочется узнать… – продолжил он.

– Зачем нужно всегда все знать? Разве иногда нельзя дать событиям идти своим чередом?

– Прости, – пробормотал он. – Ты права. Мне надо отучаться тащить работу в дом, а уж тем более в постель. Это немного ненормально. Лучше делать, как ты. Отключиться от всего. Это разумнее.

Эйра обернулась.

– О чем ты сейчас толкуешь?

– Об останках, конечно, – пожал плечами Август, – которые вы нашли в Локне. Я услышал об этом как раз перед тем, как идти домой, а потом подумал про тебя. Я же не знаю, каково твое участие в этом деле. Начальство говорит, что на следующей неделе ты должна вернуться обратно в наш участок. Отрадно это слышать, мне, во всяком случае.

– Так что ты там пытался сказать? – Эйра почувствовала себя идиоткой. Она и была идиоткой. Подумала, что он хотел позвонить ей только, чтобы… – Что ты услышал?

– Что это не она. Не та, которую вы искали.

– Что?

– Это не Лина Ставред.

Эйра во все глаза уставилась на него, пытаясь осмыслить услышанное.

– Но они не могли так быстро получить результаты ДНК-анализа, только сутки прошли…

– Они нашли череп.

Череп. Самый простой способ определить пол скелета. Глазницы и челюсти, округлость задней части головы… Внезапно Эйра ощутила себя беззащитной. Как в тех снах, когда по ошибке приходишь в школу голой. Она схватила соскользнувшее на пол одеяло и завернулась в него.

– Это мужчина? – спросила она.

Август кивнул.

– А период времени?

– Времени?

– Ну да, останки недавние или?..

– Про время я ничего не знаю.

Эйра вдруг вспомнила, что у нее на телефоне было два пропущенных звонка. Неизвестный номер. Выйдя из джаз-клуба, она забыла отключить беззвучный режим и обнаружила это только теперь, когда стояла перед дверью подъезда внизу и с колотящимся сердцем отправляла эсэмэску Августу. Куда же она сунула мобильный: в карман брюк или куртки? Она бросилась к разбросанной по полу одежде.

Голос Августа за спиной.

– Но они говорили о возбуждении уголовного дела, так что останки точно не из Средних веков.

Из двухсот двадцати костей, из которых состоит скелет взрослого человека, не хватало еще целого ряда, но общий облик мужчины уже начал вырисовываться.

Того, чем он был теперь.

Холодильный агрегат охладил воздух в старом производственном помещении, сделав его почти ледяным. С пола убрали все предметы: платье, пивные бутылки и прочее – все это было отправлено на экспертизу. Теперь вместо них там лежали разложенные кости скелета, холод же был нужен для того, чтобы сохранить их в надлежащем состоянии в ожидании транспортировки. Когда голубую глину отмыли, оказалось, что часть костей покрыта белой массой.

– Жировоск[14], – объяснила Ширин Бен Хассен и присоединила еще один найденный фрагмент к той головоломке, что составляла левую ногу. – Возможно, его образование связано с присутствием голубой глины. Я помню похожий случай, когда мы раскапывали экипаж военного самолета «DC3». Помнишь, тот, что сбили неподалеку от Готланда во время «холодной войны» и чьи останки обнаружили пятнадцать лет назад? Они там тоже лежали все облепленные голубой глиной.

Именно Ширин пыталась дозвониться до Эйры накануне вечером. Ей требовалось поговорить с кем-нибудь, кто задействован в этом деле. Номер телефона ей дал ГГ, который, вероятно, был занят где-то еще. В данный момент, судя по полученному от него сообщению, он только что выехал из Сундсвалля и сейчас направлялся к ним.

Сама Ширин возилась в голубой глине с семи утра и явно с неодобрением относилась к тем, кто предпочитает в выходные сидеть дома на диване и смотреть ток-шоу «Скавлан» по телику или дрыхнуть все утро, в то время как они тут парню череп нашли.

– Хочешь сказать, что это можно утверждать как факт уже сейчас?

Когда дело касалось скелетов, выяснение причины смерти обычно затягивалось на целую вечность, и хорошо, если вообще удавалось прийти к какому-либо заключению. Ширин достала свой айпад и показала снимок черепа, который уже отправила на телефон Эйры.

– Видишь вот здесь?

Она медленно пролистала снимки черепа, сделанные с разного ракурса. Налицо были многочисленные признаки, свойственные мужскому строению головы. Четырехугольные глазницы, мощный челюстной аппарат. Лоб более покатой формы, чем у женщины.

– Некто довольно сильно его избил, – сказала Ширин и увеличила снимок. – На черепной коробке отчетливо видны небольшие вмятинки и царапина.

– А они не могли появиться уже потом, в воде?

– Этому парню малость повезло, что прислали именно меня. – Ширин погладила экран пальцами, почти лаская его. – Не всегда в следственной группе найдется специалист, разбирающийся в остеологии и способный собрать скелет, пусть даже мы постоянно этого требуем. В противном случае для установления причины смерти потребовались бы недели.

Да, раны появились еще при жизни парня. Перед смертью его очень сильно, можно сказать, зверски избили.

Ширин показала на кузницу.

– Если это произошло там, то внутри завались всяких ломов, кувалд и ржавого железа. Просто раздолье для того, кто хочет проломить кому-то череп. Следы ДНК мы здесь вряд ли найдем, но сама я, конечно, забросила бы орудие убийства как можно дальше в реку. От трупа избавиться уже сложнее. Кофе?

– С удовольствием.

Снаружи на раскладном столике стояли термос и кофейные чашки. Эйра с удовольствием ухватила также пару рогаликов с корицей. После дождя лес взорвался свежей зеленью, все бегало, ползало и порхало от избытка жизни.

Извинившись, Ширин отошла, чтобы переговорить с коллегой. Эйра осталась стоять, пытаясь осознать тот факт, что, несмотря ни на что, они все равно вышли на убийство. Это была не Лина, но зато теперь кто-нибудь из окрестных жителей узнает, что случилось с его родственником. Если, конечно, члены семьи мужчины еще живы. Ей вспомнился один случай, когда в парке в районе Сёдермальм в Стокгольме один экскаваторщик случайно наткнулся на человеческие кости. Дело закрыли, когда выяснилось, что останки принадлежали кладбищу, на котором в восемнадцатом веке хоронили умерших от холеры.

– Я понимаю, что спрашивать еще рано, – обратилась Эйра к криминалисту, когда та вернулась обратно, – но ты можешь хотя бы примерно определить, когда его убили?

Ширин стянула перчатки и налила себе чашку кофе.

– Не раньше апреля 1960-го, но, скорее всего, после 1974 года.

Эйра рассмеялась.

– Ты серьезно?

– Идем.

Земля раскисла после вчерашнего дождя. Внизу на берегу стояла палатка, и вся территория вокруг нее была помечена колышками, часть из которых торчала из воды. Вокруг квадратами были натянуты веревки – каждая находка снабжалась координатами места, где ее нашли. Рядом стояла камера на штативе – все тщательно документировалось.

Эйра поздоровалась с еще двумя криминалистами, которые работали под пологом палатки.

– Мы нашли это сегодня утром, – сказала Ширин.

Она остановилась возле пластикового контейнера, стоявшего почти у самого берега. Наклонившись, Эйра увидела плавающий в воде башмак.

– Мы наполнили контейнер свежей водой из реки, чтобы сохранить температуру, в которой изначально содержалась обувь, чтобы в ожидании ее отправки на анализ не началось разложение. Мы ведь хотим знать все, что эта милая вещица сможет поведать о себе.

Это был ботинок из черной кожи. Шнурки, крепкая подошва. Совсем новым он не выглядел, но и старым его тоже назвать было нельзя.

– Это что, «Доктор Мартинс»?

– Точно. Классическая 1460-я модель, начала продаваться в апреле 1960 года, судя по номеру модели.

– А вы уверены, что эта вещь принадлежит трупу?

– В любом случае никто не станет терять такие башмаки по ошибке. – Она повернула контейнер, так что ботинок внутри слегка колыхнулся. Эйра различила внутри что-то белое.

– То, что ты там видишь, это ступня. Жировоск. – Ширин с аппетитом откусила от рогалика, который держала в руке. – А поскольку мы нашли ботинок на конце правой ноги, то, по всему видать, он был надет на этого парня.

– Почему после 1974-го?

– В том году в Стокгольме на Гамла Бругатан открылся обувной магазин «Ско-Уно». Конечно, наш клиент мог купить свои «Мартинсы» в Лондоне еще раньше, но это маловероятно, если он, конечно, не был британцем и не работал на обувной фабрике. Эти ботинки начали пользоваться популярностью у молодежи и вошли в моду не раньше конца шестидесятых. Сначала их носили скинхеды, потом неонацисты, им ведь нравились стальные мыски…

– Наш клиент – неонацист?

– Сомневаюсь, – покачала головой Ширин, – но тут я уже перехожу в область догадок, так что не пиши этого в протоколе.

Она показала палочкой на ботинок:

– Нацисты шнуровали свои боты до самого верха. Не думаю, чтобы они когда-либо допускали небрежность в этом плане.

Эйра наклонилась поближе. Классическая модель ботинок имела по восемь дырочек с каждой стороны, но была зашнурована только до половины, верхние дырочки оставались пустыми. В голубой глине даже узелок сохранился, или что там еще было на дне контейнера.

– Я бы скорее предположила, что это поклонник гранжа, – сказала Ширин.

Эйра рассмеялась.

– Так ты и в музыке разбираешься?

– Ну, не совсем, – мотнула головой Ширин, – но я была подростком в девяностые, когда «Мартинсы» были на пике моды, а Курт Кобейн – богом для молодежи. Я полгода копила карманные деньги, чтобы иметь возможность поехать в «Ско-Уно» и купить себе пару. И я скорее умерла бы, чем стала завязывать их до самого верха.

Над рекой пронесся слабый ветерок, поверхность воды подернулась слабой рябью.

– Значит, ты говоришь, что тело могло оказаться в воде где-то между началом 1990-х, когда стиль гранж был на пике, и…

– Как я уже сказала, это лишь догадка.

Их прервал звонок мобильного телефона. Звонил ГГ – он стоял наверху на шоссе и просил уточнить, где именно они находятся. Ширин еще раз объяснила ему дорогу. Эйра слушала, поглядывая на семейство лягушек, которые, шлепая, пересекали тропинку.

– Выходит, он не утонул? – спросил ГГ.

– И сам себя похоронил под остатками лодочного причала? – улыбнулась Ширин.

– Он оказался там до того, как причал обвалился, или же кто-то позже закопал его там?

– Даже без ботинка я сказала бы, что позже. Мы разослали запросы на предмет снимков этого места за последние десятилетия.

– Другими словами, это не археологическая находка, – подвел итог ГГ.

– Если стиль гранж не относится к археологии, то да.

Полчаса спустя ГГ и Эйра ушли с лесопилки вместе. ГГ держался края протоптанной дорожки, где было почище и не так скользко.

– Да, ничего не скажешь, – покачал он головой, когда они стояли возле машин и он закуривал сигарету. – Разве это похоже на случайность, что мы искали один труп, а наткнулись на другой?

Эйра не знала, что ей следует сказать, да он, пожалуй, и не ждал от нее ответа.

– Я разговаривал с прокурором, – продолжил ГГ, – так что теперь нас ждет расследование еще одного убийства.

Он выпустил длинную струйку дыма.

– Я, конечно, могу взять отпуск и осенью. Или даже зимой. Чего уж там. Отправиться путешествовать в самое темное время года – в этом есть что-то оригинальное, не находишь?

Где-то на краешке ее сознания промелькнула и пропала мысль. Что-то про зачатие детей, подругу и прочее.

– Очень надеюсь, что мы снова сможем одолжить тебя у твоего начальства, – сказал ГГ, – твое знание местности для нас очень ценно. Ты можешь видеть вещи, которые больше никто из нас не видит. Если ты, конечно, тоже не собираешься в отпуск?

– Не-е-ет… Я освобожусь не раньше августа.

Эйра засмотрелась на рой мошкары, вьющийся над его головой. Чуть дальше висела вывеска, оставшаяся после старой народной школы, в напоминание о том, что здесь тоже когда-то кипела жизнь. Она различила между деревьями крышу кузницы, просевшую у конька, там, где кирпич обрушился.

Знание местности. Какие поверхностные слова. Тонкие, словно свежевыпавший снег в ноябре. Они умалчивали о той бездне или той неразберихе, что скрывалась под внешне мирным фасадом, за которым каждый человек крепко связан с другим, где воспоминания обманывают и предают. Эти слова умалчивали о любви, толкающей людей на нечестные поступки.

– Я не могу, – сказала Эйра.

– Вот оно что. Ясно… – ГГ выглядел удивленным. – А мне показалось, что тебе понравилось работать с нами?

– Понравилось, – подтвердила она. – Очень. Просто я…

Слова. Проклятые слова. Ощущение, что нужно сказать все как есть, но с какой стати она должна трепать имя своего брата? То старое дело закрыто давным-давно. Стоит ли ей сейчас говорить об этом? Ведь нынешнее расследование совсем из другой оперы. Здесь речь идет об убийстве мужчины, а не Лины, и, возможно, оно произошло даже не в девяностые годы. Какие доводы говорят в пользу этого? Манера шнуровать ботинок!

Одновременно она мысленно представила себе более ранние находки. Бретелька от платья, которое могло принадлежать Лине. Ощущение, что здесь скрывается больше, чем простая случайность.

– Мне кажется это немного нечестным по отношению к моим коллегам из Крамфорса, – проговорила Эйра наконец. – Такими темпами у нас там скоро останутся одни лишь зеленые юнцы, только что окончившие полицейскую школу.

– Понимаю.

ГГ пальцами затушил окурок и подошвой ботинка растер последние крошки табака, которые упали на землю. Кинул взгляд в ту сторону, где стояли развалины лесопилки, после чего оглядел ставшее безоблачным небо.

– Гранж, – проговорил он. – Что еще можно сказать об этом человеке, пока мы ждем результатов экспертизы?

– Что он был молод? – предположила Эйра.

– У меня есть похожая пара, – сообщил ГГ.

– «Мартинсов»?

– Угу. Купил их прошлой осенью, когда подумал, что надо бы мне слегка обновиться, но почти не носил. Жесткие, и надевать неудобно.

– Пожалуй, не так много пожилых мужчин расхаживает в «Мартинсах» в наше время…

– Прости?

– Я имею в виду, взрослых мужчин в самом расцвете сил.

– Спасибо, – сказал ГГ с улыбкой.

Эра ощутила мимолетную тоску, грусть от того, что они больше не будут работать вместе.

– Как и сказала Ширин, в основном эти ботинки были популярны в молодежной среде. Бунтарский дух и все такое…

Какая-то мысль внезапно пришла ей в голову. Не то чтобы она была в теме, для нее то время вообще ассоциировалось с группой «Спайс Герлс», но кое-что она все-таки знала. Например, о страстном желании ее поколения обладать тем, что было только на снимках газет, на экране телевизора или где-то еще.

– Пожалуй, не так много было подростков, имевших «Мартинсы», – проговорила Эйра. – Только не здесь и не в девяностые годы. В Хэрнёсанде еще куда ни шло, там жили парни, которые одевались в куртки «секонд-хенд» и играли в музыкальных группах, но чтобы в Крамфорсе и окрестных деревнях? У людей просто не было таких денег. Думаю, пара «Мартинсов» выделялась бы на общем фоне.

– Как я и сказал, – вздохнул ГГ. – Хорошее знание местности.

В тот день, когда Эйра вернулась обратно к привычной схеме работы в качестве дежурного стража правопорядка, в южном полицейском округе Онгерманланда случилось не так уж и много.

Драка в Болльста, причем по знакомому адресу, и взлом киоска на пляже в Лу. Злоумышленники обчистили контейнер с мороженым и покусились на запас конфет. По местным меркам – настоящая трагедия, но для полиции работы почти никакой, разве что сделать внушение деревенскому комитету и группе возмущенных детей, чтобы они отнеслись к произошедшему серьезно.

– А я на следующей неделе иду на собеседование, – сообщил Август Эйре, когда они уезжали оттуда с опущенными из-за жары стеклами, – планирую получить место в западном районе Стокгольма.

– Поздравляю, – сказала Эйра. – Желаю удачи. Надеюсь, ты его получишь. Нет, правда.

– Если я все еще хочу этого.

– Потому что не в центре города, да? – Она ощутила раздражение. Только выпустился, а уже привередничает.

– Я бы мог остаться здесь, – сказал Август. – Если появится вакантная должность.

– Ты шутишь, – не поверила Эйра.

Август промолчал. Он и впрямь не шутил. Отыскал ее свободную руку, коснулся ее бедра и двинулся дальше.

– Никто не хочет здесь задерживаться, – сказала Эйра. – Остаются только те, у кого здесь семья, корни, воспоминания. Потому что они жить не могут без охоты и рыбалки, леса и реки. Остаются, если создают семьи и хотят, чтобы дети могли носиться по приволью, но не для работы. Ты можешь проторчать здесь тридцать лет и все равно остаться офицером полиции. А если мечтаешь сделать карьеру, то имей в виду – должность начальника местного отделения освобождается раз в пятьдесят лет.

– Мне здесь, пожалуй, нравится.

– Да ты с ума сойдешь.

– Здесь есть спокойствие, которого я больше нигде не встречал. Близость к природе. Ощущение, что вдыхаешь кислород в чистом виде. А еще этот свет…

– Ты еще не видел, что творится здесь в ноябре, и не знаком со здешней зимней тьмой. Ты никогда не замерзал в январе, сидя в машине, которая не заводится.

– Можно ведь прижаться друг к другу, – сказал он и рассмеялся, сжимая ее бедро.

– И что подумает об этом твоя девушка?

– Я же говорил, мы не относимся друг к другу, как к собственности.

– Нет, нет и еще раз нет.

И, чтобы не углубляться дальше в эту дискуссию, Эйра включила радио. Передавали «Летнее мучение» в стиле рэгги, которому уже несколько лет стукнуло. Август подпевал, барабаня в такт пальцами по опущенному стеклу.

Голос у него был что надо. Эйре сделалось не по себе от сквозивших в нем беспечности и беззаботности, словно ее напарник предпочитал жить только настоящим, отбрасывая в сторону все, что казалось ему ненужным.

Она сбавила скорость и свернула на узкую дорогу, которая, круто поднимаясь, шла через горный хребет.

– Разве мы не собирались вернуться в Крамфорс? – спросил Август.

– Собирались, но так быстрее. Не волнуйся, много времени это не займет.

По ту сторону хребта их взгляду открылась небольшая зеленеющая ложбина. Своими волнистыми лугами, пасущимися коровами и редко разбросанными там и сям небольшими фермами она напоминала пейзажи Альп, и Эйре это нравилось.

Прямая, усыпанная гравием дорога вела к дому на опушке леса. Лужайка перед домом была подстрижена, но в остальном все указывало на то, что строение уже давно пустует. Покосившийся во многих местах дощатый забор, поблекшая от солнца и ветра краска. Эйра с удовольствием отметила птичье гнездо в печной трубе.

– Ты собралась купить дом или хочешь просто потискаться? – спросил Август.

Эйра заглушила мотор и вышла из машины.

– Сказать по правде, – проговорил он, вставая позади нее и разглядывая пришедшую в упадок хибару, – не слишком ли много придется здесь ремонтировать?

– В этом доме жила она, – сказала Эйра.

Август помолчал какое-то время, и она это оценила. Это место требовало к себе почтения, преклонения перед той печатью траура, что оно на себе несло.

Или он был просто тугодумом.

– В смысле, Лина?

– Угу.

– И с тех пор никто там не жил?

– Ее родители вскоре свернули свои дела и переехали жить в Финляндию. Ее отец работал машинистом на сельхозмашинах, а мама, кажется, была учительницей.

Она увидела, что на окнах до сих пор висят занавески. В этом не было ничего удивительного. Люди ведь никогда не знают заранее, доведется ли им еще вернуться.

– По прошествии года ее объявили умершей. Довольно быстро, но такое бывает, когда тело не найдено.

Август прошелся немного вдоль забора, приоткрыл калитку. Негромко заскрипели несмазанные петли.

– Как можно так просто оставить дом и уехать? – удивился он. – Ведь непогода может здесь все разрушить.

– Мне кажется, в тот момент они как-то об этом не думали.

– Я не только про эту лачугу говорю, здесь повсюду хватает такого добра. Почему бы не скупать такие вот дома, ну ладно, пусть не этот, но остальные, ремонтировать их и продавать жителям Стокгольма или немцам? На этом можно было бы сколотить неплохие деньги.

– В здешних краях берутся за ремонт, – сказала Эйра, чувствуя внезапное раздражение из-за того, что он обозвал этот дом лачугой, хотя на самом деле это было довольно величественное двухэтажное строение в истинном духе онгерманландских традиций, – только если дом требует этого, или если хочется, чтобы все вокруг было красиво. Твои деньги все равно никогда не окупятся. Ремонт дома обойдется тебе гораздо дороже его рыночной стоимости.

– Это только потому, что народ еще не обнаружил этого места. Когда все увидят, как здесь красиво…

Она почувствовала его дыхание на затылке, его руки вокруг ее тела.

– Ой, ой, ой, а что это тут такое происходит?

Эйра стремительно высвободилась из объятий Августа и обернулась. Чуть дальше на проселочной дороге стояла пожилая женщина, в шортах, соломенной шляпке и с собачьим поводком в руке. Пес носился где-то неподалеку.

– Снова вспомнили ту старую историю, – проговорила незнакомка и осуждающе покачала головой.

Они подошли поближе и представились. Что-то в имени женщины показалось Эйре знакомым. Нюберг – довольно распространенная фамилия, но все же.

– Тут вот и журналисты тоже приезжали, снимали на камеру. После того, как вы нашли тот труп в Локне. Но ведь это была не Лина? В новостях сказали, что это мужчина. Вы знаете кто?..

– Еще нет, – ответила Эйра.

Женщина прищурилась на солнце.

– Тогда что еще вам нужно возле дома Ставредов? Ведь тут уже не осталось, на что смотреть. Полицейские были здесь, всех опрашивали, расследовали вовсю – в тот момент. Они были хорошими людьми, которые просто хотели правильно сделать свою работу.

Женщина отвернулась от Эйры и поглядела на дом, словно родители Ставред все еще были здесь и могли их услышать.

– Вы знали их?

– О да, еще бы мне их не знать. Я ж вон там живу, – она указала на дом, рассчитанный на две семьи, самое большее метрах в двухстах отсюда. – Они же все детство вместе играли, моя дочь и Лина, да и потом тоже. Когда начались уже другие игры, если можно так выразиться.

Нюберг, Нюберг… В голове Эйры крутились имена и отрывки из протоколов допросов свидетелей, друзей, соседей.

– Как зовут вашу дочь?

– Эльвира, хотя она зовет себя Элвис. А почему вы спрашиваете?

– Кажется, мне знакомо это имя.

– Да, у нее же в Крамфорсе маникюрный салон. Вы, наверное, встречали ее там? Хотя теперь она носит фамилию Шьёгрен. После того, как вышла замуж…

Женщина искоса взглянула на ногти Эйры – по ним нельзя было сказать, что она регулярно посещает салон. Без лака и довольно коротко подстриженные.

– Вы же не станете снова мучить ее своими расспросами? Вы не представляете, сколько времени потребовалось Элвис, чтобы снова начать смотреть в будущее, – много лет. Они с Линой знали друг друга всю жизнь. Я сама качала на руках эту девочку, когда она была еще младенцем. Это ведь он сделал, мальчишка Хагстрёмов, верно? А газеты снова, как всегда, строят всякие догадки…

Женщина была встревожена, это было слышно по ее голосу. Возможно, она сама не верила в то, что говорила.

– А кто подстригает траву перед домом? – спросил Август.

– Дай лесу волю, и глазом моргнуть не успеешь, как тут все кругом зарастет. И потом, так хоть видно, что здесь кто-то иногда бывает, а значит, лишний раз сюда не полезут. Надеюсь, в этом нет ничего противозаконного?

Они успели проехать всего пару километров, когда звякнул мобильный Эйры. Пришло сообщение.

«Где вы находитесь?»

Она свернула на обочину. Сообщение было от ГГ. Она быстро набрала в ответ, что они у Бьертро, по дороге в город.

«Успеете заехать в Кунгсгорден?»

Пульс Эйры участился. Из Регионального следственного управления в Умео не поступало никаких новых сигналов тревоги, так что до сих пор вечерний кофе в участке не казался такой уж несбыточной мечтой.

«О’кей, что там?» – написала она. После чего подождала, пока мимо проедет запряженная лошадью повозка, и развернула машину. Медленно покатила по проселочной дороге с мобильным на руле, в ожидании, когда придет новое сообщение.

«Спроси Нюдалена, может ли этот человек быть тем, кого он видел».

Звяк, звяк.

На экране появилось лицо.

Длинные темные волосы. Тонкие, чуть смазанные черты лица. Пристальный взгляд, какой бывает у большинства людей, фотографирующихся на паспорт. На вид парню было лет двадцать.

– В чем дело-то? – во второй или третий раз спросил Август.

– Кажется, они установили личность трупа из Локне.

– Вот черт.

Телефон снова звякнул, пришло еще два снимка. Тот же самый парень, только уже чуть моложе. Те же длинные волосы, но на этот раз на нем была футбольная форма. Зеленый и белый – цвета «Хаммарбю». Въезжая на участок Нюдаленов, Эйра подумала, что она была права – парень действительно нездешний.

Перед гаражом стояли две машины, одна – ослепительно новая, взятая напрокат. На крылечко вышла молодая женщина в закатанных до колен джинсах и поставила на землю черный пластиковый пакет с мусором.

– Это моя дочь Йенни приехала, – объяснил Трюггве, когда вышел их встретить. Сдержанно поздоровался, глядя на них с подозрением. – Из Австралии. Вы и с ней собираетесь ругаться?

– Я только хотела попросить вас посмотреть несколько фотографий, – сказала Эйра.

– Когда же, наконец, это закончится?

Эйра щелкнула по первому снимку и поднесла мобильный к его носу.

– Мог ли этот человек быть тем, кого вы видели на реке в тот вечер, когда Лина Ставред пропала?

Трюггве похлопал по карманам и, извинившись, вернулся обратно в дом за очками. Молодая женщина захлопнула крышку мусорного бака и пошла к ним, но остановилась на почтенном расстоянии. Она выглядела моложе своих двадцати семи лет.

– Что вам нужно? – спросила она и, сунув руки в карманы джинсов, с упрямым видом расправила плечи.

– Мы здесь совсем по другому делу.

– Вот как.

Йенни осталась стоять, словно ждала, что они спросят ее о чем-нибудь еще.

– Должно быть, это стало для вас шоком, – сочувственно проговорила Эйра и сама услышала, как плоско это звучит. Что может сказать человек, чья мать арестована за убийство? И который только что узнал, что его собственный отец совсем не тот, за кого себя выдает?

– Я здесь по делам, – отрезала Йенни, – когда уезжала, взяла с собой только один рюкзак. Подумала, что, возможно, здесь осталось что-нибудь, связанное с моим детством, что мне захочется сохранить, пока отец не продал, но что это может быть? Разве что воспоминания. Да только о чем?

– Он собирается продавать дом?

– По мне, так пусть поступает, как хочет, – девушка бросила взгляд в сторону дома, откуда снова появился ее отец, с очками в руках.

– Снаружи выглядит красиво, верно? – спросила Йенни. – Господи, сколько же сил они вложили в этот сад и дом, чтобы все было идеально.

Эйра хотела что-нибудь еще у нее спросить, но они приехали не за этим. Она больше не расследовала убийство Свена Хагстрёма. А потому пусть хоть что-то останется невыясненным. У них на руках было признание, орудие убийства и мотив. Улики против Мейан выглядели вполне надежными, и у полиции больше не было причин копаться дальше в ее психике и биографии. Теперь пускай этим занимается адвокат, если он вместе со своей подзащитной решит ссылаться на подобные вещи. А дальше все должен определить суд.

Когда Нюдален подошел к ним, Йенни повернулась и зашагала прочь, по дороге пнув футбольный мяч, который приземлился на ухоженную клумбу. Когда они проходили мимо веранды, она смотрела в сторону.

Проводив свою дочь взглядом, Трюггве надел очки для чтения и взял телефон в руки.

– Кто это? – спросил он, изучая снимок.

– Вы сказали, что у второй девушки, что сидела на веслах, волосы падали налицо?..

– Да… Я помню эти волосы, длиной до плеч, и что гребла она из рук вон плохо. Ну вы понимаете, бабы в лодке… – он попробовал рассмеяться, обращаясь к Августу, но, не встретив у того поддержки, снова опустил взгляд на экран.

– Вы хотите сказать, что это не она, а он?

– А вы что скажете?

– Не знаю. – Он остановился на снимке парня в футбольной форме. – Пожалуй, он немного смахивает на девчонку. Щупленький такой. Не особо на мужика похож…

– Я понимаю, что по прошествии стольких лет вам трудно решить.

Трюггве протянул ей телефон обратно.

– Ага, – произнес он на вдохе, что выдавало в нем уроженца северных краев. Эйра еще успела подумать, не туда ли он теперь собирается вернуться, найдутся ли там деревушки, умеющие забывать плохое. – Может, это был кто-то другой, но вполне мог быть и он.

Так быстро установить личность погибшего помогли зубы.

Кеннет Эмануэль Исакссон.

– Мы нашли его в картотеке пропавших граждан, – объяснила Силья, которая ненадолго заскочила в Крамфорс поделиться новостями. Она развернула свой ноутбук, чтобы Эйра тоже посмотрела.

Родился в 1976 году в приходе Хэгерстен, Стокгольм. Кеннету как раз исполнилось двадцать лет, когда его объявили пропавшим, в начале июня 1996-го.

Эйра принялась считать, прикидывая так и сяк. Выходило, что парень пропал меньше чем за месяц до исчезновения Лины. Прошло не больше четырех недель, скорее всего, двадцать шесть дней.

– Он сбежал из Общины Хассела, центра лечения от наркозависимости, что в Северном Хельсингланде, – сказала Силья.

– Он все еще существует? – Эйра припомнила какое-то лечебное учреждение для малолетних наркоманов и алкоголиков, порядка пятнадцати миль к югу по ту сторону от границы лена[15].

– Теперь там что-то другое, но когда наш парень находился там, у них была очень развита товарищеская поддержка в марксистском духе.

– Мне помнится, это был довольно спорный момент.

– Коллективное воспитание, – провозгласила Силья. – Они добились неплохого результата, но и удостоились острой критики. К примеру, среди подростков поощрялось доносительство.

Силья пролистала материалы на экране – краткое заключение полиции, составленное по результатам расследования исчезновения Кеннета Исакссона, пропавшего в 1996 году.

– Они думали, что он сбежал в Стокгольм. Прежде такое уже случалось, и не раз, но полиция находила его то на Платтан, то еще в каких-нибудь местах, где любят тусоваться наркоманы.

– Вы уже связались с его родственниками?

– Отца нет в живых, а мать оборвала все контакты за год до исчезновения сына. Кеннет обчистил ее дом. Унес оттуда все, что только можно было продать.

– Тогда что же он делал в Одалене?

– Скрывался? Должно быть, не хотел, чтобы его снова нашли. Или донесли.

– Он мог быть здесь проездом, – выдвинула предположение Эйра, – по пути в Норвегию или Финляндию… В конце концов, наркоту можно достать где угодно.

– В центре Хассела сказали, что он уже довольно долго был «чистым».

– Получается, никто не знал, куда он направился?

– Выходит, что так, – откликнулась Силья, – на этот раз он держал язык за зубами и не проговорился своим товарищам.

Эйра еще раз перечитала довольно короткий текст.

– Если именно его видели в лодке с Линой Ставред, то это не могло быть их первой встречей. Вряд ли бы она отправилась к реке на свой страх и риск, они должны были заранее условиться о свидании.

– Хм, – проговорила Силья, – кое-кто скажет, что пока еще довольно рано делать подобные выводы.

Эйра снова вернулась к снимкам Кеннета Исакссона.

Непослушные волосы, ускользающий взгляд.

– Что бы ты сказала про этого паренька в свои шестнадцать-семнадцать?

Силья окинула пристальным взглядом фото из паспорта.

– Меня, пожалуй, привлекло бы в нем то, что он в бегах, или, наоборот, испугало бы. Черт его знает, что взяло бы верх. Еще я бы сказала, что он похож на рок-звезду.

– Лина шла пешком всю дорогу до Мариеберга, – сказала Эйра. – Это больше километра от ее дома, почти два. Она была нарядно одета и не хотела испачкаться… – Эйра снова мысленно оказалась в лесу, в зарослях крапивы – тропинка, которая, петляя, ведет к реке. Представила мальчишку в лодке. Где он ее взял? Украл, конечно. Порой их по дюжине пропадает за сезон.

Берег, где остались последние следы.

– Косметичка, – проговорила она.

– Что?

– Ее нашли на песке. Лина красилась перед тем, как он появился.

Сильно пахло ацетоном и духами. Возможно, было несколько самонадеянно назвать подобное место салоном – лестница, ведущая в подвал под обычным жилым домом, – но Эльвира Шьёгрен сделала все возможное, чтобы оно походило на таковой.

Постеры с французскими пейзажами на стенах, зеркала в позолоченных рамах, ароматические свечи на всех горизонтальных поверхностях. Сандаловое дерево и розмарин.

– Но, милая моя, – воскликнула она, изучая руки Эйры, – когда ты в последний раз приводила в порядок свои ногти?

– Мне бы что-нибудь самое простое, – попросила Эйра.

– Но как насчет того, чтобы побаловать себя? Мне кажется, ты этого достойна.

Женщина, которая называла себя Элвис, принялась выкладывать образцы искусственных ногтей – длинные и острые, круглые и ухоженные, сотни оттенков – пока Эйра прикидывала, насколько честной ей следует быть с хозяйкой салона. Для полицейского такое поведение было на грани дозволенного, если не за его пределами, но ведь никто не может обвинить ее в желании сделать себя чуточку красивее.

Она указала на почти белый лак, отливающий перламутром.

– И еще немножко их нарастим, – сказала Элвис и нежно потерла ее пальцы между своими.

– Но только не слишком сильно, – попросила Эйра, – длинные ногти не годятся для моей работы.

Это было не совсем правдой. В рядах полиции хватало женщин, которые предпочитали ярко-красные наращенные ногти, дабы хоть как-то скомпенсировать мужскую униформу.

– Боже, как это печально, а кем вы работаете?

– Я полицейская.

– Ух ты. Звучит захватывающе. Должно быть, серьезные дела расследуете.

– Делаю только то, что скажут, ничего серьезного, – ответила Эйра и выдавила из себя горькую усмешку – вроде как одна женщина жалуется другой женщине на то, что ее не так сильно ценят, как хотелось бы.

Она устроилась на стуле, и пошло-поехало. Подпиливание и полировка, разговоры о различных средствах для роста и укрепления ногтей и о наращивании гелем.

– Мне кажется, я вас знаю, – проговорила Эйра спустя какое-то время, после того как они поболтали о погоде и летних отпусках. – Вы случайно не были подругой Лины, которая пропала много лет назад?

– Была. Она была моей лучшей подругой.

Сорок минут, подумала Эйра, время, которое требуется для обработки десяти ногтей. Осталось тридцать пять.

– Я хочу сказать, для вас, наверное, это тоже было тяжело.

Элвис поправила яркую лампу над столом.

– Больше всего мне хотелось бы обо всем забыть, но не получается. А теперь вот снова подняли эту старую историю, и газеты начали писать о том, что, возможно, найдено ее тело… Я уж думала, будут похороны. Пусть это стало бы всего лишь минутой памяти по тому времени, но все равно ведь красиво – в честь нее играла бы музыка и произносились бы речи о том, каким замечательным человеком она была и какой могла стать…

Работа с ногтями вынуждала женщину смотреть вниз, но, возможно, она в любом случае стремилась бы избежать зрительного контакта. Не подкрепленные взглядами слова кажутся невесомыми.

– Мы не были знакомы, – призналась Эйра, – я была тогда еще маленькой, но мой брат ее знал. Они были парой.

Из пальцев Элвис выскользнул какой-то инструмент, что-то острое ударило Эйру по ногтю. Элвис подняла голову.

– Шьёдин! Черт, как же я сразу-то не сообразила! Ты же сестра Магнуса? Вот дела! Я ведь знала, что его сеструха стала полицейской.

Стоило Элвис отставить в сторону весь этот салонный язык с разговорами на тему, что женщина должна позволять себе маленькие радости, как сразу стало легче дышать. Даже несмотря на ароматические свечи.

Эйра парировала несколько вопросов о Магнусе, о том, как обстоят его дела, что он поделывает и с кем, собственно говоря, сейчас живет.

– А какой она вообще была, Лина?

– А что рассказал тебе Магнус?

– Ничего, – призналась Эйра, – ты же знаешь, какие они, эти старшие братья.

– Наверное, ему тоже хочется забыть. – Элвис отложила пилку для ногтей. Выбрала из флакончиков один и, крепко держа руку Эйры, принялась кисточкой аккуратно наносить на ногти слой нижнего лака. – Все говорили только о том, какой красивой и хорошей она была. И попробуй только что-нибудь на это возразить. Тебя бы сразу посчитали ужасным человеком.

– Ты помнишь Рикена?

– Само собой.

– Он говорит, что Лина лишь играла с чувствами Магнуса.

– Она была той еще стервой, – заявила Элвис. – Прости, никому другому я бы так никогда не сказала, но ты же его сестра, тебе можно знать правду. Лина бросала его, а потом звала обратно, встречалась с другим и при этом утверждала, что все равно продолжает испытывать к нему какие-то чувства – ну ты знаешь, как это бывает. У влюбленных развивается нечто вроде психоза, они просто не представляют, как они смогут жить без объекта своих воздыханий.

Элвис сунула руку Эйры под инфракрасную лампу, требовалось подержать ее так какое-то время, чтобы высох лак.

– Честно говоря, я тоже была влюблена в Магнуса, – призналась она и слегка покраснела, но, возможно, виной тому был жар от лампы.

– В тот момент я, конечно, не стала ничего рассказывать полиции. Они бы тогда подумали, что это я из ревности или еще какой ерунды лишила ее жизни. Кстати, у меня против Лины никогда не было ни единого шанса, ни в чем. Потом я какое-то время встречалась с Магнусом, совсем недолго, в качестве утешения, ну или… не знаю. Я все равно не сумела бы заменить ее. Магнус тоже изменился. Раньше он был озорным, любил всякие проказы и шалости, ну знаешь, такой типичный весельчак, который с ветерком несется по жизни, слегка лавируя туда-сюда, и все влюбляются в него, потому что он такой симпатичный, веселый и добрый к тому же. Таким он мне представлялся, но потом… Прости, что я это говорю, но ко мне он не был добр. Кричал, чтобы я перестала за него цепляться, когда я всего лишь хотела увидеться с ним… Да ты, наверное, и сама знаешь. Тяжело это, когда кто-то становится для тебя слишком нужным. Я думала, что ему плохо, что я единственная, кто у него остался и кто может его утешить. Полюбив, например. Ой, прости, я же совсем забыла…

Элвис выключила лампу и принялась наносить следующий слой. Лак чуть вышел за границы ногтя, она его стерла и снова мазнула слишком широко.

– Сейчас-то он как? Ничего? – осторожно спросила она.

– Магнус-то? Еще бы! У него какая-то женщина на побережье.

– Надеюсь, она добра к нему.

– Думаю, что да.

– Иногда он бывал ужасно ревнивым, – продолжила Элвис, – то есть ревновал-то он, конечно, не меня, а Лину. По-настоящему, представляешь? Мог полночи простоять перед ее домом на тот случай, если она вздумает вернуться домой с кем-то другим. Я ведь жила рядом. Слышала, как он приезжал на мотоцикле.

– У него были основания для ревности? Лина с кем-то еще встречалась?

– Она бы убила меня на месте, если бы я проговорилась.

Эйра улыбнулась.

– Ну, теперь-то она вряд ли может это сделать.

– Да, но… Это очень глубоко укоренилось. Для всех она до сих пор почти святая. О мертвых вроде как плохое не говорят, только хорошее. Так уж заведено. Все ждут от тебя, что ты станешь рыдать и приговаривать, какой замечательной подругой она была.

– Но…

– Она могла быть очень злой. То зовет, приходи скорей, ведь ты же моя самая лучшая подруга на свете, а через пять минут уже называет меня дегенераткой, только потому, что я не была такой ушлой, как она. Только потому, что она читала заумные книжки французских авторов, в которых больше никто ничего не понимал. Мне же лично думается, что она только говорила, что читает их. Как будто это было кому-то интересно. – Элвис снова подняла голову. – Мне, конечно, не следовало бы вообще употреблять это слово, ну, «дегенерат» то есть, но в то время оно было в ходу. Сейчас так уже не говорят. Воспитанные люди уж точно. По-другому это звучит как умственно отсталый, хотя так тоже не говорят, уж я-то знаю, ведь я кроме всего прочего работаю еще и личным секретарем. Функциональные изменения, вот как это называется, но Лина называла так тех, кого считала круглыми идиотами. И все равно я продолжала дружить с ней.

Элвис отстранилась от рабочего стола и, оторвав кусок бумаги от висевшего на держателе рулона, высморкалась. После чего вытерла руки влажной салфеткой.

– Думаю, тебе надо осмелиться на более яркий лак.

– Может, в следующий раз.

Эйра наблюдала, как Элвис крепко закручивает флакончики и наводит порядок на рабочем месте.

– С кем встречалась Лина и о ком тебе не разрешалось говорить?

– Знаю, я должна была рассказать об этом полиции, но тогда… Мне было всего пятнадцать лет. Если бы полиция их схватила, Лина на всю жизнь возненавидела бы меня. Она соврала родителям, когда сказала им, что собирается переночевать у меня, вот почему они не стали ни о чем спрашивать. Родители у Лины были очень строгие, ни капли в рот не брали, и поэтому просто с ума сходили, когда Лина красилась или напивалась. Один раз они даже хотели отправить ее к родственникам в Финляндию, или в какую-нибудь школу подальше, где царят суровые порядки и запрещено без разрешения выходить наружу…

– И чем же, собственно, Лина собиралась заняться в тот вечер?

– Она собиралась сбежать из дома, – просто ответила Элвис. – Удрать вместе с тем парнем. Я ведь думала, что она так и поступила, поэтому ничего не сказала. Это уж потом стало известно про Улофа и о том, что он с ней сделал…

– Кем он был, этот парень?

– Она не сказала, как его зовут.

– А Магнус об этом знал?

– Зная Лину, не удивлюсь, если она бросила ему это прямо в лицо. Мне же она сказала, что у нее был просто отпадный секс, что здешним пацанам такое и не снилось… Даже пожалела меня, бедненькую маленькую дегенераточку, которая и знать и не знает, каким может быть настоящий секс… Я же в основном переживала за Магнуса, как, должно быть, сильно его это ранило. Кстати, она была не права. Он был хорош в постели. Ой, прости, я, наверное, болтаю лишнее…

– То есть тот парень был нездешним? – уточнила Эйра.

Элвис утвердительно качнула головой.

– Как они встретились?

– На дороге. Лина путешествовала автостопом.

– У него была машина?

– Да, знаешь, скорее всего, была, потому что они трахались прямо в тачке, если это, конечно, правда. Лине нравилось говорить мне такие вещи, чтобы подразнить меня, потому что у меня-то не было парня, а потом мне пришлось поклясться, что я никому не расскажу. Я вроде как должна была сидеть и нянчиться с ее секретами, сгорая от зависти. Чтобы казаться еще более значительной, она даже сказала, что он влюблен в нее. Прямо как в плохих американских фильмах. Это было похоже на нее, придумывать всякие пикантные подробности, чтобы заставить меня почувствовать себя глупой и неопытной.

Интересно, подумала Эйра, поймет ли Элвис, когда фото Кеннета Исакксона окажется в газетах. Завтра или послезавтра, вряд ли с этим станут долго тянуть.

Она взяла свой телефон и набрала номер счета, который был указан на стене.

– Я забыла спросить, сколько это будет стоить.

Они сидели на кухне и болтали о погоде. Ели запеченного в духовке лосося, которого Эйра купила уже разделанным на куски и в пластиковой упаковке. Эйре показалось, что мама с несколько скептическим видом ковыряет еду в тарелке. Еще бы, ведь, по ее мнению, лосось должен быть выловлен в реке или куплен у кого-то из знакомых, а не упакован в пластик где-нибудь на ферме в Норвегии, откуда он попал к ним на стол через местный супермаркет.

– Как, говоришь, его звали? – Черстин перестала жевать.

– Ларс-Оке, он жил возле береговой заставы. Разве ты его не помнишь, мама? Я узнала, что вы были довольно близки.

Отсутствующий взгляд, мыслями пребывающий где-то там, далеко.

– Надо бы мне в этом году обязательно помыть окна.

Эйра пыталась понять: то ли ее мама действительно забыла, то ли пытается уйти от темы, хотя порой это было одно и то же.

После ужина она отправилась к реке, мимо того синего дома, где, по идее, когда-то жил тот мужчина по имени Ларс-Оке. Дом стоял пустым, но заброшенным не выглядел – должно быть, дети все никак не решат вопрос с наследством. Могли найтись тысячи причин, почему дом оставался незаселенным: распавшийся брак, умершие родственники, неприятные воспоминания.

Эйра брела по берегу, вспоминая то лето, когда они с девчонками бросали своих кукол в реку, чтобы посмотреть, поплывут они или утонут. Тогда вода в реке казалась темнее, а море, начинавшееся на востоке, – бесконечным, хотя это и не море вовсе, а залив. Она так и не сумела привыкнуть к наступившей здесь тишине. В детстве она иногда слышала грохот машин, проезжавших через поселок, еще до того, как на побережье построили новый мост и автостраду Е4 перенесли. Поездка между севером и югом сократилась на восемь минут, а Лунде остался в стороне от больших дорог и постепенно впал в спячку.

Уровень воды в реке сильно понизился, и вдоль берега то здесь, то там образовались небольшие заводи со стоячей мутной водой, над поверхностью которой резвились стрекозы. Эйра однажды поймала несколько штук, которые были еще на стадии личинок или нимф. Три особи в стеклянных банках на подоконнике с дырочками в крышках, чтобы внутрь поступал воздух. Ей хотелось понаблюдать за тем, как их тела станут превращаться в веретена, как крылья обретут свой цвет, изумрудно-зеленый и небесно-голубой.

На следующее утро банки исчезли. Она искала их в траве, но безуспешно. Магнус выпустил ее нимф.

Никогда не лишай свободы живое существо. Если еще раз увижу такое, получишь взбучку.

Эйра снова набрала его номер. По-прежнему нет ответа.

Она заметила одну крупную особь и поймала насекомое в воздухе. В детстве она думала, что они просто красивые. Волшебные создания. Она не знала, что стрекозы – хищники.

Разве ты не понимаешь, что они могли умереть?

Минуту спустя телефон зазвонил сам.

Номер Магнуса, но голос в трубке – женский.

– Его нет дома, и я не знаю, где он.

Марина Арнесдоттер, женщина, у которой он сейчас живет. Было непросто понять, что она говорит. Эйре почудились слезы в ее голосе.

– Я увидела, что вы звонили, – говорила между тем Марина, – я целый день пыталась дозвониться до Магнуса и только сейчас увидела, что его телефон остался дома. Почему он уехал без телефона?

– Что у вас случилось?

Эйра присела на камень рядом с заводью. И на нее тут же набросились комары. Стоило ей встать, как стая насекомых последовала за ней.

Несколько дней назад Магнус начал выпивать и допился до того, что стал просто неуправляемым. Они сильно поругались. Сначала из-за спиртного. Марина ведь не знала, что у него проблемы с алкоголем, он ей ничего про это не рассказывал, и потом, он же обещал бросить пить, ну а дальше пошло-поехало. Магнус вбил себе в голову, что она больше не желает видеть его у себя, что он не устраивает ее таким, какой он есть, и уже в следующую минуту бросился сам обвинять ее в самых невероятных грехах.

– Например?

– Что я завела себе другого. Хотя у меня никого нет. Да и откуда ему взяться? Я же бываю только в мастерской и в галерее.

– Вы сказали, он запил несколько дней назад, а если поточнее?

– Это было даже не вечером. В смысле, кто ж начинает пить посреди бела дня? А сегодня утром, когда я проснулась, его не было. А ведь я всегда встаю раньше его.

Эйра забыла про комаров, теперь не до них было. Она пыталась выяснить у женщины, в какой именно день это началось.

– Но он стал сам не свой еще раньше. Собственно, после того как вы у нас побывали…

Это могло быть случайностью. Ведь эта женщина думала, что они посидят, выпьют вина, мило проведут время, но Эйра-то знала, что ничего милого быть не могло. Марина Арнесдоттер, похоже, была из тех, кто берет в руки стакан, а в результате выпивает всю бутылку, но если стакан возьмет Магнус, то все, тушите свечи – он может пить неделями. Эйра всерьез пыталась думать, что всему виной оплошность этой тетки с ее керамическими мозгами, к тому же она, как пить дать, глушила чистый самогон, но факты утверждали иное.

В тот день по радио передали новость о находке в Локне.

– Я не понимаю, где я допустила ошибку, – рыдал голос в трубке. – А вдруг он с собой что-нибудь сделал…

Да, именно в тот самый день, в районе обеда. Эйра больше не чувствовала свою руку, сжимавшую телефон, – она была ледяной.

– Перезвоните мне сразу, как только что-нибудь узнаете.

– Вы тоже.

Они вернулись обратно в участок после погони, которая завела их на север от Соллефтео, почти до самого Йунселе, где беглецы съехали с дороги и были задержаны.

Было известно, что они курируют преступную группировку, доставляющую наркотики с юга Швеции через Сундсвалль и дальше на север по дорогам Норрланда. Теперь они были схвачены и переданы под арест, и Эйра с чувством выполненного долга стояла возле кофейного автомата.

– Есть минутка?

Голос ГГ за спиной. Эйра вздрогнула и случайно нажала не на ту кнопку. Вместо обычного очень крепкого кофе в стаканчик потек бежевый капучино, бледный, как поганка.

– Конечно, – она с улыбкой обернулась.

ГГ кивком показал, чтобы она следовала за ним. Эйра вошли в его кабинет, и он закрыл за ней дверь.

– Мы нашли следы ее ДНК, – сообщил он.

– Лины?

– Ты была права. Это действительно ее платье. Разумеется, пробы для сравнения у нас не было, поскольку в то время ДНК-анализы еще не практиковались, но эксперты позаимствовали образцы с найденной кофты.

Эйра опустилась в кресло.

– Теперь мы расширяем зону наших поисков, – продолжал ГГ. Он стоял, повернувшись к окну, и на нее не смотрел. – Нам выделят дополнительных людей. Если она там, то мы найдем ее.

Кофе остался возле автомата, и теперь после продолжительной погони тело изнывало от нехватки кофеина. Боль началась с затылка и пошла расползаться по всей голове. После выплеска адреналина, вызванного преследованием, во всем теле ощущалась жуткая усталость.

– Как бы то ни было, это снимает все подозрения с Улофа Хагстрёма, – заметила Эйра.

– Спокойно, – осадил ее ГГ. – Тело до сих пор не найдено. Чисто теоретически она могла потерять там платье и при других обстоятельствах.

– И дальше отправиться голой?

– Также мы обнаружили образцы ДНК Кеннета Исакссона. На нечто, что вполне могло быть его спальным мешком, хотя большая часть этой штуки послужила ужином для какого-то зверя. Скорее всего, барсука.

– Есть факты, указывающие на его связь с Линой?

– Точно. Образцы ДНК обоих обнаружены на останках рюкзака.

– Значит, они были в тот день вместе, – у Эйры в мозгу снова всплыла эта картинка: Лина исчезает в лесу. Ее летнее платье, желтая кофточка и маленький рюкзачок. Тот самый, который она обычно брала с собой в школу, но здесь она явно не в школу собиралась. Это было похоже на видеоролик, проигрывающийся раз за разом у нее в голове.

– Конечно, эта старая кузница просто кишмя кишит разными ДНК, – продолжал ГГ. – Черт их разберет, кому они принадлежат, может, тем, кто ковал инструмент или что они еще там делали.

Он уселся в кресло напротив нее.

– Но они наткнулись на образец ДНК еще одного человека. И где бы ты думала? В презервативе! Помнишь, там валялось несколько штук?

– Да, я их видела, – медленно проговорила Эйра, припоминая предметы на полу и одновременно подмечая, как ГГ сменил тон.

– Некий Магнус Эрик Вейне Шьёдин.

Эрик – в честь их дедушки. Вейне – в честь отца. Имена, которые передавались из поколения в поколение, чтобы тот, кто их носит, знал, откуда он и где его корни.

– Он мой брат, – сказала Эйра. – Мой старший брат.

Воздух в кабинете, как обычно, был спертый. Нет, даже хуже, чем обычно – просто удушающий.

– Знаю, – отозвался ГГ. – Мы тут же вышли на него, потому что он проходит по нашей картотеке. Тяжких за ним не числится, но есть несколько краж, драка…

– Я понимаю.

– Кроме него, есть даже след Лины Ставред. На том же самом объекте.

Эйре показалось, что она провалилась сквозь кресло и, пролетев все этажи, грохнулась на землю. В голове появилась картинка того, как она отсюда удирает.

Они были в кузнице в Локне, подумала она. Занимались сексом. Следы на презервативе еще ничего не доказывают. Только то, что они занимались сексом.

Сволочь, подумала Эйра следом, что же ты, черт возьми, наделал?

– Он встречался с ней, – проговорила она. – Довольно продолжительное время они даже были парой, но прекратили отношения перед самым исчезновением Лины.

Эйра замолчала, чтобы перевести дыхание. Чтобы говорить нормальным уверенным тоном.

– Я не знала об этом, пока не наткнулась на его имя в старых материалах по расследованию. Мне было тогда девять лет. Никто ничего мне не рассказывал.

– А ты не думала поговорить об этом со мной?

– Думала, но ведь дело закрыли и вы не собирались его поднимать. А все подозрения на его счет были сняты.

Оправдания, отговорки. Правда же заключалось в том, что она думала об этом постоянно. ГГ внимательно наблюдал за ней. Взгляд полицейского, а не коллеги.

– Ты вправе ничего не говорить, – наконец сказал он. – Если хочешь, я могу прямо сейчас посадить своего человека, чтобы он просмотрел все материалы следствия.

Эйра попыталась смочить рот слюной.

– Магнуса допрашивали только на предмет их отношений, – сказала она. – На тот момент это дело еще рассматривалось как исчезновение, тогда еще никто не знал, что оно перерастет в преступление.

– А потом полиция взялась за Улофа Хагстрёма?

– М-м, – ей было не по себе от того, как серьезно он на нее смотрит. – На допросе Магнус сказал, что он был дома в тот вечер. Дальше следователь углубляться не стал.

– Надеюсь, ты понимаешь, что мы должны допросить твоего брата в связи с убийством в Локне?

– Понимаю.

«Я что, по-твоему, похожа на полную идиотку?» – хотелось крикнуть ей.

– Мы не нашли ни одного номера сотовой связи, зарегистрированного на его имя, – продолжил ГГ. – Мы искали его по адресу, по которому он прописан в Крамфорсе, но хозяйка тамошней квартиры сказала, что он там больше не живет.

– У него сейчас другая женщина, – и Эйра назвала имя. – Она звонила мне вчера вечером, его там тоже нет.

Имя Рикена она тоже упомянула, но они и без нее о нем уже знали.

– У тебя есть какие-нибудь предположения по поводу того, где еще он может находиться? – спросил ГГ.

Эйра постаралась выдавить из себя улыбку, которая больше походила на попытку сдержать слезы.

– Теперь я должна сказать, что есть некое секретное озеро? Место, куда мой брат часто брал меня рыбачить?

– Ради его же блага, – подтвердил ГГ.

– Магнуса никогда не бывало дома. Он пропадал где-то целыми днями и изредка приходил домой, только чтобы поспать или запустить руку в семейную кассу. Я незнаю. Я понятия не имею о том, где мой брат может сейчас быть.

Что-то касается его руки. Там есть свет. И там есть тени. Все это двигается – ничто не стоит на месте.

Перед глазами мельтешат черные точки.

Улоф хочет почесать руку, но не может пошевельнуться. Хочет сказать тому, кто держит его за руку, чтобы тот проваливал. Прежде он бы рявкнул. А сейчас не получается выдавить ни звука.

Где я? Может кто-нибудь ответить?

А они наклоняются над ним. Он хочет сказать им, чтобы они ушли и оставили его в покое, но они трогают его, они разговаривают с ним и они спрашивают его:

Улоф? Ты меня слышишь?

Улоф?

Черт побери, как же все-таки чешется.

Купив пакет булочек в кофейне возле городского клуба, Эйра миновала мост и свернула на Клокестранд.

Летние дачи находились примерно там, где она их помнила, разве что чуть дальше от дороги и не так близко к реке. Из-за угла дома появился ее бывший коллега.

– Ни хрена себе – какие люди!

Эйлерт Гранлунд поздоровался с ней по старинке, как это делали раньше, никаких объятий без нужды, только взмах рукой в воздухе и задорное «Здорово!».

Как и большинство других дачников, имевших участки на этой стороне реки, он был безмерно влюблен в свою веранду, которая явно была близка к тому, чтобы размерами превзойти сам дом.

– Каждый год я говорю себе, что она могла бы быть чуточку больше, – сказал Эйлерт Гранлунд. – Нужно ставить перед собой какие-нибудь задачи и придумывать долгосрочные проекты, если не хочешь окочуриться раньше времени.

На столе уже стоял термос с кофе. Эйра достала из пакета купленную выпечку. Появилась жена Эйлерта и, поздоровавшись, вернулась обратно к своей клумбе, которую она обкладывала камнями.

– А ты сама-то как? Как продвигается твой проект?

– Я вернулась обратно к патрулированию и слежению за порядком, – ответила Эйра.

– Ни черта не вышло?

– Да нет.

– А что тогда?

– Я не об этом хотела поговорить.

– Shoot, baby[16], – сказал Эйлерт и ухватил булочку с корицей, – но сперва слей-ка мне чуток информации про того парня, что вы нашли в Локне.

– А я думала, ты терпеть не можешь полицейских, которые сливают информацию, – поддела его Эйра.

– Если журналистам – то да, а тут всего-навсего один старый чудак, который если с кем-то и разговаривает, то только с улитками.

Смех Эйлерта был все таким же громогласным, каким она его запомнила. Когда коллега вышел на пенсию, в коридорах сразу стало непривычно тихо.

Эйра рассказала ему о ботинке модели «Доктор Мартинс». Эйлерт любил такие истории и обожал детали, которые демонстрировали компетентность сотрудников. Он даже потребовал, чтобы она дала послушать ему что-нибудь из «Нирваны», чтобы иметь представление о том, что такое стиль гранж.

– Если парень слушал это на полную громкость, – сказал он, – то ничего удивительного, что у кого-то в Локне лопнуло терпение.

И снова смех, такой же взрывной, как и раньше.

– Я читала материалы по делу Лины, – сообщила Эйра.

Эйлерт Гранлунд сразу перестал смеяться.

– Ух ты. А зачем? – И, не дав ей ответить, продолжил: – Да, да. Это все из-за того убийства отца Хагстрёма. Ты еще звонила, спрашивала, не фигурировал ли тот мужчина в расследовании. Я думал над этим. Вдруг мы что-то упустили? Фронт работ был вон каким обширным. Возможно, самое трудоемкое дело за все время моей службы в полиции.

Он поскреб подбородок, покачал головой, встряхнулся.

– Но в конце концов мы его раскрыли. Мы сделали это, хоть это и было чертовски нелегко. Такой молодой преступник и девушка. Встреча с ее родителями… Порой единственное, что помогает нам удержаться на плаву и не слететь с катушек, это осознание того, что ты хорошо сделал свою работу, сколько бы бессонных ночей тебе это ни стоило. Думаю, еще никогда моя жена не была настолько близка к тому, чтобы уйти от меня, как тогда.

Все то, о чем Эйра не должна была говорить, крутилось сейчас у нее в голове. О допросах, тянувшихся часами, и словах, которые насильно вкладывались в рот Улофу. О Лине, которую, возможно, никто и не топил в реке.

Ей пришлось напомнить себе, что она здесь не для того, чтобы ставить под сомнение работу тогдашних сотрудников полиции. Поэтому она молча слушала, отхлебывая его кофе и отщипывая кусочки от булочки, пока он говорил. Родители Лины очень крепко зацепили Эйлерта, возможно, потому, что в ее отце он узнал самого себя. Они оба, как и многие другие, происходили из семей, которые развалились на почве пьянства родителей, но Ставреды избрали путь абсолютной трезвости. Отец и мать, оба активно претворяли свои ценности в жизнь и очень переживали за дочь из-за того, чем она занимается на улице. Но она раз за разом ускользала из их крепких сетей, с помощью которых они пытались оградить детей от падения в пропасть. Старшие-то братья все разъехались, одна Лина осталась, поэтому вся их забота была исключительно о ней.

– Вы допрашивали еще одного человека… – начала было Эйра.

– Да, мы много кого допрашивали. Обычно память меня не подводит. Моя жена постоянно твердит мне: решай кроссворды. А я терпеть их не могу. Какой от них толк?

– Магнус Шьёдин.

– За столько лет я допросил тьму народу…

– Он был бойфрендом Лины. Вы несколько раз таскали его на допрос.

– Да, да, но погоди-ка… Шьёдин, говоришь? Так ты доводишься ему родней?

– Он мой брат, – ответила Эйра. Подобная фамилия в их округе была не редкость, ничего удивительного, что Эйлерт сразу об этом не подумал.

– Вот оно что. Я понятия об этом не имел. – Эйлерт прищурился, глядя на солнце, выглядывающее из-за островов Сандё и Сванё, – веранда была построена под таким углом, чтобы иметь возможность лицезреть все великолепие заката от начала и до конца. Несколько чаек с криками парили в вышине.

– Знаешь, когда ты это сказала, я вспомнил его. Такие обстоятельства запоминаются, вопросы и ответы, выражение лица. Ощущение присутствия человека в комнате и его отношение к преступлению. Помнишь даже, о чем думал, пока говорил с ним. Это только имена подводят и со временем забываются, когда мозги начинают зарастать мхом.

– Ты помнишь, о чем ты думал, когда его допрашивал?

– Почему ты сейчас меня об этом спрашиваешь? – Эйлерт прищурился, его взгляд был все таким же пытливым, как и раньше.

– Между нами восемь лет разницы, – сказала Эйра, – я тогда была еще ребенком, а потом мы ненадолго потеряли друг друга из виду. Мне нужно знать, какой он на самом деле, мой брат.

В душе она надеялась, что Магнус не станет материалом для выпуска новостей на завтра или послезавтра. Иначе у нее появится куда больше проблем, чем чувствующий себя обманутым Эйлерт Гранлунд.

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что это мог быть он? – спросила она.

– Нет, мы ведь довольно рано убедились в виновности Улофа Хагстрёма. У нас имелись доказательства и свидетели… Все было ясно как божий день.

– Я имею в виду еще раньше, в первые дни после исчезновения Лины. Ты помнишь, о чем подумал тогда?

– Хм. Возьму-ка я себе виски. Обычно он помогает мне прочистить мозги.

Когда он исчез в доме, до Эйры внезапно дошло, что она почуяла характерный запах спиртного, когда только приехала сюда. И еще ей показалось, что Эйлерта слегка покачивает при ходьбе. Она проверила телефон: три пропущенных звонка от Августа и ни одного сообщения.

– А, я и забыл – ты же за рулем, бедняжка, – огорченно протянул Эйлерт, когда вернулся обратно с бокалом и бутылкой односолодового виски «Хай Коуст». Он налил себе и сел, крепко держась за стол.

Тихий сдержанный стон, затаенная внутри боль, на которую он старался не обращать внимания.

– Разумеется, сначала мы нацелились на ее парня. В таких случаях подобных типчиков подозревают в первую очередь наравне с теми, кто уже успел засветиться перед законом и так далее… Между ее приятелями ходили разговоры о том, что он ревнив. Лина несколько раз пыталась оборвать с ним отношения, но он был назойлив. Типичная ситуация, прежде мне уже доводилось с таким встречаться. У него имелось алиби, не помню какое, но там все было на тоненьком. Был момент, когда мы считали парня Лины главным подозреваемым по делу о ее исчезновении, но если ты спрашиваешь меня…

– Именно что спрашиваю.

– Не было в нем этого. Такое у меня сложилось впечатление. Он был, как бы это сказать… увертливый. Были те, кто считал, что он врет, что он виновен, но я не был в этом так уверен… Более того, у меня сложилось впечатление, что он не хочет ошибиться. Он словно шагал на цыпочках, думал на секунду дольше обычного, прежде чем дать ответ, и тому подобное. Складывалось впечатление, что, возможно, он врет, чтобы кого-то выгородить. Какое-то время мы действительно полагали, что их могло быть несколько.

– А на самом деле?

– Ничего. Я ошибся. Магнус Шьёдин не был близко знаком с Улофом Хагстрёмом, он не стал бы рисковать ради него, – Эйлерт Гранлунд опрокинул в себя вторую порцию виски, или какая там по счету она у него была, и налил себе еще чуток.

– Приходится признать, что все мы иногда ошибаемся. Но, как известно, на ошибках учатся. Будь здорова!

И эта порция тоже проскочила внутрь.

Одна целая семь десятых промилле алкоголя в крови. Дорожная полиция остановила Магнуса Шьёдина к югу от Хэрнёсанда.

– Ты поэтому пытался дозвониться до меня вчера? – спросила Эйра.

– Я подумал, что тебе захочется узнать, – ответил Август.

Накануне вечером она получила от него три пропущенных звонка, но перезванивать не стала. Она решила, что Август хочет увидеться с ней, а у нее не было сил приводить себя в порядок, казаться сексуальной, вот она и подумала, что легкая несговорчивость пойдет ему даже на пользу.

Поэтому о Магнусе она узнала только сейчас, на работе, когда он ухватил ее за запястье и затащил в пустую комнату для собраний.

– А ты сам-то что там делал, к югу от Хэрнёсанда? – поинтересовалась она.

– Я вчера получил дополнительное дежурство, потому что людей не хватает. Когда потребовалась помощь с транспортировкой задержанного, мы оказались ближе всех.

– Как ты узнал, что это мой брат?

– Он сам сказал.

– Сам?

– Ну да. Или… скорее проорал, что у него есть сеструха в полиции.

Эйра опустилась на стул. Стол для собраний был широким как море. Кто-то оставил на нем недопитые бутылки с газировкой.

– Мне жаль, – сказал Август. – Я ведь даже не знал, что у тебя есть брат.

Потому что я этого не говорила, подумала Эйра, потому что это необязательно знать.

Всю ночь она не сомкнула глаз, думая, что он мертв. Врезался где-нибудь в скалу, где угодно – весь Одален был усеян скалами, об которые можно разбиться. Или прыгнул с моста на Высоком берегу, или газанул с причала и теперь лежит в переполненной водой машине на глубине тридцати метров, а вокруг плавают рыбки.

Такие вот фантазии.

Нет, о том, что Магнус не станет накладывать на себя руки, она тоже думала. Что он нежно любит своих детей, своих замечательных мальчиков, хоть и был никудышным для них отцом. Глупость какая. Как будто те, кто лишает себя жизни, не любят своих детей. Любят, и еще как! Просто в тот момент они об этом не думают.

Но он был жив.

Ее брат всю ночь просидел под арестом в окружном центре, а она только сейчас об этом узнала. Магнус, который терпеть не мог, когда его запирали. Который тут же удирал, едва какая-нибудь баба пыталась привязать его к себе.

Эйра вспомнила про его нынешнюю пассию из Нордингро и набила ей сообщение о том, что она знает, где находится Магнус, но не может сейчас говорить.

Ее вдруг осенило, что от того места, где брата остановила дорожная полиция, всего пара миль до дома этой женщины, но при этом он отсутствовал почти двое суток.

– Магнус сказал, где он был?

– Не знаю, – ответил Август. – Он ехал с юга. Сказал, что хочет домой, что он не собирается оставаться в этом проклятом Хэрнёсанде.

– Домой? Куда домой?

– Не знаю.

– А еще он что-нибудь сказал?

– Называл нас фашистскими ублюдками, ну и прочее в том же духе. А еще требовал, чтобы ему дали поговорить с сестрой, потому что «она настоящая полицейская, а не такая идиотка, как вы».

Эйре пришлось рассмеяться.

– Да, мой брат – он такой.

А потом ей пришлось заплакать. Неуклюжая рука на затылке. Август притянул ее к себе. От него пахло антисептиком и мылом, у него были мягкие ладони, без мозолей и утолщений.

– Слушай, – начал было он.

– Ничего страшного. Все в порядке.

Эйра высвободилась из его объятий и встала. Вытерла рукой лицо.

– Как там текущая сводка, есть что-нибудь интересное? Или преступники решили дружно уйти в отпуск?

Никто в открытую, конечно, в этом не признается, но полицейские любят, когда что-нибудь происходит. Их не устраивает работа, где есть только выезды по ложной тревоге и взломы месячной давности.

Им нравится покорять вершины, использовать себя на полную, чтобы пульс зашкаливал, чтоб адреналин рекой, что вовсе не означает, что они агитируют за преступность.

Очень похоже на то, что испытывают хирурги, проделывающие сложные операции, или актеры, играющие Гамлета и короля Лира.

Эйра бросила последний взгляд на виниловые пластинки, разбросанные на полу.

– Сволочи, – ругался мужчина. Он как раз приехал в свой летний домик, чтобы провести здесь долгий отпуск, и на́ тебе. – Они сперли у меня всю коллекцию Дэвида Боуи.

– Пожалуй, вам стоит завести себе охранную сигнализацию, – посоветовала Эйра.

– А разве здесь, в этой глуши, от нее будет какой-нибудь прок?

– Боуи есть же на «Спотифае»[17], – вмешался вдруг Август. У хозяина домика тут же сделался такой вид, словно он хочет прибить кого-нибудь на месте.

По дороге обратно они в третий раз за день проехали мимо съезда на Локне. Эйра разрывалась от желания свернуть туда.

Она не слышала, чтобы криминалисты что-нибудь еще там обнаружили.

А если бы и так, разве они стали бы ей докладывать?

По радио не было ничего интересного. Она помешала Августу переключиться на музыкальный канал, вынудив его все утро слушать Радио Северо-Запада. Полиция обнародовала в прессе имя Кеннета Исакссона и его фотографию, это были последние новости на данный момент. Эйра догадывалась, что следователи были перегружены проверкой сведений, поступающих от населения, из которых большая часть обязательно окажется пустышкой.

Совсем скоро они точно сосредоточатся на Магнусе. Потому что Эйра сама бы так сделала, будь она на их месте. Подозреваемый, который был на месте преступления, общался с той же самой девушкой, имел с ней интимную связь – она опасалась, что они соберут все, что только можно.

Промелькнул и пропал позади указатель поворота на Локне.

– У тебя есть братья или сестры? – спросила она.

– Была сестра, – ответил Август. – Она покончила с собой, когда ей было девятнадцать.

Эйра не знала, что сказать. А она еще считала его таким легкомысленным. Таким раздражающе беспечным.

– Все в порядке, тебе не надо ничего говорить. – Август искоса взглянул на нее – на этот раз он сидел за рулем, она сама попросила его пересесть. – Мне еще двадцати не было, а я уже успел всласть наобщаться с психологами. По горло ими сыт.

– Выходит, она была старше тебя?

– Мы близнецы.

Эйра положила свою руку поверх его. Погладила неловко и в то же время нежнее, чем раньше.

– Брат у меня тоже есть, – добавил он, – на три года младше. Но мы преодолели эту трагедию, чтобы жить дальше.

Только вечером Эйре удалось собраться с духом и позвонить в Хэрнёсанд. Поговорить с Магнусом ей, конечно, не дали, но она оставила сообщения как минимум трем сотрудникам – дежурному, караульному и кто там еще сейчас был, – чтобы когда Магнусу Шьёдину разрешат позвонить, если, конечно, ему разрешат, он набрал этот номер.

Пусть хотя бы знает, что он не один.

После чего Эйра зашла к местному следователю Ане Ларионовой, чтобы доложить, что ко всем прочим взломам летних дач прибавился еще один.

Они получили по почте полный перечень украденных вещей.

37 пластинок Дэвида Боуи, с полным указанием всех названий.

Группа «Квин», Принс, Брюс Спрингстин.

Сервиз из Рёрстранда, модель «Зеленая Анна», почти пятьдесят предметов.

И так далее.

Аня быстро просмотрела список.

– А разве Дэвид Боуи действительно выпустил столько дисков?

– Часть из них – пиратские копии, – ответила Эйра, – очевидно, бесценная вещь. Толкнут за двадцатку на какой-нибудь барахолке.

– А я сейчас по уши занята старыми лодками, – пожаловалась Аня, – но позже обязательно посмотрю.

Следовательница сидела, закинув ноги на стол и со стопкой бумаг на коленях. Эйра ощутила запах пыли.

– Что за лодки?

– Те, что были украдены в июне и в первые дни июля 1996 года, – в ее голосе слышался энтузиазм. Аня Ларионова славилась своей любовью к мелким преступлениям, для нее любая кража была значительным событием. С человеческой точки зрения, говорила она, потеря куклы Барби может оказаться во сто крат тяжелее, чем кража «БМВ». – Один красавчик из отдела по особо тяжким захотел, чтобы я взглянула.

– Нашла что-нибудь? – заинтересовалась Эйра.

– Шесть штук. Три из них пропали во время празднования дня Середины лета, но вскоре нашлись. Должно быть, народ не захотел садиться нетрезвым за руль и просто позаимствовал их, чтобы добраться до дома.

– А другие?

– Две украли довольно далеко к северу от Соллефтео, поэтому, скорее всего, их придется исключить. Очевидно, есть показания, свидетельствующие о том, что Кеннет Исакссон неважно греб на веслах. Куда лучше он умел угонять тачки.

– Если это с ним встречалась Лина Ставред, то, должно быть, они познакомились, когда он подвез ее на машине, – предположила Эйра.

– С машинами малость посложнее. В этом случае придется трясти весь округ и перелопачивать совсем другие объемы информации. Он же мог угнать тачку где угодно по дороге, но вот на веслах едва ли смог бы добраться из лежащего на севере Хельсингланда.

Аня Ларионова почесала ручкой голову.

– Но есть одна весельная лодка из Нюланда. Пропала в ночь на второе июля.

– Нашли?

– Целых две недели спустя, в бухте Спрэнгсвикен. Очевидно, ее прибило к берегу, она не была привязана.

Эйра зажмурилась, чтобы яснее представить себе географию местности. От Нюланда до Мариеберга по реке самое большее час на веслах. Бухта Спрэнгсвикен находится дальше, ниже по течению, в ее собственной родной округе, всего в миле от Лунде, если по прямой.

Лодка, которую отнесло вниз по реке.

Что это означало?

– Должно быть, хозяин плохо привязал ее, – высказалась Аня Ларионова, – и она сама отвязалась.

Выйдя от следователя, Эйра вернулась обратно к своим делам. Прежде чем отправиться домой, еще раз проверила письма в электронной почте. Хозяин обокраденной дачи хотел дополнить список еще двумя пропавшими пластинками. Одно сообщение от ГГ. При виде него ей на мгновение стало трудно дышать, но оно касалось лишь количества мальчишек, участвовавших в поджоге дома Улофа Хагстрёма. Мимоходом Эйра подумала, сделал ли кто-нибудь скриншоты страниц в интернете с угрозами в адрес Улофа Хасгтрёма. Полиция как-то упустила этот момент, и многое уже успели стереть. Возможно, айтишники сумели бы восстановить часть, но они и без того перегружены работой. Эйра отыскала в своем компьютере несколько сохраненных ею лично страниц и заново поразилась их грубому тону. Она решила, что это может подождать до завтра.

Отрапортовавшись перед начальством, она закончила свою смену и отправилась в раздевалку, возле которой столкнулась с Августом.

– Сегодня у тебя тоже дополнительное дежурство? – спросила она.

– Нет, сегодня вечером я свободен.

Эйра огляделась – никого из коллег в зоне слышимости.

– У меня завтра выходной, – проговорила она тихо. – Сейчас мне нужно будет съездить домой и несколько часов посидеть с мамой, но если хочешь, я могу приехать потом.

– Это было бы чертовски здорово, – отозвался Август, – но только не сегодня.

Он поднял доверху молнию на своей ветровке и улыбнулся.

– Сегодня вечером я встречаю свою девушку. Она приезжает на поезде.

Им действительно давно пора было заняться садом. Клумбы и грядки с овощами и зеленью были гордостью Черстин, наравне с ее домашней библиотекой, но почему-то в этом году с огородом как-то не заладилось.

Эйра знала, что это целиком и полностью ее вина. Ей достаточно было сказать: «Давай поработаем сегодня немного в саду», как Черстин тут же собралась и без всяких проблем отыскала свои рабочие перчатки в правильном месте.

Умение брать инициативу в свои руки утрачивается одним из первых у людей с деменцией, поскольку требует сложной мозговой активности.

Сейчас Черстин ползала на коленях и выдергивала из картофельной ботвы лебеду. Обрывала хмель, который обвил кусты смородины.

– Не понимаю, откуда что берется, я же совсем недавно здесь полола.

Эйра рыхлила землю и переворачивала пласты, так что червяки и мокрицы так и кишели повсюду. Она пыталась припомнить, как выглядели клумбы раньше, что конкретно на них росло, выбирала сорняки из того, что уже успело расцвести.

– Осторожнее! – вскричала Черстин, когда Эйра дернула какой-то особо мощный стебель, плотно обросший листьями. – Неужели не видишь, это же оранжевая лилия!

– А это?

– Нет-нет, это лилейник желтый. Его черенок давала мне еще твоя бабушка. И будь аккуратна с финской розой. Она цветет всего неделю, но, бог ты мой, какой же от нее аромат!

И так далее.

Когда ее окончательно замучили лезущие в голову мысли, Эйра врубила газонокосилку и отключилась от окружающего мира, надев на голову наушники. Поэтому не сразу заметила, что к ним кто-то пришел, только когда Черстин разогнула спину и, стянув с рук перчатки, постучала ими друг о друга, чтобы стряхнуть землю, после чего приложила руку козырьком ко лбу от солнца.

Едва увидев, кто к ним приближается, Эйра немедленно ощутила угрозу или предчувствие надвигающейся беды.

К ним в белой рубашке шагала Силья Андерссон. Ее рот двигался, она что-то говорила. Эйра выключила триммер и сняла защитные наушники, пока ее коллега здоровалась с мамой.

– Прошу прощения. Вижу, вы очень заняты, но разрешите мне одолжить у вас Эйру на минутку?

Беспечный тон лишь усиливал ощущение вторжения.

– Ты не против, мама?

– Нет, конечно. Иди, я справлюсь. Чертополох нужно выдергивать с корнями, знаете ли, иначе он размножится и на следующее лето будет уже три куста вместо одного.

Черстин явно была в своей стихии. Она казалась такой счастливой и абсолютно всем довольной. По дороге к дому Эйра обернулась, чтобы еще раз на мгновение увидеть свою маму и запомнить ее такой.

Завернув за угол, Силья остановилась.

– Я, конечно, могла позвонить, – начала она, – но посчитала, что будет лучше поговорить вот так, с глазу на глаз. Я слышала, у тебе сегодня выходной.

– Что-то, связанное с Магнусом? – спросила Эйра. – Вы его допросили?

– Прокурор принял решение арестовать его.

– За вождение в нетрезвом виде? Но ведь там же была только одна целая семь десятых промилле, за такое только штраф… – Эйра и сама слышала, что в ее фразе слишком много «только». Ей не следовало преуменьшать правонарушение таким образом. Вождение в нетрезвом виде – это вождение в нетрезвом виде, пусть даже оно не относится к разряду особо тяжких.

– За умышленное убийство Кеннета Исакссона, – сообщила Силья, – или за непредумышленное. В этом еще предстоит разобраться.

Эйра машинально бросила взгляд в сторону дороги. Мужчина мыл машину. На лужайке рядом, попивая пивко, загорали соседи.

Эйра взлетела на крыльцо и кивком показала Силье следовать за ней.

Дверь за ними захлопнулась.

– Это неправда, – сказала она.

– Мне жаль.

– Я знала, что его станут допрашивать из-за найденного образца его ДНК, но…

Эйра вцепилась в стоящий в прихожей комод. Вся остальная часть дома раскачивалась перед глазами, но этот бледно-зеленый комод с металлическими накладками стоял неподвижно. Достался им в наследство от кого-то, кто скончался еще до ее рождения.

– А сам он что говорит? – спросила она.

– Он все отрицает, – ответила Силья.

– Это ты вела допрос?

– ГГ начал сегодня утром, потом захотел, чтобы продолжила я.

– Понимаю.

Еще бы не понять. Ведь это же Силья Андерссон, которой достаточно лишь войти в комнату, чтобы у любого подозреваемого тут же отвисла челюсть.

– А Лина?

– Пока что подозрение касается только гибели Кеннета Ларссона, – ответила Силья.

– Пока что?

– Ты же знаешь, мне не следует об этом болтать.

– Вы нашли ее?

– Мы расширили зону поиска.

Следовательница пыталась проявлять сочувствие и в то же время, стоя на расстоянии как минимум двух шагов, явно была готова к любой реакции. Крыльцо было слишком тесным для них обеих.

– С тобой нам тоже нужно поговорить, но этим мы займемся завтра, в участке. Я просто хотела поставить тебя в известность.

Силья достала свой ежедневник и принялась договариваться о времени, когда Эйре удобнее – утром или вечером – и в котором часу.

– Кто его защищает? – спросила Эйра.

Силья черкнула что-то на конверте, валявшемся на комоде. Имя, которое показалось Эйре смутно знакомым.

– Ну, тогда до завтра, – попрощалась Силья.

Раньше они сжигали все собранные сорняки прямо в саду, но только делали это еще весной. Сейчас же по всей стране был объявлен запрет на разведение костров.

Эйра утрамбовала все растительные отходы в черный мусорный мешок. Вспомнилось, как иногда мама жарила лебеду, тушила в сливках и подавала к лососю.

Черстин спала на диванчике.

Эйра выключила телевизор и молча стояла, разглядывая мамино спящее лицо. Сегодня у нее выдался отличный день в саду.

Легкое похрапывание.

Когда ей стоит рассказать, что Магнус арестован?

До того, как об этом напишут в газетах. До того, как соседи по-другому станут смотреть в их сторону. До того, как перед домом появятся машины репортеров.

Но только не сегодня вечером.

После трехчасовых попыток ей, наконец, удалось связаться с адвокатом брата. Эйра поднялась на верхний этаж, чтобы быть уверенной, что мама не услышит.

– Как хорошо, что вы позвонили, – прощебетала адвокат, которую звали Петра Фальк. – Магнус просил, чтобы я вам позвонила, но у меня все руки не доходили.

Звонкий голосок, не отягощенный никакими заботами. У Эйры в голове тут же нарисовался образ платиновой блондинки в круглых позолоченных очочках. Возможно, они встречались в суде или на допросе какого-нибудь задержанного.

– Как он себя чувствует?

– У него был напряженный день, – ответила Петра Фальк. – Думаю, при данных обстоятельствах – неплохо.

– Как я понимаю, мне нельзя с ним поговорить.

– Это сложно. Ведь вы располагаете информацией по делу, которой не владеют даже сотрудники следственного отдела.

– Они собираются допросить меня завтра.

Эйра присела на краешек кровати в своей комнате. Отсюда ей были видны кроны деревьев, сквозь которые проглядывала ярко-оранжевая луна. Совсем скоро полнолуние.

– Что ему грозит?

Она слушала, как адвокат объясняет ей, медленно и по существу. Вождение в нетрезвом виде, разумеется, было наименее сложной проблемой. Подозрение же в убийстве Кеннета Исакссона, случайном или умышленном, могло потребовать куда больше времени. Спустя двадцать три года с доказательствами были сложности. Слабые косвенные улики и нечеткие свидетельские показания, плюс экспертиза, предоставлявшая простор для фантазии. Петра Фальк выразила надежду, что дело будет закрыто за недостатком улик, если его вообще откроют. В противном случае максимум, что ему грозит, это срок за непреднамеренное убийство.

– А Лина?

– Я считаю, что заниматься убийством Лины следует отдельно от этого преступления. Единственное, что указывает на то, что она вообще находилась поблизости, это воспоминания двадцатитрехлетней давности некоего гражданина, которому померещилось, что он видел ее в лодке. В этом отношении у полиции на Магнуса ничего нет.

– Но они нашли ее платье, – напомнила Эйра и тут же поняла, что она сама привела их туда. Это было одновременно ее заслугой и ее ошибкой. – А еще рюкзак, который был у нее с собой на момент исчезновения.

– Я еще не видела результатов анализов, но, насколько я поняла, речь идет о фрагменте, который, исходя из качества материала, может быть рюкзаком. В данном случае барсук явно на нашей стороне.

Эйра какое-то время сидела молча, пытаясь упорядочить множество деталей. Кофточка, платье, презерватив. Кеннет Исакссон, который оказался куда более классным любовником, чем все остальные… Похоже на широко разветвленную корневую систему, в которой ютятся все эти насекомые и паразиты. Этакое копошащееся месиво, где один ничем не отличается от другого.

Она слушала звонкий голос адвоката, нескончаемый поток слов, а луна между тем отцепилась от макушек деревьев и выкатилась на вечерний небосклон.

– Если прокурор решит объединить эти два дела в одно, я стану ссылаться на криминальное прошлое Кеннета Исакссона, тяжелые наркотики и все такое… Разве не он куда больше смахивает на убийцу? Но я сомневаюсь, что дело зайдет так далеко, ведь ее тела пока что не нашли. Даже если Лина Ставред находилась в Локне в тот вечер, что, собственно, еще никак не доказано, то нет ничего, что говорило бы о том, что она погибла именно там. Она могла утонуть в реке уже позже. Если судить по доказательствам, полученным в результате экспертизы, она могла даже самостоятельно уйти оттуда.

– Без платья?

– Я не имею в виду буквально, – сказала Петра Фальк. – Это лишь аргумент для примера.

Эйра промолчала. На нее навалилась жуткая усталость, сильное желание завалиться на кровать. У нее не было сил разговаривать с человеком, который занимается аргументацией, пусть даже это было ее работой. Больше всего ей хотелось сейчас спать.

– Еще что-нибудь? – спросила она.

– Как я уже сказала, я стану настаивать на том, что существует несколько приемлемых версий случившегося…

– Вы сказали, что Магнус просил вас позвонить.

– А, ну да, простите, чуть было не забыла.

Слова звучали так, словно адвокат читала их вслух. Должно быть, Магнус написал это сам – она воочию видела его корявый почерк на обрывке бумаги.

Она представила себе, как адвокат разворачивает этот смятый клочок.

Скажите моей сестре, что я этого не делал. Я не убивал ее. Так не поступают с теми, кого любят. Скажите это Эйре – она поймет.

Она гребла вверх по реке, сражаясь с силой течения. Приходилось спешить, потому что она забыла про встречу на вокзале. Все остальные были уже там, только она опаздывала. Весла цеплялись за растения, водоросли или что там еще было, а потом она увидела тела. Лодка плыла среди тел, и чтобы ухватить их, нужно было отпустить весла. Там были те, кто еще не умер. Одно весло выскользнуло и упало в воду. Эйра перегнулась за борт и принялась грести руками – ей во что бы то ни стало нужно было поймать весло. И вдруг она увидела под водой лицо, а на нем – живые глаза. В следующий миг лодку отнесло течением, а он скользнул в глубину, и она больше его не видела.

Магнус.

Эйра заставила себя проснуться и открыла глаза. Этот сон был так хорошо ей знаком, что даже во сне она знала, что это сон. И все же он заставил ее сердце учащенно биться.

За окном было светло. Рассвет, четыре часа утра. Жалюзи были подняты, она заснула поверх покрывала, не расстилая постель.

Во сне не было запахов, но ей все равно казалось, что она чувствует их, как привкус во рту. Солоноватая вода, запах гниения. Эйра почистила зубы и подогрела вчерашний кофе.

Это был просто сон. Какой-нибудь психолог-любитель глубокомысленно наморщил бы лоб и выдал что-нибудь про то, что она чувствует в себе потребность спасти брата, но не эта мысль засела в ней и не ощущение, что она плывет среди трупов.

Все дело было в лодке, которую прибило к берегу.

Ей была знакома река и характер ее течений, каждую секунду через гидроэлектростанцию проходило пятьсот кубометров воды, устремляясь в Ботнический залив. Разве такое возможно, чтобы бесхозная весельная лодка самостоятельно прошмыгнула мимо крупных островов и застряла в бухте Спрэнгсвикен, прямо возле Лунде, где она сама сейчас находится? Долгое время Эйра сидела и просто пялилась на ветки дерева за окном спальни, пока ее мысли путешествовали по реке.

Когда она встала, с ветки взлетела синица.

Она оделась и посмотрела на свою маму, которая всю ночь проспала на диванчике. После чего вышла и завела машину.

В этот час в Локне должно быть все спокойно, криминалистов еще нет на месте. Все же Эйра оставила машину чуть дальше на дороге, спрятав ее за заброшенным сараем. Наблюдательные соседи запросто могут проснуться в пять часов утра и заинтересоваться, что это за мутные типы тут приехали.

Присев, чтобы пролезть под заградительной лентой, она пересекла границу дозволенного. Это было место преступления, куда, по идее, ей соваться не следовало. Между деревьев пробивались лучи утреннего солнца, сверкали в паутине и переливались в каплях росы.

Теперь почва во многих местах была вскопана. Лежали кучи земли и валялся сорванный мох. Эйра подумала о ядовитом диоксине, который наверняка вышел наружу.

На берегу, между зарослями камыша и старыми сваями причала, над поверхностью воды неподвижно зависли стрекозы. Изумрудные, с прозрачными крылышками.

Эти слова.

Скажите моей сестре, что я не делал этого. Я не убивал ее.

Магнус взывал к ее пониманию, и в этом не было ничего странного. Но почему он упомянул только Лину, когда его арестовали из-за смерти Кеннета Исакссона?

Так не поступают с теми, кого любят. Скажите это Эйре – она поймет.

Ее не покидало ощущение, что все это похоже на загадку.

Что он хотел, чтобы она поняла?

Что он прикончил Кеннета Исакссона из-за любви к Лине?

Вряд ли Магнус для собственного удовольствия треснул пацана железным прутом по черепу. Он даже не отрывал крылышки мухам. Мама однажды застукала Эйру за этим занятием и сказала, что Магнус в ее возрасте никогда не занимался подобными вещами.

Белый утренний туман густо стелился над рекой, скрывая из виду берег на той стороне. Эйра представляла, как они плывут там, в лодке – Кеннет, выросший в большом городе и едва умеющий грести, и Лина в тоненьком летнем платье, полулежа на корме.

Если Магнус знал, что его девушка собралась туда. С другим.

Если Лина сама сказала ему об этом, чтобы заставить его ревновать. Если кузница в Локне была их секретным местом, где они с Магнусом сорили презервативами… Если все так, то это была жестокая провокация.

Удар по лицу.

Если Магнус добрался сюда. Само собой, на том своем байке. Таком, синем. Эйра помнила вибрацию в теле, эту головокружительную скорость, когда он однажды взял ее с собой прокатиться. Потом его у него украли, и он раздобыл себе другой, красный.

Некоторые приехали на мотоцикле.

Так сказала та старушка, что жила рядом. Черт подери, она же говорила про байк.

Если Магнус припарковался у кузницы, прокрался туда и увидел их вместе, через все эти разбитые окна, а Лина была без платья, и это ранило его в самое сердце, и он обезумел от ревности, а там повсюду валялись эти железные прутья… Или Кеннет первым его заметил, и вспыхнула драка. Магнусу пришлось защищаться, и он схватил этот прут…

Эйра опустилась на камень, в нескольких шагах от того места, где они нашли первые фрагменты останков Кеннета Исакссона, захороненные в голубой глине и гниющих в воде ветках.

И только сама Лина не вписывалась в эту картину. Она ускользала из поля зрения, таяла, словно туман над рекой, и превращалась в воздух.

Магнус и дальше размахивал своим прутом? Обезумел ли он окончательно, чтобы прикончить свою девушку, или это произошло случайно, в пылу драки?

Зачем в таком случае он спрятал труп в реке у берега? Чтобы потом выкопать могилу и перезахоронить?

Магнус не был холодным, расчетливым типом, который заранее просчитывает все ходы и подчищает за собой. Все эти качества были присущи Эйре, но не ему. Ее брат был импульсивен и подвержен эмоциям. Магнус был листком на ветру. Хаосом.

Эйра подобрала с земли ветку и швырнула ее в реку. Несколько стрекоз резко метнулись в сторону, и по воде пошли круги.

Упав, ветка замерла на поверхности воды, едва двигаясь. Речные течения не проникали так глубоко в бухту. Лодка едва ли могла сама отчалить от берега, если не дул штормовой ветер. Но даже если бы ее и отнесло немного в сторону, то прибило бы у первой же бобровой хатки.

Так не поступают с теми, кого любят.

Крылья стрекоз с тихим шуршанием касались друг друга. Тридцать взмахов в секунду, хотя со стороны насекомые выглядели неподвижно застывшими в воздухе.

Скажите это Эйре – она поймет.

– Магнус когда-нибудь рассказывал тебе о том, что произошло в тот вечер?

– Ни разу, – ответила Эйра.

Они сидели в полицейском участке города Крамфорса, в комнате для совещаний, где она много раз бывала прежде. Силья Андерссон посчитала, что здесь более непринужденная обстановка, чем в комнате для допросов, но это лишь сбивало с толку и делало ситуацию еще более запутанной. Словно они устроились здесь для проведения утреннего совещания и просто ждут, когда подойдут остальные.

– ГГ хотел привлечь для разговора с тобой кого-нибудь со стороны, – сказала она, – так, конечно, было бы лучше, но сезон отпусков, сама понимаешь… Мы пытаемся уяснить себе характер Магнуса, понять, что он за человек, и будет нехорошо, если мы не сможем обратиться за помощью к его ближайшим родственникам. Насколько я понимаю, поговорить с его матерью будет затруднительно?

– Не смейте, – резко вскинулась Эйра, – она больна и ничего не знает!

Таким образом, оставалась только она одна.

– Ты заметила, чтобы Магнус поменялся после смерти Лины Ставред?

– Я думала, речь пойдет о Кеннете Исакссоне.

– Хорошо, я спрошу по-другому. Изменился ли Магнус в начале июля 1996 года?

Эйра имела право не отвечать. Если бы она захотела, то могла бы отклонить вопрос. Как ближайший родственник она не обязана была давать свидетельские показания. Долг гражданина говорить правду может пойти вразрез с его желанием защитить своего ближнего, не зря в законе на этот счет предусмотрено исключение, но в то же время она была полицейской и должна была радеть за правду.

– Да, – ответила она. – Магнус покатился по наклонной, пустился во все тяжкие, начал принимать более тяжелые наркотики, но в этом не было ничего удивительного, если вспомнить о том, что случилось с девушкой, в которую он был влюблен.

– Многие говорят о том, что он ее ревновал, – заметила Силья, – а что ты сама об этом думаешь?

– На этот вопрос я не могу ответить.

– Как я уже сказала, мы не расследуем убийство Лины Ставред, но она играет большую роль в этом деле, и от этого никуда не денешься.

– Если это было убийство, – заметила Эйра.

– Что ты имеешь в виду?

– Несмотря на все раскопки, вы так и не нашли ее тело. Вам следует спросить себя, почему в таком случае он не спрятал ее труп в том же самом месте?

– А ты что об этом думаешь? – тут же задала встречный вопрос Силья.

Следовательница смотрела на нее спокойным изучающим взглядом. Прежде Эйра восхищалась Сильей Андерссон, ее мягкой интеллигентной манерой вести дела, которая в сочетании с ее добротой и участием зачастую приносила хорошие плоды.

Сейчас же она показалась ей просто пугающей.

Что бы ни сказала Эйра, все ее слова могут быть вывернуты наизнанку и истолкованы как попытка защитить брата. Мысль о том, что прямо сейчас ее коллеги обсуждают вероятность того, что она знает больше, чем предпочитает говорить, давила на мозги. Ее неуверенность могла быть интерпретирована как ложь, равно как и абсолютная уверенность.

– Я в растерянности и больше незнаю, что мне думать, – сказала Эйра.

– Понимаю, – кивнула Силья.

Блин, да что ты понимаешь.

– Магнус когда-нибудь упоминал имя Кеннета Исакссона? – продолжила Силья.

– Ни разу.

– Они были знакомы друг с другом?

– Понятия не имею. Вы обнаружили что-то, что указывало бы на их знакомство?

– Нет, но они могли оба иметь с Линой отношения. Как тебе известно, есть определенные находки и свидетельские показания, которые указывают на это.

– Вам известно, зачем Кеннет Исакссон подался в эту дыру?

– Он хотел укрыться в глуши. – Силья откинулась назад – руки на затылке, расслабленная поза. – Мы связались с девушкой, которая была с ним в Хасселе, но на тот момент решила промолчать. Ей очень хотелось, чтобы он сбежал. По словам Кенни, как она его называет, настоящая свобода существует только в глуши, за пределами цивилизованного мира, который превращает свободных людей в своих безмозглых подданных.

Силья, казалось, не заметила, что допрос принял другое направление, что теперь не она, а Эйра задавала вопросы. Возможно, следовательница тоже испытывала толику неуверенности или это была такая тактика – показать, что они беседуют на равных.

– За исключением этой девушки, больше ни у кого не нашлось, что сказать. Даже у его матери, – продолжила она. – С пятнадцати лет Кеннет регулярно оказывался в лечебницах, кражи, побои, в том числе от матери, несколько раз попадался на наркотиках. Настоящая история насилия, но на этот раз жертва – он, и именно в таком ключе нам следует его рассматривать. Впрочем, ты и сама все это знаешь.

– Магнус не способен на насилие, – сказала Эйра.

Силья приподняла брови, совсем чуть-чуть, почти незаметно, может, Эйра и не обратила бы внимания, если бы сама не привыкла наблюдать за людьми по ту сторону стола, обнаруживать в каждом движении или жесте скрытый подтекст.

Ей не задали еще ни одного вопроса о склонности брата к насилию.

– Он мог двинуть кулаком об стол или в стену, – продолжила она, – хлопнуть со всей силы дверью, когда сбегал, но он ни разу не ударил никого дома.

– Угроза насилия – тоже насилие, – заметила Силья.

– А вам не приходило в голову, что это Кеннет Исакссон мог убить Лину?

Силья опустила голову и что-то поискала в своем айпаде.

– Пять лет назад на Магнуса Шьёдина было подано заявление в связи с нанесением побоев, – сообщила она.

– Драка по пьяни, – сказала Эйра, – обычная потасовка у дверей отеля «Крамм». – Она знала, как непрофессионально это звучит, и все же не смогла удержаться. Драка не считается уголовным преступлением. На языке закона это называется причинением физического вреда, даже если потасовку начал другой парень и Магнусу тоже досталось.

Были еще вопросы, но она их почти не запомнила. В памяти осталось только то, что говорила она сама. Никто не выставляет на всеобщее обозрение своих самых родных и близких. Не рассказывать же чужим людям, что Магнус на самом деле слабый и ранимый человек, у которого так толком и не сложилась жизнь.

Ей хотелось дать более правдивую картину того, какой он есть, помимо заявлений в полицию и слухов, но она знала, что брат возненавидит ее, если узнает.

– Скоро вы уже? – спросила Эйра. – Я обещала ГГ переслать кое-какие материалы…

– Уж закончила, – ответила Силья, – больше не буду тебя мучить.

– Да нет, все нормально.

По привычке и из-за усталости, от которой ломило все тело, Эйра направилась к кофейному автомату, но сейчас же повернула обратно, когда увидела, что возле него стоят двое ее коллег и о чем-то разговаривают.

Одним из них был Август.

Эйра пожалела, что на ней нет униформы, которая придает словам ясность и вес, но сегодня у нее был выходной, и она могла спокойно поехать домой.

Происходящее вовсе не было нормальным. Защищая своего брата и стремясь создать хорошее впечатление о нем, она потерпела неудачу. Не сумела отделить личные интересы от профессиональных, о чем постоянно все твердят.

Но она никогда до конца не понимала, как это можно сделать. Ведь на работе человек использует все свои личные качества, а когда приходит домой, они остаются вместе с ним, никуда не деваются. Это та же самая голова и мозги, и они продолжают работать – сон не замечает подобных границ.

Любопытно, умеет ли Август отделять профессиональное от личного.

Когда возвращается домой, к своей девушке.

Интересно, он уже катал ее по округе, знакомил с местными достопримечательностями? Может, они даже останавливались у памятника в Лунде и гуглили про расстрел в Одалене?

Юханна, так ее звали. Эйра изучила фото девушки на ее странице в «Фейсбуке». Этакий холодный типаж. С длинными светлыми волосами и белыми зубами.

Дистрибьютор серии косметических средств по уходу за кожей.

Девушка Августа была в числе первых, кто начал распространять клевету в адрес Улофа Хагстрёма. Номер три в цепочке после Софи Нюдален, которая стала зачинщицей всего. Возможно, они пользовались одинаковыми средствами для ухода за кожей.

И одинаково ненавидели.

Эйра планировала только собрать все материалы, которые у нее были, и отправить их по электронной почте ГГ, но тут она снова уцепилась за эту ниточку. Эта самая Юханна была не только холодной и красивой. У нее существовала еще другая сторона, которая вопила, чтобы у таких вот типов отрывали причиндалы. «И снова мы видим, как насильников отпускают на свободу, а девушек по-прежнему никто не слушает». Она поддержала идею Софи Нюдален, сделав репост и разместив его в сети вместе с именем и фотографией, сохранила их в разделе «Мои истории» и даже поместила изображение поднятого вверх большого пальца, одобрив тем самым предложение, что типы, подобные Улофу, должны подвергаться в тюрьмах групповому изнасилованию.

Интересно, как уладил это дело Август. Но, наверное, дома, в постели они не говорят о защите прав личности, подумала Эйра, пока она читала дальше, уже другие комментарии, один резче другого, словно выхваченные из тьмы недалекого человеческого сознания.

«Вы все здесь просто стадо баранов… Вы читали “Козла отпущения”? Ах, нет, простите, о чем это я?

Вы вообще читать-то умеете, дегенераты чертовы?»

Эйра узнала этот комментарий. Они с Августом посчитали его выбивающимся из общего ряда. Нашелся хоть один человек, имеющий свое мнение, отличное от мнения других.

Наверняка найдутся тысячи людей, употребляющих это слово, не меньше тех, кто не желает учиться говорить «шоколадные шарики» вместо «черные шарики»[18].

Девушку звали Симона.

Эйра просмотрела оставшуюся часть обсуждения, чтобы узнать, не появлялась ли Симона снова. Появлялась, один раз.

«Он был тем еще лузером. Как последний дурак взял вину на себя».

Она перечитывала эти два комментария снова и снова, пока ей не показалось, что она слышит голос этой девушки. Ее лица она не видела. На место снимка в профиле Симона поместила картинку с диснеевской Уткой Дейзи. Впрочем, в этом не было ничего удивительного – не всем нравится показывать себя на публике.

«Он был тем еще лузером».

Такое чувство, что это писал кто-то, кто лично знал Улофа Хагстрёма в то время. Конечно, таких было множество, как минимум два десятка одноклассников. Данная фраза указывала лишь на то, что Симона была родом из этих мест.

«Вы все здесь просто стадо баранов… Вы когда-нибудь читали “Козла отпущения”?»

А ведь Элвис говорила о чем-то подобном. Что Лина читала заумные французские книжки или притворялась, что читала их, что одно и то же. Эйра зашла на страницу книжного интернет-магазина и набрала в строке поиска заголовок. Выпало несколько детективов, но помимо них была еще одна книга, чей автор носил французскую фамилию.

«Изгой и жертва – способ стабилизации общества, когда насилие усмиряется с помощью священных обрядов».

Она вернулась обратно к обсуждениям в «Фейсбуке». За исключением одного мужчины, который считал, что нужно изменить правовую систему вместо того, чтобы вешать людей на первом же суку, по всему выходило, что Симона была единственной, кто пошел против течения.

«Вы вообще читать-то умеете, дегенераты чертовы?»

Эйра никак не могла понять, что девушка хотела этим сказать? Защищала ли она Улофа Хагстрёма? Это звучало так, словно Симона считала себя умнее остальных, зная при этом нечто, чего не знал больше никто другой.

Дальше листать было некуда, потому что это был всего лишь скриншот, поэтому Эйра вошла в свой собственный аккаунт – профиль без фотографии, которую она никогда нигде не использовала, кроме как по работе. Страница девушки Августа была закрыта. Эйра вбила в поиск имя Симоны, и ей выпало несчетное количество пользовательниц с таким именем. Она успела просмотреть человек тридцать, пока не добралась до картинки с Уткой Дейзи.

Страница закрыта.

Эйра встала и открыла окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Окинула взглядом крыши домов, горы вдали и лазурный купол неба.

Кислород, реальность, баланс.

Лодка, которую прибило к берегу в бухте Спрэнгсвикен. Кеннет Исакссон, который мечтал о свободной жизни в глуши. И Лина, которая мечтала отсюда сбежать.

Свобода.

Сбежать и больше никогда не возвращаться.

Эйра выключила свой компьютер и отправилась в кабинет Ани Ларионовой.

– У тебя еще на руках те старые заявления о пропажах?

Местная следовательница сняла очки для чтения, оставив их болтаться на цепочке, висевшей у нее на шее.

– Если ты имеешь в виду кражи лодок за 1996 год, то да.

– Можешь проверить, заявлял ли кто-нибудь об угоне мотоцикла в июле того года?

Аня Ларионова испытующе поглядела на нее. У нее были льдисто-голубые глаза, которые очень удачно сочетались с цветом ее волос. Их взгляду было трудно противостоять, но Эйра выдержала его и не стала ничего объяснять. Такой поворот мог вынудить ее коллегу отказать ей в просьбе, если бы она сама была не прочь шагнуть за границы дозволенного.

– У меня здесь целый список из мотоциклов, и все украдены в середине лета, – сказала Аня. – Говори приметы.

– Синий, – тут же ответила Эйра, – легкий дорожный мотоцикл фирмы «Сузуки».

Она обдумала, стоит ли озвучить имя владельца, но проще было оставить все как есть.

– Есть такой, – ответила Аня Ларионова.

– Спасибо.

Потом Эйра нашла Августа. Он сидел в обеденной комнате с винегретом из местного супермаркета.

– О, привет, а я думал, у тебя сегодня выходной, – он улыбнулся, но почти тут же нащупал телефон и следом снова уткнулся в свой пластиковый контейнер. Прежде Эйра уже сталкивалась с подобным. Небольшой сдвиг в отношениях, когда былой непринужденности приходит конец.

– Мне необходимо поговорить с твоей девушкой, – заявила она.

У кафе, с тех пор как Эйра была там в последний раз, сменилось название, но, с другой стороны, она нечасто выбиралась в город и пила кофе на площади Крамфорса. Теперь заведением владела таиландка, которая решила превратить его в пристанище влюбленных.

Юханна оказалась меньше ростом, чем представляла себе Эйра, симпатичнее и вовсе не такой холодной, как на снимке в профиле.

Скорее болтливой.

– Как же я рада с вами встретиться! Август столько про вас рассказывал! Здесь так невероятно красиво. – Юханна бросила взгляд в окно, на площадь, которая была сердцем Крамфорса и соответствовала стандартом типичного центра города после волны сноса старых зданий в шестидесятые годы.

– Ну, может, здесь и не так красиво…

Эйра спрашивала себя, что Август мог рассказывать о ней, о них, но спрашивать о таком напрямую в ее планы не входило.

– Вам известно, о чем пойдет речь? – спросила она вместо этого.

– Еще бы! Мне так жаль, что я участвовала в распространении этого поста, но я очень активный пользователь соцсети и, прежде чем что-то сделать, не всегда успеваю подумать.

– Я не собираюсь вас ни в чем обвинять, – сказала Эйра.

– В самом деле, с какой стати вы стали бы это делать? – Юханна взяла зеленый смузи, который по цвету напоминал стоячую воду в обмелевшем ручейке. – Ведь каждый имеет право на свою точку зрения, верно?

Эйра откусила кусочек от крамфорского печенья – шоколад, покрытый глазурью.

– Речь пойдет об одном из ваших друзей, – сказала она.

– В «Фейсбуке»? Ну, у меня там очень много друзей, которых я незнаю. Я очень активно использую свой профиль для продвижения торговой марки.

Юханна пила неестественно маленькими глотками. Такое ощущение, что она всего лишь смачивала губы.

– Я работаю со средствами по уходу за кожей, – добавила она, – но Август наверняка вам уже об этом рассказал. Я маркетолог своей собственной торговой марки, то есть не моей, конечно, но я являюсь ее полномочным представителем здесь, в Швеции. Хотите, я проанализирую ваш тип кожи?

– Возможно, чуть позже.

Эйра спрашивала Августа, знает ли его девушка, что они переспали. «Да-да, само собой, разумеется», – отозвался он таким тоном, словно глупее вопроса и придумать было нельзя.

– Речь идет о девушке по имени Симона, – продолжила она, – мне нужно связаться с ней.

– Хорошо… – Юханна взяла телефон, который вибрировал на столе. – Боже, у меня столько подписчиков, не могу же я их всех держать в голове. Как, говорите, ее зовут?

Эйра повторила имя.

– Ага, вот она. У нее даже фотографии нет, и зачем только народ выкладывает такое, стыдится, что ли, того, как выглядит? По мне, все это так мелочно, вся это зацикленность на внешнем виде, куда важнее, что у человека внутри, вот где истинная красота. Погодите-ка, я проверю, сколько у нас с ней общих друзей, может, мне тогда удастся…

Эйра, извинившись, отправилась в туалет. Сделав свои дела, сполоснула лицо холодной водой, чтобы держать голову ясной. На самом деле она не имела ничего против свободной любви. Это была красивая мысль, но она не понимала, что Август нашел в этой девушке и что он разглядел в Эйре. Они же полные противоположности друг другу. Или в этом и есть смысл – находить кого-то для разных сторон самого себя, поскольку ни один человек не может вместить в себя все?

Она никогда не задумывалась о том, что, возможна, у нее слишком сухая кожа.

– Я нашла! – завопила Юханна через весь зал, едва Эйра появилась из туалета. – Идите сюда, я вам покажу!

Она поближе придвинула свой стул, так что их плечи, локти и колени под столом соприкоснулись. Это было слишком интимно, но Эйра не нашла в себе сил отпрянуть. Она ощущала тело Юханны. Было что-то на удивление возбуждающее в том, что именно отсутствие Августа между ними позволило их телам оказаться так близко друг к другу.

Она сглотнула и склонилась над экраном телефона, на котором Юханна пыталась показать ей, как ее система социальных связей пересекается с системой Симоны.

– Она была вместе с мужчиной, с которым я знакома по моей прошлой работе. Мы случайно встретились в ресторане, которым он владеет. Это было прошлой весной.

– И после этой встречи вы стали друзьями?

– Друзья как друзья, – пожала плечами Юханна. – Должна же я привлекать к себе новых клиенток, а она была уже не настолько молода – как раз в том возрасте, когда уход за собой становится просто необходим.

– И когда же?

– Вам сколько лет?

– Тридцать два.

– Ага. Ясно. Ну так вот, а Симона, пожалуй, чуточку постарше, лет этак сорок. Я бы знала поточнее, если бы мне дали провести анализ. Возраст очень легко узнать по состоянию кожи.

Она улыбнулась Эйре и легонько погладила ее по щеке двумя пальцами.

– Но у вас для вашего возраста просто чудесная кожа.

Когда Улоф закрыл глаза, образы дома вернулись к нему. Пламя и дым. Казалось, все это было очень давно и в то же время совсем недавно. Временами он видел там свою семью, а следом – своего отца в ванной.

Ветви, которые хлестали его по лицу, когда он бежал.

– Я был без обуви, – сказал он. – Выбежал из дома в одних носках. А что было потом – не помню.

– Это нормально, – откликнулась физиотерапевт, сидевшая на краю постели. Она массировала его руку и побуждала двигать пальцами, разговаривая с ним при этом мягким тоном. – Вам не нужно напрягаться и специально заставлять себя что-то вспомнить.

Улоф сказал, что не хочет ни с кем разговаривать, но потом к нему в палату вошла она, физиотерапевт.

И Улоф решил, что она очень красивая.

– Ваши вспоминания постепенно сами вернутся к вам, шаг за шагом, – говорила она, – это нормально. С каждым днем вам будет становиться все лучше и лучше.

Любая ерунда, которую он вспоминал, доставляла ей радость. Она улыбалась, когда он сгибал палец на руке или качал большими пальцами ног, своими большими жирными пальцами, которые так некрасиво торчали, когда она стягивала с него одеяло. Она все время твердила, что все будет хорошо. Но Улоф знал, что она ошибается.

Все будет только хуже, потому что, по ее словам, ему становится лучше. Придет день, когда они выпишут его, и он больше не будет лежать на кровати, на которой каждые четыре дня меняют постельное белье, получать кормежку, вкусную бесплатную кормежку, по желанию даже двойную порцию, и смотреть на небо. Его палата в Университетской больнице города Умео располагалась так высоко, что небо было единственным, что он видел. Проплывающие мимо облака, да изредка стая птиц вдалеке. Он пытался определить, какая из птиц был вожаком, пока стая вновь не исчезала из виду.

Земля и асфальт, люди далеко внизу – какое счастье, что он был избавлен от необходимости смотреть на них.

– У вас сильный шок, – сказала физиотерапевт, – и много повреждений на теле, но нет ничего такого, из-за чего вы не смогли бы полностью восстановиться и снова зажить обычной жизнью.

– Вряд ли я еще что-то вспомню, – отозвался Улоф. – Когда пытаюсь вспомнить, то вижу только черноту. И голова болит. Не думаю, что вообще смогу нормально соображать.

– Все образуется, – утешила его женщина. – Вам незачем переживать по этому поводу. Я скажу медсестре, чтобы она давала вам болеутоляющее.

Уходя, она похлопала Улофа по руке. Именно к этой руке первой вернулась чувствительность. Если лежать совершенно неподвижно, то еще довольно долгое время спустя, после того как все заканчивалось, он мог чувствовать на себе ее руки, которые трогали и массировали его.

Чтобы я еще что-то вспомнил, да не дождетесь, подумал он.

Конечно, это было чистой воды безумием – сесть на поезд до Стокгольма, чтобы поймать тень, которой наверняка не существовало. С другой стороны, речь шла всего лишь о пятичасовой поездке, немного дороговато, правда, зато Эйра была избавлена от необходимости долго ждать пересадки на другой поезд в Сундсвалле.

Ее шеф отнесся к ее просьбе с пониманием, почти внушающим тревогу.

– Никаких проблем. Мы тебя прикроем. А этот парень из Стокгольма давно соскучился по дополнительному дежурству. Конечно, ты можешь взять себе несколько выходных.

Где-то возле гавани Сёдерхамн Эйра купила в вагоне-ресторане полбутылки вина и вернулась обратно на свое место.

Сидела и смотрела в окно на проносящийся мимо плоский ландшафт и бесконечные массивы посаженного ельника.

На задней стороне рекламного буклета она набросала возможные сценарии развития событий. Эйра понимала, что они далеки от правдоподобных. И все же у нее получалось.

То, что прежде не сходилось, вдруг встало на свои места.

Тело Лины, которое так никогда и не было найдено. Лодка, которую так далеко унесло течением.

Магнус, молчавший все эти годы.

Уже второй день он находился под арестом. Завтра, если подозрения на его счет останутся, прокурор потребует его задержания.

Эйра перепробовала все возможное. Но это ему не помогло. Значит, остается невозможное.

Разве такое возможно, чтобы человек исчез, стал кем-то другим, жил дальше, несмотря на то что его официально признали мертвым?

Когда Эйра сошла на Центральном вокзале, она была слегка пьяна от вина, но еще больше от мысли, что, возможно, Лина Ставред жива.

Неизвестно почему, но она ожидала увидеть шикарный ресторан в центре города – почему-то ей казалось, что Август со своей девушкой посещают именно такие. Но вместо этого адрес привел ее в южный пригород, куда к тому же следовало добираться на метро.

Итальянская кухня с большим выбором салатов и семью вариантами кофе в меню. Хозяина, чьей девушкой была Симона, звали Иван Вендель, но его на месте не оказалось. Эйра не захотела заранее договариваться с ним о встрече и тем самым предупреждать о своем визите. По словам девушки на кассе, он всю неделю сидел на больничном.

Помахав немного своим удостоверением, Эйра двинулась дальше по новому адресу. Сделав две пересадки на автобусе, она наконец вышла в Стуребю. А вот и нужная ей вилла с яблоневым садом. Открывшему ей дверь мужчине было под пятьдесят. Очки в модной оправе, наголо бритый череп, из одежды – пижамные штаны.

– Симона? – он с опаской глянул на дорогу позади Эйры. – Нет… Она здесь больше не живет. А в чем дело?

– Я могу войти?

– Мы можем поговорить здесь.

Иван Вендель остался стоять в дверях. Эйра разглядела за его спиной напоенные светом помещения, белые стены, легкую мебель.

– Вы не знаете, где я могу найти Симону? – спросила она.

– Я не видел ее уже больше недели, – мужчина вытянул шею и поглядел поверх живой изгороди. – Случилось чего?

Эйра объяснила, что она из полиции, и показала удостоверение. Хотя, по идее, не должна была размахивать им во внеслужебное время.

– Я просто хотела получить от нее кое-какую информацию, – сказала она, – речь касается одного дела о пропавшей девочке.

Мужчина окинул ее изучающим взглядом.

– Неужто Симона оставила этот адрес полиции? Как-то с трудом верится.

– В смысле?

– Она не доверяет ни полиции, ни властям вообще. Она ни разу не получала от них помощи.

– Помощи с чем?

– С одним человеком, от которого она была вынуждена скрываться. Я сказал Симоне, что она должна заявить на него в полицию, но она ответила, что пыталась, но полиция ничего не сделала. Должно быть, это очень влиятельный тип там, на севере, в Норрланде, откуда она родом, и имеет связи. Это просто подло, что вы ничего не делаете для таких, как она.

Эйра обескураженно глядела на него, на яблони в саду, на тенистую идиллию загородной виллы.

– Где именно в Норрланде? – спросила она.

– Да незнаю я! Я севернее Уппсалы больше нигде и не бывал. Симона не любила об этом говорить, и ее можно понять.

– Давайте присядем на ступеньки и поговорим, – предложила Эйра.

– Я так и не понял, что вам нужно, – проворчал Иван Вендель.

– Вам о чем-нибудь говорит имя Лины Ставред?

– Лины… как? Я знаю нескольких Лин, это распространенное имя… – Он внезапно очнулся и с неприязнью уставился на нее. – Зачем вы это спрашиваете? Какое это имеет отношение к Симоне?

Эйра достала телефон. Она не знала, правильно ли поступает, но на тот момент не видела ни единой причины, которая могла ей помешать это сделать. Поэтому она нашла школьный снимок Лины, который совсем недавно повторно опубликовала одна из газет.

– Посмотрите, эта девушка, она могла быть Симоной в юности?

Иван Вендель уставился на фото. Эйра увеличила снимок.

– Сколько ей здесь?..

– Шестнадцать лет.

– Не знаю. Они все кажутся похожими друг на друга в этом возрасте. Вы не подумайте чего плохого, у меня у самого взрослая дочь есть. У Симоны тоже голубые глаза, но волосы гораздо темнее.

– Волосы можно перекрасить.

– Это сколько же лет, получается, прошло?..

– Двадцать три года.

Иван Вендель вернул ей телефон.

– А почему вы интересуетесь?

– Потому что эта самая девушка все эти годы считалась погибшей. Совсем молодой парень сел за ее убийство. Будет немного жаль, если окажется, что на самом деле она жива.

– Это что, шутка такая?

– По-вашему, я похожа на шутницу?

Иван подтянул пижамные штаны, которые сползли до бедер, так что стали видны трусы. Повернулся и вошел в дом, но входную дверь оставил открытой. Эйра как раз раздумывала, стоит ли ей расценивать это как приглашение войти, но вскоре он вернулся с пачкой сигарет.

Прикрыл за собой дверь и вытряс сигарету из пачки.

– И что только у вас, у женщин, в головах творится? Еще вчера мы говорили о том, чтобы пожениться, а на следующий день ее уже и след простыл. Когда я пришел домой, она как раз собирала вещи. Молча, не говоря ни слова.

– Когда это было?

Едва он сказал, как Эйра тут же поняла. Чуть больше недели назад, девять или десять дней, когда в Локне были обнаружены человеческие останки. В тот самый день, когда эта новость просочилась в СМИ.

– И после этого вы ничего о ней не слышали?

Иван Вендель присел на ступеньку на некотором расстоянии от Эйры.

– Черт возьми, мне и поговорить-то об этом не с кем. Я соврал даже собственному персоналу, а на медосмотре сказал доктору, что у меня вредный хозяин, чтобы улизнуть оттуда поскорее. Знаете, у меня вот здесь, в голове, как будто горит что-то. Так недолго и умом тронуться.

Первое, что пришло ему в голову, что бывший муж Симоны вышел на след своей жены, и поэтому ей пришлось бежать. В полицию он обратиться не мог. Он обещал ей никогда никому о ней не рассказывать, никто не должен был знать, где она живет, она пользовалась лишь одноразовыми телефонами и даже собственную кредитную карту иметь не могла, всегда работала нелегально, всю жизнь держалась в тени, хотя и ходила по улицам, как все.

И даже имя «Симона» не было ее настоящим именем.

– Это длилось много лет. Было время, когда ей даже приходилось жить на улице, насколько я понял. Ей со многим пришлось столкнуться в жизни, пусть даже она и успешно скрывает это. Возможно, именно на это я и запал, на то, что скрывается у нее внутри.

– Какое ее настоящее имя?

– Не знаю. Не спрашивал даже. Нужно уважать желание женщины быть той, кем она хочет, разве я не прав?

– Абсолютно правы, – кивнула Эйра.

– Да и, кстати, что такое имя? Всего лишь ярлычок, наклеенный на человека. Она называла себя Симоной, потому что ей хотелось ею быть. В честь Симоны де Бовуар. Я же влюбился. И мне плевать было, как звали ее прежде.

– Где вы познакомились?

– В реальной жизни. Не в каком-нибудь чертовом «Тиндере»[19]. Однажды она пришла в один из филиалов моего ресторана и попросилась на работу. Дала понять, что не может работать официально… – Иван Вендель покосился на Эйру. – Я, конечно, сказал ей, что веду свои дела по закону и исправно плачу налоги за каждого сотрудника, но тут между нами словно искра проскочила. Я пригласил ее на обед, а потом мы увиделись снова. Она куда ранимее, чем хочет показать, я еще тогда это почувствовал. Только потом выяснилось, как она запуталась. Я вполне могу позволить себе содержать женщину. Симона не из тех, кто создает проблемы.

Он поднялся и спустился на лужайку, провел ладонью по бритой голове, закурил еще одну сигарету.

– Я думал, мы любим друг друга, но как только я всерьез заговорил о том, что хочу разделить с ней будущее, она удрала.

Иван сделал несколько шагов в одну сторону, повернулся и зашагал в другую, маясь, будто зверь в слишком тесной клетке.

– Когда она не взяла трубку и автоответчик сообщил, что данный номер больше не существует, я наведался в кое-какие места, где, как было мне известно, она часто работала, в центре города, из тех, где нанимают нелегально, и увидел ее. Пошел за ней. И тут прямо посреди улицы она повисла на шее у какого-то мужика и поцеловала его. Такие вот дела. Она вовсе не лежала избитая и изувеченная где-то в канаве. Она просто повстречала другого. Даже недели не прошло.

– Вы не знаете, кто это был? – спросила Эйра.

Иван покачал головой.

– Я собирался проследить за ними, а потом увидел в ближайшей витрине свое собственное отражение и понял, что еще чуть-чуть, и я сам стану таким, как он. Как ее бывший. Поэтому я оттуда ушел. И с тех пор больше ее не видел.

– У вас есть фотография Симоны?

– Она ненавидела фотографироваться. Боялась, что ее снимки выложат в Сеть. Мне в ней это нравилось. Что она не так зациклена на собственных фотографиях, как остальные женщины. Но все-таки я, конечно, сделал несколько, тайком, когда она не видела.

– Можно мне взглянуть на них? – попросила Эйра.

Иван Вендель прекратил прохаживаться туда-сюда. Какое-то время он просто стоял и молча глядел на нее.

– У меня их больше нет, – наконец произнес он. – У меня телефон сломался. В тот самый день, когда она ушла от меня.

Когда сидишь один в ресторане, полезно иметь в руках книгу. Несомненно, это куда лучше, чем просто вломиться и размахивать своим полицейским жетоном в месте, где персоналу платят черным налом.

Поэтому, проходя через Центральный вокзал, Эйра купила себе книжку. По воле случая это оказалась та самая, мамина любимая, которую Эйра обещала самой себе прочесть, – «Любовник» Маргериты Дюрас.

Теперь она сидела за столиком у окна, откуда ей был виден и зал ресторана, и улица. Эйра никак не могла сосредоточиться на романе, действие которого происходило в китайском Сайгоне. Речь шла о девочке и ее явно куда более старшем любовнике. Она читала лишь небольшими урывками, чтобы со стороны казалось, будто ей нравится здесь сидеть. Внимание Эйры привлек один отрывок – по всей видимости, он описывал людей, которые шли по тротуарам и середине улицы, не обращая внимания на машины и велосипедистов, лавировавших между ними.

…На улице толпа, люди идут, в разные стороны, то медленнее, то быстрее, прокладывают себе путь, толпа шелудива, как бродячий пес, слепа, как старик нищий, это китайская толпа, я и теперь узнаю ее на фотографиях, воспевающих процветание страны, узнаю по манере людей идти без малейших признаков нетерпения, но умению каждого держаться среди толпы так, будто он совсем один, без особой радости, но и без печали, без всякого любопытства, и даже не поймешь, идут прохожие или стоят на месте, просто движутся в том направлении, а не в ином, затерянные в толпе, эти люди никогда не остаются наедине с собой, их одиночество – в толпе[20].

– Вы уже готовы сделать заказ? – Официант был молодым парнем с длинными волосами с одной стороны головы и полным отсутствием оных с другой. – Или, может быть, сначала хотите что-нибудь выпить?

Эйра заказала две горячие закуски и бокал вина. Если здесь ничего не получится, в следующем месте она закажет второе блюдо. Иван сообщил ей названия трех ресторанов, где Симона раньше работала.

Конкретно из этого, находящегося в Вазастане, она вышла в тот раз, чтобы поцеловать какого-то мужчину снаружи.

– А Симона работает сегодня вечером? – спросила она, когда официант вернулся с вином.

– Кто?

– Симона. Ведь она же часто здесь работает? Женщина лет сорока, с голубыми глазами…

– Я здесь новенький, поэтому…

– Но спросить-то ты, наверное, можешь?

– Конечно.

Одиночество в толпе, подумала она. Насколько легко или сложно затеряться в большом городе? Жить, постоянно ускользая от внимания полиции, никогда не напиваться, чтобы не бросаться никому в глаза. В стране с, пожалуй, самой тщательной системой регистрации жителей в мире, где персональный идентификационный номер – это все. Никогда не иметь кредитной карты, не ходить в банки, получать только черную зарплату. Искать мужчин с жильем, которые готовы заботиться о тебе, оплачивать твои расходы, и, наверное, найти где-нибудь врача, если ты заболеешь?

На протяжении двадцати трех лет?

Должно быть, и удостоверение личности у нее тоже было фальшивым. Симона, которая сбежала, когда ее бойфренд заикнулся о женитьбе и когда снова всплыло дело Лины. Которая не позволяла себя фотографировать.

Знала ли она о том, что Иван фотографировал ее тайком?

Нет ничего проще, чем сломать мобильный телефон, достаточно всего лишь уронить его в воду. С ней самой такое пару раз случалось.

– Нет, здесь никто не знает никакой Симоны, – сказал официант, вернувшись к ее столику, – вы уверены, что она у нас работает?

В третьем месте Эйра почувствовала, что вина с нее на сегодня уже хватит, и заказала кофе, что получилось как нельзя кстати, потому что заведение оказалось кофейней. Забитой подростками, которые сидели, развалившись на диванчиках, в то время как стрелки часов приближались к полуночи.

Она долго наблюдала за темноволосой женщиной, которая разносила приготовленные на гриле бутерброды по явно завышенным ценам. Со спины казалось, что ей около двадцати пяти, но стоило ей обернуться, как стало возможным прочесть на лице ее настоящий возраст. Царящий в помещении полумрак не давал рассмотреть цвет глаз.

– Как зовут вон ту девушку? – обратилась Эйра к другой официантке. Коротко стриженная и немного пухленькая, она протискивалась между столиками, собирая кофейные чашки и составляя из них шаткую башню. – Мне кажется, я ее знаю.

– Какую?

– Вон та, как раз выходит из кухни, темноволосая.

– Ясно. Кетлин, кажется, или, может, Кейт, я не уверена. У нас каждую неделю новенькие появляются, многие приходят работать всего лишь на считаные часы.

Девушка одним движением вытерла столик, смахнув крошки на пол.

– А вы знаете Симону?

– Кого?

Гвалт стоял такой, что было трудно расслышать что-то даже с очень близкого расстояния. Галдеж множества глоток, парни, которые явно перебрали с выпивкой и теперь не хотели возвращаться домой в одиночку.

– Симона, – повторила Эйра, – я слышала, что она здесь работает. Она подруга моей подруги.

– Я поняла, о ком вы говорите, – кивнула официантка и, подняв поднос, скользнула взглядом по ближайшим столикам, выискивая еще посуду. – Но я уже давно ее не видела. Что-нибудь передать ей при встрече?

– Конечно.

Эйра накорябала свое имя и номер мобильного телефона на салфетке. Вряд ли Симона ей позвонит, но это было и не важно. Она слямзила вторую салфетку и запихнула ее себе в карман, так что персонал ничего не заметил. Лина, сказала Эйра самой себе, вероятно, лежит на дне реки, а ты не можешь разбираться с этим делом в одиночку. Перестань смешивать личное с профессиональным и не пей больше вина. Вставая, она едва не наступила на чью-то ногу. Одиночество в толпе, подумала Эйра. Жизнь Магнуса – это его жизнь. Он сам сказал, чтобы она перестала всюду совать свой нос.

Последняя мысль причинила ей боль.

– Вы забыли это, – сказала официантка Эйре, когда та уже уходила, и протянула ей книгу.

– Ваш брат признался.

Слабый голосок адвоката донесся откуда-то издалека.

– Погодите, – Эйра вышла из тихого купе, куда взяла билет, чтобы немного поспать. У нее дико болела голова.

Поезд как раз оставил позади Худиксвалль.

– В чем конкретно он признался?

– В том, что убил Кеннета Исакссона.

Мимо все быстрее проносились холмы и зеленые долины. Неуловимое покачивание современных скоростных поездов вызывало у нее тошноту.

– Как?

– Завязалась драка, возле лесопилки, – сообщила адвокат. – Причиной послужила ревность. Магнус утверждает, что он не собирался его убивать. Если суд изберет нашу линию, то, надеюсь, мы сможем избежать обвинения в умышленном убийстве.

Эйра ухватилась за поручень возле двери, чтобы не упасть, когда вагон покачнулся.

– А Лина?

– Я не слышала, чтобы они собирались поднимать это дело.

Эйра вошла в туалет, чтобы сполоснуть лицо и запястья холодной водой, как она это делала еще подростком, когда воровала дома выпивку из шкафчика со спиртным, но кран не работал. Она отправилась в вагон-ресторан и, купив себе колу, проглотила два альведона. После чего вернулась в тамбур и позвонила ГГ.

– Спасибо, что не забываешь про меня, – отозвался тот. – А то я уж думал, что у меня начался отпуск.

– Вы расследуете дело Лины? – спросила Эйра.

– Нет, прокурор принял решение не возобновлять следствие. А почему ты спрашиваешь?

– Я сейчас в Сундсвалле, – сказала она, – и до следующего поезда ждать довольно долго. У тебя есть время?

Поезд медленно подъезжал к вокзалу, народ выволакивал свой багаж в проход, где она стояла.

– Время у меня есть, – ответил ГГ, – ближайшие три недели точно. Я тут собирался посидеть в лодке в шхерах, но, значит, не выйдет. Есть те, кто утверждает, что в Сундсвалле нет никаких шхер. Интересно, сколько на самом деле островов для этого нужно?

Как Эйра себе и представляла, ГГ жил на Эспланаде, в доме, выстроенном на рубеже веков.

– Вина? – предложил он.

– Пожалуй, с меня хватит вчерашнего.

ГГ наполнил свой бокал из початой бутылки красного и сказал, что понимает, как ей сейчас нелегко.

– Мы всего лишь люди, – проговорил он. – Трудно, когда такое обрушивается на тебя и становится твоей личной проблемой.

– Так это тебе мой брат признался?

– Нет.

ГГ настоял, чтобы они вышли на балкон, сел и закурил. Его манера одеваться во время отпуска заключалась в том, что он едва застегнул верхние пуговицы на рубашке. Прежде Эйра ни разу не видела его в одних носках. В мужчине без обуви есть что-то интимное.

– Не стану тебе врать, я бы охотно поднял материалы по делу Лины Ставред, но прокурор не видит для этого достаточно оснований. Мы закончили поиски в Локне.

– Лину там не убивали, – сказала Эйра.

– Вполне возможно, – кивнул ГГ, – или все-таки убили. А может, вопреки всему, она действительно погибла в лесу у Мариеберга, к чему они тогда и пришли.

– Ты сам-то в это веришь?

Он стряхнул пепел с сигареты в цветочный горшок. По-видимому, раньше в нем росла герань, но теперь это больше походило на черенок с засохшими соцветиями.

– Я надеялся, что смогу добиться полной ясности в этом деле, – сказал ГГ. – Как тебе известно, я боролся за это, в противном случае мы бы никогда не нашли Кеннета Исакссона. В какой-то мере ты, пожалуй, была права. Это расследование проводилось в другое время. Если бы Улофа Хагстрёма судили, то, возможно, он смог бы добиться пересмотра дела, но никакого суда не было. Дело закрыли и оставили пылиться в архиве. Вот если бы мы нашли тело Лины, тогда другое дело. Тогда твой брат мог бы сейчас сидеть по подозрению в двойном убийстве.

Эйра оперлась о балюстраду и поглядела вниз, на кроны деревьев, окаймлявших аллею, которая тянулась посреди широкого бульвара. Сквозь уличный шум, доносившийся из уличных кафешек, пробивался одинокий саксофон. Джаз-клуб находился всего в нескольких кварталах отсюда.

– Мой тебе совет на будущее, – сказал ГГ, – всегда доводи дело до конца. Иначе ты не сможешь жить дальше, потому что оно будет продолжать грызть тебя. Let bygones be bygones[21], как говорили о войне во Вьетнаме.

За спиной послышалось журчание – ГГ снова наполнял свой бокал.

– Ты слышала, что Улоф Хагстрём пришел в себя?

Эйра резко обернулась и уставилась на него.

– Правда?

– Еще какая, – кивнул ГГ, – говорят, он сможет полностью восстановиться.

– Вы разговаривали с ним?

– Мы, конечно, допросим его в связи с возбуждением дела о поджоге, но этим займутся наши коллеги из Умео. Здесь ведь нет никаких ощутимых пробелов по части доказательств.

– Он должен узнать, – сказала Эйра.

– Что?

– Что на самом деле случилось с Линой Ставред.

ГГ крутил между пальцев пустой бокал, щурясь от бьющего в глаза вечернего солнца.

– Чем теперь собираешься заняться?

– Думаю, что бокал вина я возьму в любом случае, – сказала Эйра.

– Тогда тащи сюда еще бутылку, – велел ГГ и объяснил, где взять бокал. – И штопор не забудь! – крикнул он ей вслед.

В кухне громоздилась горы грязной посуды и царил заметный беспорядок, что шло несколько вразрез с его безупречным профессиональным обликом. Если бы ГГ был подозреваемым, она бы непременно поинтересовалась, чего ради он сидит здесь и в одиночку хлещет вино в первый же день своего отпуска – тут явно что-то было не так.

Эйра села рядом с ним в плетеное кресло, которое оказалось слишком низким.

– Ты вырос здесь, в городе? – спросила она, пока он откупоривал бутылку.

– По большей части, да, – ответил ГГ, – когда не проводил лето в шхерах. Если они сейчас существуют.

Она протянула свой бокал, чтобы он налил ей вина.

– Там, где выросла я, всех интересовало, как добраться до следующей деревушки или еще дальше. Домой или из дома. С момента, когда ты получал свой первый велосипед, и до того, когда ты становился счастливым обладателем мопеда, машины с ограничением по скорости и так далее. Настоящая жизнь начиналась, когда ты получал права. В конечном счете все упиралось в транспортное средство.

– Понял.

– Вот о чем я никак не могу перестать думать, так это о том, как они добрались туда и как ушли оттуда.

– Мы снова вернулись к делу Лины?

– Если Магнус приехал в тот вечер в Локне, то он добирался на мотоцикле.

– Да, твой брат тоже так говорит, – кивнул ГГ. – Он хотел поглядеть, чем эти двое станут заниматься, но когда приехал туда, там был только Кеннет Исакссон. Магнус не видел Лины в тот вечер. Никогда больше не видел. Ревность та еще беда.

– В таком случае кто увел мотоцикл и кто отогнал лодку, если Лины там не было?

– Дело закрыто, – сказал ГГ.

Возможно, потому, что ее нынешнее начальство стояло перед ней в одних носках, или потому, что ГГ был малость пьян и зубы у него окрасились от вина, но Эйра больше не чувствовала в себе никакого уважения к его авторитету. Она больше не мечтала о том, чтобы приобщиться к тому, что воплощал собой он. Быть офицером полиции Крамфорса не так уж и плохо.

Еще следующие тридцать лет. Если они теперь захотят оставить ее в полиции.

Она взяла телефон. Электронное письмо от Ани Ларионовой пришло этим утром, как раз перед отправлением поезда.

Синий «Сузуки». Его нашли на сортировочной станции, в ста метрах от железнодорожного вокзала в Хэрнёсанде седьмого июля 1996 года. Владелец – Магнус Шьёдин, «хотя заявил он о краже лишь два дня спустя», по словам Ани Ларионовой.

Эйра расстелила на столе карту округа. ГГ не протестовал, наоборот, даже наклонился поближе.

– Лодку нашли здесь, – ткнула она пальцем, – в бухте Спрэнгсвикен, всего в миле от Лунде, она не могла самостоятельно уплыть так далеко. И я не думаю, что Лина сидела на веслах. Как-то не верится, что она умела грести, в противном случае разве позволила бы она парню из Стокгольма позориться с веслами?

– Ну и?

– Думаю, Магнус одолжил ей свой мотоцикл, – продолжила Эйра. – Сам на лодке приплыл домой. Мы живем в Лунде, мы выросли там, я играла у реки с малых лет, когда мне еще не разрешалось спускаться к воде. Если он, ступив на сушу, оттолкнул лодку от берега, пустив ее в свободное плавание, то нет ничего удивительного в том, что она оказалась именно здесь – ниже по течению, в бухте Спрэнгсвикен. Затем дал Лине несколько дней форы, чтобы она успела исчезнуть, после чего заявил о краже своего байка.

Эйра ничего не сказала о стрекозах, о том, как однажды она поймала нимф и потеряла их еще до того, как у них появились крылья – настолько высоко ее брат ценил свободу.

– И всем этим ты хочешь сказать… Конкретно что?

Эйра потянулась за бутылкой, не потому, что хотела еще, но потому, что ей было это необходимо. Чтобы перестать чувствовать вес собственного тела и наплевать на то, что он там себе считает.

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что, возможно, Лина Ставред жива?

– Если бы я вел тогда это дело, – медленно проговорил ГГ, – то, может, и допустил бы такую мысль, но не теперь. Я это уже говорил.

– А теперь послушай, что скажу я. Это займет не больше минуты.

Это заняло двадцать минут. Эйра рассказала о Симоне и о том, как она решила, что это может быть Лина. Вряд ли это можно назвать простой случайностью, что Эйра вышла на женщину, которая из сил выбивается, дабы остаться незамеченной.

– Двадцать три года, – задумчиво проговорил ГГ и уставился на небо, на легкие белые облачка. – Это долго. Разве возможно жить так двадцать три года?

– Есть полно людей, которые живут, стараясь не попадаться на глаза властям в этой стране. Ты и сам это прекрасно знаешь. Те, у кого нет документов, преступные элементы, люди, которым что-то угрожает…

– Да-да, это понятно, но сейчас я мыслю чисто по-человечески. Знать, что таким образом ты больно ранишь своих родителей…

– Лина собиралась сбежать вместе с Кеннетом Исакссоном, – сказала Эйра. – Возможно, она действительно не собиралась больше возвращаться домой. Исходя из того, что я слышала о Лине Ставред, я так понимаю, что в первую очередь она думала о себе. А той милой, доброй девочкой, которой ее все считали, она стала, только когда исчезла.

– Или всегда была такой, в глазах своих родителей.

– Если моя догадка верна, то должны быть образцы ДНК, которые…

– Нет, – ГГ положил свою руку поверх ее, совсем ненадолго, после чего снова убрал. Это не было намеком, ничего такого, всего лишь жест, которым он хотел удержать ее на земле.

Успокойся.

Возьми себя в руки.

– Почти целый год она встречалась с Иваном Венделем, – продолжила Эйра. – В доме должны были остаться следы ее пребывания. Одежда. Возможно, расческа…

– Я другое имею в виду, – сказал ГГ. – Что ты должна сейчас же прекратить.

Он поднялся и, похлопав ее по плечу, исчез в туалете. До Эйры донеслось журчание – ГГ явно был из тех, кто не закрывает дверь в туалет, находясь в своем собственном доме.

После чего он снова оказался за ее спиной.

– Ты же знаешь, что требуются серьезные основания, – проговорил он, – подозрение в убийстве, решение прокурора. Без санкций мы не можем где попало брать образцы ДНК в этой стране.

– Знаю, – откликнулась Эйра и встала.

– И даже если ты права, то в том, чтобы скрываться, еще нет преступления. В том, чтобы просто жить, едва ли есть что-то противозаконное.

Эйра оставила на столе наполовину пустой бокал вина и извинилась, сославшись на то, что ей нужно успеть на следующий поезд до Крамфорса.

– Кстати, как у тебя продвигаются дела с этим? – спросила она, когда они уже стояли в прихожей, где теснились пара картонных коробок и несколько мешков с мусором.

– С чем?

– Ну ты, кажется, говорил, что собираешься завести детей, разве нет?

– А, ну да. Нет, не сложилось.

– Прости, меня это не должно касаться.

ГГ протянул ей рожок для обуви.

– Хочется ведь думать, что ты бессмертный, – грустно произнес он, – но потом проходит один месяц, следом другой, а ничего не происходит. Волей-неволей приходится взять ответственность на себя. Идти к врачу, обследоваться, выяснять, что с чем у кого не так, – он сделал жест в сторону своего долговязого тела, что заставило Эйру подумать о таком, о чем ей не хотелось сейчас знать. – После этого все утратило смысл, и стало больше незачем делить одну квартиру на двоих. Оказалось, что она и не думала удалять свой аккаунт в «Тиндере».

– Ты прав, – сказала Эйра. – Пожалуй, отпуск действительно мне необходим.

ГГ пожал ее руку теплым долгим рукопожатием.

– Я имел в виду совсем другое, – на прощание сказал он. – Если осенью появится свободная вакансия, то добро пожаловать к нам.

Сегодня на стуле рядом с его постелью сидела другая женщина. У нее в ушах болтались сережки в виде маленьких гитар.

Они закачались, когда она наклонилась вперед.

– Я не видела, что ты проснулся, – сказала она. – Как ты себя чувствуешь?

Улоф не знал, что ему следует отвечать. С физиотерапевтом он разговаривал мало, с медсестрами и того меньше. Хорошо бы знать, к какой категории принадлежит эта женщина. Проще всего ему было с уборщицами – они вообще плохо понимали по-шведски.

– Я пришла совсем недавно, – сказала женщина. – Ты еще спал. Врачи говорят, ты идешь на поправку.

Ему показалось, что он ее знает. В больнице работало много людей, и, конечно, он не мог их всех запомнить. Да и разговаривать с таким большим количеством женщин ему уже много лет не доводилось. Да, по сути, никогда, если подумать.

Улоф вздрогнул, когда она взяла его за руку.

– Мне так жаль, – проговорила она. – Я должна была быть там, с тобой.

Память начинала возвращаться. Уж лучше бы ему вкололи еще морфина, но в последнее время врачи стали снижать дозу. Где-то на задворках сознания громко хлопнула дверь. Кто-то заорал на него.

«Ах ты, мерзкий подонок. А ну выметайся из моей комнаты!»

– Ингела?

– Вот черт. Это было так давно. Я незнаю, что я должна…

И его сестра начала смеяться. Или нет, наверное, она плакала. Или то и другое вместе. И что ему с этим делать? Улоф выпростал руку из-под одеяла. Она теперь хорошо двигалась, спасибо упражнениям и массажу.

– Ты не делал этого, Улоф. Я знаю, что ты не делал ничего плохого с той девушкой. Это был не ты. Отец не должен был отсылать тебя из дома. Прости. Ты можешь меня простить?

Теперь, когда он понял, что перед ним его сестра, он взглянул на нее по-новому. Поначалу она была просто женщиной с довольно необычной внешностью. Красивая, в какой-то мере. Очки в яркой оправе. Ему понравились ее гитары в ушах. Они были прикольные.

А потом – раз – и перед ним уже Ингела. В лице этой чужой женщины он увидел свою сестру. Она была маленькой и босоногой, его старшая сестра, галопом уносящаяся прочь.

Эй, Улоф, иди сюда! Взгляни, что я нашла.

Не догонишь! Не догонишь!

Он потянулся за салфеткой на тумбочке и высморкался. Будто слон протрубил. Еще там стояла кружка с соком, ее он тоже выпил.

– Как ты здесь оказалась? – спросил он.

– Приехала на поезде, – ответила она. – Машины у нас нет.

– С какого вокзала?

– Стокгольм. Я живу там. У меня есть дочь. Так что ты теперь у нас дядя, Улоф. Хочешь взглянуть?

На экране телефона появился снимок подростка.

– Папа… – начал было Улоф, потому что чувствовал, что должен это сказать.

Это слово. Оно давило ему на грудь, словно валун, так что он не мог вздохнуть.

– Какая же все-таки удача, что ты приехал туда, – тут же подхватила Ингела, – что именно ты нашел его. Ты узнал, что там на самом деле произошло?

– Это была соседка.

Он почувствовал облегчение, когда узнал об этом. Пустоту. Больше его не станут запирать.

– Ты как, в состоянии сейчас говорить о похоронах?

Улоф кивнул, но говорила все равно в основном Ингела. О том, что Свен зарезервировал себе место на кладбище в Бьертро, но вряд ли хотел звать священника. Улоф подумал о маминых похоронах и о том, что он на них не поехал. Сидел и перечитывал ту открытку с указанием времени и места и рекомендацией насчет светлой одежды и пытался представить себе, что произойдет, если он окажется там и все эти чужие лица повернутся к нему, и, возможно, знакомые лица тоже.

Потом сестра заговорила о письмах, которые нашла в его пожитках, и он почувствовал, что сердится на нее за то, что она была там и рылась в его вещах.

– Почему ты никогда не отвечал на мамины письма? – спросила Ингела.

– Я не очень хорошо умею писать, – уклончиво ответил Улоф, после чего воцарилась тишина.

Слова, что в нем были, встали комком в горле, и он не мог их произнести. О том, что он читал письма, в которых мать писала, что, несмотря на то что он сделал, Улоф все равно останется ее сыном, а она его мамой.

Но вот чтобы написать «я верю тебе, Улоф», нет, такого она не писала.

– Дома больше нет, – сказал он наконец. – Все вещи Свена сгорели. Прости.

Легче было называть отца по имени, чем произносить слово «папа».

– Но, дружок, – ласково обратилась к нему Ингела, – тебе вовсе не нужно просить прощения за то, что кучка идиотов подожгла дом. Ты тут ни при чем.

– Полицейские рассказали, как все было. Они подожгли его, потому что там был я.

Его сестра заплакала. Слезы не помогут, хотел сказать Улоф, сколько бы ты ни плакала. Интересно, скоро у нее обратный поезд до Стокгольма?

– Я разговаривала с одной полицейской, с которой немного знакома, – выдавила наконец Ингела, когда Улоф уже начал подумывать, не дать ли ей салфетку или еще чего. – Ты тоже с ней встречался. Эйра Шьёдин. Я ей звонила, чтобы узнать, как обстоят с тобой дела. Она сказала, что это не ты убил Лину. Ты не делал этого.

После этих слов головная боль снова к нему вернулась. Тяжесть, которая тянула его вниз и заставляла думать, что он больше никогда не сможет встать с постели, несмотря на то что красивая физиотерапевт занималась с ним каждый день и он даже сам начал ходить к ней на процедуры.

– У них недостаточно доказательств, – продолжала между тем Ингела, – но Лина была еще жива, когда ты вышел из леса. Так что это не мог быть ты. Эта полицейская хотела, чтобы мы оба это знали.

Улоф повернул голову, избавив себя от необходимости смотреть сестре в глаза, иначе он тогда тоже заплачет. Вместо этого он уставился на красную кнопку, которую нажимал, когда ему нужно было в туалет или еще чего-нибудь.

– Пес, – проговорил он и закашлялся.

– Что ты сказал?

– У Свена пес был. Черный кобель. Не знаю, что за порода.

– Ты понял, что я только что сказала?

– Может, хватит об этом?

– Но ты невиновен, Улоф! И должен требовать восстановления своей репутации, своего доброго имени! Я работаю на Шведском телевидении, не как журналист, но я могу поговорить с нашими репортерами. Кто-нибудь наверняка заинтересуется твоим случаем.

– Замолчи, – проговорил он и нажал на кнопку вызова персонала.

Теперь он вспомнил, что так оно всегда и было. Ингела вечно им командовала – Улоф, иди сюда, сбегай туда, принеси то, унеси это.

– Но…

В голове что-то замкнуло. Он вспомнил слишком много. Он видел, как идет за Линой, нагоняет ее и убивает, в лесу или это было у воды – целый калейдоскоп картинок и образов того, как он это делает. И в то же время это она толкнула его, и он остался лежать на земле, а она сбежала. Накричала на него, нырнула между елями и была такова. Воспоминания спутались в тугой клубок. Улоф больше не знал, где правда, потому что все было ложью, что бы он там ни говорил и ни думал, потому что кто-то сказал ему, что это ложь и что все было по-другому.

– Ты должна поехать туда, – с трудом выговорил он.

– Куда – туда?

– В собачий приют. Не хочу, чтобы он оставался там.

– Мне жаль, Улоф, но я не могу взять к себе пса. Я живу в городской квартире, а у дочери аллергия…

Тут подошла медсестра и спросила, что ему нужно. От такого большого количества народа в палате сразу стало тесно.

– Как хорошо, что у вас посетитель, – проговорила медсестра.

– У меня голова болит, – пожаловался Улоф, – можно мне еще таблетку морфина?

Медсестра мило улыбнулась – они все время так делали – и дала ему два альведона. Как будто этого было достаточно.

– И сейчас мы еще измерим кровяное давление.

Ингела встала. Ее поезд скоро отправлялся.

– Я пока спущусь к киоску внизу, – сказала она, – куплю мороженое или еще чего-нибудь.

– Хорошо.

В дверях его сестра остановилась.

– Я куплю мороженое в вафельном стаканчике. Ведь оно тебе всегда нравилось, верно?

Когда Эйра вернулась домой, кто-то сидел на ступеньках крыльца. На мгновение свет фар осветил его, но все произошло так быстро, что она могла и обознаться.

Она вышла из машины.

– Здорово, сестренка.

Это и в самом деле был он.

– Так они тебя отпустили, – потрясенно выдохнула она.

– Следственная тюрьма оказалась переполнена, – сказал Магнус и скорчил гримасу, которая могла быть истолкована как улыбка. Эйре захотелось погладить его по волосам, положить его голову к себе на колени.

– Мама спит?

– Ты была права, она действительно думает, что я до сих пор работаю на лесопилке в Болльста.

– Это было пятнадцать лет назад.

– Знаю.

Эйра вошла в дом, чтобы принести что-нибудь выпить. Магнус уже обеспечил себя пивом. Придется заставить его остаться на ночь – черт возьми, ему нельзя снова садиться за руль.

В шкафчике была только малиновая газировка, которая стояла там уже целую вечность. Не беда, выпить она могла и в другой компании, не обязательно вместе с ним.

– Ты пропустил встречу с сотрудником по оказанию правовой помощи, – сказала Эйра, присаживаясь рядом с ним на ступеньку. Отсюда им была видна усыпанная галькой дорожка, сирень, успевшая уже отцвести, и ревень, который, кажется, переживет всех.

– Ну, извини, – развел руками Магнус, – вроде как не смог.

Ей действительно удалось рассмеяться.

– Все в порядке, я договорилась на следующую неделю.

Магнус взял из ее рук бутылку, зубами сорвал крышку и вернул обратно.

– Они отпустили меня, потому что сочли несклонным к побегу, а еще потому, что я сам во всем признался. Адвокат рассчитывает на минимальную меру наказания за непредумышленное.

– Шесть лет.

– Я выйду через четыре, если буду хорошо себя вести.

Эйра отмахнулась от комаров. Глотнула сладкого лимонада. Почесала комариный укус. Они могли бы вот так сидеть и молчать всю ночь, еще двадцать три года, если бы все зависело от него.

– Так что же все-таки на самом деле произошло в тот вечер? – спросила Эйра. – Только не вешай мне лапшу на уши, как тем полицейским, что тебя допрашивали. Мол, Лины не было в Локне, когда ты туда приехал.

– Ты сама полицейская.

– А еще я маленькая проныра, которой ничего не рассказывают.

– Я хочу еще пива.

Когда Магнус вернулся с кухни, Эйра почувствовала его руки на своих плечах, словно он хотел сделать ей массаж.

– На тебе случайно нет микрофона, а?

– Перестань.

Магнус скользнул обратно на свое место. Покатал холодную банку с пивом по лбу, прежде чем открыть ее. Крышка отлетела в сторону и приземлилась неизвестно где.

– Я говорю это только сейчас и только тебе, – предупредил он.

Сейчас и больше никогда.

Тот вечер. Когда он на мотоцикле добрался до Локне, потому что знал, что Лина собирается там с кем-то встретиться.

– Она спасла мне жизнь, – сказал он.

– То есть?

– Ты когда-нибудь можешь просто помолчать и дать мне сказать?

Эйра зажала рот рукой. Молчу-молчу.

– Лина рассказала, что они договорились там встретиться, что она собирается сбежать с этим парнем, и я страшно приревновал ее, – Магнус говорил, не глядя на Эйру. Каждый смотрел прямо перед собой, мимо друг друга. – Я хотел вернуть ее обратно или побить этого парня. Я не знал, чего я хочу. Может, просто увидеть их, чтобы в моей тупой башке, наконец, сработало, что все, приехали, финиш – я потерял ее, но потом я увидел их внутри. Она была голой, без одежды. Черт, я решил, что он собрался ее изнасиловать. Там были цепи и прочие причиндалы.

Магнус ворвался внутрь. Хотел развязать Лину, защитить ее, врезать этому придурку по морде, но парень оказался сильнее его. Это он только сейчас узнал, какое у него полное имя, а тогда он был просто Кенни, Лина выкрикивала его имя, и ее крик эхом разносился по старой кузнице. Этот Кенни был совсем дикий и больной на всю голову. Он использовал против Магнуса прием из дзюдо, так что тот даже сообразить ничего не успел, как уже рухнул на каменный пол. В следующее мгновение он почувствовал на своем горле железную цепь, в глазах потемнело…

Когда Магнус вновь получил возможность дышать, парень лежал на нем, как куль с песком. И повсюду была кровь. А Лина… Лина стояла позади него с железным прутом в руках.

Лишь сбросив с себя тело, Магнус понял, что парень совсем мертвый.

– Просто валялся там и пялился застывшим взглядом в эту самую пресловутую вечность.

– Так это она, – заметила Эйра. – Не ты.

– Я сказал, что возьму вину на себя, но Лина отказалась. Завопила, что ее жизнь навсегда будет испорчена, если я начну болтать. Что ее отправят куда подальше, где станут держать взаперти. Она была сама не своя, да к тому же под дозой. Орала, что это я виноват, что мы оба сядем на кучу лет, и уж лучше тогда она сразу покончит с собой.

Магнус шмыгнул носом и вытер лицо рукавом футболки. Из-за сумерек Эйра не могла сказать с уверенностью, но, возможно, это были слезы.

– Это правда, – заговорил он снова, – она бы не пережила этого. Лина была не тем человеком, которого можно вот так просто взять и запереть в клетке. У нее зараз по семь мыслей было в голове, и половина из них – черные. Подозреваю, что она пила, чтобы забыться. Когда родители пытались удержать ее дома, она, если нужно, могла вылезти через чердак. А еще она хорошо умела строить из себя пай-девочку и врать о том, чем она занималась, так что вряд ли они знали о том, что она занимается сексом. И еще дома она всегда ходила в одежде с длинным рукавом, чтобы никто не увидел ее татуировку.

– Что за татуировка? – прежде чем отправиться в Стокгольм, Эйра еще раз перечитала описание Лины. – В материалах по делу не было ничего про татуировку.

– Ну еще бы! Ведь это же ее родители давали особые приметы своей дочери, а они многого не знали. Я сам был рядом, когда она ее делала.

Магнус задрал левый рукав. Вся его рука была испещрена классическими, как у моряка, мотивами, которые он сделал себе лет в двадцать.

– Сердце и несколько птиц. Я воображал себе, что это символ для меня или нашей любви – я ведь тот еще идиот.

Он продолжил говорить, возвращаясь обратно к той ночи, когда они вдвоем с трудом выволокли труп из кузницы и потащили его вниз к реке, но Эйра его почти не слушала.

Она видела перед собой это сердечко, на предплечье, с несколькими птицами, сбегавшими до сгиба локтя. Официантка, собиравшая посуду со столиков в стокгольмском кафе. Эйра видела эту татуировку прямо перед собственным носом и ничего не поняла. Женщина была немного пухленькой, с чересчур короткой стрижкой – она бы ни за что не подумала, что Лина решилась так выглядеть. Передать ей что-нибудь при встрече? И Эйра дала ей бумажку со своим именем, и та, должно быть, поняла, пусть не сразу, но потом проверила, чьей сестрой была посетительница кафе.

– Мне нужно в туалет, – сказал Эйра и исчезла в доме, прихватив с собой телефон.

Сидя на унитазе, она искала женщину по имени Симона, но больше не находила ее.

Страница оказалась удалена.

Когда она вернулась, Магнус сидел, обхватив голову руками.

– Я так долго ждал, что кто-нибудь найдет его тело, что уровень воды в реке понизится или что он сам всплывет. Просыпаясь, я каждый день был готов к этому.

– Ты не должен был признаваться в том, чего не совершал, – наставительно произнесла Эйра.

– Но ведь я действительно виноват, примчался туда, стал шуметь. Надо было просто дать им сбежать, куда угодно.

– Ты сказал, что он насиловал ее.

– Это мне так показалось. Лина сказала, что она сама этого хотела, попробовать что-нибудь пожестче, ну незнаю. Все это так чертовски запутанно.

Лина переоделась в другую одежду. Она заранее принесла туда вещи, когда они планировали свой побег. После чего укатила оттуда на мотоцикле. Магнус поплыл на лодке к Лунде. Там они и встретились. Он собрал ей еще немного одежды и выгреб все деньги из семейной кассы.

– Матери не было дома, а ты… Ты спала.

После этого Лина снова села на мотоцикл. Магнус показал на место у гаражной стены, где обычно стоял «Сузуки». Он не знал, куда она направляется, куда решила держать путь. Они договорились, что она бросит мотоцикл самое большее через пару дней.

И больше никаких следов.

Она исчезла навсегда.

– Но как ты мог молчать, когда схватили Улофа Хагстрёма? – возмутилась Эйра. – Ты позволил четырнадцатилетнему подростку взять вину на себя!

– Он приставал к ней в лесу. Лина рассказала об этом, когда мы дотащили труп того парня до реки. Я тогда стоял, ломал доски и заваливал ими и прочим мусором тело, размазывая по лицу слезы, а она рассказывала, какой нелегкий денек у нее выдался.

Магнус поднялся. Казалось, он пытался смотреть на Эйру, но у него не получалось.

– Как бы то ни было, Улофа не стали судить, он остался на свободе. Я же все то лето пил по-черному и едва понимал, что вокруг происходит.

– На свободе, говоришь?

– Он не должен был признаваться, – просто сказал Магнус.

– Нет, это вы двое должны были признаться, ты и Лина.

Эйра увидела, как лицо брата тут же посуровело, и поняла, что едва не перешла черту.

– Я сейчас признался, – строго сказал Магнус. – И отсижу то, что мне причитается. Пусть мне даже ненавистна сама мысль об этом.

– Это не поможет Улофу Хагстрёму.

– Если ты еще хоть раз заикнешься про него, – прорычал он, – то я признаюсь и в убийстве Лины тоже.

– Она жива, – сказала Эйра.

– Может быть. А может, и нет. Я пытался внушить себе, что она погибла той ночью. Так старался, что почти поверил в это. Так было легче лгать.

– И ты не хочешь узнать, где она?

– Хочется верить, что она нашла ту свободу, к которой стремилась, и обрела долгожданное спокойствие.

Эйра подумала о женщине, которая называла себя Симоной, и о расческе, которая лежала у нее в машине в сумке. На ней осталось полно темных волосков, которые вряд ли могли быть с лысого черепа Ивана Венделя. Эйра стащила расческу из его ванной, когда попросила разрешения воспользоваться туалетом. Прихватив заодно шелковый платок из прихожей. Прямо сейчас она не могла передать их на ДНК-экспертизу, но, возможно, когда-нибудь, когда все уляжется…

Если дело Лины Ставред снова когда-нибудь поднимут.

Правда рвалась из нее наружу, но стоило Эйре глубоко вздохнуть, как она потихоньку начала успокаиваться, словно стихающий ветер.

Они просидели в молчании полчаса, пока облака не разошлись и на небе не проглянула луна.

– Тебе надо кого-нибудь найти, – сказал Магнус, – кто бы подошел тебе.

– Какое отношение это имеет к делу?

– Я просто так думаю.

Эйра смотрела в ночь, на небо, которое снова медленно светлело, где-то позади них, над Ботническим заливом. На секунду она подумала про Августа. У нее не получилось толком представить его лицо, то, как он выглядит.

– Я предприняла одну попытку, – призналась она, – но, кажется, она закончилась ничем.

– Ну тогда это просто тупой на голову баран! – шумно возмутился брат и вздрогнул, когда где-то совсем близко залаяла собака.

– Вот черт, – выругалась Эйра и поспешила к машине. Она совсем забыла про пса, и он просидел взаперти несколько часов. Когда она открыла дверцу, тот пулей вылетел наружу.

– Патраск! – скомандовала она. – Иди сюда!

Пес удрал, только его и видели. Эйра подошла к живой изгороди, пошуровала среди кустов, но никого не заметила.

– Ты завела собаку? – спросил Магнус.

– Я взяла Патраска только на время. Это Свена Хагстрёма пес, а Улоф до сих пор лежит в больнице. Патраска отвезли в собачий приют, мне его сестра звонила, сказала, что у нее нет возможности взять пса к себе…

– Вот уж не знал, что ты любишь собак.

Магнус издал резкий свист, при звуке которого тень рядом с границей участка тявкнула и потрусила обратно.

Эйра ухватила пса за ошейник.

– Кто-то же должен позаботиться о нем.

Послесловие

Это роман, но все события в нем взяты из реальной жизни. Тот, кому показались знакомыми обстоятельства группового изнасилования в Йевредале, вероятно, помнит похожий случай, произошедший в 1985 году в Валльсберге в Питео. Мягкие приговоры, вынесенные по этому делу, привели к жесточайшим дебатам и изменению соответствующей статьи закона. И даже на сцену допроса Улофа Хагстрёма меня вдохновил реальный случай, когда детей после долгих допросов уговорили признаться в убийствах, которые они не совершали. В Арвике в 1998 году двоих братьев посчитали виновными в смерти четырехлетнего Кевина, а в 2001 году в Ховшё двенадцатилетнего подростка обвинили в том, что он убил своего лучшего друга. Похожие «подтасовки» происходили и в деле Томаса Квика. Когда много лет спустя журналисты начали изучать материалы этих дел, все подозрения на их счет были сняты.

Совсем скоро будет уже двадцать лет, как я и моя семья купили дом в Одалене, с широким видом на реку и синеющие горы, по цене небольшой гардеробной в Стокгольме. Мое страстное желание описать этот пейзаж, в его свете и унынии, с каждым годом становилось все сильнее, но в одиночку я бы, пожалуй, на такое не отважилась. Поэтому горячее спасибо всем вам, жителям Одалена, кто отвечал на мои многочисленные вопросы, возил по местам, куда я не могла добраться на велосипеде, щедро делился со мной рассказами и историями и уточнял всяческие детали, касающиеся этого замечательного края: Улле-Карин Хэлльстрём Сахлен и Яну Сахлен, Матцу Де Валю, Тони Найму, Ханне Сахлен, Осе Бергдаль и в не меньшей мере Фредрике Хёгберг – без тебя я бы никогда не добралась до этих строк.

Также больше спасибо Веронике Андерссон из Отдела по расследованию особо тяжких преступлений и многим полицейским этого региона, равно как и Перу Бухту, моему кузену и следователю полиции в прошлом. Спасибо Зорах Линдер Бен-Салах, моему источнику знаний во всем, что касается скелетов в голубой глине, и Петеру Рённерфальку за медицинскую экспертизу.

Возможные ошибки и отклонения, если таковые были допущены, целиком и полностью лежат на совести автора.

Также моя самая горячая благодарность всем вам, кто участвует со мной в процессе написания книги и делает его куда менее одиноким: Боэлю Форсселлу за дискуссии на тему истории и драматургии, Лизе Марклунд, Гит Харингу, Анне Цеттерстен и Малин Крепин за чтение и меткие замечания, которые помогали стать лучше и мне, и тексту. Равно как и Гёрану Паркруду за беседу о драме, характерах и психологии – мне нравится, что ты не даешь мне утонуть на глубокой воде.

Спасибо моему издателю, Кристофферу Линду, Кайсе Виллен и всем вам из «Линд и Ко». Это всегда такая радость – возможность работать с вами. Спасибо Астри фон Арбин Аландер, Кайсе Пало и всей команде литературного агентства «Аландер Эдженси», я счастлива, что именно вы занимаетесь моими книгами.

А еще спасибо Астрид, Амели и Матильде, самым важным из всех. Спасибо за каждую минуту, что вы находитесь рядом со мной, переживаете и поддерживаете меня. Вы – чудесные, ей-богу!

Туве Альстердаль

Примечания

1

Наместник короля.

2

«Hej tomtegubbar!» – шведская застольная песня, под которую также дети водят хоровод на Рождество.

3

Firebird (англ.) – «феникс».

4

Сокращенно от «Механического завода Лидчёпинга», одного из старейших заводов Швеции по производству машинных станков.

5

Запретная зона (англ.).

6

Конные скачки в Швеции.

7

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

8

Персональный регистрационный номер в Швеции состоит из 12 цифр: восьми цифр, составляющих дату рождения, и четырехзначного кода.

9

Старый город, или Гамла стан (Gamla stan) – исторический центр Стокгольма со средневековой архитектурой.

10

Программа «Миллион» – общее название амбициозной программы государственного жилищного строительства, реализованной в Швеции в период с 1965 по 1974 год правящей Шведской социал-демократической партией, чтобы каждый мог иметь дом хорошего качества по разумной цене.

11

Голубая луна / ты смотришь, как я стою одна / Без мечты в моем сердце. (англ.)

12

И когда я взглянула на луну, она превратилась в золото / Голубая луна / Отныне я больше не одинока.

13

Чева́пчичи, уменьшительное от чева́пы – блюдо народов Балканского полуострова, вид кебаба. Представляет собой жареные колбаски из перемолотого мяса с луком и приправами.

14

Жировоск – трупный воск или жир, своеобразное жировое вещество, в которое иногда превращаются трупы, преимущественно находящиеся во влажной среде, при отсутствии или недостатке воздуха или в текучей воде.

15

Административно-территориальная единица в Швеции.

16

Стреляй, детка (англ.).

17

«Спотифай» (Spotify) – интернет-сервис потокового аудио, позволяющий легально и бесплатно прослушивать более 50 миллионов музыкальных композиций, аудиокниг и подкастов, не скачивая их на устройство. Был запущен в Швеции в 2008 году.

18

С начала 2000-х название традиционного шведского десерта «черные шарики» (шв. negerball) постепенно вытеснилось названием «шоколадные шарики» (шв. chokladball), поскольку слово «neger» (негр) начало восприниматься как уничижительное.

19

Популярное мобильное приложение для знакомств.

20

Перевод с французского Хотинской Нины Осиповны.

21

Что было, то прошло (англ.).

Content

Туве Альстердаль
Мы знаем, что ты помнишь

Примечания