Сергей Воробьев

Преломление. Обречённые выжить

Вступление

Наша жизнь — хрупкий сосуд, подвешенный на тонких ветвях судьбы. И в любую минуту он может сорваться в пропасть небытия. Каждый человек хотя бы раз в жизни оказывается на краю этой пропасти. Одни обречены пасть в неё, другие обречены выжить. Многое зависит от силы воли, мужества, разумения — всего того, что является сутью человеческой личности.

Именно о таких людях идёт речь во второй книге — «Обречённые выжить» из серии «Преломление»: в рассказах «Пираты Гвинейского залива», «Форс-мажорные обстоятельства» и других. Самые обыкновенные на первый взгляд люди, оказавшиеся в экстремальных ситуациях, проявляют неожиданно для себя лучшие качества своего «я», являясь для нас примером стойкости и самоотверженности, находчивости и оптимизма. Вера, надежда и терпение оказываются теми тропами, которые приводят к победе жизни над смертью.

Автору книги «Обречённые выжить» посчастливилось вдоволь «погулять» по свету: побывать на всех континентах, избороздить океаны и многочисленные моря, увидеть незнакомые города, зимовать в Антарктиде. На путях и перепутьях долгих скитаний приходилось встречаться и расставаться с людьми разных взглядов, привычек, вкусов, которые в результате явились прообразами героев документальных и художественных повествований.

Наряду с подлинными есть в книге и сюжеты вымышленные, созданные фантазией автора, где воображение играет главенствующую роль. В результате возникают картины ирреального мира с его парадоксальными героями, попавшими туда из земного привычного бытия: профессиональный бомж Ванька Максимов, коллега по коммерческому рейсу на Baltic Horizon Анапас Апанасович Апанасенко, всемирно известный банкир Арон Маммонович, внучатый племянник Элохима вечный спортсмен Гарри Ариманыч, сподвижник террориста Усамы бен Ладена шайтан-головорез Фелисьен Кабуга. Главный герой — Рыцарь бесконечности — вступает в псев-дофилософские диспуты, имитирует ценителя и знатока японских хокку и танка, побеждает посланников тёмных сил.

Финал фантасмагории явился неожиданным для автора. По-видимому, таким он станет и для читателя.

В книге можно найти всё, что душе угодно: хроники, приключения, фантастику, рассказы бывалых моряков. Давние события и герои книги «Обречённые выжить» органично вписываются в наше неспокойное время, когда весь мир находится на грани Преломления.

Автор сердечно благодарит редактора, составителя, поэта Лидию Соловей (Л. А. Соловьёву), внёсшую неоценимую лепту в создание как первой, так и второй книги. Без её участия книги никогда бы не увидели свет.

Автор также признателен корректору Ольге Саниной за терпеливую, профессиональную работу над авторскими ошибками.

Символы нашей эпохи

Герою прошедшего времени

Письмо старому другу Григорию Ивановичу Белову

Всё чередой идёт определенной,

Всему пора, всему свой миг:

Смешон и ветреный старик,

Смешон и юноша степенный.

А. С. Пушкин

Помнишь ли ты наш двор в хрущёвских новостройках Ленинграда? Он был для нас местом игрищ, площадкой для споров и отправной точкой всех наших скитаний — сначала по ближним окрестностям, потом по широким просторам Карельского перешейка, а далее и по миру. Наши квартиры были скупы на мебель, и чешский гарнитур из восьми предметов, за которым нужно было отстоять двух-трёхлетнюю очередь, считался роскошью. Но сколько уюта вносил он в наше жилище, служа долго-долго, перевалив из середины прошлого века в новый, не потеряв своей теплоты. Разве делают сейчас так мебель?

Твоя смежная с родителями комната в двухкомнатной квартире всегда казалась мне образцом идеального жилища. Там стоял старый фанерный платяной шкаф, узкая казённая кровать, всегда аккуратно заправленная зелёным суконным армейским одеялом, и двухтумбовый письменный стол — изделие мебельной фабрики им. Володарского. Какое отношение имел к мебели этот деятель революции, друг Троцкого, член Бунда, участник Октябрьского переворота, сказать трудно. Но мебель на фабрике делали добротную и надёжную. Настолько надёжную, что стол, к примеру, годился не только для работы — иногда он даже заменял супружескую кровать, поскольку был широк, стабилен и, главное, не скрипел. Спасибо за это, конечно, Володарскому, настоящая фамилия которого была Гольдштейн, что в переводе означает «золотой камень».

Комната твоя всегда была аккуратно прибрана, плетёная дорожка между кроватью и столом выстирана до стерильной чистоты. Я всегда заходил туда с чувством благоговения и преклонения перед чистоплотной бедностью, являющейся примером скромного русского быта. Главное, что восхищало, — ничего лишнего. Даже трёхкилограммовые гантели, всегда лежащие под левой тумбой стола, не говоря уже про пружинный эспандер, висящий на гвозде, вбитом в боковую стенку шкафа, не нарушали порядка. Эти нехитрые спортивные снаряды помогали тебе оставаться в хорошей физической форме.

От моего отца тебе перепала тонкая потрёпанная брошюра 1913 года издания «Система доктора Мюллера», где сам Мюллер доказывал полезность предлагаемых им физических упражнений и непременной закалки организма холодной водой, снегом и воздушными ваннами. В брошюре имелось большое количество фотографий автора — обладателя шикарных чёрных усов: на одной он представал с обнажённым торсом на фоне зимнего пейзажа, на другой делал зарядку по своей же методе, на третьей — что-то ещё.

Здоровый, молодцеватый вид доктора подтолкнул тебя взять на вооружение, как казалось, безупречную систему оздоровления. Но когда ты случайно узнал, что Мюллер не дожил до 56 лет и умер от банальной простуды, доверие к нему пошатнулось. Возможно, это был нераспознанный вирус, который каждый год забирал и до сих пор забирает по своему, не поддающемуся человеческой логике, принципу Мюллеров, Рокфеллеров и даже Ротшильдов. Увы, и не только их.

Тогда ты стал практиковать хатха-йогу, которая в Союзе находилась под негласным запретом. Доступ к этой литературе был перекрыт. Однако дотошные граждане всё-таки доставали где-то отдельные переписанные от руки брошюры — чуть ли не от самого Тирумалая Кришнамачарьи.

Вчитываясь в слепые буквы мятых, затасканных машинописных текстов, сделанных под шесть копирок, ты претворял в жизнь описанные там асаны. Часто я заставал тебя в позе лотоса на вязаном из старых капроновых чулок коврике. К финалу занятий ты мог запросто закинуть обе ноги за шею и надолго застыть на пятой точке, пошевеливая голыми пятками так, как это делает крыльями бабочка, сидящая на цветке. Ты почти дошёл до состояния самадхи. А учением Махамудры ещё тогда не овладел. И это хорошо, так как переход к тантрическим практикам без живого учителя очень опасен. И ты не решился встать на путь бесконечного самосовершенствования, остановившись исключительно на физическом уровне. Упанишады были большим дефицитом среди самиздатовской литературы и до тебя не дошли. Но вечный, никогда не стареющий йог Махаватар Бабаджи, для которого духовная составляющая являлась приоритетной, как и для любого истинного йога, служил примером для подражания.

Одним из таких примеров было саттвическое вегетарианское питание, и, отказавшись от «плодов насилия» — мяса, рыбы, яиц, чтобы не утяжелять свою карму и делать сознание более ясным, ты насел на каши, овощи, орехи, различные семечки и проросшую пшеницу. Когда я заходил в гости, ты выставлял на стол чашку тыквенных семечек для себя и блюдо с тонко нарезанным сервелатом для меня. Однажды посреди разговора ты стал с маниакальной жадностью пожирать эту колбасу, потому что организм непроизвольно требовал белка.

— Ты же у нас йог, — засмеялся я.

— Организм умнее меня… Он наверняка знает, что ему в данный момент нужнее. Представляешь, я был в полной уверенности, что ем семя тыквы. А рука сама тянулась за сервелатом, — не прожевав до конца последний кусок, ответил «вегетарианец».

Потом тебя увлёк Шри Ауробиндо с его интегральной йогой и надментальным разумом. Он был слишком огромен для нашего мировосприятия, не вмещающего высочайших истин. Конечно, всё это было примитивным одурачиванием, облачённым в некое подобие учения, призывающего к переходу к новому, более высокому по сравнению с человеком, виду. Но, по всей вероятности, ты хотел стать новым гомо сапиенсом, внушая мне про Истинное Сознание. Оно, мол, составляет саму субстанцию всего бытия, его чистую духовную материю.

— Вообрази, — говорил ты голосом новоявленного пророка, — что мы достигли такого состояния, когда движемся в динамике Неведения. Пусть даже просветлённого или озарённого Неведения…

— Но тем самым мы открываем ворота опасного и даже гибельного заблуждения, могущего привести к остановке в эволюции, — возражал я. — Наиболее вероятным последствием будет погружение в самообман самого разного рода, подчинение лжи во всех её видах и уступка искушениям, насылаемым силами мрака. Отход от Божественной природы, фатальное самовозвеличение, охота за сверхъестественными силами ведут к образованию неестественной, нечеловеческой и небожественной громады раздутого эго.

Однако всякий раз, когда я появлялся, ты продолжал цитировать Шри Ауробиндо, пытаясь внушить, что, кроме него, никто так не познал мир и человека в их абсолютном воплощении. В конце концов ты оставил и это, посчитав неподъёмным новый способ познания, который предлагал этот восточный «монах в миру» с его многогранным духовным опытом и многосложными практиками. Им не было конца, как не было и ожидаемого результата.

Дружище, за свою жизнь ты сменил десяток профессий. Одним из последних увлечений, а заодно и средством для добывания денег на хлеб насущный стала для тебя реставрация. Она повлекла за собою нескончаемое втаскивание в дом предметов антикварной старины и разного рода подделок и сомнительных раритетов, которым приходилось придавать товарный вид. Ты почти свихнулся. Бронзовые подсвечники, настольные лампы с зелёными колпаками, поддерживаемые бронзовыми же херувимами и наядами, бюсты великих философов и вождей, древние фотокамеры в деревянных футлярах, фисгармонии и клавесины, старинный хрусталь и фарфоровые статуэтки, настенные медальоны с изображениями сцен псовой охоты и мифологическими сюжетами Древней Эллады и, наконец, копии картин голландских мастеров и православные иконы в серебряных окладах. Прочёл ли ты хотя бы одну молитву перед какой-либо из них?

Эти безделушки в тяжёлую безденежную эпоху начала и середины 90-х выручали тебя и спасали от голодной смерти или от желания выброситься с восьмого этажа кирпичного дома, в который вы переехали с супругой в 80-х. Ты нёс что-нибудь в антикварную лавку, и какой-нибудь родственник Володарского расплачивался с тобой сухим бумажным рублём, который давал возможность выжить в те суровые и несносные времена всеобщего хаоса и развала, порождённого предательством высшей партийной элиты. Рубли были сумасшедшими, как и само время, их курс менялся так быстро и внезапно, что, будучи миллионером сегодня, завтра можно было проснуться нищим с никому не нужной рублёвой массой.

Правда, к этому нам было не привыкать. Миллионерами мы никогда не были, но и слишком бедными тоже. Тебя выручали золотые руки, а меня профессия моряка — такая же вечная, как профессия «ночной бабочки»: мы никогда не оставались без дела.

Комната твоя давно превратилась в комиссионный магазин, в лавку старьёвщика и в итоге — в хламовник. Она пропиталась затхлостью — не хватало свежего воздуха. За реликвиями собиралась пыль и ржа времён, несмотря на то что одно уходило, другое приходило. Ушёл письменный стол фабрики Володарского. На место фанерного шкафа пришёл ламинатный с антресолью до самого потолка. Там хранились артефакты ушедшего века, пересыпанная нафталином одежда и ещё что-то, что проникало в поры забитого хламом пространства.

Понапрасну мы обрастаем мохом ненужных вещей, которые когда-то казались нужными и даже необходимыми и которым мы придавали особое значение? С годами всё становилось лишним, обременительным, а выбросить не хватало мужества. Так и живём, пока после нас не придёт новый хозяин и не выметет всё под метлу. Может быть, только гантели с эспандером остаются нужными. Да ещё намоленная икона, которая в последний день сможет стать проводником на пути к Богу.

А помнишь наши увлечения?

Я был последователем и ярым адептом Поля Брега. Он ходил по рукам в машинописном варианте и считался самиздатом. Его советы по исправлению человеческой природы путём временного отказа от пищи и выработки здоровых привычек производили впечатление на советского человека.

Сам Брег был примером абсолютного здоровья и долголетия. Ходила легенда, что, дожив до 94 лет и занимаясь сёрфингом, он неудачно скатился с очередного гребня волны — и доска прихлопнула его как муху. Следуя его системе, свои голодания я доводил до недельной изнуриловки. Вместо пищи — вода. Реже соки. Худел, очищался, почти летал.

А ты подсел на Малахова. «Уринотерапия» была твоей настольной книгой. Вместо Библии. Думал найти Истину: утром стакан тёплой мочи из своего личного крана, вечером — то же и — каждодневные растирания недопитой уриной. Ты тогда по вечерам учился на «бухгалтерском учёте» в одном заштатном ленинградском институте, каждый день три часа на дорогу туда и обратно — не для слабаков! Экзамены сдавал не готовясь. Учуяв запах урины, преподаватели отпускали тебя почти сразу — без лишних вопросов. При этом больше трояка не ставили. Но тебе больше и не надо было.

Ты хотел выбиться из работяг в инженера. Думал — белая кость. На заводе тебя держали почти за Кулибина, на деле же вышло — одни бумажки. И после института ты стал Акакием Акакиевичем в конторе Лесного порта. Зарылся в накладных и циркулярах не хуже гоголевского коллежского асессора.

В те времена с Малахова ты перекинулся на Бутейко. Первый не оправдал твоих ожиданий. Теперь везде, где бы ни находился, ты стал умерять своё дыхание — сдерживать вдох и увеличивать выдох. Для большего эффекта обматывая свою накачанную эспандером грудь длинным банным полотенцем, чтобы уменьшить вдох до минимума. Обмотанный «пеленами» напоминал мне воскресшего Лазаря: почти не дышал, не глядел по сторонам, был сосредоточен на себе.

Что ты искал, я не знаю. Наверное, просто не хотел заболеть какой-нибудь неизлечимой болезнью. Бутейко довёл тебя почти до астмы. Временами ты стал задыхаться. Бросил систему. Размотал полотенце. А потом прочёл где-то, что это был обычный переходный криз. Стоило его пережить, и можно было бы дышать не лёгкими, а кожей. Согласись — это прямой путь к бессмертию.

Но возвращаться к Бутейко ты не стал. Его место занял Порфирий Корнеевич Иванов. Закаляйся как сталь! Каждодневные обливания холодной водой, ходьба босиком по снегу и голой земле. Ты ведь даже ездил к нему на Чувилкин бугор, на хутор Верхний Кондрючий принимать новую истинную веру в нового мессию, то бишь в самого Порфирия и бога его Паршека, которого он считал единородным отцом. А вместе они представляли святую двоицу. В свидетели Порфирий призывал Маркса-Энгельса-Ленина. Все думали, что Порфирий Корнеевич проживёт, как минимум, до 120 лет. Его последователи тоже рассчитывали на такое долголетие, но обманулись. Учитель прожил всего лишь до 85. Но и это неплохо. Всё-таки переплюнул своего предшественника доктора Мюллера. Не говоря уж про Маркса с Энгельсом.

Твои ожидания опять не оправдались, и ты, как человек, не могущий без поводыря и учителя, почти сразу же нашёл себе нового идола — Мирзакарима Сан акул овича Норбекова. Ты посещал его лекции, слушал записи, восхищался его неукротимой энергией, оптимизмом и доходчивым слогом. Он называл себя наставником эры сверхчеловека и пытался доказать, что восприятие эпифизом информации из внешнего пространства есть цель любого мыслящего человека для его совершенствования и притяжения тонких материй Вселенского Космоса.

И ты искренне поверил, что он величайший учёный-суфий и его труды должны изменить не только содержание твоей библиотеки, которая собиралась с величайшим трудом и материальными затратами, но и тебя самого. Я помню, как ты однажды принёс от букиниста два тома «Опытов» Мишеля де Монтеня по сорок рублей за том — больше половины месячной зарплаты, считая это бесценным везением. Вчитываясь в каждую строчку французского мыслителя, ты тем самым придавал смысл своему существованию.

Затем были Гельвеций, Сковорода, Гегель, Ницше, Бэкон, Древняя китайская философия. Но вдруг перед твоим взором появились три нетленные книги бытия Мирзакарима Норбекова: «Опыт дурака, или Ключ к прозрению», «Где зимует кузькина мать…» и «Энергетическая клизма, или Триумф тёти Нюры из Простодырово». После этого с полки было сметено всё предыдущее философское наследие, которое с великим упорством ты собирал, и его место заняли упомянутые книги Норбекова. Они стали тем лучом, который освещает «истинный путь» человека неуспокоенного. Чтобы «Триумф тёти Нюры из Простодырово» не пропал даром и захватил заодно и твоего старого друга, ты подарил мне десять аудиокассет с записями лекций новоявленного гуру из Самарканда.

Приняв этот «бесценный» дар только из чувства уважения к твоим уникальным экспериментам, я быстро засыпал под голос модного кумира. И «вечные» истины, вынутые из потаённых кладовых жизни, оставались неуслышанными. Но для тебя тот «свет в конце туннеля» оказался светом прожектора приближающегося поезда.

В роли поезда выступил неподражаемый Раджниш. Поскольку убежать уже было невозможно, он наехал на тебя в этом нескончаемом туннеле — слишком далеко ты углубился в сжатое и вытянутое пространство поиска собственного Я. Все остальные учителя поблекли в свете учения нового «апостола истины», который с лёгкостью менял себе имена, спорил сам с собой, богател за счёт многочисленных адептов, голосом медиума проговаривал рождённые в его «просветлённой» голове священные мантры, проводя сеансы динамических медитаций.

В 90-е исчез зоркий пригляд за всей без исключения информацией, и хлынули освобождённые потоки печатного слова, сдерживаемые доселе за искусственными дамбами. Среди этих потоков вновь вынырнул Раджниш, называвший себя теперь Ошо, вновь окутавший тебя мистическим дымом и притягательным словом «скромного пророка». Сколько тайн скрывалось в его облаках! А тайна завораживает. И ты пребывал, как заворожённый, в поле его магнетизма. Все предыдущие толкователи ему в подмётки не годились, став недоучившимися школярами и примитивными аутистами.

Это тебя и погубило. Ум твой не выдержал эзотерических изысков Ошо, которые вошли в противоречие с детства усвоенными советскими принципами и взглядами на текущую соцдействительность. Помнишь, ты говорил: «Как была проста и хороша наша жизнь в те далёкие годы. Мы не задумывались особенно над смыслами, а строили что-то большое и невиданное доселе. Оно возбуждало и давало силы для преодоления трудностей»?

Действительно, смыслы скрывались в самой простоте. Мы учились, жили, работали, получали зарплату, которой вполне хватало на скромное существование, влюблялись и скромно, по-советски ухаживали за девушками, ждущими от нас чего-то большего, о котором только догадывались. В 60-е оба влюбились в Эдиту Пьеху. Она казалась эталоном красоты и женственности. Я даже вырезал опасной бритвой из большого рекламного стенда её портрет в синих тонах, лишив поклонников удовольствия лицезреть её плакатную красоту. В то время она давала концерт во Дворце культуры им. Цюрупы. Её портрет я прятал в ученической папке, время от времени показывая его тебе.

«На тебе сошёлся клином белый свет…» — пела певица, и мы верили. Но клин тогда сходился на руководителе ансамбля «Дружба» Броневицком.

Зачем я тебе всё это рассказываю? Чтобы и ты мог оценить пройденный тобою путь, который тесно переплетался с моим. Оказывается, временем можно управлять, отправляясь на пристяжных своей памяти либо в прошлое, либо в будущее благодаря лишь воображению, которое подчас реальнее настоящего. И это нисколько не противоречит теории Эйнштейна, в которой пространство и время представляют собой единое целое.

После службы на Северном флоте я подался во флот гражданский. А если быть совсем точным — в научный. Тогда Страна Советов владела не только самым большим военно-морским потенциалом, но и солидным научно-исследовательским. Многочисленные научные суда бороздили воды мирового океана. И пока я пробирался на белоснежном научном лайнере к берегам Антарктиды, ты вышел на нового гуру, который, взяв тебя за руку, повёл к новым горизонтам самосовершенствования. Это был психотерапевт советского разлива доктор Синельников.

Его книги «Возлюби болезнь свою», «Сила намерения», «Таинственная сила слова» и многие другие стали ещё одним краеугольным камнем твоей жизни. Всё остальное отодвинулось в дальний угол и перестало существовать, кроме холотропного дыхания по методу Грофа. Одно другому не мешало. В итоге ты пришёл к выводу, что во всём виноват невроз, якобы присущий человеку с рождения. Стоит его победить — и жизнь превращается в вечное блаженство.

Когда я вернулся из очередного научного рейса, ты предстал передо мною человеком с прояснённой головой — благодаря, как ты выражался, «холотропной дыхоте» — и ясным осознанием своей исключительности и универсальной самоорганизации. Главное, что ты последовательно изживал из себя невроз — основную причину всех наших неудач и болезней. Изучив основательно метод Грофа и набравшись у создателя «Школы Здоровья и Радости» Синельникова различных околонаучных терминов, ты сыпал ими направо и налево, как щедрый сеятель, сеющий семена истины. К сожалению, они не падали на благодатную почву. Окружающие оставались при своём экзистенциальном неврозе, глядя только в себя, не воспринимая азов самой «истинной из всех истин».

Потом двух «гениев науки» заменил полковник от медицины Коновалов с его информационно-энергетическим учением! Оно тебя захватило с головой, и ты тут же забыл о своём фамильном неврозе. Хотя, положив руку на сердце, Коновалов и Синельников были одного поля ягоды. Правда, Коновалов иногда апеллировал к святым угодникам и Богородице, что расширяло круг его адептов из числа верующих. Не всех, конечно. Многие ещё помнили завет: «Не сотвори себе кумира». Но до Нового Завета ты так и не добрался. И слова Христа «…и многие лжепророки восстанут и прельстят многих» тебе ни о чём не говорили.

Всю жизнь ты блуждал в поисках истины. Кто заложил в тебя эту тягу к новому и часто парадоксальному, заставляя искать, терять и снова находить себе учителей? Забывая простую, как хлеб, истину: стоит кому-то объявить себя учителем — ученики обязательно найдутся. Примеров тому тьма. И ты один из них. Добросовестному ученику всегда хочется передать свои знания, полученные от учителя. Но передать их практически невозможно, потому что все эти ложные учения рано или поздно уходят туда, откуда пришли, поскольку они далеки от Истины.

Я уже не удивлялся, что вслед за Коноваловым, портрет которого ты всегда держал под подушкой для поднятия своего энергетического поля, появились Семёнова со Стрельниковой. Семёнова призывала самыми радикальными методами избавляться от паразитов и грибков, полчищами живущих в нас и являющихся виновниками всех наших болезней, и невроза в первую очередь. Она проповедовала регулярную чистку внутренних органов путём пития всевозможных соков, отваров, настоек и талых вод. Вершиной предлагаемых процедур значились пятилитровые очистительные клизмы. Всё это называлось уборкой организма. А когда организм чист, он ничем не болеет.

Стрельникова же предлагала при этом ещё и дышать по методу Бутейко. Это ты уже проходил. Другими словами, круг замкнулся: Стрельникова держалась за Бутейко, он, в свою очередь, за Семёнову, она — за Коновалова, тот — за Синельникова, Синельников — за Раджниша, который держался за Иванова, а тот — за Норбекова с Малаховым, и, наконец, сам Малахов держал Стрельникову, но только с другой стороны. Получился большой хоровод провозвестников новой жизни. Он существовал не только в твоём воображении, но и в окружающей жизни, поскольку всё это были реальные люди, призывающие маленького человека к совершенству и гармонии. А стремление к совершенству у тебя было в крови.

Вопрос в другом: насколько ты приблизился к этому совершенству, исследуя и применяя практики новоявленных учителей? Когда большой круг стал замыкаться на Стрельниковой, ты впустил в него ещё одного дервиша научной мысли — Сытина. Не знаю, числился ли он родственником известного в своё время издателя Сытина, но книг этот Сытин второй издал много — по числу всех органов в человеческом организме и по числу наиболее распространённых болезней.

Каждому органу или болезни он посвящал книгу. По его методе заболевший орган нужно было уговаривать обязательно выздороветь. А болезнь прогонялась долгим повторением одних и тех же мантр типа «Я здоровею-крепну, становлюсь моложе». При подобных длительных заклинаниях можно было снова стать молодым. Главное — не перестараться, не перейти барьер собственного рождения. Подобных настроев у Сытина накопилось порядка 20 тысяч. Выбирай любой. И все эти настрои работали, если их повторять сутки напролёт — днём и ночью. Мэр Москвы Юрий Лужков так впечатлился методикой Сытина, что выделил его «Институту Здоровой Жизни» большое многоэтажное здание в центре столицы — для исследования новейших теорий и практик, которые оказались Большим Блефом.

После года твоих занятий по Сытину я спросил:

— Ну как? Избавился от близорукости, снял очки? Уже не беспокоит радикулит? И невроз покинул тебя навсегда? Вены на ногах больше не вспухают и ушло плоскостопие?

Тогда ты произнёс ключевую фразу: «Болезни не уходят, они перемещаются от одного органа к другому. Идеально здоровых людей не бывает. За исключением, может быть, самого Сытина». Всё — круг замкнулся, и ты больше никого в него не впускал. Христос и Мухаммед были вне этого круга. Буддой ты интересовался раньше, но он не оставил сколько-нибудь заметного следа в твоей славянской душе. Осталась пустота, работа охранника и нерождённые дети. За мной числились «героическое» прошлое, разбежавшиеся дети и внуки и та же пустота, к которой мы оба подошли. Мы пытались каждый по-своему вписаться в эту круговерть жизни. Но даже этого нам не удалось.

А что дальше? Дальше будет жизнь. Но уже без нас. Будут преодоления, поиски учителей и пастырей, указывающих путь к сытным пастбищам, неуёмная жажда творчества и бесконечные и бесплодные разговоры о смысле нашего существования, которые не решают, в сущности, ни одну нашу проблему. Мы не были ни степенными юношами, ни ветреными стариками. Мы просто были.

Ещё за год до твоей кончины я вознамерился приобрести небольшую лодку с парусом, чтобы можно было вместе пройти по живописным озёрам, посетить многочисленные острова, наловить рыбы, сварганить уху… Ощутить всю радость бытия.

И меня временами мятежит, что я так и не осуществил свой замысел. Ибо лодку с парусом я приобрести могу, но старого друга рядом уже нет. И путешествие по озёрам нашей мечты теряет для меня всякий смысл.

Харон уже перевёз твою душу на необитаемый остров безвременья.

Сандуны

В знаменитых Сандуновских банях в Москве мне приходилось бывать всего один раз. Это было в начале 90-х, когда у большинства людей денег не было не только на баню, но и на хлеб насущный. Ну разве что за исключением Чубайса с Гайдаром и их приспешников. Но они в Сандунах вряд ли мылись. Не до этого. Надо было срочно распродавать страну оптом и в розницу, отмывать будто упавшие с неба бешеные деньги. А Сандуны для этого никак не подходили.

Поскольку в те времена я ещё ходил в моря, моей зарплаты вполне хватило на вояж в Москву и на поход в Сандуны. В советские времена в неё так просто было не попасть: желающих оказывалось всегда больше, чем могла вместить баня.

Останавливались мы обычно у родственников, которые жили во 2-м Неглинном переулке. Их квартира больше походила на балаган с импровизированными застольями, песнями под гитару, алкогольными возлияниями и бесконечной суетой: походами в магазин за водкой и докторской колбасой, с жарками, парками, с пирогами, беляшами и приготовлением салатов и винегретов из того, что Бог послал.

Главой этой большой семьи, состоящей из него самого, жены, двух дочерей, их иногородних мужей, внуков и чёрного ризеншнауцера Чары, числился патриарх рижской сцены Агрий Робертович Аугшкап, сын известного красного латышского стрелка Роберта Яновича. Актёр, родившийся в театральном хитоне, обладавший воистину внушительной внешностью и несомненной харизмой. Как сказали бы в старину — был очень авантажным мужчиной. Он стоял в ряду таких мастеров сцены, как Качалов, Ильинский, Кторов. Однако никто его в этот ряд официально не ставил, но среди публики было немало его фанатов. И особенно фанаток. Сыгранный им Хлестаков из гоголевского «Ревизора» был особенно хорош — непревзойдённый сценический шедевр. Не говоря уже о других сыгранных им ролях.

И вот с этим любимцем публики мы отправились в Сандуны.

В «тёмное» дореволюционное время Сандуны заявляли о себе следующим образом.

САНДУНОВСКIЯ БАНИ,

на Неглинномъ проѣздѣ в Москвѣ,

ОТВѢЧАЮТЪ ВСѢМЪ ТРЕБОВАНIЯМЪ ГИГIЕНЫ.

РОСКОШНЫЯ ОТДѢЛЕНIЯ ВЪ 50 И 30 КОП.

съ ирландскими банями, бассейнами, разнообразными

душами и усовершенствованiями по послѣднимъ

указанiямъ науки

НОМЕРНЫЯ БАНИ

отъ 40 к. до 5 р.

(СЕМЕЙНЫЯ № № ОТДѢЛЕНЫ).

Соблюденiе всѣхъ санитарныхъ требованiй

устраняетъ возможность зараженiя въ баняхъ.

В советское время такой вывески на бане уже не было. Всё держалось на старом авторитете. Недаром их называли ещё царь-банями. Сандуны — это бренд, как сказали бы в наше время, и рекламировать его не надо. Хотя в 90-е этот «бренд» переживал упадок. Можно было наблюдать только остатки былой роскоши.

Итак, мы стоим в кассу. Очереди почти нет. Берём билеты. Входим в храм пара, омовений и релаксации. Внутри предбанника ряд занавешенных материей кабинетов. Перед ними выстроились чёрные кожаные диваны с высокими спинками, поверху украшенными резьбовым орнаментом по дереву, покрытому чёрным же лаком. Диваны расставлены напротив друг друга в три ряда, как по ранжиру. Между ними — низкие столики, на которых то здесь, то там выставлена нехитрая снедь, приобретённая тут же в буфете или у банщика: пиво в классических пол-литровых кружках, вяленая рыба, иногда водка. Всё это употребляется посетителями, собравшимися в свои тесные компании, в перерывах между заходами в парилку.

Мы с Агрием Робертовичем занимаем первый свободный диван, вешаем на крючки одежду. Мимо взад и вперёд прохаживается известный по «Мосфильму» Семён Фарада. В глазах и поджатых под чёрные усы губах узнаваемая ирония. Боковым зрением, как ворон, посматривает на сидящих по обе стороны прохода.

— Семэн! — сильным театральным голосом восклицает Агрий Робертович. — Помнишь, как мы с тобой в Барнаул на гастроли в одном купе ехали?

Фарада повернул голову и сделал вид, будто что-то припоминает.

— Мы ещё тогда бутылку спирта с тобой приговорили из моих домашних запасов.

Лицо Фарады стало проясняться и разглаживаться.

— Да-да-да, вроде припоминаю… Из какого театра?

— Из Пушкинского.

— Из Пушкинского? Конечно, конечно… Тогда в каждом купе угощали. Не то что в нынешние времена. А у вас, я смотрю, вообще голый вассер: ни выпить, ни закусить.

— Мы сегодня с племянником паримся без всяких прицепов. Так здоровее будет.

— Это да, кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт, — соглашается Фарада. А сам поворачивает нос в сторону, где выпивают и закусывают.

Но никто его почему-то не приглашает. Или не узнают, или делают вид, что не узнают, или самим мало. И на вечно ироничном лице актёра постепенно проявляется маска сарказма и лёгкого презрения.

Заходит разговор о том, почему тянет актёров именно в Сандуны, а здесь Агрий Робертович повстречал их немало. Всё дело в том, что Сандуны были названы в честь построившего их Силы Сандунова — актёра, игравшего при дворе Екатерины II. Там же выступала и его будущая жена — певица Елизавета Уранова. По слухам, их талантами императрица была восхищена так сильно, что подарила невесте к свадьбе украшения. Впоследствии благодаря продаже этих украшений и были построены бани. Сам Шаляпин был завсегдатаем этих бань. Не обходили стороной Сандуны и известные поэты, такие как герой Отечественной войны 1812 года Давыдов, Пушкин, Маяковский. Видели здесь и Чехова, и Рахманинова, и Гиляровского. Всех не перечислишь.

Из предбанника входим в банные залы. Старый кафельный пол совершенно не скользит. На отдельных участках его заменили новым — белого или голубого цвета, — диссонирующим с прежним. На новом — легко поскользнуться и упасть. Посетителей встречает шикарный в римском стиле бассейн: метров 15 в длину, окружённый четырнадцатью некогда белоснежными колоннами с лепными капителями. За колоннами — прогулочная полоса, ограждённая стенами из красного италийского мрамора. Вода в нём холодная, без признаков подогрева. В бассейне никого. Агрий Робертович настоятельно рекомендует перед парной окунуться, потому что в парилке будет жарковато. Он уже заметил в предбаннике трёх-четырёх фирменных парильщиков, которые держат жар на предельно высоком градусе.

После холодного бассейна захотелось сразу погреться. Парное помещение было огромным. Большую часть занимал крутой полок с рядом высоких ступеней, с каждым маршем поворачивающих направо и поднимающихся под самый потолок. Верхний ярус был выполнен в виде небольшой открытой беседки с П-образной скамейкой. Такое хитроумное расположение полка я видел впервые. Народу на этой «вавилонской башне» было довольно много. Разомлевшие люди напоминали дозревающие фрукты на ветвистом древе, готовые вот-вот сорваться и упасть. Некоторые так и делали, а их места занимали другие.

Не успели мы расположиться на втором ярусе, как тут же появились четыре здоровенных волосатых мужика в войлочных банных шапках а-ля Наполеон. Каждый держал под мышкой по дубовому венику. Один из них специальной кочергой приоткрыл железную дверь печного зева, а двое его напарников стали по очереди набирать в тазики горячую воду из расположенного в стене крана и закидывать её на раскалённые камни печи. Камни шипели, изрыгая перегретый пар. Народ, находившийся в верхней беседке полка, посыпался из неё как горох, прижимая уши и ругаясь матом. Вошедших мужиков это нимало не смущало, и они только продолжали поддавать жару. Причём при каждом очередном вбросе воды на раскалённые камни тот, что с кочергой, ритмично закрывал-открывал железную дверцу печного зева, благодаря чему жар быстро заполнял парное помещение.

— Сейчас, ребята, — подбадривал один из них, махая веником над головой, — ещё пару бросков — и можно будет по-человечески париться. А то сидите как варёные мухи.

«Варёные мухи» сползали всё ниже и ниже, а некоторые пулей вылетали из парной, где жар становился действительно невыносимым. После холодного бассейна мы ещё как-то держались. Я даже попытался подняться в беседку. Подняться достойно мне так и не удалось, я вполз в неё буквально на карачках, придавленный адовым жаром. Сколько так можно продержаться — не ведал. Решил на счёт «одиннадцать» уходить с позиций. На счёт «шесть» я уже чувствовал опалённые плечи, а на «девять» уши начали сворачиваться в трубочку. Волосы нагрелись, словно керамика в муфельной печке. На счёт «одиннадцать», уже не осознавая, что вообще происходит вокруг, я по инерции сполз с полка и галопом побежал в бассейн. Вот теперь только до меня дошло, для чего в бассейне столь холодная вода. С шипением охлаждаемого металла я бухнулся с головой в это римское роскошество, лёг спиной на его кафельное дно, открыл глаза и увидел сквозь холодную прозрачную воду уходящие в небо белые колонны. Поскольку потолок над бассейном был стеклянным, то видение было столь чистым, что оставалось только ждать явления ангела небесного.

В помывочном отделении меня уже ожидал Агрий Робертович, который поведал следующее:

— Когда ты скатился с полка и как угорелый выскочил за дверь, фирменные парильщики всей гурьбой забрались на самую верхотуру и стали хлестать друг друга большими дубовыми вениками с таким остервенением, что я подумал: могут эдак и забить себя, если не до смерти, то наверняка до инфаркта с миокардом. — Так он выразился. — Продолжалась эта экзекуция минут десять. Кто их знал, уходил из парной заранее. Там как в преисподней сейчас. Правда, грешники все разбежались. Теперь в парную можно не ходить, потому что меньше пяти-шести ходок они не делают.

После бассейна мы решили взять тайм-аут и, завернувшись в простыни, отсидеться в предбаннике на прохладных кожаных диванах. Мимо опять продефилировал Семён Фарада. В этот раз он был в меру пьян, и на лице у него появилась маска полного благодушия. Похоже, что кто-то его всё-таки узнал. По всем статьям было видно, что ни париться, ни мыться он уже не собирался.

— Пушкинский театр, говоришь? — пропел Фарада. — Барнаул? Помню-помню, как спирт пили, а вот Пушкинский, скажу честно, не помню.

— Память нужно тренировать, — наставительно заметил мой неподражаемый актёр, — и закусывать не огурцом, а чёрной икрой.

— Ролей больших не дают, — пожаловался Фарада, — а на маленьких разве память разовьёшь. Да и гонорары не под чёрную икру калькулированы. Уже восемьдесят ролей на себя примерил, и только две главные. Я больше артист эпизода. Но характерный! — добавил он, подняв вверх указательный палец.

— Это точно! — заметил я.

— Во! — обрадованно воскликнул наш собеседник. — А вы из какого театра, простите? Что-то не припомню… Внешность заметная. Не из «Лейкома», случайно? У Марка Захарова не мог вас видеть?

— У Захарова дочь Агрия Робертовича служит, — поправил я. — А я — у Марка Исааковича Рабиновича.

— Кто таков? Не слышал ни разу. Какой-нибудь районный театр, наверное?

— Да, именно районный, — подтвердил я. — Район ЦВА.

— И где ж такой? Не припомню.

— Центрально-Восточная Атлантика.

— Что, и там играют? — не понял Фарада.

— Ещё как играют! Особенно в Мавританской зоне. Трал закинут, через час — сорок тонн скумбрии. Успевай только шкерить.

— А Рабинович при чём тут? — удивился Фарада.

— А он у нас капитаном.

— А-а-а! Так вы моряк?! Моряков ни разу не играл. Фактура не та. Хотя вот Рабинович же моряк. А я чем хуже?

— Сё-ёма! — послышалось из ближайшего к нам кабинета, завешенного сморщенной тёмно-синей материей. — Пропускаешь! Мы уже за твою «Таганку» выпили. Теперь давай за Любимова, а потом, наконец, и за тебя.

Сёма сделал губы буквой V, извинился и пробурчал:

— Затянули, гады, не хотел. Теперь приходится отдуваться. Вот оно — бремя славы! — И быстрым боковым шагом юркнул в кабинет, откуда были слышны голоса и звон посуды.

Через минуту за сморщенной занавеской дружно запели:

Уно, уно, уно, уно момента,

Уно, уно, уно комплимента…

Мы с Атрием Робертовичем под аккомпанемент навязшей у всех в зубах песни пошли на последнюю запарку. Как он выразился — «чистым паром». Это когда без веника, с коротким заходом и после окончательной помывки. Потом — холодный душ и пол-литра жигулёвского.

— Дорожи этим моментом, — сказал мне Агрий Робертович, поднимая кружку с пивом. — Он никогда не повторится.

Фарада из кабинета уже не выходил, слышен был только его голос. Пиво было кислым, с быстро оседающей пеной и недостаточно холодным. За занавеской что-то говорили про Высоцкого, про Караченцова, про Горбачёва и Ельцина.

И всё было у нас ещё впереди.

Извивы моды в стиле «а-ля Петрович»

Наш учитель физкультуры и тренер секции юных футболистов Петрович не утруждал себя поисками дефицитных кроссовок. Ему просто повезло: кто-то из родителей его подопечных привёз тренеру в подарок китайские белые суперкеды «Два мяча», достать которые в те времена было практически невозможно. «Два мяча» — это мечта каждого школьника или студента Советского Союза в конце 60-х.

Петрович эти кеды почти не снимал — был в них и в спортивном зале, и в нескончаемой сутолоке города, и в школьных классах, и на стадионах во время тренировок и футбольных матчей. Было подозрение, что он в них и спать ложился. Но поскольку этого никто не видел, то последнее предположение всё-таки оставалось на уровне гипотезы, тем более что жена Петровича эту гипотезу не подтверждала.

В итоге уже через полгода кеды потеряли свой натуральный белый цвет и приобрели «натуральный» буро-землистый. Никакие стирки или чистки зубным порошком не помогали, и в один удобный момент, когда жена в большом эмалированном тазу проваривала в ядовито-красном анилиновом красителе свою старую битловку, Петрович бросил туда и любимые кеды.

Результат превзошёл все ожидания: бурый брезентовый верх кедов приобрёл густой бордовый цвет, а битловка пошла разводами самых причудливых форм, размеров и оттенков — от слегка розового до густо-малинового в крапину.

Вероятно, с этого момента и начался отсчёт времени для моды на яркие цвета. Но мало создать культовые вещи — их ещё надо продемонстрировать публике, запустить в массы на уровне подсознания, а потом уже сделать предметами вожделения.

Культовые вещи пока в единственном варианте были уже готовы: бордовые кеды вместе с живописной битловкой жены ждали своего звёздного часа в спортивной сумке Петровича. Жена посмеялась: «Раз ты такой умный, тренируй детей теперь в том, что сам и сотворил».

— А почему бы и нет, — по-спортивному отразил удар муж, — в нашем деле важна не форма, а содержание. До Олимпийских игр пока далеко. А тренировать детей можно даже в бордовых кроссовках и цветастой водолазке.

— В битловке… — поправила жена.

Когда дети в первый раз увидели Петровича в столь необычной форме, пошли смешки и шушуканья. Но потом привыкли и на новую одёжку Петровича не обращали внимания. Тем более что тренер он был классный: его футбольная команда стала призёром района и метила в чемпионы. А это было главным.

Как-то раз Петрович пришёл на педсовет в своём, ставшем привычным, спортивном виде: бордовых кедах на босу ногу, узких «тренингах», доходивших ему до щиколоток, и в пятнистой битловке с высоким, закатанным у подбородка воротом.

Педагоги встретили коллегу непроизвольным возгласом удивления, граничащего с затаённым восторгом.

Петрович оценил ситуацию, смутился и стал оправдываться:

— Товарищи, не обращайте внимания на мой «гарнитур». Куда-то пропал ключ от шкафчика с одеждой, пришлось идти вот так, не переодеваясь… — И он, оттянув в сторону «тренинги», как клоун на манеже, раскланялся перед достопочтенной публикой, сопроводив поклон пронзительной трелью судейского свистка.

Учительница по пению от восторга захлопала в ладоши, но на первом же хлопке осеклась и стала откашливаться в платочек, чтобы как-то сгладить конфуз и смущение. Появление физрука в столь экстравагантном виде произвело сногсшибательное впечатление. Особенно на даму из гороно, присутствующую на педсовете по случаю вручения Петровичу грамоты за лучшую тренерскую работу среди школ района. Оттого ждали его с особым нетерпением.

Поискав свободное место, Петрович сел рядом с учительницей пения, довольно молодой и привлекательной. Единственно, что её портило, так это очки в пластмассовой оправе с выпуклыми объёмными линзами, делавшими её глаза похожими на глаза лемура. Когда Петрович обосновался рядом, учительница сняла очки, порозовела от смущения и превратилась просто в красавицу. Тренер это сразу оценил. И тут же признался шёпотом, что если бы не был женат, то прямо сейчас предложил бы ей руку и сердце. Наша красавица ещё больше зарделась и деликатно высморкалась в кружевной платочек. Петрович же, положив ногу на ногу, случайно задел впереди сидящего учителя химии.

На что химик, обернувшись всем корпусом, наставительно заметил:

— Эдуард Петрович, если вы надели красные штиблеты, то это не значит, что ими нужно пинать кого-то в спину.

— Это не штиблеты, — обиженно поправил футбольный тренер, — а кеды «Два мяча», по незнанию покрашенные анилиновым красителем.

— Предполагаю, что по химии у вас была двойка, — едко заметил химик.

Петрович хотел было уже возразить, что не двойка, а твёрдая тройка, но в это время дама из гороно, корпулентная женщина, одетая по неписаным номенклатурным правилам в синий кримпленовый костюм, встала из-за стола и прогудела, как туба из духового оркестра:

— А сейчас, товарищи, разрешите мне вручить грамоту Слёзкину Эдуарду Петровичу. Его команда стала победителем футбольного первенства среди школ нашего района.

— Ура… — непроизвольно вырвалось из уст учительницы пения.

— Вот именно — ура! — поддержала дама из гороно. — Эдуард Петрович достоин этой почётной грамоты!

Петрович наклонился к уху восторженной учительницы и громким шёпотом произнёс:

— Лучше б деньгами!..

Все зааплодировали. Петрович гордо поднялся на авансцену. Дама в кримпленовом костюме долго жала и трясла руку награждённому, и присутствующим выдался шанс детально рассмотреть необычную форму коллеги. Петрович был неподражаем. Он напоминал южноамериканскую водоплавающую птицу коскоробу с красными перепончатыми лапами и красным же клювом. Вечно красный «клюв» Петровича был следствием длительного пребывания на сыром и часто промозглом воздухе. Ну а «красные перепончатые лапы», как уже стало всем известно из пикировки с химиком, явились результатом неудачной покраски спортивных кедов марки «Два мяча». У всех на языке вертелся вопрос: где Петрович достал такого необычного окраса битловку? Но задать его никто не решился, даже сама дама из гороно.

Вернувшись на своё место, тренер опять что-то прошептал на ухо соседке. Её лицо ещё более зарделось и приобрело цвет спортивных кедов нашего награждённого. Машинально взяв грамоту из рук Петровича, соседка стала нервно обмахиваться ею, как веером.

Тем временем дама продолжала докладывать о повышении среднестатистической отметки по школам города.

Петрович, несколько раз посмотрев на часы, резко встал:

— Пардон, товарищи, но мне срочно нужно бежать в детсад забирать детей. У меня их четверо. И все мальчики, — зачем-то добавил он. — Эдуардычи…

Не успела представитель народного образования отреагировать на незапланированный спич, как Петрович, мелькая своей яркой обувкой, молнией выскочил за дверь.

Минуту стояла тишина, после чего учитель химии произнёс:

— Вот что значит спортивный дух и регулярная тренировка! Это вам не «аш два эс о четыре»!

Мода на красное развивалась медленно. Сначала появились красные носки. В конце шестидесятых носить их считалось большим шиком.

Пятнистые футболки появились позднее, в семидесятые. Ушлые «цеховики» белые футболки бросали в чан с кипящим красителем, предварительно завязав на них множество узлов. На месте развязанных узлов появлялись узорчатые пятна. После этого «фирменный» товар пятикратно поднимался в цене, принося немалый доход. Однако мода на него довольно быстро прошла. Образовалась длительная пауза. Но в начале 90-х появились малиновые пиджаки. Именно в них облачились представители криминального и делового мира.

И наконец-то новый, XXI век «вспомнил» Петровича!

Все, кто хоть немножко уважал себя, стали носить обувку именно в стиле «а-ля Петрович». Это могли быть и красные туфли, и оранжевые мокасины, и розовое нечто без каблука, но больше всего, конечно, полюбились красные спортивные кроссовки всех оттенков. Кеды ушли в прошлое. Причём такие кроссовки уже не считалось зазорным носить с элегантным костюмом. Это стало принадлежностью дресс-кода участников богемных вечеринок и деловых раутов. И если ты, не дай бог, надел с костюмом дорогие ботинки из крокодиловой кожи — это считалось уже моветоном.

Красные кроссовки! Они открывали двери в любые престижные клубы и самые респектабельные заведения, являясь метой эпохи, универсальным кодом и паролем.

Я встретил Петровича через много лет, постаревшего, поседевшего. Бывший тренер стоял в стоптанных нечищеных ботинках неопределённого цвета, да и сам был под стать ботинкам — помят и будто покрыт пылью минувшего. Он меня не узнал. Помнили ли его ученики? Трудно сказать.

Тем не менее, сам того не ведая, никому не известный Петрович стал в один ряд с самыми известными законодателями моды. Жаль, его имя — PETROVICH — не выбито на подошве канувшего в Лету времени.

Символ эпохи

Мы будем жить при коммунизме!

Его рубеж не так далёк.

Трудом мы, подвигом приблизим

Великий день, заветный срок.

Е. А. Долматовский

Шёл 1987 год от Рождества Христова. В те приснопамятные времена я, бывало, наезжал в Москву. И поскольку место моего постоя находилось близко от ВДНХ, то я, не утруждая себя долгой ходьбой, довольно часто наведывался на Выставку, где главенствовал сталинский ампир во всей его красе и помпезности.

На главном входе обязательно проходишь через центральную арку, напоминающую Бранденбургские ворота. Пройти на выставку можно было по билетам, хотя иногда вход был свободный. По каким законам действовал этот пропускной режим, трудно сказать. Возможно, всё зависело от политико-экономической ситуации в то или иное время. В упомянутый мною год «бранденбургские ворота» пропускали граждан Страны Советов свободно. Оставалось всего пять лет до краха империи, но никто ни сном ни духом не ведал о том. Народ валом валил в павильоны ВДНХ хотя бы одним глазом взглянуть на то, что отсутствовало на прилавках магазинов.

Не доходя до главного павильона — «Союз Советских Социалистических Республик» с торжественной белой колоннадой, я приметил в одной из многочисленных боковых дорожек, обсаженных густым кустарником, толпу людей, образующих очередь, двигающуюся крайне медленно и всё время прирастающую новыми и новыми очередниками. Дорожка была довольно узкой, и, по всей вероятности, в конце был какой-то тупик: люди, дойдя до цели, возвращались обратно, продираясь сквозь плотную массу любопытствующих.

— Что дают? — спрашивали.

Многие отмалчивались, тем самым разжигая аппетит толпы.

— Наверное, копчёную колбасу выбросили, — предполагали одни.

— А может, меховые шапки? — догадывались другие.

— А вы, женщина, не елозьте под ногами, — прозвучал визгливый мужской голос, — лучше дайте пройти отоварившимся. Чего дают всё-таки? Интересно знать…

Тётка в чёрном затёртом пальто и сером вязаном платке, продирающаяся на выход сквозь очередь, передразнила:

— Чаво дають, чаво дають… Вот дайдёт очерядь, тады узнашь чаво…

«Чем же решила удивить нас советская власть?» — думал я, медленно продвигаясь в плотной волнующейся толпе к цели, представляющей собой некий загадочный дефицит. А дефицитом в те времена было всё. Перестройка перестроила весь уклад более или менее сытой и обеспеченной жизни. Покупать было нечего. А здесь с верхушки власти обещали какое-то ускорение, которое по всей логике запущенных процессов преобразования должно, в конце концов, привести нас к самому что ни на есть коммунизму.

Когда моя очередь почти приблизилась к цели, в передних рядах женщина, энергично раздвигая локтями наседающую толпу, возопила неистовым голосом:

— Что же это такое делается! Почти час отстояла, а здесь клоунада какая-то…

— Скажите, женщина, — раздался возбуждённый голос из пошатывающейся очереди, — товар закончился? На всех не хватило, что ли?

— О! — воскрикнула очевидица. — Там на всех хватит с лихвой! Стойте, стойте, люди добрые! Я своё уже отстояла!

От этих слов в плотной среде людей перестройки пробуждался ещё больший азарт добраться до цели.

«Наверняка там что-то необычное», — подумал я, наконец-то приближаясь к финишу. Насчёт колбасы и меховых шапок уже сомневался. Тогда что?!!

На этот вопрос получил ответ не сразу. В конце концов, оказавшись лицом к лицу с объектом всеобщего любопытства, долго не мог сообразить, что это вовсе и не лицо, а голый зад человека, запутавшегося головой в спущенных до щиколоток штанах. Сегодня такое назвали бы инсталляцией. Или скорее — перформансом. Зад безучастно смотрел в тусклое московское небо, нависшее над ВДНХ, над Центральным павильоном — СССР и над всем необъятным пространством нашей родины.

Я развернулся и, как ледокол, проламывающий ледяные поля Арктики, пошёл на выход, расталкивая честных и наивных советских людей. А когда по ходу меня спрашивали «Почём товар?» — без колебания отвечал:

— Люди! Бегите в сберкассу, снимайте все ваши накопления! Такого товара больше нигде не встретите.

Я оказался прав: через три-четыре года многочисленные денежные вклады добропорядочных советских граждан сгорят в костре реформ и преобразований 90-х. Все деньги вкладчиков действительно обесценятся, превратившись в ничто. И останется один голый зад пьяного мужика, запутавшегося головой в своих собственных штанах. Народ будет ходить в замешательстве, нутром чуя что-то недоброе и неизбежное. То неизбежное, к которому вела родная коммунистическая партия:

«Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» (из материалов XXII съезда КПСС).

Продавец красной ртути

Приснопамятные 90-е. Чего только не творилось на постсоветском пространстве в тот треклятый период! Страна скукоживалась, пустела, шла с молотка, народ метался, не зная, куда себя приложить. Заокеанские бонзы потирали руки: Россия уже в который раз превратилась в жертвенную корову, в необъятный рынок для спекуляций и приобретения Западом по бросовым ценам нашего сырья. Европа вздохнула с облегчением, сбросив нам излишки товаров производства, тем самым отодвинув на неопределённое время подступивший мировой кризис.

Русский мужик был тоже не лыком шит, пытался в этом хаосе вести своё хозяйство, делать какое-то дело или, как стало модно говорить, заниматься бизнесом. Но это касалось только тех, кто имел особую смекалку, упорство и расчёт. С одним таким мужиком я пересёкся в местечковом городе Псковской области Невеле, откуда были родом мои родители. Хотелось приобрести по сходной цене домик, чтобы при совсем худом раскладе — а перспективы в государстве были не радужными, всё шло к развалу — заняться натуральным хозяйством и таким образом хоть как-то выжить в этой безрадостной обстановке.

Объявление о продаже дома я прочитал на заборе рыночной площади. Забор был буквально облеплен записками о купле-продаже. В основном продавали. Записки были корявыми и в большей массе безграмотными: слова писались с чудовищной орфографией на основе местного неподражаемого говора. Знаки препинания отсутствовали вовсе. Я записал у себя в блокноте несколько адресов с более или менее внятным текстом и направился по одному из них.

Дом стоял на пересечении улиц Урицкого и Карла Либкнехта, рядом протекала заросшая камышом речка Еменка. Дом оказался добротным, аккуратно оштукатуренным и свежепобелённым. На окнах резные наличники ярко-синего цвета. Ставни с пропиленными в них маленькими сердечками были открыты настежь. Не дом, а сказка.

«Такой и стоить будет немало», — подумал я.

Хозяин встретил меня на крыльце, наверняка увидав нового гостя через окно.

— Никак по объявлению? — поздоровавшись, спросил он. — Проходите в горницу.

Он сел на гнутый венский стул, стоявший у круглого стола, накрытого белой чистой скатертью. Я сел напротив.

— Про дом скажу сразу. Сто лет ему будет скоро. И столько же простоит. Его ещё отец строил. Два нижних венца меняли в 50-е. А так — крепкий. Есть кирпичная лежанка с отоплением. Когда-то и русская печь была. Снесли. Места много занимала. А тепла от лежанки вполне хватает. Под домом погреб, холодильник заменяет. За домом сад яблоневый. Есть и сливы. Короче, всё на виду. Пятьдесят тысяч хочу.

— Так это ж какая-то неподъёмная цифра, — отреагировал я. — Шутка, что ли?

Хозяину можно было дать лет пятьдесят. Под стать цене дома. Глаз хитрый, с прищуром. Лицо гладко выбрито, волосы зачёсаны назад, руки на столе, пальцы в зацеп: большие крутят мельницу, иногда останавливаются и смыкаются домиком, что и произошло на последней его фразе.

— Пятьдесят, — повторил он. — Не рублей, конечно, мил человек, а долларов. Сейчас время такое — всё мерится на доллары.

— Так это сумасшедшие деньги! — непроизвольно вырвалось у меня.

— Ну, для кого сумасшедшие, а для кого месячная зарплата. Сейчас доллар гуляет по России с размахом, а то и под ногами валяется, не ленись только поднять.

— Не знаю, где он так валяется. Россия вообще в нищету погрузилась. Работы нигде нет. Живём тем, что Бог пошлёт.

— Ну так если пришёл дом покупать, значит, есть что-то в закромах.

— Я ещё кое-как перебиваюсь. В море хожу механиком под чужим флагом. Месячное довольствие — полторы тысячи долларов. Чтобы на ваш дом заработать, надо без продыха три года из морей не вылезать. Для меня — нереально.

— Вы ж, судя по наружности, из Москвы будете?

— Не совсем.

— Понятно — из Питера. В таких городах денежные знаки бродят особо активно. Надо просто уметь попасть в нужный поток. Сейчас америкосы выкупают у нас кое-какие секреты, особенно те, что связаны с оборонкой. За бесценок, правда. Но факт остаётся фактом. Мне родственник из одного секретного КБ[1] сообщил: «Пришли к нам пятеро амеров, на вид натуральные цэрэушники, и стали в наших архивах всю документацию микрофильмировать. И никому не пожалуешься, всё в верхах согласовано. Потом они долго языками цокали и по секрету поделились с нами, что по отдельным направлениям мы их на 15 лет опередили. «А теперь всё, ребята, — на ломаном русском объяснили нам, — завтра это и у нас будет. Чтоб паритет, так сказать, соблюсти. Спасибо вам большое за доверие, и миру — мир»… Правда, через месяц-два снова приехали, стали предъявлять претензии, что документация подложная якобы. Попытались они воспроизвести нашу последнюю разработку — универсальный джойстик для наведения и стрельбы ракетами «воздух-воздух», — и ничего не вышло.

«Такого не может быть, — обиделись наши конструктора, — мы его уже пять лет делаем, и все МИГи оснащены этим устройством, и оно прекрасно работает». — «Дайте нам главного инженера», — говорят. Главный им всё и объяснил: мол, это изделие ручной сборки и собирает его только один человек — старейший работник нашего экспериментального цеха дядя Коля. И, кроме него, этот джойстик никто собрать не может.

— Уникально, — заметил я.

— Вот и американцы так сказали. И попросили познакомить их с этим дядей Колей. «Нет ничего проще, — ответствовал им главный, — но он сегодня в запое». — «А что это такое? — поинтересовались люди из ЦРУ, — командировка, что ли?» — «Типа командировки», — подтвердил главный инженер. «А когда же он приедет из этой командировки?» — «А это уж одному ему известно, — получили ответ специалисты из Штатов, — ценных работников мы не торопим». Американцы, конечно, ничего не поняли, но стали терпеливо ждать.

Дядя Коля появился через две недели, гладко выбритый, наодеколоненный. Потирая свои шершавые ладони, приговаривал: «Давненько, давненько не брал я в руки шашек!»

В самый разгар работы к нему подошла делегация из Америки вместе с нашим главным, который с места в карьер начал: «Вот он — герой, современный Кулибин нашего славного ВПК[2], золотые руки советского пролетариата». На что дядя Коля сразу и отреагировал: «Палыч, ты же лучше меня знаешь, что если руки золотые, то неважно, откуда они растут, главное — чтобы пальцы шаволились».

«Вот именно, — заметил Палыч, — тем более что растут они у тебя из нужного места, и пальцы шаволятся как надо, и работу ты делаешь нужную, настолько нужную, что даже товарищи из братской Америки ей заинтересовались». — «Вот эти, что ли?» — повернулся дядя Коля к незнакомцам. «Они интересуются, как ты воплощаешь

в жизнь чертежи известного тебе джойстика». — «Я эти чертежи пять лет назад видел, — признался наш Кулибин, — с первым экземпляром пришлось долго возиться, были нестыковки, а потом пошло как по маслу, собираю с закрытыми глазами. А чертежи уже давно менять надо. В этот самый жостик я кучу доработок внёс».

— Это по-нашему! — заметил я.

— Америкосы тотчас поняли, что без дяди Коли им ничего не светит. И стали его обхаживать, узнавать, какая зарплата, чем питается, чем дышит. Очень удивились, что последнюю получку он видел только полгода назад — на предприятии денег нет. «Чем же ты живёшь тогда?» — спросили. «Чем-чем — святым духом да надеждой на будущее, — отрезал наш Кулибин, — главное — это дело. Оно у меня есть. А прокормиться — как-нибудь прокормимся, у меня жена запасливая, да и дети с внуками, если что, помогут». — «А не хотели бы вы, дорогой товарищ дядя Колли, — предложили ему цэрэушники, — переехать в Штаты и получать за свою работу пять тысяч долларов в месяц? Причём без всяких задержек». На что товарищ дядя Коля ответил: «Меня родина взрастила, воспитала и дала работу. Родиной не торгую. — И, подумав, добавил: — И спирт у вас из кукурузы гонят. Не люблю!»

Вот так и остались Соединённые Штаты Америки без советского джойстика.

— А к чему вы мне всё это рассказываете? — всколыхнулся я.

— А к тому, что амеры эти, как бы между делом, активно интересовались красной ртутью. Но никто ничего им про эту ртуть сказать не мог. А главный инженер Аркадий Палыч, когда тему вынюхал, замахал руками и, тряся подбородком, выговорил заикаясь: «Да вы-вы-вы что, ребята?! Здесь гос-гос-госизменой пахнет! Это ж сверхсекретное вещество. Из килограмма красной ртути можно сделать сотню миниатюрных ат-ат-атомных бомб размером с авторучку. Последняя разработка Минатома и об-об-оборонки!» На что ему коллеги заметили: «Да и так уже всю Россию с потрохами продали. Может, красная ртуть только и осталась. А на что она нам? Её ни съесть, ни выпить нельзя. А бомба размером с карандаш вряд ли нам и понадобится. У нас пока ещё кое-что потолще есть да посолиднее. Можем так жахнуть, что и красная ртуть не востребуется».

Но тем не менее, — продолжил хозяин тоном профессора, — теперь эта самая красная ртуть для америкосов стала как красная тряпка для быка. Приманка своего рода. Скупают её в любых количествах. А поскольку товар стратегический, секретный, то и платят за него бешеные деньги. За килограмм дают миллион, как минимум. А если ещё и сертификат к ней приложить, до десяти доходит.

— Долларов, что ли? — с недоверием переспросил я.

— Ну да, — подтвердил хозяин, — или вышка… За такие дела по головке не гладят. Но как добраться до этих цэрэушных амеров, не знаю.

— А зачем вам?

— А вот зачем…

Хозяин вышел в сени и через минуту принёс литровый китайский термос и поставил его на стол.

«Чаем будет поить, что ли?» — подумал я.

— Ну-ка, подними его, подлеца… Подними, подними, не бойся.

Я с трудом оторвал термос от стола.

— Как думаете, каков вес? — с хитрой усмешкой спросил хозяин.

— Килограммов пятнадцать будет, — удивился я.

— Ровно тринадцать с половиной кило! Как в аптеке. И стоит он тринадцать с половиной миллионов долларов.

— Никак красная ртуть?!

— Догадливый, — похвалил меня хозяин, — но не совсем так. Красной я её сделал…

— У вас здесь что? Секретная лаборатория?

— И опять догадались, не только лаборатория, но целое НИИ. И всё это умещается в моей башке.

Хозяин пригладил волосы ладонью и, привычно сцепив пальцы в замок, продолжил:

— Время и случай приведут к нужному результату. Надо лишь ими воспользоваться. Умей смекалку применить. Искусство выживать не всегда сводится к добыванию хлеба насущного в поте лица своего, доложу я вам. Веками алхимики пытались ртуть превратить в золото — не получилось. И вот пришло время, когда делается это элементарно и без особых затрат.

— Так за это можно загреметь под фанфары в места не столь отдалённые, и, как я понял, надолго.

— Но я предлагаю вам уже готовый товар: находите покупателя хотя бы на килограмм, получаете свои пять процентов, и этот дом у вас в кармане. Пятьдесят тысяч баксов как с неба. Никакого накопительства, всё быстро и честно.

— Честно?! Чего же тут честного? Продавать секретные разработки, стратегическое сырьё. Да за это таких кренделей надают, век помнить будешь.

— А Моисей Соломонович одобрил бы…

— Кто такой Моисей Соломонович?

— Урицкий. Наш дом на его же улице стоит.

— Тогда Карл Либкнехт точно не одобрил бы, — съязвил я.

— Либкнехт ничего не понимает в этих делах. Здесь надо брать пример с евреев, они народ хитромудрый. А мы всё щи лаптем хлебаем. Я предлагаю вам честную сделку без каких-либо нарушений уголовного права.

— Интересно…

— Красную ртуть я делаю из обычной ртути, по два доллара за килограмм, и толчёного кирпича, который вообще ничего не стоит. В конце улицы Герцена есть старый кирпичный завод, беру там бой, растираю в порошок и добавляю в ртуть. Откройте термосок, посмотрите, какой благородный, насыщенный цвет. Только не вдыхайте, пары ртути очень токсичны.

— Верю, — согласился я.

— И правильно делаете. Представьте — приходит настырный американец или моссадовец какой-нибудь с честными голубыми глазами сиониста: «Ртуть есть?» — «Есть». — «Красная?» — «Красная. Без обмана, сам смотри». Смотрит… «Беру оптом». — «Мульён за кило». — «А дешевле?» — «Дешевле только взбитые сливки». — «А сертификат?» — «С сертификатом вдесятеро дороже». Хотя сейчас тебе любой сертификат на принтере сварганят так, что от натурального хрен отличишь. Вот такая картина мне видится. А ему мульён отдать — как мне чихнуть. Завтра он два напечатает, а если надо, то и гораздо больше.

Только где этого лапотного американца взять? Они все по большим городам растеклись, интегрируют нас в свою экономику, советуют, как дальше нам жить, что есть и что пить. До Невеля пока что ни один амер не доехал. У нас же здесь никелевых месторождений нет, секретных производств не водится, атомные лодки не строим, ракеты не запускаем. А то, что было: обувная фабрика, молочный комбинат, швейное производство, плодово-ягодный комбинат — какое вино делали! — позакрывали. Я сам на этом комбинате работал в ОТК. Яблочное вино не переводилось. Американцам такое и не снилось. А сейчас кукуем — без работы, без денег. Ртутью я от нужды занялся. Кто-то запустил слух, возможно даже в конспиративно-тактических целях, что, мол, есть такой секрет секретов — красная ртуть. И применяют её якобы в новейших гаусс-пушках и сверхмощных боевых лазерах. И звучит ёмко и весомо. Особенно ею интересуются люди из ЦРУ и «Моссада». Деньги чемоданами возят.

— Ну, и?..

— Пока ещё ни грамма не продал. Но слышал, что идёт она шибко хорошо. Люди состояние себе на этом делают. Хотя, по сути, ни в природе, ни в искусственном виде такого вещества, скорее всего, нет. И учтите, за куплю-продажу ртути с толчёным кирпичом вышку точно не дадут. Всего лишь наложат административный штраф в размере месячной зарплаты за ненадлежащее хранение ртути. На этом всё и закончится. А где ты возьмёшь эту месячную зарплату, когда уже годами деньги не платят? Вам хорошо — пристроились у какого-нибудь грека грузы по морю возить. Одно плохо — на дом не хватает. А нам что делать? Грека рядом нет, моря нет. Одно только озеро. И то тиной зарастает. Так что подумайте над моим предложением. А может, у вас и готовый клиент есть?

— Даже если такой клиент и найдётся, то этим делом заниматься не стану. Не моё!

— Так и не моё тоже! А как выжить в такой ситуации? В нашем деле главное — красную ртуть не расплескать.

В Невеле я объявился лет через пять. Купить подходящий дом мне так и не удалось. На заборе базарной площади всё так же висели написанные от руки объявления, призывающие купить «старый, но в вполнесебе справный ИЖЮпитер скаляскай можна бес», «дом повулице Матросава ссадом и сагородом», «пародисту сабаку (смесь пудинга с ершистым терьером)», «шкап краснава дерева» и многое другое. Не было только красной ртути.

От нечего делать решил я побродить по рядам невельского рынка, присмотреться, чем народ дышит, что покупает и что продаёт. Продавали живность: гусей, куриц, а также яйца, молоко, свежий творог, домашнее сливочное масло, кроличьи шапки-ушанки, сушёные грибы, нанизанные, как бусы, на длинные нити, мёд в разнокалиберных банках, помидоры «бычье сердце», укроп-петрушку, огурцы корнишоны и… И пожалуй, всё.

«Интересно, — подумал я, — как сложилась судьба хозяина дома по улице Урицкого, угол Карла Либкнехта? Продал он свою ртуть вездесущим людям из ЦРУ или нет? Что с его красивым и опрятным домом? Может, уже приобрёл себе необитаемый остров в Карибском бассейне или в Полинезии? Где ты сейчас, мужик из Невеля? Я даже не знаю ни имени твоего, ни отчества».

И только я подумал об этом, как передо мной, словно из-под земли, предстал тот мужичок, внешне совсем не изменившийся. Стоял он за крытым прилавком, продавал сливы и яблоки. Я подошёл, поздоровался.

— Почём сливы? — спросил. — Из своего сада, небось?

— А откуда им ещё быть? — ответствовал он с неохотой. — Из сада и есть, из собственного.

— На улице Урицкого с Либкнехтом?

Продавец промолчал.

— Не узнаёте?

— Не узнаю! — пробурчал он, пряча голову куда-то под прилавок, будто что потерял.

— Ну, дом у вас ещё покупал за пятьдесят тысяч, — напомнил я. — А вы мне предлагали красную ртуть реализовать через «платных агентов империализма». Получилось что-нибудь?

После этих слов продавец мой и вовсе стушевался, начал скороговоркой бубнить «ничего не знаю, ничего не помню», а потом совершенно членораздельно произнёс:

— Я вообще в первый раз вас вижу. Вот так!

Обознаться я не мог. Ну, не хочет человек вспоминать старое, это его дело. Мало ли какие события произошли в жизни. Можно только гадать.

Уже на выходе с рынка кто-то сзади коснулся моего плеча. Обернувшись, я увидел хозяина не купленного мною дома.

— Да помню я вас, — признался он. — Уши повсюду. Всего сразу не расскажешь. Соседка по прилавку учует что, завтра весь Невель знать будет. Фээсбэшники отучили меня лишнее болтать. Как только возникли в 95-м, так сразу ко мне и заявились. «Показывай, — говорят, — свою красную ртуть. Всё про тебя известно, перед нами лучше не юлить». Эти ребята покруче цэрэушников и «Моссада» будут. Выложил им свой заветный термос на тринадцать миллионов от греха подальше. «Это всё?» — спрашивают. «Всё». — «Верим, — смеются, — потому что знаем». Откуда они обо всём знают?

— Ну, у них работа такая.

— Потом, по всей вероятности, начальник говорит: «Каждое дело должно соответствовать статусу хозяина, а статус хозяина — делу». Так и сказал. И понял я, что мой статус — продавать яблоки на базаре, большего мне не дано. Термос они у меня забрали и очень наставительно рекомендовали ничего никому не рассказывать. Вам рассказываю, потому что вы отчасти в курсе моих дел. А так и поделиться не с кем. Кстати, дом купили?

— Нет, так и не купил. И даже славно, что не купил. Хорошо, что вы тогда такую цену заломили. Обстоятельства поменялись, да и жизнь стала как-то выравниваться. Сюда приезжаю только погостить. На родину предков.

— А то подумайте, отдам в десять раз дешевле: всего за пять тысяч. Сумма для вас должна быть подъёмная.

— За пять я взял бы тогда не рассуждая. Сейчас уже не нужно.

— Жаль. Всё меняется. Хотел стать миллионером, в шаге был… А теперь вот яблоками со сливами приторговываю. На пенсию не прожить. Ну, бывайте!.. Вспоминайте иногда неудавшегося коммерсанта из Невеля. Но знаю наверняка, что на красной ртути многие нажились и даже состояния немалые сделали. У каждого свой бизнес.

— «Бизнес» в переводе означает «дело», — добавил я напоследок. — Но один делает дело, чтобы реализовать себя, а другой — чтобы только заработать, да при случае ещё и ближнего своего облапошить.

Расставался я с хозяином дома по улице Урицкого с чувством удивления и досады от того, что кругом одни потребители, что сметка русского мужика приобретает какой-то нерусский характер с замахом на большой и лёгкий куш. Скоро и пахарей настоящих не останется.

А ведь сказано: в поте лица будешь добывать хлеб свой.

Антиквар

Я встретил его на рынке. Он держал лавку старых вещей, где можно было купить всякую всячину, начиная с гребешков-расчёсок и кончая чугунными утюгами, в чрево которых засыпались когда-то пылающие угли. Перечислять всё обилие товара, выставленного им на обозрение в небольшой деревянной лавчонке, заняло бы слишком много времени.

С Сашей — хозяином этих «сокровищ» — мы сошлись на почве литературы, поскольку большую половину прилавка занимала старая книга — такой импровизированный букинистический развал на любой вкус. Книги им брались частью из личной коллекции, частью приносились доброхотами, желающими избавиться от обременительного груза книжных шкафов и полок, груза, который в XXI веке потерял свою непреходящую ценность в силу изменившихся обстоятельств, уклада жизни и смены приоритетов.

При желании у Саши можно было заказать полное собрание сочинений любого русского или зарубежного классика XIX–XX веков, поскольку он собирал информацию от владельцев всего этого ставшего ненужным былого богатства, и при первом же звонке сделка купли-продажи осуществлялась без дополнительных хлопот. Книги почти ничего не стоили. Многие отдавались просто так или обменивались на что-то равноценное: например, Киплинг на Фенимора Купера или Толстой на Достоевского. Два-три человека — завсегдатаи его переполненного вещами и книгами ларька — пользовались этим импровизированным развалом как библиотекой и брали для чтения ту или иную книгу, потом меняли её на другую. В любом случае чувствовалось какое-то движение, слышалось шуршание страниц, шла перетасовка известных и неизвестных авторов, выстроенных в шеренгу, в плотном строе корешков толстых и менее толстых обложек: Улицкая — Чехов — Ленин — Беляев — Одоевский — Сорокин — Ефремов — Пелевин — Толстой — Донцова — Майн Рид — Акунин — Пушкин — Прилепин — Загоскин — Рубина — Шишков — Маринина — Гроссман — Дашкова — Салтыков-Щедрин — Макс Фрай — Тэффи — Лимонов и др. Сплошной винегрет.

— Читают единицы, — жаловался Саша, — а покупателей один-два за неделю. И то — из нашего поколения. Старая гвардия, так сказать. Больше интересуются старьём. А чтобы всему этому барахлу стать антиквариатом, нужно ещё лет тридцать, а то и пятьдесят. Вот, к примеру, фотоаппараты. Возьми хотя бы «Киев». Высший класс механики и оптики! Не фотографирует, а рисует. Каждый штрих запечатлевает. А кому сейчас нужен? Никому! В лучшем случае за десятку возьмут как винтаж: поставят на каминную полку или в витрину какого-нибудь магазина. И — всё! Вещь потеряла своё назначение. И так всюду.

— Возможно, ты и прав, — соглашался я.

— В ходу только гаджеты. Русского заменителя не нашли, а слово — идиотское! В этих гаджетах чего только нет: и телефон, и библиотека, и справочное бюро, и банк, и почта, и билетная касса, и радио с телевизором, и фотовидеокамера, и работа, и знакомства, и общение. Всё — не отходя от кассы — по интернету. Причём, надо заметить, «интернет» везде пишется с большой буквы, как имя собственное или слово «Бог». Он-то и подменил нам Бога или в крайнем случае знающего всё и обо всём сверхчеловека, который волей-неволей становится чем-то вроде лепшего друга и советчика.

— Ну, насчёт Бога это ты хватанул.

Но Саша продолжал, не обращая внимания на мою реплику:

— Я иногда думаю: что, если по каким-то причинам интернет этот отключится? Что будет тогда?! Это же катастрофа, вселенский коллапс. И тогда этот дерьмовый гаджет превратится в кусок пластмассы с потухшим экраном и у его владельца потеряется смысл существования. И возникнет закономерный вопрос: кто кем владел? Человек гаджетом или гаджет человеком. Ответ, по-моему, очевиден.

— Ты прямо-таки рисуешь картину апокалипсиса: толпы лишённых интернета гаджеистов, как безумные, несутся по земле, сметая на своём пути всё, что было создано цивилизацией.

— Ну, может быть, и не совсем так, но что-то в этом роде, — соглашался Саша.

— Человек, стремясь к совершенству, изобретает нечто новое и более целесообразное, — пытался я внести в разговор свою лепту.

— А где предел этой целесообразности? Не перешагиваем ли мы ту красную черту, за которой стоит сам чёрт. В старых вещах, сделанных руками человека, кроется частица души их мастера. Ведь руки — живой инструмент Создателя. А современные вещи? Это порождение лукавого ума и роботов-автоматов, проникновение цифры в наше сознание. Будь то хотя бы тот же гаджет или автомобиль. Даже современное письмо превратилось в тупое механическое нажимание на клавиши ноутбука. А раньше? Само писание, неважно чего, — это же творческий процесс! Достать гусиное перо, очинить его должным образом, купить за пять гривен чернил, писать, писать и плакать, пока грохочет слякоть, как говорил Пастернак. Не было тупой механики — был уникальный процесс сопряжения мысли, пальцев, самого делания и его результатов. Написанное от руки или на компьютере — это совершенно разные вещи. Уходит рисунок письма, его так называемая печать ума. Это касается и вещей. Не могут быть умные руки при тупой голове. Одно порождает другое. А вещи — дети нашего сознания и нашего делания.

— Наверное, потому ты так и привержен этому миру старых предметов, которыми себя окружил.

— Отчасти да, — соглашался он. — Но заметь, бизнеса здесь никакого нет. Богатым этот товар не нужен. У бедных деньги только на хлеб насущный. А ценителей кот наплакал. Тем более все вещи здесь — практически вторсырьё. Но от него веет каким-то реликтовым теплом. В современных изделиях этого нет. И ещё одна интересная деталь: почти все сделанные в XX веке и ранее вещи поддаются ремонту в случае какой-либо порчи. Чего не скажешь о веке XXI. Всё на выброс. Что-то сломалось — не проблема, пошёл и купил новое. Продлевать срок службы предметов быта стало даже некоторым моветоном — неприлично. Подозреваю, что в современное производство закладывается тот минимальный срок окончательного износа, когда вещь просто требует её заменить. А если у вас появится навязчивое желание что-то отремонтировать, то зачастую ремонт станет себе дороже

— Я понял, твой бизнес нулевой. Дивидендов не приносит. А смысл?

— Практически вся моя выручка уходит на погашение аренды ларька. Иногда остаётся на две пары новых носков. Смысла вроде никакого. Но всё деньгами не измерить. Я здесь через эти вещи соприкасаюсь с прошлым, с воплощённой и застывшей в них историей. Посмотри на эту старую настольную лампу 50-х годов. Почти произведение искусства! Создавал её наверняка художник: массивная круглая подставка из карельского мрамора, классическая колонночка из того же мрамора со скромным металлическим цоколем и уходящей под стеклянный зелёный абажур капителью. Вот я её включаю: чувствуешь, какой мягкий, спокойный свет? Этот свет придаёт уют любому дому, помогает расслабиться. Здесь никакой йоги не надо. Включил — и медитируй на здоровье. Разве современные лампы на такое способны?

— Согласен. Но это мало кто понимает.

Мы нередко, особенно в летние месяцы, ненамеренно встречались на побережье залива. Гулял Саша всегда босиком, с обнажённым торсом. Он напоминал Геракла в миниатюре: хорошо отшлифованные грудные мышцы, накачанный пресс, внушительные бицепсы. Подводил только рост, который вписывался в ленинские параметры. Лысина тоже служила своего рода напоминанием о вожде мирового пролетариата. Но на этом сходство заканчивалось. Несмотря на годы, тело его было сбито, упруго, с хорошим рельефным узором мышц. Чувствовалось, что внедрённый в наш образ жизни 60-х годов культуризм не обошёл его стороной.

— Тело нужно держать в тонусе, — говорил он, — я до сих пор балуюсь гирями, качаю пресс, гуляю по утрам. Бег не признаю, можно сорвать сердце. К бегу нужно относиться осторожно. Так же, как и к солнечным ваннам. Наш народ ленив, если не на работу, встают поздно, выползают на пляж, да ещё с детьми, к полудню. В полдень солнце самое вредное, обгореть можно за 15 минут. А ранним утром это исключено: лучи косые с благодатным ультрафиолетом. В 10 часов нужно с пляжа уходить, а не приходить на него. Я к концу июня тёмный, как негр, и ни одного ожога на коже.

Хочу вот до ста лет дожить в здравии и силе. Все шансы на это есть. Мы с моим дядькой соревнуемся — кто дольше проживёт. Он одного со мной года. Тоже ведёт зверски здоровый образ жизни. Моржуется до поздней осени, гантели, питание по аюрведе. Иногда в ранние часы по пляжам Юрмалы делаем совместные заходы километров по десять-пятнадцать. Беседуем, в основном о том, как сохранить здоровье на долгие годы. Главное — укрепить сосуды и сердце. Каждую осень делаем себе такую смесь: выжимаем десять лимонов, туда же выдавливаем пять головок чеснока и перемешиваем всё это с мёдом. Мёда нужно литр-полтора. Смесь настаивается две недели в тёплом месте, потом процеживается и принимается утром по столовой ложке. Это и есть лучшая профилактика для сосудов. А ещё собираемся с дядькой подсесть на янтарную кислоту. Говорят, эликсир бессмертия.

— Знал одного армянина, — решил я привести пример из жизни, — утром зарядка, диета по Дюкану, во рту всё время инжир, не пил, не курил, прогуливался всегда подальше от загазованных центральных улиц. Короче, тоже делал всё, чтобы прожить длинную и счастливую жизнь. До тридцати не дожил. Сердце. А его однокашникам уже за пятьдесят перевалило — и курят, и пьют, и зарядку не делают, и смогом дышат. И хоть бы что.

— Армянин? — переспросил Саша. — Значит, не в своей среде жил. Здесь климат не для южного человека, плюс неэндемичные продукты, плюс чуждая среда обитания, плюс ещё что-нибудь. Вот в итоге и выходят одни минусы.

— И ещё он не принимал янтарную кислоту, — заключил я с иронией.

— Да, янтарная кислота… Это большой вопрос. На могильной плите твоего знакомого можно было бы с полным основанием высечь эпитафию: «Он вёл здоровый образ жизни». Здоровый образ жизни не для того, чтобы жить долго, а для того, чтобы жить качественно.

— А что значит качественно? — поинтересовался я. — Всё это общие слова. Приведи конкретный пример.

— Пример, пример… — задумался Саша, — конкретный… Начало восьмидесятых. На речном круизном пароходе «Советский Союз» познакомился со своей будущей женой. Королева была! На неё все мужики глаз тогда положили. А досталась мне. Не круиз был, а сказка из «Тысячи и одной ночи». Гуляли тогда на всю катушку. Главное — было на что. До этого год в геологической партии провёл в полярной тундре, деньги немалые заработал. Можно было квартиру купить. А я праздник жизни устроил. Вот и в Горьком, куда зашли на короткое время, сразу — в ресторан. Из окон Волга видна: теплоходы плывут, наш «Советский Союз» у причала отдыхает, день ясный — красота! Ну я шампанское брют заказал, чёрной икорки, фрукты… Сидим, наслаждаемся жизнью, шампанское в нос бьёт, икра на языке тает. Сейчас мне это и даром не надо. А тогда… Хотелось пыль в глаза пустить. Тем более что рядом королева такая.

Да ещё назойливо вертелось в голове: «Человек создан для счастья, как птица для полёта…» В школе ещё учили: не то Горький, не то Короленко.

Пока мы так сидели — а счастливые часов не наблюдают, — смотрю, а наш пароход уже швартовы отдаёт. Разворачивается и положенным курсом идёт вверх по течению. Выбегаем на набережную — всё, конец: машины у «Союза» на полный ход поставлены, только пенный бурун за кормой. Гудочком погукивает, бестия. Нас голяком на причале оставил. Что делаю я? Не могу же при своей королеве марку потерять. Приметил у четвёртого причала катер водной милиции на подводных крыльях. Подбегаю. Двое мильтонов сидят: один лейтенант, другой сержант, рубахи голубые, фуражки с белыми чехлами — красавцы.

«Товарищи, — обращаюсь к ним, — отсюда пароход только что отошёл, а мы отстали. Помогите, если можно». — «А чем мы поможем? — зевает лейтенант. — Не погонимся же за пароходом вашим, его и след уже простыл». — «Так я не бесплатно…» — «Не, у нас горючее лимитировано. Только по экстренному случаю выезжаем». — «Так это и есть экстренный!» — говорю. «Да-да, экстренный! Не хватало ещё, чтобы милиция туристов по Волге катала», — хриплым голосом заявил старшина, а лейтенант активно закивал головой и подтвердил: «Вот-вот, отродясь ещё такого не бывало».

«Ну, — думаю, — зря я, что ли, на Чукотке ноги и другие органы морозил?»

«Даю четвертной за посадку и ещё столько же, когда к борту «Союза» подойдём». Лейтенант посмотрел на меня снизу, оценил мою красавицу и произнёс умиротворённо: «С этого надо было и начинать…»

Сели мы в катер, сержант включил зажигание, катер взревел своим многосильным мотором, вышел на фарватер и сразу встал на крылья. Скорость почти как в самолёте. Моя Дульцинея от счастья сияет, водная милиция улыбается, а герой — я! Будто не на подводных крыльях летим, а на крыльях любви. Да в принципе так и было. Минут через пятнадцать показалась корма нашего ковчега. Лейтенант поравнялся с бортом, вырулил на уровень ходовой рубки и в мегафон дал команду: «Прошу сбавить ход! Примите на борт пассажиров!» Народ на палубу высыпал. Все глазеют. Капитан машину застопорил. Пароход по инерции всё ещё движется. Матросы парадный трап с левого борта приспустили, и катер к его нижней площадке плавно подрулил. Я свою даму под ручку с катера ссадил, сам героем на трап вспрыгнул, и мы красиво на борт своего парохода поднялись под завистливые взгляды пассажиров. Особенно женщин. Милиция сделала почётный круг около нашего белоснежного лайнера, пожелала нам счастливого плавания и была такова.

Нам тогда удалось догнать «Советский Союз». Сейчас это уже невозможно.

Два-три дня только и было разговоров по этому поводу на пароходе. Наше романтическое путешествие стало настоящим событием в спокойных речных буднях. Мы всюду видели восторженные, а иногда и завистливые взгляды пассажиров. Ну а я сравнивал себя, как минимум, с Гераклом, совершившим очередной, тринадцатый, подвиг.

Вот вам и пример проявления пламенных и почти бескорыстных чувств. Почему «почти»? В следующую же ночь сделал ей предложение стать моей женой. Здесь, конечно, корысти особой и нет, но время и ситуация были выбраны мною точно. Она, не скрывая своего восторга, сразу и согласилась.

«Вот оно, качество жизни, — думалось мне, — вот оно, «горьковское» счастье!»

По прошествии лет всё это ушло в предание. Выросли дети. Нас оставили в двухкомнатной квартире. И это отчасти спасает: у неё своя комната, у меня своя. Говорить нам не о чем. Общих тем и похожих взглядов на жизнь не оказалось. Жена моя стала толстой, неповоротливой и непривлекательной. Пересекаемся изредка на кухне. Она готовит для себя, я, соответственно, для себя. Еда её, в отличие от первых лет супружества, стала невкусной, пресной, просто несъедобной. А какая была кухарка! Борщи с золотистой масляной плёночкой — не оторваться, шедевр! Беляши — за уши не оттянешь! Треска в томате — гастрономический изыск! А потом всё хуже и хуже. В конце концов — никак. Пришлось самому стряпать. Да у меня уже и диета своя. Беляши из неё, например, исключаются полностью. И так далее. В общем, стали совершенно чужие люди. Почему так? Никто не знает. Печально всё это. А ведь готов был на безумства ради неё. А сейчас и видеть неохота. Совершенно другой человек. Ну, и я для неё, наверное, тоже. Преимущества автономной жизни всё-таки перевешивают её недостатки. Так мне видится сейчас. Не надо отчитываться: куда пошёл, о чём думаю, почему так поздно, зачем новый пиджак надел; положил вещь на место — там её и взял, всё на своих местах, на своих полочках, порядок, и никакой суеты… Не прав был Алексей Максимович. Пушкин оказался мудрее: «На свете счастья нет, но есть покой и воля».

На какое-то время Саша пропал из поля моего зрения. Ларёк его на рынке опустел, а потом и совсем исчез — снесли. Но однажды совершенно случайно встретил его на юрмальском пляже рано утром. Он прогуливался по песчаной прибойной полосе — дышал озоном набегающей на берег волны.

Саша, как всегда, очень приветливо поздоровался. Мы сели на ближайшую скамейку и стали делиться новостями. Новости были обычные. Ничего особенного за это время не произошло, если не считать, что Саша бросил свой антикварный бизнес, поскольку хозяин повысил арендную плату. И антиквар, подогнав дебет к кредиту, осознал, что дальнейшая его деятельность на этом поприще — это сплошной убыток. А делиться пенсией с хозяином по меньшей мере смешно.

— Пенсия небольшая, — отметил он, — но мне хватает. Я же по ресторанам не бегаю и по круизам не шастаю, как в бесшабашные молодые годы. Был, конечно, какой-то примитивный, искусственный смысл в моей торговле барахлом. А сейчас и занять себя нечем. И борьбы за существование нет. Всё как-то гладко идёт, без особых эксцессов и волнений. Стимулы ушли, остались одни прожитые годы. Да старые книги. Гоголем упиваюсь. Сколько в нём правды жизни! Разве современный писатель способен на такое богатство изображения человеческих характеров?

— За здоровьем всё так же следите?

Мы почему-то перешли на «вы».

— Больше по инерции. Состязаться не с кем. Дядька ушёл в мир иной. Не то янтарной кислоты перебрал, не то ещё что-то не так сделал. Ведь никто и не знает, как надо, а как не надо. Всё это от ума. А ум наш недалёк. Сами знаете. С ним в царствие Божие не попадёшь.

Нас постепенно стали досаждать мелкие дюнные мушки. Садились на руки, на голые икры (поскольку мы были в шортах), реже на лицо. Саша никак не реагировал на их назойливое посягательство. Но они ползали по коже, неприятно щекотали, и я стал бить по ним ладонью.

Когда пара мушек упала на влажный песок, Саша сильно изменился в лице и, с укоризной посмотрев на меня, произнёс:

— Зачем же так?! Это абсолютно безобидные создания. Вы только посмотрите, как гениально они сотворены. Какое совершенство и свобода полёта. А фасеточный глаз? Такого глаза нет ни у одного животного, ни у человека. Муха видит то, что человеку никогда не увидеть. Поляризационное зрение — это почти шестое чувство. Поэтому-то муху так нелегко поймать. Я бы на вашем месте не стал уничтожать это творение лишь из-за того, что оно по своей естественной природе вдруг село на ваши телеса…

Саша встал, посмотрев на меня с большой укоризной, и молча, не попрощавшись, пошёл, свесив голову, дальше, по своему выбранному маршруту. Всем своим видом он походил на только что прибитую мной муху. После этого случая я больше его не встречал.

Антарктида без купюр

Книга судеб бухты Ардли

Заканчивался 1973 год. Наш теплоход обеспечивал 19-ю Антарктическую экспедицию, и мы, преодолев по меридиану всю Атлантику, зашли на один из многочисленных островов Антарктического архипелага, отделённого от Южной Америки самым коварным проливом Дрейка. Остров этот, названный русскими моряками Ватерлоо, находится на стыке двух океанов — Атлантического и Тихого. В юго-западной части острова имеется удобная глубоководная бухта Ардли, на берегу которой в тот год мирно соседствовали всего две научные полярные станции: советская «Беллинсгаузен» и чилийская «Президент Эдуардо Фрей».

Через 35 лет к ним присоседятся полярные станции ещё десяти государств, и остров станет самым заселённым и самым интернациональным на Антарктическом архипелаге. На нём возведут православный храм в честь Святой Троицы, который будет напоминать не только русским, но и южноамериканцам, полякам, украинцам, китайцам и корейцам о бренности и вечности нашего существования.

Со стороны пролива Дрейка остров ограждает протяжённая цепь подводных скал, выступающих местами на поверхность. Побережье здесь изобилует галечными пляжами, на которых можно увидеть лежбища морских слонов. На низких террасах скалистого берега встречаются кости морских животных.

В тот год на одной из прибрежных террас мы обнаружили хорошо сохранившийся скелет кита. Китобои вряд ли были причастны к этой жертве. Скорее всего, его выбросило на берег в силу каких-то природных обстоятельств. Примерно такой я видел в зоологическом музее Ленинграда. Мякоть кита была выклевана птицами, коих на этом острове, да и на соседних островах, не счесть.

Пернатых здесь прорва. И не приведи господи приблизиться любопытствующему к гнездовьям этого прожорливого населения: заклюют и обгадят с головы до ног. Спустя несколько лет после нашего посещения острова зимовщики станции «Беллинсгаузен» рассказывали, что от останков кита не осталось ни косточки. Птицы здесь были уже ни при чём: остатки скелета растащили на сувениры появившиеся после нас с середины семидесятых дотошные туристы.

Первый сувенир — средний китовый позвонок — унёс на своих покатых плечах наш старший судовой кок. Мы с опаской ожидали, не сварит ли он из этого позвонка бульон. Или, не дай бог, сделает студень. Однако кок решил по-другому — использовал позвонок как стул. Позвонок оказался на редкость удобным и устойчивым. За счёт своего веса при качке он стоял как вкопанный.

Когда судно вернулось домой и стало на ремонт в Риге, к нам на пароход по приглашению пришли наши шефы из Латвийской медицинской академии — будущие врачи и медсёстры. Для них всё было ново и интересно. Под занавес наш старший кок от щедрот своего сердца преподнёс им в подарок китовый позвонок, на котором цветными фломастерами расписались все члены экипажа. Вот так частица далёкой Антарктики попала волей судеб на Латвийскую землю к будущим медикам.

Но вернёмся в бухту Ардли, на берегу которой стояли тогда две уже упомянутые полярные станции, находившиеся по обе стороны ручья, вытекающего из озера Китеж, расположенного на верхнем плато. В тот год советской станции «Беллинсгаузен» исполнилось пять лет. Чилийская была на год моложе. По инициативе уже известного в те времена полярника Че наша станция считалась комсомольско-молодёжной. Этот великовозрастный чернобородый комсомолец Че её и возглавлял.

Бросив якоря посреди бухты, наш теплоход приготовился к выгрузке. Выгрузка была штатной на имеющиеся при станции плавсредства, которые к нашему приходу приготовили к эксплуатации. Сюда входили: речной теплоход, плашкоут и вездеход-амфибия. Теплоход, прозванный в народе речным трамвайчиком, запустили сразу же. Он напоминал те трамвайчики пятидесятых годов, которые ходили по Москве-реке, а потом и по Неве. «Минога» — такое негласное название закрепилось за этим теплоходиком, поскольку он был узок и проворен, как упомянутая рыба.

Денно и нощно курсировала «Минога» между берегом и нашей якорной стоянкой. На второй же день её приспособили для буксировки плашкоута — плавающего понтона. Плашкоут провалялся на берегу бухты около года и требовал тщательного осмотра. Всё ржавеет на этом свете, гниёт, разрушается. Поверхностный осмотр плашкоута показал, что он ещё якобы жив и готов к эксплуатации, о чём и сообщил нам по радио сам Че.

Однако время, случай и наша невнимательность, а то и просто безалаберность, внесли свои коррективы в Книгу судеб. В плашкоуте, на его донной поверхности, в каком-то из многочисленных сварных швов образовался незаметный свищ, повлиявший на дальнейший ход событий. Как часто это бывает в жизни — маленькая червоточина меняет ход задуманного сценария почти до неузнаваемости.

В тот год близ станции «Беллинсгаузен» планировалась постройка сварных хранилищ для дизельного топлива. «Минога» прибуксировала плашкоут к борту нашего теплохода. Во время загрузки плашкоут стал непривычно быстро погружаться в воду под тяжестью листового металла, ящиков со сварочным и прочим оборудованием.

Неприятности начались с того, что управляющий грузовыми лебёдками боцман Миша Таскин не смог ювелирно перенести очередной груз с кислородными баллонами, задев ими за фальшборт теплохода. Баллоны угрожающе накренились, высвободились из удавки стропа и понеслись, яко фугасные бомбы, на плашкоут, стоявший в носовой части теплохода как раз напротив трюма с грузом тротила: ни много ни мало сорок тонн. Страшно представить, если хотя бы один баллон взорвался от удара о стальную палубу плашкоута и стал бы детонатором для находящейся в трюме взрывчатки. При взрыве могло снести с лица земли две полярные станции. И бухта Ардли стала бы пустыней. Конечно, это была бы для нас лёгкая и мгновенная смерть. В то же время нелепая, как и многое в этом мире.

До сих пор вспоминается картинка из безалаберного дворового детства. Пацаны из соседнего двора умыкнули у строителей такой же кислородный баллон, затащили на пятый этаж и сбросили с балкона во двор-колодец. Взрывная волна выбила начисто все стёкла вместе с рамами в домах, окружающих двор, и докатилась до нашей неблизкой школы, разом распахнув фрамуги всех окон. Такова оказалась сила взрыва, превратившего место падения баллона в безрадостную картину, напоминавшую блокадный Ленинград после артобстрела.

Но в Книге судеб для нас была написана иная страница: баллоны не взорвались — пошли по касательной и, ударившись о деревянную тару со сварочным оборудованием, отрикошетили и камнем ушли в тёмные неприютные воды бухты. Это была всего лишь первая дань морскому богу. Мы даже испугаться не успели — только шарахнулись к противоположному борту плашкоута, и он под нашей тяжестью стал медленно крениться — не ровён час перевернётся. Пришлось срочно перемещаться обратно.

Я высвистал второго помощника капитана, отвечающего за погрузку:

— Петрович, смотри, какая комедия намечается. Похоже, вода внутри посудины.

— А ну-ка походи туда-сюда, — предложил Петрович, — посмотрим на её поведение.

Я встал на край борта, и плашкоут стал постепенно, но неотвратимо крениться на этот борт.

— Теперь давай на другой, — скомандовал второй помощник.

На другом борту картина была та же.

Петрович почесал в затылке и, резко махнув рукой, произнёс:

— Авось пронесёт! На перезагрузку времени нет. Цепляй «Миногу»! На стрёме поставим матроса с топором. Начнёт тонуть — руби буксирный трос, не жалей!

Подошла «Минога», зацепили плашкоут стальным тросом, и речной трамвайчик потащил бесценный груз. Как сейчас вижу эту картину: узкий пассажирский теплоходик времён, когда «жить стало лучше и веселей», тащит гружёный плашкоут. Богатырского виду матрос Толик стоит на корме «Миноги», как палач перед плахой: с поднятым пожарным топором на длинном красном топорище.

Будь я резчиком по кости, вырезал бы эту сцену из моржового бивня, как это делают жители Крайнего Севера, изображая оленьи упряжки и перипетии местной охоты.

Сначала всё шло хорошо, и все внимательно следили за процессом. Но как только речной трамвайчик стал делать плавный разворот, чтобы пойти прямым курсом к станции, плашкоут стал неотвратимо крениться и очень быстро перевернулся, сбросив весь груз на дно бухты Ардли. Это была вторая дань морскому богу. Богатырский матрос Толик так и остался с поднятым над головой топором. Рубить буксирный трос не было надобности, так как сам плашкоут не утонул, а просто перевернулся и в сохранности был доставлен на берег.

Я подошёл к Петровичу, на лице которого отражалось тоскливое недоумение.

— Петрович! Объясни мне неумному, почему «Миногу» зацепили так, что пришлось делать разворот? Подцепи плашкоут с другой стороны и — прямой курс на берег. Может быть, и прошёл бы он благополучно на ровном киле.

— Не допетрил! — честно признался Петрович. — Только об этом никому не говори.

У этой истории, к сожалению, был посторонний свидетель — чилийское судно «Пилото Пардо», недалеко от нас вставшее на якорь.

В тот же день, ближе к вечеру, у нас и на чилийце получили сигнал SOS от потерявшего управление судна «Калипсо» с командиром Кусто на борту. В проливе Дрейка у них вышел из строя главный двигатель, и их несло на рифы острова Ватерлоо со стороны Тихоокеанского побережья.

«Пилото Пардо» нёс на себе два морских геликоптера. Чилийцы тут же послали к месту аварии винтокрылую машину под номером 13. Машина эта была замечательная: манёвренная, небольшая, с каплевидной двухместной кабиной и с шасси на двух дутых поплавках, позволяющих ей садиться на водную поверхность. На цилиндрической хвостовой части надпись NAVAL.

Борт № 13 вылетал к Тихоокеанскому побережью несколько раз, и общими усилиями на «Калипсо» удалось запустить главный двигатель. Последним рейсом вертолёт привёз Филиппа Кусто — младшего сына командира «Калипсо». Расстояние до чилийца было не более четверти кабельтова. Когда мы увидели долговязую фигуру и скуластое лицо с крупным «птичьим» носом, то сразу подумали — сам командор пожаловал в гости. Филипп действительно походил на своего отца не только лицом, фигурой, но и жестами, и манерой держаться. В то время он уже владел собственной киностудией в Штатах, а в экспедиции исполнял роль главного оператора. Они снимали тогда очередной фильм под названием «На юг, где лёд и пламя». Съёмки велись в субантарктических водах — в подводных гротах плавающих айсбергов и на островах с действующими вулканами в районе Антарктического полуострова. Отсюда и «лёд и пламя» в названии.

На «Пилото Пардо» организовали брифинг. Филипп, выступая на нём, выразил уверенность, что французские и русские океанологи должны встретиться и обсудить проблемы, касающиеся состояния мировой экосистемы. Позднее, узнав о казусе с затоплением нашего груза и связавшись с отцом по радио, предложил помощь.

Наше руководство благородно отказалось от помощи, сославшись на плотный график. Мы форсировали все погрузочно-разгрузочные работы и переброску зимовочных составов, свернули такелаж и, дав серию прощальных гудков, эхом разнёсшихся по бухте Ардли, вышли на просторы Южного океана.

Комсомолец Че, он же экс-начальник станции «Беллинсгаузен», помахал ручкой гостеприимным чилийцам и долговязому Филиппу Кусто. Те с недоумением наблюдали за нашим внезапным отходом, наверняка сожалея, что не состоялась встреча двух научных судов, решающих общие задачи.

Наш экипаж тоже сожалел, что не удалось встретиться с командором Жаком Ивом Кусто и увидеть легендарное CALYPSO, о котором в те годы знал весь мир. По-видимому, эта встреча не была записана в Книгу судеб.

Зато комсомольцу Че в Книге судеб уже было прописано кресло зампредседателя в будущей Государственной Думе.

Штурману Петровичу, почёсывающему свою нечёсаную голову, ничего выдающегося прописано не было. Лишь одна забота о семье и детях.

Филиппу Кусто был начертан трагический финал. Ему оставалось жить всего шесть лет. Он погибнет в 1979 году, участвуя в съёмках на гидроплане «Каталина». Во время приводнения нос машины внезапно «зароется» в воду. Весь экипаж останется целым и невредимым. Только на борту не будет Филиппа Кусто. Его тело так и не найдут.

Командор, Жак Ив Кусто, прокладывал в Книге судеб оптимальный маршрут к восточному побережью острова Кинг-Джордж, на российских картах имеющего второе название — Ватерлоо.

А что мне было прописано в Книге судеб? Этого никто не узнает, в том числе и я. Поскольку прочитать её нам не дано. Следовал ли я указаниям судьбы, трудно сказать. Но судьба точно вручила мне в руки перо, чтобы описать то, что попадалось на моём пути. В этом я не сомневаюсь.

Именины на леднике

Рассказ полярника Вити Никитина

У Вити Боярского был день рождения. Кто его знал тогда, кроме родителей, жены и сотоварищей? Уже потом, спустя полтора десятка лет, когда он пересечёт на лыжах всю Антарктиду, о нём начнут говорить в полярных кругах и за их пределами. Дальнейшие его «похождения» не вписываются в мышление обывателя: многократные походы к Северному полюсу, пересечение Ледовитого океана с востока на запад и пр. и пр. и пр.

16 сентября 1976 года 26-й день рождения Вити Боярского мы отмечали на буровой, стоящей на шельфовом леднике Земли Королевы Мод, в сорока километрах от советской антарктической станции «Новолазаревская».

По этому случаю наш геофизик Володя Степанов сделал фирменные пельмени и торт. Развели спирт. Вечером после буровых работ все собрались в командирском балке[3] за праздничным столом. Посидели, попели песни под гитару. Начальник нашей станции Лев Иванович по радио поздравил именинника. За стенами балка метель-пурга, пустыня великая ледяная, а здесь свет, друзья, гитарный перезвон, разговоры, еда, тепло, и становится по-настоящему радостно и торжественно, спокойно и легко на душе. Такого чувства нигде больше не испытаешь.

Но вот пора расходиться, завтра утром опять бурение ледяного шельфа, надо выспаться. Два Володи остаются в своём командирском балке, а мы — два Вити — надеваем каэшки[4], накидываем капюшоны, застёгиваемся поплотней и — в пургу, которая к этому времени разыгралась не на шутку. До нашего балка всего-то метров двадцать будет, но метёт крепко.

Спрыгнули мы на шельф из командирского балка, как десантники с самолёта в слепом прыжке. Лететь, правда, пришлось не больше метра. Однако ничего не видать — сплошной трам-тарарам. Снег и ветер, и больше ничего. Взяли направление на наш балок и пошли в связке, держась друг за друга: именинник впереди, я сзади.

Потом поменялись. Переднему ведь больше достаётся: прессует под капюшон, в глаза, в нос — всё залепляет. Я одной рукой лицо прикрыл, другую вперёд выставил. Идём. Балок вот-вот должен быть. Но рука всё по метели шарит. Что за чёрт?! Неужто промахнулись? От ветра стал задыхаться.

— Витя, куда идти?! — кричу. — Вроде мимо прошли!

— Вправо, — подсказывает он мне.

Пошли вправо. Нет балка! Кошмар! Аж потом прошибло. Дышать всё труднее. Кажется, сейчас вдохнёшь, а пурга в тебя так и польётся водопадом, не удержишь и будешь на одном вдохе пить её, пока не захлебнёшься.

— Витька, это конец! — выдавливаю из себя.

— Не паникуй, дура!!! — орёт. — Морду набью.

Начали кружить в вихре вальса вместе с пургой. Но так можно кружить без конца. Направление вовсе потеряно. Теперь уже было всё равно, куда идти: вперёд, назад, вправо, влево, — всё наугад, всё наудачу. Может быть, балок всего-то в двух метрах. Ну прямо хоть вой. Валюсь в снег.

«Всё, — решаю, — дальше не пойду, бесполезно. Сил нет бороться. Скрючусь здесь, снегом быстро занесёт. Помру спокойно…»

Хапаю ртом воздух вперемежку со снежной крупой — дыхалка совсем подвела.

Витька трясёт меня:

— Вставай, репа старая, не понесу! Слышишь? Вставай!

Поднял меня с трудом. Я ноги еле перебираю. Откуда у Витяя силы? Тянет вперёд. А впереди — ничего, кроме всё той же стены снега.

— Будем кружить, — кричит в ухо Витя, — наткнёмся на что-нибудь, не на балок, так на буровую.

Да, думаю, хрен на неё наткнёшься, будем кружить вокруг да около. Но ответить не могу, сил совсем не осталось. И не паникую, спокойствие какое-то жуткое навалилось. Безразличие.

Сейчас даже смешно. А ведь это была настоящая трагедия. Всё испытал тогда: и страх, и отчаяние, и жалость к себе. Если бы не Витька, не вышли бы.

Правда, надо заметить, наткнулся на кабель-то я. В очередной раз повалился в снег. Решил больше не вставать. Витя, может, один без меня и отыщет балок или в буровую упрётся. А я — пасс. Не ходок. Только вдруг чувствую под собой что-то твёрдое. Рукой шарю — кабель! Целая бухта кабеля. Вспомнил: это ж мы с Володей Утяновым тянули его от балка, да бросили… Потом другой протянули — потоньше. Вот тут-то я испытал такой прилив! Словно сама жизнь ударила хмельной струёй. Считай, заново родился.

По этому-то кабелю, как по канату, мы и притянулись к своему балку. Добрались до двери, над дверью лампа светит — праздник! Ввалились в балок, как два куля, и лежим на полу. Поверишь? — Плакал. Не то от жалости, не то от радости. Такие вот именины! А и действительно, в один день получилось сразу три дня рождения: один у меня, два у Витьки.

Затопили капельницу, залезли в спальники из собачьего меха и — богатырским сном до утра. А утром открываю дверь: кругом чисто, метели как не бывало. Смотрю на мир Божий и думаю: вот где-то здесь мы с Витяем за жизнь вчера боролись, погибали. Может, даже вот на этом месте, где до балка всего-то два метра с небольшим. Какая случайность наша жизнь! Как трагично и смешно многое, что мы делаем. И как иногда легко выбираемся из, казалось бы, безвыходных ситуаций. А в другой раз не можем одолеть самых простых на первый взгляд вещей. Почти никогда об этом не задумываемся. А случись что, начинаем задним числом философствовать.

Читал я как-то раз отчёт одной американской экспедиции. В июне 65-го года при похожих обстоятельствах исчез с лица земли геофизик Карл Диш, было ему 26 лет от роду, ровно как нашему Вите-имениннику. Во время пурги взял он курс на основное здание станции «Мак-Мёрдо», да, видно, промахнулся. Уже потом его следы обнаружили на расстоянии шести с половиной километров от станции. Дальше следы уходили в вечность. Больше никто и никогда не видел Карла Диша на этой планете.

Конечно, красиво умереть не запретишь. Но нелепо, согласитесь! А нам было суждено остаться в живых. Честно скажу, не знаю: что лучше?

Пока, наверное, второе — жить. А дальше — посмотрим.

Такие вот именины…

Чилингаров из «Затерянного мира»

Кто в нынешнее время не слышал о Чилингарове? Можно быть уверенным, что даже тинейджер в мешковатых штанах и с бутылкой пепси, у которого в голове звучит исключительно рэп, а телевизионная передача «Дом-2» является единственным информационным контактом с внешним миром, на вопрос, знает ли он Артура Чилингарова, обязательно ответит: «А то!!!»

Мне пришлось встретиться с легендарным полярником, будущим орденоносцем и депутатом Госдумы, когда он ещё и не мечтал о восхождении на вершину власти. Хотя методично и упорно шёл к ней, возможно и не сознавая этого. В неполные тридцать лет Артур Николаевич был уже начальником созданной им комсомольско-молодёжной дрейфующей станции СП-19 («Северный Полюс — 19»). И в самом начале семидесятых его мужественное бородатое лицо, покрытое изрядным слоем арктического инея, глядело на нас со страниц комсомольских газет и журналов.

Возможно, именно его харизматический образ повлиял на моё решение, пусть и с некоторым опозданием, вступить в комсомол. Некомсомольцев в те времена брали только на комсомольские стройки Сибири. А после срочной службы в ВМФ я пошёл работать в известный всему миру институт Арктики и Антарктики. В то время это учреждение пополнялось современными научно-исследовательскими судами, на одно из которых я и попал в силу судьбоносных обстоятельств.

В 1972 году тот же Чилингаров опять организует комсомольско-молодёжный состав на станции «Беллинсгаузен» в Антарктиде. Тогда самому ему стукнуло уже 33. И «апостолы» его по зимовке были в разных, чаще немолодых летах, но на это закрывали глаза. Комсомолец — он никогда не стареет. И чем бы дитя ни тешилось, лишь бы было в русле политики КПСС.

На следующий год наше судно меняло зимовочный состав чилингаровцев в Антарктиде, и через месяц после выхода из Ленинградской гавани мы бросили якорь в бухте Ардли. На её берегу располагались тогда только две полярные станции: советская «Беллинсгаузен» и чилийская «Президент Эдуардо Фрей». Сейчас таких станций уже с десяток.

Через день в двух кабельтовых от нас встало на якорь чилийское обеспечивающее судно — военный транспорт «Пилото Пардо». На третий день к нам пришёл сигнал SOS с терпящего бедствие французского океанографического судна «Калипсо» с Жаком Ивом Кусто на борту. И наконец, четвёртый день ознаменовался прибытием на борт нашего судна самого Артура Чилингарова.

В промежутке между этими событиями мы, по нашей же безалаберности и разгильдяйству, утопили на глазах у чилийцев в водах бухты Ардли несколько тонн листового металла и дорогое сварочное оборудование. Французский экипаж во главе с Жаком Кусто, устранив с помощью чилийцев технические неполадки на своём судне, был готов оказать нам помощь в подъёме груза — «Калипсо» имело оснащение для такого рода деятельности. Но это же огласка на «всю вселенную»! Поэтому руководство экспедиции категорически не хотело встречаться с известным на весь мир исследователем-подводником.

Карьера полярного исследователя Чилингарова могла не выдержать такой услуги со стороны капиталистического мира. Предложение француза дождаться его прихода в бухту и оказать нам помощь было проигнорировано. Под предлогом жёсткого графика работ мы очень быстро снялись с якоря и, взяв на борт идейно выдержанного комсомольца Чилингарова с его молодёжным зимовочным составом, ринулись в воды Индийского океана. Таким образом Артур Чилингаров собственноручно исключил из своей насыщенной событиями биографии эпохальную встречу двух известных исследователей нашей планеты — Артура Чилингарова и Жака Ива Кусто.

С Чилингаровым впервые мне удалось встретиться нос к носу во внутреннем коридоре нашего идущего к западному берегу Австралии теплохода. Знаменитый полярник и бывший комсомолец шёл навстречу на твёрдых, растопыренных циркулем ногах.

В то время я находился под неизгладимым впечатлением романа Артура Конана Дойла «Затерянный мир» и, увидев воочию Чилингарова, оторопел: передо мной предстал вылитый профессор Челленджер из упомянутого романа. Как будто автор известной книги списывал портрет своего героя именно с Артура Николаевича. Дело было не только в самих образах, но и в именах и фамилиях писателя и его героя: Артур Николаевич — Артур Конан Дойл, Чилингаров — Челленджер. Звучало похоже. А если вы ещё и откроете роман с описанием внешности профессора Челленджера, то найдёте поразительные совпадения. Создавалось впечатление, что известный писатель долго и хорошо знал Чилингарова и перенёс его образ в свой роман, сделав его самым колоритным персонажем. Тайна этого совпадения была удивительна.

Когда Чилингаров поравнялся со мной, я, замерев от удивления, тем не менее вежливо посторонился. Сначала он будто меня не заметил, но, пройдя мимо, медленно развернулся в полкорпуса и, видя моё оцепенение, довольно улыбнулся: мол, да, это я, Чилингаров-Челленджер из «Затерянного мира»!

И у меня в голове мелькнуло: а почему материк Антарктида не мог оказаться именно тем затерянным миром, в котором очутились герои романа английского писателя? Ведь Антарктида действительно представляет собой далёкий затерянный мир, и в этом мире когда-то, многие тысячи лет назад, росли древовидные папоротники и бродили гигантские доисторические животные, так красочно и живо описанные Конаном Дойлом.

С этого момента Чилингаров стал для меня образом мифическим.

Мы продолжали свой путь на восток — в Австралию для пополнения запасов топлива, воды и продовольствия. Я находился в своём окружении, Чилингаров — в своём. Часто он появлялся на ходовом мостике, наблюдая за неспокойным в тех широтах океаном, ведя нехитрые разговоры с капитаном или его помощниками, несущими ходовую вахту.

В Австралии, в порту Фримантл, судьба свела нас с Чилингаровым в одну четвёрку увольняющихся на берег. В те, не столь уж и далёкие, времена сход на чужой берег был строго регламентирован и расписан помощником капитана по политической части. По его раскладу я попадал в группу вместе с будущим думцем, будущим членкором, просто — членом Британского Королевского общества, героем Советского Союза, героем РФ, кавалером орденов Ленина, Святого Месропа Маштоца и Бернардо О’Хиггинса, а также кавалером ордена Почётного Легиона. Судьба подарила мне пребывание, пусть и кратковременное, в лучах предстоящей славы этого необузданного человека. Будущий орденоносец, кавалер, герой смотрел поверх наших голов в туманную для нас, но ясную для его комсомольского взора даль. Чтобы лучше видеть эту даль, он одолжил у четвёртого помощника капитана большой морской бинокль и твёрдо шествовал с ним к ближайшему фримантлскому пляжу, где волны Индийского океана мерно набегали на белые кварцевые пески.

Конечно же, после длительной зимовки, пусть и не на самой суровой станции Шестого континента, хотелось прогреться на тёплом декабрьском солнце и окунуться в ласковые прибрежные воды. Быстро избавившись от одежд, мы оказывались под испепеляющим южным солнцем. Чилингаров, в чёрных облегающих плавках, с чёрной густой бородой, с чёрным морским десятикратным биноклем на волосатой груди, стремительный в разговоре и во всех своих движениях, выглядел по-комсомольски демократично, резко контрастируя с фланирующими филистерами. Именно в таком виде он больше всего и напоминал любимого персонажа из моей любимой книги. Это был вылитый профессор Челленджер.

Нередко «профессор» подходил к тощим местным девушкам, выползшим погреть свои скудные телеса, наставлял на них почти в упор свой морской бинокль и в опасной близости водил им по контурам женского тела, поднимая при этом большой палец правой руки. Не знаю, чем он восторгался, но смотреть там было не на что. Потомки английских и голландских переселенцев женского пола в западной части Австралии в большей своей части непривлекательны. Однако после длительной зимовки о вкусах не спорят. Тем не менее «ухаживания» при помощи десятикратного бинокля не производили должного впечатления на местных див. В лучшем случае они показывали ему язык. Конечно, и это было кое-что. Если бы эти субтильные создания знали, что появившийся перед ними прототип профессора Челленджера станет со временем зампредом Государственной Думы, членом-корреспондентом и пр., возможно, они вели бы себя по-другому. К сожалению, его старания в этой области не приносили ожидаемых результатов, тогда как в других областях, и особенно в покорении суровых полярных просторов, он всегда был удачлив.

Когда будущий депутат направлял свой бинокль в океанскую даль, что он видел там? Покинутую им станцию «Беллинсгаузен»? Друзей-полярников? Дрейфующие по Южному океану айсберги? Каменные сопки острова Ватерлоо? «Миногу»[5], которая доставила его на борт нашего судна?.. Именно в такие моменты его крепкая, ладная фигура и начинала притягивать к себе взгляды загорающих «красавиц». На фоне Индийского океана, отрешённый от всех дел, с большим чёрным биноклем у глаз, с демократичной осанкой, — он действительно привлекал к себе «противуположный» пол более, чем вблизи.

А когда, разбежавшись по песчаной полосе, Артур Николаевич нырнул в высокий океанский прибой и на миг исчез в солёной пене набегающих волн, все наблюдающие оценили его стремительность и душевный порыв. Мы тоже присоединились к нему, памятуя слова местных австралийцев не заплывать за линию прибоя, за ней могут поджидать акулы, коих здесь великое множество. Чилингаров мощным кролем заплыл за эту линию, на минуту пощекотав себе и нам нервы, и быстро вернулся назад.

Артура Чилингарова теперь я вижу гораздо чаще. Правда, на экране телевизора. Он или даёт кому-то интервью, или просто сидит одесную председателя Думы, или летит на одномоторном самолёте на Южный полюс, или в глубоководном аппарате погружается на дно Северного Ледовитого океана в точке схождения меридианов. Там он в своей стихии.

Но наш герой, так похожий на профессора Челленджера, слава Богу, давно перешагнул комсомольский возраст и где-нибудь в Средней Азии мог бы сойти за мудрого аксакала. Харизмы на это у Артура Чилингарова хватит.

Когда я вижу его теперь на экране телевизора, то, вспоминая волосатую энергичную фигуру с биноклем на груди, думаю: покажись он хоть раз в таком виде перед Государственной Думой и позови её на покорение неизведанных пространств, страна зажила бы совсем другой жизнью и мы показали бы «кузькину мать» не только Америке, но и всему «затерянному миру».

На который всё более и более становится похож наш русский мир.

Обречённые выжить

Хроника позабытой трагедии

Участники:

Пётр Астахов — начальник станции

Алексей Карпенко — начальник ДЭС (погиб)

Борис Моисеев — начальник буровой

Сергей Кузнецов — механик-дизелист

Сергей Касьянов — механик

Владимир Харлампиев — инженер-электрик

Валентин Морозов — сварщик-электрик

Валерий Головин — радист

Валерий Струсов — хирург

Аркадий Максимов — врач-исследователь

Геннадий Баранов — врач

Анатолий Калмыков — повар

Велло Парк — метеоролог

Иван Козорез — аэролог

Виктор Баланенко — специалист по ионосфере

Николай Фролов — локаторщик

Владимир Панфилов — астроном-геодезист

Валерий Лобанов — инженер-буровик

Пётр Полянский — радиотехник

Михаил Гусев — магнитолог

Дмитрий Дмитриев — инженер-геофизик

Пожар

Двадцати зимовщикам антарктической станции «Восток» на всю жизнь запомнился 1982 год. Он стал вехой, разделившей их жизнь на до и после. К несчастью, двадцать первый зимовщик до «после» не дожил.

В День космонавтики, 12 апреля, на эстакаде, идущей от ДЭС[6] к буровой станции, велись сварочные работы. По эстакаде, стоящей на вмёрзших в снежный наст столбах, шли кабели, провода и трубы. Сварщики замотали ещё не остывшие сварочные швы теплоизоляцией — старыми ватными матрацами, поужинали и пошли спать. Эти-то матрацы, по всей вероятности, и загорелись через несколько часов. Возможно, огонь закоротил электрокабели и, как по бикфордову шнуру, перекинулся на дизель-электростанцию. Обитавший вместе с другими механиками в ближайшем домике-балке техник-механик Сергей Кузнецов проснулся от запаха гари. Здание ДЭС уже полыхало.

Сергей растормошил своего начальника Алексея Карпенко, дежурившего в ту ночь и дремавшего в штатном режиме. Тот сразу же ринулся в огневище. Начался переполох, от которого проснулись и остальные зимовщики. Но когда все собрались, огонь уже набрал силу. Этому ещё способствовал довольно редкий в тех краях сильный, иссушенный стужей ветер. Огнетушители на морозе не действовали. Пытались закидывать огонь снегом, но результата практически не было никакого. Тушить пожар оказалось нечем: вода в тех местах большой дефицит.

При особо низких температурах и разреженном воздухе люди делали всё возможное на пределе физических сил. Но огонь оказался сильнее. Подоспевший первым Карпенко успел проскочить внутрь горящей станции и остановить дизеля. Однако выйти назад не успел, задохнулся в дыму, не добежав каких-нибудь двух метров до спасительной черты. Спасти его не удалось: бушующее пламя не давало подойти близко к строению. ДЭС, домик из деревянных щитов, обшитый снаружи алюминиевыми листами, а изнутри пенопластом, сгорел вместе с обшивкой, светившейся как вспыхнувший магний. Через 15 минут от ДЭС ничего не осталось. Обгоревшие останки Карпенко нашли на следующий день недалеко от входной двери.

Температура на улице в тот час была -80 градусов. Через 9 дней наступала полярная ночь. Все признаки её были налицо. При отсутствии звёзд и луны в течение суток не было видно ни зги. До санно-гусеничного поезда, который по плану должен прийти на станцию, оставалось 7 месяцев ожидания. Раньше ноября никто не решится двигаться в сторону полюса — это равносильно самоубийству. Спрашивается, как жить при температурах 60–80 градусов мороза без отопления, воды и электричества более полугода? До ближайшего в Антарктиде жилья — американской станции «Амундсен-Скотт» — 1253 км. В гости не напросишься.

В этот период к погорельцам не мог прилететь ни один самолёт. При таких низких температурах, когда снежный наст превращается в наждак, посадка, а тем более взлёт практически невозможны. К тому же на то время отсутствовала радиосвязь и не было света. Это была настоящая катастрофа. Люди оказались в покинутом Богом мире.

Космическая станция

Два основных дизель-генератора мощностью в ПО кВт, снабжавшие электроэнергией всю станцию, восстановлению не подлежали. Два резервных, находящиеся неподалёку, тоже оказались в зоне пожара. Быстро остывали отопительные батареи и камбузная плита. Большая бочка-электротаялка, в которой из снега получали питьевую воду, больше не функционировала. Обесточились научные приборы. Мороз грозил загубить почти все продукты. А впереди предстояло более 2/3 зимовки.

Уже через полчаса условия стали близки к космическим. Зимовщиков можно было смело сравнить с экипажем космической станции, потерпевшей аварию. День космонавтики оправдывал своё название.

На раздумья времени не было. Ещё полчаса-час — и всех сковал бы космический холод, превратив в ледяные манекены. Скафандров на «космонавтов» не было. Инструкций на этот счёт тоже не было.

Стартом в борьбе за выживание явился объявленный аврал. Первым оправился от шока начальник группы бурения Борис Моисеев — вспомнил о работающей на солярке капельной печке. Кто-то — о давно уже забытом дизель-генераторе на буровой. Печку тут же затащили в один из жилых балков, растопили. Туда же перенесли всё, что боится мороза. Мороза боялись свежие и консервированные овощи, лекарства, химические реактивы, а также рация.

С дизелем пришлось повозиться. Кузнецов и Моисеев потратили несколько часов, чтобы привести его в чувство. На морозе каменели пальцы. Приходилось отогревать руки в нагретых товарищами рукавицах. Сам изобретатель дизеля немецкий инженер Рудольф Дизель не поверил бы в успех задуманного. Но задуманное становилось явью: в итоге от движка с генератором всего лишь в 1 киловатт получила питание рация. А к исходу следующего дня, с опозданием на 16 часов против штатного выхода в эфир, радист Валерий Головин передал ошеломляющее сообщение о положении на станции «Восток». В столице Советской Антарктиды на станции «Молодежная» начальник 27-й Антарктической экспедиции Рюрик Максимович Галкин, узнав о случившемся, заплакал.

Участник трёх зимовок в Антарктиде Велло Парк сказал тогда своим товарищам:

— Главное — не отчаиваться! Пока у нас есть продукты, а они у нас есть, есть топливо, а оно у нас тоже есть, а также, слава Богу, руки, ноги и головы на месте, мы выживем. Поверьте мне, как старому альпинисту.

За день температуры в помещениях сравнялись с наружными. Работать пришлось семь часов кряду. Долгий полярный опыт говорил, что без риска для здоровья работать в таких условиях можно по 30–40 минут с перерывами на отдых. Но старые правила здесь не годились — вопрос стоял о жизни и смерти. Слава Богу, сохранился запас дизтоплива в 100-литровых бочках, находящихся рядом с ДЭС. В последний момент ветер отвернул от них пламя пожара, изменив направление. Сгорел только укрывавший бочки брезент. Но это в данном случае оказалось благом: загустевшая от мороза до кашеобразного состояния солярка оттаяла и годилась для потребления.

Из старых газовых баллонов и бочек из-под машинного масла смастерили ещё две работающие на соляре печи-капельницы. Инженер-буровик Валерий Лобанов и сварщик-электрик Валентин Морозов приложили здесь свой опыт и умение.

Печи приспособили для обогрева помещения с продуктами и медикаментами. Когда печи растопили, то стало относительно тепло в трёх небольших балках, где и разместился весь коллектив.

После всех проведённых работ начальник станции Пётр Астахов посмотрел на Велло Парка с надеждой:

— Будем выживать?

— Мы на это просто обречены, — ответил неунывающий метеоролог.

Первая битва за тепло увенчалась успехом. Повар Анатолий Калмыков обнадёжил ещё и тем, что пообещал три раза в день готовить горячую пищу на тех жалких самодельных печках, которые имелись в наличии.

Большая земля запрашивала: «Чем можем помочь?..»

Чем она могла им помочь? Рассчитывать приходилось только на себя.

Астахов собрал коллектив и спросил:

— Что ответим Москве?

Молодые полярники, зимовавшие на «Востоке» первый раз, молчали. Это молчание не сулило ничего хорошего.

— Считаю, что острота чрезвычайной ситуации уже сглажена. Отзимуем. Главное — выстоять, — уверил всех Велло Парк.

На том и остановились.

Тепло и сон

Из старых газовых баллонов при помощи электросварки сделали всего пять печей-капельниц, работающих на соляре. Возле них организовали постоянное дежурство, поскольку они отличались повышенной пожароопасностью. Капельницы всё-таки были находкой в тех условиях, хотя и не могли обогреть полностью даже небольшое помещение. Возле печки — жара +25–30 градусов, но всего лишь в двух метрах — ноль, а дальше — и вовсе мороз.

Оставшиеся семь с половиной месяцев проходили почти в космической среде. Во время сна и еды группировались ближе к печкам и только тогда немного отогревались. Единственным, кто спал в отдельном промёрзлом домике без печек, был старый альпинист Велло Парк, привыкший к свежему горному воздуху. При температуре -25 градусов спать можно было 4–5 часов. Спасал зимний спальный мешок из собачьей шерсти. Пригодился альпинистский опыт: на ногах 4 пары шерстяных носков, сверху — вывернутые мехом внутрь унтята[7]. По-настоящему замерзал только нос, на который, как известно, унтята не наденешь. У печки Велло спать не мог. Она сильно коптила. Можно было с непривычки задохнуться.

Несмотря на убийственные запахи немытых тел товарищей и спёртую атмосферу, печка манила к себе как единственный источник тепла. Около печек соорудили двухъярусные нары. На верхнем ярусе спали даже в нижнем белье. Зато этим «счастливчикам» доставалась вся копоть и гарь. Нижние дышали относительно нормальным воздухом, но спать приходилось в полной полярной амуниции. Иногда менялись этажами.

При этом находили в себе силы шутить:

— Одно из двух — или задохнусь от гари, или замёрзну. Трудно сказать, что лучше.

Теперь понятно, почему Автовелопарк — так в шутку называли Велло Парка — выбрал себе место для ночлега в отдельном неотапливаемом помещении.

Гарь и копоть

Основным недостатком печей-капельниц было то, что они нещадно чадили, производя сажи чуть ли не по ведру в сутки. От неё, набивавшейся и оседавшей повсюду, не было спасения ни в помещениях, ни вне помещений; сажа стала бичом зимовки, ею пропиталось всё одушевлённое и неодушевлённое в радиусе нескольких километров от станции. Это вызвало удивление и тревогу американцев. Поскольку в те времена на орбите Земли кружили в основном советские и американские спутники, то первыми забили тревогу американцы. Их спутники отметили накрывшее советскую станцию «Восток» чёрное пятно. Наши спутники отмечали его тоже. Но наши знали причину его возникновения, а американцы даже и не догадывались, поскольку мы не раскрывали тайну «чёрной дыры». Ни в прессе, ни в эфире никакой информации на этот счёт не было.

Поговаривали, что президент Соединённых Штатов Рональд Рейган настолько обеспокоился, что, связавшись со своим министром обороны, обсудил возможность повышения боевой готовности войск стратегического назначения. Что там замышляют эти русские — поди разбери.

И действительно, было жутковато видеть на девственно-белом ледяном куполе Антарктиды, не менявшем своего цвета миллионы лет, чёрное, постепенно расползающееся пятно. Да ещё в районе внутриконтинентальной советской станции.

Сами полярники стали похожи на чертей. Друг друга узнавали только по голосу или по походке. Глаза от постоянной копоти стали красными, как у кроликов. Не люди, а некие пришельцы из других галактик.

Баня и кино

Баня — обязательная принадлежность любой полярной станции. До пожара была она и на «Востоке». Но нет электричества, нет и бани. Однако через полтора месяца баньку всё-таки соорудили. На печку, сделанную из газового баллона, насадили бочку, в её днище предварительно вырезали нужное отверстие; места соприкасаний проварили, а низ бочки снабдили сливным патрубком. Получилось что-то вроде самовара. Его загружали кирпичами из снега, которые за день оттаивали, и вода со временем согревалась до помывочной температуры. Хватало её, правда, на трёх-четырёх человек — по три тазика на брата для умывания и последующей стирки. Это была неописуемая радость.

Геофизик Дмитрий Дмитриев впоследствии вспоминал:

— Иногда из банного котла шла вода тёмного цвета, а на поверхности образовывалась плёнка из сажи. Значит, дежурные схалтурили и впотьмах набрали нечистого снега. В таких случаях у баньки был выходной. Приходилось напиливать и привозить чистый снег с дальней периферии.

В этой заиндевевшей бане оттаивал только полок. Там стояла даже тропическая жара, доходившая иногда до +40 и более градусов. При этом пол находился в состоянии вечной мерзлоты. Чтобы согреть ноги и хоть немного пропотеть, на них надевали резиновые сапоги, наполненные горячей водой. Ну а после бани, все знают, жизнь начинается сначала. Настроение сразу поднималось на несколько делений вверх, как в градуснике. Ещё несколько делений добавлял горячий обед и стопка «Столичной», бывшей в те времена элитной водкой.

После бани вокруг глаз оставался несмываемый «макияж». Некоторые женщины могли бы этому только позавидовать. Этот стойкий макияж мог бы придать выразительность глазам. Но для их выразительности нужен ещё и огонь жизни, а там теплился только огонёк.

Для полного счастья распаренные и вымытые полярники надевали на себя приличную одежду, некоторые для торжественности обвязывались галстуками. Велло Парк включал 16-миллиметровый кинопроектор «Украина». Начинался киносеанс. На станции за 25 лет накопился большой фильмофонд. Особенно была интересна кинохроника 60-х: Вознесенский, Евтушенко, Че Гевара, Фидель, но пасаран, Хрущёв, кукуруза, мифическая туфля на столе ООН, Кеннеди, Карибский кризис, советский прорыв в космос. И все понимали — всё можно преодолеть. Была бы баня.

Велло Парк вспоминал:

— Интересная складывалась ситуация. Люди, знавшие о нашем положении и тяжело переживавшие за нас, не спали у себя в комфортабельных, натопленных квартирах. А мы, «осуждённые» на вымирание без права обжалования, помывшись в бане, смотрели историческую кинохронику и художественные фильмы про любовь. Лучшим фильмом считался «Женщина, которая поёт» с любимой тогда всеми Аллой Пугачёвой. Его крутили чаще. «Мимино» был на втором месте.

Продукты

Удивительно, но на станции имелся продукт, который не боялся экстремальных условий антарктического космоса. Это — макароны. Они не испортились даже тогда, когда Велло Парк зарегистрировал однажды температуру в районе станции -86.6 градуса. Макарон было много. И соответственно, макаронных дней тоже. Частенько подавали на стол макароны по-флотски, макаронную запеканку, макароны отварные с тёртым сыром, суп макаронный и просто макароны как гарнир. Наверняка даже итальянцы не съедали такого количества макарон, которое вынужденно поглощали в тот год «астронавты» южного геомагнитного полюса. Картошка считалась деликатесом. Вся она успела замёрзнуть, и способ её приготовления оставался только один: в замороженном виде её кидали в кипящую воду вместе с кожурой, где она отваривалась. И только после этого картошку можно было растолочь в пюре или даже поджарить. Получалось сладковато, но вполне съедобно.

Имелся на станции и большой запас консервированных компотов в стеклянных банках. От мороза они, естественно, полопались. Приходилось кидать их в бак с кипящей водой, компот оттаивал, стёкла оседали на дно, и третье «блюдо» было готово.

Замерзала даже водка. Вы можете себе представить замёрзшую водку? Это из разряда фокусов. С водкой поступали так же, как с компотами. Чтобы как можно меньше терялся градус, воды наливали по минимуму. Когда водка оттаивала, её переливали в большой металлический чайник, добавляли немного спирта и подавали к столу только в исключительных случаях: по праздникам или в дни рождения.

Хлеб

Единственное, чего были лишены обитатели станции, — это чёрный хлеб. При таком разреженном воздухе и низких температурах тесто из ржаной муки не поднималось. Пшеничная опара также требовала тёплого места и стабильной температуры. Выручали спиртовые хлеба, заготовленные ещё на Большой земле. Такими хлебами снабжаются в основном подводники и полярники станции «Восток». Проспиртованные батоны были запечатаны в герметичные целлофановые пакеты. Есть такой хлеб без предварительной обработки можно было только с большой голодухи. Он был горек, как сама жизнь в те дни. Но стоило его слегка смочить водой и поставить в печь, как батон приобретал пышность и мягкость. Спирт испарялся и давал возможность «захмелевшему» мякишу обрести вкус свежей выпечки. Продукт этот считался деликатесом. Но на всю зимовку его не хватало.

Без дрожжей и закваски приходилось печь лепёшки, сделанные исключительно на пшеничной муке и воде. На Кавказе такие лепёшки называют лавашами. Пекут их, бросая тесто на раскалённую поверхность особой печи — тандыра. Под горячую поверхность приспособили большую алюминиевую кастрюлю-лагун, раскаляемую на печке-капельнице. Лепёшек выходило немного: одна — на завтрак, две — на обед, две — на ужин.

Казалось бы, недостатка в продуктах зимовщики не испытывали. Но чтобы пища полноценно усваивалась, организму нужна определённая температура. Поэтому теряли в весе все. Даже при всей своей явной спортивной худобе Велло Парк и тот умудрился сбросить 25 килограммов.

— В конце зимовки мы все походили на прокопчённые худые селёдки, — вспоминает Велло, — кожа да кости. Даже к Большой земле не успели отъесться. Друзья не узнавали в первое время. Условия, в которых мы находились, были несовместимы с жизнью. Ведь на «Востоке» даже в условиях относительно нормального человеческого быта, когда в домах тепло, светло и не дует, не приживалось ни одно домашнее животное. Кошки дохли в самом начале, собаки сходили с ума, метались, не находили себе места, отказываясь от воды и пищи, и даже возвращение на станцию «Мирный» не спасало их от скорой смерти. Животные были обречены. Поэтому их после первых экспедиций на «Восток» больше не завозили. Станция располагалась на геомагнитном полюсе, где сходятся в пучок все магнитно-силовые линии Земли, образуя «дыру» в космос. Место гибельное.

Вода

В Антарктиде находится около 90 % всех запасов пресной воды нашей планеты. Но попробуй добудь эту воду. Озёра скованы льдом. Рек там нет. Под станцией «Восток» находится громаднейшее реликтовое озеро площадью близкой к Швейцарии. Но до него 3500 метров ледниковой толщи материка. Докучливые учёные вот уже несколько лет пытаются пробиться сквозь эту толщу к его водной поверхности. Не для того, конечно, чтобы только водицы испить. Но и пытаясь разгадать тайну геологического прошлого Земли.

В итоге им удастся добраться до этого уникального озера 5 февраля 2012 года. На глубине 3769.3 метра учёные, наконец, завершили бурение и достигли его поверхности.

Основной способ добыть воду на ледяном континенте — это растопить лёд. Как правило, плотницкой пилой напиливают кусками снежный наст и забрасывают в чан, стоящий в тёплом помещении. Лёд в нём тает, и чан наполняется идеальной пресной водой, близкой к дистиллированной.

Именно так и поступали погорельцы. Бак для таяния размещали на плите. Но была одна проблема. Нещадно коптящие самодельные печи в итоге довольно быстро покрыли всё вокруг чёрным слоем копоти. Представляете? Круглые сутки полярная ночь и в километровом радиусе пустыня, сплошь покрытая чёрной сажей: чёрное на белом в чёрной комнате. Прежде чем добраться до чистого снега, нужно было снять верхний слой грязного твёрдого снежного покрова. И только после этого нарезались белоснежные кирпичи. Приходилось совершать двойную работу, которая и без того требовала предельного физического напряжения в условиях гипоксии и сверхнизких температур.

Известно, что долгое употребление дистиллированной воды приводит к вымыванию из организма кальция, что сказывается на крепости костей и мышц. Поэтому уже к концу зимовки у некоторых полярников образовывались трещины в костях и случались переломы. Боли же в мышцах были постоянными.

Свет

Кроме таких насущных вещей, как вода, пища и тепло, не менее насущной был свет. Полярная ночь лишила зимовщиков света дневного, а нехватка электричества — искусственного. Маломощный движок, только-только обеспечивающий надобности радиостанции, включали четыре раза в сутки: для трёх выходов в эфир и для вечернего киносеанса. Этот однокиловаттный дизель-генератор давал возможность проводить также сварочные работы. Поэтому на него боялись дышать и, вспоминая языческие времена, молились как идолу. Это был своего рода железный бог, дававший жизнь людям.

Свет от карманных фонариков не спасал положения. А от самодельных печек шёл только слабый отсвет. Первым «фирменным» светильником явилась керосиновая лампа, которую Велло изготовил из подручных материалов. Поначалу эта лампа освещала общую комнату. Потом кому-то пришла мысль изготовить парафиновые свечи. Самое удивительное, что на станции нашёлся парафин. Подсказали геофизики. Его стали извлекать из изоляционного слоя приборов, измеряющих космическое излучение. Фитилём служил асбестовый шнур.

Вот она — польза науки, её, так сказать, прикладное назначение! Производство свечей поставили на поток. Маленький свечной заводик — мечта отца Фёдора из «Двенадцати стульев» — стал полностью удовлетворять потребности станции. Уличные работы проводились в основном при свете луны, которая изредка посещала эти безжизненные края. Полярные сияния тоже помогали ориентироваться в погребённом под слоем сажи и копоти пространстве, вид которого был ирреален, фантастичен и жуток. По мере отступления полярной ночи стали сворачивать свечное производство. Жизнь наполнялась светом, посланным прямо с небес.

Наука

Постепенно великими трудами быт погорельцев стал налаживаться. И наконец даже самым заядлым пессимистам ситуация уже не казалась столь безвыходной. Научники начали подумывать о науке, ради которой, собственно говоря, и прибыли сюда. Двигать науку в таких условиях было делом непростым. Главная помеха состояла в дефиците электроэнергии. На единственный «движок имени Кузнецова и Моисеева» — так уважительно называли зимовщики восстановленный дизель-генератор, в основном удовлетворявший потребности радиосвязи, — тем не менее возлагались все надежды.

Велло Парк только в связи с пожаром прервал на сутки свои метеорологические наблюдения, что было связано с авральными мероприятиями. До и после аварии он работал как ни в чём не бывало. Глядя на Парка, возобновил работу и магнитолог Михаил Гусев. Необходимые приборы он поддерживал в рабочем состоянии, держа их у печки и укутывая одеждой из собственного гардероба. За ним последовал Дмитриев со своим измерителем спектров солнечного излучения.

Велло каждые шесть часов снимал показания с приборов, находившихся на метеоплощадке: температуру, давление, влажность, скорость и направление ветра, облачность. На основе этих показаний метеостанции всего мира могли составлять свои погодные карты прогнозов. Но у Велло были ещё и свои резоны.

Советская радиостанция «Маяк» четыре раза в день передавала сводку погоды по всему миру. И когда в 23.30 по московскому времени наряду с температурами столиц мира сообщали, что на советской станции «Восток» в Антарктиде температура сегодня составляла столько-то градусов, то в окнах одной из тартуских квартир гас свет. Там спокойно засыпали, зная, что аэролог, муж и отец семейства Велло Парк жив и здоров. Жена Велло Парка, равно как и жёны остальных восточников, ничего не знали о трагедии. Первой просьбой зимовщиков после пожара и восстановления жизнедеятельности станции была: «Только не говорите нашим семьям, в каком положении мы находимся».

В начале XX века британский первопроходец Роберт Скотт, возвращавшийся с Южного полюса со своими товарищами и замёрзший в снегах Антарктиды, оставил в дневнике такую прощальную запись: «Ради Бога, не оставьте наших близких…» У Скотта и его товарищей уже не было никакой надежды на спасение, а у Астахова с его командой всё-таки была.

Жена Велло впервые узнала о некоторых перипетиях зимовки только при встрече с мужем в Ленинграде. К счастью, она не успела прочитать в газетах разрозненные сообщения о героической эпопее восточников. Некоторые центральные газеты всё-таки оповестили мир о случившемся. И то очень сжато и, естественно, с купюрами. Об этом стали говорить только через год после происшедших событий.

Весьма важной частью научной работы «Востока» было бурение ледяного щита, который укрывал реликтовое озеро на глубине 3.5 км. Это требовало больших затрат электроэнергии. О том, чтобы для этих целей пользоваться общим движком, не могло быть и речи. Поэтому геофизики, очень постаравшись, сумели реанимировать выброшенный когда-то дизель-генератор выпуска далёких 50-х годов, казавшийся безнадежным всем, кроме автора идеи начальника буровой Бориса Моисеева.

Он осуществил неосуществимое — бросовый двигатель заработал, а генератор стал выдавать свои положенные вольты частотой в 400 герц. Не последнюю роль в этом деле сыграли знания и пятилетний опыт зимовок в Антарктиде начальника буровой. Недаром он и спец, и жнец, и на дуде игрец, то есть и токарь, и слесарь, и дизелист, и электрик, и буровик, и… Короче — на все руки. Универсализм присущ русскому человеку. С культивируемой сейчас западной специализацией, когда человек знает только своё дело в своих узких рамках, в тех условиях никто бы не выжил.

Гордые оттого, что не зря едят хлеб, члены бурового отряда метр за метром углублялись в многокилометровый ледяной антарктический панцирь, чтобы приблизиться к поверхности подлёдного реликтового озера. До них было уже пройдено 2083 метра. Оставался километр с небольшим.

В итоге добраться до этого уникального озера удастся лишь через тридцать лет: 5 февраля 2012 года на глубине 3769.3 метра учёные наконец достигнут его поверхности.

Уже в ноябре, когда Велло крутил фильм «Экипаж» и на экране разворачивалась сцена большого пожара, по неизвестным причинам загорелся буровой балок. Хорошо, что температура в тот час была не ниже -50 градусов, поэтому сумели завести тягач, зацепили тросом горящий домик и отволокли в сторону. Тем самым спасли отложенные для исследований керны и саму скважину. Про этот пожар уже никому не сообщали, а фильм «Экипаж» невзлюбили.

Психологический климат

Внутренний настрой каждой личности, особенно в экстремальных условиях замкнутого пространства, определяет психологический климат. А какой может быть настрой у людей в чудовищных условиях, когда приходится напрягать все свои физические и духовные силы на борьбу за выживание? Особенно в первое время, когда вопрос о выживании стоял очень остро. Только работа отвлекает от тягостного состояния. Начальнику станции нужно было занять делом исключительно всех зимовщиков.

Работы хватало. Было необходимо постоянно поддерживать горение печей, помогать повару в приготовлении пищи и мытье посуды, убирать помещения, пилить снежные кирпичи для приготовления воды, топить баню, изготавливать парафиновые свечи, выходить в эфир со сводками, проводить научные наблюдения и даже возобновить буровые работы на оставленной скважине. Надо было учитывать, что все люди разные. И воля к жизни — та сила, которая помогает выжить, — тоже разная.

Находились и такие, которым в минуты отчаяния хотелось уйти подальше от станции и замёрзнуть в ледяной пустыне. Особенно часто такое желание возникало после принятия спиртного. А спирта на станции было достаточно. Изредка происходили случаи воровства со склада именно алкоголя. Уже на второй день после пожара пропало несколько бутылок вина. Под градусом у одних притуплялось чувство безысходности, у других, наоборот, обостряло тревогу.

Это безобразие нужно было пресечь. Вопреки обычаям держать все двери незапертыми, мало было спрятать под замок спиртное. На всякий случай начальник станции собрал все ракетницы и сигнальные ракеты к ним, убрав их в надёжное место. Короче, было не до шуток. Тем не менее в этом «закопчённом чистилище» находилось место и для шуток. Иначе можно было сойти с ума. Шутили изредка. В меру: в банные дни, во время просмотра кинофильмов, в обеды-ужины.

Однажды, когда готовили пельмени, в один из них заложили стирательную резинку. Тот, кому она попалась, долго жевал её в недоумении, потом достал изо рта, рассмотрел и сказал:

— Хорошо, ещё не пуговица. Сохраню как память.

В полную меру шутить позволили себе, только когда пришёл из «Мирного» санно-гусеничный поезд со спасительным оборудованием, стройматериалами и продовольствием.

Самым удивительным было то, что при всех этих несовместимых с жизнью обстоятельствах никто серьёзно не заболел. К счастью, все были здоровы. Единственным исключением стало нагноение пальца на правой руке начальника станции Астахова. Но это не составляло большой проблемы, так как один из докторов являлся хирургом. Палец было необходимо принести в жертву — ампутировать. И эта жертва была принесена.

Раскол

Не живётся человеку спокойно на подаренной ему планете, всё время происходит борьба интересов, амбиций, мировоззрений.

Первые месяцы, когда выживание коллектива и каждого зимовщика в отдельности стояло под вопросом, люди старались понимать и поддерживать друг друга. Но когда появился шанс на успешный исход, за окнами забрезжил отсвет наступающего полярного дня и люди стали обретать надежду, в лагере произошёл раскол.

Коллектив разделился на две противоборствующие партии. Линия фронта прошла между молодыми и старыми опытными зимовщиками, главным образом научными работниками, к которым относился и начальник станции. Его решения стали обсуждать и оспаривать. Начальник обоснованно отказался от какой-либо помощи из внешнего мира. И теперь во всех неудобствах и перипетиях суровой жизни молодые специалисты обвиняли его. Сюда примешался и конфликт поколений: Петру Астахову исполнилось тогда пятьдесят лет, а самому молодому участнику зимовки Петру Полянскому — двадцать пять.

Единоначалие — непреложный закон всех больших и малых сообществ. Нарушение иерархии грозит распадом.

Отколовшаяся часть коллектива перестала подчиняться приказам начальника, предъявляя ему всё больше и больше претензий. В итоге накопившиеся претензии вылились в 17 страниц рапорта-жалобы, который пойдёт потом бродить по административным инстанциям Большой земли.

В те времена нормы социалистической морали и партийная дисциплина затушёвывали подобные конфликты. В печатных изданиях шла полировка действительности, всё негативное сбрасывалось в отвалы. Газета «Комсомольская правда» в четырёх номерах, как могла, отразила ту ледяную эпопею, но ни словом не обмолвилась об имевшем место конфликте.

Известный журналист Василий Песков в своих публикациях тоже обошёл этот вопрос. Потом эти отвалы, имеющие особенность через определённое время самовозгораться, в 90-х годах вспыхнули ярким пламенем, и система, в которой «всё было хорошо», превратившись в пепелище, рухнула. Через восемь лет мы все оказались в той же ситуации, что и погорельцы станции «Восток» в 1982 году. И нам, чтобы выжить, нужен был пример героизма тех людей.

Спасение

«Какой день зимовки запомнился больше всего?» — спрашивали участников той героической эпопеи. Ответ был всегда один и тот же: день прихода из «Мирного» санно-гусеничного поезда.

Правда, за две недели до этого события на «Восток» прилетел Ил-14, доставивший новый дизель-генератор и четырёх зимовщиков из состава очередной, уже 28-й, антарктической экспедиции. Но почему-то поезд запомнился ярче. Он стал мостом с внешним миром. Эта была последняя, заключительная точка эпопеи.

Вот как описывает это событие Василий Песков: «Из четырнадцати тягачей и вездеходов “Харьковчанок” добрались до цели лишь десять. И вот 23 ноября дымки показались. Дымки. А потом и тёмные точки. С опережением всех прежних сроков санно-тракторный поезд пришёл на «Восток». Прибывающих вышли встречать далеко за околицу. Грянули залпы ракет».

Из ракетниц выпустили тогда тысячу ракет. Больше не было. Радовались как дети. Обнимались, колотя друг друга по спинам, и плакали. А потом в перерывах между повседневными обязанностями и разгрузкой поезда пили на радостях водку. Или, точнее, в перерывах между застольями занимались другими насущными делами. Так продолжалось неделю. А через неделю выгруженный поезд отправился обратно к побережью на станцию «Мирный». И именно в этот день над станцией «Восток» появился южнополярный поморник — символ спасения. Никогда ещё так далеко в глубь континента не залетала ни одна птица.

После прибытия основной смены оставшихся восточников переправили самолётом в «Мирный». Туда же доставили и останки начальника ДЭС Алексея Илларионовича Карпенко. За всю 26-летнюю историю станции «Восток» он был единственным, кто сложил там свою голову. Хоронили его 17 января 1983 года на острове Буромского близ «Мирного».

По случайному ли совпадению или по неписаным законам судьбы в этот же день положили рядом и прах Ивана Александровича Мана — капитана легендарного дизель-электрохода «Обь», обеспечивающего первые и последующие экспедиции в Антарктиду. Он умер у себя дома, но перед смертью наказал похоронить его на антарктическом «Новодевичьем» кладбище, где к тому времени уже покоились более 50 жертв Шестого континента. Теперь он прибыл сюда в последний раз, чтобы остаться здесь навсегда.

Известный журналист Василий Песков, побеседовав с участниками той экстремальной зимовки, 227 дней которой были равны подвигу, был немало поражён мужеству и стойкости зимовщиков. В итоге в 1984 году появилась повесть «Зимовка». Вот так вот, без пафоса, просто — зимовка. Обречённые — выжили!

Материалы для моего повествования взяты из личных воспоминаний участника той зимовки Велло Парка. Из статьи «Восемь месяцев при 80-градусном морозе» в «Дневной газете Эстонии» (Eesti Paevaleht) от 29 апреля 2006 года (стр. 14–17), переведённой одним из известных эстонских полярников Энном Каупом. А также из книги Василия Пескова «Зимовка». И наконец, из очерка Г. Лятиева «Погорельцы Шестого континента», опубликованного в популярном журнале «Наука и жизнь» № 3 за 2001 год.

Антарктида. Будни и праздники

А-ля «Титаник», или Бережёного Бог бережёт

Шёл 1975 год. Судно Дальневосточного морского пароходства «Капитан Марков» совершало свой первый рейс в антарктические воды. Рейс планировался долгим — в общей сложности около двух лет. Первая половина посвящалась обеспечению советских южнополярных станций, таких как «Мирный», «Молодёжная», «Новолазаревская». Вторая — возвращению на родину по очень длинному и долгому маршруту, связанному с грузовыми перевозками между портами азиатского региона. В двухгодичный рейс к чёрту на кулички, конечно же, не затянешь ни одного нормального моряка. Поэтому в пароходстве решили набрать команду из так называемых «козодёров». «Козодёрами» в те времена называли моряков, которых по тем или иным причинам лишали заграничной визы, и они уходили в невыгодный каботаж[8], как правило обеспечивать наши северные порты.

Команду в столь длинный и непредсказуемый рейс набрать было практически невозможно. Оставался единственный выход: в виде исключения вновь открыть «козодёрам» визы и из них сформировать экипаж «Маркова». «Козодёры» прекрасно понимали, что если отказаться от этого предложения, значит, никогда больше не увидеть заграничные страны и валютной прибавки к жалованию. В итоге попавшиеся в своё время на пьянке, драке, контрабанде, валютном ввозе или нарушившие «Правила поведения советского моряка за границей» считались реабилитированными за одну лишь подписку на «каторжный» рейс. Поэтому многие соглашались. Или «век визы не видать».

Не могу сказать, что рейс на «козодёрном» судне ледового класса «Капитан Марков» проходил без происшествий. Первое случилось ещё на выходе из моря Уэдделла: при совершенно ясной погоде и исключительной видимости мы наскочили на айсберг… Но прежде чем говорить о самом происшествии, я должен поведать о его непосредственном виновнике.

А виновником оказался матрос-рулевой — Гриша в шляпе. Всегда и всюду он появлялся в своей неизменной фетровой тирольской шляпе с пером. За какие конкретно грехи он попал на «Марков», никто не знал. Равно это касалось и других штрафников. Возможно, у первого помощника капитана и были досье на каждого члена экипажа, возможно, даже и Гришина шляпа каким-то образом фигурировала в тех документах, как аксессуар одежды для скрытия валютных излишков или мелкой ювелирной контрабанды. Зигмунд Фрейд наверняка дал бы объяснение феномену такого постоянного слияния тирольской шляпы с Гришиной головой.

В народе думали по-разному. Одни считали, что Гриша прикрывал своей шляпой большой лишай, похожий очертаниями на Антарктиду. Другие настаивали на том, что под шляпой скрывает он свою истинную сущность. Третьи — что просто воображает.

Четвёртые вообще ничего не думали, а просто спрашивали Гришу за трапезой:

— Ты что, турок, что в шапке ешь?

— А она мне жевать не мешает, — отвечал на это Гриша и двуперстием быстро налагал на себя крестное знамение и подковыривал ногтем большого пальца передний зуб.

— Нет, точно басурман какой-то, — восклицал его же брат-матрос, — надо будет ему феску подарить на день рождения и туфли с загнутыми носами.

— Этого лучше не делать, — отговаривал другой, сидящий напротив, — тогда уж он точно к Аллаху зарулит невзначай. И нас с собой прихватит.

Этот прозорливый матрос был недалёк от истины.

В итоге многие пришли к мнению, что, скорее всего, Гриша в своей шляпе и родился. Рождаются же в рубашке. На этом и порешили, поскольку сразу всё объяснялось и не нужно было гадать, почему да зачем.

Старпом, однако, думал по-другому:

— Просто Бог шельму метит. Вот и отметил его шляпой. Ещё неизвестно, что там под ней.

В этот знаменательный день Гриша в шляпе, как всегда, нёс на руле «пионерскую» вахту — с 8 до 12 часов — под руководством четвёртого помощника капитана по имени Валера. Многие называли его Вареником. Вареник попал на пароход не за «козодёрство», а за молодость — сразу после окончания среднего мореходного училища.

Трудно сказать, что повлияло в то памятное солнечное утро на решение Гриши «подъехать» поближе к айсбергу. То ли его неизменная шляпа с пером, вернее, не сама шляпа, а что было под ней, то ли решение ещё не умудрённого опытом четвёртого помощника Вареника не вовремя удалиться в штурманскую рубку для прокладки на карте нашего курса.

Вокруг были россыпи столовых айсбергов[9], гладкая, без единого волнения чёрная шелковистая вода, аквамариновое небо с клубящимися облаками. И Грише захотелось потереться боком о находящийся рядом айсберг. Он слегка качнул штурвалом влево. В результате борт судна подошёл к ледяной стене проходящего мимо исполина настолько близко, что два-три человека, находившиеся на палубе, свесившись через ограждающие рейлинги[10], попытались до него дотянуться. Было заманчиво пощупать повстречавшийся айсберг, почесать его искрящийся мелкими бриллиантами бок.

В этот момент Гриша в шляпе, опьянённый скоростью и близким соседством ледяного красавца, позвал: «Вареник, смотри, как…» Но закончить не успел. По-видимому, он хотел завершить фразу словами: «… я лихо заруливаю» или «…красиво мы с тобой идём…». Как тут же последовал внезапный чудовищной мощи удар по корпусу судна. Вареник, выронив из рук циркуль и карандаш, по инерции ввалился в ходовую рубку и в ужасе увидел то, что никак не вписывалось в учебные программы средних мореходных училищ: какой-то потусторонней силой судно неудержимо выдавливалось из воды.

Это было нечто невообразимое. Сначала вверх резко пошла носовая часть, потащившая за собой добрых полкорпуса и заслонившая полнеба, затем судно перевалилось на правый борт и пошло боком, опять погружаясь в воду. От борта по обширной зеркальной поверхности моря побежала высокая пенная волна. Пароход, почти не теряя хода, стал раскачиваться, как маятник. Когда качка угасла и судно встало на ровный киль, пришли к выводу, что мы, находясь в недопустимой близости от айсберга, на полном ходу наехали на выступ его подводной части. Поскольку форштевень[11] судна, предназначенного для плавания во льдах, скошен под большим углом, то оно стало наползать на монолитный выступ, пока не продвинулось по нему до критической точки, задрав высоко нос и утюжа его килем до середины корпуса.

На наше счастье, выступ оказался с уклоном, и мы сползли с него боком, как с горки, в родную стихию. При спуске с «горки» крен судна достиг своего предела, и внутри всё стало с грохотом падать и рушиться: на камбузе — посуда из специальных гнёзд, в каютах — люди из коек и повсюду — многочисленные предметы с полок, столов и стеллажей. Наверное, единственной вещью, которая не упала, была фетровая тирольская шляпа с пером, по-прежнему плотно сидевшая на твёрдой Гришиной голове.

При наезде на айсберг я лишился всех запасов домашнего варенья, которые вёз от самого Ленинграда и которые перед этим, как нарочно, выставил на столе для ревизии. В результате пространство между столом и двухъярусной койкой стало представлять собой нелепейший натюрморт: среди высоко торчащих баночных осколков растекалась ароматная масса конфитюров из протёртой смородины, клубники, земляники и «царского» варенья из крыжовника. Частью этого натюрморта стали мои книги, среди которых я сразу же заметил упавший, к сожалению страницами вниз, томик Клода Гельвеция, которого штудировал на ночь, чтобы быстрее заснуть, а также блокнот с моими записями, набор рисовальных принадлежностей, пепельницу, карандаши, чудом не разбившийся графин для воды, настольную лампу. Ещё тогда подумал: «Будь я живописцем, непременно отобразил бы всё это на полотне. Лучший натюрморт трудно представить».

Мой сосед Борис Симхович, заглянув в каюту и увидев столь неожиданную картину, застыл от изумления:

— Прежде чем убрать это роскошество, прошу разрешения попробовать немного вашего варенья. Вот то, с краю, мне кажется особенно аппетитным. Пока всё окончательно не смешалось, дерзну снять пробу.

— Там же стёкла, — возразил я.

— Мы аккуратно. Пока сбегаю за ложками, пожалуйста, ничего не трогайте.

Как только он принёс ложки, мы осторожно начали пробовать.

— Это шедеврально, — восклицал сосед, смакуя растекающиеся сладости, — особенно вон в том углу. Пробуйте из моей ложки, если не брезгуете, а то вам не дотянуться.

— Это «царское» варенье, — пояснил я, — фамильный рецепт…

— Вы что, царских кровей? По фамилии — не скажешь.

— Просто название такое, а делается оно из крыжовника. Из ягод удаляется часть мякоти с косточками, и они долго варятся в сиропе с вишнёвыми листьями. Жена делала.

— Надо будет запомнить, ничего вкуснее не едал. Ну, здесь понятно — земляника. Тоже неплохо. Здесь протёртая с сахаром смородина, но она уже подпорчена западным духом Гельвеция, с которого я её соскрёб. А вот в пепельнице, поскольку мы не курим, без примесей. Если не ошибаюсь, черничное желе.

Мы сидели на корточках перед разлившимися маленькими земными радостями и пробовали их на вкус, осторожно снимая с самого верха. Глубже могли быть стёкла.

— Вот видите, — заключил сосед, окончательно облизывая ложку, — нет худа без добра. Если бы этот подлый айсберг не поставил нам подножку, разве я попробовал бы когда-нибудь в своей жизни «царское» варенье? Уверяю вас — никогда! Вы специально для меня банку не стали бы открывать. Так что спасибо айсбергу и вашей жене. И слава Богу — второй «Титаник» с нами не случился. Кстати, насчёт «Титаника»: мало кто знает, что до последней минуты машины этого гиганта работали на «полный назад». Неумолимо влезая носом в пасть океана, он пятился, на считанные мгновения отодвигая уготованную ему участь. Боролся до самого конца.

А мы после наезда на айсберг, всего лишь покачавшись с борта на борт, опять встали на ровный киль и, не меняя курса, пошли дальше, подсчитывая убытки от разбитой посуды и вспоминая Гришу в шляпе недобрым словом.

Айсберг, на который наехали, даже не шелохнулся.

— Да, крепко делают у нас в Союзе корабли, с запасом, — делился за трапезой впечатлениями старший помощник капитана, — какой-нибудь «иностранец» сразу бы развалился. А здесь всё сработано с поправкой на всяких Гриш в шляпе и Вареников.

— А Валера тут при чём? — попытались возразить старпому.

— Вареник — начальник ходовой вахты. Вся ответственность на нём. А в этот момент он, ёшкин кот, пошёл прокладку на карте делать, вместо того чтобы вперёд глядеть и айсберги обходить.

С тех пор «Капитан Марков» стал обходить айсберги стороной. Урок пошёл впрок. Бережёного Бог бережёт.

Здравствуй, Жора, Новый год!

Прошло два месяца после выхода экспедиционного судна «Капитан Марков» из осенних вод Финского залива. За это время оно успело посетить две советские антарктические станции. После чего направилось к западным берегам Австралии для пополнения топлива, воды и продовольствия. Приближался Новый год. Поскольку мы двигались к востоку, пересекая довольно частую сетку меридианов, стрелки судовых часов, согласно поясному времени, приходилось переводить вперёд через сутки-двое. В связи с этим у нас возник спор, по какому времени встречать Новый год. По судовому выходило в 23 часа 50 минут, по поясному — в ноль часов. Одни настаивали встречать по судовому, другие — по поясному. Третьи, кто успел уже отметить его на четыре часа раньше вместе с Владивостоком, куда было приписано наше судно, предлагали поднимать бокалы трижды: в 23.50, в ноль часов и в три, когда московские куранты начнут отбивать полночь. В конце концов решили встречать трижды.

Праздновали Новый год в просторном лазарете, отданном под временное жильё механику станции «Мирный» Георгию Ивановичу. Соорудили длинный импровизированный стол из досок, поставленный между двумя койками, на которых и расселась вся полярная братия, оказавшаяся в данный момент на судне. Запасы провизии истощились. Но к праздничному столу подали цыплят табака с рисом и бутерброды-канапе: хлеб, а сверху кружок солёного огурца и колечко репчатого лука. С этой незамысловатой закуской и нехитрой выпивкой мы, трижды встретив Новый год, просидели до самого утра за разговорами.

— Ты ел где-нибудь в мире, кроме России, солёные огурцы и солёные помидоры? — услышал я в разгар застолья начавшийся диалог двух моих соседей-полярников. — И причём помидоры не только солёные, а ещё и зелёные.

— Так у нас страна такая — калёных семечек да солёных помидоров.

— Да я не к тому, что еды на прилавках мало. Её в холодильниках у наших граждан, кстати, всегда полно. Другое дело, где они её берут, когда в магазине только уксусная эссенция да минтай замороженный? Но это в любом случае лучше, нежели наоборот: в магазинах изобилие, а в холодильнике пустыня. Главное — результат. Но я не об этом вовсе. Вот выпили мы с тобой по рюмке водки и закусили солёным огурчиком. А ты знаешь, что эти две вещи созданы друг для друга? Нет ничего лучше, чем закусывать водку солёным огурцом.

— Здесь я полностью согласен.

— А вот ты попробуй шотландский виски, к примеру, этим самым огурцом закусить…

— Вырвет!

— А я как раз об этом и говорю…

В это время начальник станции «Новолазаревская» Лев Иванович, сидящий во главе стола, поднял бокал рислинга и предложил:

— Товарищи, давайте выпьем за наших родных, близких и друзей, которые остались на далёкой родине. И не забудьте написать им письма. Скоро придём в Австралию, там будет оказия — наш самолёт, который привезёт пополнение для «мирян». Через два дня письма будут уже в Ленинграде.

Сидящий по правую руку от меня механик станции «Молодёжная» Владимир Иванович Крупенин, опрокинув рюмку водки в чёрные заросли своей цыганской бороды, посетовал:

— Страшно не люблю писать. Пишешь, пишешь, а мысль убегает вперёд. Не успеваешь за ней. Потом читаешь — ничего толком и не написал, чего хотелось. Всё в голове осталось. Нет смысла бумагу марать.

Кто-то завёл речь о декабристах. Какой диапазон мышления у наших людей! Сначала солёные огурцы — и тут же ключевые вопросы истории.

— Представляете, друзья, — заговорил зимовщик от науки, единственный полярник без бороды, сидящий как раз напротив меня, — в один и тот же год мы отмечаем две знаменательные даты: 150 лет открытия Антарктиды и 145 лет декабрьского восстания. Такова наша история — одни русские офицеры возглавили поход к неизвестному материку, существование которого было тогда под большим вопросом, а другие — через пять лет возглавили поход против самодержавия. Одним он удался на славу, а другие потерпели фиаско. Почему?

— А потому, — пояснил сосед с русой бородой, — что первые были истинно русскими людьми, пусть даже и с остзейскими корнями, заботящиеся о славе России, а вторые — тоже русские, но смотрящие на Запад и желающие перевернуть Россию с ног на голову.

— А Рылеев? — вставил своё слово Владимир Иванович.

— У него только фамилия русская, а шнобель еврейский.

— Так что ж, его за шнобель в Сибирь сослали?

— Никуда его не ссылали.

— Ну как же не ссылали! — возмутился Владимир Иванович. — За ним ещё графиня поехала… Чтоб ей пусто было! Как её?.. Ну, вроде жена его. Как её звали-то, болезную? Имя из башки начисто вылетело.

— А ты водочки прими ещё на грудь, может, и вспомнишь, — стали советовать доброхоты.

Но тут Георгий Иванович, будущий механик станции «Мирный» и мой наставник по рефустановкам, решил поставить точку в дискуссии:

— Твоего Рылеева в Петропавловской крепости повесили, да будет тебе известно.

— А за кем же она тогда поехала? В Сибирь… Поехала ведь! Графиня эта…

— Из солидарности, наверное, — сделали предположение.

— Ну вот! А раз поехала, значит, ссылали там кого-то. Пусть и не Рылеева. Пестеля, к примеру. А кто-то здесь говорит, что вообще не ссылали. Ссылали!

— У Пестеля шнобель, кстати, тоже немаленький, — раздался опять знакомый голос.

— А ты видел его хотя бы, Пестеля этого, чтобы о его шнобеле рассуждать?

Тут гвалт настоящий пошёл: одни защищали декабристов, другие поносили. Первые говорили, что они свободу, равенство и братство хотели принести в Россию, вторые якобы соглашались, но добавляли, что при этом русские корни подрубали. И конца этому спору, казалось, не было.

Владимир Иванович Крупенин, раскачиваясь как маятник, сквозь зубы, вполголоса повторял одну и ту же мантру:

— Дай Бог мне вынести всё это и не сорваться. Дай Бог мне вынести всё это и не сорваться…

В три часа ночи, когда отметили Новый год по Москве, я решил посмотреть, что делается снаружи и заодно проверить рефрижераторные фуры, стоящие на палубе. Судно плавно переваливалось на идущей по корме океанской зыби. Оно то поднималось, то опускалось среди гороподобных водяных валов. Справа по борту виднелась груда островов с чёрными пилообразными очертаниями, похожими на челюсть гигантского чудовища. Клыки этой челюсти выпирали из воды высоченными острыми пиками, за которые цеплялись густые тёмно-синие облака. Архипелаг выглядел сказочно-монументальным. Над ним сквозь рваную брешь облаков, будто пробитую камнем Голиафа, был виден один лишь Млечный Путь. По воде разлилась тонкая серебристая амальгама — размытое отражение далёких звёздных скоплений. Большой альбатрос зашёл в кильватер, как одинокий самолёт, опустивший закрылки и идущий на посадку.

Палуба парохода была пустынна. И только я и штурманская вахта на ходовом мостике наблюдали эту фантастическую картину. Жаль, этого не видел Куинджи, единственный, кто мог бы запечатлеть Индийский океан в свете Млечного Пути. Или в крайнем случае матрос-водолаз Эдуард Кукса со своим рабочим этюдником, палитрой и набором колонковых кистей. Но Куинджи уже не было на этом свете, а Кукса пробивался на судне «Василий Федосеев» сквозь ледовые поля к станции «Мирный». Где его ждали совсем другие виды и другие краски.

Внизу, в металлическом склепе, шли горячие дискуссии об открытии Антарктиды, о шнобеле Рылеева, о солёных огурцах, а здесь была безмолвная картина мироздания, поражающая своим величием и бесстрастием, для которой нет ни дат, ни слов, ни даже, возможно, самого человека. И любые сказанные слова кажутся нелепыми и бессмысленными.

Через полчаса, наполненный дыханием вселенной, основательно промёрзший на ветру, я наконец спустился в наш склеп к праздничному столу.

В лазарете разливали разведённый спирт, презентованный Львом Ивановичем. Сам он уклонялся от крепких напитков и предпочитал попивать кислый рислинг.

Пир был в полном разгаре. Пирующие разделились на несколько групп, в каждой из которых велись свои дискуссии. Я хотел было доложить Георгию Ивановичу, что во вверенных нам фурах температуры держатся в заданных пределах и до утра можно не беспокоиться. Однако мой наставник сосредоточенно слушал собеседника, механика-дизелиста Мишу. Не оставалось ничего другого, как присоединиться к ним, чтобы, дождавшись удобной паузы, отчитаться перед Георгием Ивановичем. Но Миша говорил без остановок, не давая вставить ни единого слова.

— …Поздно, — говорил он, — поздно ты взялся за ум. Раньше нужно было думать, когда детей растил. Потому как родить да накормить — это ещё полдела. А вот воспитать и добрый пример дать — это, может, и поважней будет. Какой ты пример детям подавал? Вкалывал без продыха? Так это ещё не пример. Главное, что в душу заронишь. А тебе же всё некогда было. Работа, командировки. А в промежутках что? Гости, застолья. Не так ли? А жена, небось, из ложечки кормила их до самого школьного возраста? Вконец избаловала. Что она у тебя ещё делала? В комиссионках деньги твои тратила. Да-а, это стоящее дело! Распустил ты их всех. Вот что я тебе скажу. Мужского начала не было в семье. А без этого кранты. Бабам на откуп отдавать семью — последнее дело. Потому что мужик в семье — бог и царь. Вот и разрушилось всё. А если не склеить никак — уходить надо. В отставку подавать.

— Ну, хорошо, — согласился Георгий Иванович, — допустим, развёлся. И куда я пойду? И вообще, ради чего жил-то?

— А этого никто не знает, ради чего. Ты же в этот мир не просился? Нас всех просто забросили сюда, не спрашивая особенно, хотим мы этого или нет. А раз забросили, то живи теперь, смотри по сторонам, удивляйся, ужасайся, делай, что тебе говорят, или не делай, радуйся, горюй, люби. Если бы люди знали, ради чего живут, всё было бы по-другому.

Я внимательно слушал. С чем-то соглашался, с чем-то нет.

Миша без устали продолжал:

— Перед самым отходом в экспедицию хоронил я соседа. Ещё не старый мужик был. На двух работах корячился. Дом — полная чаша. Дачу под Питером отстроил. Гараж приобрёл, машину туда вкатил. Но кондратий раньше времени хватил. И что? А никому ничего не надо в итоге. Наследников не оставил. Жене всё до лампочки. Она, кстати, показала мне хозяйство его гаражное. Господи! Чего там только не было! Железа человек столько в гараж натаскал, не то что второй автомобиль — танк можно собрать. Берите, говорит жена, если что надо для хозяйства, я всё равно в этом не разбираюсь. И подумал я тогда: неужто ради всего этого жил человек? И наверное, даже гордился тем, что у него «струмент» любой есть, вплоть до токарного станка, и шуруп разного размера, и винт с гайкой всякого калибра, и «запчасть» на все случаи жизни. А вот жизни самой уже и нет. А что осталось? Вот железо это и осталось. Хлам нашей цивилизации. А самое страшное, что и я ничем не лучше его. И на мне висит пусть не железный, так другой хлам: мусор одежд, мебелей, хрусталей, которые старательно всю жизнь в дом тащил, как крыса в свою нору. Неужто ради этого я в мир пришёл? Порой страшно от этой мысли.

Тут наконец-то вставил своё слово и Георгий Иванович:

— Пока живётся — живи, куда от этого денешься. Жизнь — сплошное преодоление, борьба с болезнями, холодом, отчаянием, бедностью или богатством. И бороться приходится до последней минуты. А когда нет трудностей, человек сам их ищет. Лезет в горы, например, как Женя Абалаков. Покоряет полюса, как Амундсен. Воюет с подлостью и неправдой. А для чего? Чтобы испытать себя. Для этого и я в экспедицию пошёл. В этом, по моему убеждению, и суть жизни нашей.

— Но не все же, в конце концов, в горы лезут и в космос летают, — вступил в разговор я.

— Правильно, не все. Но именно такие — пример для остальных. Если гора какая на пути твоём встанет, то будешь знать, что преодолима она, стоит только захотеть и напрячься, — добавил Миша.

— Вот за это и выпьем, — предложил Георгий Иванович, — за преодоление…

Выпив на посошок, дискутирующие стали медленно расходиться. После длинных дебатов люди замолкали, делались задумчивыми, вялыми, покидали празднество молча.

К шести утра мы остались вдвоём с Георгием Ивановичем. Ещё неделю назад экипаж жил по гринвичскому времени, и в шесть утра наши биологические часы были настроены на полночь. Пора было идти спать.

— Пойду посмотрю температуры и — на боковую, — на прощание сказал я.

— Сиди, — отреагировал Георгий Иванович, — сейчас моя очередь. И вообще — зови меня просто Жорой.

Он накинул на себя телогрейку и вышел.

Проснулся я только к вечеру. По Гринвичу был полдень. К своему удивлению, обнаружил себя в койке моего наставника, который, как мне хорошо запомнилось, ещё утром вышел на палубу посмотреть рефрижераторы. Лёжа под одеялом во всей своей «парадной» амуниции, я оправдывал себя тем, что сообразил снять хотя бы ботинки.

Георгия Ивановича застал в своей каюте на моей верхней койке и тоже при всём параде. В отличие от меня, он оказался более воспитанным человеком и, укладываясь в постель, всё-таки снял с себя галстук. Возможно, от непривычки тот сдавливал ему шею. Все остальные аксессуары одежды ему нисколько не мешали. Из-под одеяла с одной стороны торчала всклокоченная голова, а с другой — чёрные, до блеска начищенные ботинки. Чёрные рукава пиджака и чёрные ботинки явно контрастировали с белым пододеяльником. Скрещенные руки, как у покойника, лежали поверх одеяла.

— Живой? — спросил я у своего соседа Бориса Симховича, лежащего на нижней койке и внимательно читающего «Листья травы».

— Если посмотреть на вашего коллегу, — отреагировал сосед, оторвавшись от книги, — так только в гроб кладут. Но, судя по периодическому всхрапыванию, живой.

Пора было Георгия Ивановича будить.

Когда он наконец приподнял свою всклокоченную голову и тупо уставился мимо меня в невидимую отсюда туманную даль, я громко и торжественно произнёс:

— Здравствуй, Жора, Новый год!

Сезон долгих полярных ветров

Начальник станции «Новолазаревская» Лев Иваныч требовал везде, а особливо в доме, где он жил, идеального порядка. Дом стоял на окраине. В нём, выкрашенном ещё 15 лет назад белой масляной краской, обитали, помимо Льва Иваныча, метеоролог Сан Саныч и начальник радиостанции, или попросту Витя-радист.

Основываясь на выработанных жизнью и долгим полярным опытом правилах гигиены и поддержания комфорта в жилых и прилегающих к ним помещениях, начальник станции настаивал, чтобы отхожее место — а было оно при доме — посещалось только с наступлением жестоких морозов и сезонов долгих ветров. В остальное же время обитателям белого дома приходилось пользоваться туалетом, который назывался летним. К счастью, юрисдикция начальника на наши места общественного пользования не распространялась, поэтому в своём доме мы ходили в туалет круглый год.

Когда полярная ночь, как тать, приходила в те забытые Богом места, «летний» туалет, вынесенный далеко за дом, на самом деле оказывался крайне неудобным и опасным, поскольку был сооружён над отвесным обрывом.

Он напоминал, расположенный на дощатом помосте, большой скворечник с дверью, внутри — с плоским насестом, в котором была вырезана широченная дыра, смотрящая в пропасть. Из дыры почти всё время дуло, так как «скворечник» практически висел в воздухе и все ветра были ему встречными. Скворцы туда, конечно, не залетали, но над дырой время от времени восседали обитатели образцового дома, чем-то похожие в своих полярных чёрных одеждах на больших сердитых скворцов.

При крутом бейдевинде[12], когда мартовские циклоны уже давали о себе знать и ветер временами достигал 30 метров в секунду, «скворечник» с дырой в пропасть представлял собой аэродинамическую трубу, отчего восседающие над ней зависали, как на воздушной подушке.

Один вид туалета над пропастью мог повергнуть в шок простого обывателя. Но обывателями мы не были. Когда под десятибалльным встречным ветром по раскачивающемуся дощатому помосту навстречу своей судьбе смело шёл мой собрат по зимовке, будь то Витя-радист или метеоролог Сан Саныч, я начинал верить, что на свете есть место подвигу.

Глядя на содрогающийся над пропастью домик, казалось, что так, наверное, выглядит символ нужды и отчаяния. Представляя зашедшего туда, я холодел: не дай бог, всё это хозяйство при очередном порыве ветра рухнет вниз вместе с его посетителем.

Для нашего метеоролога испытание «летним» туалетом было непростой школой. Когда он, бубня себе под нос, тихо жаловался на невыносимые условия, наш неутомимый повар Петручио, как профессор на кафедре, внушал Санычу, словно бестолковому студенту:

— Саныч, летний гальюн зимой — это и есть твои университеты. Воспринимай его как осознанную необходимость. Терпи, ибо терпение и есть жизнь, а, по большому счёту, терпение — это истинная свобода.

— Какие там университеты? — жалобно отзывался Саныч. — Какая свобода? Мне уже за 50 перевалило, в эти годы все университеты уже давно позади.

— Ну, не скажи. Всего-то полвека и прожил. А сказано: век живи — век учись. Так что пока только на третий курс перешёл. Ты что, стариком себя считаешь?

— Да нет, не считаю, — робко возражал Саныч. — Но только до тех пор, пока в зеркало не посмотрю.

— А ты и не смотри! Всё у тебя ещё впереди. Но пока «зачёты» начальнику сдаёшь плохо. Побойчей надо быть. И главное — вовремя осаживать. Лёва мне тоже пытался как-то пару раз «зачёты» устроить по поводу расхода продуктов. Так я тут же калькуляцией его и осадил. Больше не пристаёт.

С трудом перенося испытания «летним» туалетом, метеоролог не раз просил «хозяина белого дома» покончить с безобразиями и «открыть нормальные удобства». Но начальник был неумолим:

— Что вы, на самом деле! Немолодой уже человек, а всё туда же. Отвалится у вас, что ли, если месяц-другой походите в летний гальюн? Я ведь хожу, и, как видите, всё на месте. Вот начнутся настоящие морозы, тогда — пожалуйста. Сами знаете, бочка в гальюне при доме хоть и большая, а заполняется быстро — как едим, так и ходим. Вы ведь не потащите её на себе к Сбросовому озеру? А летний гальюн без дна, ходи в него хоть сто лет. У механиков и так времени в обрез, чтобы ещё бочку вашу лишний раз вывозить. Надо ценить не только свою задницу, но и чужое время…

После таких нравоучений Саныч ещё больше тускнел, терялся, приводил невразумительные доводы, рассказывая о чьём-то трудном детстве, и продолжал ходить в «скворечник», как на пытку.

Однажды, доведённый до отчаяния отказами на бесконечные просьбы открыть, наконец, туалет в доме, он отошёл от начальника на приличное расстояние и, будто в какую-то переговорную трубу, проронил бесцветным голосом:

— Я на вас в партком буду жаловаться.

Но начальник нашей станции твёрдо знал, что подобные вопросы на парткомах не разбирают и из партии за них не исключают.

Возможно, обитателям белого дома пришлось бы ходить в пресловутый «скворечник» до глубокой полярной ночи. Но как-то в суровую майскую пургу, когда полярная ночь вступала в свои права, Витя-радист громко, на весь дом, чтобы слышали все, заявил:

— Всё! Хватит! У меня задница не казённая. Как у некоторых. Мне в космос не летать. Пускай другие тренируются… Хочу, чтобы меня женщины ещё любили. На это кому-то, может, начхать. А мне нет!

Витя после столь неожиданного монолога, самого длинного за всю зимовку, открыл, к всеобщему удивлению, долгожданный гальюн и решительно им воспользовался, не спрашивая даже нашего парторга. Столь смелый вызов произвёл на начальника неизгладимое впечатление. И он стал особенно уважительно относиться к Вите, а на бедного Саныча, отыгрываясь, навалился ещё больше.

После открытия зимнего туалета обитатели белого дома стали как-то веселее, раскрепощённее и даже культурнее. Недаром говорят, что культура определяется в том числе и состоянием отхожих мест. Витя-радист первое время не забывал даже стряхивать снег с валенок, когда посещал кают-компанию. А метеоролог Саныч, и до того вежливый и скромный по натуре, стал проявлять признаки чрезвычайной вежливости, особой учтивости и деликатности. И только начальник всея станции оставался прежним: процесс медленного пожирания нашего метеоролога превратился в самый настоящий ритуал.

Утреннее «заглатывание» жертвы было только разминкой:

— Что это вы, Сан Саныч, лицо, я смотрю, по утрам не моете? Вас в детстве этому не учили? Смотрите, я по пояс обливаюсь, а вы боитесь нос замочить. Стыдно должно быть.

Вечером же, встречая Саныча у рукомойника, обязательно делал внушение:

— Что это вдруг зубы на ночь чистите? Когда-нибудь видели, чтобы я или радист чистили зубы на ночь?

Сан Саныч, прополоскав рот, пытался возразить, что, мол, радист вообще их не чистит. На что начальник махал рукой:

— Бросьте свои отговорки, лучше на себя посмотрите!

Когда дело касалось непосредственно работы, то начальственное недовольство проявлялось в полную силу:

— Ну, что же это вы так, Сан Саныч?! Специалист с вековым полярным опытом, а простых вещей не можете сообразить. Путаете тут всё. Что, мне самому показания с анемометра снимать? Вчера ветер с ног валил, а вы пишете 3,25 метра в секунду. Чтобы это было в последний раз! Я не понял, что вы сказали? Запятую не там поставили? Ну так откройте курс математики за пятый класс, раздел «десятичные дроби», и освежите в памяти, коли забыли.

Деликатный Саныч молча глотал начальственные наставления и становился почему-то ещё вежливее, чем прежде.

— Саныч, ты его той же оглоблей, только другим концом, да поразмашистей, — давал советы Петручио. — Нет, Саныч, неправильно себя ведёшь! Здесь надо сразу срезать. Под корень! Не срежешь раз-другой, потом на себя и пеняй. Вот возьмём пример с женой. Дай только разок ей на шею сесть, тут же и запряжёт, а потом ещё и погонять начнёт. Потому что не срезал, не осадил вовремя. Так ведь? А тогда тебе только два выхода: или под бабой скакать век, или взбрыкнуть крепко разок — и на волю, но только не оглядываясь. Оглянешься ненароком — тут же догонит, а догонит — опять оседлает враз, дело-то привычное, и пиши пропало. До конца дней своих будешь осёдлан, пока выю свою к земле окончательно не склонишь.

К сентябрю у Саныча на нервной почве стал побаливать желудок — давала о себе знать старая язва, и он попросил Петручио в виде исключения готовить ему хотя бы в обед что-нибудь паровое.

— Что это у вас, — удивлялся начальник, заметив в тарелке Сан Саныча бледную варёную курицу вместо золотисто-поджаристой, как у всех, — на диету сели, что ли? Вам тогда надо было не в Антарктиду ехать, а в санаторий.

— Да вот, как только прибуду домой, попробую достать путёвку в Трускавец или ещё куда, — простодушно оправдывался наш метеоролог.

Он опасался, что медкомиссия найдёт у него какой-нибудь изъян типа гастрита-колита или язвы, и тогда не выпустят больше на зимовку. А ему хотелось последний разок сходить в экспедицию, и тогда, смотришь, и набралось бы десять полярных годков на льготную пенсию.

Бывало, приходил он ранним утром на ДЭС[13], где находилась баня, и говорил извиняясь:

— Я тут помоюсь. У меня и мыло, и полотенце с собой. А то у нас начальник плещется у рукомойника, не подойти. Ждал-ждал — не дождался.

При этом вяло и безнадёжно махал рукой в сторону белого дома и шёл в баню умываться. Следом раздавался телефонный звонок.

Я брал трубку:

— Вахтенный механик на проводе.

— Сергей Павлович, у нас вода кончилась, — слышался голос начальника. — Подкачайте, пожалуйста. Перезвоню вам, когда бак заполнится. А то здесь Сан Саныч стоит над душой, помыться как следует не даёт…

Через некоторое время прибегал немногословный Витя-радист в своих неизменных валенках и рассказывал:

— Ну, сегодня с самого ранья начальник давал Санычу прикурить… Он что, у тебя умывается?

— Умывается. А в чём дело?

— Опять, как Мойдодыр грязнулю, разносил бедолагу в пух и прах, — продолжал усмехаясь Витя, — а по ходу, на себя весь бак воды вылил, и не хватило ещё. Смех, грех, да и только…

Так, в различных интерпретациях, продолжалось всю зимовку до прилёта смены.

Сан Саныч один из первых покинул станцию. Он терпеливо перенёс свою застарелую язву и благополучно донёс родимую через Индийский океан, Красное и Чёрное море к невским берегам. А там её, к счастью, окончательно и залечил.

И всё это благодаря своему смирению и терпению. Но десятый раз в экспедицию ему сходить так и не удалось.

Капитан Октавиан

Купание между Африкой и Южной Америкой

Если спускаться по двадцатому меридиану на юг — а в 73-м году мы как раз и спускались по этому меридиану — и перейти двадцатый градус южной широты, откуда до Южного тропика рукой подать, то можно оказаться посередине Атлантического океана. Далеко справа будет жизнерадостная Бразилия со своими феерическими карнавалами, которые как раз и проходили в ту февральскую пору, когда лето в нижнем полушарии в самом разгаре. А слева на таком же расстоянии — жаркая Намибия, народам которой было не до карнавалов: они стойко боролись тогда с апартеидом.

Мы остановились в самом пупе Атлантики — в точке посреди дуги большого круга, соединяющей такой известный всем город, как Рио-де-Жанейро, и менее известный Виндхук — столицу Намибии. В этой точке месяц назад, в канун православного Рождества, наш белоснежный красавец НИС «Профессор Визе» поставил буйковую станцию для исследования горизонтов океанской среды и сейчас, возвратившись на прежние координаты, собирался её снимать. Каково же было наше удивление, когда, застопорив машины и став в дрейф, мы обнаружили, что судно окружено громадным стадом дельфинов. Они будто очерченным гигантским циркулем кольцом опоясали место нашего дрейфа, оказывая всяческие знаки внимания, которые заключались в том, что вся стая, как по команде, всплывала на поверхность. После чего каждая особь, наполовину высунувшись из воды, начинала клацать челюстями. Звук был громким и напоминал частый стук друг о друга деревянных колодок. Делали это они одновременно и слаженно, как в хорошо сыгравшемся оркестре.

Морды дельфинов были добродушными. Создавалось впечатление, что они улыбались нам, приветствуя своих собратьев по плаванию в столь отдалённых от берегов водах. Мы находились вдали от привычного места обитания, а они — у себя дома и давали понять, как радушные хозяева, что рады гостям, приглашая нас в свой хоровод.

Капитан именно так и понял их намерение:

— Они же, черти, зовут купаться! От такого приглашения отказываться никак нельзя. Тем более что дельфины уберегут нас от акул. Те не сунутся. Это факт. Дельфины и акулы старые враги. Тем не менее нужно для страховки спустить шлюпку. А команде объявить: «Желающим — купаться!» Уверен, это купание надолго останется в памяти.

— Октавиан Витольдович, рискуем всё-таки, — усомнился первый помощник, — может, не стоит?

— Я беру ответственность на себя, — парировал капитан, — во всяком случае возможность кому-то уплыть за границу здесь исключается. Далековато будет.

Ему хотелось сделать что-нибудь приятное для экипажа. Кэп, старый морской волк, одессит и потомственный моряк, знал морскую службу с тринадцати лет, когда ещё юнгой начинал ходить на судах Акционерного Камчатского общества. Он как мог старался облегчить суровую жизнь вверенных ему моряков и, если позволяла обстановка, делал им приятные сюрпризы. И вот случай представился.

На воде уже болталась моторная шлюпка. Она дефилировала в импровизированном бассейне под руководством старпома, рядом с которым находилось несколько опытных матросов. На судне откинули на талях парадный трап и, не опуская его вниз, создали таким образом импровизированную площадку для ныряния. Ниже, из лоцпорта[14], сбросили штормтрап, по которому можно было забраться обратно на борт.

После этих приготовлений третий помощник объявил по судовой трансляции:

— Желающим окунуться в воды Атлантики подойти на правый борт к парадному трапу. Всем — за борт!

Капитан зарядил ракетницу и положил в карман светло-бежевых тропических шорт несколько резервных патронов — на случай, если дельфины вдруг случайно пропустят в свой круг какого-нибудь опасного хищника. С касаткой им, конечно, не совладать.

Главное — соблюсти все меры безопасности. А ракетница — больше для проформы, чтобы напугать. Понадеялись на то, что всё пройдёт без происшествий. Хотя купание посреди Атлантики уже своего рода происшествие.

Услышав объявление по трансляции, народ стал сбегаться к правому борту в полной боевой готовности: кто в трусах, кто в плавках, женский персонал, соответственно, в купальниках. Мужчины прыгали в воду головкой. Женщины — солдатиком, чтобы не испортить причёску. Отдельные смельчаки поднимались палубой выше и уже оттуда торпедой уходили в синеву океана. Мы с охотой отдавались во власть океанской стихии. Только погрузившись в неё, ощутили во всей полноте жизнь воды, которая обдавала то приятным теплом, то не менее приятным холодом.

Минут через десять весь экипаж — а было нас вместе с научным составом около 140 человек — побывал за бортом. На палубе оставались только капитан с первым помощником, который зорко следил, чтобы мероприятие в своих основных аспектах не расходилось с политикой партии и правительства.

Машинная и ходовая вахта — а это ещё восемь человек — тоже не могли покинуть борт. Но остальные не удержались от соблазна погрузиться в первооснову той материи, из которой вышло всё живое. Это было своего рода крещением в океанской купели посреди охранявших нас дальних, а может быть, не таких уж и дальних сородичей — дельфинов, которые сузили круг оцепления и не менее зорко, чем первый помощник, наблюдали за нами лукавыми глазами.

Капитан, поигрывая ракетницей, был доволен, что всё идёт гладко и народ весел, аки малые дети. Шлюпка покачивалась на мерной волне. Наши головы тоже колтыхались на поверхности, как рыболовецкие кухтыли. А красавец-теплоход стоял рядом, готовый принять «малых детей своих» обратно в уютное чрево.

Мы были особо благодарны капитану Октавиану. Вдоволь накупавшись и нанырявшись, члены команды покидали океанские воды, карабкаясь по штормтрапу в лоцпорт. Когда акватория импровизированной купальни освободилась, начальники подразделений доложили о наличии своих подчинённых на борту. Слава Богу, все были на месте.

По внутрисудовой трансляции объявили:

— Вниманию экипажа, наше судно находится в координатах 23 градуса 15 минут южной широты, 20 градусов 43 минуты западной долготы, глубина под килем 8 тысяч 125 метров.

Мой сосед по каюте Гена Желтяков тут же прокомментировал:

— Ни хрена себе! При такой глубине я ещё не плавал. Честно говоря, мне хватило бы и 125 метров. Восемь тысяч — это уже перебор. Сказали бы до купания, я б ещё подумал — нырять или не нырять.

— Ну а если бы сказали, что, никто купаться бы не пошёл?

— Нет, пошли бы, конечно. И я, может быть, пошёл… Но всё равно боязно как-то. Всё-таки восемь с лишним километров. Даже представить трудно. Я такое же расстояние от поезда до своей деревни два часа пёхом иду. А здесь — глубина!

— Дело-то не в глубине, — промолвил я в задумчивости, — а в том, что сто с лишним человек нырнули в самую серединку Атлантики. И наверняка ты не найдёшь среди людей — ни тех, что жили, ни тех, что ещё будут жить, — хотя бы одного, кто сделал бы или сделает то же самое. Спасибо за это нашему капитану. Жаль, что некому объявить ему благодарность с занесением в личное дело.

— В морском отделе узнают, не то что благодарность — выговор могут влепить.

На прощание дельфины ещё раз хором вынырнули, поклацали зубастыми челюстями и, как по команде, скрылись в голубых водах Атлантики. Их благородная миссия была выполнена — наше крещение состоялось. И духи океана стали к нам благосклоннее.

На дрейфующем айсберге

В конце 1972 года, когда теплоход «Профессор Зубов» уходил из Ленинграда в очередной плановый антарктический рейс, настроение у экипажа было подпорчено двумя обстоятельствами. Первое — увеличивалась вдвое продолжительность рейса: с трёх до шести месяцев. Второе и самое неприятное было то, что нам запланировали несколько переходов между советскими антарктическими станциями, приравненными к советским портам. А это означало каботажное плавание и значительную потерю инвалютного довольствия, которое начислялось с момента нашего отхода из Ленинградской гавани до тех пор, пока мы не достигали берегов Антарктиды. А достигнув, старались как можно быстрее выгрузиться, высадить новую, принять старую смену зимовщиков и выйти в открытые воды Южного океана[15].

Надо заметить, что в те времена на побережье Антарктиды находилось до семи-восьми постоянных зимовочных станций и сезонных баз.

Изучив график, мы пришли к неутешительному выводу, что половина рейса, то есть порядка трёх месяцев, у нас уйдёт на переходы от станции к станции. В результате недополучим к основному жалованию весомую сумму в инвалюте.

Через месяц с промежуточным заходом в Монтевидео «Профессор Зубов» наконец достиг первого пункта назначения, где прерывалось, как говорил четвёртый помощник, ведающий денежной бухгалтерией, наше инвалютное удовольствие. Судно кинуло якорь в живописной бухте Ардли, в глубине которой располагались советская антарктическая станция «Беллинсгаузен» и аргентинская «Президент Эдуардо Фрэй».

Освободившись от части экспедиционного груза и забрав отзимовавших своё полярников, мы, огласив окрестные скалы громким рёвом судового тифона, срочным порядком направились к станции «Молодёжная» — столице всех советских полярников, являющейся в те годы центром научных исследований в Антарктиде.

Уже на подходах к «Молодёжной» наш капитан Октавиан Витольдович стал интересоваться ледовой обстановкой и, разглядывая большие фотографии спутниковой информации, вслух комментировать:

— В море Космонавтов матёрый лёд. Да и на подступах ледовый пояс миль в пятьдесят, не меньше. Легче выгрузиться на плавучий айсберг и вызвать с «Молодёжной» вертолёт.

Штурмана подумали: это он так шутит. Но когда вышли на траверз[16] станции, капитан приказал: не приближаясь особо к ледовому полю, простирающемуся далеко на юг, искать дрейфующий в океане айсберг. На поиски потратили ночь. Благо в летние январские ночи солнце в тех широтах почти не заходит, а «пишет» длинную замкнутую синусоиду над горизонтом. По словам капитана, нужен был крепкий столовый айсберг[17], чтобы на нём оборудовать площадку для вертолёта, с помощью которого за несколько рейсов можно было переправить грузы на станцию. Наконец на глаза попался одиноко плавающий айсберг с отвесными ледяными краями. Он напоминал осколок сахарной головы, один край которой имел пологий спуск к воде. К этому спуску и направил наш теплоход Октавиан Витольдович Андржеевский — капитан от Бога.

Когда форштевень «Профессора» уткнулся в ниспадающий окатанный водой край выбранного айсберга, баковая палуба оказалась чуть ниже среза ледяного монолита. Матросы тут же перекинули длинную деревянную сходню, по которой и сошла группа разведки.

Поверхность айсберга, где можно было оборудовать площадку для вертолёта, находилась довольно высоко. Группа в составе пяти человек, связавшись одним линем друг за другом в цепочку, стала преодолевать этот подъём. Впереди размеренной поступью шёл опытный полярник с длинным шестом, буквально вколачивая его в наст, прощупывая лёд на предмет скрытых трещин и воздушных пустот, которые являются принадлежностью многих ледников. А что такое дрейфующий в океане айсберг? Это и есть часть отколовшегося материкового ледника.

Группа успешно преодолела подъём и оказалась на сравнительно плоском верхнем плато. Исходив всё вдоль и поперёк, наконец дали отмашку — айсберг проверен! Слава Богу, что при этом никто никуда не провалился. Надёжность обследованной территории увеличивала шанс на успешную посадку тяжёлого вертолёта.

Доставка груза на верхнее плато являлась немалым риском. Поэтому были созданы бригады добровольцев. Груз состоял в основном из багажа полярников. На плато разметили посадочную площадку: по углам поставили бочки из-под горючего, а в центре сухим ярко-оранжевым суриком пометили наружный контур круга. Полярная смена приготовилась к высадке на айсберг. А добровольцы, сложив горкой предназначавшийся для отправки груз, на возвышении водрузили большой красный советский флаг. И только наша бригада успела сфотографироваться на фоне флага, как послышался гул вертолёта.

Сделав круг над айсбергом, Ми-8 зашёл с юга, завис над размеченной площадкой и стал медленно снижаться, создавая лопастями закрученные ветровые потоки. В результате чей-то фибровый чемодан, отделившись от горки сложенных в сторонке вещей, покатился вниз к самому краю айсберга. Стоявший рядом полярник тут же бросился опрометью догонять его. Все уж было подумали: вот сейчас чемодан докатится до ледяного среза, упадёт вниз с пятнадцатиметровой высоты в океанские воды, а за ним, не снижая темпа, бросится наш героический парень.

Чемодан, не доехав до края обрыва пяти-семи метров, вдруг остановился на небольшом заструге. Вертолёт к этому времени опустился на площадку, заметно сбавив скорость вращения винта, и полярник и чемодан были спасены.

Все с облегчением вздохнули. Некоторые покрутили пальцем у виска. А начальник морского отряда Грикуров, оказавшийся рядом с нами, сказал:

— Та часть айсберга не обследована. Можно в любом месте провалиться и с концами уйти. Безумству храбрых поём мы соответствующую песню, как сказал однажды народный артист Плятт.

— Это же Горький говорил, — возразил один из членов разгрузочной бригады.

— Горький говорил просто «поём песню». А вот какую песню, он, к сожалению, не уточнил.

Вертолёт, сделав четыре рейса, забрал грузы и часть новой смены полярников станции «Молодёжная», до которой ни много ни мало лёту было четыреста километров.

Когда мы проводили последний рейс, то всей бригадой сфотографировались на посошок у развёрнутого флага и направились нахоженной тропой к теплоходу, уткнувшемуся форштевнем в край плавучей ледяной скалы. «Профессор Зубов» медленно подрабатывал винтами, чтобы удерживать себя в заданном положении. Он казался маленьким игрушечным макетиком по сравнению с айсбергом, который считался небольшим, но при этом подавлял своими габаритами. Это сопоставление наводило на мысль: а что тогда мы, человеки? Что мы по сравнению с этим плавающим ледяным монолитом? Что мы по сравнению с океаном, континентом, планетой, мирозданием? Величие нашей мизерности лишь в том, что на миг можем осознать эту мизерность по сравнению с окружающим миром и проникнуться его бесконечностью. И конечно же, рассчитываем на взаимность, на обратную связь, надеясь, что эта таинственная бесконечность каким-то глубинным, невидимым нам оком хладнокровно смотрит на нас, поскольку в данный момент мы являемся её частью.

Вертолёт улетел, уменьшаясь в размерах, превращаясь в точку, растворяясь в белёсом полярном дне. Айсберг опустел. Лишь большой красный стяг с серпом и молотом в верхнем углу развевался над его поверхностью. И так айсберг пойдёт в своём неминуемом и неостановимом дрейфе под этим стягом, повинуясь воле ветров, волн и течений, пока не истает и не растворится в водах Южного океана.

Земля Эндерби, где находился советский антарктический метеорологический центр «Молодежная», оставалась далеко по правому борту. Мы не коснулись ни её, ни припаянного к ней морского льда, а значит, сохранили статус заграничного рейса со всеми положенными нам валютными выплатами.

— Но разве это главное? — сказал мой сосед по каюте Гена Желтяков. — Главное то, что мы, может быть, единственные в мире высадились на плавающий в океане айсберг и, оседлав его, прокатились по Индийскому океану. Никакой валютой это не измеришь. И кто на земле может повторить такое?

— Кто, кто, — передразнил я его, — хрен в пальто.

— Вот именно, — подтвердил Гена.

По приходе из рейса нашего капитана отчитали за принятие нестандартных решений, приведших в итоге к дополнительным валютным начислениям экипажу. Но и придраться к нему тоже не было веских причин. Поскольку судовой журнал скрупулёзно отобразил правомерность всех его действий.

На острове Тенерифе

«Профессор Зубов» возвращался из очередного рейса в Антарктиду, и последний заход на пути домой планировался в Санта-Крус-де-Тенерифе, что на Канарских островах. Поскольку 70-е годы прошлого века характеризовались войной интересов капиталистического и социалистического мира, отношение к нам менялось в зависимости от политической ситуации. То нас пускали в отдельные порты стран НАТО и их союзников, то не пускали, подозревая в морском шпионаже. Определить текущую международную обстановку иногда можно было именно по этим проявлениям к нам со стороны портовых властей.

За сутки до захода на Тенерифе наш капитан Октавиан Витольдович по радио передал информацию портовому агенту о времени подхода к острову. Очень скоро радист получил ответ, что заход в испанские порты судам нашего типа временно закрыт. Это был большой облом, как выражался наш четвёртый помощник, ведающий судовой бухгалтерией. Экипаж старался всю заработанную за рейс валюту сохранить именно до Санта-Круса, где можно было отовариться под самую завязку дешёвым «колониальным» товаром: японскими зонтиками, женскими трусиками «неделька», колготками, мохером, бренди «Фундадор», отрезами гипюра, кофейными сервизами, радиоаппаратурой.

Капитан дал указание начальнику радиостанции каждые три часа давать в порт радиограммы, запрашивая добро на заход, а также положенной для экипажа валюты на полтора миллиона песет, питьевой воды, топлива и продуктов.

— Будем делать вид, что мы их не слышим, — рассуждал он. — Экономика должна перевесить политику. Весь мир пронизан коммерцией. Они не исключение и вряд ли откажутся от такого лакомого куска, как отоварить нас по полной программе.

Мы знали, что имя капитана Октавиана было известно не только в Союзе. При заходах в аргентинские и бразильские порты начальство обычно упрощало сложные таможенные процедуры в том случае, когда под радиограммами значилось: «Капитан Андржеевский».

В 1972 году англичане, зная послужной список Октавиана, доверили ему без лоцмана подняться вверх по Темзе до самого центра города. Развели Тауэр-Бридж и дали добро ошвартоваться у легендарного крейсера «Белфаст» — участника Арктических конвоев времён Второй мировой.

У нас была надежда, что и на этот раз всё получится и наш красавец-теплоход встанет у причала в Санта-Крусе. После третьего запроса береговая радиостанция долго не отвечала. Это был хороший признак. Значит, на берегу задумались.

Думали там до самого нашего прибытия на внешний рейд, где судно хорошо проглядывалось с береговой черты острова. Мы подняли бело-красный флаг, означающий ожидание лоцмана. Стали ждать. Утро было раннее, подёрнутое лёгкой прохладной дымкой. Часам к шести пришло сообщение: «Даём добро на заход без лоцмана. Становитесь левым бортом к шестому причалу».

— Сработало! — удовлетворённо промолвил наш кэп. — Бизнес — он и на Канарских островах бизнес. Найти одного покупателя — удача. А здесь сразу полторы сотни. И все оптовые, — усмехнулся он. — Кто ж от этого откажется?

Когда судно подошло к причалу, таможенные власти уже ждали нас. Наверняка сыграл свою роль дипломатический пассаж капитана. Сразу после завтрака мы отдельными группами рассыпались по ранее уже знакомым нам улочкам южного города.

В первую очередь навестили так называемые индусские кварталы, где в маленьких магазинчиках торговали в основном выходцы из Индии. Некоторые сносно говорили по-русски. В первом из них встретили нас настороженно, долго приглядывались. Мы удивились низким ценам на все товары по сравнению с прошлым годом, когда посещали эти же места. Потом до нас дошло, что слишком рано пришли за покупками: продавцов по горячей линии свои люди в порту ещё не успели проинформировать о нашем появлении. Причём владельцы магазинов оповещались ими очень подробно, начиная с названия судна, порта приписки, количества членов экипажа и заканчивая суммой полученных денег. Поэтому поначалу индусы пребывали в полной растерянности, не понимая, кто мы и откуда. В результате цены не завышали.

— Пошли в другой магазин, — предложил один из нас, — может быть, там ещё дешевле.

В соседнем магазине цены оказались такими же. Тогда зашли в третий. И здесь заработала горячая линия — один из продавцов, оторвавшись от телефона, тут же запросил с нас за свой товар в полтора раза дороже.

Тогда один из нашей группы, показывая пальцем на идущую под уклон улицу, веско произнёс:

— А в том магазине всё намного дешевле!

Темнокожий хозяин в грязной чалме карминного цвета с сожалением и сочувствием посмотрел на говорящего и, взмахнув несколько раз кистью, будто отгоняя назойливую муху, проговорил на плохом русском:

— Дешефле? Ну, ити, покупай там, где дешефле…

Всё ещё пребывая в святой наивности, мы пошли обратно — туда, «где дешефле». Но там сделали вид, что первый раз нас видят, и не желали продавать по прежним ценам. Деваться было некуда. И начался процесс купли-продажи. Правила в нём задавала торговая «мафия», юрисдикция которой, по всей вероятности, распространялась далеко за пределы припортовых кварталов. Из многолетней практики торговцы знали, что моряки в итоге потратят всё до последнего сентимо. Расчёт был точен. Но не для русского человека.

Наш электрик Коля плюнул под ноги и в сердцах произнёс:

— Хрен у них буду покупать!

— Купи что-нибудь другое, — пошутил я.

— Нет, лучше буду пить пиво в кабачке на набережной. Пошли эти индусы к Браме с Вишной со своим залежалым товаром.

И у нас тоже появилось желание выпить пивка.

— Пошли! — согласились все.

И мы вчетвером пошли вниз по горбатому переулку, уставленному открывающимися для торговли магазинами и лавочками. Город пробуждался к жизни. Переулок упирался в набережную с одиноко стоящими пальмами, рядом с которыми расположились забегаловки, где продавалось местное пиво.

Затарившись пивом, мы сели на парапет. Расслабленно вытянув ноги, потягивали из запотевших бутылок местный Pilsner, посматривая на проплывающие катера и рыбацкие фелюги, на проезжающие мимо автомобили, на деловую, умеренно суетливую жизнь торговых точек, выставляющих на тротуары гирлянды сувениров и множество разноцветных привлекательных и ненужных вещей. Поодаль расположились выдубленные солнцем престарелые мачо, потягивающие бренди и кофе и поглядывающие выцветшими глазами на всё то, что наблюдали и мы. Разница была только в возрасте. Но была общая сопричастность к жизни с её видимым здесь и сейчас. Глядя на представшую перед нами картину, мы приобщались к самой Вселенной, наблюдая жизнь, как пришельцы с родственной планеты. Пиво наполняло жизненной влагой, а окружающая действительность привносила равновесие в вечно мятущуюся душу. Как будто мы разглядывали картину неизвестного художника, написавшего далёкую экзотическую натуру: пейзаж наступающего дня, проснувшихся после терпкой южной ночи людей, затаившийся на время вулкан Тей де.

— Разве это не чудо? — произнёс Коля, открывая вторую бутылку. — Вода, запах океана, выжженные солнцем далёкие горы, чужая приветливая жизнь, свежее пиво. И — никаких тебе забот!

— Надо отдать должное нашему капитану, — добавил я. — Если не его опыт, шли бы мы сейчас, укачанные волнами Атлантики, в какой-нибудь заштатный европейский порт. Говорят, ещё до войны он сделал пять сквозных арктических рейсов по Северному морскому пути. Дважды пришлось вынужденно зимовать в Арктике на застрявших во льдах теплоходах. А в сорок первом Октавиан Витольдович был мобилизован с теплохода «Старый большевик» и направлен на Белорусский фронт. Слава Богу, что вовремя отозвали в школу подготовки командиров тральщиков Краснознамённого Балтийского флота. Морская кость, она везде проявит себя.

— Ещё по пивку! И выпьем за капитана Октавиана!

Рассказы бывалых моряков

Утки и немецкая субмарина

Рассказ мичмана ФэПэ

Звали нашего мичмана Фёдором Петровичем. Но за глаза, а иногда и в глаза, особенно среди комсостава, все звали его ФэПэ. Это его ничуть не смущало. Он частенько и сам говаривал, ударяя кулаком в грудь: «ФэПэ на мякине не проведёшь. ФэПэ знает». Или: «У ФэПэ всё на учёте, чуть что — и на гауптвахту…»

Замечено, люди, прошедшие войну, не любят о ней рассказывать. Так и наш мичман только изредка, в минуты откровений, позволял себе вспомнить своё военное прошлое. Потом же, кроме как «на гауптвахту», от него почти ничего и не услышишь.

— Было дело, — вспоминал он, — шли мы по спокойной воде Карского моря. А море это спокойным почти и не бывает. Мы же плыли, как утица по озеру. Время осеннее. Воздух морозный. Идём полным ходом узлов под пятнадцать.

В 44-м немецкие лодки сильно пошаливали до самого Диксона. Это был особо опасный район. Мы знали, что у острова Белый два наших тральщика ушли на дно вместе с транспортным судном «Марина Раскова», которое они сопровождали. Оказалось, немцы тогда применили новый тип торпед. По характеру взрывов экипажи сначала подумали, что нарвались на мины. Сразу и не поняли, тревогу вовремя не сыграли. В итоге крепко поплатились.

Вахту в ходовой рубке усилили. На такой гладкой воде перископ подводной лодки был бы сразу обнаружен. Смотрели в оба. Все пушечные и пулемётные расчёты — на «товсь». Минёры — тоже. И вдруг доклад вперёдсмотрящего:

— Прямо по румбу плавающие предметы…

Командир взял бинокль, вгляделся:

— Утки! — произнёс он. — Курс прежний. Сколько на румбе?

— Девяносто пять, — отозвался рулевой.

Курс как сейчас помню. Мы шли тогда на восток, неся службу в своей оперативной зоне. Утки не редкость в тех краях. Но здесь — громадная стая. Отдыхала на воде, ничего не подозревая. А тут наш тральщик — в самую их гущу. Думали, взлетят. Ан нет. Жирок за лето нагуляли, лишний подъём был им в тягость. Вожак решил схитрить: взял и занырнул. Ну а за ним и вся стая. Как раз в это время минёры возились на юте с боекомплектом.

Командир нашего тральщика был дока, соображал за секунду, пулей выскочил на крыло рубки и в рупор крикнул минёрам:

— Михеич, две глубинных! Интервал 5 секунд, установка на 30 футов, приготовиться… Товсь! Первая пошла! Вторая пошла!

Минёры сработали безупречно: скатили свои бомбобочки на счёт «раз-два». За кормой тут же прогремело два взрыва — два столба воды взметнулись мощным фонтаном. Минёров обдало, как из брандспойта, корму взрывной волной подбросило, будто пинка дали из глубин моря.

Когда вода по корме осела, мы ахнули: вся стая всплыла вверх ногами. Оглушило, видать, уток неслабо. На радость команде кок сачком наловил уток столько, что и не сосчитать.

— Сотня будет, и хорош! — крикнул с мостика командир. — Чтобы каждому по утке. Остальных брать не будем. Может, потом оклемаются… Они же на юг собрались лететь.

Время было военное, жрать хотелось постоянно. На следующий день устроили пир горой. Кок запёк в духовке каждому по утке. С корочкой. Лежали на тарелках эти утки в том же положении, что и в море после взрывов, — вверх лапами. Только общипанные и разделанные, плавающие уже не в море, а в собственном жиру.

Кок подал на столы к уткам белый хлеб из остатков муки, что ещё в американском Сент-Питерсберге загружали на переход через Атлантику: буханку прижмёшь ладонью к столу, она аж расплющится до состояния блина, потом отпустишь, и она опять принимает прежнюю форму. У амеров всё дутое, даже хлеб. На всю жизнь запомнился тот обед с утками из Карского моря.

На обратном переходе нам вместо уток попалась немецкая субмарина. Море уже таким спокойным не было. Шли с килевой качкой, временами зарываясь корпусом в воду. И вдруг по курсу, почти под носом, всплывает подлодка. Номер читается невооружённым глазом: U-362. Командир даже не задумался, дал телеграфом full speed[18] и шарахнул по рубке субмарины форштевнем. А в форштевне у нас таранный отсек — полтора метра высококачественного бетона американцы залили. Видать, как раз на этот случай. Врезал в самый номер: U осталось слева, а «362» — справа. Удар был страшенный. Думали, сами поломаемся вдрызг. Но лодку одним ударом не потопишь. Противник сразу на погружение. Для верности командир решил ещё и пробомбиться.

— Михеич! — крикнул он на корму минёрам. — Шесть глубинных, интервал 5 секунд, установка на 100 футов, приготовиться… Товсь! Первая пошла! Вторая пошла!..

Уже на третьей стали всплывать по корме какие-то чемоданы, ящики, баки. Появились разводы масла и солярки. Было похоже, что немцам — хана.

— Это вам за «Марину Раскову» и за тральщики, — резюмировал командир.

Вот такая история с утками и немецкой субмариной, — закончил один из своих немногочисленных рассказов про войну наш мичман ФэПэ.

Дважды крещённый

Рассказ Деда

Когда ко мне присылают нового механика, я перво-наперво спрашиваю: «Скажи мне, любезный, что такое кромптон»? Сейчас на этот вопрос никто и не ответит. А бывало, лет ещё десять назад, придёт ко мне какой-нибудь реликтовый кроманьонец, который на паровиках ещё хаживал, эдакий мастодонт парового флота, и отчеканит мне как по писаному: «Кромптон есть нижняя часть шлаковой шахты между ватерлинией и днищем». Сразу видно — свой человек!

Правда, паровые механики, как правило, в дизелях ни бум-бум. Спроси его про раскепы или про работу плунжеров, он тут же и скисает. А вот запустить вертикальный насос Вортингтона может с закрытыми глазами. А уж как пар на марке держать, его можно и не спрашивать, для паровика это святое дело. А где я ему пару сейчас возьму? Кругом соляр. Двигатели внутреннего сгорания. Чего-то там внутри горит, а ничего не видно. Раньше шатуны, золотники, даже поршня можно было видеть в работе. А сейчас всё внутрь запрятано. Поди разберись, что там происходит: на какой фазе поршень находится, какой плунжер открылся для впрыска? Всё втайне делается. Так и в человеческих обществах происходит. Есть общества, похожие на паровую машину, где всё на виду и всё всем понятно. А есть как дизеля: грохочут, едут, давят, а принципа не разберёшь — почему едут, кто их движет и по каким законам.

Начинал я свою работу на Дальнем Востоке ещё в сороковых годах. Направили меня на старый клёпаный пароход, который назывался «Лиза Чайкина». Пришёл туда молоденьким выпускником мореходного училища и попал на место помощника кочегара. Работа простая, как пареная репа: нужно было кормить углём паровой котёл. Четыре часа кормишь, восемь отдыхаешь. И так — по кругу. Задача помощника — подвозить к топке уголь. Наковыряешь из нижнего зева бункера камчатского уголька и катишь его на тачке к кочегару. А тот в два приёма комсомольской лопатой чудовищных размеров всё это выгребет и в топку бросит. И кати снова за новой порцией.

Поначалу думал, сдохну от жары. На вахту качаясь шёл. А с вахты на карачках выползал. Потом мне шуровку доверили. Длинная такая кочерга, чтоб в топке шуровать, шлак разгребать. Работа, доложу вам, адова. Котлы в три палубы ростом. Жара, копоть, уголь. Сам на чёрта становишься похожим. После вахты обмоешься быстро водицей из рожка — и в койку. Больше сил ни на что не было. Иной раз даже поесть забудешь.

Мой сменщик, здоровый такой амбал из Кохтла-Ярве, сказал мне однажды:

— Прежте тем тепе «понетельник» товерить, креститься тепе нато, трук. А то путет, как в песне: «На мик увитал ослепительный сфет, упал — серце больше не пилось».

«Понедельником» кочегары промеж себя называли здоровенный такой лом не меньше пуда весом, которым взламывали в топке шлак перед чисткой котла.

— Так крещёный я, — говорю, — бабка рассказывала, что в четыре года поп меня в деревне крестил.

А его напарник тут же поправил:

— Так это тебя в православную веру крестили, чтоб ты в Христа верил. А здесь в пароходную веру окрещают. Чтобы ты ещё и в силу пара поверил. Традиция такая. Без этого здесь не выживешь. Пар из тебя все соки вытянет. Короче, приходи завтра после дневной вахты в машинное отделение. Там весь «клир» соберётся в полном составе.

Это он имел в виду всю машинную команду славного парохода «Лиза Чайкина».

Спустился я на следующий день сразу после вахты в машину, а там меня вся маслопупая братия поджидает во главе со своим Дедом, то бишь старшим механиком. Стоят чинно и важно. Дед для торжественности даже китель надел с широкими шевронами на рукавах. А у второго механика в руке заметил большую белую эмалированную кружку, до краёв заполненную не то водой, не то спиртом. Я ж не знал подробностей крещения. Подумалось, если спирт, то труба дело, так как не пил тогда ещё, а после ночной вахты вообще на ногах еле держался.

Дед с важным видом подошёл и сквозь грохот работающих двигателей кричит мне в самое ухо:

— Шура, мы сейчас тебя крестить будем по морскому обычаю, и будешь ты тогда нашего духу человек, и никакая зараза или беда тебя уже так просто не застигнет. Для этого надо совершить два таинства: поцеловать мотылёвый подшипник главного двигателя и выпить кружку забортной воды. Готов?

Готов, говорю. А сам думаю: «Слава Богу, что не спирт».

Насчёт мотылёвого подшипника надо сказать отдельно. Дело в том, что на паровых машинах шатуны, прикреплённые к поршням, находятся снаружи, а не внутри, как в современных двигателях, и ходят они так размашисто, что того и гляди заденут своими «локотками», когда рядом стоишь. В нижнем суставе этого «локтя» и находится мотылёвый подшипник, который постоянно нужно смазывать машинным маслом из маслёнки. Мастерство для этого требовалось высшей категории, поскольку воронка для залива находилась на самом шатуне, пляшущем свой смертельный танец. И маслёнщик невольно втягивался в ритм этого языческого танца и начинал, приседая и извиваясь, вторить движениям шатуна, впрыскивая из большой маслёнки с загнутым вниз носиком нужную порцию масла. Одно неверное движение — маслёнку поддаст шатуном, и вся порция смазки будет на твоей голове.

Так что машинисты и механики танцоры в этом смысле были непревзойдённые. Виртуозы своего дела. Со стороны посмотришь на них, дивишься. Буги-вуги — жалкая пародия на то, что выделывали они. Вся вахта проходила у них в ритме этого ритуального танца под аккомпанемент чухающего чудовища. А механику ещё приходилось несколько раз за вахту определять температуру мотыля. Делал он это ладонью. Поди поймай эту мотовилу. Ладонь, как правило, выдерживает температуру в семьдесят градусов. А всё, что выше семидесяти, кусается. Из этих установок и определялись градусы. Подшипник тот и рукой-то ловить опасно — могло ненароком защемить или ударить по башке шатуном. А здесь при крещении надо было ещё и поцеловать.

Вся машинная челядь обступила меня. Второй механик кружкой на мотылёвый подшипник показывает. Подумалось: «Если долго буду приноравливаться, точно по зубам меня этот мотыль звезданёт». Вытянул губы трубочкой как можно дальше и стал приближаться к «убийце». А здесь, как назло, ещё качнуло на левый борт, ну, я и приложился внезапно к железному локотку, да так, что в глазах потемнело. Очнулся, а мне тут же кружку подносят. Заглотил солёной водицы — глаза на лоб полезли, во рту печёт и режет, как по живому. Оказывается, два верхних зуба выбило, и от соли десна саднить стала, выть хотелось. Получалось, неизвестно, кто кого поцеловал: я подшипник или он меня. Но выдержал!

Лоб мне напоследок тавотом помазали и благословили:

— Ну, теперь ты крещёный — по всем правилам. Принимаем тебя в наше братство пара, угля и тавота, и будь здоров.

И точно, после «крещения» у меня второе дыхание появилось и сила непонятно откуда взялась. На вахтах уже не уставал, как раньше, «понедельником» шлаковые наросты за раз сбивал и расколачивал на куски. А к жаре уже через неделю привык, не хотелось из котельного отделения выходить. Пригрелся, что называется. А что меня «крестили» вторично — это, видно, не зря, так как во второй рейс такое случилось, что только чудо меня и спасло.

Шли мы тогда с грузом копры из Бангкока на Иокогаму. А далее на капитальный ремонт винторулевой группы наш путь лежал в порт Находка.

В тот рейс я заменял ушедшего в отпуск «маслопупа» и числился уже машинистом машинного отделения. В машине, конечно, полегче и почище, чем в котельных. Ходишь себе на вахте промеж энергично двигающихся шатунов, любуешься слаженной работой отполированного до блеска железа, радуешься находящимся в непрестанном движении диковинным, будто живым механизмам.

Перед самым заходом в японский порт Иокогама волнишка разыгралась в море не на шутку. Пароход наш зашлёпал по воде, как ложка по супу. Винт на волне стал оголяться чаще, и тогда наша паровая компаунд-машина начинала захлёбываться на предельных оборотах. Шатуны уже ходили не в ритме танго, а отбивали смертельную чечётку. Страшно становилось до жути. Я аж приседал от этих захлёбов. Казалось, машина вот-вот вразнос пойдёт, не остановишь. Наш Дед как раз накануне рассказывал про такие случаи. Современные фильмы ужасов по сравнению с этим пустяковина. И я на всякий случай отошёл подальше, в аккурат к столу-конторке с вахтенным журналом, куда механик каждый час заносил параметры работы нашего «паровоза». Конторка представляла из себя массивный стальной козырёк.

«Вот, — думаю, — ежели чего, я под этот козырёк и спрячусь». И как в воду глядел. Ангел-хранитель тогда надо мной летал. Он-то, видно, и шепнул мне на ухо про это место. Окажись я чуть ближе или дальше, размазало бы меня горячим железом по переборкам. А случилось всё, как Дед вчера и рассказывал. Один к одному. Вдруг заходила машина ходуном и, не останавливаясь, пошла вразнос с таким диким шумом и воем, что до сих пор, когда вспоминаю, мороз по коже. Пар из всех дыр засвистал, обороты запредельные, шатуны уже не чечётку отбивали, а пулями рикошетными носились в пространстве…

Сначала стали выскакивать золотники. Выстреливались, как из пушки. Крошили всё, что попадалось на пути. Разбивало плафоны, корёжило переборки, срывало арматуру. Я тут же забился под козырёк конторки и только твердил про себя: «Пронеси, Господи!»

Затем стала колоться станина, из неё вывалились поршня, как орехи из скорлупы: легли все на бок — по ранжиру. А поскольку пару деваться было некуда, то он со страшной силой повалил в машинное отделение. Хорошо, ещё вахтенный механик уцелел, на ощупь нашёл главный вентиль и перекрыл подачу пара. Иначе б сварились заживо.

Потом уже выяснилось, что мы потеряли винт. Ну, машина, почувствовав свободу, и пошла галопом. Любому механизму нужна нагрузка, усилие. Убери его, и всё пойдёт вразнос. На саморазрушение. Так и в человеке происходит. И чтобы он вразнос не пошёл, существуют законы. Для машины свои законы. Для человека — свои. Не нарушай их — и ничего не случится. А если и случится, то дважды крещённого Создатель, а в крайнем случае «бог воды и пара» убережёт.

Матрос Полковник

Рассказ сослуживца

Звали его Володей, но это имя начисто заслонилось прозвищем Полковник. И имя стали забывать. Спроси сейчас любого, кто знал Полковника, вряд ли и скажут, какие у него настоящие имя и фамилия. Ходил слух, что в начале его матросской карьеры кто-то из своих шутки ради пришил ему на рабочий ватник полковничьи погоны. Не замечая подвоха, он целый день так и проходил. А уже к вечеру к нему намертво прилипла кличка Полковник, которую он понёс по своей жизни.

Работал Полковник матросом на судне «Океанограф». Это было самое маленькое, старое и не очень благоустроенное судно класса СРТ[19], переделанное в своё время под научные цели. На фоне двух новых морских красавцев-лайнеров старейшего НИИ Арктики и Антарктики оно выглядело весьма убого. При появлении этих больших судов, построенных на верфях Восточной Германии, «Океанограф» превратился в своего рода место ссылки. Отбор кандидатов на ссылку происходил по не ведомым никому законам: туда мог попасть и еврей — ведущий специалист-океанолог, и русский матрос по прозвищу Полковник, замеченный не раз «по пьяному делу». Назвать его настоящим пьяницей трудно. Но волевое пристрастие к спиртному имел немалое. Кто тогда не пил! Да и сейчас — тоже.

В число «ссыльных» попал и я. Не знаю, за какие грехи мне предложили «Океанограф»? Водки я много не пил, устава морской службы не нарушал, языком много не болтал. Видимой причины для увольнения не было, но избавиться от меня в кадрах почему-то захотели. Поэтому предлагали заведомо неприемлемое место, понижая по всем статьям, то есть переводили с большого комфортабельного судна, на котором я занимал должность электрика, на старый валкий пароход «маслопупом». Так называли моряки промеж себя грязную, вонючую должность моториста.

В кадрах не ожидали, что я с радостью приму это предложение, предполагали, что уволюсь по собственному желанию. Дело в том, что маленький старый «Океанограф» я отождествлял с пиратской шхуной времён Фрэнсиса Дрейка. А непопулярное сейчас и почти ругательное слово «романтика» было с детства посеяно в моей душе, и я предчувствовал, что оно расцветёт пышным экзотическим деревом именно тогда, когда я попаду на этот видавший виды пароход. Это было подарком судьбы — ласковым и добрым прикосновением фортуны.

Итак, я оказался на маленьком, с виду неказистом пароходике, построенном в далёком даже для тех времён 1952 году. Мне отвели место в носовом четырёхместном кубрике, где проживали инженер-гидролог Никанорыч, радионавигатор Олег и сам Полковник. Наши койки с Полковником оказались одна над другой: его внизу, моя сверху — почти под самым подволоком[20].

Я наслаждался своим новым ковчегом. Всё мне казалось здесь своим, давно знакомым: и судовые специфические запахи, и узкие крутые межпалубные трапы, и внутренние вибрации работающих механизмов, и расположение жилых и служебных помещений. Судовой уют резонировал с моей вибрирующей от предвкушения странствий душой. Этот старый, изношенный, но ещё крепкий пароход был лоцманом стихий, материальным воплощением для душ непосед и скитальцев. Я наконец-то попал на рельсы судьбы, с которых давно съехал, а может быть, на которые никогда и не вставал.

Пока судно стояло на судоремонтном заводе, после окончания ремработ время заполнялось традиционными посиделками, приходящимися на выходные дни и вечерний тайм-аут. Люди отдыхали от трудов праведных физических и переходили к трудам умственным — спорили о смысле жизни, о роли замужних и незамужних женщин, о глобальной политике, о новейшей истории, о последних палеонтологических находках.

Поскольку в экипаже присутствовала научная братия, планка обсуждаемых тем иногда приподнималась так высоко, что Полковник явно не дотягивался до неё и начинал нести такую ахинею, что его почти сразу же понижали до старшего лейтенанта. А это, в свою очередь, давало право послать его в неблизкий от места нашей стоянки магазин за очередной бутылкой, что было вполне закономерно, поскольку ближайший к полковнику чин имел наш второй механик Акимыч. Он числился в резерве капитаном запаса. Согласитесь, посылать полковника за бутылкой тому, кто был званием ниже, не по уставу. Поэтому всегда искали повод для временного понижения Полковника до старшего, а то и до младшего лейтенанта. В своём привычном звании Полковник наотрез отказывался исполнять чьи-либо приказы, унижающие его достоинство.

Когда очередная бутылка заканчивалась, дискуссия сразу же приобретала сугубо научный оттенок, и можно было слышать примерно следующее:

— Вы ничего не смыслите в этом, Полковник. Да будет вам известно, что дискретность абвивалентных полей намного превышает уровень полярных изотерм в период активных геомагнитных возмущений.

Полковник недовольно морщился. После чего, как по заказу, вклинивался капитан запаса Акимыч.

— Господа, выношу вопрос на голосование: ввиду явной неспособности вести дискуссию на установленном уровне, предлагаю понизить Полковника, — он делал тягостную паузу, давая понять всем мучительность выдвигаемого им предложения, — до младшего лейтенанта.

Ниже Полковника никогда не понижали, мог обидеться.

— Восстановить же звание, — продолжал Акимыч, — будет возможно только после принятия допинга, улучшающего мозговую деятельность.

Все тут же голосовали «за». Это значило, что всё было выпито и бывшему полковнику, а ныне младшему лейтенанту нужно было бежать за бутылкой для восстановления своего статус-кво. Что он, подчиняясь обстоятельствам, и делал, зная, насколько сурова жизнь и как трудно вернуть враз утерянное. Другого способа вступить в прежнее звание для него не существовало.

Полковник был скор на ногу. Возможность реабилитировать себя придавала ему сил и резвости. И компания, ещё не успевшая переменить тему разговора, только-только скинувшаяся по рублю и проводившая Полковника с лучшими напутствиями, через мгновение ока уже могла видеть его с двумя бутылками «Московской особой». На ватнике младшего лейтенанта, пока ещё смутно, проступали полковничьи погоны.

— Если бы наш Полковник участвовал в скачках, — говаривал в таких случаях гидролог Никанорыч, — я ставил бы только на него. Беспроигрышный вариант. А специально для Полковника учредил бы кубок «Золотое копыто».

— Тут важна мотивация, — вставлял своё научное слово младший научный сотрудник Виталий, — а более весомой мотивации, чем эта, — и он щёлкал ногтем указательного пальца по только что принесённой бутылке, — трудно и представить. С такой мотивацией, если вам будет угодно, можно за час весь земной шар обежать.

— Вот за это и выпьем, — предлагал капитан запаса Акимыч, — за мотивацию и за неумолчный стук копыт по мостовой.

Все зажимали сверху ладонями горла стаканов с разлитой в них московской и чокались краями гранёных донышек, изображая глухой цокот копыт.

— Поехали, — добавлял при этом Акимыч, — по булыжничку, да по раскатанному.

После принятой дозы Полковника единогласно восстанавливали в должности, и его добродушное лицо, похожее на скомканный блин, расплывалось в благодушной улыбке.

Перед самым выходом в рейс Полковника понижали особенно часто, но к приходу на борт таможенников и пограничников для оформления отхода его обыкновенно восстанавливали в прежнем звании. Потому что стоять вахту на руле в чине старшего лейтенанта или даже капитана он наотрез отказывался.

Вахта на руле была нелёгкой. Можно сказать, что это была каторжная работа. Дело в том, что в связи с конструктивными особенностями судно плохо лежало на курсе, часто рыскало, особенно на волне, и его приходилось периодически одерживать, перекладывая перо руля то вправо, то влево. Привод к рулю был ручной, а крутить штурвал, удерживая судно на румбе, приходилось постоянно. Провернуть всё это хозяйство стоило больших усилий. Попробуйте вот так простоять четыре часа кряду, думаю, пропадёт у вас охота ко всему прекрасному. Ног под собой не будете чувствовать, аппетит пропадёт от усталости, и единственной мыслью, свербящей в вашей голове, будет — как бы скорее рухнуть в койку.

После заводского ремонта мы совершали плановый рейс в Северную Атлантику. Наш пароход должен был нарезать её, как пирог, делая гидрологические разрезы по живому телу океана вплоть до кромки плавающих льдов. Гидрологи на этих разрезах опускали в воду батометры Нансена, чтобы взять пробы воды, определяя её солёность, температуру и что-то ещё, о чём нельзя было говорить вслух.

Чтобы попасть в Атлантику, нужно было преодолеть штормовое Балтийское море: переход был утомителен, короткая крутая волна «била по зубам», то есть шла навстречу. Почти весь экипаж укачался. Всю принятую в себя пищу приходилось исторгать обратно — приносить в жертву Нептуну. Народ зеленел, слабел и тянулся к горизонтальному положению. Единственным исключением являлся Полковник. Ни качка, ни четырёхчасовое кручение массивного штурвала, ни понурый вид моряков не влияли на самочувствие нашего бравого рулевого. Нужно было видеть Полковника во время исполнения им прямых служебных обязанностей. Он лихо закручивал большой деревянный штурвал, который был вровень с его ростом, удерживая тем самым судно от чрезмерного рыскания.

Это был не матрос-рулевой, а ловкий наездник океанских стихий, нежданно получивший чин вице-адмирала. Его глаза горели, как перед морской баталией, цепкие руки подбирали нижнюю рукоятку штурвала и с энергией метателя молота запускали рулевое колесо, и оно иногда за один мах силой инерции проворачивало перо руля градусов на пятнадцать. И почти сразу же рулевой бросал колесо штурвала в другую сторону. При этом он зорко поглядывал на компас, согласовывая его показания с курсовым румбом.

— Давай, давай, Полковник, — говорил довольный, но сильно укачавшийся капитан, — заруливай, держи курс струной. Выберемся из Балтики — полегче будет.

После вахты на руле Полковник плотно обедал в штормовом режиме — во время сильной качки тарелки на стол не ставили, а держали на весу в руке — и шёл в носовой кубрик отдыхать.

— До второго пришествия не будить! — во всеуслышание объявлял он, прежде чем завалиться на свою нижнюю койку.

В штормовую погоду носовой кубрик был в самом невыгодном положении. Носовую часть судна мотало на волне особенно активно. Наши с Полковником койки располагались перпендикулярно борту, и при сильной бортовой качке спящие иногда принимали почти вертикальное положение: их ставило то на голову, то на ноги.

При моём высоком росте я упирался в переборки и в таком заклиненном состоянии мог даже временами забываться тревожным сном и видеть короткие красочные картинки из параллельного мира.

При своём малом росте Полковник летал в надкоечном пространстве, как костяной кубик в стакане нервозного игрока. Его бросало то пятками в стенку борта, то головой о переборку, а то прижимало животом к металлической сетке верхней койки, чтобы в следующее мгновение швырнуть вниз на коечный рундук. Изредка его просто выбрасывало на середину кубрика, и он ударялся о массивную ножку деревянного стола, намертво вделанную в палубу. Но это случалось, только когда наше многострадальное судно выписывало слишком сложный кульбит под напором небесных и морских стихий.

В таком неистовом круговороте Полковник мог крепко спать восемь часов. Когда его будили, он сонным голосом спрашивал:

— Что, уже второе пришествие?

Его тут же заверяли, что это именно так, и он бодро вставал на свою вахту. Собираясь на вахту, Полковник облачался в прорезиненный штормовой костюм и на ноги надевал охотничьи ботфорты, доходившие своими широкими раструбами ему до самых ягодиц.

По стечению обстоятельств нам с Полковником выпадало одно и то же вахтенное время — ему на ходовом мостике, мне в машине, — поэтому приходилось частенько страховать друг друга при перебежках по открытой палубе, постоянно заливаемой водой. Полковник, бывало, высовывался по пояс из двери, уставившись в надвигающуюся гору воды, потом приседал, будто в испуге, быстро задраивал дверь. По двери сразу же многотонным молотом ударяла Северная Атлантика, после чего на счёт «пять, шесть» дверь снова открывалась, моментально оценивалась обстановка, и Полковник давал отмашку.

— Давай, Серёга, с Богом! — говорил он.

И я сразу бежал по мокрой качающейся палубе к спасительному лазу, ведущему на палубу ходового мостика. Бежать вдвоём было бессмысленно, всё решали секунды: замешкайся один в лазе, второго обязательно накроет волной. У Полковника даже была такая присказка, мол, в море каждый гибнет в одиночку. Он, вероятно, ещё не знал, что на земле — тоже.

Смена вахты на мостике происходила всегда в штатном режиме и озвучивалась одинаково.

— Матрос Верёвкин вахту сдал. На румбе двести семьдесят.

— Полковник вахту принял. На румбе двести семьдесят.

— Так держать, — подтверждал вахтенный штурман.

Это означало, что мы продвигались строго на запад и штурман давал добро именно на этот курс.

В Атлантике всем стало легче, несмотря на высокую волну и сильный ветер. В Атлантике ясней, чище, понятней и проще. Здесь волна идёт на тебя гигантским валом и поднимает, как пёрышко, на гребень, ближе к небесам, откуда видно всё окрест на много миль. Недельный же переход по Балтийской луже был похож на толчею в ступе, когда вода вокруг будто кипит и бьёт часто и спонтанно по бокам и пароход ходит во всех плоскостях, не известных классической геометрии. Даже Полковнику, которому было наплевать на погоду, в Атлантике нравилось больше. Не знал он только одного, что рейс этот на «Океанографе» был для него последним, — впрочем, как и для всех остальных. Но об этом позже.

После месячных мытарств по Фареро-Шетландскому разрезу мы зашли в Рейкьявик — столицу Исландии. Понизив полковника до морского чина капитан-лейтенанта, послали его в город за спиртным. Не ходить же ему по загранице в звании младшего лейтенанта.

— Не бери только ихнего самогона типа виски-шмиски, бренди-шменди, — напутствовали его провожающие, — только водку.

В напарники ему дали матроса Верёвкина, который очень укачивался на нашем маленьком судне, и ему, как никому, требовалась твёрдая земля под ногами. Вернулись оба примерно через час пустые, пребывающие в состоянии лёгкого нокдауна.

— Представляете себе, господа офицеры, — в полном изумлении обрисовывал обстановку Полковник, — во всей округе, миль десять в диаметре, нет ни одного винного магазина. Только безалкогольное пиво в универмагах. Мы с Верёвкиным перекрещивающимся галсом больше половины города прошли — алкоголем даже и не пахнет.

«Чудеса!» — удивлённо возопила корабельная братия, но Полковнику поверила. Если уж он не нашёл искомый продукт, значит, его точно нет на этой далёкой северной земле.

— Сухой закон, что ли? — предположил самый сообразительный из научного отряда младший научный сотрудник Виталий.

Спросили у капитана, и он подтвердил:

— Вы почти угадали. Алкоголь здесь можно купить в магазинах, далеко вынесенных за городскую черту, и стоимость его такова, что пить не захочешь. Зато есть масса бесплатных крытых бассейнов с водой из геотермальных источников. Идите, освежитесь, пользы больше будет.

Все, кто хотел, вяло поплелись искать бассейн. Они здесь были почти на каждом углу. При входе за чисто символическую плату выдавался маленький кусочек мыла, а в душевых отделениях в дезинфицирующем растворе валялись деревянные щётки на длинных ручках, чтобы перед бассейном можно было помыться. Народу в бассейне оказалось мало. Узнав, что мы моряки с советского научно-исследовательского судна, смотритель открыл специально для нас пятиметровую вышку, с которой все по очереди и стали прыгать. Полковник особенно лихо разбегался по качающейся доске и, оттолкнувшись от края, группировался калачиком, потом у самой воды распрямлялся и штопором входил в бассейн.

— Настоящий Полковник, — комментировал прыжки Полковника наш Дед, — всё лучше, чем водку пить.

— А думаешь, я люблю её, водяру эту злосчастную? — отвечал на это новоявленный прыгун. Просто чтоб поддержать компанию, пью. А так она мне даром не нужна.

— Так и все так, — подбодрил Полковника Дед, — тоже мне, открытие сделал. Если б не компания, никто бы и не пил тогда. Исландцы, наверно, потому и не пьют особенно, что любят одиночество, а тёплого общества чураются.

— Вот именно, — в тон ему проговорил второй механик Валерьевич, — вот вернёмся мы сейчас на пароход, коллектив в сборе, а делать нечего. То ли дело в родном порту.

— Да что ты причитаешь, — возразил на это Дед, — потерпи месяц, зайдём в Шотландию, возьмёшь там ящик «Вокера» и будешь при деле.

— А компания… — промямлил второй.

— Позовёшь меня, Полковника, Палыча, вот тебе и компания, не одному же ящик порожнить.

После Рейкьявика район наших исследований переместился ещё севернее — ближе к Гренландии, к кромке плавающих льдов. Там, в Датском проливе, где зарождаются лютые северные циклоны, мы получили такую взбучку, что ни до, ни после мне не приходилось видеть и испытывать подобное. Разыгрался ураган, сопровождаемый сильнейшей магнитной бурей, которая препятствовала прохождению радиосигналов: мы не только не могли связаться с радиоцентром, но и вообще находились в полнейшем эфирном вакууме.

Наше судно на неделю пропало с горизонта: никаких сигналов, никаких сведений. У руководства института всё это вызвало наихудшие предположения. Поэтому, когда мы появились в эфире и доложили обстановку, в морском отделе института созрел план списать наш пароход по старости. Как бы чего не вышло в дальнейшем. Но мы пока ещё ничего об этом не знали.

И только в Ленинграде после очередного осеннего рейса в Балтийское море нам сообщили о продаже нашего парохода в Клайпеду. Это было сродни трагедии. Для меня терять старый проверенный временем пароход, на котором испытал свою судьбу и счастье, на котором врезался в сине-зелёные зыби, буравя форштевнем далёкие моря, заходя для короткого отдыха в гавани чужих, пропахших туманом и рыбой городов, равнялось концу вольной романтической жизни. Здесь кончались бесшабашная юность и задор покорителя морских волнующихся далей. Большие океанские лайнеры, на которые нас всех распределили, не давали такого романтического, близкого ощущения моря, как наш добрый старый «Океанограф». Полковник был вне себя от негодования:

— Продать такой пароход! Да где ещё такой сыщешь? Один штурвал чего стоит. Разве сейчас такие штурвалы делают? Нынче всё на кнопках: нажал одну — вправо руль пошёл, нажал другую — вся спина мокрая. Нет чтобы вместе с экипажем продать. А я не хочу на большой пароход, мне там делать нечего.

В итоге экипаж «Океанографа» распределили по двум большим пароходам. Капитана, второго механика и меня направили на «Профессор Визе». Полковника — на «Профессор Зубов». Капитан превратился во второго помощника, я — опять в электрика. Полковник же как был матросом, матросом и остался.

Встретились мы с Полковником на острове Тенерифе в порту Санта-Крус. Наши два красавца-парохода стояли тогда рядом борт к борту. Команды хорошо знали друг друга. Собралась компания. Полковника, как и положено, разжаловали и послали с группой увольняющихся на берег, наказав без водки не возвращаться.

Разжалованный Полковник принёс два объёмистых портфеля водки ORLOFF, и первый раз в жизни его забыли восстановить в прежнем звании. Компания была большая, сборная, Полковника так близко, как на его родном судне, никто не знал. Я, к сожалению, в том застолье участия не принимал, иначе бы обязательно напомнил о возвращении ему звания полковника. От расстройства тот принял спиртного больше ровно на столько, чтобы все видели, что он пьян не как настоящий полковник, а как настоящий сапожник. В таком состоянии и вышел на палубу проветриться.

Если бы Полковника не забыли восстановить в его привычном звании, все дальнейшие события потекли бы в ином русле. А произошло вот что. Когда наш герой покинул компанию и возвращался к себе, то, будучи на шлюпочной палубе, сообразил, что находится не на своём судне и каким-то образом нужно перебираться на своё. Трап, перекинутый с борта на борт, хорошо просматривался со всех ракурсов, и уж кто-нибудь наверняка отметил бы неровную походку и неестественно плавные движения нашего героя. Свидетелей на судне много. А доброхотов ещё больше. До начальства судовые вести доходят быстро.

Чтобы избежать лишних неприятностей, разжалованный Полковник подался ближе к юту. Там между бортами имелся метровый просвет, что показалось Полковнику вполне достаточным для взятия своего судна на абордаж. Полковник вскарабкался на широкий деревянный планшир и хотел было дотянуться до фальшборта своего парохода, но малый рост не позволил этого сделать, и он успел лишь скользнуть рукой по заветной опоре и рухнул с шестиметровой высоты.

Все, кто был на палубе, кинулись к месту происшествия. Полковник долго не показывался на поверхности. Наконец мы с облегчением увидели, как, мощно загребая руками и пуская мелкие пузыри, из придонных глубин к нам, похожий на Ихтиандра, поднимался Полковник. Зрелище было захватывающее. Как раз в это время кто-то из команды кинул в воду спасательный круг, который торцом полетел в воду и встретился с головой только что вынырнувшего на поверхность Ихтиандра.

Удар был достаточно сильным, потому что под его воздействием наш Полковник снова пошёл ко дну. На этот раз, правда, ненадолго: через пять секунд все мы услышали хриплый голос снизу, который перемежался кашлем и фырканьем:

— Гады! За что убиваете? Чтоб я ещё хоть раз вам за водкой бегал? Не дождётесь!

Вслед за кругом кинули подвернувшийся под руку бросательный шкерт[21], за который Полковник вцепился мёртвой хваткой, обмотав его змеёй вокруг руки, и его благополучно втащили на борт.

На этом карьера матроса Полковника закончилась. Его списали так же, как и его любимое судно «Океанограф». Больше ни о Полковнике, ни об «Океанографе» я ничего не слышал. Продолжал ли после этого наш матрос носить звание полковника — неведомо.

Башмак в косяке

Рассказ тралмастера Никанорыча

В начале восьмидесятых брали мы окуня на Джорджес-банке[22]. Место рыбное и, соответственно, денежное. Недаром американцы вскоре включили его в свою экономическую зону, и путь туда нам был уже заказан. В хорошую погоду, особенно ночью, в тех местах можно невооружённым глазом наблюдать Нью-Йорк, прозванный почему-то одним известным писателем городом жёлтого дьявола. За что он так не любил этот город? Не знаю. Сам никогда там не был. И честно говоря, не собираюсь. Большие города — это сплошной геморрой. Что Йорк, что Москва, что Питер.

Работали мы осенью. Огни Лонг-Айленда подмигивали нам с горизонта, приподнимая густую темень своим ореолом — светом, идущим от земли. Так светятся гнилушки в ночи — нехорошо и тревожно, как из преисподней. Окунь шёл нагулянный, жирный. Со столов не сходил. Уж на что я равнодушен к рыбе, и то нет-нет да и откушаю окунька жареного.

Как-то в ночь взяли мы на борт хороший трал тонн под сорок. Часть «слили» в бункер, а часть пришлось на промпалубе оставить. Рыбоделам — пахать да пахать. Пока мои архаровцы трал подлатывали, я рыбу по карманам[23] стал расталкивать и натолкнулся на башмак. Он мне прямо под «самолёт»[24] попался. Взяв его в руки, я был, честно вам доложу, удивлён. Ботинок этот оказался добротнейшим, из хорошей тиснёной кожи, почти новым и, что самое поразительное, моего размера. Я даже померил его для большей убедительности. Ну, в самый раз. Как на меня шит. Подошва толстая каучуковая, при ходьбе пружинит. Не ботинок, а сплошное удовольствие. Наверняка из дорогих. Жаль, что второго в трале не оказалось. Я уж и рыбоделов предупредил, мол, если на конвейере ботинок попадётся, чтоб не шкерили[25], а мне отдали.

Конечно же, второй ботинок не нашли. Просто-напросто не было его в том подъёме. Кто-то посоветовал мне оставить пока обувку, вдруг парный попадётся. Чем чёрт не шутит, затралили один, — может, зацепим и другой. Поэтому находку свою выбрасывать не стал. Приберёг.

Месяц работали мы в том районе. Но, кроме окуня и небольшого прилова в виде мелочи несортовой, ничего примечательного не попадалось. Я уж и забыл о том ботинке. Натолкнулся на него случайно, когда «шмон» наводил в своей каптёрке, приборку то бишь. И конечно же, без всякого сожаления выкинул его за борт. Смешно ведь искать иголку в стоге сена, так и башмак в океане. Тем паче что башмаки в косяках не водятся — на дне отлёживаются, поди соскреби их оттуда. Штурмана стараются тралом по дну не шкрябать, иначе сеть можно в клочья изорвать. Потом штопай её всей бригадой сутки напролёт. А рыбка-то в это время гуляет невыловленная, и пай[26] больше не становится, а совсем даже наоборот.

Мы же в море не за романтикой ходим, а заработать детишкам на молочишко. Взять, к примеру, случай в Восточной Атлантике. Затарились под завязку ставридкой мелкой. Молодь шла. Нет чтоб её пожалеть, в океане оставить. Погуляла бы ещё, вес набрала, а потом и траль за милую душу. Так нет же. Что в руки идёт, то и хапаем. Экономика у нас такая. Сегодня сгребём, завтра палец сосём. Так это ещё полбеды. Пошли уж было к базе на разгрузку, а эхолот показания даёт — косячок под нами плотный вдруг пошёл, на пеламиду похоже. Рыба дорогая — первой категории. А куда её девать? Трюма забиты под самые крышки. Поступает распоряжение: улов на разделку, а ставриду, уже упакованную и замороженную, за борт — обратно в океан. Вот так мы иногда зарабатываем свои деньги. В прямом и переносном смысле — бешеные. Такой вот расклад.

Попаши восемь часов на ветру и холоде в резину облачённый, не до романтики будет. И так шесть месяцев подряд без продыху: восемь через восемь, восемь через восемь. Ни выходных тебе, ни праздников. А только одна пахота. Каторжане так не пашут. Правда, им и денег не платят. А у нас при хорошей рыбалке, бывало, и по полторы тыщи на пай выходило. Но это когда капитан грамотный попадётся. К таким капитанам в рейс очередь стоит. Но на Джорджес-банке только дурак без улова остаётся. Там можно и с плохим капитаном затариться по самые уши. А мы уже второй груз добирали. Темп хороший взяли.

Итак, выбросил я тот замечательный в своём роде ботинок за борт и заступил на смену. У штурмана как раз показания на эхолоте пошли — косячок неслабый надыбал. Ну, мы, соответственно, трал за борт, ваера[27] на нужную глубину вытравили и ждём. Не прошло и часа — выборка. Ваера скатали, траловые доски на места закрепили, мешок подобрали и по слипу[28] на промпалубу вытащили. Оказалось — рыбой под завязку набитый. И удивлению моему не было предела, когда через пару часов один из обработчиков принёс мне ботинок:

— Не твой ли, Никанорыч? Хотел уж было отшкерить его. Гляжу, на окуня вроде не похож. Что за зверь? Потом вспомнил про твою находку — точно. Посмотри, не он ли парой тому будет, что давеча зацепили?

Ну, думаю, чудеса! Не успел выбросить, а он опять в гости просится. Видно, не сумел ещё на дно лечь и в косяк угодил, шлангом прикинулся. Вот мы его и подцепили вновь. У меня и сомнений не было, что это тот же башмак. Взял я его без всякого интереса и уж было собрался опять морю предать. Смотрю, а на нём шнурок. На том, что выбрасывал, не было, а на этом есть. Фокус! Кто же там, на глубине, шнурки завязывает?

Вгляделся я в этот башмак внимательнее — он! И кожа тиснёная, и подошва… Перепутать категорически невозможно. Откуда ж тогда шнурок? И тут меня как обухом по голове! Мать моя родная! Похожи как две капли воды. Только тот был на левую ногу, а этот — на правую! Второй, значит! Который и увидать не чаял. Точно он, ядрёна корень! Как же так, думаю, за что такие испытания? Где я теперь левый достану? Дважды чуду не бывать.

Не только я дивился происшедшему. Мои архаровцы все пришли в недоумение. Оторопели. Одни советовали оставить диковину. Успокаивали: мол, рыбалка вся впереди, смотришь, и тот зацепим — щеголять ещё будешь в своих шаровых ботинках по улицам незнакомых городов, как денди лондонский. Что было, конечно, маловероятно.

Другие, наоборот, отговаривали:

— Брось, Никанорыч, свою находку. Кто знает, что это за ботинки? И каково их происхождение? Может, они с утопленника какого-нибудь американского свалились.

Меня аж потом прошибло от такого предположения. Но рыбодел, который мне башмак притащил, успокоил.

— Зашнурованный башмак, — сказал, — с утопленника сползти не может.

Но его доводы подвергли сомнениям. Целая дискуссия возникла. Стороны, конечно, как всегда, разделились. Самым неразрешимым вопросом для всех остался один: откуда и каким образом на дне Джорджес-банки оказался новый башмак, а вернее, пара башмаков? Версий было не так много. Одна про утопленника. Другая, что кто-то, отправляясь в дальнее плавание, выкинул на счастье в море свои новые ботинки. Примета, мол, такая у американцев есть, чтоб домой живым и здоровым вернуться. А ежели, не дай бог, кто-то выловит эти башмаки, то их непременно нужно снова в море выбросить, чтобы беды какой не случилось. Тогда здесь всё дно должно быть башмаками усеяно.

«Неужто случай с башмаком зряшный? — думал я. — Ведь ничего просто так на этом свете не происходит. Здесь какая-то подсказочка, смысл которой мне до конца не ясен. Да и начало плохо прочитывалось. Но кто-то что-то мне явно сказать хотел».

И стал я задумываться над своей жизнью, чего раньше со мною никогда не случалось. Башмак тот на серьёзные мысли наводил. Поставил я его у себя в каюте на полку, а чтоб от качки не сползал, восемьдесят восьмым клеем подошву смазал. Стоял как вкопанный. Приду после смены, на койку кости заброшу и смотрю на него, словно на диковину. А он, в свою очередь, навевал совершенно не свойственные мне до этого мысли: о мироздании, о связи времён и судеб, о смысле нашего шевеления на этой маленькой планетке, о себе, наконец. Каким непостижимым образом моё Я вползло крошечным человечком в этот мир? Ничего фантастичнее и нереальнее и придумать нельзя. Миллиарды лет меня не было и миллиарды лет не будет. Тогда кому и на кой я нужен? И именно сейчас. И кто заставил в море меня пойти? И башмак этот дурацкий кто мне подсунул и зачем? Чудно ведь!

Но ещё интереснее то, что стал я, некоторым образом, меняться. Например, начисто ругаться перестал. Раньше, бывало, таким словцом трёхэтажным обложу, уши в трубочку закручивались. Казалось, без этого и работать нельзя. Ан нет. Можно и без мата обойтись. Усвоил я, что много лишнего вокруг. И говорим от нечего делать лишнее и непотребное. Просто так — ля-ля-ля, тополя. Воздух сотрясаем. Сору много: и словесного, и бытового. И часто не в состоянии отделить зёрна от плевел.

Почему-то стал замечать смену настроений океана. Закаты. Они грусть навевали. Рассветы, которые сулили надежду. Бог его знает, чем заболел. А ведь твёрдо знал, что за длинным рублём на промысел пошёл. Чтоб благ земных стяжать больше «до сэбэ». А блага, они всегда рядом. Что имеешь с собой на сегодняшний день, то и благо. Что носишь в себе — тоже благо. Не всегда, правда.

Явно становился другим человеком. Даже помполит заметил это. Как-то подошёл ко мне и с тревогой в голосе спросил:

— Никанорыч, ты чего это на последнем политзанятии не был? Политику партии и правительства разделяешь али нет?

И я впервые, вдруг набравшись храбрости, ответил: «Не разделяю».

— Ну и шутник ты! — отреагировал на это помполит. — Работать надо над собой, работать, а то лицо у тебя какое-то нехорошее стало, расслабленное.

Хотел было ему ответить: чтоб рыбу ловить для партии и правительства, не обязательно разделять их политику. Но помполит, не дослушав, побежал дальше по своим партийным делам. А я — в другую сторону по своим беспартийным. У нас ведь с ним работа адова. Правда, я на рыбном фронте, а он на идеологическом. Потому и пай у него больше. И заботы на уровне инфаркта миокарда. Не дай бог за благообразным моральным обликом не углядит личину отступника — и выговор ему по партийной линии, и линчевание за партийную близорукость. Трудна работа помполита, не позавидуешь. А моей — так и тем более. Но я хотя бы страну кормлю. Рыбный день — четверг — обеспечиваю. Объявят ещё один день, и его обеспечу. Рыбы в океане много. Успевай только черпать. Хотя ловим её, признаться по совести, варварски. А всё почему? Потому что рубль длинный ловим, а не рыбу.

Как ни странно, случай на Джорджес-банке снял пелену не только с моих глаз, но и с моей души. Я словно по-новому увидел себя, этот мир и людей в нём. Изменилась ли от этого моя жизнь? Вряд ли. Я всё так же из рейса в рейс, в холод и жару по-прежнему работал в добыче. Где только не были мы: и в северных морях, и у берегов Антарктиды, африканский шельф осваивали и южноамериканский. Тихий океан бороздили в перуанской и чилийской зонах. Знаю этот мир не понаслышке. Хотя сам из деревни. Как говорят — от сохи. А пришлось пахать не землю, а моря с океанами.

В сорок один год ушёл на пенсию. Некоторые из моих коллег продолжали и дальше работать. Но я не стал. Поизмотался. Сердчишко стало пошаливать. Раннюю пенсию зря не дают. А башмак тот с Джорджес-банки прибил у себя над входной дверью. Так обычно подкову на счастье прибивают.

Иногда, глядя на башмак, задаю себе вопрос: «Для чего мы здесь?..» Но ответа пока не нахожу. Башмак же говорить не может.

Форс-мажорные обстоятельства

Спасибо тебе, «Беретта»!

В 1915 году в связи с Первой мировой войной итальянская фирма «Беретта», специализирующаяся до этого в основном на изготовлении спортивных и охотничьих ружей, выпустила свой первый пистолет. Постепенно она превратилась в одного из крупнейших в мире производителей ручного огнестрельного оружия. А начиналось всё в 1526 году, когда оружейный мастер Бартоломео Беретта продал правительству Венеции 185 стволов аркебузы, за которые получил 296 дукатов. Эти деньги и стали первым доходом от бизнеса, прославившего своих основателей на следующие несколько столетий. В результате успешной постановки дела на оружейный рынок поступали всё новые и новые модели. Все эти обстоятельства, как ни странно, повлияли на ход событий, происшедших в 1994 году в порту Александрия, где стоял наш теплоход под флагом Антигуа. И пистолет марки «Беретта» сыграл здесь свою роль.

На рынке в Александрии мой сын Дима, наш матрос-рулевой, присмотрел себе «Беретту» 85FS калибра 9 мм. Это был всего лишь газовый пистолет, но точная копия указанной модели. В те годы газовое оружие свободно продавалось в Египте, чего не скажешь о многих странах Европы, а тем более о бывшем СССР.

«Беретта» сразу привлекла внимание своей отточенной и изящной формой. Хотя слово «изящный» к огнестрельному оружию мало подходит, но всё-таки форма действительно поражала своим совершенством. В декоре чувствовалось влияние позднего Ренессанса, органично соединившегося с рациональностью XX века. По своим техническим характеристикам эта модель считалась одной из лучших в мире.

Хозяин лавки, корпулентный араб, сразу отметил наш интерес к оружию. На довольно понятном английском, оценив наш выбор, стал объяснять технические особенности модели: оружие чисто мужское, требует интеллектуального подхода, в отличие, скажем, от моделей с барабанным патронником, где думать совсем не надо: просто нажал и выстрелил. Вытащив из рукоятки магазин, продавец показал, как вставлять в него патроны. Затем сдвинул ребристый выступающий предохранитель, взвёл затвор, нажал на курок — и боёк с жёстким цокающим звуком ударил в пустой патронник. Патроны к «Беретте» были только шумовые. Газовые для продажи были запрещены. Но если к дулу привернуть специальную насадку, то при выстреле воспламенялся пиропатрон, вылетающий наподобие ракеты.

— Тридцать долларов — и он ваш, — небрежно бросил хозяин.

Диме не терпелось купить эту чисто мужскую игрушку. Время у нас было смутное, неспокойное, и «Беретта», пусть даже как пугач, могла стать веским аргументом в случае непредвиденных конфликтов. Второй матрос Вадим тоже целился на эту модель, но, поскольку она оказалась единственной, ему пришлось довольствоваться вальтером, тоже совершенно неотличимым от настоящего. В придачу наши доблестные матросы купили ещё по пачке шумовых патронов и несколько ракет. После таких покупок Александрийский рынок их больше не привлекал. Хотелось испытать «игрушку» в деле.

Вернувшись на пароход и приведя свои пистоли в боевое положение, счастливые обладатели оружия стали выбирать место для стрельбищ. Лучшего помещения для этого, чем машинное отделение, было не найти. Во-первых, большое пространство, во-вторых, никого нет, в-третьих, шум дизель-генератора заглушит выстрелы. Во время стоянки в порту в машину спускались редко. Вахтенный механик только иногда для профилактики спустится, взглянет на дизель-генератор, и всё. А что на него смотреть? Он и так слышен в любой части судна. А если какой параметр из нормы выйдет, тут же сработает звуковая сигнализация. Поэтому в спокойное стояночное время механик или дремал у себя в каюте, или смотрел телевизор, или резался в карты с членами экипажа.

Зная обстановку, наши «вооружённые» матросы спустились по крутому трапу в машинное отделение, где стоял главный двигатель «Бурмейстер и Вайн». Долго они там не задержались. Первым поднялся Дима с «Береттой» наперевес и направился к моей каюте. В это время я валялся на кровати и дочитывал Гончарова «Фрегат “Паллада”».

— Папа, — таинственным голосом произнёс Дима, — кто сейчас из механиков на вахте?

Оторвавшись от книги, я стал соображать:

— Я заступаю завтра. Значит, сегодня — второй.

— А вы, механики, хоть представляете, что у вас в машине происходит?

— И что же там может происходить? — совершенно спокойно спросил я, зная, что на любой форс-мажор, будь то пожар или потоп, сразу же отреагируют датчики оповещения и на судне зазвенит сигнализация. Я сам её настраивал и был уверен, что она не подведёт.

— Мы тонем, — тем же таинственным голосом прошептал сын, — вся машина в воде.

Отбросив «Фрегат “Палладу”», я на полусогнутых подбежал к трапу и по поручням буквально скатился в машину. Передо мной предстала весьма плачевная картина: всё машинное отделение выглядело как сплошной бассейн. Главный двигатель был уже наполовину погружён в него, а из турбины наддува, почему-то текла струя воды.

«Выдавило контрольную пробку охлаждения турбины», — предположил я.

Быстро взлетев наверх в поисках второго механика, застал его в каюте у боцмана в самый разгар карточных баталий, сопровождаемых громкими комментариями:

— А мы твою шёстку чириком покроем, а твой чирик, соответственно — уссатым вальтецом. Ох, ох, ох! Он, видите ли, тузца не пожалел, а мы козырного на кон, и ваши не пляшут! А сёмка червивая тут не в масть, горбатого лепишь, я всё вижу. Ох, ох, ох…

— Володя, — бесцеремонно встрял я в игру, — спустись в машину, там поохаешь. Только быстро, время не ждёт.

— А чё такое? — второй механик застыл с открытым ртом и уставился на меня, как на муэдзина, спустившегося с минарета во время намаза.

— В машине вода — тебе уже по уши будет.

В это время как раз подошёл Дед[29] с заспанным лицом и, почёсывая бок, произнёс певуче:

— Ребятки, не кажется ли вам, что у нас дифферент на корму?

До второго механика стал доходить смысл происходящего, и, бросив карты, он стремительно ринулся в машинное отделение. Мы побежали за ним.

Спустившись, Дед оценил обстановку, нашёл в мастерской деревянный чоп[30] и, сняв с инструментальной доски молоток, вручил всё это второму:

— Давай, Матросов, вплавь на амбразуру. Родина тебя не забудет. В крайнем случае представлю к ордену Сутулова. Спускался бы почаще в машину — могли б обойтись и без подвигов. Забьёшь чоп, тогда будем думать, как откачиваться.

Второй, держа в зубах деревянный чоп, а в поднятой руке молоток, вошёл в импровизированный бассейн. Когда его ноги коснулись решёток консольной палубы, а вода дошла до груди, Дед вздохнул:

— Слава Богу, что не глубже, а то пришлось бы вплавь добираться. А так уж наверняка дойдёшь. Только дыши ровней! А то чоп потеряешь.

Второй по грудь в воде дошёл до фонтанирующей струи, подставил чоп к нужному месту и двумя ударами молотка вогнал его в тело турбины.

— Вот и всё, — произнёс он удовлетворённо, — и ваши не пляшут.

— Всё, — передразнил Дед. — А воду кто откачивать будет?

— А куда её откачивать? — спросил я. — В акватории порта за борт нельзя. У нас же здесь и масло, и соляр плавают. В результате вокруг судна сразу масляное пятно всплывёт. Штрафы за это запредельные. Наша фирма, у которой всего-то один пароход, сразу по миру пойдёт, а мы — в первую очередь. Тогда не ваши, а наши запляшут. Вернее — заплачут.

— Правильно, — заметил Дед, — вода у нас внизу, а масло с соляром вверху. Вот и будем откачивать до этого верха. Смотри — у второго механика чёрная полоса на груди осталась от масляного слоя. Сколько сантиметров на глаз?

— Сантиметров двадцать будет точно. От груди до пупа.

— Это и есть наша контрольная ватерлиния. Короче, откачиваем до полуметра: вся «шайза»[31] останется в льялах[32], а относительно чистая вода уйдёт за борт.

— Это, конечно, гениально, — продолжил я, — но насос откачки льяльных вод тоже в воде, включим — сгорит за шесть секунд.

— А пожарный насос на что? — спросил Дед.

Запустили пожарный насос. Второй опять полез в воду, прихватив с собой «мартышку»[33].

Поставив два железных пальца «мартышки» в маховик выбранного им на ощупь клапана насоса, он стал крутить его на открывание. Спустившийся с палубы матрос сообщил, что вода пошла.

— Теперь регулируй инжектор, — дал команду Дед, — только не переборщи.

Вода пошла на убыль. Примерно через час-полтора насос остановили.

Дед подвёл итоги:

— Минут через сорок место течи ушло бы под воду. Тогда — «наверх вы, товарищи, все по местам» со шмотками и личными документами. Партию в дурака пришлось бы доигрывать уже на причале. Недаром же ещё Корней Иванович предупреждал: «Не ходите, дети, в Африку гулять…» В наше время ходить в море — то же, что участвовать в смертельном аттракционе. Во всяком случае, билет к клошарам у нас у всех есть. Остаётся лишь внести туда наши имена. Ну, может быть, я ещё устроился бы кочегаром на старый нильский пароход, чтобы заработать себе на скудное пропитание. А куда пойдёт наш боцман-хохол, который только и знает, как заплести огон[34]да что такое козырной туз? Да и объясняется в основном на русском, и то больше при помощи жестов?

— Нужно спасибо нашим молодым матросам Диме и Вадиму сказать, — неожиданно для всех заговорил боцман, — если бы они не спустились в машину со своими пушками, то гостить нам в этой самой Африке до морковкиных заговен.

— Какими пушками? — не понял Дед.

— Да они захотели пугачи свои испытать. Купили на рынке «Беретту» с вальтером, ну и пошли в машину, где народу поменьше, а здесь — такое…

— «Беретта» — хорошая пушка, — промолвил Дед. — Далеко прячешь?

Дима тут же достал из-за пазухи свой пистоль и протянул Деду.

— Так и не успел опробовать, — с сожалением заметил он.

Дед вынул магазин, убедился в наличии патронов, дослал его обратно в рукоять, взвёл верхнюю скобу затвора и спросил с иронией:

— Какие — разрывные?

— Шумовые, — пояснил Дима.

Дед прицелился в верхний решётчатый настил над головой и выстрелил. Из ствола вырвалось короткое пламя. Сразу оглушило и заложило в ушах.

— Вот и опробовали, — заключил он, — впечатляет. С покупкой тебя! Если бы не «Беретта», оказалось бы сейчас это место подводным царством. Так и знайте. Кстати, вот и пробочка под ногами валяется, что выскочила из турбины. Нет худа без добра.

Он поднял с пайол[35] кусок проржавевшей стали.

— Гады! Здесь должна стоять бронзовая пробка, а кто-то засадил железяку, да и резьба не та. Вот она и сгнила от солёной воды. Давай, второй, ищи подходящую пробку. Там в мастерской в нижнем ящике верстака я видел такие, подберёшь по размеру.

Дед поднял на уровень глаз пистолет и с обожанием проговорил:

— Спасибо тебе, «Беретта»!

Потом поцеловал ствол «Беретты» и, отдавая владельцу, добавил:

— Хоть это и не женщина, но береги её. Она у тебя счастливая.

Форс-мажорные обстоятельства

Чтобы живо чувствовать всю дерзость человеческого духа, надобно быть в открытом море, где одна тонкая дощечка, как говорит Виланд, отделяет нас от блаженной смерти…

Н. М. Карамзин, «Остров Борнгольм»

Наш пароход с языческим именем «Тор» шёл без груза из Александрии в небольшой греческий порт Кавала. Это было в начале 90-х, когда в связи с распадом советской империи финансовая неразбериха дошла до своего апогея.

Пароход наш, купленный на какие-то левые деньги и шедший под «дешёвым»[36] флагом Антильских островов, со стороны производил неплохое впечатление, но техническое состояние имел плачевное. Старые опытные механики из Рижского пароходства, нанятые в этот рейс, уже после первого короткого перехода из Риги в Петербург оставили «Тор», и владельцам пришлось нанять первых попавшихся под руку специалистов.

Уходящий с борта стармех на прощание пожал мне руку и сказал по-отечески:

— Держитесь, Сергей Павлович! Достанется вам по первое число. Сами видите, всё сыпется на глазах. В советское время эту посудину или списали, или поставили бы на капремонт. Но раз остаётесь, то скажу честно, уповать здесь можно только на Господа Бога. А поскольку я неверующий большевик, то от греха подальше поеду-ка под бочок к жене. Так оно надёжнее. Чего там трепыхаться на старости лет. Все причитающиеся деньги я уже заработал. А лишних мне не надо. В данном случае поговорка «Овчинка выделки не стоит» оченно к месту.

Его предостережение почему-то легко отскочило от меня. Рейс действительно оказался богатым на всякие каверзы. В Александрии мы с трудом избавились от груза — разносортного листового металла. По всем признакам груз был неликвидный, вытянутый из тьмы тогдашнего российского хаоса. Покупатели, сменяя друг друга, кривили лица, долго раздумывали, но наконец-то один из них избавил нас от неликвидных листов стали. Поэтому в Грецию мы шли с пустыми трюмами.

Переходы в балласте хороши на спокойной воде. Но на волне гребной винт начинает оголяться, из-за чего постоянно возникает сильная вибрация корпуса, поскольку главный двигатель резко набирает обороты. А специальный топливный регулятор не успевает их гасить. Это примерно то же самое, если ехать на автомобиле, постоянно то выжимая газ, то сбрасывая его. Пустое судно при этом содрогается всем корпусом. Поэтому все балластные танки пришлось заполнить водой. Однако и это не спасало ситуацию.

В Эгейское море мы зашли на относительно спокойной воде. Ближе к ночи оставили по правому борту большой протяжённый остров Лесбос, из-за которого вдруг выплыл невероятных размеров бордово-кровавый диск луны, похожий на кровавый глаз Вселенной. Словно сама Вселенная надменно-пристально следила за нашим передвижением по глянцевой поверхности древнего моря. Жуть пробирала от этого взгляда, и холод проникал в сердце, растекаясь по жилам.

С нехорошими предчувствиями я спустился в кают-компанию. Там по телевизору показывали новости из Греции. Север страны захватил неистовый ураган, в лохмотья треплющий прибрежные пальмы, опрокидывающий торговые киоски, атакующий плотными снежными зарядами землю древних аргонавтов. Было понятно, что грядёт нечто сулящее беду.

Наш старпом Валерий предложил капитану зайти в подветренную часть Лесбоса, пока позволяла обстановка. Как всегда перед ураганом, на море возникло напряжённое затишье.

Капитан долго думал, потом долго мычал и наконец сквозь зубы процедил:

— Авось пронесёт…

Ту же самую фразу он произнёс ранее и в Петербурге, когда новоявленный владелец судна требовал ускорить погрузку, чтобы успеть попасть в караван на выход из морского канала. Листы прокатного металла уже покоились на дне трюма. Оставалось только заклинить их, иначе при бортовой качке они разнесут корпус, сместят центр тяжести и вообще перевернут пароход.

Перед самым отходом, стараясь угодить торопливому хозяину, капитан ещё раз взглянул на груз, задумался, помычал и, махнув рукой, изрёк:

— А может, пусть так и лежит? Авось пронесёт…

— Ещё как пронесёт, Борис Иваныч, — подтвердил Валерий, — обдрищетесь, когда борт под крен вот той железякой пробьёт и оверкиль[37] сделаем.

— В караван тогда не успеем, сутки потеряем, — забубнил капитан.

— Я вас не понимаю, Борис Иваныч, вы что, хотите на тот свет экипаж отправить? Учтите, владельцу на всё наплевать. Он страховку получит, а нашими контрактами задницу подотрёт. Вы их читали, когда подписывали? Там сплошная липа. Ни один суд не посчитает их за документ. Короче, я за экипаж не отвечаю, я отвечаю за груз. И пока мы его не закрепим, от причала не отойдём. Это я вам гарантирую. А остальное — дело ваше.

В преддверии урагана уже в Эгейском море Валерий повторил то же самое:

— Смотрите, дело ваше. Я отстоялся бы в закрытой бухте. Судя по силе ветра, ураган должен пройти быстро.

— Да всего-то и остался ночной переход, — возразил капитан, — проскочим, как пить дать.

— Здесь вы принимаете решение, моё дело курс проложить.

По проложенному курсу мы шли до двух ночи. Море к этому времени разошлось не на шутку, и мой предвахтенный сон был зыбок и тревожен. От сильной бортовой качки пришлось перелечь на диван и распереться ногами и головой в переборку. С койки временами просто скидывало.

Когда на короткое время я погрузился в забытьё, дверь в каюту распахнулась.

— Серёга, вставай на… — послышался взволнованный голос стармеха, — труба лопнула!

Похоже, это была уже реальность. Какая труба? И при чём тут я? Но раз будят на… — значит, что-то серьёзное. Вставать на причинное место мне ещё ни разу не приходилось. Поэтому я тут же вскочил на обе ноги, быстро влез в робу и спустился в машинное отделение. То, что я там увидел, напоминало финальную сцену из бессмертной шекспировской трагедии «Отелло». В роли Отелло выступал наш второй механик. Его лицо было покрыто чёрным лоснящимся «гримом» — отработанным машинным маслом. А сам он, лёжа на пайолах, обнимал и душил, как Дездемону, горло толстенной трубы. Выпученные глаза новоиспечённого Отелло с ужасом смотрели на нас.

— Жё-па! — закричал он обречённо с каким-то нарочитым французским прононсом.

Это был крик возопившей души.

— Сейчас масло всё выгонит, и двигун[38] заклинит! Сил моих нет уже держать. Труба, чай, не баба. 80 градусов всё-таки, а не 36 с половиной.

Дед немедленно связался по внутреннему телефону с капитаном и запросил добро на остановку двигателя.

— Какая остановка на… — закричал капитан в трубку. — Нас уже при среднем ходе дрейфом сносит с курса. Не выгребаем. Того и гляди на остров налетим. Здесь их всюду налеплено, как тараканов на холодной сковородке.

— Значитца, так, — ультимативно отрезал стармех, — через две минуты не остановимся — вызывай спасательный буксир, и в ремонт. Оплавим вкладыши, задерём втулки, тогда главный двигун можешь на лом сдавать.

— Какой буксир в такую погоду?! — заорал капитан. — Мы сами в лом превратимся, если хода не будет! Здесь всё море каменными пнями уставлено.

— Опять повторить?! — тоже заорал Дед. — Минута прошла. Масло в системе на нуле.

— Ну тогда молитесь Николе Угоднику, — пробубнил капитан в трубку и поставил главный на «стоп».

Двигатель тут же замолк. И второй механик с осознанием выполненного долга отвалился от своей «Дездемоны».

— Герой, — заключил Дед, — дал машине ещё пять минут подышать. А кому это нужно? Всё равно стопорить. Минута туда, минута сюда, роли не играет. Но за службу благодарю. Обещаю представить к ордену Сутулова, если выберемся из этой передряги.

Второй механик, отирая лицо ветошью, допытывался:

— Чего делать-то будем? В трубе свищ. Варить надо. А система маслом заполнена. Тут и взорваться можно.

— Взорваться не взорвёмся, — возразил Дед, — но если сваривать прямо на месте, полыхнёт точно. Надо снимать. Здесь как раз Y-об-разная развилка, вот эти «штаны» мы сейчас и снимем.

В это время судно развернуло лагом к волне, ветром заложило на левый борт, создав устойчивый крен градусов в тридцать, и понесло по воле волн, как пустую консервную банку.

Довольно быстро мы вытащили дефектный узел, действительно напоминающий штаны водолаза или большую букву Y. В машину спустился капитан.

— Ну что? — произнёс он, держась за колесо реверса главной машины, находясь в каком-то параноидальном состоянии. — Наверху — апокалипсис. Старпом посчитал скорость сноса — через два часа будем на скале. Торчит, сучара, из моря прямо на нашем пути. Не починитесь, можем услышать райские голоса. На всякий случай уже приказал боцману разложить на мостике спасательные костюмы. Но предупреждаю — прыгать в воду нужно намного раньше, если не хотите превратиться в отбивную.

— Борис Иваныч, — тут же отреагировал Дед, — пошёл ты… сам знаешь куда — на мостик, а мы тут сами разберёмся. Правда, если владеешь электросваркой, то оставайся, нам опытный сварщик нужен. А кстати, кто у нас варит? Я в этом деле — ни бум-бум. Володя, а ты? — обратился он ко второму.

— Какой из меня варила? Я механик. Никто ж этому не учил. Раньше на всех судах был штатный сварщик. Забот не знали.

Мы уставились друг на друга.

— Палыч, и ты — тоже? — обречённо воззвал ко мне Дед. — Ты ж электромех. Кому ж, если не тебе? А?

Был у меня один плачевный опыт сварки велосипедной рамы. Тогда я так «зайчиков» нахватался, два дня глаза не мог открыть. С тех пор у меня на сварку аллергия. Но здесь форс-мажор. Никуда не денешься — всё равно варить надо.

— Так, быстро — трубу наверх в мастерскую, — стал я командовать.

Поднявшись палубой выше, включил сварочный аппарат, вытащил защитную маску и электроды. Осмотрев трубу, мы не обнаружили трещины, из которой ещё двадцать минут назад со страшной силой выдавливало масло. Наваждение! Дед принёс четырёхкратную лупу.

— Где сифонило? — обратился он ко второму.

— Вот, в этом месте должно быть, — указал масленым пальцем второй.

Дед пристально вгляделся через лупу в «это место» и произнёс, цокнув языком:

— Есть, собака! Микротрещина! Сразу и не разглядишь. Смотри!

Через лупу я действительно увидел паутинную линию, напоминающую корень женьшеня, и уже было собрался торкать в неё электродом, чтобы начать сварку, как Дед меня остановил:

— Не торопись, генацвале! Во-первых, техника безопасности! Володя, тащи огнетушитель! А во-вторых, надо засверлить концы трещины, чтобы дальше не пошла.

— Ну вы даёте, стахановцы! — возмутился Володя. — Будем тянуть резину — точно не успеем.

— А ты хочешь, чтобы опять зафонтанировало? — оборвал Дед. — Здесь уж надо или делать, или не делать.

В мастерской зазвонил телефон. Скорее всего, капитан.

— Палыч, пойди и скажи, чтобы больше не звонил, — предупредил Дед.

В трубке прозвучал голос старпома:

— Палыч, можешь подняться на пять минут?

— Ты пока засверливай, — обратился я к Деду, — пойду на мостик поднимусь. Валера что-то сказать хочет.

Валера буквально распластался на штурманском столе, пытаясь уточнить наше местоположение на карте. Капитан распёрся между нактоузом[39] и УКВ-рацией, из которой доносился чей-то беспокойный хриплый голос, вещавший на английском с греческим акцентом.

— Уже второй SOS поступил, — процедил капитан. — Только что греческое судно «Анастасия» налетело на камни у острова Скирос. Просит о помощи. Скоро и нам сигналить пора. Что у вас там? Заварили? А то здесь такая чехарда, чертям тошно.

На палубе ходового мостика я увидел разложенные в ряд ярко-оранжевые спасательные костюмы.

— Посчитай костюмы, — предложил Валера.

— А чего мне их считать? — удивился я.

— Нет, ты посчитай, посчитай!

Я посчитал — десять костюмов. Как с куста.

— А экипажа у нас сколько?

— Двенадцать…

— Чувствуешь разницу?

— Я не понял. А где же ещё два костюма?

— Вот и я об этом! У этого долдона, — он показал на притулившегося в углу ходового мостика капитана, — спрашиваю о том же, а он ни бе, ни ме, ни кукареку. Говорит, столько было. Видно, новый хозяин решил сэкономить на двух душах. И знаешь, сколько стоит у него живая душа? 120 долларов. Ровно столько стоит спасательный костюм.

— Так что, теперь будем жребий тянуть? Кому достанется, а кому нет?

— Какой жребий?! Капитан покидает судно последним, а на последних костюмов, извините, в данной ситуации не предусмотрено. Я здесь второй по должности, потому тоже остаюсь без «пиджачка». Нужно было ещё в Петрограде брать хозяина за горло и требовать по полной. Я доверился кэпу, а он, видно, за место держался. Парню за шестьдесят уже — немолодой. Не обнародовал тему.

— Типа — авось пронесёт? А нам теперь расхлёбывать.

— Считай, наша жизнь в ваших руках. Успеете за четыре часа управиться — костюмчики, может быть, вообще не понадобятся. По моим расчётам, мы ровно через четыре с половиной часа окажемся вот на этой скале, — и Валера ткнул иглой циркуля в ту точку, на которой мы должны споткнуться.

— Капитан обозначил два часа.

— Это я малость подкрутил, чтоб пострашнее было. Ситуация патовая. Успеете? — с надеждой спросил Валера.

— Одному Богу известно. Молись на всякий случай Николе. У тебя иконка его как раз над столом висит.

Валера перекрестился.

— Ну, с Богом, Палыч! Будем на Него уповать. — И, уткнувшись в карту, добавил вполголоса: — Спаси и сохрани…

Я взглянул в иллюминатор, и мне представилась картина, достойная кисти Айвазовского. Но, увы, рядом его не было. Наше небольшое судно лежало почти на борту, на подводной части хорошо просматривались большие лишайные пятна мелкого ракушечника, разбавленные красными разводьями корабельного сурика. Волны свободно перекатывались через корпус, разбиваясь о кормовую надстройку и пытаясь выдавить единственную дверь на правом крыле ходового мостика, отгораживающую нас от натиска стихии.

Тонкий лунный глянец местами лежал на поверхности взбудораженного, всклокоченного и всхлипывающего чудовища с простым названием — море. Приподнятая носовая часть с торчащей из неё грузовой мачтой выписывала особо сложные кульбиты, напоминающие знак бесконечности. В крайнем угловом иллюминаторе ходового мостика в зелёном свечении круглого экрана локатора маячило озабоченное лицо капитана. Судно лежало в глубоком дрейфе, влекомое неистовым ветром и течением. Оно казалось идущим на эшафот, подгоняемое, как тычками в спину, плотными валами понта Эгейского. Вспомнились слова из рекламного проспекта, виденного накануне:

ОТДЫХАЙТЕ НА БЕРЕГУ ЭГЕЙСКОГО МОРЯ

Оторвавшись от «картины Айвазовского», я пулей скатился в мастерскую, где зажатая в тисках злосчастная труба уже полностью была готова к сварке. Рядом стоял огнетушитель, сварочный аппарат гудел, Дед, высунув язык, мелом обозначил все извивы микротрещины, и я с размаху ткнул в неё электродом. Посыпались искры. Я точно знал, что нужно было создать устойчивую электрическую дугу. Но спонтанная качка не давала сделать этого, и дуга прерывалась. Чтобы создать искру, приходилось стучать электродом по трубе. В результате я прожёг в ней сначала одну дырку, потом другую.

Дед, наблюдая за процессом, промолвил миролюбиво:

— Ничего, Палыч, это бывает. Надо приспособить руку и немного снизить ток. Всё равно, — добавил он, — больше варить некому.

— Тогда так, Дед, держи меня за талию, а сам упрись сзади ногой в щит. Нужна хотя бы относительная устойчивость. Рука мандражирует от страха, а здесь ещё этот крен пополам с качкой. Давай!

Хорошо, что Дед быстро соображал. Он сгрёб меня в охапку и, крепко охватив сзади сомкнутыми в замок руками, крикнул в ухо:

— Вари, чертяка! Москва за нами!

И что удивительно — сварка пошла. Рука стала увереннее. Я умудрялся приспособиться ко всем навалам корпуса судна, то ослабляя нажим на электрод, то подводя его к уходящей от меня трубе. В итоге что-то получилось.

— Этого мало, — сказал Дед. — Полной уверенности в надёжности шва у меня нет. Давление в трубе ого-го, может опять порвать. Нужно ещё сюда «дублир» наложить.

Для этого он приготовил заплату в виде разогнутой им стальной трубки и наложил её на проблемный участок.

— Давай, обваривай теперь по кромке, это уже будет гарант, — заключил Дед.

Здесь я уже не сплоховал. Обварил «дублир», как надо. Опыт приходил быстро.

— Профи! — заключил Дед. — Что скажешь, Отелло? — обратился он ко второму.

В это время появился капитан. В руке он держал три прозрачных полиэтиленовых пакета. Вид у него был сосредоточенно-насупленный.

Остановившись в дверном проёме, он протянул пакеты и сказал:

— Здесь ваши документы. На случай эвакуации.

Пакеты были стянуты пропиленовым шпагатом с широкими петлями на узлах.

— Повесите себе на шею, — добавил капитан.

Дед повернул голову и безнадёжно махнул рукой:

— Иди! Не до тебя сейчас. Повеситься мы всегда успеем.

Виновато потоптавшись, капитан удалился.

Подойдя к телефону, я позвонил на мостик:

— Валера, сколько у нас времени осталось?

— Времени в обрез. Пока нам везёт. Появилось какое-то обводное течение, которое относит нас от скалы. Если оно не изменится, то уже через час-полтора вынесет к отвесной каменной гряде большого острова.

— А ты не торопишь? Может, в загашнике больше времени осталось?

— На этот раз точно. Мимо острова никак не проскочим. Южнее терпит бедствие «Анастасия». Греки уже послали туда спасатель из Салоников. Если не заведёмся, то нам-он тоже не помешает. Или заведёмся? Что у вас там?

— Осталось поставить трубу на место, заполнить систему маслом, и можно заводиться.

Наконец второй, затянув последний стягивающий болт и лёжа ничком на пайолах, произнёс:

— Финита ля комедия! Заполняй теперь маслом, и поехали. Сколько времени прошло?

— Четыре часа, — отозвался Дед.

— Так что, мы уже на скале сидим?

— Вроде пронесло. А то моя мама не перенесла бы потери сына. Я имею в виду себя, — и он постучал кулаком в грудь. — Но мы все были на высоте. Только Палыч мандражировал излишне, электродом в шов не попадал. Но потом, слава Богу, пришёл в себя.

Говорить об окончательном спасении было ещё рано. Неизвестно, выдержит ли давление масла наложенная на трубу заплата.

Уже показался остров, на который нас несло с неудержимой силой.

Подготовив двигатель к пуску, Дед крутанул пусковое колесо.

С первого раза двигатель не запустился.

— Господи, зацепи! — машинально произнёс я. И как ни странно, со второй попытки зацепило. Двигатель, глотнув топлива, устойчиво заработал на малых оборотах.

Раздался звонок капитана:

— Кажись, есть ход! Но на малых на волну не встанем. Когда средний дать можно?

— Вот так бы всегда спрашивал! А то — отцы-командиры! Мнят себя небожителями. А в пароходе главное что? Машина! И её обслуга. А остальное всё — придаток.

Дед подставил трубку под стучащий на малых оборотах главный и нравоучительно сказал:

— Слышишь пульс? Вот таким макаром будем идти минут десять.

— Десять минут?! — послышалось в трубке. — Тогда, может, и ход уже не потребуется! До острова рукой подать! Сплошная каменная гряда!

— Палыч, — обратился ко мне Дед, — сходи наверх, выясни обстановку.

Я выбрался на ходовой мостик и увидел картину Эгейского моря, освещённую восходящим солнцем и умытую крепким северо-восточным ветром. Судно, проваливаясь в глубокие водяные ложбины и утробно рыча ожившим, наконец, двигателем, медленно шло вдоль катящихся морских валов к возникшей по левому борту каменной стене острова Пелагос.

— До острова полторы мили[40], — сообщил Валера.

— А кажется, совсем рядом, — поделился я. — Думаю, минут эдак через десять можно увеличивать ход.

Через десять минут двигатель заурчал веселее. Мы постепенно разворачивались носом на ветер. Скалистая гряда медленно удалялась, а шторм буквально на глазах терял свою силу. Волны начали сглаживаться, ветер потеплел и стал как-то добрее. Никола Угодник явно проявил к нам благоволение.

Дед поднялся на мостик. Боцман Толян в это время молча убирал спасательные костюмы.

— Ну что, ковыляем помалёху, — констатировал Дед. — А костюмчики славненькие. Борис Иваныч, — обратился он к кэпу, — говорят, на тебя размер не нашёлся? А? Так придём в порт — обратись к портному, он тебе надставит, где надо.

— Да ладно, — отмахивался кэп, — костюмы больше для проформы. Я бы ещё поборолся…

— Это каким же образом? — поинтересовался Дед.

— Якорями. Под островом отдал бы оба якоря. Там глубины позволяют зацепиться.

— Глубины-то позволяют, — заметил наш старпом, — да грунт каменистый, цепляться не за что.

— Но скорость бы я погасил? — сам себя спросил капитан и тут же ответил: — Погасил! Цепь бы до жвака-галса[41] вытравил, тормознулись бы точно.

— Ядрёный ты мужик, сам как жвака-галс смотришься, — заметил Дед, — такого за рупь двадцать не купишь.

Капитан задрал высоко голову и оттянул нижнюю губу.

Обернувшись к Деду, Валера спросил:

— Ну как, Дедушка, до Кавалы дочапаем?

— Как Бог распорядится. Думаю, дойдём.

Наступил предутренний час. Моя вахта на этом закончилась. В каюте кока зачем-то собрались матросы с боцманом. Заглянув на огонёк, увидел на столе бутылку с зелёным ликёром «Шартрез».

— Что отмечаете, архаровцы?

— Вот, у Петериса день рождения, — указал боцман на кока.

— Тогда считай, что второй.

— Чего «второй»? — не понял кок.

— Второй день рождения, — пояснил я. — Полчаса назад могли бы оказаться в царстве Нептуна.

— Шутишь? — хором отозвалась компания.

— Как это, в царстве?.. — удивился Вадим, матрос-рулевой.

— А вот так, — с ходу объяснил вошедший в каюту Дед. — Ещё немного — и размазало бы нас вот по этой скале.

Все уставились в иллюминатор, за которым проходила каменная гряда острова.

— А с чего это? — пожал плечами Вадим.

— А с того. Мы почти два часа без хода были. Не учуяли?

— Не, тихо было. Качало только сильно. Но всё равно спал без задних ног.

— А что, боцман ничего вам не рассказал?

— Не успел… — виновато отозвался боцман, держа в мощном кулаке стопку с зелёным «Шартрезом».

— Тогда наливай! — скомандовал Дед. — Скажите спасибо электромеху. Был у нас ночью в роли сварщика. Трубу латал. Не сварил бы — труба дело.

Кок встрепенулся и ударил себя в грудь:

— Так я ж профессиональный сварщик! Десять лет на судоремонте проработал. Варю любые швы.

— Ёкарный бабай! Кто бы мог подумать, что кок кроме щей да каш ещё и железо варит! Но дело, пусть и не своё, мы сделали. А дальше — как Бог даст.

Авось и пронесёт.

Пираты Гвинейского залива

Велик Гвинейский залив, и пиратов в нём немало

Гвинейский залив, протянувшийся от Сенегала на севере до Анголы на юге, является на текущий момент наиболее опасной зоной Мирового океана из-за угрозы со стороны пиратов. По данным экспертов, пиратство в Гвинейском заливе — это целая индустрия, и разбойники получают доход за счёт продажи оружия, контрабанды нефти и выкупов за похищенных людей. В этой зоне орудуют по меньшей мере 11 вооружённых группировок.

Событие, описанное ниже, взято из аудиозаписи, которая ходит среди моряков. Как я ни пытался выяснить, кто автор или каким образом была сделана запись, так ничего и не выяснил. Предположительно, это был разговор по телефону уже после всего случившегося или голосовой файл на WhatsApp — свежие воспоминания по горячим следам. Имена в тексте подлинные. Как старый моряк, я не мог пройти мимо этого факта, поскольку подробности современных пиратских атак никем ещё не описывались. А здесь — из первых уст. Считаю это находкой. Никто и никогда так откровенно не расскажет вам про современных пиратов, как сами участники событий.

— Олег, привет!

Второго числа в десять вечера подлетела к нам их лодка banan-boat. Местная. В ней было человек десять, все с автоматами. Рома Дмитриев стоял на ходовой вахте. Он, как всё это увидел, сразу general alarm[42] включил. Ну и — драпу. Закрылся в гальюне на офицерской палубе. Там решил отсидеться. А оператор в каюту убежал. В «цитадель»[43] уже поздно.

Автоматчики, как к борту подошли, сразу начали стрельбу беспорядочную. Скорее для устрашения. Стреляли минут тридцать без остановки. Или мне так показалось со страху, что тридцать. Патронов не жалели.

Я в каюте был, не спал ещё, услышал стрельбу, прижух. Короче, не знал, что делать. Рома Дмитриев сейчас там — на передовой. Он же кум мой, дочку мою крестил. За него думки пошли. Где-то минут через пять побежал на мостик. На мосту — никого. Через минуту влетел пират. Я драпу — вниз по трапу. Пробегая по офицерской палубе, увидел в мессруме[44] двух охранников. Я — к ним. Говорю, пираты на офицерской палубе — давай… Они мне, типа, ложись на пол и лежи тихо. Потом что-то между собой начали лялякать. Они ж чёрные все — что пираты, что охранники. Свет уже нигде не горит, только аварийный. А в полутьме не разберёшь, где разбойник, где охранник.

Один охранник вышел на палубу — и сразу стрельба. Через пару минут в салон забежали два пирата, стволы дымятся. Мой охранник даже не успел автомат поднять (где их учили?). Завязалась между ними драка. Но всё-таки охранник успел выстрелить. Его Матисом звали, а второй, что постарше, Джон, он там где-то на палубе шуровал, только очереди слышны были. Так вот, этот Матис прострелил одному пирату ступню. И они его тут же расстреляли. Сделали из него дуршлаг. Пираты не прощают любых выпадов в их сторону.

Меня же за шкирку и — на мостик. Говорят, мол, выводи пароход на мель. Или я не так их понял. Что у них в голове? Совсем безбашенные: стрельнули мне для острастки над головой пару раз очередью. Я быстренько прикинул, сердце озябло и ноги задрожали. Делать нечего: машины — на полный вперёд. Посадил пароход на мель быстро, и минут пятнадцать ещё симулировал, что, мол, пытаюсь ехать. Авторулевой сразу накрылся после их стрельб. Видать, пуля в рулевую колонку попала. Мы ведь всё время на авторулевом «рыли».

Короче, загнал пароход на мель так, что, захочешь съехать, не съедешь. Движки на полную поставил, они так никогда не работали. Думал — сгорят. Хорошо, что грунт в заливе мягкий попался, корпус не продырявили.

Пираты ещё поугрожали, пару раз стукнули для острастки. Поняли, что теперь ни взад ни вперёд. Похоже, я действительно сделал что-то не так. Говорят, давай иди, спускай шлюпку — rescue boat[45]. У нас всего-то два спасательных надувных плота было и дежурная шлюпка.

Понятно, не плоты же на воду скидывать. Я в шлюпку залез, движок запустить не смог, там всё сплошь гидравлика. Поди разберись, механик нужен. Обрисовал им ситуацию, мол, без механика ничего не сделать. Говорят: иди за механиком!

Русского механика трогать не стал, пошёл к индусу. Он третьим числился. Стучу в каюту, никто не открывает. Боится. А здесь этот, с простреленной ступнёй, объявился и давай мне по ногам пулять. Видать, в шоке ещё был. Одна пуля по касательной прошла по левой икре. Другие рикошетом стали от палубы отскакивать, и нахерачило мне в обе голени металлической стружки по полной программе.

Стал опять стучать к механику индусу. Тот не открывает. Пират орёт: «Убивать буду! Ай килл ю! Ай килл ю!» Рома Дмитриев не выдержал — вышел из своего убежища.

Начали вдвоём уговаривать индуса выйти. Тот ни в какую. Стали подбирать ключи от двери, чтобы открыть. А у него ключ изнутри вставлен — хрен откроешь. Пират стал в дверь прикладом стучать, ломиться, что-то орать нечеловеческим голосом. Собрался уж было стрелять. Но тут индус вышел. Со страху, наверное. Весь бледный, на роже лица нет.

Но движок на лодке запустил. Нас — туда, мордой в пол. Два ствола у них своих было, четыре у охранников забрали. Покончили с ними при перестрелке. Обойм к автоматам штук семь-восемь. Все скрученные изолентами по две-три.

Пираты были в панике: из них троих охрана ещё в лодке положила, когда они к борту подходили. Остальные разбежались кто куда. Свалили на второй лодке, что ли? А эти покрепче оказались, на борт вскарабкались, как обезьяны. Наших четверых охранников вместе с Матисом сразу завалили в горячке. Два оставшихся охранника, видя, что дело швах, спрятались где-то. Искать их — только время тратить.

Лодка наша в готовности: двигун работает исправно. Спустили её на воду. И попёр в панике этот баран, абориген хренов, видать старший у них, на юг — в открытый океан. Говорить им что-то бесполезно, заведены были до предела. Наркотиков накурились, может, юг с севером перепутали. Лежим, не рыпаемся. Только боковым зрением сечём ситуацию, всё равно ничего не поправить. Часа четыре он «поливал» на юг, пока топливо не закончилось. Стемнело. Огней с берега уже не видать. Заехали далеко, хрен знает куда. А к утру шторм подошёл: волна метра два-три. Хорошо, лодка нормальная была. Недаром «рискью бот» — поисково-спасательная.

Посадили нас на вёсла. Шесть суток в такую погоду гребли под дулом автомата. Были в лодке плавучий якорь и магнитный компас. Взяли по компасу на север-северо-восток. На Нигерию. Херачили по очереди: мы гребли, негры гребли. Поняли, что одним нам не справиться, сгинем все. И так — шесть суток. В шлюпке отсутствовала положенная питьевая вода и сухой паёк. Старый энзэ был просрочен, его якобы выкинули, а новый ещё не успели заложить. Кто-то, видно, этот неприкосновенный запас оприходовал ещё до нас.

Вот так, без воды, без еды, шесть суток. На одном стрессе. Без него бы не выжили. Это, конечно, что-то: океан, Гвинейский залив, восход-заход, днём солнце шпарит нещадно, волна в борт херачит, как молотом… А мы всё гребём и гребём. Откуда силы? Всё вспоминал Федю Конюхова. Как он один на гребной лодке — через Тихий океан. Это стимулировало. Пример для нас спасительный.

Короче, шесть дней мы так гребли, к вечеру догребли до буровой. Рядом на якорях супертанкер стоял метров под триста в длину. Trinity spirit — «Святая Троица». Порт приписки — Монровия. Я ещё про себя молитву вспомнил — «Пресвятая Троица, спаси нас!»

Подошли. Начали орать. Объяснили, что заблудились, дайте воды и пожрать. Нам скинули еды, воды. Этих двух придурков представили охраной. Скажи правду, так тут же в расход и пустят. Стволы они, правда, спрятали под брезентом, чтоб на танкере никого не пугать. Но нас предупредили: «Чуть что, начнём палить».

Жажда предельная. Попили воды. Еду пока в сторону отложили. В районе танкера оказался рыбак с девятилетним сыном, сети проверял. Согласился помочь — дотащить до ближайшего берега. Только отъехали — танкер ещё в дымке маячил — эти придурки пушки свои подоставали и начали кричать фишермену[46], мол, правь туда-то и туда-то. А он: нет топлива. Долго ругались между собой. Фишермен стойким оказался.

Тогда взяли у него телефон и стали звонить в свою деревню. Деревня их вроде Крик называется. На Рамос Ривер. Так я понял из разговора.

Снова поехали непонятно куда. Нас опять мордами вниз положили. Кто-то лодку на буксир взял. Ехали так недолго. Кинули якорь возле джунглей. Рядом деревня какая-то. Уже потом нам сказали, что были мы недалеко от Лагоса, где на внешнем рейде и стоял Trinity spirit. Якорь держал плохо: дрейфовало нас по ветру не хило.

Один из пиратов, который по всем признакам главный, сказал, что поедет за моторной лодкой. Напарнику приказал нас охранять. Мы же живой товар, ценность. За нас можно большие бабки запросить. Только он уехал, минут через 15–20 гудят моторы — военные подлетают. То ли на танкере заподозрили у нас неладное, то ли наш «дженерал аларм» сработал. Вот вояки и подсуетились, зашустрили. Стали жёстко пулять в нашу сторону. В основном поверх голов. Мы-то в лодке лежали, а пират весь на виду. Вояки стали его запугивать. А он: я же фишермен! вы чо творите? белены объелись?

Провоцировали его, провоцировали, постреляли и отъехали в итоге.

Минут через 5-10 подлетело ещё две лодки, уже с пулемётами, и давай стрелять, шугать его — этого якобы фишермена. Наверное, не поверили его легенде. Накрывали очередями, пока он наконец не закричал, чтобы пошли все в задницу, мол, это его бизнес и неча им соваться туда, куда не просят. В итоге как стал поливать в их сторону из своих автоматов! Патронов много. Дуло красное, дымится, магазинов 4–5 извёл.

Они в ответку тоже отстреливались, но почему-то не в него, а так — поверху. А «наш» вошёл в раж: всё стреляет и стреляет по ним на полном серьёзе. Только гильзы бьют по ногам. Картина, я вам доложу, не для слабонервных. Короче, война конкретная. Такое и в кино не увидишь. В итоге военные отступили. Тогда наш пират быстро выбрал якорь, взял весло и догрёб до берега, там всего-то метров двадцать-тридцать было. На берегу он завернул пушки убитых охранников в брезент и приказал нести всё это в джунгли. Дальше в лес — больше дров.

— Гоу в джунгли, — всё время повторял он.

Позицию в джунглях меняли каждые минут пять-десять. Такова, наверное, была тактика. А уж стратегия вообще непонятная. Наш чёрный собрат спец был ещё тот… Адреналина — куча! Нас шатает, мы падаем. Да ещё с этим брезентовым сидором со стволами. И всё это в ночи, на ощупь. Погреби шесть суток на вёслах, вообще ляжешь не встанешь. А здесь ещё одно испытание. Но всё на стрессе, силы сами откуда-то берутся. Ведь помирать неохотца. Был бы боекомплект, хотя бы один рожок, мы бы этого парня сами уложили в подходящий момент. Он тоже, гад, подустал крепко. Но всё бежит и бежит да нас погоняет. Потом вдруг: go sleeping — спать, мол. Иначе, видит, свалимся. Спим… через две минуты — stand up! Гоу! Вставай! Вперёд! И так мы точек десять сменили. Выспаться, конечно, не удалось. Двигались каким-то противолодочным зигзагом. Мы — в полном ауте. На последней точке он нас бросил, но предупредил, чтобы лежали и не рыпались, если что — убьёт. Пойду, говорит, достану лодку, будем сваливать отсюда…

Нелегка судьба пирата! И только он ушёл, тут и началась самая что ни на есть война. Вообще — сплошной трэш. Типа их войсковой спецоперации: кругом пальба, мочилово конкретное. Пират наш, похоже, сбежал по-настоящему.

Мы в джунглях были от берега метрах в шестидесяти-восьмидесяти. Подлетели военные катера, моторы гудят. И как стали по этим джунглям, где мы засели, полосовать из всех своих калибров! Стригли под ноль. Я такого в жизни не испытывал. Сам из Дагестана, но чтоб так — первый раз. Со страха обдристаться можно, да нечем. Шесть суток во рту ни маковой росинки.

Пули летели стаями: и разрывные, и трассирующие — просто жесть. Косили всё подчистую. Там тебе и пулемёты, и автоматы, и гранаты, и ещё чего-то редкими залпами ухало, но по-серьёзному — аж в ушах закладывало. Вовремя слинял наш вожатый. Будто предчувствовал. Кто дал на нас наводку, можно только догадываться. А нам и ответить-то нечем, зарылись в почву и носа не кажем. Чо делать, не знаем: в атаку идти или линять куда-нибудь? Не те, так эти пришьют за милую душу. И фамилии не спросят.

Через два часа всё затихло. До четырёх тридцати пролежали не шелохнувшись. Прижухли малость. Думали, сейчас зачистка начнётся по всем правилам военного искусства. Светать стало. Тишина. Даже непривычно.

Рома Дмитриев посмотрел на часы:

— Валить отсюда надо, пока они десант не высадили.

Решили ползти, попробовать выбраться. И вот, как пехотинцы, на локтях да на коленках — полтора километра по джунглям. Выползли к какой-то рыбацкой деревеньке. Попросили помощи. Те начали торговаться: запросили десять миллионов евров. Аппетиты не хилые. Да и цифири они плохо знают, думают, наверное, что миллион — это на базар два раза сходить. Мы наобещали, что контора заплатит и больше, лишь бы провели в ту деревню, где есть власти.

Одна пара, муж с женой, решилась нас проводить: он впереди, она сзади, фонарь мне в руки дала. Я расчувствовался — подарил ей кольцо своё золотое обручальное. Если продать, то на базар ихний можно год ходить. Голодным не останешься.

Привели нас к какому-то причалу. Сели в лодку, поехали. Плыли минут пятнадцать. Вдруг — катера! Моторы ревут. Налетели, как саранча. Наши провожатые — руки вверх.

Рома и говорит:

— Ну, капецо капитано! Либо пираты, тогда сливай воду, либо военные нас за пиратов принимают. Тоже не лучший вариант.

Пришлось руки поднять на всякий случай.

Присмотрелись — оказалось, военные. В форме. Типа — спасены.

Сначала попёрли нас на одну военную базу. «Джерри Нэви» вроде называется. Потом на другую. Журналистов к нам не пускали. Давали интервью сами вояки, что, типа, они спасли, без них бы вообще труба дело. Отвечали только на удобные вопросы. Никто, правда, не верил, что мы шесть суток были в открытом море без воды, без еды. Это ж можно в Книгу рекордов Гиннеса заносить. Да кому это надо?

Рома, как ведающий медициной, говорил, что ещё бы сутки, и — хана почкам. А потом и всему остальному. Но выжили, выгребли. В принципе мы сами натолкнулись на этих военных. А не они на нас.

На базе вдруг встретили Матиса, охранника с нашего парохода.

— Ба! Да тебя ж убили! На моих глазах. Воскрес, что ли? — спрашиваю.

Лыбится. Показывает на свой бронежилет.

— Все пули здесь, — говорит, — одна только в ноге застряла.

Роме, как эскулапу по совместительству, пришлось выковыривать эту пулю ножом.

Хорошо, спирт у этих вояк был, чтобы рану продезинфицировать.

Собрали там наших горе-охранников в кучу. На пароходе оставалось-™ человека два-три — те, кто попрятались. А здесь — с десяток. Наверное, вместе с драпанувшими пиратами прихватили. А поди различи, кто из них кто — все на одно лицо. Шарада, кроссворд. Стоят на коленях, молятся, воют, орут и плачут — страшно смотреть. Какому богу молятся, непонятно. Часто повторяли «мама». Наверное, маме и молились, типа «мама, роди меня обратно». Если определят, что пират, сливай воду. Хотя у них там не разберёшь, кто кого крышует и кто кому «капусту» шинкует.

Потом передали нас конторским властям. Те после допросов отправили с сопровождением в Порт-Харкорт. Так прошло ещё двое суток. Потом — вылет на Лагос.

В Лагосе ещё пару дней в гостинице. Там в прямом смысле накололи нас по полной программе: прививки от малярии, жёлтой лихорадки и ещё от чего-то. Инъекций 10–12 точно сделали. Таблеток кучу высыпали для профилактики.

По деньгам пока ничего не известно: будет компенсация за моральный и физический ущерб или нет. Мелочёвку, правда, дали за телефон и утрату вещей.

По нигерийским новостям всё это выглядело как масштабная спецоперация: вертолёты, куча катеров, спецназ и прочее. Якобы выкуп за кого-то заплатили. За кого — непонятно. У них там своя бухгалтерия.

Такие вот пироги с капустой. Прилетели домой 12-го. Получается, на все наши приключения и мытарства ушло ровно 10 дней. А казалось — полжизни.

Понял я только, что незавидная доля у этих чёрных пиратов. Даже где-то жаль их. Взять хотя бы ту же Нигерию. Работы нет никакой. Только рыбный промысел, чтоб с голоду не помереть. Выкупы, правда, за заложников берут бешеные. Но это можно понять. Чтоб на оставшуюся жизнь хватило: заложники тоже не каждый день. Такой бизнес.

Постараюсь больше в Гвинейский залив — ни ногой. Но это от меня не зависит.

Охота на медведя близ Певека

I

Происходило всё это в разухабистое и, я бы сказал, вольготное брежневское время. Работал я в одном НИИ геологии, и поехать куда-нибудь в командировку для проветривания мозгов за счёт института считалось делом плёвым. Правда, командировки большей частью практиковались в северные районы. Например, в тундру — в край вечной мерзлоты. Летом и осенью те места особенно интересны: богаты всяким зверьём, ягодой и грибами. Для любителей природы — услада и отдохновение.

Институт наш имел в тех местах большие интересы по части изучения древних русел давно исчезнувших рек. Грешным делом, я собирал там кой-какой материал для будущей диссертации. В итоге так её и не защитил. Затянул, замусолил, а тут и перестройка горбачёвская подкатила, и всё пошло прахом. Не то что моя тема — институт оказался ненужным. Кому сейчас нужны донные отложения древних русел? Они дивидендов не приносят. На них хлеб насущный не купишь.

В те весёлые исторические времена пристроился я к группе наших геологов, которые отправлялись самолётом в Певек. Выписал себе командировку, обосновав причину, цель и задачу. Начальник отдела подписал не глядя. И вот я на Крайнем Севере. Попробуй за свои кровные попади туда — годовой зарплаты не хватит. А тут государство тебе и командировочные, и северные, и полевые, и харчевые — всё оплачивает. Я уж не говорю про дорогу и проживание в гостинице. Лафа! При достаточно скромном образе жизни всегда излишек оставался, даже если на водке не экономить. Правда, там больше спиртом пробавляются. По шесть рублей бутылка. Мы этим спиртом затарились и на следующий же день вылетели с коллегами вертолётом к лагерю. Там за четыреста километров наша геологическая партия работала.

Первую бутылку мы ещё в вертолёте пригубили. Благо закуска мировая была: сало, чеснок и солёные огурцы. Лучше и придумать трудно под спирт. Однако спирт тоже уметь пить надо. Заглотишь без подготовки, — считай, ожог пищевода. Хорошо, вертолётчики предупредили.

— Первый раз, небось, местное «шило» глотаете? — спросил подошедший к нам бортмеханик.

— Первый, — признались мы, — чего скрывать.

— Тогда наливай, покажу, как надо. — И вытащил из широченных кожаных штанов замусоленный гранёный стакан, жёлтым ногтем указав, до какого уровня лить. Уровень оказался чуть больше половины.

— На один глоток, — пояснил он. — Однако ж, у каждого он свой, на меня не равняйтесь. Командир наш, к примеру, полный наливает, но зато без повторов.

Отмерили мы механику на «глоток с повтором» и не заметили среди застолья, как подлетать к месту стали.

— А вот и база ваша уже видна, — сообщил абсолютно трезвый бортмеханик, указывая жёлтым ногтем куда-то в иллюминатор.

Посмотрел я в том направлении, чтобы обстановку оценить, — мать моя родная, солнце в закат клонится, пейзаж достойный Рериха: море, горы, холмы — всё в ультрамарине. Тени от гор и холмов чёрные, закат за редкими облаками горящей киноварью размазан широко и густеет прямо на глазах.

— Да, теперь понятно, откуда Николай Константинович брал вдохновение, — заметил я.

— Кто из вас Николаем Константиновичем будет? — с пристрастием спросил бортмеханик.

— Среди нас не только Константинычей, — признался радиофизик, — но даже Николаев не сыщешь.

— Так! — с укоризной посмотрел на меня бортмеханик. — Это у него от вибрации. Галлюциногенное состояние. Такое бывает. Всколохматило малость от полёта. Щас сядем, всё как рукой снимет.

— Да нет же! — стал возражать я, указав рукой на открывшуюся за бортом картину. — Смотрите сами! Истинный Рерих!

Все прильнули к стёклам.

— Не знаю, кого ты там имеешь в виду, — плюща нос об кругляк иллюминатора, недоумевал бортмеханик, — но Ваську Чооду вижу точно.

Как я ни вглядывался, никакого Васьки не заметил. Наверное, у бортмеханика зрение было орлиное.

Базовый лагерь раскинулся на зелёном пятачке меж пологих сопок. Ми-8, не выключая двигателей, выгрузил нашу группу с пожитками. Бортмеханик скинул с трапа два больших фанерных ящика с макаронами и осторожно передал завхозу Ваське Чооду ящик спирта. Достав свою старенькую «Смену» — фотоаппарат на все случаи жизни, я попросил всех сгруппироваться около трапа вертолёта. Ветровые струи от работающего винта прижимали к земле и трепали одежду. Бортмеханик показывал на часы — время в обрез, темнеет.

Я подошёл к нему и прокричал на ухо:

— Куда фотографию присылать?!

— Спасибо, конечно, за сервис! — прокричал он. — Но искать меня бесполезно. Мы нынче здесь, завтра там. В октябре вот в Антарктиду собираемся.

— На вертолёте, что ли?

— На судне, а вертолёт с собой берём. Такие дела!

Начальник базы встретил нас по-деловому — распределил моих коллег по палаткам, а меня направил в полевой отряд, находившийся в десяти километрах отсюда.

— Даю тебе нашу сотрудницу в попутчики. Здесь недалече. Однако одну посылать её боязно.

— А чего так? — поинтересовался я.

— Ну, всяко может случиться. Заблудится человек или, не дай Бог, с медведем повстречается. А вместе — всё веселей будет.

— А чего ж весёлого? Местности я тоже не знаю, десять километров — путь неблизкий. А ежели медведь попадётся, что я с ним сделаю? Ружья нет. Да и зрение у меня того. Пока разгляжу, он нас и ухайдакает.

— Не боись! Главное, с направления не сбиться.

— А что у нас будет? Карта, компас?

— Какой ещё компас? Вот, смотри, я рукой тебе сейчас покажу, и ты так прямо, никуда не сворачивая, иди. Компас. Ты у нас кто? Подсобник, а не пароход дальнего плавания. Миклухо-Маклай без всякого компаса забрёл туда, куда Макар телят не гонял. А то компас, карта. Здесь всё намного проще. Главное, мозги особенно не напрягать. Сказали — делай. Придёшь на место, дадут тебе штыковую лопату, и будешь копать до вечной мерзлоты. Да не боись, она у нас тут рядом.

— А что, вертолётом не могли добросить?

— У них график, каждая минута расписана. — И тут же крикнул: — Мария Сергеевна! Поди-ка сюда, здесь провожатого тебе с неба сбросили.

Из ближайшей палатки вышла женщина с хорошим крестьянским лицом. Экипирована она была по здешней моде: ватник и ватные штаны, заправленные в высокие, до колен, резиновые сапоги, слегка диссонировали с цветастым платком, покрывавшим голову.

«Да, с такой не загуляешь, — подумал я, — но это даже и к лучшему. Не нужно будет в пути выкаблучиваться. Такую можно смело хоть куда и одну посылать».

— Мария Сергеевна, тебе тут провожатый объявился, с вертолётом прибыл. Прямо сейчас и собирайтесь. Вот по этой лощинке между сопками и топайте по прямой. — И он вторично прочертил рукой воображаемую линию.

А я про себя усмехнулся: «Если по прямой, да ещё в сумерки, то никогда не дойти. Вся надежда на эту Машу с Уралмаша. У неё сапоги новые, нерастоптанные. Курс должна держать точно, без отклонения».

Уловив мою насмешку и по-собачьи ко мне принюхиваясь, начальник отложил наш поход до утра.

Утром после завтрака мы и вышли. Идти было легко и мягко. Ступали то по мху, то по ягелю, то по вереску. Мария Сергеевна впереди — путь прокладывала, а я след в след за нею. Её цветастый платок всё время маячил передо мной, внося разнообразие в неизменный серо-зелёный фон окружающих нас сопок. Так мы часа за два и дошли без приключений до полевого лагеря.

Лагерь располагался на краю тундровой полосы, за которой шёл протяжённый галечный пляж бухты Восточно-Сибирского моря. Здравствуй, великий Ледовитый океан!

Много ли людей на земле видели этот далёкий от цивилизации край? В первую очередь бросается в глаза чистота и первозданность, которые воспринимаются всем существом. В нашей городской жизни этого нет, всё заслонено декором из камня, бетона, асфальта и прочих материалов, отнятых у природы. А природа рано или поздно отторгает всё искусственное. Сколько цивилизаций, городов, поселений, культур ушло в землю, оставив потомкам только скол того времени в виде артефактов. Изменится береговая черта, состарятся и опадут горы, вздыбятся новые, изменится климат, но чистота и первозданность останется. Она сохранится, пока жива сама земля.

Два месяца ковыряли мы грунты древних русел рек, протекающих, может быть, десять, а то и более тысяч лет назад. В те времена пейзажи были, конечно, другие. Великий Безымянный океан наверняка омывал тогда лесистый берег тёплым прибоем. По берегам многочисленных рек паслись стада мамонтов, а мохнато-волосатый предок человека расчищал в дебрях места для становищ.

Теперешний наш быт и размеренный ритм тоже, наверное, чем-то напоминал образ жизни тех разумных приматов.

Правда, бегать за мамонтами и добывать пищу в поте лица своего нам не приходилось. Геологическая партия была обеспечена из расчёта рубль сорок семь на человека. В основном закупались: макароны, крупы, фасоль, тушёнка, консервы «Завтрак туриста», лук-чеснок, галеты, чай и желудёвый кофе. Кашеварила Мария Сергеевна. Готовила вкусно. Подъедали всё, в котлах ничего не оставалось. Когда её хвалили за наваристый суп рататуй, она обычно отмахивалась и говорила, что, мол, на костре всегда всё вкуснее и духовитее. И действительно, даже обычный грузинский чай был настолько хорош, что такого нигде и не пивали. И цвет у него насыщенный, как у рождественского пунша.

Во время очередного чаепития Гунар Каспарович, наш гляциолог, поперхнулся и, кашляя, стал показывать в сторону ближайшей сопки, поросшей вереском и голубикой. Мы как по команде обернулись и сразу же увидели трёх мишек, идущих друг за другом. Впереди, по всей вероятности, шествовала медведица (очень крупный экземпляр, отметил я про себя), за ней по пятам бежал совсем молоденький медвежонок, а чуть поодаль следовал пестун — годовалый или даже двухгодовалый медведь, размеров средних, но уже почти взрослая особь. Говорят, что медведица пестует своих детёнышей не более двух — двух с половиной лет. Такова их природа. А у человеческих особей бывает, всю жизнь тянут. И что это — природа, обязанность или ещё что-то?

— Вот те на! — в какой-то задумчивости отметил начальник партии Потапыч. — Ценный трофей. Идут по направлению к косе, мышкуют, небось, отъедаются перед зимой, это понятно. Есть шанс угоститься медвежатинкой, а то тушёнка уже изрядно приелась. Что у нас из главного калибра имеется? Промысловый карабин Симонова, двустволка под 22-й патрон, и всё.

Гунар, откашлявшись, добавил:

— У меня мелкашка имеется.

— Ну, это для медведя что комариный укус, — прокомментировал Потапыч. — На всякий случай можно ещё ракетницу взять. Мало ли… Тоже оружие. Короче, план таков: забираем весь арсенал, садимся в пакетбот: я, Коля с двустволкой, Гунар со своей мелкашкой, Вадим с ракетницей и Володя, — он указал на меня, — для подстраховки.

— Мне тогда хотя бы рогатину для пущей уверенности, — добавил я.

— Не до рогатины сейчас. Не из бревна же её выстругивать. А деревьев здесь отродясь не бывало. Главное — шанс не упустить. Сейчас медведи пошли на северо-восток, значит, к вечеру упрутся в воду. Коса здесь километров на пять в море тянется. Деваться им будет некуда, придётся назад поворачивать. И там мы «этих ребят» у старого зимовья и подкараулим. Здесь граница их ареала обитания. Дальше, на север, идут уже владения белых мишек. Хотя иногда они и перехлёстываются. Но белые свирепее. Поэтому бурые стараются с ними не соприкасаться.

II

Впятером мы столкнули пакетбот в воду, побросали в него манатки, ружья и сами забрались в темпе, поскольку долго стоять в воде Ледовитого океана зябко, ноги сводит до судорог. Хотя в редкие дни были и у нас любители искупаться, но только — бултых и обратно, в десять секунд. Не Сочи в бархатный сезон. Но удовольствие сильное.

Завели движок и почапали не спеша вдоль берега, кое-где заваленного бревенчатым плавником. А где-то и совсем чистого с языками галечных пляжей и отдельно торчащими чёрными скалами. За ними виднелась устланная зелёным ковром тундра с приглаженными сопками. Красота, одним словом. Пакетбот слегка покачивало на идущей с севера пологой волне. Медведей, правда, видно не было. А быть может, я от близорукости их не замечал.

— Они по тому краю идут, по юго-восточному, со стороны бухты, — пояснил Потапыч, зорко оглядывая береговую черту.

Вскоре показался небольшой бревенчатый домик, будто вросший в эту пустынную местность.

— Зимовье, — пояснил Потапыч. — Сюда даже из Магадана прилетают охотиться «шишки с крутого бугра». Дом основательный. Вот сейчас мы к нему и подвернём, — выбрасывая папироску за борт, резюмировал наш бригадир.

Он разогнал пакетбот, направив его на берег, выключил двигатель, и на подстегнувшей нас волне мы плавно наехали на галечную полосу неширокого пляжа. Дом действительно оказался добротным и донельзя рациональным для настоящих охотников: четыре двухъярусные дощатые койки, большой стол под оконцем, печь с плитой, на бревенчатых стенах, тщательно проконопаченных мхом, полки, ящики, вешалки для одежды. На плите — большой чугунный казан, в ящиках — посуда, ложки, ножи. На столе — две керосиновые лампы и даже старый чернильный прибор из голубого мрамора, — прямо хоть сейчас садись и письма пиши. Даже имелась кое-какая провизия: горох, крупы, соль.

В закутке стояли три тульские двустволки: две простые, а одна, по-видимому, дорогая — с инкрустацией на ложе. Все ружья были со снятым цевьём, не постреляешь. Без цевья и ружьё не ружьё, так — лом. На одной из полок я приметил с десяток книг. Самой толстой оказалась «Вся королевская рать» Роберта Пенна Уоррена. На внутренней стороне обложки надпись по диагонали: «Веронике в день десятилетия свадьбы». Похоже, Вероника её не читала, поскольку в книге, почти в самом начале, попались неразрезанные листы.

Рядом — томик Маяковского, открыл наугад, прочитал вслух с выражением:

Вошёл к парикмахеру, сказал — спокойный: «Будьте добры, причешите мне уши».

— Всё! — скомандовал Потапыч, — пора на охоту. Дело серьёзное. Здесь ещё неизвестно, кто кому уши причешет: мы медведю или он нам.

— А почему медведь в единственном числе? — поинтересовался Гунар, поглаживая свою мелкокалиберную винтовку. — Их же там трое.

— То-то и оно! Силы вроде равные — трое на трое, а убойные у нас только два ствола.

— Нас же четверо с оружием, — внедрился в разговор Вадим. — Или ты мою ракетницу в расчёт не берёшь?

— Если с двух шагов в харю из ракетницы медведю попасть, считай, он уже твой. Целкости, правда, у неё нет. Может и рикошетом задеть. А вот у мелкашки Гунаровой целкость замечательная, но пуля из неё для медвежьей туши что горошина. Поэтому с ракетницей ты ещё боец.

— Спасибо за доверие, — с улыбкой произнёс Вадим, — буду подпускать медведя вплотную.

— Да, велик медведь — мишень порядочная, а убойного места немного. Бесспорно, лучший выстрел в висок, хотя не всегда это удаётся. Конечно, можно и под лопатку, но надо хорошо знать зверя, чтобы пуля попала в сердце, тем более на ходу. А промажешь — раненый зверь набросится и раздерёт в два счёта.

— А есть ещё уязвимые места? — спросил Гунар.

— Если попробовать в шею, можно уложить на месте. Ещё — грудь или спина, чтоб пуля позвонки пересекла. Хотя зверь тогда не умирает сразу, но лапами уже не прихватит.

— А если в живот? — поинтересовался я.

— В живот, зад, даже в печень и лёгкие — не стоит того. Зверь только ослабевает от потери крови, но становится особенно опасным.

Потапыч разлил по стаканам припасённый спирт, разложив на столе нехитрую снедь: вяленого тайменя, обменянного на спирт у чукчей, две очищенные луковицы в крошках табака, прямоугольные галеты, с полки взял молотый перец.

— Так! Ни пуха ни пера, братцы! — произнёс он с пафосом в голосе.

— К чёрту! — согласились мы. И, опрокинув стаканы, набросились на закуску.

Потапыч тем временем продолжал объяснять тактику и стратегию предстоящей охоты:

— Наша главная задача — медведицу подстрелить, — внушал он, вгрызаясь прокуренными зубами в луковицу, — в ней и мяса больше, и попасть легче — цель крупная. Поэтому надо сосредоточиться на мамаше. А с молодняком потом разберёмся. Да они сами от страху убегут.

Он посмотрел в низенькое окошко:

— Смеркается. У нас всего лишь час в запасе! Полярный день уходит восвояси. Не даром август на дворе…

— Стихами заговорил! — заключили мы в один голос.

— Да это всё Володя со своим Маяковским! Передаётся, — развёл он руками. — Кстати, ему-то, как безоружному, — и он показал пальцем в мою сторону, — рекомендую остаться в зимовье. Надо и печурку растопить, и чайку к нашему приходу заварить.

— Теперь понятно, зачем вы меня взяли, — обиделся я, — но категорически не согласен.

— Молодец! — похвалил Потапыч. — Тогда все выходим на рубеж вон к той горушке. Медведи мимо никак не пройдут: окажутся или с левого фланга, или с правого. Рассредоточимся цепью по всему склону. Лучшего скрада не найти. Место как раз на ветер. Так что по запаху они не учуют. Володю — в середину. Если что, прикроем: я слева буду с карабином, а Николай справа со своим двухствольным винчестером. А вы, — он указал на Вадима с Гунаром, — по краям, для острастки так сказать.

— А кого стращать-то? — пробурчал Вадим. — Мне самому уже страшно становится.

— Это хорошо! — одобрил Потапыч. — Настоящая охота без страху не бывает. Иначе бы никто и не ходил охотиться. Хороший здоровый страх — великая вещь. Не боятся только дураки.

— Ну, спасибо, Владилен Потапыч! Уважил. Даже легче стало. Теперь-то я уж точно знаю, что умный. А то раньше сомневался.

— Да ты не ёрничай, ты лучше спирт свой допивай, а то некуда вторую дозу лить.

— А это не мой стакан, — честно признался Вадим.

— Кто ж это у нас нарушает традиции?! — с пристрастием спросил Потапыч, имея явное намерение разлить остатки спирта.

— Я лучше после, — признался без трёх минут кандидат Гунар. — Это дело такое — сначала стрелять, после выпивать, а не наоборот.

— Вот пример доблести и чести! — на манер вождя мирового пролетариата вытянул вперёд руку Потапыч. — И с этим я полностью согласен. Но когда есть в загашнике, — и он, прищурившись на один глаз, похлопал по брезентовому армейскому сидору, — тогда можно и до, и после. Это ж охота, братцы! А не богадельня. Так! Выпили, закусили — и на позицию, пожалуйста. А то медведи нас ждать не станут. Боезапас чтоб под рукой лежал! С первого разу не ухайдакаем, придётся повторяться. Огонь по возможности беглый, и не по воробьям. Целкость чтоб в десятку была! Жаль, конечно, что приваду не успели подложить. Я взял на всякий случай три банки сгущёнки, но поздно уже. Время, как говорится, разводит мосты.

— Что за привада? — поинтересовался я.

— Для приваживания, — пояснил Потапыч. — В нужном месте делается лабаз с привадой: дырявая бочка с тухлой рыбой или сгущёнкой. Там его за цугундер и берут. Приваживают, конечно, загодя, чтоб не зря в скрад идти и наверняка зверя сохотить. Но мы и так след взяли. Мимо нас не проскочишь.

Мы вышли из зимовья и цепочкой направились за Потапы-чем. Смеркалось быстро. К счастью, небо вызвездило и контуры ближайших сопок хорошо просматривались. Потапыч указал наши позиции. Я лёг на мягкий вересковый стланик. Чувствовал себя надёжно. Почти над самой маковкой стояла в своём одиночестве Полярная звезда. И Кассиопея своё «дубль вэ» начертала размашисто и со вкусом. Об остальных созвездиях я не ведал. Разве что Близнецов мог ещё распознать, да башкой на 360 градусов не повертишь, не та доза принята… Романтикой Севера повеяло. Спирт нутро грел, разливался по венам. Справа Коля со своей берданкой. И сразу — не то заснул, не то притаился, как мышь. Слева примостился Потапыч, уставив ствол карабина в Большую Медведицу.

— Тихо! — отчётливо прошептал Потапыч. — Вроде идут. Слева.

— Да нет — справа, — сонным голосом слабо прохрипел Коля, — вона Гунар уже целится куда-то из своей мелкашки.

Я повернул голову вправо. Ничего не видать! Небесные лампады обстановку не разряжали, а в некоторых местах даже сгущали темень. Медведи слились с почерневшими сопками. Где ты их в этой слепоте различишь.

— Точно, справа, — с придыханием прошуршал Потапыч и наставил ствол в мою сторону.

Я на всякий случай сполз ниже и тут же поднялся, чтобы постараться увидеть всю картину. Действительно, какие-то тени тихо двигались по распадку на фоне ближайшей к нам сопки.

И тут началось нечто невероятное. Первой выстрелила ракетница. Ракета ударилась о поросший вереском склон и рассыпалась красными искрами, осветив сцену охоты. Звери на какое-то мгновение озарились багряным светом. Медведица встала на дыбы, а медвежата засуетились около неё. Сразу же из обоих стволов жахнул Николай, следом Потапыч — пять выстрелов один за другим. И опять — ракета, но уже зелёная. Ушла за сопку. На фоне этой канонады причмокивания мелкокалиберной винтовки Гунара звучали как-то неаппетитно.

Участники организованной засады успели перезарядить свои пушки и возобновить артподготовку. В темноте из стволов вслед за пулями вылетали короткие всполохи сгорающих пороховых газов. И вдруг среди очередной разноголосицы выстрелов мы услышали вой. Он перекрыл пальбу рёвом иерихонской трубы, проник в нас и заморозил кровь в жилах. Стоя на склоне сопки и почти ничего не видя, я остолбенел от ужаса. Это был какой-то доисторический рёв необыкновенной силы и тембра, вмещающий в себя тоску, боль и страдание одновременно. Казалось, звёзды сейчас посыплются с неба. Выстрелы прекратились как по команде. Мои соратники лежали, распластавшись над вечной мерзлотой тундры, как поверженные воины.

Первым очухался Потапыч. Перевернувшись на спину и посмотрев на далёкие созвездия, он медленно перекрестился и, не повышая голоса, выдохнул:

— Ноги…

Жуткий рёв то усиливался до раздирающих барабанные перепонки вибраций, то ненадолго затихал.

— Ноги нужно делать отсюда, — приказал Потапыч.

Как придавленные сапогом насекомые, мы зашевелили ножками и ручками и стали медленно ретироваться с облюбованной нами позиции в сторону зимовья. Пригнувшись под всепроникающими утробными завываниями медведицы, с трудом добрались до дома. В доме завывания стали слышны глуше. И мы малость пришли в себя.

— Предлагаю по полстакана снотворного, — объявил Потапыч, — и на боковую. А завтра с утра пораньше посмотрим, что мы там на-охотили.

От этого предложения даже Гунар не отказался. Потапыч молча разлил, мы молча выпили и разлеглись кто куда. Если бы не снотворное магаданского разлива, то вряд ли бы вообще заснули.

Поднялись засветло. За бревенчатыми стенами избы слегка прослушивался ропот неугомонного океана. Потапыч вложил в магазин пять патронов калибра 7.62, затвором дослал один в патронник, направил ствол в печку, прицелился и сказал:

— Надо бы проверить место боевых действий. Предчувствие у меня есть. Не зря медведица выла вчерась нечеловеческим голосом. Наверно, ты ей, Коля, нос из своей ракетницы опалил. Или ещё что.

Потом подумал и, уставившись в какую-то туманную точку, спросил:

— По сто грамм на ход ноги бум?..

Отперев заложенную деревянным брусом дверь, мы вышли посмотреть на последствия нашей охоты. Солнце уже задело верхушки наиболее высоких сопок. Северный ветер с океана был свеж и слегка поддувал в спину. Подойдя к месту нашей засады и оглядев открывшуюся панораму, мы собрались было уже уходить, так как ничего примечательного на глаз не попадалось. Как вдруг Потапыч, сощурив глаза и что-то заприметив, засуетился:

— Так-так-так! Кажись, меньшого задели. В распадке, бедолага, лежит в одиночестве, сразу и не разглядишь.

Спустившись в низинку, мы увидели притулившегося под большой кочкой медвежонка. Малыш лежал, свернувшись в комочек, не подавая никаких признаков жизни. Для пущей предосторожности Потапыч пошевелил медвежонка стволом карабина.

— Готов! Теперь понятно, почему медведица так выла. Кто ж знал? Метили вроде в большую мишень, а попали в меньшую. Кто ж его ухайдакал-то — я или Николай? Другим калибром его не возьмёшь.

Следов пули мы не нашли пока. Не от страха же он окочурился. Впятером впряглись в ношу и потащили убитого к хижине.

— Тяжёл, бродяга! — сетовал Потапыч. — Кило на 170 потянет, а то и боле. А если бы мамашу подстрелили? Всё! Разделывай на месте и частями волоки.

— Жалко медвежонка, — посетовал я, — почти и не жил ещё, а здесь бац — и свалили почём зря.

— Жалко?! — удивился Потапыч. — А телятину тебе есть не жалко? Ты что, вегетарианец? Или йог продвинутый? Знаешь ли ты, что у дикого зверя шансов выжить гораздо больше, чем у коров на скотобойне? Кстати, тебя медведь или волк не пожалеет, если в лапы к нему попадёшься. Так что здесь всё примерно на равных. По крайней мере, честнее, чем скот под топор подводить. Здесь, считай, война, а там — казнь. Ну, задело случайной пулей — судьба. А если б самец его сожрал? И такое бывает. Папаши-медведи своих детей иногда жрут с голодухи. Что, лучше б было?! Это ж зверь! Хищник! А не заяц безмолвный. Вот зайцев действительно иногда жалко почему-то.

Потапыч с Колей сразу приступили к разделке.

— Здесь главное — шкуру не подпортить, — рассуждал при этом наш бригадир, — это главный трофей. Мясо что? Съел и забыл. А шкура — она на память. Правда, и повозиться с ней надо. Сначала просолить хорошо, а уж в домашних условиях очистить, вымочить, выстирать, голову оформить. Одного уксуса уйдёт на ползарплаты. А стирального порошка? Пачки четыре, а то и пять. Но всё дешевле, чем таксидермисту отдавать.

У Потапыча была надежда найти в теле пулю, убившую медведя. Если пуля калибром 7.62, то, считай, шкура его. Таков обычай: мясо и жир на всех поровну, а шкура тому, кто сразил зверя. Коля питал те же надежды. Очень скоро пулю нашли. Она застряла в сердце. Калибр 5.6. Трудно было поверить, что Гунар из своей мелкашки его и убил.

— Ну, Гунар, — не переставал удивляться Потапыч, — этот случай можно в Книгу рекордов Гиннеса занести. Чтоб из мелкашки медведя завалить?! Ведь расскажешь — никто не поверит. Тем не менее факт. Шкура тебе по праву достаётся. С удачной охотой тебя! С полем!

На обед мы решили полакомиться свежей медвежатиной. Развели меж камней костерок, сверху — железную сетку, а на неё уже мясо. Я зорко следил за процессом, вовремя переворачивая скворчащие на огне куски, глотал слюни и облизывался, поскольку с утра маковой росинки во рту не было. А утренние сто грамм только разожгли аппетит. В это же самое время несколько поодаль от дома Гунар вываривал в большом чугунном казане освежёванную медвежью голову, чтобы потом вычистить её и позже вернуть на своё место уже со стеклянными глазами и разинутой пастью.

Когда мясо основательно прожарилось и приобрело съедобный вид, я решил снять пробу, отдавая предпочтение кусочкам с корочкой. Что медвежатина сильно отличалась от другого мяса, я бы не сказал, но определённый привкус присутствовал. Однако съел с удовольствием.

— Вроде готово.

— Готово будет, когда потушим, — откликнулся Потапыч, — а сейчас рановато ещё. Мясо непроверенное, с трихинеллой может оказаться, его для безопасности нужно часа три на огне подержать.

Мне стало как-то не по себе.

— Что за трихомонелла? Триппер от неё, что ли?

— Ха! Триппер по сравнению с трихинеллёзом — насморк. Трихинеллёз — это на всю жизнь. Паразитарное заболевание, проникает в кровь, в мозг. Не приведи Господи!

«Не зря медведица выла, — подумал я, — не к добру это».

И добавил вслух:

— А я уже попробовал…

После продолжительного молчания Потапыч посоветовал:

— Хорошо, что у нас сезон заканчивается. Послезавтра буксир должен прийти за нами. По прибытии в Певек на всякий случай в амбулаторию сходи сдать анализ на эту самую трихинеллу. Чем раньше начнёшь лечиться, тем лучше.

— А если спиртом её приморить? — спросил Николай.

— Спирт никогда не повредит, но анализ сдать желательно. На всякий случай.

Когда устроили застолье, я к медвежатине больше не прикасался. Всё на спирт налегал и к отплытию был уже хорош. Помню только, что меня Вадим с нашим кандидатом уж и не помню каких наук, Гунаром, в пакетбот вдвоём загружали. А утром понесло по полной программе: мутило, рвало, выливало из всех пор. Чистило хорошо, казалось — вакуум уже внутри, а оно всё прёт и прёт. Никогда так плохо мне не было. Позеленел, осунулся, зачах, дрожь в руках и коленях, в ушах не то звон, не то далёкий вой медведицы. Всё время думалось: «Вот она, трихомонелла проклятая, так и загнуться можно ненароком». Но Потапыч успокаивал:

— Это у тебя алкогольная интоксикация. Спирт вчера глотал не закусывая? Вот и результат. Со спиртом тоже, брат, надо осторожнее. Это тебе не водка.

— Так я трихомонеллу эту самую глушил, чтоб заспиртовалась окончательно.

— Во-первых, не трихомонеллу, — поправил Потапыч, — а трихинеллу, а во-вторых, можешь не сомневаться, после такой санации из тебя не только паразиты все вышли, но и микробы тоже. Для организма — лучшая профилактика.

Но мне от такой профилактики легче не становилось. Вспоминались слова бригадира: «мясо съел и забыл…» А теперь на всю жизнь запомнится. И может, всё оттого, что в какой-то момент пожалел медвежонка. Хотя сам и не стрелял, но был пособником. Наша охота стала сродни убийству.

На следующее утро за нами пришёл портовый буксир «Вилюй». Восточно-Сибирское море штормило. Пакетбот отвели сначала на якорь — подальше от берега, чтобы не разбило о камни, а потом зацепили буксирным тросом с «Вилюя». Нам пришлось добираться на присланных с буксира надувных десантных лодках. Уже в лодке меня стало укачивать: тошнить, зеленить и вывёртывать.

На буксире было не лучше. От качки я уже не соображал, в каком измерении нахожусь, ощущая себя при этом не человеком, а фантомом.

Старый шкипер с моржовыми усами посоветовал мне выйти на палубу подышать «свежим воздухом» и добавил:

— Болэзный, выдь на шкафут, дыхалку свою вэтру открой, сразу лэхчее будэ.

Поверив шкиперу и собрав остатки воли, я, подражая движениям ленивца, выбрался из кубрика по мотающимся маятниками трапам, враскорячку добрался до рейлингового ограждения кормы и уставился потухшим взглядом в мятущийся Ледовитый океан. Сильный ветер с севера-запада не приносил облегчения, а лишь ещё более подчёркивал ничтожность человеческой жизни на фоне безмерных океанских пространств. Далеко на севере шла ледяная нить паковых льдов. За кормой, словно привязанный за удила конь, тащился пакетбот, мотаясь и кувыркаясь в волнах на вынужденном выгуле. Я с трудом поднял голову и увидел над собой тяжёлое, налитое густым фиолетом небо. Где-то за ним светило солнце, но оно только угадывалось в спешащих за ветром облаках. Природа соответствовала моему внутреннему состоянию: была столь же непредсказуема, как сама жизнь.

Уже в Певеке, перед вылетом на Магадан, я почти оклемался и решил не проверяться на наличие страшного паразита. Проявится — значит, поделом мне. В любом случае — наука на всю жизнь. Но, слава Богу, всё обошлось. И больше на медведя я ни разу не ходил и, даже если позовут, твёрдо откажусь. Как только вспоминаю о тех событиях, так явственно слышится исполненный страдания и боли вой медведицы.

Именно отголосок этого воя не даёт мне свершать что-то за компанию бездумно и бессмысленно.

Копорская губа

Копорская губа запомнилась тем, что мы могли запросто кануть в её водах. Я очень долго тянул с описанием того дня — того прошлого, которое, казалось бы, ушло, но хранилось в далёких закромах памяти, в той обойме судьбы, которая время от времени выстреливает в наше бытие, создавая реалии этого мира. А реалии, запечатлённые в слове, остаются с нами навсегда, поскольку, как сказал в своё время Уинстон Черчилль, слова — это единственное, что бессмертно.

На станцию Калище с моим старым дворовым другом Григорием мы приехали из Ленинграда на поезде в полдень. До города Сосновый Бор было рукой подать. Там жил дальний родственник моего товарища — троюродный брат, которого он знал только понаслышке. Решили познакомиться, а заодно и прощупать нехоженые заповедные места, среди которых располагался Сосновый Бор. Городок был редкий, недоступный для иностранцев, из-за нахождения в его окрестностях атомной электростанции, стоявшей на побережье Копорской губы — южной части Финского залива.

Шикарное это место! Здесь самые высокие прибрежные дюны во всём Прибалтийском регионе, на каждом шагу сосны, рельефная местность, красиво вписанные в этот рельеф добротные кирпичные дома с широкими лоджиями. В одном из таких домов и жила молодая семья, во главе которой стоял брат моего спутника Толик. Легко найдя его квартиру на восьмом этаже, мы быстро познакомились, осмотрели три просторные комнаты, обставленные новым, дефицитным по тем временам чешским гарнитуром. Мебели явно недоставало, но это было только началом обустройства.

Показывая квартиру, Толик подвёл нас к отдельно стоящей тумбе, нажал еле приметную кнопку — и сразу же, как по волшебству, открылись распашные дверцы. За ними оказалось небольшое пространство, выложенное зеркалами и подсвеченное лампочками. Неожиданно звонкими колокольцами заиграла весело журчащая мелодия.

— Музыкальный бар, — с гордостью прокомментировал Толик, указывая на два шкалика московской водки по 250 грамм каждый, сиротливо стоящие посреди и многократно отражённые в зеркалах. — Сходим на рыбалку и оприходуем. В губе сейчас салака пошла. Закуска отменнейшая. Жаль упустить шанс.

Для рыбалки у меня была взята с собой «Лодка Гражданская Надувная — двуместная», с которой я почти не расставался, стараясь использовать любой водоём. Вот и на этот раз не промахнулся: нас ждала Копорская губа.

Преодолев дюны, мы оказались на пляже: в меру широкая чистая песчаная полоса, будки-раздевалки, вкопанные в песок скамейки. Мест для лежбища много, загорающих мало, поскольку сосновоборовцы — народ в большинстве своём трудовой, по пляжам в рабочее время не разлёживаются.

Надув лодку и два спасательных круга, используемых в качестве сидений, скрутили разборные вёсла, вставили в уключины, покидали удочки и спиннинг на дно лодки и поволокли её к водам губы. Вода в губе оказалась холодной.

Лодка была рассчитана только на двоих, поэтому моего друга Григория пришлось оставить на пляже.

— Семь футов вам под килем, — сложив ладони трубой, как в рупор прокричал он нам вслед, — и попутного ветра!

Пожелания попутного ветра стали сбываться сразу же. Южный ветер, дующий со стороны берега, оказался довольно сильным. Лодку резво понесло в открытые воды. Фигура Гриши стала быстро уменьшаться. Я сидел на вёслах. Необходимости работать ими не было. Подгоняемая холодным ветром лодка и так хорошо шла в открытую часть Финского залива.

— Семь футов — это сколько? — с некоторым опозданием спросил Толик, разматывая леску с удилищ.

— Чуть больше двух метров. Хотя для этой посудины и одного фута много. Осадки почти нет. Скользит по воде, словно утица, едва касаясь.

— Ну, значит, дно точно не зацепим, — заметил Толик, передавая мне удочки, — губа здесь глубокая, до двадцати метров будет.

Предложив Толику пересесть на моё место, ближе к носу, чтобы легче было метать блесну, сам, воткнув одно удилище между сиденьем и бортом и взяв другое в руки, стал рыбачить.

Ловить салаку — дело нехитрое. На леску привязывается сразу несколько крючков на сравнительно небольшом расстоянии друг от друга. На конце лески грузило. Наживки никакой. Забрасываешь и время от времени подёргиваешь удилищем вверх-вниз, вверх-вниз. Как почувствуешь дополнительную тяжесть, нагрузка при рывке вверх изменилась — значит, зацепило. Когда салака идёт в стае, то, бывает, и за бок пару-тройку рыбок подцепишь, а другие сами крючок заглатывают, поскольку блестит и манит, — вдруг съедобное что-то, думает салака.

Сижу на корме, удочки подёргиваю. Ветер в спину дует, волна в губе разгуливается. Толик яростно по курсу движения спиннинг японский закидывает, крутит спиннинговую катушку так, что в глазах рябит. А рыбы ни у него, ни у меня нет. Ни одной.

— Голый вассер! — в сердцах бросает он.

Лодку тем временем стало ломать на изгибах волн. Хорошо, что резиновая: гусеницей переползает с горки на горку. Горки же становятся всё выше и выше. С опаской оглянувшись на берег, увидел, что он тонкой песчаной полоской маячит далеко-далеко. На расстоянии двухсот-трёхсот метров стали проноситься мимо «казанки» да «прогрессы» под подвесными моторами. Катера стремительно шли со стороны Финского залива к берегу.

— По-моему, пора и нам ноги делать, — заметил я, — ветер явно усиливается, течением подхватит, ненароком в залив вынесет — и поминай, как звали.

Толик оглянулся по сторонам, оценил обстановку, спорить не стал, моментально смотал свой спиннинг и взялся за вёсла, предварительно поплевав на ладони. Когда лодка, разворачиваясь к берегу, стала лагом, её сильно накренило на скате волны и чуть не перевернуло.

— Быстрее носом на волну! — успел прокричать я. — Табань левым, греби правым!

Но Толик, ошалев, грёб враздрай, и нас ещё раз накренило и подбросило на очередном гребне. И, даже когда лодка вырулила носом на волну в направлении берега, стало ясно, что мощности гребца не хватает. Ветровой снос был сильнее. В этот момент я окончательно понял, что если сейчас не переломить ситуацию, то пропадём ни за понюх табаку. Практически мы находились в точке невозврата. Катера, проходящие друг за другом по своему фарватеру, стали попадаться всё реже и реже и нас не замечали. Попытки привлечь их внимание оказывались безрезультатными: наши крики тонули в рёве их моторов. В глубоких перекатах волн лодка, как хамелеон, сливалась с бледно-зелёной неспокойной водой и была почти незаметной, растворяясь с окружающим нас пространством. В прямом смысле — спасение было в наших руках. Неужто зря я пятнадцать раз подтягивался на турнике, десять раз делал переворот в упор, сорок раз отжимался от пола?!

— Толик! — скомандовал я. — Срочно меняемся местами!

В качающейся резиновой лодке сделать это непросто, но нам всё-таки удалось. Я налёг на вёсла, и наша надувная посудина сразу врезалась в надвигающуюся волну, как в стену. Эта волна тут же окатила мою спину, превратив в бассейн почти всю лодку. Толик, выловив пластмассовое ведёрко, предназначенное для нашего улова, стал неистово вычерпывать воды Копорской губы и выливать их обратно в губу. Труд был Сизифов. Я делал частые и мощные гребки, сминающие нашу резиновую лодку наподобие гофра. Тревожило одно — выдержат ли вёсла.

Пятнадцать минут упорной гребли всё-таки стали приносить свои плоды: мыс Устинский, который просматривался по правому борту, начал сдвигаться влево. Это был хороший признак — мы медленно смещались в сторону берега.

Вычерпывать воду оказалось занятием бесполезным. С каждой волной её прибывало всё больше и больше. В итоге мы сидели по пояс в холодной воде. На плаву лодка находилась только за счёт надутых воздухом бортов. Залитая до бортов, она стала тяжелее и немного осела, уменьшив свою парусность. Теперь ветер не гнал её, как пушинку, и преодолевать встречный напор воды и воздуха становилось легче. Благодаря этому лодка лучше шла на волну. Мы стали частью стихии, и она уже не так сильно противилась нам.

Когда песчаный берег приобрёл явные очертания, стали проглядываться заросшие ивняком дюны и даже фигурки фланирующих по пляжу людей. Мы с облегчением вздохнули — наши старания не пропали даром. Но сил грести в таком темпе практически не оставалось. А ослабить гребки — это опять смещаться в сторону Финского залива, и на этот раз уже бесповоротно. Я вспомнил напутствие моего товарища перед нашим отплытием: «Семь футов вам под килем!»

— Семь футов, семь футов, — стал я бубнить себе под нос, будто что-то вспоминая, — семь футов — это примерно мой рост. Если под нами будут именно эти семь футов, я смогу достать ногами до дна. А если достану до дна, то могу буксировать лодку за собой.

Вынув весло из проушины, опустил его, как футшток, которым замеряют глубину. Весло полностью погрузилось в воду вместе с рукой по самое плечо. Дно не прощупывалось. Надо грести ещё, напрягая последние силы. Через минуту-две я повторил замер. Результат тот же. До берега ни близко ни далеко. Неужели обозначенные Толиком двадцать метров глубины идут по всей Копорской губе? Такого не может быть! К берегу глубины уменьшаются, это знает ученик первого класса. Пришлось сделать ещё одну попытку приблизить лодку к спасительной береговой черте. И ещё одну, мне казалось уже последнюю, так как сил не оставалось. Но и на этот раз весло не достало дна. Отчаявшись, я всё-таки спрыгнул в воду в надежде достать дно. Оказалось — с головкой.

К счастью, в дно упёрся быстро. Волны переливали через голову, позволяя делать вдох в их впадинах. Дно оказалось песчаным, ровным, идти по нему, хоть и против волновой толчеи, было приятно. Спасение было близко, появились дополнительные силы для буксировки нашего измотанного «ковчега». Я тащил его за собой, как Ной к представшей перед ним вершине Арарата. Хотя в нашем «ковчеге», заполненном до краёв водами Копорской губы, и не было всех тварей по паре, а находился всего лишь один Толик со своим спиннингом и удочками, смирившийся с нашей неминуемой гибелью. Я в этот момент чувствовал себя спасителем. Хотя настоящий Спаситель пребывал где-то над нами, наблюдая за нашими отчаянными борениями со стихией.

Когда волны перестали захлёстывать меня и их уровень опустился к моей груди, спрыгнул за борт и Толик, который был на голову ниже меня и поэтому сразу же оказался погруженным по самую маковку. Он держался за корму лодки, отталкиваясь от дна, подпрыгивал, делал судорожный вдох, одновременно толкая посудину вперёд. Мы уверенно продвигались к песчаной кромке пляжа и совершенно не узнавали местности. Было очевидно, что боковым дрейфом нас снесло на запад и наша стоянка, где нас дожидался Григорий, находилась где-то левее.

Уже на мелководье, перевернув лодку, мы взметнули её на поднятых вверх руках, положили на головы и понесли, как аборигены Папуа — Новая Гвинея носят свои пироги из океана к прибрежным хижинам. Продрогли до чёртиков, до судорог.

— Не утонули, так околеем, — проблеял Толик сквозь зубы и добавил в сердцах: — Ничего себе — половили салачки! Теперь придётся водку без закуски пить.

Но Всевышний, по всей вероятности, ещё не покинул нас. Над кустами прибрежного ивняка мы увидели дымок. Продравшись сквозь кусты, наткнулись на молодых людей у большого костра. Над костром был подвешен чугунный котёл. Они выбрали для своего бивуака уютное место на небольшой песчаной поляне.

Сбросив на землю лодку, Толик, воздев к небу жалостливое лицо, произнёс срывающимся голосом:

— Граждане хорошие, разрешите погреться у вашего костра несчастным жертвам жуткого кораблекрушения. Замэрзли до чёртиков.

С их молчаливого согласия мы притулились поближе к костру и стали отогреваться, рассказывая о нашем приключении. На что один из группы, по всей видимости старший, заметил:

— Это вам ещё повезло. Обещали южный ветер до 20 метров в секунду. Унесло бы в залив в два счёта. Здесь таких первопроходцев, как вы, не сосчитать. Кто-то сгинул, кого-то спасли. Вы вот сами выбрались.

К этому времени в котле закипела вода, и старший ритуальным жестом высыпал в него пачку грузинского чая. Через пять минут чай разлили по походным кружкам, и одна полногрудая девица, отделившись от компании, поднесла мне пол-литровую эмалированную кружку, до краёв наполненную ароматным чаем. При этом упёрлась немалой грудью в мой локоть, нараспев произнеся томным голосом с намёком на меццо-сопрано:

— Вы чем-то отдалённо напоминаете мне Тура Хейердала на своём знаменитом «Кон-Тики».

От такого неожиданного сравнения я прикоснулся губами к металлической кружке, обжёгся и, посмотрев на девицу взглядом легендарного путешественника, любезно поддержал разговор:

— А вы, как ни странно, напоминаете мне донну Жуаниту из одноимённой оперетты Франца фон Зуппе.

— Ха-ха-ха, — открыв большой белозубый рот, засмеялась полногрудая, — какая прелесть! Тур Хейердал и донна Зуанита!

— Жуанита, — поправил я.

— Какая разница, всё равно прелесть. Парочка замечательная. Донна Жуанита готова плыть с Туром Хейердалом на «Кон-Тики» хоть на край света. — И она ещё сильнее навалилась грудью на мой локоть.

Глотнув крепчайшего грузинского чая, я с удовольствием подумал: «Как прекрасна всё-таки жизнь во всех её проявлениях». Одновременно вспоминая, кто сказал эти слова. Экзюпери? Горький? Хэм? Робертино Лоретти? А может быть, сам Хейердал? Да и неважно кто. Важно другое: очень мало в жизни моментов, когда мы можем ощутить это.

— Мой «Кон-Тики» валяется на пляже, и если мы решимся сейчас второй раз выйти в море, то обратно точно не вернёмся.

— А жаль, — произнесла Жуанита, — тогда возьмите мой номер телефона.

«Номер телефона, — подумал я, — это уже что-то более приземлённое, чем “Кон-Тики”. Всё начинается с телефона и на нём, как правило, не заканчивается…»

— Вот вам ивовый прут, — догадался я, — пишите на песке, я запомню.

— Забудете, — почти пропела она ещё более томно.

— У меня феноменальная память на цифры. Можете убедиться: семью восемь — пятьдесят шесть, шестью девять — пятьдесят четыре.

Удостоверившись в моих способностях, аршинными цифрами она записала свой номер.

Я допил чай. От костра и горячего напитка ушли озноб и дрожь в теле. Тепло распространилось от пяток до кончиков ушей.

— Пора идти, — напомнил я Толику, — а то твой брат может посчитать нас без вести пропавшими. Не дай бог вызовет спасательную службу.

Попрощавшись с компанией, я громко повторил номер телефона донны Жуаниты, подтвердив тем самым свою феноменальную память. И мы, опять надев на головы резиновую лодку, пошли вдоль пляжа к месту старта. Идти пришлось долго. Григорий заждался нас. Рядом с ним стояло ведёрко купленной у рыбаков салаки. А дома у Толика в звенящем колокольцами зеркальном баре ожидали нас два шкалика московской.

Спустя недели две я вспомнил наше небольшое приключение, могущее обернуться большими неприятностями. Самое удивительное — в моей памяти, как мясо между зубами, застрял номер телефона, написанный на песке ивовым прутком.

«Нужно проверить», — подумал я и решительно набрал номер.

В трубке пропело томное:

— Аллё-о.

— Говорит Тур Хейердал, — начал я.

— Вы меня разыгрываете? — послышалось на другом конце провода.

— Вы что, не помните? Сосновый Бор, Копорская губа, чай, костёр, «Кон-Тики»…

— Какая ещё губа? Вы, наверное, сбрендили…

— Ну, вы ещё телефон свой на песке оставили…

— Я своих телефонов никому не оставляю. Тем более на песке. И Тура Хейердала прошу больше меня не беспокоить.

— Но я же…

— Яже-яже, — передразнила меня обладательница сопрано, — надо было сразу набирать экипаж на свой «Кон-Тики». Я уже на другом плоту плыву в сторону островов Счастья.

Затем возникла продолжительная пауза, но в конце концов сопрано добавило:

— Правда, не знаю: доплыву ли?

— Ну, тогда семь футов под килем и попутного ветра. Как сказал один классик: жизнь прекрасна во всех её проявлениях. Кажется, Антон Чехов. Или Бертран Рассел.

В трубке властвовала тишина.

— Главное, чтобы оставалась возможность вернуться на свой берег, — добавил я.

На этом наш разговор прервался. И я вспомнил упругую грудь донны Жуаниты, холодные воды Копорской губы, ловлю салаки, стремительно проплывающие мимо катера, наши отчаянные попытки выбраться из-под власти ветра и волны, песчаный пляж, костёр, чай…

Трудно сказать, что было на первом месте. Скорее всего, два шкалика московской с жареной салакой. Всё остальное смешалось в одну кучу, так похожую на нашу бестолковую жизнь, в которой берег, как опора, всё-таки является основой.

Остальное всё зыбкое, как воды Копорской губы.

Знойный сирокко

Много дней дует знойный сирокко

Шёл 1968 год, в котором и началась эта история. Служили мы тогда на бывшем американском тральщике, полученном СССР по ленд-лизу в период Второй мировой войны. Тральщик честно дослуживал свою службу на Северном флоте. Приписан он был к базе подводных лодок в городе Полярном.

Командиром кормового машинного отделения числился Грицко. Весь экипаж тральщика так его и называл — Грицко. Фамилия же забылась под завалами времён и обстоятельств. Ходил он в звании старшины первой статьи по четвёртому, последнему году своей службы. Такие старослужащие зовутся на военном флоте «годками», и именно они держат порядок на корабле. Практически весь младший рядовой состав находится под негласным оком этих самых «годков». Они правят бал и блюдут флотскую дисциплину, иногда до мордобития. Как в славные царские времена. Попасть под кулак «годка» равносильно удостоиться чести быть отмеченным в реестрах избранных. Второй раз попадаться не будешь. Уроки усваиваются быстро.

Грицко в силу своей мягкой деревенской природы никогда рук не распускал, кулаками не махал, и его положение «годка» проявлялось лишь в нравоучительных, иногда жёстких беседах, касающихся правил повседневной службы и быта, которые вольно или невольно нарушались матросами, особенно первогодками. Здесь сказывался его боксёрский кодекс чести: не трогай слабого и беззащитного. Выводил их на путь истинный он в основном словом.

До службы на флоте, у себя в большом украинском селе Грицко посещал боксёрскую секцию, где и получил первый юношеский разряд по боксу. Во время службы он по возможности не пропускал ни одного соревнования, к сожалению занимая только вторые и третьи места. Сетовал, что находится на нижней ступеньке полусреднего веса, а против него, как правило, выходят боксёры под семьдесят килограмм, давящие своей массой. Сначала хотел набрать 5–6 кг, чтобы соответствовать противнику. Но, вовремя поняв, что на флотских харчах не разжиреешь, полагался теперь только на своё мастерство. И стал усиленно готовиться к предстоящему выступлению за кубок Северного флота.

Это был для него последний шанс проявить себя в роли победителя, тем самым доказав своей невесте из большого села Большие Борщи, Шурочке-Александре-Сашечке, что он не последний парень на деревне и может ещё о-го-го чего…

С Шурочкой он познакомился на танцах в сельском клубе, когда приезжал в положенный сорокапятисуточный отпуск. Его грудь была «в медалях, ленты в якорях». Шурочка, яркая, полнокровная, сразу же прельстила моряка Северного флота. В свою очередь, была от него без ума, называя любимого Грицай мой, Грицацай разлюбезный, Гриня. К концу его побывки договорились после окончания флотской службы пожениться. До свадьбы оставалось ещё два года. Но такая тяга у них была друг к другу, что казалось — ничто не может погасить их чувства.

Оставшиеся два года Грицко ходил как в тумане. Перед его мысленным взором постоянно являлась Шурочка с её плавной походкой, неспешным поворотом головы, тёплым взглядом серых глаз. Наивная улыбка не сходила с губ старшины первой статьи. Часто, особенно по ночам, он слышал её голос: «Грицай мой, Грицацай разлюбезный, Гриня…» В его душе в ответ звучало: «Шурочка-Александра-Сашечка…» По отстранённому выражению лица Грицая чувствовалось, что он находится где-то далеко. Таких лиц среди служащих на военном флоте было тогда мало, если не сказать не было вовсе.

Оставшиеся два года жил он приближением дембеля[47]: тщательнее других драил асидолом бляху на ремне и пуговицы на бушлате, расклёшил уставные брюки, купил чёрные неуставные ботинки, причёсывался чаще обычного, поглядывая на себя в рундучное зеркало, подправлял усы и выдёргивал из ноздрей особенно длинные волосы. При этом громко чихал, приговаривая:

— Во, бляха-муха, как щекочет в носу, словно табаку нанюхался. — И улыбался. Хорошей, доброй улыбкой влюблённого военмора.

Накануне боксёрского чемпионата, когда до окончания службы оставалось всего-то полгода, ему пришла посылка от его Шурочки-Сашечки, где были неуставные тёплые носки и тонкая граммофонная пластинка из голубого пластика. С соседнего тральщика из дивизиона Охраны водных рубежей (ОВРа) Грицко принёс старый чемодан-проигрыватель «Юбилейный», аккуратно наложил на диск пластинку-подарок, и пространство, скованное стенами кубрика, наполнилось терпкими, страстными звуками, преодолевая видимые преграды, паря над палубой корабля, над Екатерининской гаванью, над Кольским заливом…

Возвращайся! Я без тебя столько дней. Возвращайся! Трудно мне без любви твоей…

Пластинка шуршала, песня лилась. Грицко от избытка чувств зарывал голову в ладони, словно отгораживаясь от всего мира.

Певица дрожащим, завывающим голосом всё томила и томила:

Много дней дует знойный сирокко, Но он слёзы мои не осушит. Караван твой в пустыне далёкой, Нет с тобой моих рук, Нет с тобой моих глаз! Если смерч тебя встретит жестокий, Знаю я, ты пред ним не отступишь…Чем труднее к любимой дороги, Тем прекрасней, тем радостней встречи час…

— Тем прекрасней, тем радостней встречи час, — повторял Грицацай шёпотом. И с какой-то непонятной горечью добавлял: — Много дней дует знойный сирокко…

— Тем прекрасней, тем радостней встречи час… — соглашались оказавшиеся рядом слушатели. — Караван твой в пустыне далёкой скоро уж войдёт в Большие Борщи, слезешь ты с верблюда и скажешь: «Здравствуй, Шурочка, здравствуй, милая! А вот и я, старшина первой статьи Грицко с американского тральщика ВТР-21. Принимай жениха. С тобой мои руки, с тобой мои глаза».

— Отстаньте! — отмахивался жених и шёл в своё машинное отделение, надевал тёплый с начёсом тельник, бушлат, а сверху ещё ватник и начинал упражняться, держась за колесо управления гребным двигателем.

Делал наклоны, полуразвороты, приседания. Приседал в общей сложности до тысячи раз, выгоняя вместе с потом лишние килограммы и повторяя с каждым приседом, как молитву: «Много дней дует знойный сирокко… Но он слёзы мои не осушит…» Иногда он проговаривал так всю песню, выучив её наизусть. Даже на переходе из Полярного в Росту или Мурманск — наши постоянные порты заходов — не прекращал приседать, стоя у работающего двигателя. Улыбка по-прежнему не сходила с его лица. Сердце учащённо билось, глаза сверкали в ожидании скорого боксёрского турнира. В итоге, сбросив лишние четыре килограмма, Грицко готов был выступить на турнире в первом полусреднем весе.

Тренировался он в кормовом трюме, где висела боксёрская груша, похожая на большую свиную сардельку. Нещадно колотя по ней, будущий победитель отрабатывал серию своих коронных ударов — от хука слева до прямого джеба и апперкота снизу.

Долго и упорно продвигаясь к цели, Грицко, к радости нашего экипажа, наконец стал победителем, выиграв кубок Северного флота, послав в нокаут своего соперника из ОВРа, у которого одолжил проигрыватель. Когда противники обнялись в знак признания честного боя, овровец шепнул на ухо: «Гони проигрыватель обратно…» Дефицитную технику Грицко вернул, но песня так запала в душу, что не нужны были ни проигрыватель, ни пластинка.

…Возвращайся, Кто бы ни встретился на пути, Мимо счастьяТак легко пройти!

— Как это можно пройти мимо такого счастья? — рассуждал Грицко. — Да ещё легко… Оно встретилось мне на пути? Встретилось.

И он вновь и вновь отрешённо, не моргая, смотрел на горящую над головой электрическую лампочку. Взор его проникал всё дальше и дальше сквозь железный подволок. Ему казалось, что где-то там высоко в поднебесье ждёт его Шурочкина душа, чтобы соединиться с его душой. И они соединялись и парили во Вселенной над земной суетой.

.. Шло время. За месяц до дембеля письма от Шурочки перестали приходить. Прервался поток слов, надежд и ожиданий. Она не писала, не отвечала на письма, молчала, тем самым погружая своего Грицая-Грицацая в ледяные безжизненные воды. И это всего-то за месяц до встречи! Он не знал, что и думать. В душе рождалась смутная, неотвязчивая тревога.

Грицко перестал подкручивать свой ус, бриолинить чуб, выдёргивать из ноздрей волосы. Пуговицы на его бушлате поблекли, глаза стали оловянными, бляха на ремне постепенно покрывалась патиной. По окончании вахты он неподвижно лежал на своей подвешенной на цепях койке. Безучастный взгляд упирался в подволок и никуда далее не проникал. Он мысленно ещё пытался дотянуться до Шурочки, чтобы она написала хотя бы две-три строчки. Но его мольбы не доходили ни до невесты, ни до Господа Бога.

В один из пасмурных дней наконец-то пришло письмо из Больших Борщей. Письмо было от его друга детства: неожиданное, корявое, но всё объясняющее.

«Гриша, Шуре больше не пиши! Она стала моей женой. Будешь донимать, ряху начищу. Хоть ты, это самое, и боксёр, но на мой тяжёлый вес у табе пороху не хватит. Уложу за милую душу. Понял? Так что мотай на ус, друган». И подпись: «Сеня».

После этого письма Грицко ещё больше сгорбился, пожелтел, четырёхразовое питание игнорировал. Изредка придёт на ужин, разворошит ложкой второе, поклюёт, как больная птица, и — опять в кубрик на койку.

Все на тральщике знали о его горе. Кто сочувствовал, а кто и осуждал: нельзя же из-за бабы себя в могилу загонять! Баб — вона сколько! Больше мужиков. Пущай они сами сохнут по морякам Северного флота: поглядывают, причепуриваются да знают, что не каждой достанется.

Но никакие доводы, увещевания и советы друзей-моряков не действовали. Грицко постепенно усыхал, без всяких на то усилий со своей стороны перешёл из полусреднего веса в наилегчайший. Морская роба, которую он почти не снимал, висела на нём, как на пугале.

— Вот тебе и знойный сирокко! — говаривал его напарник по машинному отделению. — Дул-дул, да и перестал. И не нужны теперь этой стерве ни глаза его, ни руки… Зачем она вообще ему эту пластинку посылала? Чегой-то не пойму. Сначала любовь-любовь, а потом кувалдой в бровь? Баб этих не поймёшь… А друган из этих самых Борщей тоже хорош. Сеня — полезай в сени. Знал же, что она с Грицко невестилась. Так нет — надо перехватить! Завалить. В ЗАГС затащить… Геро-о-ой! Третьей мировой.

Комсостав нашего тральщика в лице командира, его помощника и трёх мичманов тоже прослышали про эту историю. Командир поручил своему помощнику младшему лейтенанту Синёву поговорить с командиром кормового машинного отделения Грицко на предмет его фактического самоустранения от полноценной флотской службы. Синёв был новоиспечённым молодым офицером, наш тральщик так любил, что готов был хоть завтра в бой.

— Ну и что? — начал он с самого порога. — Хочешь в наилегчайшем весе выступить? Пайку свою молодым отдаёшь? Посмотри на себя. На кого похож? До приказа об увольнении осталось всего ничего. В каком виде ты в Борщи свои возвратишься? Баба к другому ушла? Плюнь! У тебя ещё сотня таких будет. И даже лучше. А вести себя так — это саботаж! Понял? Если все мы здесь сопли распустим, кто Родину защищать будет?! У меня таких девок было, пока я учился на лейтенанта, не сосчитать. Это здесь, в Полярном, их мало. А на гражданке — пруд пруди. И учти — все замуж хотят. Так что давай, собирайся с духом, выбрось дурь из головы и — вперёд. С песнями. А для затравки на тебе книгу Пушкина. Стихи. «Царь Никита и сорок его дочерей». Обхохочешься. Пушкин, кстати, с бабами не церемонился.

Грицко взял книгу. Спросил: «Разрешите идти?» — и опять поплёлся на свою койку долёживать не то в ожидании смерти, не то в ожидании новой жизни.

Но новая жизнь к нему так и не приходила. Куда-то пропали весь его жизненный запал и всегдашняя уверенность в своих силах. Изредка нехотя вставал он на утреннюю птюху — четверть серого хлебного кирпича с маслом и желудёвым кофе, — чтобы ещё как-то держаться на ногах. Большую же часть времени проводил по-прежнему в отрешённом состоянии, смотря на мир тускло, с какой-то щемяще-виноватой полуулыбкой, будто он только-только явился в этот мир.

— Во как баба может обесточить, — продолжал возмущаться напарник. — Гляньте, люди добрые: теперь мой командир отделения еле ворочает колесом управления при манёврах, особенно при швартовках, когда надо по десять раз реверсы давать. Приходится его подменять, хотя по уставу и нельзя. Не могу смотреть без слёз, такое впечатление, ещё один реверс — и он свалится с катушек. И вообще, как бы ему в психушку не загреметь. Вы посмотрите на его лицо! Я бывшей бабе его все волосы повыдергал бы. Ведь, зараза, обещала дождаться! Пластинку прислала. Подула в его сторону знойным сирокко. А в итоге — пшик, а не сирокко…

Когда началась демобилизация, Грицко уволили первым приказом. Боялись, не дотянет до конца службы. А отбарабанил он немало на тральщике — почти четыре года. По негласной морской традиции при увольнении старослужащего в запас весь экипаж выстраивается во фрунт под марш «Прощание Славянки». Так флот прощается со своими моряками, отдавшими часть жизни священному долгу — защите Родины. Грицко попросил, чтобы марш не играли и экипаж не выстраивали.

— Уйду по-тихому, — объяснил он, — не нужно лишней суеты.

Сложив кое-какую одежонку в свой дембельский чемодан, надев бушлат с потемневшими пуговицами, засунув голубую пластинку со «знойным сирокко» глубоко под тельняшку, поближе к сердцу, с потускневшим и посеревшим лицом он направился по трапу на долгожданный берег — к ближайшему рейсовому катеру, который должен был доставить его в Мурманск. А там на перекладных надо ещё добираться до своей деревни Большие Борщи, где его уже совсем не ждёт и уже совсем не его Шурочка-Александра-Сашечка. На койке он почему-то оставил свой флотский ремень с латунной бляхой, на которой рельефно был выдавлен адмиралтейский якорь с пятиконечной звездой в середине. Бляха казалась зелёной.

— Наверное, от горя позеленела, — предположил кто-то, — плохая примета.

— Жаль парня, — подтвердил мичман, командир БЧ-5[48], — так он может и до своих Борщей не доехать.

До Больших Борщей Грицко доехал. Еле добрался до своей хаты. Мать ахнула, поначалу не узнав сына, так похудел и изменился. Грицко почти ничего не говорил. Отмалчивался.

— По Шурке убиваешься? — догадалась мать. — Так она уже опять к родителям ушла. Сенька сильно выпивал да бил её смертным боем. Бог видит, кого наказать…

Грицко оставался безучастным к её словам. Всё так же глядел в одну точку, лишь изредка поднимая белёсые брови. На работу не устраивался. Никто его в деревне не узнавал. Помнили здорового, розовощёкого парня. А здесь какой-то призрак. Тень, а не человек.

Шурочка пришла к нему, когда мать куда-то удалилась по делам. Ничуть не удивившись, он смотрел на неё и беззвучно выл.

— Ты прости меня, Гриша. Я виновата… Убей меня лучше, но не молчи, — говорила она сквозь слёзы срывающимся голосом.

Грицко вынул из-за пазухи гибкий голубой диск пластинки, протянул его Шурочке и сухо произнёс:

— Ждал…

Шурочка бухнулась ему в ноги и проголосила с отчаянием:

— Прости, Грицай мой! Грицацай… Только прости!

Грицацай смотрел на стоявшую на коленях Шурочку. Лицо его ничего не выражало. Взгляд проникал куда-то сквозь неё.

Шурочка ещё несколько раз приходила к нему. Но он лежал всё так же безучастно, повернувшись лицом к стене. Она больше ничего не говорила, ничего не просила, лишь ждала, когда Грицай к ней обернётся.

Однажды, обернувшись, словно видя её в последний раз, он долго всматривался в её лицо, за год не то постаревшее, не то похудевшее. Это была уже не та Шурочка, которую он знал когда-то. Она поблекла, как-то сморщилась. Взгляд стал рассеянным, заискивающе-молящим. Грицко невольно перекрестил её, так, как это делала бабка в его раннем детстве.

Через месяц Шурочка умерла. После похорон, когда все разошлись, он пришёл на кладбище, лёг всем телом на могилу, укрытую цветами, и безудержно зарыдал, безостановочно, с каким-то нечеловеческим надрывом.

Дома он открыл комод, выкопал из закромов старые боксёрские перчатки и повесил их на гвоздь над кроватью. С тех пор «знойный сирокко» уже не дул в его сторону. Остались лишь его отголоски:

Караван твой в пустыне далёкой, Нет с тобой моих рук, Нет с тобой моих глаз!

Пересадка на узловой станции БуйРассказ военного моряка Александра Чучупала

Лето 1966 года. Это был год нашего призыва. В августе как раз призывали на флот специалистов. Ну, я под эту лавочку и попал, поскольку только-только окончил медицинский техникум и получил диплом техника-рентгенолога. Меня тут же на ковёр к военкому, сопроводительные документы в зубы — и на Дальний Восток первым поездом. Ко мне ещё двух специалистов присоединили: Лёвку Уборовича и Митьку Сипягина.

— Кто у вас тут старший? — спросил военком, разглядывая наши бумаги. — Ага! Лев Ефимович Уборович — июльский. Сипягин — октябрьский, Чу-чу-пал — августовский. Значит, Уборовичу быть старшим группы. Кстати, что за фамилия такая, Чучупал? Первый раз такую встречаю за всю мою долгую службу.

— Редкая фамилия, — объяснил я, — может быть, даже единственная в своём роде. Отец завещал мне ни в коем случае не потерять её.

— Что значит не потерять? — удивился военком.

— Ну, чтоб наследников по мужской линии оставил.

— А-а-а, — протянул военный комиссар, — такая возможность вам после демобилизации представится на всю катушку.

— Дак я ещё до армии пытался Чучупалов настрогать, но девки всё тщедушные попадались. Как я их ни пристраивал, не рожают, лярвы, да и всё тут.

— Так ты у нас вдобавок Козанострой будешь? — усмехнулся майор.

— Какой Казанова, просто наказ отца выполняю, ослушаться никак нельзя. Мало ли что завтра со мною случится? Задел никогда не помешает.

— Послужишь четыре годика на флоте, — подытожил майор, — сил поднакопишь и смастрячишь свой задел. А сейчас, ребятки, послужите Отечеству не за страх, а за совесть. — И с этими словами выпроводил нас.

Получили мы проездные до Владивостока, сухой паёк консервами и хлебом, а на случайные деньги, оставшиеся от гражданской жизни, купил я бутылку московской водки. На большее капиталу не хватило.

Загрузились в поезд Ленинград — Свердловск. Прямой до Владивостока ходил тогда только из Москвы. Вот на него-то и планировалась в Свердловске пересадка. Вагон был общий. Заняли мы свои места, а к нам ещё попутчики примкнули: сержант внутренних войск — на погонах литеры ВВ, при нём два солдата с акаэмами. Один совсем молоденький, первогодок: нос пуговкой, глаза голубые наивные, но уже не детские. Второй — красивый такой узбек с внимательным, ироничным взглядом. Ибрагимом звали. Было ли это настоящее его имя или так по-свойски кликал его сержант, не знаю. У нас ведь всегда так: если южанин, да ещё с узкими глазами и широкими скулами, то обязательно или Ибрагим, или Махмуд, или попросту «чурка», «чебурек из чуркистана». А лучших служак, чем эти «чурки», кстати, во всём свете не найдёшь. Да так оно потом и оказалось.

На первых порах Ибрагим всё приглядывался к значку на лацкане моего пиджака — мы же «по гражданке» ехали. А значок действительно был редкий. Перед самым призывом получил я мастера по настольному теннису и, конечно, очень гордился этим. Мой закрученный топ-спин редко кто раскручивал, — с подачи мяч ударялся о ракетку противника и, если тот не мог его нужным образом подсечь, уходил в сторону под непредсказуемым углом и, как правило, мимо стола. На этих подачах, можно сказать, я и сделался мастером спорта.

Ибрагим долго не мог понять, что изображено на значке. А там — ракетка для пинг-понга, зажатая в кулаке.

— Бокс? — спросил он, с уважением

— Почему бокс? — удивился я.

— Ну как же, нарисовано — кулак, боксёрская груша.

— Груша! Чудак-человек. Это ж ракетка!

Ибрагим в недоумении продолжал:

— Ракета — знаю. Ракетка — не знаю.

Пришлось читать ему лекцию о настольном теннисе, о чемпионатах, о топ-спине, об игре «до двух». Чувствовалось, что всё это производит на него впечатление. И он проникся ко мне неподдельным уважением.

Ближе к вечеру выставил я на стол московскую, открыли китайскую тушёнку под названием «Великая стена», нарезали хлеб, огурцы солёные разложили на газетке.

— Ну, что, — говорю, — Ибрагим, подсаживайся, выпьем за советский спорт и за дружбу народов.

— Советский спорт уважаю, но пить не буду. Нет такой привычки.

— Это хорошо, — подтвердил сержант, — пьяный солдат с автоматом может таких делов наделать, до дембеля не расхлебаешь.

— Да, солдат с автоматом может многое, — подтвердил я, — особенно в период обострения внутриклассовой борьбы, на сломе эпох, так сказать.

Короче, присоединился к нам только сержант. Посидели, закусили, а душа просит ещё. Что делать? Спросили проводника: что за станция впереди?

— Станция Буй. Узловая, — пояснил вагоновожатый, — здесь можно пересесть на поезд Москва — Владивосток.

— Это то, что нам нужно, — тут же сообразил я. — Время для провинции сейчас не сытое, а харчей у нас вдосталь. Удивим их «Великой стеной», а они нам взамен отольют меру.

— Кто они? — не понял сержант.

— Буйчане! — подсказал догадливый Уборович.

— Так что, пересадку здесь делать?

— А какая разница где? Здесь и документы легче переоформить, чем на большой станции. И вообще, Буй — хорошее название. Может, я невесту именно здесь и встречу, а на обратном пути заберу в Ленинград. Чем чёрт не шутит.

Решили выходить. Скарб у нас нехитрый: чемоданы, «гражданкой» ещё пахнут, у солдатиков — по сидору армейскому, полинявшему от бивуачной жизни, но крепкому и надёжному, у самого горла удавкой схваченному. Ну и автоматы, конечно.

— Солдат без автомата что генерал без штанов, — сострил Уборович.

Молоденький с васильковыми глазами ещё крепче прижал, как ребёнка, свой акаэм к груди, иногда ласково поглаживая его по затвору. Узбек же держал при себе своё боевое оружие как родовую принадлежность, как некий амулет, предохраняющий от бед и напастей. Что и соответствовало действительности.

Подъехали к станции. Вокзал типичный — главный вход с двумя облупившимися полуколоннами, справа — зал ожидания, слева — симметрично анфилада административных помещений и ресторан без названия. Хотя почему без названия — под оргстеклом плакатик, а на нём выведено местным художником неуставными буквами: «РЕСТОРАН». Ниже — «Упр. НАРПИТа ГУЖДСССР». В это роскошное заведение мы не пошли. Соображение ещё имели. С тушёнкой от Великого кормчего делать там было нечего.

Подойдя к дюжему милиционеру, я спросил без обиняков:

— Где у вас тут местное сельпо?

Страж правопорядка с надвинутой на глаза фуражкой посмотрел на меня как на врага народа, смерил взглядом с головы до ног, сплюнул через зуб и сказал:

— Сам ты сельпо! У нас тута город. Водку в гастрономии продают.

— Ну так где же тут ваша гастрономия? Мне колбаски в дорогу купить надо да папиросок, чтобы не скучно ехать было.

— Столичный гусь, видать, — оценил меня страж, матёро ощерясь, — колбасу у себя грызёте, а у нас тута только камбала мороженая, да и то не каждый день. — Подумав, добавил: — И печенье пионерское «Всегда готов».

В общем, вышли мы на главную улицу имени вождя мирового пролетариата, которая почти в вокзал упиралась, и нашли невдалеке единственный в округе гастроном с отбитой первой буквой на вывеске. В этом самом «астрономе» действительно лежала в колодах рыба. Но не камбала, а мойва. На полках были разложены банки с кабачковой икрой и апельсиновым соком «ГРЕКО», за витриной в тусклых стеклянных вазах красовались печенье «Спорт» и конфеты «Старт» в вылинявших обёртках. Алкогольные напитки были представлены портвейном «Три семёрки» и крепкой настойкой «Зубровка». Вот на неё-то мы и положили глаз.

Подойдя вальяжной походкой к продавщице — волосы набигудированы, нос по ветру, губы «с нашим знаменем цвета одного», — я выложил ей свои соображения:

— Мисс, — так и сказал ей с хорошим петербургским произношением, — мисс, не хотите ли свершить со мной ангажемент?

Она поначалу опешила, рот свой расписной раззявила, будто матом собралась обложить, но потом решила меня дослушать, сделав умное лицо. И я стал развивать тему:

— Не подумайте чего плохого, мисс. Просто я вам ангажирую для начала две банки «Великой Китайской стены», а вы мне — бутылочку целебного напитка, настоянного на дальневосточных травах. Получается абсолютно взаимный ангажемент. Едем на Тихоокеанское побережье на долгую героическую службу, денег, естественно, нет, а жажда мучит. Не откажите в любезности, мисс.

Она, видно, не всё поняла из изложенного и принялась нервно перебрасывать костяшки старых счётов, будто подсчитывая доходы от нашего «ангажемента». При этом на её лице отражались растерянность и безоружность перед возникшими вдруг непредвиденными обстоятельствами. Глаза забегали, как у болельщика настольного тенниса, следящего за быстрыми пассами шарика. В эту звенящую натянутой струной паузу вмешалась простоволосая женщина, что стояла рядом.

Она, по всей вероятности, на лету схватила суть проблемы и сухим, скрипучим голосом почти пропела:

— И много, милок, у тябя этой самой стяны?

— Неделю кормиться можно, — заверил я и похлопал по своему фибровому чемодану.

— Тады, милок, падём самной, я табе мякстуры ат кашля-та ата-лью. Скольки надоть табе? Дитрик, а можа, и усе два?

— Чтоб совсем не кашлять, бабуся, лей, сколько не жалко, — обрадовался я, наклонившись в её сторону, тем самым разрешив все сомнения набигудированной продавщицы. — Где микстура-то? Проведём ангажемент на высшем уровне.

Лёвку Уборовича и Митяя попросил дожидаться на вокзале. Мол, дело тут нехитрое, обернусь в два счёта.

Лёва только последнее наставление дал на дорогу:

— Всю тушёнку не меняй, а то до Владика на одном хлебе не дотянем.

Женщина под «ангажемент» оказалась прыткой. Взяла меня за руку и поволокла по узким улицам Буя. С улицы Ленина свернули на Энгельса, потом пошли по Кларе Цеткин, с неё шмыгнули на Карла Либкнехта.

— Карл у Клары украл кораллы, — процитировал я. — Русские названия у вас тут хоть сохранились?

— А во! — показала женщина рукой направо.

— Улица Розы Люксембург. Люксембург, что, русская фамилия?

— Можа, и неруская. Но жисть харошую дли нас ониветь саружали, гарямычные. Вот таперя толька вулицы ат них асталися, а жисти харошей ане так и не хлябнули. Нам отдуватися приходца. Я вот на вулице Манделеева живу. Эта за углом бует. Ня знаю, чейной пароды он чалаэк, но вумный шибко! Прыдумал он ночкай тёмнай пердическу втаблицу алиментов. И таперича, грят, па ентой самой втаблице можна найтить любога алименщика, гдеб он свою голву ни сховал. Да хочь в самой Бразиле с Аругваем.

— Да, мамаша, с вами не пропадёшь, всё знаете, — изумился я. — А самогон-то ваш на чём будет, если не секрет?

— На буряке, милок, на буряке! На чемжэ ешо? А вота и домы наши.

На окраине улицы стояли три двухэтажных дома, на срезе крыш которых маячили двухаршинными фанерными буквами слова: «СВОБОДА», «РАВЕНСТВО», «БРАТСТВО».

— Домы энти от ухымзавода усе будуть, — пояснила мамаша. — Хватэра мая во «БРАЦТВЕ». Усе мы братьтя в усвободе нашенской и рванстве. У свободы щас страсть как многа. Мальцанеру частковому меру атмеришь, и нихто на тваю усвободу ужо не пальстицца.

Зашли в её «братство» на второй этаж, а там на плите жбан с брагой кипит, а над ним жестяной конус, с которого по наружному, загнутому внутрь канту первач скапывает сначала в лоток, а с него в большой алюминиевый бидон. Первый раз такую конструкцию увидел.

— Аксана! — заорала моя провожатая. — Надоть вады надбавить! Глядь сама. Дабро-то усё у пар уходить. Первак вить ели каплет.

И тут открылась ситцевая занавесочка в мелкий цветочек, и в проёме, ведущем в дальние покои, показалась сама Оксана — девица лет двадцати двух на вид, пригожая, с раскосыми глазами и короткими ухоженными волосами, чёрными, как гудрон. В волосах красовался цветок дикой розы. Ну, прямо с картины Кустодиева сошла.

— Ай, тётя, сами смотрите за своей химией, — произнесла картинная девица и глубоким, как омут, взглядом стрельнула в мою сторону.

Я расчёсочку из нагрудного кармана вынул, чуб свой зачесал и говорю бархатным баритоном Дон Гуана:

— Пани Оксана, мы здесь с вашей тётей ангажемент затеяли… Что в переводе означает натуральный обмен. Возврат, так сказать, к феодальному строю. Но я думаю, это не помешает нашему поступательному движению к светлому будущему всего человечества, и свобода, равенство и братство наконец-то восторжествуют, и все мы в конечном итоге станем братьями и сёстрами… Вы, кстати, не хотите со мной породниться, так сказать, с опережением графика, пока я не встал под военно-морской стяг охранять ваш покой и благополучие на дальних рубежах нашего Отечества?

Тётя перекрестилась на мои слова, а пани Оксана улыбнулась, показав ровные белые зубки:

— Орёл! Ну, впрямь — орёл. Вижу, что не местный. И шустрый в придачу. Никак служить направился? А здесь пересадка. Так?

— Пани Оксана, поражён вашей прозорливостью. Вы видите меня насквозь!

— Говарливай клиент у нас, — прервала тётя-самогонщица. — Доставай свой гжямент. А ты, Оксана, на парю-то не зырь! Он прыехал да уехал, а табе здеся куковати.

Я тут же распахнул чемоданчик с «Великой стеной».

— Богато, — отозвалась хозяйка. — Вот бядончик щас паполниц-ца, твой бует.

— А пока он пополняется, пани Оксана, может, снизойдёт до моряка Тихоокеанского флота и покажет местные достопримечательности, — намекнул я.

— Какие у нас тут достопримечательности. За домами ляшина, а дальше лес. Вот и все примечательности.

— Так после каменных просек Петрограда для меня лучше леса ничего и быть не может. Дитя убогого чухонца в местах сиих оттаять должен…

— Ах, вот откуда гость — из Северной столицы? — в тон мне подпела Оксана. — Ну, иди полетай, орёл, по нашим примечательностям. А когда зелье готово будет, так и быть — позову тебя. Да смотри не заблудись. За ляшиной там дорога заросшая будет. По ней до Вёксы не больше километра.

— Вёксы?..

— Да, река там. Место красивое. Правее на противоположном берегу пристань. Там Вёкса с Костромой сливаются. Отдохни глазом, сокол. А то уж больно ты на меня пялишься. Съесть, наверное, хочешь?

— Так сокол я или орёл, пани Оксана?

— А это мы посмотрим… Иди. Тётя, сколько времени соколу даёшь полетать?

— А щас мы вады надбавим, шоб працес бастрее пашёл, щас и бует.

— Час так час, — сказал я с показным равнодушием и подмигнул кустодиевской красавице, одарив её улыбкой Альберто Сорди.

Хороша была буйчанка, ничего не скажешь.

Вышел я по улице гениального Менделеева на пустошь, прошёлся лесом до речки. Гляжу: мать моя родная! Какой простор! Мы всё в городах кукожимся, в камень и асфальт закатанные, дышим осыпающимся прахом старых домов, тычемся лбами в ветхие артефакты истории, а здесь живая, неумирающая природа: река в своём неспешном течении, дерева в сочной зелени листвы, трава-мурава на лесных проплешинах с вкрапинами незабудок, анютиных глазок и колокольчиков, как взбитые сливки облака в небе, и воздух… воздух такой, что упиваться им хочется и с каждым глотком трезветь и обновляться.

Сел я на бережок и стал любоваться. Господи! Как бы слиться со всем этим и так бы и остаться до второго пришествия, ни с кем не общаясь, никого не тревожа. Сто процентов — в рай попадёшь. Да и здесь — чем не рай? Во всём размеренность и покой, умиротворение и разливанная нега для души. Вот пароход показался из-за поворота, не торопясь развернулся, «гуднул» в тишину и причалил, как примагнитился, к деревянному дому-пристани — нашёл себе временное пристанище после речных странствий. Шмель прожужжал басом в воздухе и сел на листки чабреца, рыба плеснула в камышах под самым берегом. Как хорошо, Господи! И зачем мне сдался этот самогон на бураке? И поди проверь, из чего вообще его тётя гонит. А вот племянница… И только я подумал о «кустодиевской» племяннице, как услышал за спиной голос:

— Ну что, соколик, полюбовался на наши просторы? Иди забирай своё зелье. Поспешай, а то ненароком на поезд свой опоздаешь.

Я же на спину повалился, травинку в зубы взял и снизу вверх на Оксанку бесстыжими глазами уставился: улыбаюсь, руки к ней тяну, как утопающий к спасательному кругу. И вот чего не ожидал, так не ожидал: подошла красавица ко мне вальяжно и руки свои бархатные в мои вложила. Ну, думаю, дела! Голова кругом — неужто так, сразу? Такой красавицы у меня никогда не было и, возможно, никогда и не будет. Я даже не понял, как это у меня вместо травинки во рту цветок розы оказался…

На обратном пути с искренностью благородного покорителя дамского сердца обещал:

— Через четыре года буду возвращаться через Буй, заберу тебя с собой в Ленинград. Вместе с маленьким Чучупалом.

— Каким ещё «чучупалом»? — не поняла моя красавица.

— Фамилия у меня такая — Чучупал…

— А имя-то есть?

— Сашкой зовут. Ляксандром. Оксана — Ляксандр… Правда, похоже?

— Хороший ты парень, но самоуверенный, за четыре года, Сашенька, много воды утечёт. На тебя ещё не одна глаз положит. Не раз загуляешь, помяни моё слово. Будет из кого выбирать и с кем Чучупалов строгать. Меня не осуждай. В таких, как ты, быстро влюбляются. Есть в тебе что-то мужское, притягательное.

— Вот увидишь, всё равно заберу. Честное слово!

— Не зарекайся, сокол. Я и старше тебя и не так свободна, как кажется.

Её последние слова понял только тогда, когда мы поднялись к ней на этаж и вошли в квартиру. Там посреди кухни, где варился самогон, сидел на табурете лихой молодец лет под тридцать в заломленной набекрень кепке, в чёрном распахнутом пиджаке и чёрных же брюках, заправленных в отвёрнутые голенища сморщенных в гармошку сапог.

— Ага! — воскликнул он. — Жлобка заморского по кустам водила? Ну, будет тебе сегодня от Лёхи Ржавого на конфеты. А из тебя, фраерок, — это он уже ко мне прищурился, — самогон-то твой выпустим. Пёрышком проткнём — сам польётся.

Оксана было понесла на него, стала выгораживать и себя, и меня: да как он посмел и подумать такое, она, мол, только клиента позвала за товаром. А хмырь этот расписной опять своё:

— Ты пургу-то не гони, Ксана. Я по зенкам вашим всё вижу. Что ты метлой метёшь здесь вместе с тёткой своей — всё фуфло. Зашкварилась сегодня, будешь ответ перед Лёхой держать. А этого баклана, — ткнул он в меня растопыренными пальцами, — Лёха заточечкой сегодня поковыряет. Уж извини, фраерок, правйлова тебе не избежать. Здесь тебе не столица. Тайга кругом.

Я, конечно, не робкого десятка, но, честно скажу, под ложечкой у меня засосало. И за пассию мою нежданную тоже страшно стало.

— Ты меня не пужай, — начал я свой монолог, — не из пужливых. Сам из питерских подворотен вышел, драться, если что, до последнего буду. А замочите, статью сами знаете.

— А что нам статья? — растянул рот в улыбке «молодец». — Рога мочить нам не впервой. А ты у нас сегодня, видать по всему, отличился. Так что жди ордена. У нас в Буе от награды не спрячешься. Она завсегда героя найдёт. Так что жди и надейся. Расписание поездов мы знаем. Тётка Акулина твою биографию всю рассказала. Деваться тебе некуда, голубь. Дырку для ордена можешь не делать, сами проткнём.

Погрозив пальцем Оксане, лихой молодец картинно встал, широко шаркнул каблуком по дощатому полу и вышел вихляющей походкой.

— Ну, Оксана, — выдохнул я, — если они меня замочат, вся надежда на тебя.

— Какая на меня надежда, чудак?

— Надежда одна, что Чучупала родишь. И назови тоже Сашкой. Не так обидно тогда будет.

Тут из-за ситцевой занавесочки показалась Акулина-самогонщица.

— Ой, и чаго таперя будеть-то! Мишка-ахламон усе из мене выспросил, а я дура-баба усе яму и сказава. И ты, Ксанка, хараша! Поду поззову кляента, а сама на щас сгинула. Безстыжи глазы твои!

— Ты меня не кори, тётя. А лучше скажи, куда сокола нашего деть. Мишка уже понёс весть на хвосте. А Лёха мой — парень нервный, достанет, не отговоришься.

— Ховаться табе надоть до поры. Да и табе тожети, — показала она заскорузлым пальцем на Оксану. — Энтим хымикам усё нипочём. Ане и мать родну ухайдакают.

— Что за химики? — поинтересовался я.

— Да их тут целая банда, — стала объяснять Оксана. — На вольном поселении. За примерное поведение срок свой дорабатывают у нас на химзаводе. Производство-то вредное. Но уголовник — это не специальность, это судьба. Её не поменяешь. И понятия у них на всё свои. Так что ты особо не шебурши. Их слово цепкое. Забирай свой бидон, сокол синеглазый. Сховаться тебе б не помешало с глаз людских подале до отхода поезда. Вот тебе и весь сказ мой на прощанье.

Взял я свой опустевший чемодан, поставил в него бидончик самогона, сказав напоследок:

— Спасибо тебе, тётка Акулина, за самогон. А тебе, пани Оксана, сама знаешь за что. Поеду в срочный отпуск годика через полтора-два мимо станции, обязательно загляну в ваше «братство». Надежда у меня есть, что народу у вас прибавится, благодаря моим стараниям. Так что до свиданьица. Думаю, всё образуется. Бог не выдаст, свинья не съест.

Добрёл я до вокзала, а там в полном составе в зале ожидания вся моя команда: Лёвка с Митькой бдят. Солдатики — в полудре-мотном состоянии: автоматы в охапку, носы вниз, посапывают. Но при моём появлении головы подняли, обстановку оценили и уши навострили.

— Всё в ажуре, — сообщил я. — Ангажемент состоялся на все сто процентов. И даже более того.

— А что значит более? — полюбопытствовал Лёва. — Поясните, матрос Чучупал.

— А это значит, что есть вещи твёрдые, есть жидкие, а есть надматериальные. Вот это «более» — к последним и относится.

— При определённом мозговом напряге догадаться можно, — стал рассуждать Митяй, — что вещи жидкие — это выпивка, а твёрдые — закуска. Есть ещё газообразные. А вот про надматериальные не слышал. В школе не проходили.

— Надматериальные, — добавил Лёва, — это, по всей видимости, когда употребишь первые и заешь вторыми, то сразу начинают открываться картины мира, невидимые до этого. Но у тебя же ни в одном глазу…

— Это мы сейчас восполним.

Я открыл чемодан, в котором стоял молочный бидон.

— Не издевайся над больными людьми, — воззвал Митя, — через молоко к надматериальному не придёшь. Или у тебя там…

— Доставай кружки, прозорливец ты наш, и запомни, что без твёрдых вещей, то бишь закуски, увидеть картины надматериальные можно гораздо раньше, чем с ними.

— Я так и знал, — хлопнул себя по коленке Лёва, — всю тушёнку променял на пойло. Не слушаешься ты старших!

— В случае чего, — успокоил я, — на харчи всегда можно будет обратно обменять у жаждущих пассажиров.

— Да — русский бизнес — сила! — отозвался Лев.

— Ну что не еврейский — это точно, — парировал я. — Разливай!

Уборович первый зачерпнул кружкой из бидона. Сержанту тоже налили, но полмеры — так он попросил. Автоматчиков обошли по понятным причинам.

Опрокинули мы Акулининого самогону, рукавом занюхали, бидончик закрыли и стали ждать прибытия поезда Москва — Владивосток. Перед самым его приходом в зале ожидания замаячил милиционер. Тот самый, что про гастрономию объяснял. Глазами зыркнул, нашу компанию нехорошим прищуром отметил и вышел. Сразу за ним на авансцене двое шаромыжников нарисовались.

Время было уже позднее. Народ по лавкам, кто спал, кто газетку с закрытыми глазами «читал». А шаромыги эти, пройдясь меж скамеек воровской иноходью, несколько пассов над лежащей в углу тёткой сделали, у мужика с запрокинутой головой задержались, и, смотрю, у одного уже сумка женская в руках, у другого — котомка брезентовая цвета хаки. Ну дела! На глазах грабят!

Я Митяя в бок толкаю:

— Видал? Пока они не слиняли, пойду милиционера позову.

— По-моему зря, — остановил Митяй, — сдаётся мне, тут всё у них отрегулировано.

— Вот сейчас мы и посмотрим, как здесь блюдётся социалистическая законность.

Вскочил — и рывком в соседнюю залу. А там как раз долдон тот в милицейской форме с кобурой на боку.

— Товарищ милиционер, — обратился к нему, — там у вас в зале ожидания людей обворовывают прямо на глазах! Прошу принять меры.

Товарищ милиционер повернул ко мне свою бритую физиономию с квадратным подбородком, разрезанным глубокой вдающейся внутрь морщиной, улыбнулся нахальной улыбкой и хрипло проскрипел:

— Щас, малец, и за тобой придут. Иди туда, где сидел. Выпей для храбрости. — И, засмеявшись, добавил: — А то обдрищешься ненароком.

Тут же, как из-под земли, появилась компания. Человек пять. Посреди выделялся рыжей шевелюрой низкорослый, крепкий, блатного вида парень, идущий раскоряченной походкой, выбрасывая вперёд ноги. Будто это были не ноги, а плети. Рядом с ним — уже знакомая личность в заломленной набекрень кепке и в смятых сапогах.

«Михайло, — подумал я, — всё сходится. А посреди наверняка сам Лёха Ржавый. Не зря Акулина с Оксаной предупреждали».

Лёха раззявил пасть и дрожащим фальцетом запел знакомую песню:

Ша ланды полны экифалиВадессу Костя при водил…

Я бросился к нашим. Вместе, может, и отобьёмся. Проскочив в зал ожидания, подсел к Митяю.

— Митяй, похоже, по мою душу пришли. Чем отбиваться будем?

Увидев вошедшую в зал компанию, Лёва, сжав зубы, заметил:

— Да, не зря ты за бидоном ходил. Нашёл-таки на свою ж… приключений. И кажись, на нашу — тоже.

— Это и есть надматериальная часть твоего турне? — не к месту сострил Митяй.

В зале кто-то проронил:

— Химики!..

И сразу же, как по команде, кто был трезвый и не спал, стали потихонечку уходить, второпях прихватывая свои манатки. Компания всё той же шеренгой подошла к нам, встала напротив, и Лёха — а я уже на сто процентов был уверен, что это хахаль моей Оксаны, — непрерывно клацая зубами, с вызовом продолжил начатую песню:

Сутра от крывка збе капачку, С казал ейКостя схолодком…

— Ну чтэ, ханурики, — продолжил он уже прозой, — кто из вас тута главный обер? А-а-а — вижу! Красавец! Такого красавца даже портить жаль… А надо!

И он вынул из-за спины длинный тонкий стилет с барельефной ручкой.

— Хорошее перо, — говорю я, — только, прежде чем колоть, давай разберёмся для начала.

— Ах, вона что, у кента голос прорезался. Ну, тогда глаголь мне, но только без понтов, с Оксанкой ты гулял на речку? Да не бэзай, скажешь правду, проткну не больно. Зафуфлыжишь, пеняй на себя.

Рядом сидел наш караул: сержант и два автоматчика, но поди проверь, что у того химика на уме. Или серьёзно, или так — запугивал.

Слышу слева — металлический лязг затвора и команду нашего Ибрагима:

— Стоять на месте! Одно движение — стреляю очередью!

Скосив глаза, я увидел Ибрагима, держащего наперевес калаш. Дуло автомата было направлено прямо в лицо Лёхи Ржавого.

— Солдат, — начал было кто-то из компании, — ты ствол-то убери. Мы сами тут разберёмся. Не встревай не в свои дела. Западло будет.

— Стоять! Я сказал! — не отступался мой неожиданный защитник. — Положу всех!

И тут вмешался сержант:

— Отставить! Не встревать в обстановку! Автомат — на предохранитель! В конфликт не вмешиваться! На провокации не отвечать! Это приказ!

— Сейчас я такую провокацию устрою, — ответил Ибрагим, медленно, по буквам, выговаривая слова, — кровавыми строчками впишут её в историю вашего Буя. Долго ещё пережёвывать будут.

— Похоже, это не примочка, — заметил с дрожью в голосе Михайло, — а очень даже серьёзно, душняк объективный, пора ноги делать…

— Куда бежать? — почти завизжал Лёха Ржавый, растопырив ладони. — Кругом вода! Сейчас он из нас форшмак сделает.

— Теперь слушать меня! — уже окончательно взял на себя инициативу Ибрагим и тряхнул автоматом. — Слушать мою команду и выполнять без промедления!

Сержант, онемев, ошалело смотрел на своего подчинённого.

— Нож на пол!

Лёха тут же бросил свой стилет, со звоном упавший на каменный пол.

— Одновременно! Все! Нале-ву! Строевым! На выход! Шагом марш!

Шеренга послушно развернулась в колонну и под счёт Ибрагима «ать, два — левой!», чеканя шаг, стала выходить из зала.

Вдогонку им неслось наставление:

— Если кто-то из вас, глистопёры, ещё раз попадёт на мушку моего автомата, считай, не жилец!

— Хороший ты солдат! — пропел напоследок козлиным тембром замыкающий. — Нам бы такого в команду. — И помахал на прощание ручкой.

Протрезвели мы окончательно. А Лёвка Уборович, с силой выдохнув, произнёс:

— Ну, ребята, этот спектакль я на всю жизнь запомню. Да, Саша, за удовольствие платить надо. Ты ещё дёшево отделался. Теперь своему спасителю по гроб жизни обязан. Сержант, правда, в середине пьесы мог всё испортить. Это о чём говорит? Это говорит о том, что самогон для него в малых количествах вреден. А твой друг, однако, оказался на высоте. Тут ничего не скажешь. Наш человек. Трезвый солдат с автоматом Калашникова может любую ситуацию поставить под контроль.

Я поднял с пола стилет. На литой оловянной ручке была изображена сцена из скифской охоты. То была плоская, хорошо обработанная отливка, изображающая всадника с луком и какое-то степное рогатое животное. Если бы не тонкое стальное лезвие, то такая рукоять могла бы вполне украшать старинный скифский гребень.

— Хорошая работа, — ещё находясь в неком оцепенении, произнёс я, — но явно не оригинал, облой в отдельных местах не убран, а лезвие безукоризненное. Ибрагим, возьмёшь на память?

— Мне ни к чему, — отозвался Ибрагим, — за такой ножик могут и срок дать.

— Точно! Ладно, сядем в вагон, где-нибудь по дороге забросим в лесную зону. Ты ведь, Ибрагим, не только меня спас, но, возможно, и кого-то другого, — заключил я, глядя на длинное жало стилета. Дай я тебя обниму…

— Девушку свою обнимать будешь, — возразил Ибрагим. — Я просто хотел, чтобы ты и дальше играл в этот самый пинг-понг, — и он показал пальцем на мой мастерский значок, — крутил бы свой топ-спин и всех обыгрывал… Может, чемпионом станешь… мира. А я за тебя болеть буду. — И он улыбнулся такой детской, откровенной улыбкой, показав здоровые крупные зубы, что у меня даже сердце захолонуло.

— Чемпионом мира не обещаю, но играть буду. Даю слово. И тебя помнить буду. Но скажи мне, если б они рыпаться стали, нажал бы на курок?

— Нажал бы.

— Это, конечно, смело, — прокомментировал сидящий рядом сержант, у которого медленно сходила с лица зеленоватая бледность, — но под трибунал мы загремели бы вместе. И тогда прощай мой дембель. А про твой я уж и не говорю, — махнул он рукой на Ибрагима.

Поезд Москва — Владивосток подошёл по расписанию. Оседлали мы опять общий вагон, самогон разлили, выпили, потом ещё раз, ещё… пока бидон не осушили. Не действует, зараза. Ни в одном глазу — хоть плачь.

— А всё отчего? — стал пояснять Лёвка. — Всё оттого, что душа обмерла и тело обмякло. Химик-то твой пуганул нас по первости конкретно. Не знаю, как у вас, а у меня под ложечкой похолодело. Драчка конкретная намечалась.

— Хорошо, Ибрагим наш всё уладил, и главное — вовремя.

Улыбнувшись мне, Ибрагим сделал характерный жест рукой с поднятым вверх большим пальцем, мол, всё в порядке, все мы молодцы.

Я подошёл к опущенному окну купе, достал из кармана пиджака стилет, ещё раз внимательно посмотрел на причудливую литую рукоять и метнул в пробегающие мимо заросли дремучего леса.

— Лезвие заржавеет и в итоге распадётся на атомы, а вот сцена из скифской охоты останется надолго. Олово коррозии не поддаётся. Может быть, по прошествии веков какой-нибудь археолог, найдя эту отливку, будет в большом недоумении, как она здесь оказалась…

…Через два года получил я положенный мне отпуск. Срочникам на Тихоокеанском флоте давали тогда 45 суток, не считая дороги. На узловой станции Буй сошёл с поезда в надежде повидаться с запавшей в душу пани Оксаной. Честно скажу, с замиранием сердца подходил к дому по улице Менделеева. Казалось, ленточки на бескозырке от волнения вверх задрались. Посмотрел на второй этаж — окно их квартиры было распахнуто. Наверняка дома кто-то есть. Фанерные буквы на крыше покосились: первые шесть почти совсем упали, и только «ВО» ещё держалось, пошатываясь на вялом ветру.

Тётка Акулина встретила меня возгласом:

— Ай, марак к нам пажалавал! Ить, не тот ли бует, шо ташонкой кятайской снабдил нас, была дела давнось ужо. А форма кака на ём! Ну, чистай дмира-ал!

Самогон у неё всё так же варился на плите. И ситцевая занавесочка в мелкий цветочек висела в дверном проёме. Ждал с надеждой, что распахнётся она и снова выйдет моя красавица…

— Вуехала Ксанка, — почувствовала моё настроение Акулина, — радяла и с рабёнком вуехала. Даляко! Ат каго рабёнок, неведамо. Хымика ейного уновь насадили. Можа, и от няго. А можа, и не. Багалтер адин малахольный паманил яё на Усевер. Жанился! Умеете ане адну ушколу канчали. От он яё и паманил. Любоф, верно.

Я же был уверен, что от меня потомство, от Чучупала.

— Мальчик?! — спросил.

— Хто мальчик?.. А! У Ксанки-то? Канекчно. А хто ж ещё-то? — заявила с гордостью Акулина-самогонщица. — Ляксандром назвала.

Купил я у неё самогону и на пути к Ленинграду отмечал рождение моего первенца, которому уж и годик стукнул и которого никогда не увижу. Захмелел тогда здорово. А с пинг-понгом дружу по сей день. Обещание, данное Ибрагиму, я выполнил. Хотя чемпионом мира не стал.

Матрос и «сеньорита»

Тебеньков пришёл к нам на военный транспорт ВТР-21 на год позже меня. И когда на втором году я уже подбирался к старослужащим — «годкам», он ещё оставался салагой, первогодком, которого можно было гонять и в хвост и в гриву. Но салагой, в полном смысле этого слова, он всё-таки не был, поскольку пришёл в военно-морской флот с гражданского флота, а точнее — парусного. Все морские приколы знал, как «Отче наш», — за мешком пара к котельному машинисту уже не пошлёшь, осаживать кувалдой кнехты[49] не заставишь. На паруснике «Седов» числился боцманом бизань-мачты — четвёртой по счёту, малой и самой простой. Лазить по ней, как по другим мачтам, не надо: управлять косым парусом можно прямо с палубы.

На ВТР Тебеньков служил матросом, так и не получив за всю службу ни одной лычки на свои матросские погоны с литерами СФ — Северный флот.

Лицо его походило на калач, только что вынутый из печи, глаза наивные, восторженные. Улыбка на пухлых детских губах говорила о доверчивости. Слегка выступающие скулы прятались в мягкости щёк. Сам высок, строен, подвижен. Военно-морская форма была Толику к лицу, бескозырка сидела безупречно, будто он в ней и родился. Толик не был речист, но всегда доброжелателен к словам товарищей.

Служба на бывшем американском тральщике, списанном с боевого дежурства, а ныне военном транспорте ВТР-21 была нехитрой. Подъём в 6.00. Зарядка на причале, если корабль не в походе, потом завтрак. На завтрак каждое утро подавали желудёвый кофе со сгущённым молоком, четверть серого хлеба типа «кирпич», 30 граммов сливочного масла. Всё это на морском жаргоне называлось птюхой. Размажешь масло тонким-тонким слоем по «кирпичу» — вкуснотища!

До обеда время проходило за различными корабельными работами, потом — приборка. В самом большом помещении на тральщике — в столовой команды — стальную палубу приходилось до блеска драить наждачной бумагой, что наши матросики с усердием и делали, подложив наждачку под сапоги, двигая то левой, то правой ногой взад и вперёд, изображая какой-то экзотический танец. Особенно изящно это получалось у Толика. Его танец походил на испанскую качучу. Он поднимал руки над головой, делая из них ромб, а потом рассыпал их вдоль тела, прогибался, как матадор, дразнящий мулетой разъярённого быка. Будь здесь женщины, наверняка выбрали бы в партнёры именно Толика.

После большой приборки следовал обед. За ним — «адмиральский час», который растягивался на 180 минут послеобеденного сна — любимого занятия для военного моряка.

Именно в «адмиральский час», когда наш ВТР стоял у причала Росты в пригороде Мурманска, а наш Толик Тебеньков нёс вахту у трапа, борясь с полуденным сном, к борту подошла девица лет двадцати — двадцати двух, в короткой твидовой юбке и вызывающе яркой кофте, с взлохмаченными рыжими волосами. Обведя корабль взглядом, она задержала его на вахтенном.

— А что это у вас такой странный пароход? — произнесла она хрипловатым голосом. — Вроде бы военный, а пушек нет…

— Сеньорита, — отвечал Толик, как опытный моряк-комсомолец, — этому, как вы изволили заметить, «пароходу» — 45 лет, и его боевое прошлое не вызывает сомнений… А пушки давно ушли в утиль.

— Почему в утиль? — удивилась «сеньорита».

— Так отслужили свой боевой срок. А сейчас корабль используется как военный транспорт. Вон и на борту написано — ВТР. Если хотите узнать подробности, я сейчас вызову дежурного по кораблю, и он, если хорошо попросить, может провести экскурсию, пока экипаж спит…

— А чего это он спит? — удивлённо подняла брови девица.

— «Адмиральский час»… Весь флот в две ноздри дует.

— Это почему же? Не ночь вроде.

— А потому — чтоб здоровье прибывало, и ночью, если боевая тревога, не заснул бы матрос у штурвала.

В это время, как дежурный по кораблю, я заполнял корабельный журнал. Слышу — от вахтенного звонок. Поднялся по рубочному трапу[50] и вышел на палубу.

— Товарищ старшина первой статьи, здесь человек хочет совершить экскурсию по кораблю. Не проведёте?..

Я посмотрел вниз на «человека»: у самого трапа стояла девушка в твидовой юбке, с растрёпанными рыжеватыми волосами, что придавало её лицу мальчишескую небрежность.

«Не по уставу, — подумал я. — А с другой стороны — причал гражданский, проверяющих за версту не видно. Толику, похоже, девица понравилась. Почему бы и нет? Пусть сам и проведёт…»

— Так, матрос Тебеньков, даю тебе 20 минут. Покажи ей офицерскую кают-компанию с американским пианино. Может быть, она тебе сыграет что-нибудь такое-эдакое. Типа болеро. Столовую команды покажи, камбуз, машинное отделение можно… Ну и главное — ленинскую комнату. Там вся наша агитация и снимки тральщика времён войны. С заданием справишься?

— Справлюсь, — отрапортовал Толик. — Но если начнёт играть болеро, то двадцати минут будет маловато. На ленинскую комнату времени не останется.

— Хорошо, двадцать пять. Через полчаса побудка. Я пока за тебя у трапа постою. Мало ли что…

Прошло двадцать минут, и я уже стал подмерзать. Время было летнее, но в Заполярье оно нежаркое, долго в одной суконке не постоишь. Однако точно в назначенный срок из корабельной надстройки появился Толя Тебеньков.

— А где твоя экскурсантка?

— Следом идёт. Женщину пропускают вперёд только при спуске с трапа…

Следом действительно показалась довольная экскурсантка. Волосы на её голове казались ещё более растрёпанными.

— Как впечатление от корабля? — задал я дежурный вопрос.

Гостья взглянула на Толика:

— Неизгладимое впечатление. Особенно ленинская комната…

Толик, взяв «сеньориту» под локоть, услужливо подвёл её к трапу, поднявшемуся ещё выше благодаря идущему с моря приливу. Но «сеньорита» спустилась по нему так ловко и грациозно, что ей позавидовал бы самый заправский матрос.

Повернувшись к нам и сделав ручкой, она пропела:

— Чао-какао…

— Аривидерчи, сеньорита, — в тон ей подпел Толик.

Прошло полмесяца. Мы стояли у своего причала в родном Полярном. Перед самым отбоем я позвал Толика разделить содержимое полученной из дома посылки, в которой завалялся шкалик ликёра Vana Tallinn. Спустившись в пустое рефрижераторное отделение, куда никто никогда не заглядывал, мы разложили на трубе нехитрую снедь. Разлив густой, ароматный напиток по старым эмалированным кружкам и глядя в наивное лицо Толика, предложил:

— Давай за твой дембель. И за мой тоже. Мне-то уж совсем немного осталось.

— А я вот жениться надумал, — невпопад сообщил Толик.

— С чего это вдруг?.. На ком здесь жениться-то можно?

— На «сеньорите»…

— На Марии ростинской, что ли?! Когда же ты успел завоевать её сердце, матрос Тебеньков?

— Когда, когда. А тогда! В очередной заход в Росту я, как всегда, нёс вахту у трапа. И моя «сеньорита» снова появилась на причале. Мне бросилось в глаза — она как-то по-другому выглядела: на ней была новая юбка, а блузка, представь себе, цвета морской волны. И волосы на сей раз оказались как-то затейливо уложены. Поначалу даже не узнал. Удивился: «Мария?» Она радостно кивнула. Почувствовав себя единственным обитателем корабля, тут же позвал: «Заходи».

Мы спустились в корабельные «покои». Экипаж предавался «адмиральскому часу». Дежурный по кораблю сидел в кают-компании, ничего не слыша и не видя, — застыл над письмом. Я тихо провёл Марию в ленинскую комнату. И представляешь? Она неожиданно оказалась в моих руках…

— Теперь всё понятно, — заключил я. — Не знаю, как на это посмотрел бы товарищ Ленин, но советую тебе помалкивать. Дойдёт до командира — будет разнос. Во-первых, покинул вахту. Во-вторых, женщина на корабле… А здесь ещё… сам понимаешь. Как ни крути — нарушение устава.

— Мы решили пожениться, — заявил Толик.

— Пришла незнакомая девица, и сразу жениться? Что же в ней такого особенного? Ты хоть отдаёшь отчёт в своих действиях?

— Представь себе — отдаю! Она так обняла, притянула, что голова кругом пошла… Короче, женюсь, и баста.

— Тебе, друг ситный, ещё три года мантулить на казённых харчах, палубу драить и на руле стоять. Кому такой женатик нужен? Ты в Полярном, она в Росте. Удивил, брат, удивил…

— Сам удивился.

— Среди нас некоторые влюблённые по простоте душевной женщину с океаном сравнивают. Но женщина опаснее океана. Коварнее. От неё никогда не знаешь, чего ожидать.

— А мне и сравнивать незачем, — резким жестом отбросил Толик все доводы разума. — Атлантику прошёл вдоль и поперёк, аж до мыса Доброй Надежды.

— Это хорошо, что до мыса.

— Это ты к чему? — удивился Толик.

— Бабы изменчивы, как ветра у этой Доброй Надежды. Не зря ты Атлантику вспомнил.

— Так ветра надо уметь использовать. Я на паруснике этому искусству ох как научился. Не зря ведь был боцманом бизань-мачты.

— Это я уже слышал. Невинной девушкой она не выглядит. Быстро женитесь, быстро разведётесь. Ты ведь собрался на свой «Седов» возвращаться. Опять по морям, по штормам. А жёны моряков, сам знаешь, каковы.

— Не все, не все. Здесь дело в другом. Бывает так: моя, и всё. Умом этого не понять.

— Неужто так сильно зацепило?..

— Сильно! Поверь — очень сильно.

— Судьба, что ли?

— И до тебя судьба достучится в своё время.

Взглянув в глаза Толика, я увидел в них какой-то доселе неведомый свет…

Докончив Vana Tallinn, мы разошлись по своим кубрикам. Засыпая, я подумал: «Может, глаза его светились от выпитого ликёра? Поди разберись».

На следующий день его глаза лучились ещё больше. На генеральной приборке, когда все драили стальную палубу наждачной бумагой, Толик танцевал не то испанскую качучу, не то страстную кубинскую румбу. При этом шуршание наждачки по железу под его ногами напоминало шелест маракас с Антильских островов, куда в своё время заходил на «Седове» наш герой.

В этот же день ближе к вечеру Толик известил командира корабля о своём намерении. Такие вещи, как женитьба моряков срочной службы, без ведома командира не делаются.

— Ну и на ком же ты хочешь жениться в свои ранние молодые годы?.. — спросил командир не без присущей ему иронии. — Девушки в Полярном все наперечёт…

— Она из Мурманска, — пояснил Толик, — живёт у тётки в Росте. Сирота. Родители метилового спирта хватанули как-то и отдали богу души.

— A-а, так ты в Росте с ней познакомился, — догадался командир, — там выбор поболе будет.

— Да я особо не выбирал, — признался Толик.

— Это как же? Невест всегда выбирали. А ты без выбора, без разбора?

— Сразу, — признался будущий жених. — Без выбора и разбора. Судьба…

— Ну, если судьба, сходи к моему помощнику — младшему лейтенанту Синёву, скажи, что я послал. Расскажи ему всё. Пусть разберётся, что представляет из себя твоя невеста. Он сейчас в военно-морской прокуратуре подвизается дознавателем, посмотрит, нет ли на неё досье какого-нибудь. Так, на всякий случай. В таких делах надо быть бдительным. И на старуху бывает проруха. Если помощник ничего не найдёт, женись на здоровье. Только я к твоей невесте в Росту специально ходить не буду. А там — как знаешь…

Младший лейтенант Синёв был вновь прибывшим помощником командира. Он быстро вступил в круг своих обязанностей. И поскольку корабль долго простаивал в Полярном, одновременно пристроился ещё и дознавателем при флотской прокуратуре. Выглядел Синёв всегда молодцом: подтянут, выбрит до синевы. Росту невеликого, но стать морского офицера возмещала этот недостаток, оттого низкорослым не казался. Флотский костюм сидел на нём как влитой. Был он на своём месте — служака рьяный, без вывихов. Устав службы соблюдал, как добродетельная девица свою честь. Просто образец для всего Военно-морского флота.

Толик постучал в каюту Синёва и после слова «войдите» робко переступил комингс каюты помощника командира. Помощник приводил себя в порядок после «адмиральского часа»: набрасывал на плечи китель, застёгивал стоячий воротник с белоснежным подворотничком, поднимая при этом подбородок к низкому подволоку каюты, чтобы крючком не зацепить шею.

— Ну-с, с чем пожаловали, товарищ матрос? — протянул Синёв приятным офицерским баритоном.

— Разрешите обратиться? — отчеканил Толя по-флотски.

— Я уже всё знаю, матрос Тебеньков. Похоже, влип ты. Я послал запрос в Мурманскую прокуратуру на предмет твой пассии. Пока ничего заранее не скажу, но через пару дней всё прояснится.

Круглое лицо нашего матроса приобрело совершенно чёткие овальные формы. По всей видимости, от Синёва ждать больше было нечего.

— Разрешите идти? — слегка прищёлкнув каблуками, произнёс Толя уже не таким бодрым голосом.

— Идите-идите, матрос Тебеньков, только далеко не заходите, — напутствовал его помощник командира ВТР-21.

.. Прошло дня три. Мы опять собирались в Росту. Развод по работам на общем построении делал младший лейтенант Синёв. Дойдя до Тебенькова, Синёв остановился. Сочувственно посмотрев ему в лицо, попросил зайти к нему в каюту.

— И вы, дежурный, — обратился он ко мне, — тоже зайдите.

— Тэк-с, — начал он, — в Мурманский следственный отдел я послал запрос. В ту же ночь позвонили мои друзья из прокуратуры. Твоя мамзель, уважаемый матрос Северного флота, того-с…

— Что значит того-с? — побледнел Толик.

— Как ты с ней познакомился?

— Никак… Подошла к нашему тральщику в Росте, — оправдываясь, стал объяснять Толик.

— Ну, положим, я всё, что было дальше, знаю. И про экскурсию, и про ленинскую комнату… Здесь ничего не скроешь. Мы с дежурных ещё спросим за это, — и он выразительно посмотрел в мою сторону, — развели тут бордель. Не корабль, а бал-маскарад.

Синёв говорил с некоторым высокомерием, но как отец родной. Изредка в его голосе проскальзывало нечто похожее на сочувствие.

— Твоя дама, как бы это мягче выразиться, систематически склоняет солдат, а сейчас вот и матросов на неуставное поведение, деморализуя тем самым наши вооружённые силы. Даже к патрулю подкатывала со своими предложениями. В ростинском стройбате из-за неё давеча произошла серьёзная драка между солдатами. Типа, кто первый запарит свой веник. Поскольку солдатики покалечили друг друга, по этому инциденту даже дело завели. Прокуратура взяла даму под особое наблюдение. Сама она из неблагополучной семьи, живёт у тётки, нигде толком не работает.

— Это всё наветы! — стальным голосом возразил Толик. — Мало ли что и о ком говорят. Она полюбила меня с первого взгляда. И я её тоже.

— Полюбила… — повторил Синёв с насмешкой, — она здесь много кого «полюбила». Давай называть вещи своими именами. Есть девушки, а есть шлёндры, надо различать.

Вечно благожелательное лицо Толика побагровело. В таком состоянии я его ещё не видел. Согнув в локтях руки с плотно сжатыми кулаками, он приподнялся с дивана и произнёс на тяжёлом выдохе:

— Так что ж?!! Она, по-вашему, эта…

Я вовремя усадил Толика, потянув за ремень, и так держал, чтобы он не сорвался, как собака с цепи. Здесь дело пахло даже не гауптвахтой, а настоящей тюрьмой за нападение на офицера, к чему всё и шло. Синёв, неглупый человек, сделал вид, что ничего не заметил.

— Увы и ах! — произнёс он с горечью. — Всё, что я сказал, — установленные факты. А что, помимо этого, остаётся только догадываться. Так что, матрос Тебеньков, делай выводы. Я плохого тебе не желаю. Если влюбился, разлюбляйся. Она тебе не пара. Да и вообще, не знаю, кому она парой может быть.

— Как это — «разлюбляйся»?! — вскричал Толик. — Это невозможно. Я не верю ни одному вашему слову, товарищ помощник командира ВТР-21! Я же чувствую, она не такая. Такого просто не может быть! А если что-то и было, для меня это не имеет никакого значения… Вы ничего не знаете и не понимаете. И знать не можете.

— Почему не знаю? — спокойно возразил Синёв своим густым перекатывающимся баритоном. — А ленинская комната, а…

Толик прервал его:

— При чём тут ленинская комната?!!. Вы всё не так понимаете, товарищ младший лейтенант!..

Синёв не любил, когда к нему обращались по званию.

— Я ни-чего не по-ни-маю, — медленно и членораздельно повторил он. — Возможно… В женщинах до конца вообще невозможно разобраться. Это неподъёмно. По крайней мере, для меня. Если вы, матрос Тебеньков (он почему-то перешёл на «вы»), считаете её порядочной женщиной… пожалуйста, можете на ней жениться. Даже не исключено, что она будет вам хорошей женой… Но лично я в этом сильно сомневаюсь. Поверьте моему, пусть и не очень богатому, опыту…

Через три часа, ближе к вечеру, мы уже стояли на знакомом ростинском причале. Переход из Полярного в Росту недолог. Всего 30 морских миль. С нуля часов Толик заступал на вахту у трапа. В два ночи я поднялся на главную палубу, делая очередной обход тральщика. Подойдя к матросу, столбом стоящему на вахте у трапа, я заглянул ему в лицо. На лице играла ангельская улыбка. Веки были закрыты и слегка подрагивали, как в лёгком сне. Какие сновидения проплывали перед его мысленным взором, можно было только догадываться…

«Не может же человек спать стоя», — подумал я и, тронув Толика за плечо, чуть подтолкнул вперёд. К моему удивлению, Толик, как деревянный идол, стал падать на рейлинги[51]. Упёршись руками ему в грудь, мне удалось остановить это неминуемое падение. Самое удивительное — при этом он не проснулся.

Пришлось зычным командирским голосом прокричать:

— Все наверх! Паруса ставить!

После этой команды Толик заморгал глазами.

— Контршкоты травить! Бизань-шкоты выбирать!

При этом вахтенный рефлекторно стал перебирать руками, будто действительно выбирал воображаемые шкоты.

— Стаксель-гик на топенант!

Тут, наконец, он окончательно проснулся и уставился на меня сонными, удивлёнными глазами.

— Что происходит? — уже более спокойно спросил я.

Толик, приложив руку к беске[52], отрапортовал слегка заплетающимся языком:

— Вахтенный у трапа матрос Тебеньков. Замечаний и происшествий на вахте нет…

— Выпил, что ли?

— Есть маленько, — признался Толик.

— Тогда придётся тебя подменить. Не могу же оставить здесь спящего вахтенного, да ещё подшофе.

Сопроводив полусонного матроса в кубрик личного состава, подвёл его к подвесной койке.

— Раздевайся, спи. Паруса будем потом ставить.

Пришлось будить молодого киргиза, безотказного служаки, тихого и безропотного. Он-то уж точно не заснёт.

Через некоторое время я ещё раз спустился в кубрик. Внизу у самой палубы горели красные и зелёные фонари. В их тусклом свете виднелись чьи-то ноги… Они то подгибались, то вновь становились по стойке смирно. Сначала я немного опешил. Среди спящих военморов вдруг такая непривычная картина: ноги, стоящие в красноватой полутьме. Туловище не проглядывалось: то ли его скрывал мрак, то ли его вообще не было. Подойдя ближе, с изумлением убедился, что ноги, стоящие на палубе, принадлежали матросу Тебенькову, а его туловище, согнувшись, покоилось на койке. Поза напоминала безупречную букву Г. Таким образом, Толику казалось, что он достаивал положенную ему вахту у трапа.

«Прилежный матрос», — улыбнулся я и будить «сомнамбулу» не стал. Пусть проспится до утра.

Утром после общей побудки Толик встал как ни в чём не бывало. Да ему и вставать-то не надо было: разогнулся, выпрямился, и уже на ногах.

— Как спалось на вахте? — спросил я.

Толик виновато произнёс:

— Готов понести наказание, не совладал… такое у меня впервые…

В последний день стоянки в Росте, когда дежурство по кораблю нёс я, на причале появилась Мария.

Кутаясь в жакет толстой вязки, словно боясь замёрзнуть, она попросила позвать Толика. В лице её уже не было мальчишеского задора, волосы были приглажены и собраны в пучок.

«Сеньорита» долго ждала на причале, постукивала каблучками стёртых туфелек друг об дружку, засунув ладони в рукава вязаного жакета и шмыгая носом, покрасневшим от наступившего вечернего холода. Она ещё раз или два просила позвать Толика, но он так и не вышел.

Поздно вечером, сбросив швартовы, мы стали медленно удаляться от причала. Девушка подошла к самому его краю и, качнувшись чуть вперёд, мысленно обняв покидающего её матроса, бережным жестом погладила его по голове. Она так и осталась стоять, неподвижно застыв, пока мы не скрылись в глубине Кольского залива.

Я поднялся в ходовую рубку. Толик стоял у штурвала, внимательно наблюдая за вертящейся картушкой гирокомпаса[53].

— Как ты? — поинтересовался я.

Он ничего не ответил.

— Скажи, почему к Маше не вышел? Ждала до самого отхода.

Толик тяжело молчал, уставившись неподвижными глазами куда-то за линию проплывающих мимо береговых сопок. Потом медленно повернул голову и сухо произнёс:

— Боялся сорваться… Кинулся бы к ней безоглядно.

Мы ещё много раз заходили в Росту. Но «сеньорита» больше не появлялась. Каждый раз матрос Тебеньков старался получить увольнительную на берег. Ни адреса, ни дома её тётки он не знал. Приходилось только гадать — что с Машей, где она.

Возвращался всегда потухший, докладывая командиру согласно уставу:

— Матрос Тебеньков из увольнения прибыл, замечаний и нареканий нет.

Видя его в таком состоянии, Синёв иногда с горечью спрашивал:

— Ну что, Тебеньков, не нашёл?..

Но можно было и не спрашивать, весь его вид говорил о том, что не нашёл. Возможно, в силу своей работы в морской прокуратуре, Синёв что-то и знал о «сеньорите». Но разглашать не хотел. Некогда благостное лицо матроса превратилось в обычное стандартное лицо срочника, служащего на Северном флоте. Таких лиц среди срочников было много. На еженедельных больших уборках мы не видели уже того стройного, изящного кабальеро, которым ещё недавно был Толик, исполняющий страстную кубинскую румбу под аккомпанемент шуршащей наждачки. Он уже ничем не отличался от других палуботёров, делающих свою механическую работу, столь не похожую на темпераментный южный танец.

Единственное, что ещё держало его на плаву, — непреходящая страсть к парусному флоту, куда он собирался вернуться после службы.

Надо сказать, что желание Толика походить по морям-океанам именно под парусами, каким-то образом передалось и мне. Я решил, что после службы подыщу себе какое-нибудь место, если не на «Седове», то на «Крузенштерне» — действующих тогда в СССР «выжимателях ветра»[54].

— Ты приходи на «Седов», — говорил Толик, — меня там ждут как «начальника» бизань-мачты. Возьму тебя в свою команду.

После демобилизации я временами наведывался на «Седов», одиноко стоявший в рыбном порту на длительном ремонте. Всё хотел узнать, когда парусник стронется с места и выйдет на просторы океанов. В один из таких заходов я случайно увидел Толика Тебенькова среди копошащегося на палубе люда. На свой парусник без парусов и мачт он всё-таки вернулся, оставшись верным ему даже не в лучшую его пору.

Увидев меня, удивился и в ответ на мои вопросы коротко пояснил:

— Я здесь сейчас числюсь простым матросом. Моей бизань-мачты пока нет. Когда закончат ремонт и закончат ли вообще, неизвестно. Но я буду на «Седове» до последнего. Не брошу ни под каким предлогом. Бросить легко. Найти — тяжело.

— Ты же опытный матрос. На паруснике, в конце концов, свет клином не сошёлся. Флот у нас большой.

— Нет, — возражал Толик, — «Седову» не изменю. Первое имя этого барка[55] знаешь какое? «Магдалена Виннен». Разве можно изменять паруснику с таким именем? Пусть он сейчас и в жалком состоянии. Главное — сохранить верность тому, кого полюбил.

Магдалена, Магдалина, Мария Магдалина… До сих пор в его душе жила «сеньорита» Маша-Мария, встретившаяся на пути три года назад. И по-видимому, останется жить до скончания веков.

Механик-налётчик Мамин

На Большой морозильный рыболовный траулер (БМРТ-245) «Имант Судмалис» прислали механика-наладчика. Фамилия его была Мамин, а величать он просил себя исключительно по имени и отчеству — Василием Савельичем. На плечах Мамина лежало всё механическое оборудование рыбцеха.

Первое, что при встрече бросалось в глаза, — невероятных размеров капитанская мица[56] с «крабом»[57], вышитым золотой канителью. Мица с высокой тульёй, напоминающей взлётно-посадочную полосу авианосца, придавала его бабьему невыразительному лицу суровый капитанский вид. Остальной гардероб: старое невзрачное, изрядно потёртое бобриковое пальто, короткие, нелепо зауженные книзу чёрные брюки и заношенные ботинки — уже не имел никакого значения. На фоне мицы всё уходило на второй план.

Наше судно стояло на Таллинском судоремонтном заводе и после восьмимесячного капитального ремонта готовилось выйти в рейс. Хлопот у всех было много. За день уставали так, что, придя в каюту, валились с ног. Однако у механика-наладчика Мамина после напряжённого рабочего дня оставались ещё силы прогуляться по городу. И всегда по прошествии двух-трёх часов он приводил на борт даму. О чём с гордостью и сообщал соседу по каюте:

— Привёл чувиху — застрелись! На уровне запредельной фантастики. Оперная певица. Будь другом, загляни ко мне в каюту минут через пять с половиной с устным рапортом, типа «товарищ капитан, на корабле полный порядок, замечаний нет».

— А при чём тут капитан? — недоумевал сосед.

— Ну так надо, старик. Чего тебе стоит? Приём такой. Действует безотказно. Под капитана всегда ложатся без колебаний. А под механика-наладчика — не очень. Специальность сомнительная, не слишком почётная. Заодно на чувиху мою полюбуешься.

«Чувих» он приводил всегда дородных, в теле, будто сошедших с картин Рубенса. В своей скромной каюте тут же садился рядом с ней на диван, откупоривал бутылку рислинга и дожидался «рапорта». При этом уникальная мица придавала ему особую многозначительность. Через час-другой он провожал свою пассию с видом римского гладиатора, победившего в тяжёлом и изнурительном турнире.

У команды возникло впечатление, что свой излюбленный головной убор Мамин не снимал на протяжении всего страстного знакомства. Уже после третьего покорения очередной дамы к нему прилепилась кличка «механик-налётчик».

За день до отхода в рейс он привёл солидную женщину с разретушированными глазами и напомаженными лоснящимися губами. По привычке усадив её на диван, он пошёл искать помощника в столь деликатном деле, как обольщение очередной рубенсовской красавицы. В ближайшей каюте четвёртого штурмана, недавнего выпускника рижской мореходки, дверь оказалась открытой.

— Послушай, Григорий, впереди у нас рейс. Ни много ни мало шесть месяцев. Сам понимаешь, размагнититься нужно. Я тут чувиху одну привёл… Застрелись! Начальник отдела кадров крупного таллинского предприятия. Представляешь? Да ещё член КПСС! Ты просто ради понта зайди ко мне через полторы минуты и скажи, мол, товарищ капитан… И там чего-нибудь наплети по штурманскому делу. Выручай, старик, надо…

— Да пошёл ты, Васильсавелич… Не до тебя сейчас. Мне ещё карты нужно подготовить на выход. А ты здесь со своими чувихами из КПСС.

Но механик-налётчик не отступал:

— Чего ты, Григорий? Что тебе, трудно? Мне только для начала пыль в глаза пустить. Такая метода у меня. Давай, старина, дело не терпит. Дальше я уже всё сам.

— Какой же ты капитан? — удивлялся четвёртый. — У тебя только мица капитанская. А китель с шевронами где?

— Да ладно тебе придираться. У меня программа-минимум: достигать результатов малыми средствами при больших потенциальных возможностях.

— И каюта у тебя явно не капитанская, — приводил свои доводы четвёртый, — и…

— С каютой всё в порядке. Я уже предупредил, что моя на ремонте, временно занимаю другую. Давай, Гриша, жду с докладом.

Четвёртый штурман, поколебавшись, всё же согласился:

— Ладно, иди. Сейчас буду. Заодно даму твою высокопоставленную посмотрю.

Через минуту Гриша постучал в каюту механика-налётчика:

— Товарищ капитан!.. О, извините, вы с дамой.

Мамин поправил на голове мицу, отцентровал ребром ладони «краб» с якорем и, откашлявшись в кулак, выдавил хриплым начальственным голосом:

— Ничего, ничего, обращайтесь, Григорий, кхэ, Григорьевич.

— Товарищ капитан, куда балласт принимать?

Савельич поёрзал на диване, скосил глаза на даму с ещё более распухшими красными губами и начал бровями подавать знаки четвёртому помощнику: мол, что про балласт-то отвечать, не знаю. Брови у него были лохматые, кустистые, уходили под самый козырёк и выше.

Четвёртый разрешил недоумение «соблазнителя», уточнив:

— На левый борт или на правый?

Механик-налётчик с облегчением опустил брови:

— Та-ак!.. Принимайте на левый… И — на правый.

Четвёртый вытянулся в струну:

— Разрешите исполнять?

— Исполняйте!

— Кто это? — настороженно спросила высокопоставленная дама, кивнув в сторону четвёртого помощника.

— Это у нас второй…

— Что второй?.. — дама иронически улыбнулась. При этом губы её стали похожи на блуждающую амёбу.

— Второй механик.

— А что, есть ещё и первый?

И тут на сцену как раз влетел запыхавшийся первый механик и, брызжа слюной, не обращая внимания на удивлённую гостью, разразился громом. Сразу запахло электричеством:

— Ты что, разэмбай этакий, в каюте тут просиживаешь?!! Тебя два часа в рыбцеху ждут, по всему судну ищут. Комиссия уже уходит, нужно акты подписывать. А он здесь лясы точит непонятно с кем… Давай быстро в рыбцех! Я потом с тобой ещё поговорю!

И Дед, он же первый механик, гулко потопал по железному коридору в сторону рыбцеха.

— Чего это он на тебя? — всколыхнулась всем телом дама сердца.

Василь Савельич, слегка приподняв за козырёк мицу, вытер тыльной стороной ладони пот со лба и медленно произнёс:

— Да это так… Капитан-наставник. Ты тут посиди малость. Надо решить с ним один серьёзный вопрос.

Но дама из КПСС, почувствовав подвох, ждать не стала. Резко поднявшись и одёрнув короткое платье, попросила давящегося смехом недавнего выпускника рижской мореходки проводить её, если можно, до проходной завода.

С удовольствием взяв четвёртого под ручку и аппетитно виляя бёдрами, пошла с ним на выход. Механик-налётчик, сделав яростное лицо, хотел было сгоряча швырнуть мицей о палубу, но, вовремя опомнившись, привычно отцентровал её ребром ладони по миделю[58] и, забыв о «капитане-наставнике», ринулся вслед за вожделенной особой.

— Дорогая, — дышал ей в затылок Василь Савельич, — упускаете уникальный шанс! Такого в жизни у вас уже не повторится. И у меня тоже, — проговорил он, скривив рот набок. — Поверьте мне как истинному джентльмену…

— Джентльмену? — переспросила дама, слегка замедлив ход. — Да у вас, кроме вашей шапки с этой самой — как её? — кокардой, ничего джентльменского-то и нет.

— Как это нет? — взревел Василь Савельич. — А этот самый, как его… — Он не стал уточнять.

Четвёртый, бережно взяв даму под локоток, предупредил:

— Сударыня, здесь осторожно — высокий коммингс.

— Что это вы все тут голову мне морочите, — возмутилась особа, — то какой-то капитан-наставник, то, извините за выражение, комикс? Не раздражайте меня, пожалуйста!

— Коммингс, — пояснил четвёртый, изогнувшись как паж перед королевой, — это значит порог.

— А вы можете по-русски выражаться?

— Выражаться мы можем ещё как! Но здесь вынуждены придерживаться морской терминологии. Называть вещи на судне обиходными именами — моветон.

— Ну а если я назову порогом этот самый, как его…

— Коммингс, — любезно напомнил четвёртый.

— Вот именно. Что тогда будет?

— Тогда вы можете каблучком задеть за него, упасть на палубу и разбить вашу замечательную коленку…

— Или лишиться своего достоинства… — добавил механик-налётчик, с жадностью наблюдающий за вихляющими бёдрами дамы.

— А вас, — развернулась особа, — между прочим, никто не спрашивает.

Элегантно перешагнув коммингс, дама спустилась по рабочему трапу на причал и, сопровождаемая с одной стороны четвёртым помощником капитана, а с другой механиком-налётчиком, гордо прошествовала в сторону проходной. У самой проходной, многозначительно пожав руку четвёртому и посмотрев на механика, хотела ему что-то сказать, но потом раздумала.

Василь Савельич принял это за особый знак и, слегка приподняв мицу, произнёс:

— Могу я поцеловать вашу ручку? И надеяться…

И здесь высокопоставленная дама высказала невысказанное:

— Пошли вы в… товарищ «капитан»!

— Вот что значит большой партийный стаж, — сделал заключение четвёртый, подняв к небу указательный палец. — Не надо было вам, Васильсавелич, балласт на оба борта принимать, хватило бы и на один. А так — перегруз, шпангоуты[59] не выдержали…

— Всякое бывало… — опешил наш сердцеед. И когда дама уже скрылась за дверями проходной, продолжил: — Но чтобы начальник отдела кадров, член КПСС — и такое! Такого я ещё никогда не слышал. На грани фантастики…

Мамин снял свою большую мицу — зависть многих капитанов — и почесал блестящим козырьком с золотистым шнуровым позументом лысеющую маковку.

Весь рейс механик-наладчик кусал локти и сокрушался:

— Такая рыба сорвалась! Чувиха из чувих! Начальница с немалым партийным стажем! Про остальное я уж и не говорю! Вот четвёртый не даст соврать — на грани фантастики бабец. И так гладко всё шло. И надо же — стармех под руку подвернулся! Если бы не он, всё было бы оки-доки. Проверено! Ведь до этого ни одного срыва не было. Век не забуду!

И он весь рейс поглядывал на Деда, то бишь на стармеха, недобрым взглядом. А тот ничего и не помнил. В отличие от членов экипажа, лишивших Мамина звания «налётчика».

И стал наш Василий Савельевич снова просто механиком-наладчиком.

Были-небылицы от Бори Ткачёва

«Для молодого и хрен — малина, а для старого бланманже — редька» — любимое выражение Бори Ткачёва, с которым мне пришлось делить радости и горести большого морского перехода от берегов Невы к берегам Антарктиды. Боря скрашивал наш суровый мужской быт рассказами из своей жизни, насыщенной невероятными историями.

Рассказывал он обстоятельно, с вдохновенным блеском в глазах. В его так называемых воспоминаниях часто фигурировали вполне реальные люди, попадавшие в ситуации, граничащие с абсурдом.

До конца не доверяя Бориным россказням, я не рисковал озвучивать своего отношения к его байкам по двум причинам. Первой было то, что его враньё имело под собой некую жизненную основу. Оно соответствовало духу реального, где-то существующего бунтаря и ухаря или разгулявшегося купца первой гильдии, чудом выжившего в большевистском чистилище и проросшего крепким «сорняком» в наше время. Второй причиной, более веской, являлось то, что я боялся вспугнуть творческий порыв автора. Ибо стоило посмотреть на вдохновенное лицо Бори — и перед вами представал не рядовой механик-водитель полярных вездеходов, а поэт, свободный художник, строящий своей музе глазки, погрузившийся в океан воображения и широким жестом размазывающий по полотну удивительные краски, скульптор, ваяющий не ведомые никому шедевры и чувствующий, что нет ничего скучнее голой правды.

Когда его, к примеру, просили рассказать, как он с Рашидом Бейбутовым дружбу водил, Боря обижался:

— А почему только с Бейбутовым? Я и с Федей Костровым, то бишь с Фиделем Кастро, за женьшенем пол Хабаровского края по сопкам исходил. И Хрущу кабанов матёрых под выстрел подгонял, когда он вместе с Федей охотился и меня чуть не ухайдакал вместо кабана. И с капитаном Соляником девять месяцев лебёдчиком на «Славе» отбарабанил, 824 кита знатному орденоносцу по слипу вытащил. Да если начну всех перечислять, суток не хватит.

Никто из разместившихся в шестиместном кубрике полярников не уличал его в неприкрытом вранье, потому что под его вечерние байки всех смаривал здоровый, глубокий сон, нередко сдобренный немалым количеством принятого на грудь спиртного.

В Бориных интерпретациях почти всегда появлялись люди, пьющие так безмерно, бездумно и безудержно, что картина человеческой жизни представлялась как процесс постоянного пития от рождения до самой смерти. Получалось, что человек рождён не для того, чтобы жить, а для того, чтобы пить.

Когда я уходил на ночную вахту и прикрывал за собою дверь в каюту, оттуда под храп его слушателей всё ещё продолжал звучать голос нашего «сказителя».

Неизвестно кому он договаривал свои нескончаемые истории про вылившийся из цистерны спирт, про семь лет вынужденного воздержания от спиртного, от которого его «лечили» лучшие профессора Владивостока, про доктора с траулера «Посьет», исцеляющего дозами чистого медицинского спирта по уникальной методе и любящего наведываться к своей невесте только после сильнейших подпитий, когда он выглядел трезвее любого трезвого…

Боря всё говорил, говорил и говорил, выбрасывая слова в вечность.

И до сих пор его голос звучит во мне.

Наука умеет много гитик

— Было это дело на… — Боря сделал паузу, и по напряжённому выражению его лица всем стало ясно, что он хотел «это дело» приобщить к Дальнему Востоку. Именно там и происходили все его невероятные истории. Но чтобы не кривить душой, он с большой неохотой выдавил: — на «Новолазаревской». Кстати, тебе, Палыч, — Боря вытянул корявый указательный палец в мою сторону, — полезно будет узнать кое-что о тех местах, где предстоит зиму коротать. Я тогда на станции механиком числился, — продолжил рассказчик, — и ни сном ни духом не ведал, что наукой стану заниматься. А во всём виноват профессор, что с нами зимовал, феноменальный специалист.

— Ты нам батоны-то в уши не заталкивай, — быстро отреагировал на «профессора» один из слушателей, — научную элиту на зимовку не затянешь, она вся по кабинетам отсиживается.

— Здесь я с тобой согласен, но этот энтузиаст работал инкогнито. Никто не знал, что он со степенями и званиями. Числился он на станции гляциологом — специалистом по ледникам.

— А ты, механик-дизелист, разгребая соляр лопатой, знал, — пошутил тот же слушатель. Но никто не засмеялся. Все ждали продолжения.

— И я ведь не знал. Вид у него неброский, бородка клином, как у Некрасова, волосы вечно всклокочены, худоват. Да и едок неважный, я вам доложу. Возраста был пенсионного. К марту-апрелю, когда все ближайшие озёра льдом накрепко схватило и нужно было проводить на них полевые работы, а это как раз его профиль, расхворался профессор не на шутку. Кашлял, как чахоточный, и всё ко мне приглядывался.

Однажды поманил к себе пальцем и простуженным голосом произнёс: «Смотрю я на тебя, Боря, и вижу себя в молодости. Сослужи мне, мил человек, добрую службу. Дело тут нехитрое. А в жизни, может, и пригодится: откроется такое, о чём никто и не догадывается. — И добавил хитро так, с прищуром: — Наука умеет много гитик».

После этих слов я и согласился на дело, поскольку поверил ему. Неделю он меня подготавливал, посвящал в профессорские тайны и методы, им же изобретённые. И вот стал я через день, через два, отстояв свои ночные вахты, ходить на окружавшие нашу станцию ледяные озёра. А иногда и на купольную часть ледника выползал. Для молодого и хрен — малина, а для старого бланманже — редька.

И везде, где ни бывал, делал всё по разработанной им методе: ручным буром пробурю лунку в ледовой толще Верхнего озера, керны[60], как поленья, сложу в абалаковский рюкзак и тащу на исследование профессору. А на Глубоком озере батометры Нансена[61]повыдергаю из лунки, разолью содержимое по склянкам — каждая склянка своему горизонту чтоб соответствовала, — и опять бегом к профессору. А он меня только нахваливает да приободряет. Давай, говорит, Боря. Молодца! Так держать. Сам же всё новые задания даёт и в науку свою мудрёную посвящает. Под конец я уже сам знал, где и какие промеры делать. Такой материал собрал! Профессор жалел, что у меня специальность не научная. Говорил, что с этим материалом можно из меня сразу члена-корреспондента сделать. А работ моих и на докторскую хватило бы.

— Колбасу, что ли? — подколол кто-то.

— Диссертацию, — поправил Боря.

— А-а-а, — затянул тот же голос, — для меня что член, что доктор — одинаково.

— Но в итоге самым главным было то, — продолжил Боря не моргнув глазом, — что стал я ощущать невидимые в природе связи и явления, которые можно познать, только соприкоснувшись с настоящей наукой. Благодаря этому старикашке-профессору понял я многие вещи, ранее незнаемые и даже далёкие от меня в силу ограниченности моего механического сознания. Стал я петрить — отчего отлив и почему прилив, зачем ветер вечерами с юга дует, а днём может с любых других направлений. Узнал, наконец, что такое планация и чем она отличается от нивации, где искать интрузию, а где агломератовый туф.

— И надо это тебе? — прервал Борю всё тот же голос дотошного слушателя. — Ну хорошо, узнал то, узнал сё. А дальше? Какая польза от этого? Диссертации не написал, членом с корреспондентом не стал, от слов мудрёных умней не сделался. А то, что в суть вещей проник, это ещё вопрос. Я тоже могу себя пророком провозгласить. Но от этого ничего не изменится, так как пророчествовать не стану, ибо истин небесных сверху мне на ухо никто не шепчет. А если бы и шептал — кто поверит? Так что от этих прозрений ни жарко никому, ни холодно. А профессор твой, между прочим, на тебе выехал и, возможно, даже статус свой научный поднял благодаря твоим же стараниям.

— Ты вот по полному срезу выводного ледника замерь амплитуду изменчивости аккумуляции и абляции ледяного массива и дай более-менее точные датировки отдельных стратиграфических горизонтов в фирново-ледяной толще данного ледника, тогда мы и поговорим с тобой о пользе знаний. А профессора того до гробовой доски не забуду. По окончании полевых работ, которые я с радостью для него делал, он выставил ящик армянского коньяка четыре звёздочки, и мы его за один вечер приговорили. А между тостами, скажу вам по секрету, он мне такое поведал, что уши на затылок полезли. — И тут Боря замолчал.

Мы тоже молчали, пока не раздался ироничный голос его оппонента:

— Что ж за лапшу он тебе повесил на уши, что они стали мигрировать по твоей голове, полной научных знаний?

— Зря иронизируешь, отец, — ничуть не обиделся Боря, — в то, что рассказал мне профессор, тебе трудно поверить. А другим, я думаю, будет интересно. Когда мы разливали четвёртую бутылку, профессор сделался серьёзным и задумчивым. «Давай, — говорит, глядя куда-то сквозь меня, — выпьем за Новую Швабию». — «За то, чего не знаю, пить отказываюсь», — сказал я твёрдо.

Профессор посмотрел на начатый ящик с коньяком, хлопнул меня по коленке, крякнул и медленно, как диктор из репродуктора, заговорил: «Придётся мне, Боря, приоткрыть завесу, которая скрывает истинные цели наших исследований. Да будет тебе известно, что я вовсе не тот профессор, за которого ты меня принимаешь. Я профессор совсем других наук и другого учреждения, о котором в народе говорят шёпотом. Там у нас есть эзотерический отдел научных знаний. Именно он и направил меня сюда по очень важному поводу. Люди у нас там серьёзные и мыльных пузырей не выдувают, в отличие от здешних “академиков”. Всё, чем занимаемся, имеет вескую материальную основу. На пустяки не размениваемся.

Начнём, пожалуй, с вопроса. Почему нас интересует Антарктида, и особенно западная её часть, в коей сейчас и пребываем?

Не случайно Антарктиду долго называли Terra Incognita — Земля Неизвестная. Хотя на картах Меркатора она обозначена ещё в XVI-м веке, но взята из источников куда более ранних. Доходит? Ещё никто там якобы не был, а карта — вот она.

Русская экспедиция Беллинсгаузена и Лазарева открыла Антарктиду, в первую очередь увидев горные вершины именно западной части материка. Есть неоспоримые факты, что именно здесь и находится колыбель человеческой цивилизации.

Через сотню лет сюда пришли норвежцы. Они-то и дали названия этим землям. А перед самой Второй мировой прибыли немецкие эсминцы. Катапультировали два гидроплана и облетели на них эту часть материка, всё тщательно обследовав и сбросив несколько сот вымпелов со свастикой. Никто до сих пор так и не нашёл ни одного вымпела, что очень странно, кстати.

Земля Королевы Мод — таинственная территория. Проваландались они здесь ровно год. Согласись, хороший срок, чтобы вникнуть в суть проблемы и подготовить большое дело.

Возможно, и миллионные человеческие жертвы были не случайно принесены на алтарь Новой цивилизации. Узкий круг лиц, посвящённых и хорошо подготовленных, под конец войны покинули пепелище Третьего рейха на специально экипированных субмаринах. Среди них была суперподлодка водоизмещением в пять тысяч тонн. Ты можешь себе представить такую лодку, если самые большие субмарины в те времена не превышали тысячи тонн? Была она оборудована по последнему слову техники и предназначалась отнюдь не для военных целей. Немцы это сделали перед крушением Германии, словно предвидели его. А может быть, и планировали. И куда, ты думаешь, они направились?»

«Неужто сюда?» — выдохнул я с перепугу. «А куда же ещё? Именно сюда. На всё готовое. В Новую Швабию…» — «Это как понимать?» — не врубился я. «Дорогуша ты мой, Боря золотой, бестолковый, — продолжал профессор отеческим тоном, — да в этих местах давным-давно уже сверхразвитая цивилизация существует, обитающая глубоко под горными массивами. А озёра, которые ты исследовал, — это глаза працивилизации. Для немцев главное было найти вход. И они его нашли на глубине в сотни метров под Антарктическим ледяным шельфом. Агарта называется». — «Ну-у!!!» — только и смог выдохнуть я. «Вот тебе и ну — баранки гну. Наливай, да по полной».

Запили мы эту новость армянским коньяком из долин Арарата, и спецпрофессор из спецучреждения продолжил свой фантастический рассказ.

«Сумели эти гады наладить контакт с древней атлантической цивилизацией, которая осталась здесь с незапамятных времён. Так что Атлантида, описанная Платоном, лежит сейчас под нашими ногами. Пуп Земли! Центр единого праматерика — Пангеи. Он раскололся в результате постепенного расползания тектонических плит, на которых и расположена наша суша.

Пять известных тебе “кусков” разбросаны сейчас по всему шарику. А этот остался на месте. На нём-то и зацепились атланты — третья земная раса, обладающая невероятными, с нашей точки зрения, возможностями. Знания они получают непосредственно из космоса. Отголоски этих знаний сохранились в некоторых древних культах. Но со временем многое было утрачено. Именно для знакомства с древними учениями Третий рейх и направил свои экспедиции в Тибет. Там они и пронюхали про Атлантиду-Антарктиду».

«И откуда вы всё это узнали?» — засомневался вдруг я.

«Узнали мы об этом от известного в узких кругах русского астролога-оккультиста Вронского. Из графьёв был чудик. Работал в самых секретных структурах рейха. Сначала Гитлер, а потом Сталин нередко пользовались его информацией. Но мы до сих пор многого не знаем. Знаем только, что в 1945 году, когда мир праздновал победу над фашизмом, “избранные” создали здесь государство, названное ими Новой Швабией. Именно в летающих тарелках они и появляются иногда над землёй».

От всего услышанного у меня челюсть отвисла. И понял я — мне, простому механику, до конца всего этого не уразуметь. Это тебе не измерение интенсивности солифлюкционных шлейфов активного слоя чехла мелкоземлистых рыхлых отложений.

«А как же они там живут?» — «Хорошо живут, — открывая шестую бутылку, ответил профессор, — нас с тобой изучили от пупа до копчика». — «Я имел в виду — чем они там дышат, что едят, пьют и всё такое прочее». — «Это смешной вопрос, — снисходительно улыбнулся профессор, — но могу тебя заверить: армянский коньяк они точно не пьют. При их возможностях владения энергиями такие вещи, как питьё, еда, свет, тепло или холод, просто не существуют. Всё у них совершается по неведомым нам законам».

«Потрясающе, — внезапно протрезвев, выдохнул я после принятия очередной дозы коньяка. — А зачем я тогда внедрялся во всю эту науку?..» — «Именно для подтверждения этой гипотезы и внедрялся. Давай за атлантов и за открытие с твоей помощью тайн Новой Швабии. За неё мы ещё возьмёмся, дай только срок».

И когда ящик приговорили, удручающую профессора специального назначения хворь как рукой сняло. И стал он здоров и весел и волосы, торчащие клочьями вверх, от радости причесал моей расчёской. А бороду свою некрасовскую, взяв в кулак, одним взмахом столового ножа укоротил до вполне похвальных размеров. И сразу стал похож на нормального, здорового человека. И о Новой Швабии ни разу больше не упоминал. Как будто и не было этого разговора.

А выводы из этой истории таковы, — сказал Боря в заключение, обратившись ко мне, — когда будешь на «Новолазаревской», бродя по окрестностям, смотри не провались в Новую Швабию.

Знал бы он — куда я только не проваливался.

Рыбная ловля на озере Ханка

Выехали мы в тот памятный год на моторках из Турьего Рога, что вблизи китайской границы. Собралось нас пять человек. Все рыбаки заядлые. Вышли спозаранку на середину плёса, моторы заглушили, снасти закинули, стали ждать клёва. Но рыба поутру не шла. Уже и солнце взошло, а поплавки как в воду вросли.

Часам эдак к десяти решили к берегу подрулить, вышли на сушу, костерок развели, снедь домашнюю разложили, удочки на всякий случай закинули и воткнули в отмель у берега. Авось какая-нибудь сознательная рыба да и клюнет.

Среди нас был один дедок. Утверждал, что из немцев произошёл. Но обрусел до крайности: свою удочку с русским размахом закинул дальше всех. А удилище воткнул в берег особняком, привязав к щиколотке длинным шнурком, чтобы паче чаяния какая ядрёная рыба не утащила удочку в воду. Сам же к костерку пристроился. Ну, мы стали подтрунивать: мол, на крупняка поставил дед, не иначе акулу словить задумал. Да как оказалось потом, смех-то наш преждевременным был.

Чтобы не тянуть резину, разлили по стаканам чемергесу. Так в тех краях самогонку называют. Я стакан деду протянул и только сказал: «Давайте за то, чтобы клюнуло», как дед наш стал медленно сползать к воде. Вот так с полным стаканом и сползал он молча по направлению к озеру, где была его удочка, на крупняка поставленная.

«Неужто мой тост так сразу и сработал?» — подумал я.

Мы оцепенели, ещё толком не понимая, что происходит, пока он не сполз до самой воды. А он благополучно доехал до озера, поднял высоко руку со стаканом чемергеса и крикнул нам: «Гутен морген!» Стакан залпом осушил, и, чего мы уж совсем не ожидали, поволокло его по озеру, будто скутером кто зацепил.

Видим, дед поначалу как на водных лыжах поехал, потом резко занырнул и через минуту вынырнул на середине плёса. И тут же закричал на чисто русском: «Помогите!!!» У нас аж мурашки по спине побежали: может, нечистая водит?

Кинулись по катерам, запустили моторы и — за дедом. Он же тем временем выделывал полнейший кордебалет: то, как дельфин дрессированный, из воды чуть не по пояс выпрыгнет, то опять под воду, как на соревнованиях по подводному ориентированию. То нет его, то вдруг на тебе — в неожиданном месте появляется. Феерия какая-то фантастическая, да и только. Рукой нам помашет — и опять скроется. Стакана в руке уже не было. Теперь и чемергес наливать некуда. Стало ясно, таких гастролей дед долго не выдержит, надо выручать. А как его выручать, если он по всему плёсу мечется как угорелый?

Пока за ним гонялись, деда вынесло на большую воду, а там уже и до китайской границы рукой подать. Местные погранцы, чего доброго, примут его за диверсанта-перебежчика. К тому же он ещё, как назло, язык предков вспомнил и при каждом выныривании орал благим матом: «Доннер-веттер, бляха-муха, ахтунг-ахтунг, орднунг зайн…»

На фарватере он вообще стал кренделя немыслимые выписывать: выкаблучивался, как мог по его годам. Занятный дедок оказался. Непредсказуемый. Трудно было его зацепить.

К нам уже и добровольцы подключились из местного рыбколхоза. Озеро знали вдоль и поперёк. Предложили не гоняться друг за другом, а рассредоточиться. Идея себя оправдала. При очередном выныривании дед оказался рядом с лодкой одного из добровольцев. Тот багром его быстренько и зацепил.

Но на этом всё не закончилось. Дед вовлёк в свои «игры» и лодку. Мотор-то на ней был заглушён. Лодка всё быстрее и быстрее стала перемещаться по фарватеру. Но главное, что доброволец не давал деду больше заныривать, мёртвой хваткой держа нашего гастролёра за руку. Однако кто-то упорно тянул его за капроновый шнурок, накрепко привязанный к ноге.

Нам ничего не оставалось, как следовать за ними. Да на беду понесло их прямо к китайской границе. А мы и сделать ничего не можем. Дедок наш притих — ни на что не реагировал. Не кричал ни по-русски, ни по-немецки. Сник как-то. Вроде смирился со своей участью.

Наконец подрулили мы на своих лодках-казанках, стали отвязывать деда. Но было неизвестно, что ещё за зверь там попался на удочку. Перегнулся я через борт и только шнурок под водой нащупал, чтобы деда отвязать, как встрепенётся он, как заорёт. Чуть не захлебнулся — вода изо рта фонтаном. Еле откашлялся.

— Не смей, — кричит, — отвязывать. — то я его поймал…

— Кого его? — спрашиваю.

— Сома. Это мой сомец, я его и порешу.

А сам еле дышит. Откуда он знал, что сом там? Одному бесу известно.

Поверив деду на слово, один из нашей пятёрки сгонял на берег и прибуксировал здоровый чурбак — центнера на полтора, не меньше.

— Привязывай к нему, — скомандовал.

Так и сделали: дедову добычу к чурбаку привязали, а самого его втащили в лодку и — на берег, отхаживать.

До вечера мы пасли этот чурбак. Больше всего боялись, что «зверь» за границу удерёт, ему-то визы не надо. И тогда останемся мы без улова.

Перед закатом мы сцепились тремя моторками и отбуксировали чурбак к берегу. С надрывом шли, тяжело. «Вихри» наши на предельном усилии работали. Не хотело, видать, чудо-юдо на русский берег. Упиралось. За день подустало, конечно, но силу ещё имело немалую. Тем временем и костёр уже для нас запалили, так как смеркаться стало: мол, не промахнитесь, курс на огонь — причаливать здесь.

А на берегу мотоцикл с коляской, как говорится под парами, уже ждал: мотоциклист часто газовал — вот-вот с места сорвётся. Один конец троса к мотоциклу заранее прикрепили, а второй к чурбаку привязали. И гаркнули хором: «Давай!» Наш мотоциклист с будёновскими усами, нацепив шлем танкиста, отжал сцепление и дал газу до отказу. А мотоцикл ни с места. Буксует, ядрёна корень. И даже стал маленько сдавать к воде. У мотоциклиста шлем — набок, усы кольцом завернулись. Привстал, как на стременах, на чурбак через плечо уставился — очумел парень. А парню лет под шестьдесят будет.

Мужики у нас смышлёные попались, взяли инициативу на себя: мотоцикл к дереву привязали, трос прямо на колесо накинули и, как лебёдкой, стали помалу тянуть.

«Будёновцу» ничего не оставалось, как только топтаться и причитать:

— Старики, прошу, как только чурбак к колесу подойдёт, глуши двигун, а то все спицы переломает.

И вот из воды стало выползать огромное невесть что. Думали сначала — кита зацепили. Ан нет — из воды усы показались. Точь-в-точь как у нашего «будёновца», если их намочить. Прав был дед. Как в воду глядел: оказался стопроцентный сом невероятных размеров. Доложу вам — таких ни прежде, ни позже не видывал. Голова как у годовалого телёнка. Губы — резиновые шланги для брандспойтов. Глаза навыкате. Когда такие монстры оказываются на берегу, то быстро слабнут и гибнут. Так и наш: после изнурительных гонок дёрнулся последний раз и затих. Двуручной пилой мы тут же его и распилили. Когда сома резали, дед молчалив был и только вполголоса повторял: «Bljaha-muha, donnerwetter». Деду общим голосованием присудили треть туши. Остальное поделили между собой.

Дедову долю в коляску погрузили, а самого, усадив за мотоциклистом, к туше привалили, чтоб не свалился. Мотоцикл при этом так перекособочило, что он еле на дорогу выволокся. Дед с блуждающим взором, подпрыгивая на колдобинах, сделал на прощание ручкой. Перед этим для снятия стресса мы ему на посошок налили стакан чемергеса.

Удивительное дело, когда рассказываю про всё про это, многие не верят. Да и мне сейчас кажется многое странным. Однако ж было. Никуда не денешься. Мы после того случая сильно скорешились с дедом. Бывалый человек. Правда, сом такой ему ни разу больше не попадался. Здесь кривить душой нечего.

Спустя какое-то время дед рассказывал мне, что, когда они выехали из леса на шоссе, мотоцикл заклинило, на коляске амортизаторы полопались, ось согнуло и заднюю подвеску вывернуло. Хоть в утиль сдавай.

— Короче, мотоцикл хвалёный, известный всем «Днепр», дефицит из дефицитов, не выдержал сомца моего, — с удовольствием вспоминал дед, — не сдюжил…

Когда мотоцикл скочевряжился, «будёновец» в сердцах сорвал с головы танковый шлем, бросил о землю и стал топтать его, приговаривая: «На хрена мне сдался этот сом?! Ну на хрена он мне сдался, спрашивается?!»

Подобрала их попутка — самосвал. Со своим скарбом загрузились они в кузов, и там дед мотоциклисту вручил свою долю сома.

— За хлопоты, — скромно произнёс он.

Мотоциклист же, в свою очередь, отдал деду свою перекорёженную технику.

— Авось починишь, — смущаясь, сказал он.

На том и расстались.

Когда самосвал сбросил у дедова дома подаренную мотоциклетку, уже ночь стояла на дворе. Жинка набросилась на него с укорами и всякими недобрыми приговорами так, что деду до утра спать не давала. А наутро привёл дед соседа — механика-дизелиста — на сломанную технику посмотреть. Выпили они для начала, посидели. Потом сосед подошёл к раскуроченному мотоциклу, заложил руки в карманы, постоял, покачиваясь, посмотрел и дал заключение: «Ремонту не подлежит! Продавай по частям. Толку больше будет».

Так дед и сделал. И очень выгодно всё распродал. А на вырученные деньги купил себе старенький москвичок. Иногда приезжал на нём в гости ко мне во Владик. Там от Турьего Рога всего-то 200 вёрст с небольшим. Подвыпив, всегда говорил, что если бы не сом, то и москвича ему никогда не видать бы.

— А так, глядишь, на старости-то и на колёсах.

— Тогда поехали в гастроном, — предлагал я, как обычно. Для нас и хрен — малина, а для других бланманже — редька.

А он мне на это:

— Поехали, nicht Problem. Alles wird in besten Ordnung sein.

Вот такой вот дедок интересный попался мне на жизненном пути. Для него всё малина — и хрен, и редька. Таких Боженька любит. А сом его жестковат оказался, так как годов ему, видать, много было. Возможно, и более, чем самому дедку.

Сказ про вулканолога и его чудесное исцеление

— Работал я в 60-е годы мотористом на портовом буксире в Петропавловске-Камчатском. И знавал там одного вулканолога по фамилии Шепсинвол. Звали его Лёвой, специалист по вулканам феноменальный.

— Шепсин, да ещё вол! Что за фамилия такая? — удивился матрос, внимательно слушающий начатую Борей историю.

— Ненашенская фамилия, согласен. Но и вид он имел под стать фамилии: мохнорылый, рыжий, борода лопатой, волосы вечно не причёсаны, нос крючком… Выразительный мужик и, главное, душевный. Голубиной мечтой Лёвы было посмотреть в пасть Попокатепетлю. Чтоб вы знали, это один из высочайших вулканов мира. Находится в Мексике. А «посмотреть в пасть» — значит заглянуть в его кратер. А это без малого пять с половиной километров над уровнем моря.

И надо сказать, вулканы любил больше, чем жену. Жить без них не мог. Бывало, подойдёт к Толбачику вечером — так он Толбачинский вулкан любовно называл, — ляжет грудью, прильнёт к нему, как к жене родной, руки в стороны раскинет, ухо к земле приложит — так всю ночь и проспит, раскрыв рот, слушая клокотания огненных масс. Зато и прогнозы давал стопроцентные. Когда Толбачик в 61-м проснулся, ни один сейсмограф не дрогнул накануне. А Лёва заранее прогноз дал. Никто ему тогда не поверил.

В одну из таких ночей заполз к нему в открытый рот небольшой ужик. Вполз, как к себе домой. Рот в Лёвиной мохнорылости, наверное, за нору принял. И поселился в его нутре за милую душу. Утром Лёва встаёт — сам не свой. Прогнозов никаких не даёт. Плохо ему, и всё. День ото дня сохнет, чахнет и бледнеет. В итоге стал похож на египетскую мумию. И что характерно, аппетит у него при этом прорезался волчий. Зарплаты уже на харчи не хватало. А какая зарплата у мэнээса, то бишь младшего научного сотрудника, сами знаете. Так вот этот мэнээс стал мести всё подряд в таких количествах, что и не описать. Даже ночью ел. А толку никакого. Потому что этот гад всё съеденное Лёвой пожирал и требовал ещё и ещё. Лёве-то и невдомёк было, что это змей ненасытный из него все соки пьёт. От вулканолога кожа да кости остались, волосы поредели, цвет рыжий потеряли, один только нос и торчал… Не узнать Лёву. Сплошная худоба, а живот пузырём и становится всё больше и больше.

В ту пору пришёл в Петропавловск «Посьет» — траулер, на котором я в своё время тралмастером ходил. А там мой кореш — доктор, каких мало нынче осталось. Если не от бога, то от беса — точно. Все болезни мог без рентгена определить. Уже по выражению лица полдиагноза ставил, а остальное — по пульсу, по цвету мочи, по радужной оболочке глаз, по походке. Осмотрел Лёву со всех ракурсов. Выстукивал, выслушивал, ощупывал. В итоге развёл руками и дал заключение: случай неизвестный в истории медицины.

На прощание добавил: «Единственно, что могу сказать тебе, болезный, организм твой тут ни при чём».

С тем от него Лёва и ушёл. И наверное, помер бы, бедолага, вскорости, если б случайно ему один дедок не повстречался. Из айнов дедок. Хотя айны долго и не живут (говорят, что им это не надо), этому аж за 90 перевалило. Мудр был и сведущ до крайности. Не зря его бог дедку долголетие дал.

Увидев Лёву, сразу и выложил: мол, плохи твои дела, мил человек, но горю твоему помогу как могу. Молод ты ещё. А для молодого хрен — малина, будешь старым — бланманже редькой покажется. Всё у тебя будет хорошо. Приходи ко мне ввечеру после захода солнца и не ешь ничего. А Лёва-то не есть не может, змей ненасытный всё время требует своё. Но, собрав остатки воли, наш вулканолог выдержал до вечера и явился к дедку, так как надежды больше никакой у него не оставалось и полагаться было не на кого. А дедок к этому времени уже баньку растопил да веники можжевеловые запарил. Поджидает болезного, в бороду густую посмеивается.

Перво-наперво поднёс он Лёве гранёный стакан спирту неразбавленного с наставлением: «Пей залпом, не останавливаясь».

Не понял Лёва ничего, но выхода не было. Заглотил спирту в один присест. Глаза из катушек повылезали. Тут-то дедок его в охапку хвать да на полок животом. И кричит: «Башку-то ниже свесь, да рот поширше открой и дыши глыбже, пар заглатывай. Щас кино такое увидишь, век помнить будешь».

И стал его, доходягу, вениками хлестать да в каменку воду подливать для пущего жара. Хлещет и подливает, подливает и хлещет. Змей от неразбавленного спирта поначалу ошалел — доза-то о-го-го была, а от пара-жара совсем одурел и пополз наружу — такого изуверства не выдержал. Оказалось, заматерелый гад, в руку толщиной, а не юркий ужик, что на Толбачике в рот Лёве заползал. На харчах бедного вулканолога разъелся, гадина, до гигантских размеров. К счастью, наш Лёва соображал плохо, так как париться категорически не любил. Заколбасило его от спирта и жара. На глазах пелена, иначе кондрашка хватил бы от увиденного. Преогромная гадина выползла из Лёвиного нутра и заметалась в поисках выхода. Но дедок тут как тут: кипятком её из бадейки как шуганёт, да несколько раз кряду. Тут-то змей ненасытный совсем плох стал, кольцом свернулся и концы отдал.

— Так я всё-таки не понял, — поинтересовался сидящий за соседним столом матрос-водолаз Эдик Кукса, — змей-то откуда выполз — спереду или сзаду?

— Разве непонятно? Откуда заползал, оттуда и выполз.

— А что с вулканологом стало, оклемался али нет?

— После дедовых процедур Лёва пошёл как на дрожжах поправляться. Волос опять закудрявился и порыжел. А это, я вам скажу, первый показатель здоровья. Бороду, правда, брить начал. А зря — колорит природный при этом потерял. И самое печальное — талант на прогнозы сейсмические как отрезало.

Когда начальство убедилось, что таланта-то и нет никакого, сразу нашего вулканолога в эсэнэсы и повысили — звание старшего научного сотрудника присвоили. Зарплату, соответственно, прибавили. Но с вулканами в обнимку Лёва больше не спал. К жене стал чаще наведываться. Она-то ему в рот не заползёт. Хоть и змея была подколодная, поискать таких ещё надо.

Я вот временами думаю: иногда заползёт в нас втихаря какая-нибудь гадина, а мы, ничего не подозревая, начинаем её вскармливать, отдаём ей все свои соки. А она жиреет и жиреет, заполняя всё твоё нутро. Тем более что и невдомёк, кто и что поселилось в тебе. И приходится освобождаться от неё бескомпромиссными, порой жёсткими способами, выгоняя это из себя, чтобы жить дальше в благостной чистоте.

Иначе кранты всем нам.

О вреде и пользе алкоголя

— Был со мной случай — смешно и вспомнить, — начал очередную байку Боря Ткачёв. — Наше судно стояло в Южно-Сахалинске после кругосветного плавания. В тот день я у трапа службу нёс. И как раз в мою смену прорвало в порту железнодорожную цистерну со спиртом. Спирт рекой течёт, пропадает.

— Может, кто просверлил, да чоп забыл вставить? — предположил один из слушателей.

— Да нет, там клапана давления не сработали, швы не выдержали, вылилось всё в одно мгновенье, глазом никто не успел моргнуть. Пока то да сё, я у боцмана в каптёрке ведро схватил — и к цистерне. Пока текло, быстренько до краёв наполнил и бегом на пароход. В каюте под стол спрятал. А сам на вахту вернулся — мне ещё два часа до замены оставалось. Тут как раз снежок повалил, подмораживать стало. Ну и всё это спиртовое море разливанное ледком прихватило да снежком сверху присыпало.

Весть о лопнувшей цистерне со спиртом разнеслась по всему порту, и мужички со всех сторон стали сбегаться к месту аварии. Ходят они, бродят, а спирта нигде не видать. Невдомёк, что он у них под ногами. На причале перед нашим пароходом половина порта собралась, как на митинг. Докеры целыми бригадами пришли, за ними ухманы[62], счётчики-учётчики, стропальщики, крановщики. Даже из администрации портофлота двоих приметил с бидонами. Топчутся, бедолаги, чуют, видно, что-то, а понять ничего не могут. Тогда наш боцман, сердобольная душа, взял из каптёрки лом, вышел к народу и, ни слова не говоря, как долбанёт этим ломом о причал рядом с цистерной. Тут же спирт струёй и зафонтанировал. Он же на морозе не замерзает. Боцман в ладошку набрал, понюхал, попробовал. Добрый спирт, говорит, такой и неразбавленный пить можно.

Пробил ещё несколько дыр в ледке и чинно пошёл себе на пароход, показывая пример трезвенности и рачительности в делах.

Народ сразу усёк, что к чему да откуда. Запасливые и смышлёные тару с собой прихватили, стали заполнять. А кому совсем невтерпёж, те сразу к фонтанам целебным припали. Такая людей жажда мучила. День тяжёлый был — понедельник.

— А спирт сам по себе, что ли, фонтанировал? — поинтересовался один из самых дотошных. — По каким таким физическим законам он вверх-то поднимался? Расскажи-ка нам, Боря! Чтобы правдоподобно было, а то не всё у тебя складно складывается.

— Так это проще простого. Я ж говорил, что народу немерено собралось. Вот своим весом и давили, как поршень, на ледяную корку. Это ж и дураку понятно. Короче! К обеду утолившие жажду стали разбредаться. Но не тут-то было. Нашёлся, видно, доброхот, позвонил в медвытрезвитель. Тут же «хмелеуборочная» пожаловала, и всех, кто под руку подвернулся, замели на «опохмелку». В порту почти никого не осталось.

Под конец вахты ко мне знакомый заглянул. На соседнем судне доктором числился. За бутылкой в город бегал, не зная, что здесь море спирта разливанное. Удивился: «Чудеса! В проходной — пусто. Даже некому пропуск предъявить. В порту словно вымерло всё. Краны не работают. Народу не видать. Пароход мой под погрузкой стоит, а движения никакого. Стропы с грузом зависли. Может, электричество отключили? Или праздник какой объявили?» — «Праздник», — объясняю. «И у меня праздник, — лыбится доктор, — день рождения, тридцать три стукнуло. Грех не отметить». И достаёт из-за пазухи бутылку «Столичной».

«Ну что ж, — говорю, — пойдём в каюту, там и подарок для тебя найдётся по этому случаю — сувенир из Гонконга».

Для начала раздавили мы по всем правилам «Столичную». Сидим. Он подарком всё любуется. Спрашивает: «Что за знаки такие? Не то два головастика в круге, не то ещё чего-то малопонятное». — «Китайские символы, — поясняю. — Поживёшь — поймёшь. Добавлять бум?» — «Дак откуда ж?» — смеётся. И тут я из-под стола шаровый спирт достаю. И прямо из ведра — ему в стакан. «Чистоган?» — «Чище не бывает». — «Откуда?!» — «Неважно. За твоих будущих детей, — говорю, — поехали!»

Кстати, как в воду глядел… насчёт детей. В общем, так мы с ним незаметно это ведро и осушили.

— Целое?! — переспросили слушатели в один голос.

— Ну да, без всякой закуси умяли за будь здоров. Как только ведро прикончили, доктор расфилософствовался: «Как думаешь, Борис Васильевич, — он всегда так, как малость выпьет, то сразу на имя с отчеством переходит, — почему пьют советские люди?»

Что тут ответишь? Всё равно что спросить: почему едят советские люди, или спят, или детей рожают? А он своё: «Отчего пьют? От безысходности, от нужды или от безделья? Отнюдь нет! Это там, на Западе, пьют от всего этого. У нас же и уверенность в завтрашнем дне, и зарплата, и работа. Думаю, пьём исключительно потому, что в магазинах в основном закуска, а не еда. Зайди в гастроном. Что ты там увидишь, дорогой товарищ?! Кильку в томате, снетки, икру кабачковую. Ну, иногда шахматное печенье и минтай мороженый. В расчёт их брать не будем. И конечно, водяру. Ты, например, ту же кильку в томате станешь без водки употреблять? То-то и оно — не станешь. Вот тебе и ответ. А у них там, на гнилом Западе, харчей невпроворот, сам знаешь. Купишь то, купишь сё, затаришься с головой, а кильки в томате и нет. Закусывать нечем. Вот в этом-то и беда их».

Когда мы с доком ведро приговорили, решил я под занавес «Фундадор» выставить. На посошок, так сказать. Забугорное бренди-шменди. Давно он у меня в закромах валялся, ещё с кругосветного рейса. Совсем о нём позабыл. Тем более что не покупал — презент от шипчандлера[63], когда на Канары заходили. Там он особо популярен из-за своей дешевизны.

Из-за него-то всё дальнейшее и случилось. Если бы не этот несчастный «Фундадор», может, и обошлось бы. Ещё тесть мне на свадьбе говорил: «Боря! Не мешай…»

Опять за детей стаканы подняли… И тут я начисто отключился. Хуже нет этого забугорного самогона! Мозги отшибает за милую душу. Не стыкуется с нашей природой.

Доктор, однако, покрепче оказался. После «Фундадора» сразу к невесте побежал. Она на Горной тогда жила. Боцман мне уже потом, когда я очухался, рассказывал: «Выбегает твой доктор, на морде лица нет, глаза шальные, ищет что-то, мечется. Я, грешным делом, подумал — в гальюн приспичило, тошнит беднягу. А он: “Где у вас тут выход? К невесте надо срочно”. — “А что, — спрашиваю без всякой задней мысли, — рожает невеста, что ли? Раз срочно так”. — “Да нет, — говорит, а сам от нетерпения ногами сучит, — не рожает ещё. Но через девять месяцев, может, и родит. Кто этих невест разберёт?”».

В отличие от боцмана, я-то доктора изучил давно, он всегда так: как выпьет маленько, сразу к невесте бежит. Женихаться. Пять лет его знаю, и все пять лет женихается.

Надо сказать, у доктора с невестой этой цирк настоящий! Он хоть и не пьянел особо — по крайней мере снаружи не определишь, — но, если за воротник заложит, то обязательно путал адреса. Невеста его в 31-м доме жила, квартире № 13. Его же, наоборот, заносило в 13-й дом, квартиру № 31. А там как раз брат невесты проживал. Матрос-водолаз: будка шесть на девять, сам килограммов на сто двадцать тянул, — короче, шкаф трёхдверный с антресолями. Ни обхватить, ни объехать. Все срочные погружения только ему доверяли. На дно камнем шёл. Женихов на дух не переносил. И как только наш «жених» ему под руку попадался, то сразу про свадьбу напоминал. Да так крепко, что бедный доктор не то что номера путал, имя своё забывал начисто.

Я, в свою очередь, как на диван ухнулся после этого бренди-шменди, так три дня в отключке и пролежал. Пароход уже и загрузиться успел, и в море вышел — мы тогда на Кобэ пошли, — а я всё в отключке. Меня по всему пароходу ищут. Доктор, когда к невесте дунул, второпях дверь захлопнул. Нет Бори, пропал. Каюта закрыта. Начали гадать: или на берегу остался, или что ещё хуже случилось. Бросились к боцману. Тот: «Голову даю на отсечение, в каюте дрыхнет». — «Нет в каюте, — говорят, — закрыта дверь на замок, стучали, не открывает никто».

Тогда боцман взял ломик, с которым никогда не расставался, подошёл к моей каюте, да как шандарахнет ломиком по замку. Дверь тут же и открылась. Ввалились, черти полосатые, а я на диванчике сплю, в две ноздри дую. Еле растормошили. «Ты что, заболел?» — интересуются.

А я ничего не соображаю. Даже ответить не могу. Смотрю, по каюте пустая бутылка из-под «Столичной» катается, её «Фундадор» догоняет, а под столом оцинкованное ведро стоит. И тут стал я кое-что припоминать. Спрашиваю: «Какое число сегодня?» — «Судно уже к берегам Японии подходит», — отвечают.

Посчитал. Три дня провалялся в отключке! «Ну, братцы, — говорю, — виноват, бренди проклятый попутал». — «Вставай, вставай, пропащая душа, иди крепкого чайку на камбузе похлебай, легче станет!»

Всё понимают, черти полосатые. Я глаза протёр, встал, посмотрел на себя в зеркало: мать моя родная! — лицо как мятый банан, язык белый, глаза растопырены, будто за виски кто сзади тянет. Придём в Японию — за своего примут. С трудом добрался до камбуза, похлебал чайку крепенького, и вроде полегчало малость. А на обратном пути наткнулся на фельдшерицу. Бой-баба! Ещё на Халхин-Голе санитаркой служила. У Жукова. А в 45-м в Москве ей сам дедушка Калинин награду вручал: двести бойцов раненых с поля боя вынесла.

— Сразу всех, что ли? — свалял дурку один из слушателей.

— Ага — сразу! Квадратно-гнездовым способом!..

Идёт наша героиня, беломорину в зубах держит. «Что это с тобой, Боря? Не узнать тебя. Думала, новый член экипажа. Эвенк какой-то. Выкладывай, что с тобой?»

Выложил ей всё как на духу. Схватила меня, добрая душа, в охапку и, как с поля боя, потащила в свою амбулаторию. Кинула на кровать и басом приказала: «Будешь здесь на послеоперационной койке в себя приходить, пока не оклемаешься».

А койка та была не простая — подвешена на специальном карданном шарнире. Как бы судно ни качало на волне, койка, благодаря шарниру, всё время в горизонтальном положении должна находиться. А поскольку койкой никто не пользовался — за двадцать лет, слава Богу, операций на судне не случалось делать, — то кардан сей хитроумный закис от времени. Фельдшерица наша, на что уж была здорова, но раскачать механизм не смогла. А тут, как по заказу, боцман проходил. Заглянул в дверь — видит, помощь нужна. «Что, — говорит, — кардан заело?»

Подошёл — и как шандарахнет ломом по нему. Механизм сразу и заработал. Напоследок ещё и тавотом обильно смазал, чтоб не скрипел.

Лежу себе на чудо-койке, балдею. Пароход качает во все стороны, а мне хоть бы хны. Как будто бичую у кореша в общежитии на кровати с панцирной сеткой. Фельдшерица мне, бедолаге, примочки делает. Да сырыми яйцами отпаивает. Курорт, да и только.

Боцман, проходя мимо, всегда заглянет: «Ты прямо как мандарин китайский под паланкином. Опахалыцицу к тебе ещё бы приставить».

Так я до самого Владика и провалялся.

В Кобэ меня на берег не выпустили. Фотография в паспорте не соответствовала моему теперешнему облику.

Как только во Владик вернулись, я окончательно оклемался — побежал сразу в гастроном.

Фельдшерица в конце реабилитации напутствовала: «Больше ведра, Боря, не пей. А про бренди вообще забудь. Запах у него нечистый. И вообще, не наше это питьё. И запомни: для молодого и хрен — малина, а для старого бланманже — редька».

Быстренько добежал до ближайшего магазина. Вот здесь-то всё и началось. Только увидел надпись «Гастроном», так замутило, что не приведи господи. Гляжу на магазинчик, всем морякам известный, вижу название знакомое, а меня почему-то наизнанку выворачивает. Народ, естественно, стал внимание обращать. Милиционера позвали. Сержант, не разобравшись, в отделение хотел вести. Смотрит: вроде не пьяный, а блюю. Говорить ничего не могу, пальцем на вывеску показываю. Нутро так и выворачивает, будто вот-вот выпрыгнет. Сержант то на меня, то на гастроном посматривает. С опытом, видать, мужик: понимающе улыбнулся, отдал честь и удалился уставным шагом.

Короче, хотите верьте, хотите нет, но на спиртное с тех пор глядеть больше не мог. И так целых два года. Кругом все пьют, закусывают, а мне смотреть тошно. Ухожу к себе «Витязя в тигровой шкуре» читать. Занятная, я вам доложу, книжица. Будто сам я витязь, только без шкуры. Таскаю его с собой, никогда не расстаюсь.

В общем, время шло, а я всё никак оклематься не мог. О здоровье стал беспокоиться. Вдруг что-нибудь серьёзное. Обратился к терапевту. Доктор выслушал, прощупал, выспросил подробности. Посочувствовал. Анализы все, какие только есть на свете, велел сдать. Ничего не обнаружил. В итоге повёл к психиатру. Тот гипнозом пробовал воздействовать. Не скажу, что особенно помогло.

Правда, после гипноза на водку стал вроде нормально глядеть: гляжу — и не рвёт. Не то что раньше. Сдвиг какой-то произошёл. Однако выпить не решался. От одного запаха плохо становилось. Но смотреть на неё уже мо-о-ог! Мог смотреть на родимую. Однако коньяк и бренди организм начисто отвергал.

Первую рюмку родимой выпил только через три года. И, постепенно увеличивая и увеличивая дозу, стал себя к ней помаленьку приучать. Сознаюсь, плохо временами было. Тяжело шла. Но от своего не отступал. Результат сказался не сразу, но закреплялся с каждым месяцем. Через пять лет мог смело и компанию поддержать.

У всех от сердца отлегло. А то думали, не поправится Боря. Жена прямо на цирлах ходила, лишь бы не сглазить. И только на седьмой! — Боря многозначительно поднял кривой указательный палец и затряс им над своей всклокоченной головой, — на седьмой год только вошёл в кондицию. И вот сейчас, сами видите, полный порядок. Всё пропьём, но флот не опозорим. — И он, приложив руку к своей любимой книге «Витязь в тигровой шкуре», которая была для него как Библия для верующего, процитировал:

Разве муж достоин чести, коль он бед не поборол? Неприлично от несчастий убегать в соседний дол!

— А что с доктором в итоге стало? — забеспокоился один из слушателей.

— С каким доктором? — не понял Боря.

— Ну с тем, с которым спирт пили и «Фундадором» усугубляли.

— А-а-а, с доктором, — затянул рассказчик, — с доктором всё нормально. Спустя некоторое время я случайно во Владике его встретил. Пытался угостить меня коньяком, но я больше тогда на боржоми налегал. Он как рюмку очередную выпьет, так руку мне жмёт, другую выпьет — и опять жмёт. И так всю дорогу, пока бутылку не осушил. Никак я понять не мог, в чём дело. И только под конец доктор признался: «Помнишь нашу последнюю встречу, когда ты меня “Фундадором” потчевал? Я тогда сразу дунул к своей невесте. К брату-водолазу, как обычно, уже не сворачивал. От недопития, видать, раньше путал квартиры. Так представь — двойня у меня в итоге родилась. Мальчик и девочка. Мальчика, что характерно, хотел Фундадором назвать. Условие невесте поставил: или Фундадор, или не женюсь. Спорили-рядили, сошлись на Фёдоре. Всё-таки чем-то с Фундадором созвучно».

А на прощание признался: «Подарок твой из Гонконга оказался символичным. Помнишь? Будто в воду глядел ты. На нём ведь знаки инь и ян, два начала — тёмное женское и светлое мужское. Вот! А у меня как раз так и получилось: девочка инь и мальчик ян. Как в аптеке».

Primus inter pares

— Наш первый помощник Примус, или, другими словами, помощник капитана по политической части, любил до безумия проводить учебные тревоги. Это и в уставе записано, и по расписанию положено для поддержания готовности экипажа в форс-мажорных обстоятельствах. Неважно, какая была тревога — химическая или радиоактивная, по борьбе ли с огнём или с водой, всегда Примус был впереди всех. Обычно сам объявлял тревогу по трансляции и сам бежал туда, где, по его же словам, должен быть очаг возгорания или, не дай бог, пробоина в борту. Первым «пробоину» и заделывал или тушил из брандспойта «очаг».

Особенное внимание он уделял химической тревоге. Команда химзащиты во главе с Примусом тут же облачалась в спецкостюмы, а на ббшки натягивала противогазы. Отличить здесь, кто есть кто, было практически невозможно. Это-то больше всего и нравилось Примусу. Таким образом, как он любил выражаться, происходило слияние с народом. Но по характерным жестам и сумасшедшей активности все определяли, под каким противогазом прячется его помполитовская физиономия. Наш судовой доктор, большой остряк и придумщик, увидев как-то живописную картину дезактивации судовой надстройки[64], произнёс, указывая на «слившегося» с народом суетягу: «Primus inter pares!»

— Что это значит? — удивились мы.

— Primus по латыни значит «первый», a inter pares, естественно, «среди равных». Вот с тех пор мы его Примусом и прозвали, что строго соответствовало действительности: primus помощник капитана по политической части.

Но более всего нашего Примуса возбуждала тревога «Человек за бортом». Он всегда сам отбивал три длинных ключом авральной сигнализации. И, сразу же кидаясь в гущу событий, руководил погрузкой спасательной партии в шлюпку: первым в неё садился, сбрасывал гаки с таль-блоков[65], и под его команду «р-раз, два — взяли» спасатели гребли к условному человеку, упавшему с борта. Человека заменял спасательный круг, заранее сброшенный в море. «Всё это как-то искусственно, — жаловался наш Примус после учений старпому, своему лучшему корешу, — больше напоминает игры…»

«Игры играми, — парировал старпом, — но если в них не играть, то можно запросто оплошать в реальной ситуации». — «А что, если действительно ситуацию максимально приблизить к жизненным реалиям», — предложил тут же Примус. «Каким образом?» — «Ты сам объявляешь тревогу “Человек за бортом”, а я в это время по-настоящему падаю за борт».

Старпом, конечно, сопротивлялся, говоря, что не может так запросто людьми рисковать, а тем более своим корешем. Но у Примуса были свои резоны: «Проведём тревогу по всем правилам — приблизим условия, так сказать, к боевым. Суворов ещё говорил: тяжело в учении, легко в бою. На дворе октябрь, до Владика сутки хода, море почти штилевое, вода +19. Условия курортные. Я перед вечерним чаем сигану за борт, ты тут же сыграешь тревогу, сделаешь положенный разворот, спустишь бот с левого борта и заберёшь меня. А потом это дело ещё и обмоем. Лады?»

Последние доводы Примуса показались старпому особенно вескими. «Только капитану — ни гу-гу, пусть для него это сюрпризом будет». — «Короче, сверяем часы! Ровно в 15.00 прыгаю со спардека[66]в воду. Ты объявляешь тревогу “Человек за бортом”, делаешь манёвр с выходом на обратный курс и подбираешь меня. А к этому времени у меня уже стол будет накрыт — отметим, так сказать, мой почин, а заодно и окончание рейса». — «На разворот у нас 10–15 минут точно уйдёт. Время стандартное». — «Вот и отличненько. Я даже спасжилет надевать не стану. Пятнадцать минут поплаваю в своё удовольствие, разомнусь слегка. Для молодого и хрен — малина, а для старого бланманже — редька. Ты ведь знаешь, у меня первый разряд по плаванию стилем баттерфляй. Короче, считай, договорились. В пятнадцать нуль-нуль прыгаю за борт».

Разговор этот происходил в кают-компании за утренним чаем. Старпом как раз только что вахту отстоял и сразу после чая пошёл отсыпаться. А к пятнадцати часам поднялся на мостик. Примус уже подошёл к борту, разделся до трусов, аккуратно сложил одежду под спасательный плотик, туда же положил наручные часы и мощным толчком перемахнул через рейлинги[67]. Оказавшись в водах Японского моря, он был в полной уверенности, что пароход тут же станет описывать дугу.

Однако пароход продолжал идти намеченным курсом. Наш бедолага поплыл за ним вслед привычным баттерфляем. Но корма всё удалялась и удалялась, пока совсем не скрылась из поля зрения.

— Утонул, что ли? — встревожился один из слушателей.

— Настоящие Примусы ни в огне не горят, ни в воде не тонут. Поднявшись на мостик, старпом собрался было объявить тревогу, но его внимание отвлекли вахтенный помощник с Дедом, как назло травившие анекдоты на животрепещущую тему и спросившие его простодушно: «Как думаешь, старпом, изменяет тебе сейчас жена или нет?» Старпом, тут же вклинившись в разговор, так увлёкся, что начисто забыл о договорённости с Примусом.

Пробазарили они с полчаса. И только старпом собрался свой анекдот рассказать на волнующую тему — со смеху, говорит, сейчас все помрёте, — как вахтенный, который, несмотря на разговоры, свои обязанности помнил, объявил по трансляции: «Судовое время 15 часов 30 минут, команде пить чай. Приятного аппетита». — «Какой чай?!! — взревел опомнившийся старпом. — Человек за бортом!!!»

Никто ничего не понял: или он анекдот обещанный начал, или просто разыгрывает. Какой человек? Вокруг тишь да гладь — никого не видать. Похоже, что разыгрывает. А может, и сбрендил. И тут «сбрендивший» подбежал на полусогнутых к ключу авральной сигнализации и начал стучать по нему, будто к заднице 220 вольт подвели. Отстучал три десятка коротких, не меньше, а потом как даст длинный — конца ему не видать.

Вдобавок старпом сам завыл, как сирена: «Чего стоите, олухи, орите по трансляции: “Шлюпочная тревога!” Примус за бортом!!!»

Оттолкнув рулевого от штурвала, резко заложил руль право на борт и стал чертить по воде кривую, чтобы лечь на обратный курс. Не дай бог мимо Примуса проскочить.

Через полчаса на совершенно гладкой поверхности воды вахтенный разглядел в бинокль какие-то всплески. «Примус! Не сойти мне с этого места. Баттерфляем плывёт, — с облегчением выдохнул старпом. — Если не он — я сам за борт брошусь».

Скоро все увидели, что действительно навстречу судну плыл не то человек, не то дельфин. Дали задний ход, развернулись бортом, быстро спустили шлюпку. Примус тем временем перешёл с баттерфляя на «саженьки», время от времени грозя кулаком и что-то крича нечеловеческим голосом. Ещё никто не знал, что Примус со старпомом разыгрывали ситуацию «Человек за бортом», приближённую к боевым условиям. Когда бедолагу вытащили из Японского моря, показалось — японца выловили. На Примуса мало походил: зубы оскалены, глаза узкие, скукоженный весь. Оказалось, что вода вовсе не девятнадцать градусов по прогнозу, а всего четырнадцать. В такой воде в своё удовольствие не покупаешься.

Едва очухавшись, Примус набросился на старпома: «Где этот пень-старпень? Дышлом ему по голове! И бревно в печень!»

Он ещё и не такое сказал. Всё-таки, бедолага, ни за понюх табаку час отбубенил. А с другой стороны — не зная броду, не суйся в воду.

— Да-а. Неужто всё это правда? — затянул кто-то из слушателей.

— Ежели не веришь, спроси нашего старпома, он как раз и был лучшим корешем Примуса, был лучшим — стал бывшим. «Примирил» их капитан: обоим таких кренделей прописал за те «учения»! Влепил каждому по строгому выговору с занесением в личное дело, а в дополнение — ходатайство о понижении в должности. Правда, старпом, или старпень, как стал называть его Примус после незабываемого купания в Японском море, сохранил свои погоны, но только благодаря тому, что согласился на «каторжный» рейс на нашем «козодёрном» пароходе.

А Примуса смайнали в пожарные помощники на «пассажир», что из Владика только на Сахалин и ходит.

Раз в воде не утонул, то и в огне точно не сгорит.

Фантасмагория

Рыцарь бесконечности

Однажды посреди ночи, протрезвев от сна, я поднялся, услышав призрачный зов, отдалённо напоминающий детский плач. Слышалось что-то вроде «ау — уа-а-а…» Словно кто-то звал из предвечного космоса. Мне показалось, что это отголоски музыки из холодных звёздных миров, долетающие до меня едва уловимым эхом. Постепенно возносясь над землёй, музыка увлекала моё бренное тело, ведя за собой по бесконечной петле Мёбиуса.

Наполняясь неведомой силой, я показался себе космическим странником, пустившимся осматривать галактические пажити. Странно всё это, подумалось мне. А ведь накануне и не пил почти, если не считать бутылки анисовой водки узо.

Не успев осознать эту странность, тут же был подхвачен мощной энергией, возносящей сквозь кудлатые ночные облака к звёздам, зовущим своим мерцанием постичь их тайну. Так бывает, когда застоявшийся молодой жеребец ахалтекинец непонятно отчего вдруг взбрыкнёт, закусив натянутые до предела удила, и понесётся вскачь бешено и неостановимо по нехоженым владениям. Почему-то вспомнилось из Рамона Гирао:

И вот возник звенящий луч, полёт, дрожащий свет с горячим шлейфом эха…

И полетел я в бездну космоса с горячим шлейфом эха, полетел как изгнанник человечества, копошащегося в земной пыли, ощущая особую миссию, доверенную мне незнаемо кем. Земля, уменьшаясь до размера пылинки, тонула в глубинах вселенского океана. Лёгкое амбре аниса придавало полёту особое ощущение: все космические пути открывались мне одновременно.

Неведомо откуда в правой руке появился огромный меч, остриё которого, подобно космическому навигатору, направляло мой полёт по неизведанному, определяя траекторию движения. Почему-то меч напомнил мне о карающем оружии мировой революции как возмездии победившего пролетариата. Стало очевидно — меч не простой, возможно протонно-нейтронный или даже барионный, но, несомненно, хранящий некую тайну. В тот же миг я почувствовал себя избранником космоса. Не могли же, в самом деле, избраннику вручить простое оружие. Отражая всполохи далёких миров, поблёскивая в чернильности Вселенной, меч наполнял всё моё существо невероятной силой.

Я послушно летел именно туда, куда было направлено его остриё, — в данном случае к созвездию Большого Пса. Тем не менее с восторгом ощущал, что могу повернуть в любую сторону, хотя сторон у вселенной и не бывает. Устремляясь к недоступной трезвым людям звезде Сириус, мне отчаянно захотелось погрузиться в её огненную купель для окончательного вытрезвления. И когда, наконец, бухнулся в эту Canicula Stella[68], тут-то меня и начало колбасить и плющить, плющить и колбасить: «Игде жа ты май дом повулице Матросава ссадом и сагородом каторай непрадаёцца и непакупаецца и бапка мая Акулина Стяпановна чта мяня малалетняго патцана аладями картопельными поттчивала».

Пробкой выскочив из огненной купели, почувствовал, что оттопырился по полной программе. И вся жизнь прошлая пронеслась-пролетела предо мною и во всех коленах вспомнилась, и будущие жизни тоже. И не было начала у них, и конца не было. И впредь решил оттопыриваться по полной, когда случай представится. Но тут, к сожалению, понял: случаев таких «ваще не быват, а ежли быват, то тока па бальшим празникам и с устатку на галодныё пузо».

От погружения в огненную купель стал чувствовать первозданность мира, его наготу. Будто никогда в жизни не отведывал ни самогону первой возгонки, ни одеколону «Кармен», ни воды туалетной «Сирень». И даже стал видеть объекты, прежде незамечаемые. Один из них плыл поодаль на фоне далёкой диффузной туманности. Поначалу подумал было — киноцефал, песьеглавец какой-то, несётся навстречу с субсветовой скоростью.

Пригляделся, а это не то Филька Гопнер из соседнего подъезда, которого ищет милиция и который пребывает в состоянии перманентного аффекта, не то профессиональный маргинал Ванька Максимов. Вчера он хвастался, что нашёл в мусорном бачке нераспечатанную вакуумную упаковку копчёной колбасы с ещё действующим сроком годности. «Во люди живут!» Скорее всего, действительно Ванька. Морда у него, как всегда была, похмельная, протокольная, интеллигентская и хитрая — кирпича просит. Кричит что-то, но до меня не долетает, лишь по губам догадываюсь.

— Всё, что в мире сём, есть похоть плоти, похоть очей и гордость житейская…

Затем голову свою нестриженую отвернул в сторону, и я уже не понимал, что он там проповедует.

Подлетая, Ванька уставился на мой меч и рыкнул пропитым басом:

— Не я сказал!..

Раскатистым эхом пронёсся его голос по звёздным весям, возвещая правду-матку.

Тут я заметил в руке Ваньки оружие, напоминающее кавалерийскую сабельку. Стало быть, и ему доверили какое-то задание. Возможно, уничтожение ненужных космических объектов типа белых или бурых карликов. Сабелька напоминала серп — мирное орудие гегемона. Хочешь режь, а хочешь жни, вместо денег трудодни. Вижу — машет он своим серпастым, рубает эфирное пространство почём зря, но всё мимо и мимо. Язык от усердия высунул. Зацепив случайно за яркую звезду из созвездия Живописца, такие искры высек! И только закричал что-то неполиткорректное, как его ударило, словно током.

Перекосилось лицо Ваньки немытое. Глаза из орбит едва не выкатились. Видать, инструкций не читал. Времени всё не было. Водку пил, окаянный, да шовинизмом занимался, антисемит несчастный. А ещё на монетарные льготы рассчитывал, освобождаясь тем самым от крайностей гностицизма.

Приблизился, перегаром дышит:

— Видишь, Сергофан, серпом тут делу не поможешь. А вот с мечом было бы куда сподручнее. Поменяться не хошь? Серп на меч, а в придачу ещё колбасу дам твёрдого копчения.

— Колбаса — оно дело хорошее, особливо копчёная. Под водочку в самый раз.

— На водку денег не хватат. Жаль! Посидели бы. А то всё лётаешь да лётаешь.

— Ну и лети себе, только не залётывайся.

И полетел Ванька дальше, на прощание крикнув:

— Не давай рыбу просящему, лучше дай удочку!

«Я ж давал тебе удочку, шовинист непробудный, а ты её пропил», — подумалось мне.

Словно услышав меня, Ванька Максимов признался:

— Воля падшего ангела оказалась сильнее моей.

Посмотрел Ваньке вслед: вот-вот пересечёт опасную сферу Шварцшильда. А всё оттого, что инструкций так и не выучил. Кричу ему, машу рукой. Куда там! Не слышит, не видит, своё что-то долдонит. Пересёк! Ноги тут же, словно гильотиной, и отсекло: остались болтаться они в пространственно-временном континууме в добротных штанах из дорогого армейского сукна с лампасами генеральскими, широкими. В секонд-хенде, похоже, приобретал. На одной лампасине белыми буквами вышито: «Истина, добро и свобода», а на другой: «Свобода — это когда нечего терять». А что терять Ване? Он уже последнее потерял, даже не заметив этого: ноги вместе со штанами. И осталась у него одна колбаса копчёная в вакуумной упаковке да сабелька, которой всё ещё по инерции помахивал — йи-эх! — разгуляй-гуляй душа по шири. А шири у него хватало с избытком. «Ничего мне от жизни не надоть, лишь бы выпить, да раз закусить…»

На прощание услышал от улетающего в небытие Ваньки Максимова песню, от которой засосало под ложечкой и ком в горле встал:

Ё-моё. Ё-моё. Ё-моё…Шире вселенной счастье моё! Ё-ё-ё. Ё-ё-ё. Ё-ё-ё — Трёпаный Пол Пот!

Дальнейший путь мой был удивителен. Пришлось довериться космическому навигатору, чувствуя, что он приведёт меня туда, незнамо куда…

А зачем тебе знать надо, брат? Сумраком мир ошарашен, Но кричу в пустоту — VIVAT…Будет тут всё по-нашему.

Неожиданно для себя услышал знакомый говор. Оказалось — пролетает-параллельным курсом Анапас Апанасович Ананасенко, которого я знал по коммерческому рейсу на Baltic Horizon. Стал он сигналить в боцманский рожок и выговаривать мне, что не соблюдаю положенную дистанцию.

— А то на таких, розумієш, швидкостях можна, йошкін кіт, загриміти під фанфари. І не ліпи мені горбатого. Я сам з вусами. По засіках наскребу та й закотаю, чи розумієш, чого не бачив ніхто.

— Катай. Посмотрим, что ты там скатаешь.

— Учора сваття, для прикладу, закотила три банки огірків, а під ранок я їх усе й слопав. І хоч би хни. Добре б під горілку. Та не завезли. Шоферюга п’яний був. У кувет заїхав і заснув. Довелося з’їздити в лабаз. А й там горілки не видно. Я вже й у підзорну трубу всі очі проглянув — нема. Сваття тока і выручат. У неї добра ентого, забув як називається, повна хата заставлена. І міліція нам не указ. А горілку з машини молдавани розтягли, арбайтери, свиноферму поряд будували. Та не добудували. Горілкою захопилися.

— Знамо дело, водки много не бывает.

— Ось-ось, від недопиття усе. Вчора ввечері на пожарну каланчу заліз. Трубу підзорну налагодив — потягло на звіздочки полубоватися. А в самого ні в одному глазу. Ось голова і закружляла. Схилило мене не в той бік, я бошóчкою-то і бухнувся вниз. Добре, ще не об камінь. В землю по плечі вліз. Благо, плечі у мене широкі. А так могло б і до пояса вдавити. Досі бошóчка бо бо́шечки трохи А іноді й не трохи. Главно діло — не розумію, як я тут виявився?

— А здесь никто ничего не разумиет.

— От і я не розумію: з дитинства мовчуном був, а тут говорити став багато. Не можу не говорити. Навіть уночі дрімучій говóрю та говóрю. А про що говóрю — сам не знаю. Узди мені нема окаянному.

На десять гривень хоч наговорив?

— Может, и больше.

— А якщо може, тоді гони.

— Чего гони?..

— Десять гривень. А то й більше. Я їх — у чулок. Бо как нищ есть.

А набереться повний, хату собі забудую. Багату. Щоб весело жити було. А тут, у космосі ентом, ніякої тобі веселощів. Одна морока та недорозуміння. І ни одної баби.

Здається, ще на десять гривнів наговорив. Разом двадцять будя. Мені їх якраз не хватат для веселого життя.

— Двадцать гривен не деньги. Прилетим — с процентом отдам. Не грусти. Космос тоже не каждому дан.

Анапас Апанасович Ананасенко, зайдя на крутой вираж, полетел к своей сватье вспоминать то, чем вся хата уставлена. Вероятно, после падения с каланчи слова забывать стал. Однако чугунный утюг почему-то вспомнил:

Тот чугунный утюг с витой ручкойГладил всё, даже шубы из норки, Даже то, что другим несподручно, Не боясь за прожжённые дырки.

На этом наши параллельные пути и разошлись. А мой курс, указанный мечом, оставался прежним.

В межгалактических ледяных пустотах меч создавал вокруг невидимое поле, которое согревало и защищало меня от сумрачных сил. Не их ли представитель приближался ко мне под острым углом?

Узнал его далеко не сразу, а узнав, вскрикнул от неожиданности:

— Ба! Так это ж сам Арон Маммонович — всемирно известный банкир, обладатель неразменного доллара. Говорят — с высочайшим уровнем libido и mortido. Еврей в космосе! К чему бы это? К деньгам, должно быть. Впрочем, какие тут деньги? А такие: деньги есть сублимация мужской энергии, которой у него было хоть отбавляй. Но и её казалось ему мало для получения высшего чина магистра в иерархии Big Money Bag of the Universe (BMBU), или Большого денежного мешка Вселенной. А где ещё поднабраться энергии, как не в космосе, чтобы потом конвертировать её в любимые землянами доллары и фунты.

Мой меч как раз и обладал такой космической энергией. И нюх банкира, как всегда, не подвёл:

— Сколько стоит ваш меч, любезный? — небрежно, без предисловий начал он. — Это настоящий эксклюзив!

— С вас много не возьму. Всего семь-сорок.

— В долларах?

— Вы меня удивляете, Маммоныч! Конечно же, в шекелях.

— Мы работаем только с долларом. Где я возьму шекель? Нет у меня шекеля.

— На нет и суда нет. Поскольку время — это деньги: time is money. Нет денег — нет времени. Нет времени — нет и денег.

Я посмотрел на свои швейцарские часы Rolex referens, выпущенные в свет всего в трёх экземплярах, по три рубля каждый. Циферблат был пуст. Не было не только цифирей, но и стрелок.

Увидев мой Rolex, Арон Маммонович, закусив губу, в знак признания слегка склонил голову:

— С такими часами вас, Рыцарь, пропустят, не спрашивая ни имени, ни фамилии, в любой элитарный клуб. И в любое время.

— Времени у вечности нет, — напомнил я. — Сама мысль об этом делает нас вечными. Ибо мысль безначальна, бесконечна и безгранична. Её нельзя ни засолить, ни заквасить, ни замариновать. Это вам не капуста.

— А какова цена вашей «некапусты»? — поинтересовался Арон Маммонович, приложив ладонь к уху, заросшему седым волосом.

Что я — ценник на товаре без имени? На пакете с просроченной датою? Мы заложники все у времени, Мы, как есть, его арендаторы.

— Рупь двадцать, дешевле, чем мои часы. Хотя мысли не покупаются и не продаются. Как и родительский дом по улице Матросова.

— А за рупь не отдашь? — стал торговаться старый сквалыга.

— За рупь? — переспросил я. — За эти деньги купишь разве что стакан жареных семечек на базаре, а здесь — мысль! Ядрёная, на ходу из пажитей вселенских вынутая. Дарю так. От души.

— От души?! Не могу так принять, — слёзно отозвался банкир, покручивая на указательном пальце правой руки американский сиксшутер[69], вытащив его из кармана широких турецких штанов. — Цены знать ей не буду. С чего же тогда процент набавлять?

— Да пошёл ты со своим процентом щи хлебать! Дают — бери, бьют — беги.

Кстати, не захотел признаться, сукин сын, что мы старые знакомые и в Басконии под оливами, ещё в XVII веке, пили бормотуху местного разлива, что под вывеской San Sebastian bodega. Именно там я разменял последний неразменный эскудо.

Хотел было ему напомнить, но тут он продолжил:

— Никогда не делай того, о чём тебя не просят. Я разве просил тебя дарить мне что-нибудь? Я просил продать.

— А если делаешь, о чём просят, никогда не жди в ответ вознаграждения. Что сделал, то сделал.

Тут-то его и заклинило. Получается — ни купить, ни продать. С досады из него попёрли стихи, сопровождаемые выстрелами из шестизарядного револьверчика:

Я как сбитый с толку буржуй, Отошедший от дел и забот…Хочешь пей, хочешь рябчиков жуй. Ведь на всё я забил болт…

Его тёмная поэтическая душа рвалась в дальние дали Галактики, куда он и устремился, оставляя за собой длинный ядовитый шлейф, пока не скрылся за седьмым горизонтом. С похмельной радостью смотрел я ему вслед. Сколько же надо ему, несчастному банкиру, ещё лететь, пополняясь неисчерпаемой космической энергией для поддержания своего имиджа и сохранения капитала, нажитого в неимоверных трудах. Бедный банкир из страны басков!

Странно, но в языке басков нет ни одного бранного слова. И мне некуда было его послать.

Я продолжил свой путь к газовой туманности Ориона, которая приблизилась настолько, что стали видны процессы зарождения новых светил, разгорающихся как вольтова дуга в вакуумном пространстве. Однако, закрученный в турбулентные потоки прото-звёздных облаков, невольно повернул и понёсся к центру Галактики — к чёрной дыре. Газовая туманность осталась в стороне. До неё ещё не добрались наши газовые магнаты.

Слышал ещё до полёта, что дыра, куда я так стремительно приближался, находилась под патронажем сэра Ван Ден Брука, который в своё время председательствовал в Антидиффамационной лиге «Бнай Брит». Что он встанет на пути и потребует предъявить личный идентификационный код — в этом я ничуть не сомневался.

Но, на моё счастье, встретился мне не Ван Ден Брук, а граф де Спадафорос Гутьерес собственной персоной. Приверженец Джона Уэсли. Непримиримый адепт его системы. Ходили слухи, что граф был более лоялен к посетителям особых зон курируемых им территорий. Ещё издали заметил у него в правой руке лекало, которое давало Гутьересу возможность следить за изменением временных положений особых оффшорных зон среди разбегающихся галактик. В левой же он крепко держал шестиконечную звезду Давида, как знак статуса магистра — хранителя границ, оберегающего от проникновения чужеродного элемента в эти особые зоны. На чужеродцев граф смотрел добрыми опечаленными глазами. Завидев меня, элегантно маханул лекалом и, поменяв траекторию движения, приблизился на расстояние, с которого хорошо была видна перхоть на атласных отворотах его безупречного фрака. На кипе каким-то чудом держалась лампочка Ильича. Она горела тусклым светом.

Давайте, друзья, поживём в темноте, Нам всем до всего фиолетово, А то придут на рассвете не те, И не будет у нас и этого.

Спадафоросу Гутьересу было известно всё. Но не до конца. Слегка грассируя, он проговорил:

— Любезнейший, лицо мне ваше знакомо. Если не ошибаюсь…

— Нет-нет, вы не ошибаетесь…

— Не в буферной ли зоне нам приходилось встречаться?

— Именно в ней. Когда я ехал из Надора в испанский анклав Мелилью.

— A-а, припоминаю. Вы тогда в драных шортах крутили педали советского велосипеда марки «Салют». А я был всего лишь простым пограничником.

— У вас потрясающая память, граф. Если не вы, то до сих пор обретался бы в этом отстойнике между Марокко и Мелильей.

— Несмотря на наше давнее знакомство, моё теперешнее положение обязывает задать несколько вопросов, чтобы вы могли беспрепятственно следовать дальше.

Я заранее предчувствовал его детские вопросы, поэтому со спокойной душой по-простецки сказал:

— Валяйте, граф, с удовольствием отвечу. Тем более что ваш русский стал почти совершенным.

— Это всё благодаря нашей незабываемой встрече. После того как в буферной зоне обложили меня с ног до головы отборнейшим матом, я стал усиленно изучать русский. Ендэрлык твойю еттык мултар! А теперь соблаговолите ответить: какую нынче ступень вы занимаете в подведомственной нам космической иерархии?

— Я член…

— Э-э-э, — перебил меня сэр Гутьерес, — меня не интересует ваше членство в пустопорожних людских организациях. Вчера вы голодранец на советском велосипеде, сегодня — легат консуляра или сеп-темвир эпулонов, а завтра — никто. Меня интересует ваше место в золотом миллиарде.

— Можете мне поверить, — пришлось слукавить, — что вхожу в первый миллион. Но моё положение не позволяет называть свой истинный номер, то бишь код, поскольку нахожусь здесь с весьма секретным заданием.

Сэр Гутьерес с пониманием вытянул нижнюю губу.

— Тогда вам должен быть известен код самого Идентификатора. Соблаговолите ответить — и можете следовать дальше.

— Три дабл ю.

А про себя подумал: «Это и дурак знает».

— Вы назвали логин…

— Три шестёрки под окном пряли поздно вечерком, — незамедлительно отреагировал я и сделал три изящных поклона.

Граф де Спадафорос Гутьерес заклокотал неудержимым смехом и, утирая полой фрака выступившие на глаза слёзы, удовлетворённо произнёс:

— Это что, фишка такая, типа юмора?

— Как бы типа, — ответил я с самым серьёзным выражением лица.

— Ну! Это на сто пудов потянет, — оценил Гутьерес мою иронию.

— А может быть, и гораздо больше, — добавил самодовольно я.

— О-о-о! — только и сказал дрожащим старческим голосом магистр. — Но, я вижу, у вас холодное оружие. Справку на ношение имеете?

— Имею мандат. Но не имею права показывать.

— Тогда соблаговолите ответить, за чьей подписью мандат.

— Сэра Ван Ден Брука, председателя Антидиффамационной лиги.

— Верю на слово. Выходит, что вы Рыцарь священного меча? Не позволите ли прикоснуться к нему хотя бы кончиком мизинца?

— Извольте, господин магистр. Только вам и могу это позволить.

— Почту за честь.

Достав кружевной платочек и протерев им мизинец, граф осторожно прикоснулся к крестовине меча, и лицо его тут же загорелось холодным инфернальным светом.

Кивнув в мою сторону, он дал добро на дальнейший путь:

— Берегите, Рыцарь, свой меч. Он выкован в галактических кузнях специально для вас.

Крепко сжимая меч, я беспрепятственно помчался дальше среди угасающих звёзд, похожих на поджаренные в чугунной сковородке амёбы, мимо пульсаров, мимо излучающих безумное количество энергии квазаров, мимо безжизненных планет. Пронизанный реликтовым излучением, углублялся в межзвёздные облака, обходя гигантские сгустки плазмы.

Неумолимо приближаясь к чёрной дыре, я оказался во власти притяжения дьявольски мощного поля, лишаясь тем самым какого-либо манёвра. Несмотря на то что дыра была не видна — её присутствие только чувствовалось, — она всасывала меня, словно гигантским пылесосом, в свою тёмную материю. Заглянуть в её бездны — всё равно что заглянуть в бездны разума. И никогда не заглядывайте туда на трезвую голову.

Нарушая все известные науке законы, из этой греховной бездны навстречу мне стремительно вылетел скейтер[70].

«Куд стопроцентный, пролезет сквозь любую дыру», — подумал я.

Он уверенно стоял на гладкой, до блеска отполированной поверхности скейтборда, выделывая такие пируэты, что дух захватывало. В обтягивающем худое мускулистое тело трико, украшенном стразами из ложных бриллиантов, был он похож на дитё проклятия. Гладкий на гладком.

Умело отлавливая гравитационные течения и ловко ими пользуясь, скейтер стремительно перемещался в пространстве, как безумная осенняя муха, которую вот-вот прибьют мухобойкой. Приблизившись ко мне по причудливой кривой, он растянул тонкие губы в подобострастной улыбке, и я сразу же узнал Гарри Арима-новича — этого вертлявого вечного спортсмена с жилистыми ляжками, обтянутыми дамскими легинсами, которого я где-то когда-то встречал. Скорее всего, на XIX Олимпийских играх в Солт-Лейк-Сити на состязаниях по хафпайпу. Легинсы на нём были тёмно-фиолетовые с ядовито-яркими маками на заднице.

Этот внучатый племянник Элохима, ангела тьмы, недавно стал членом партии Света и Добра. На его теле почти не оставалось места, куда не были бы вставлены или нейзильберовая шпилька, или эксклюзивная булавка, инкрустированная космической пылью. Извиваясь всем телом, беспрерывно кружась на скейтборде, он демонстрировал себя во всей своей красе, протянув для приветствия левую руку, усеянную медными кольцами.

В правой Ариманыч держал четверть мутного самогона первой возгонки — жидкая валюта, конвертируемая везде и всюду. Щёлкая по бутылке длинным нестриженым ногтем, покрытым густым бордовым лаком, предложил выпить. Ясный шкворень — не за бесплатно. Интересно, на какую валюту он надеялся обменять свой самогон, когда за душой у меня ничего не было? Кроме меча. А отдать меч — голова с плеч!

Дитё порока, сужая круги, стал выделывать замысловатые пируэты, явно любуясь мечом с рукоятью, инкрустированной не поддельными, а самыми настоящими бриллиантами.

— Брюлики-то настоящие, небось? Хорошую цену даю за красоту такую. Четверть чистейшего самогона от бабки Акулины со станции Буй.

— А почему мутный такой? Первач, что ли?

— Какой первач — через Млечный путь не раз прогнали. Дать попробовать?

— Попробовать? Пью не пробуя. Тем более что не в вине истина, а в спиритусе, то есть в духе. Сеющий в дух от духа и пожнёт. In spiritus veritas!

— Истину глаголешь. Возлюбим, брат! И духа в спиритусе, и спиритус в духе.

Преодолев искушение, от самогона решительно отказался и понял, что впервые в жизни совершил величайшую победу над собой. Боюсь, правда, окажись в его руках гранёный стакан — не избежал бы соблазна.

— Наливай, — сказал я, поставив его в двусмысленное положение.

Наливать было некуда. Его лицо с алчущими, близко поставленными глазками, разделёнными широким мясистым носом, выражало недоумение и растерянность. Ариманыч думал, что из горла буду. Не предусмотрел, бесовское отродье, что, несмотря на мою провинциальную «физиогномию», сохранил я ещё остатки достоинства и чести, казалось бы навсегда утраченные в похмельных хрущёвско-брежневских пятилетках.

Куд был обескуражен. Недолго думая, я с размаху ударил барионовым мечом поперёк бутыли… Вот это было зрелище! Бутыль рассыпалась на мелкие кусочки. Самогон длинным шлейфом растёкся по Галактике, сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее втягиваясь в чёрную дыру, ненасытно поглощающую предназначенную для сделки жидкую валюту. Невидимая доселе дыра тут же и проявила себя. И не дыра это была вовсе, а квадрат, удивительно похожий на тот, что начертал Малевич, будучи в белой горячке. Квадрат напоминал вырезанный в деревенском сортире толчок над вселенской пропастью, откуда раздавался скрежет зубовный, стоны, плач и стенания.

Ариманыч радостно проверещал:

— Зубами скрежещут? Так это одно из двух: или нервы, или глисты.

Дитё проклятия мозги запудривал, пыль пускал, думая, что столь примитивный диагноз собьёт меня с толку. И преддверие ада спутаю с обычным гельминтозом. Не такой уж я простак, каким кажусь с первого взгляда.

Шлёндра тёмных сил смекнул, что вокруг пальца меня не обведёшь, и выкатил последний аргумент. Собрав тонкие напомаженные губы буквой V и прикрывая их слегка ладошкой, подобостраст-нейше протянул:

— А не кажется ли вам, Рыцарь священного меча, что эта чёрная дыра, а вернее, чёрный квадрат, — и он немотивированно захихикал, — есть результат последнего плебисцита?

— Не кажется. Винить плебс так же бессмысленно, как и вещать правду. Плебс всегда безмолвствует, а если и говорит, то только под диктовку.

После этих слов Ариманыч сразу же сник и прикинулся мёртвым пауком. Это было настолько банально, что я потерял к нему всякий интерес. Но самое ценное во всей этой истории оказалось то, что моё падение в чёрный квадрат приостановилось. Иначе — неминуемый распад на кванты и кварки.

Оказывается, как просто иногда избежать неизбежное.

Вон, вон отсюда! Подальше от чёрных дыр и чёртовых квадратов.

«Надоели до чёртиков», — подумал я и полетел далее, предчувствуя, что мне на пути попадётся ещё что-нибудь такое-эдакое.

На этот раз полёт казался бесконечным. От назойливо мерцающих бесчисленных звёзд охватывала тоска.

«Зачем всё это существует, на кой и для кого, какова тайна этого ледяного скопища неприютных миров, — думалось мне. — Кто даст ответ?

Когда твой путь и там, и сямПо звёздной катится гряде, По неизведанным краям, А должен был пройти нигде…

Объект, похожий на гигантскую антарктическую медузу ци-анею, внезапно проявившийся, как фотография в проявителе Чибисова, вряд ли мог ответить на мои думы. Колеблющийся силуэт приближающегося желеобразного тела, облачённого в просторный домотканый балахон, спадающий до самых щиколоток и обрамлённый воланами из тончайшего шёлка, становился всё отчётливее. Я распознал в нём Второго Хранителя тайн Вселенной Аммонитяна Рефаима Замзумимамовича. Где обитал Первый Хранитель, никто не знал.

Подлетев и даже не поприветствовав меня, Рефаим Замзумима-мович, вперившись взглядом в меч, внезапно вспыхнувший холодным пламенем, начал с места в карьер:

— Классная штукенция твой меч. Что хошь за него? Консалтинговую компанию, например, могу подарить. Станешь владельцем, будешь как кум-каралюм. Или топ-менеджером Большого Холдинга. Топ-менеджеру меч ни к чему. А то бери выше — поставлю президентом цифровой платформы Alibaba со всеми его разбойниками. Что тебе сподручнее? О зелени уже и не говорю — сам позеленеешь. Дом купишь в стиле хай-тек в Майами, ламборджини. Ну, и прочее. Любые преференции будешь иметь.

Тошно мне стало от его щедрот. Знаю я этих замзумимамовичей. Одно только против них и есть оружие — меч священный. Замахнулся им что было сил.

Скукожился Замзумимамович, сдулся и заскулил, как сука, зажатая дверью:

— Нэ убывай мэнэ, лыцарь благароднай! Службу табэ лубую саслужу…

— Да пошёл ты… — сказал я в сердцах.

И он не пошёл, а полетел. Полетел на своей мезонной карете, появившейся неизвестно откуда. Полетел наверняка туда, куда его послал, удаляясь от места нашего саммита со сверхсветовой скоростью.

А вернулся уже не на одной, а на двух каретах. Вместо лошадей громоздились какие-то невероятные устройства с множеством закрученных петлями труб и патрубков, мигающими маячками, штотцами[71] и прочими деталями неизвестного предназначения.

«Сверхсветовые двигатели», — предположил я.

Тем временем в одной из карет медленно открылась дверца, и следом показалась деревянная нога. Далее появился и сам обладатель деревянной ноги, опиравшийся на треснувший костыль. В чёрной шляпе с обвисшими полями, в мундире бомбардира, с которым никак не вязались широченные галифе, он походил на известного всем Джона Сильвера из «Острова сокровищ». На широкой заплечной перевязи болтался кованый сундук с нехитрым морским скарбом.

Вот старинный добротный сундук, Он хранит в себе многие тайны: Все они в сундуке не случайны, Всё — предмет человеческих рук.

Поправив висевшие на поясе пистолеты, разбойник крякнул, высморкался и хрипло произнёс:

— Пиастры! Люблю пиастры! А здесь ими, похоже, и не пахнет…

Антильский попугай, сидевший на его плече, хрипло подхватил:

— Пиастры, пиастры…

Джон Сильвер тут же получил пинок в зад ногой в яловом сапоге, обладателем которого оказался вышедший следом гибэдэдэшник[72]. При первом же шаге его сапоги противно заскрипели, распространяя едкий запах дёгтя. Светоотражающая безрукавка, накинутая на голое тело, засветилась особенно ярко.

Подойдя вплотную к Джону Сильверу, привычно произнёс:

— Пиастры, говоришь? Сейчас будем стричь и пиастры, и дублоны, и гинеи. Шинковать капусту — дело знакомое. Было бы с кого. Плохо только, что в последнее время шантрапы безденежной много развелось. Лузеры всех стран и народов. Скопище нищебродов. — И жезлом крепко ударил по ладони.

Следующий персонаж, показавшийся из кареты, напомнил дни глубокой юности, когда я служил юнгой на чайном клипере «Фермопилы», перевозившем китайский чай из Бомбея в Лондон. А потом перешёл на военный корвет под руководство корветтен-капитана сэра Джона Гаттераса. Это был именно он: в старорежимной изодранной морской форме с пожухлыми эполетами, аксельбантом, свисающим с плеч как провисший шпринг[73], заломленной капитанской фуражке с кокардой, напоминающей большого тасманийского краба.

Как только троица выстроилась по ранжиру, тут же из кареты показался широченный ствол переносного ракетного комплекса Javelin, а за ним клетчатая арафатка террориста, шайтана-головореза, агента под прикрытием Фелисьена Кабуги, сподвижника Усамы бен Ладена. Он встал отдельно от выстроившейся шеренги вместе со своим Джавелином. Встал будто вкопанный, расставив широко ноги, обутые в высокие американские бутсы со шнуровкой. Сняв предохранитель и, положив ствол на плечо, направил его в мою сторону.

«Возьмёт и стрельнет без команды — поминай как звали», — подумалось мне.

В последний раз видел Кабугу в Касабланке на Медине. Затесавшись среди торговцев, он пытался всучить мне кожаный пиджак местного пошива. Тогда они были в моде.

Пятым оказался аффилированный министр обороны Коморских островов, командующий президентской гвардией исламист-маоист Саид Мустафа Маджуб. Личность знакомая мне по заходу в Порт-Луи на теплоходе «Башкирия». Был он налегке: в короткой бейсболке и парусиновых шортах, на ногах тапочки без задников — идти в них можно только вперёд. «Только вперёд» был его девиз.

Где Аммонитян набрал такую команду, одному бесу известно.

И началось!

Первым выступил гибэдэдэшник с полосатым, как зебра, жезлом. Подойдя ко мне вплотную и упёршись им в грудь, начальственно прогудел:

— В этих краях запрещено передвигаться со сверхзвуковой скоростью, а мой радар зафиксировал у тебя субсветовую. Нарушаешь, мил друг! Будем протокол составлять? Или наличными?

— Давай протокол.

— Я предпочёл бы наличными.

— Сколько?

— Сто пятьдесят шесть…

— Пиастры! Пиастры! Бери пиастрами, — заверещал Джон Сильвер и замахал костылём.

— Рублями у вас уже не берут?

— Курс меняется каждый день. Лучше в твёрдой валюте.

— А в жидкой?

— В жидкой? А где ж её возьмёшь здесь?

— И-го-го, и бутылка рома… — пропел Джон за спиной у гибэдэдэшника.

— Обратись в партию Света и Добра к Гарри Ариманычу. Он тебе нальёт. Только стакан не забудь взять.

— Дельная информация. Ну хотя бы два сентаво дай на пропитание. Чтобы скудность жизни скрасить немного, — взмолился гибэдэдэшник.

В это время во второй карете открылись шторки, и высунулось оплывшее лицо с перекошенным ртом.

— Аммонитяша! Вернулся, шельма!

— Бейте его!!! — прокричал Аммонитяша сквозь открытые шторки, которые сразу и закрылись. В ту же секунду сработал Javelin. Это Фелисьен Кабуга дал залп. Огненный смерч пролетел мимо, лишь слегка опалив мне волосы. Кабуга был в полном недоумении: со столь близкого расстояния и промахнуться! За всю его трудовую деятельность такое случилось впервые.

В ту же минуту бросился в атаку Джон Сильвер, высоко поднимая деревянную ногу и размахивая костылём. К нему на помощь подоспел гибэдэдэшник, пытаясь ударить меня жезлом по голове. Но ни у него, ни у знаменитого пирата ничего не получилось. Меч и здесь сослужил свою службу. Невидимое поле защищало, не позволяя вплотную приблизиться противнику. И все попытки каким-то образом достать меня ни к чему не приводили.

Тогда Фелисьен Кабуга решился на второй выстрел. Ракета с диким шипением вылетела из хвалёного Джавелина, но, наткнувшись на невидимую преграду защитного поля, замерла, продолжая испускать из сопла мощную струю огня, оставляющего за собой сизо-пепельный шлейф. Такого террорист не мог себе представить в самом кошмарном сне.

Джон Сильвер подошёл к ракете, изрыгающей пламя, прикурил от неё толстую кубинскую сигару и в сердцах произнёс:

— Задницей чувствовал, что напрасно всё. Пиастры превратились в дым. Этот Джавелин можно было продать за хорошие деньги моджахедам. И купить на них сорок… нет, пятьдесят бутылок ямайского рома. Йо-хо-хо…

Тут же изнутри вспыхнул меч и стал испускать искрящиеся синим цветом лучи, пронзая моих недругов. Те, извиваясь, как дождевые черви на крючке, пытаясь спастись, стали забиваться в карету. Антильский попугай сорвался с плеча Джона Сильвера и с криком «Пиастры, пиастры» первым залетел в неё. Сам Джон Сильвер в толчее зацепился сундуком за свой же костыль, сорвав кованый засов, и из-под крышки, как из рога изобилия, посыпался всевозможный хлам, накопленный непосильным трудом флибустьера.

Вот старинный резной арбалет, Он украшен рубином и яшмой. Всё отбито в бою рукопашном, Вплоть до старых турецких штиблет.

Корветтен-капитан стоял в отдалении, с грустью наблюдая за происходящим. Наконец, поправив на своём мундире потемневший от времени аксельбант, он с достоинством удалился.

— Не заплутайте! — крикнул ему вслед.

Корветтен-капитан обернулся:

— Не впервой…

Помню, на борт набрасывал крючья, Поднимая на бой экипаж, Чтобы было легко и сподручноБрать суда на ночной абордаж.

Аффилированный министр обороны Коморских островов, будучи человеком опытным и прозорливым, тоже остался в стороне от этой бузы. Двумя пальцами отдав мне честь, поделился:

— Этот грёбаный Хранитель пригласил всех нас на пикник, обещая охоту на зайца. Под зайцем, по всей видимости, он подразумевал вас. Вы спросите меня, почему тогда я без оружия? Ответ прост: мне оно не нужно. Поскольку владею искусством хапкидо.

Маджуб сделал несколько показательных приёмов, давая понять, насколько он стремительно-недосягаем.

— Сами видите, всякое оружие передо мной бессильно — упреждаю любой выпад в мою сторону. И только против вашего меча не имею защиты. Здесь я пас.

Тем временем забившиеся в карету запустили сверхсветовой двигатель, который стал раскручиваться, задымил, и карета понеслась чёрт знает куда, оставляя за собой шлейф чёрной сажи. Не боясь ни чертей, ни сажи, следом сорвался и Рефаим Замзумимамович Аммонитян в своей мезонной карете.

Так внезапно закончилась наша баталия. Потом, спустя века, её назовут Битвой Всех Времён.

С чувством «глубокого удовлетворения» рванул я в сторону родимой Галактики мимо цефеид и горячих гигантов, остывающих субкарликов и карликов-альбиносов, преодолевая зоны реликтовых излучений, вновь и вновь пробиваясь сквозь диффузные туманности. Путь измерялся мегапарсеками, которые стремительно проносились под подошвами моих белых резиновых тапочек фабрики «Красный Треугольник».

Руку с мечом привычно держал по струнке, рубая на ходу мешавший полёту космический мусор: кометы, метеориты, звездолёты, посланные пытливым человечеством в поисках иных цивилизаций. И где они, эти цивилизации?

Не успел об этом подумать, как из соседней галактики показался ещё один объект- субъект. Поначалу не узнал его. Не представитель ли это иных миров? В разодранном кимоно, рожа пятнистая, без признаков национальности, будто в шоколадный трайфл окунули и наскоро вытерли сырым полотенцем. Неужели так может выглядеть представитель внеземного разума? Оказалось — сухая, отпавшая ветка генеалогического древа императорской династии Цинь, гуру-самоучка и забытый всеми поэт — Ху-я-Ши-то. Последователь великого Ямамото Цунэтомо. Жив ещё курилка! Узнал его по характерному лицевому тику. Он дико жмурил глаза, будто ожидал, что непременно ударят по лбу оловянной поварёшкой.

«Фейсконтроль с таким лицом точно не пройти», — подумал я.

Бросался в глаза большой жестяной раструб переговорного рупора, которым он безостановочно махал, будто гребец сломанным веслом.

— Ху-я-Ши-то-сан, — крикнул я, — куда вы так стремительно гребёте в своём старомодном ветхом зипуне? Пардон — шушуне. И что с вашим благородным лицом? На фото оно выглядело гораздо благороднее. Такое впечатление, будто на вас плюнул верблюд.

Доморощенный гуру, озираясь по сторонам и не понимая, кто его спрашивает, стал смотреть в рупор, как в подзорную трубу, пока не увидел меня.

— О! Лучше не спрашивайте, досточтимый Рыцарь. На день святого Патрика, — и он резко зажмурил глаза так, что глазницы превратились в щели, — решили мы с нашей труппой украсить молодёжную тусовку лучшим спектаклем театра Кабуки «Ночь перед битвой». Это великая драма, где повествуется о битве в долине Сэкигахара. Но нетерпеливые зрители-тинейджеры буквально с первых минут забросали нас чипсами, попкорном и бигмаками. Несчастные, они не читали «Цветы Ямабуки». И я, как апологет кодекса Бусидо, решил проучить зарвавшийся плебс. Но он так непринуждённо, с таким безалаберством вовлёк нас в свои ирландские пляски, что мы поневоле втянулись, выдрыгивая ногами немыслимые кренделя.

«Это в кимоно-то», — подумал я.

— Наш риверданс под пиво с чипсами длился всю ночь. В итоге театр Кабуки превратился в сплошной бедлам. Результат видите сами: кимоно, — вы по ошибке назвали его шушуном, — в клочья, грим расплылся от пота, сам я потерял всякое к себе уважение и даже стал забывать о чести, что абсолютно недопустимо для истинного самурая.

Лицо Ху-я-Ши-то с зажмуренными глазами отражало печаль, мудрость и разочарование одновременно.

— Кстати, пиво с чипсами — это сплошной нонсенс, — пояснил я.

— Совершенно верно: именно с чипсами. Но с воблой совсем другое дело. Именно пиво и вобла приведёт нас к всеобщей нирване. Пиво и вобла — нет ничего прекраснее на свете. Может быть, в этом даже смысл самой жизни, который никак не могут найти философы всех времён.

— Многоуважаемый последователь Бусидо, почитайте мне что-нибудь из позднего Ху-я-Ши-то, — попросил я, чтобы хоть немного взбодрить несравненного поэта.

— Всенепременно! Это для меня лучший подарок — читать собственные танки жаждущему. Но я могу только наполовину утолить жажду. Остальное дополнит музыка, которую слышит тот, кто хочет её услышать.

Он опять зажмурил глаза, приставил к своим трагически опустившимся губам большой жестяной рупор со следами ржавчины и стал вещать в звенящий тишиной космос:

Ветка сакуры леглаТонкой теньюНа землю, Пыльные лье остались в прошлом. Пью саке за три рэИ думаю о вечном: Перед взором встаёт Фудзияма, Там я оставлю своё тело.

— Поэза весьма высокой пробы, — отозвался я, чтобы хоть как-то потешить его самолюбие в ожидании так и не приходящей славы.

Его слова в ритме танка полетели к вершине Фудзиямы. А нас окружала Вселенная, простирающаяся в саму бесконечность.

— И всё-таки скажи, что ты тут делаешь, несравненный Ху-я-Ши-то? — спросил его, по-свойски переходя на «ты».

— Лучше ничего не делать, чем делать ничего, — ответил он. Толстого начитался. Любят они его. А за что, непонятно.

— Счастлив ли ты, любомудрый бесподоб?

— Дзюн Таками сказал так: «Счастье лишь в том, чтобы, скрипя ботинками, идти пешком по дороге». Поэтому мы и счастливы, хотя я иду босиком, а ты в белых тапочках. Но мы идём! Путь от себя к себе долгий и каверзный, полон искушений, горестей и бед.

Он был единственным человеком, не обратившим внимания на мой меч.

— Счастливого пути, Лыцарь!

И я устремился дальше по указанному космическим навигатором маршруту.

Под звездой, похожей на солнце, медленно крутилась малая планета, находящаяся на протоплазменном извиве галактической туманности, планета, которой никогда не будет в реестре человеческих открытий. Почему-то показалось, что на ней существует какая-то жизнь. Хотя до этого был убеждён: по законам Творения жизнь может быть только на планете Земля.

Подлетая ближе, стал различать среди кипящих океанов причудливые очертания материков. Уже виднелись кучерявые облачные скопления над конусными вершинами чёрно-антрацитовых пиков неимоверной высоты. Расплывчатые гигантские тени бродили над ними, затемняя полярные области, сквозь которые временами мерцали мириады радужных бликов. Изредка из плотных облаков выпадали какие-то тёмные шары и двигались к поверхности планеты с разными скоростями: те, что были поменьше, падали довольно быстро, побольше — опускались медленно, паря в густой атмосфере.

Признаки какой-либо растительности отсутствовали. Приблизившись к планете на расстояние, с которого хорошо просматривались редкие пустынные пейзажи, я решил облететь её по экватору. Рельеф местности временами напоминал гигантские мозговые извилины, постепенно сменяющиеся нагромождением мрачных горных образований. На их фоне мои резиновые тапочки фирмы «Красный Треугольник» выглядели ослепительно белыми.

В одной из горных долин мне почудилось странное мерцание. Как будто капля воды отражала свет гелиевой звезды, висящей в зените. В атмосфере почувствовалось что-то доброе. Посреди появившейся долины показался медленно текущий извилистый ручей, на берегу которого стоял прозрачный купол. Это было удивительно. И я осторожно стал приближаться к объекту, чтобы получше его рассмотреть. Приблизившись, глазам своим не поверил: внутри купола за старинным дубовым столом, как в годы нашей юности, сидел наперсник лет моих младых и зачинатель шалостей невинных Грегор Иоанныч — приверженец мыслимых и немыслимых учений.

«Дежавю какое-то», — поразился я.

Сидел он в позе роденовского мыслителя. Отличало лишь одно: локоть его правой руки опирался не на колено, а на массивную столешницу, затянутую зелёным бильярдным сукном. На Иоанны-че была тельняшка с оборванными рукавами, на ногах — турецкие туфли с задранными вверх носами. Широкие сатиновые трусы неопределённого цвета марки «Крылья Советов» напоминали нашу бурную спортивную молодость. На столе кипела бульотка с чаем, рядом с которой стоял патефон с крутящейся заезженной пластинкой. Мембрана патефонной головки с шелестом, похожим на шум проливного дождя, издавала томные звуки давно забытой песни «Рио-Рита»:

Fur mich, Rio Rita,Bist du Granadas schonste Senorita.

Иногда Грегорианыч, как называл я его в минуты наивысшего к нему расположения, подносил к губам пиалу с крепко заваренным чаем и машинально тянулся к шанежкам, которые горкой лежали в глубокой хрустальной вазе.

Я осторожно постучал рукояткой меча по прозрачному куполу. Сиделец как будто только того и ждал.

— Заходи, гостем будешь! — пригласил старый дружбан, как когда-то в юности. — Давненько не виделись.

И я зашёл, будто не было передо мной никакого купола.

— Садись-ка в это креслице антикварное, — продолжил он, — да выпей для начала чайку бодрящего, а потом что-нибудь и покрепче придумаем.

Креслице было необычное, антикварное, в стиле Чиппендейла. Сидеть в нём — одно удовольствие.

— Ну и занесло тебя, друг любезный, за сто вёрст киселя хлебать.

— Да и ты не близко залетел. А я просто решил от суеты отдохнуть. Подальше от реформ, пандемий, импичментов, инаугураций, войнушек и революций.

Встал однажды в лунную ночь, услышав, будто на валторне кто-то бархатно играет. Сел за любимый письменный стол, начал прислушиваться. И подхватило меня неведомой силой, и поплыл я вместе со столом, патефоном и бульоткой неведомо куда. Вот здесь, на краю Вселенной, и нашлось мне место для постоя.

— Чудеса, да и только. Подлетая к тебе, видел, шары какие-то падают с небес. Не боишься? Если по голове стукнет, мало не покажется.

— Это дождь такой. Но в моих краях дождей не бывает.

— Хорош у тебя чаёк!

— Ничего не скажешь — хорош. Но есть кое-что и получше.

С этими словами достал дружбан из тумбы дубового стола четвертину самогона:

— У одного кента на ложные брюлики выменял, мимо пролетал здесь поганец в ядовито-фиолетовом трико в обтяжку. Доложу без утайки — зрелище преразвратное.

— Попадался такой. Ариманычем кличут. Мастер тайных искушений.

— Может, в чём-то и мастер, но самогон у него мутноват оказался, — уточнил Грегорианыч. — Так я его марганцовкой несколько раз протравил, а потом на вереске настоял и почек чёрной смороды добавил. Теперь напиток богов. Истинно говорю.

— Каких ещё богов? Ты же у нас неверующий, — напомнил я.

— Вера — это очередной невроз человечества. А невроз — заболевание, которым поражены почти все. Вчера верили в Будду, потом стали верить в Иисуса, потом в Магомета. А сегодня к нам пожаловал бог Кузя, прозревший на ниве очередного запоя. И каждый из них со своей истиной. А ведь истина — это альфа и омега, начало и конец. А всё, что между, лишь бесконечные попытки поиска самой истины. Все наши беды не от того, верим мы или нет. А от того, что не умеем правильно думать.

— А что значит правильно, по-твоему? — спросил я в недоумении.

— Абсолютно правильно — это когда мысль одна и она предельно проста. Я же без мысли не могу. Всё тянет с её помощью поймать за хвост истину. В другой раз так хочется поймать и оседлать её — спасу нет. Жаль, думами своими поделиться не с кем. Вот только ты, Сергофан, меня и понимаешь, только с тобой можно поговорить обо всём на свете и мысль в слово облечь.

— И о чём поговорить тянет?

— Можно поговорить об энтодерме, энтелехии и вообще о совершенно запредельном и абсолютно ненужном. Вопрос — зачем и для чего? Чтобы доказать, что человек приближается к Богу, которого нет?

— Никто не может доказать, Бог есть или Бога нет. Это вопрос веры.

— Ты вот прошёлся по космическим весям. Бога встретил?

— Сам человек — образ Бога бессмертного. Его творение.

— А ежели мы от бессмертного, то почему тогда смертны? Никто не пришёл оттуда и не сказал: «Вы меня похоронили, а вот он я — живой». Такого ещё не случалось. Надо правде смотреть в глаза.

— Правда… Абсолютную правду пишут только на заборах. Она неуловима. И неумолима.

— Вот мы с тобой всё говорим о Боге, о Вселенной, о запредельном, даже не понимая толком, о чём говорим. Ты объехал далёкие миры, повстречал разных существ, похожих на людей. Скорее — на их фантомы. Что-нибудь понял?

— Абсолютно ничего!

— Вот видишь. Но это данная тебе миссия, которую ещё надо осмыслить.

Сдавалось мне, что Грегорианыч знал больше, чем казалось.

— Тогда наливай, а то начинаю ощущать себя школяром, попавшим на защиту диссертации на тему «Инактивация супероксид-дисмутазы и влияние её на блокировку ряда нейрональных рецепторов».

Грегорианыч понимающе улыбнулся и разлил самогон по стаканам.

— Ценю твоё тонкое искусство намёка.

— А я — твоё утончённое понимание.

— За что пьём?

— Не вопрос. Давай так, ни за что.

— Ни за что я пить не буду ни за что. А вот за простоту выпью. За простую, простецкую простоту!

— Тогда поехали. Чтобы гармонь в душе заиграла.

— У меня и закуска под это есть. Самая простая.

На закуску дружбан выложил палку копчёной колбасы. Ну, точь-в-точь как у Ваньки Максимова.

— С неба упала, — признался планетарный сиделец. — Не манна небесная, но тоже неплохо. Жаль, порезать нечем, все ножи там, на Земле, остались, придётся откусывать…

— Неинтеллигентно как-то. Ты же у нас институт оканчивал. Клади колбасу на стол, сейчас мы её мечом порубаем.

Нарезал я полбатона колбаски, а батон ничуть не уменьшился в размерах, словно и не отрезал. Ай да меч!

— Что за невидаль? Первый раз с таким чудом встречаюсь, — поразился Грегориан Иоанныч. — Теперь-то мы от жажды и голода не помрём. На такой «диете» можно и тыщу лет прожить. Самогон с колбасой! Об этом каждый порядочный человек мечтает, только вслух не говорит.

И мы поехали. Ехать нам пришлось долго-долго, так как самогон в бутыли не иссякал и гармонь разухабисто в душе играла. И сколько бы мы ни наливали, содержимое не заканчивалось.

— Всё истинное бесконечно, — напомнил я Грегорианычу. — Ибо всё, что не исчезает, истинно.

— Тогда полетели, Рыцарь священного меча?

— Полетели… Дух прав обнови во утробе моей.

И так мы летим до сих пор. Под шуршащую мелодию патефонной мембраны, под неясные звуки космоса, под россыпи звёзд над головой, под нескончаемые разговоры о смыслах, под глубокомысленное молчание в простоте, чистоте и невыразимом восторге ощущения самой жизни. Бесконечной, как сама Истина.

Супергалактики, словно нанизанные на расставленные веером булавки, резонировали с прекрасными звуками, выпущенными через вселенские горны. Гигантский океан материи, пролитый в ложе времени, впитывал эти звуки и преображался, расцветал пышным цветом. Вакуумные сферы превращались в тончайшие проводники небесных музык в стиле регтайм. Не их ли я слышал перед самым полётом?

И мы встретимся взглядом, ранимые души, Через сотни парсек, на границе времён, Нам лететь бесконечно до призрачной суши: Наливай нескончаемый свой самогон.

…Я проснулся сегодня в 4.08. Это рано. Но кто-то ведь будит! Значит, день ожидаемый будет. И я званым пребуду в нём гостем.

02.04.22 от РХ

Поэтическая страница

Считаю прожитые годы

Считаю прожитые годы,

Ушедшие в небытиё,

Похоже это на рытьё

Пустой и бросовой породы.

Мне горький фатум не узреть

Похмельным оком близоруким.

Меж тем великий праздник скуки

Раскинул призрачную сеть.

И ловчий что-то там сипит,

Корявым когтем ловит крайних —

Зелёных, молодых да ранних,

Кто в час охоты ночью спит.

Но мой полудремотный взгляд

Сквозь поволоку различает,

Как мир в беспечности ветшает

И медленно сползает в ад.

Скажи, проклятый кукловод,

Назад мне страшно оглянуться:

Когда от слепоты очнутся

Все те, кто продолжает род?

Ответа нет! Но я-то знаю,

Князь тьмы – он затаённо ждёт,

Пока его час не придёт,

И сам качнёшься в пропасть с края.

Девочка-Ангел

Девочка с крыльями, пулю мне дай.

Что буду делать с ней, ты не гадай.

Мальчики метко умеют стрелять,

Чтоб попадать, попадать, попадать.

В девочек, в мальчиков – в голову, в грудь.

В душу не хочешь мне, мальчик, стрельнуть?

Но сквозь прицелы душа не видна,

Пуля другая здесь точно нужна.

Где же тот мастер, чтоб пулю отлить,

Что мою душу способна убить?

– Нет таких! – голос мне чей-то звучит.

Девочка-Ангел по небу летит.

– Следуй за мной, – говорит Ангел мой, —

Мы ведь с тобою стремимся Домой.

В чём твоя, мальчик, сегодня нужда?

Пуля тебе не нужна, не нужна.

Потерявшийся нищий

Город мой, отчего опостылел?

Опустел, приземлился, поник,

Обесшумел, слинял, опустынел,

Потерял свой отеческий лик.

Что ищу, незабытый мой город?

По развалинам молча брожу…

Будто кем-то по швам ты распорот —

Я кварталы никак не сложу.

Что ищу в позаброшенном храме

Средь обломков и груды камней?

Где друзья? Где лицо в строгой раме,

Что живёт неизбывно во мне?

Где я сам, потерявшийся нищий,

Заплутавший в далёком бреду?..

Это прошлое что-то всё ищет

В том написанном мне на роду.

Только я знаю, что там внутри

Вот старинный дубовый сундук.

Он хранит в себе многие тайны:

Векселя, закладные и займы —

Всё предмет человеческих рук.

В нём убийца – резной арбалет,

Он украшен рубином и яшмою

И положен довольно неряшливо

Меж поблекших слегка эполет.

Ряд за рядом лежат по углам

В нём слоями культурного быта:

Платья, туфли, чулки, что забыты,

Превратившись в слежавшийся хлам.

Ты попробуй его отвори,

Заперт он на замок неутратный,

Ключ потерян давно безвозвратно.

Только я знаю, что там внутри.

Там под спудом вещей и одежд,

Под нелепостью этого схрона

Потемневшая плачет икона —

Образ наших последних надежд.

Уходящий от мора и морока

Я трамвай, я последний трамвай,

Уходящий от мора и морока,

Хватит мне, уходящему, пороха

Обесточить себя невзначай.

Но меня на изгибе крутом

Вдруг догонит спасатель негаданный,

Никогда и никем не разгаданный

И уставший тащиться пешком.

Заплутавшему где-то в глуши,

Мне, идущему вне расписания,

Не по прихоти – по предписанию,

Мой спасатель, мне путь укажи.

Я трамвай, ай-ай-ай, я трамвай,

Отражённый витринами космоса,

Обращаться ко мне можно попросту:

Эй, дружок, дурака не валяй.

Я старинный трамвай-раздолбай,

И мне место в музее не числится,

Но в минуты прозрения мыслится —

Жив ещё этот странник-трамвай.

Мы уедем подальше, где боль

Не настигнет. Уедем, чтоб встретиться

С былью той, где душа тихо светится.

Я последний трамвай за тобой.

Я трамвай, я звенящий трамвай

Без кондуктора и без вожатого.

На часах ещё только полпятого…

Наливай, mon ami, наливай.

летящий

журавлиные клинья тянулись на юг

в этих клиньях я тоже летящий

два крыла за спиной вместо скованных рук

на ногах кандалов нет звенящих

впереди небеса там победа и цель

там восход над землёю неспящей

там мой ангел на край горизонта присел

ждёт меня со свечою горящей

он откроет врата он покажет где рай

он сквозь ночь через темень протащит

и прольётся в предвечное полный Грааль

и душа свет небесный обрящет

Найду тебя

Найду тебя в названиях небесных глав,

Хранящих предсказания и меты,

Среди вольготно стелющихся трав

И в призрачном движении планеты.

Найду тебя в мерцанье звёзд лукавом,

В дождливом дне, скатившемся на грудь,

Найду, постигнув вечной жизни суть,

И первым словом будет слово Ave!

Я стал другим

Я стал другим. Но кто я, Отче?

Я стал не тем, кем был вчера.

И сам себе — нет, не чета,

И я не я… И между прочим,

Себя не вижу средь людей,

А среди ангелов тем паче:

Бездумно жизнь уже не трачу

Средь разговоров и затей.

Да! Было время — в жилах стыло,

Таскал каштаны из огня…

Но только хватит. Чур меня!

Что есть — молчок! Что было — сплыло.

Всего мне было сверх и вдоволь,

Что в океане утопил,

И вырос Остров средь светил,

Он будет мне Землёю новой.

Примечания

1

КБ — конструкторское бюро.

2

ВПК — военно-промышленный комплекс.

3

Балок — щитовой утеплённый домик на полозьях.

4

Каэшка — специальная тёплая ветрозащитная куртка на верблюжьем меху. Название пошло от аббревиатуры КАЭ — Комплексная Антарктическая экспедиция.

5

«Минога» — плавсредство, напоминающее речной трамвайчик, который обеспечивал переброску полярников и отдельных грузов с нашего судна на станцию «Беллинсгаузен» и обратно.

6

ДЭС — дизельная электростанция.

7

Унтята — специальные меховые чулки, вывернутые мехом внутрь.

8

Каботаж – вид плавания морских судов, при котором перевозка грузов и пассажиров осуществляется между портами одной и той же страны.

9

Столовый айсберг – айсберг с вертикальными стенками и ровной, как стол, поверхностью.

10

Рейлинги – бортовые тросовые ограждения.

11

Форштевень – носовая часть судна, где борта сходятся под острым углом, образуя кромку-волнорез.

12

Крутой бейдевинд – по розе ветров сильный встречный ветер.

13

ДЭС – дизель-электростанция.

14

Лоцпорт – вырез в наружной обшивке судна для приёма лоцмана и мелких грузовых операций.

15

Субантарктические воды трёх океанов учёные объединяют в Южный океан.

16

Траверз – линия, перпендикулярная курсу судна.

17

Айсберг с плоской, как стол, поверхностью и вертикально срезанными берегами.

18

Full speed (англ.) – дословно: полная скорость или полный вперёд.

19

СРТ – средний рыболовный траулер.

20

Подволок – потолок, палуба над головой.

21

Бросательный шкерт – тонкая верёвка с тяжёлой грушей на конце, предназначенная для передачи швартовых концов.

22

Подводная банка – донная возвышенность. Банки являются сосредоточением морских биоресурсов. Важные объекты морского рыболовства.

23

Карманы – особые места на промысловой палубе (в основном по бортам, ближе к корме), куда распределяют излишки улова, которые должны пойти на последующую обработку.

24

«Самолёт» – деревянная доска на длинной палке для заталкивания рыбы по карманам и в бункера.

25

Шкерить – обрабатывать (обезглавливать, потрошить) рыбу при помощи шкерочного ножа.

26

Пай – коэффициент, по которому между членами экипажа распределяются заработанные за улов деньги.

27

Ваера – стальные тросы, прикреплённые к тралу.

28

Слип – наклонный участок палубы в кормовой части судна для сброса и выборки трала.

29

Дед – старший механик.

30

Чоп – деревянная конусная пробка.

31

«Шайза» – от die ScheiBe (нем.) – дословно дерьмо. На флоте – всё, что сливается в льяло.

32

Льяло – пространство под пайолами машинного отделения для стока отработанного топлива, масла и воды.

33

«Мартышка» – удлинённый ключ с вилкой на конце для открывания-закрывания труднодоступных вентилей.

34

Огон – петля на швартовых концах.

35

Пайол (пайола) – ребристые съёмные стальные листы, покрывающие рабочую палубу машинного отделения.

36

«Дешёвые» (удобные) флаги – флаги государств, имеющих льготный режим налогообложения для судовладельцев.

37

Оверкиль – переворот судна вверх килем.

38

Двигун (жарг.) – так иногда механики называют главный двигатель.

39

Нактоуз – полая тумба из немагнитного металла для магнитного компаса.

40

Миля (морская) – 1.852 км.

41

Жвака-галс – последнее звено якорной цепи со специальным стопором.

42

General alarm – тревожный радиосигнал о нападении. Для военно-спасательных служб.

43

«Цитадель» – специально оборудованное помещение на судне, где экипаж может временно спрятаться от пиратов до прихода помощи.

44

Мессрум (messroom) – столовая команды.

45

Rescue boat – спасательная шлюпка.

46

Fisherman – рыбак.

47

Дембель (разг.) – демобилизация после окончания срочной службы; тот, кто демобилизуется по истечении срочной службы.

48

БЧ-5 – электромеханическая боевая часть на военном корабле.

49

Кнехт – тумба на палубе судна для закрепления швартовых канатов.

50

Рубочный трап – внутренний трап (лестница), ведущий в ходовую рубку.

51

Рейлинги – леерное (тросовое) ограждение вдоль борта корабля.

52

Веска – бескозырка (морской сленг).

53

Картушка гирокомпаса – круглая крутящаяся шкала, разделённая на градусы, показывающая курс корабля.

54

«Выжиматели ветра» – винджаммеры (англ. Windjammer – буквально «выжиматель ветра») – последнее поколение крупных коммерческих парусников, появившееся в конце XIX века на основе достижений промышленной революции.

55

Барк – (нидерл. bark) – большое парусное судно с прямыми парусами на всех мачтах, кроме кормовой (бизань-мачты) с косым парусом.

56

Мица – форменная морская фуражка особого покроя.

57

«Краб» – обязательная принадлежность мицы – эмблема с якорем и обрамляющим его золотым позументом.

58

Мидель – условная серединная линия, проходящая вдоль корпуса судна.

59

Шпангоуты – поперечный набор корпуса судна в виде металлических «рёбер», на которых держится обшивка судового корпуса.

60

Керн – ледяной цилиндрический столбец, остающийся после бурения льда кольцевым буром.

61

Батометр (или бутыль) Нансена – прибор для отбора проб воды в водоёмах с разных горизонтов.

62

Ухман – тот, кто руководит погрузочно-разгрузочными работами в порту.

63

Шипчандлер (англ, ship chandler – «судовой поставщик») – лицо, поставляющее в портах захода судна продовольствие и технические средства.

64

Судовая надстройка – закрытое сооружение на главной палубе судна, занимающее пространство от борта до борта, в котором располагаются жилые и служебные помещения, ходовая рубка.

65

Гаки, таль-блоки – устройства, обеспечивающие удержание шлюпки на шлюп-балках и спуск её на воду.

66

Спардек – палуба средней надстройки; часто она является и шлюпочной палубой.

67

Рейлинги – тросовое ограждение по краям наружной палубы судна.

68

Каникулярная звезда. Ещё одно имя звезды Сириус – Каникула, от латинского слова Canicula – «собачка», так как она входит в созвездие «Большого Пса».

69

Сиксшутер («Вестерн Сикс Шутер») – револьвер, основанный на модели «Кольт» 1873 года.

70

Скейтер – человек, занимающийся скейтбордингом, экстремальным видом спорта: катанием на специальной доске скейтборде и выделыванием на ней различных трюков.

71

Штотц (Stotz, нем.) – автоматический выключатель группы АВВ.

72

Гибэдэдэшник – от аббревиатуры ГИБДД (Государственная инспекция безопасности дорожного движения).

73

Шпринг – трос или цепь для удержания судна в нужном положении.

Content

Сергей Воробьев
Преломление. Обречённые выжить

Вступление

Символы нашей эпохи

Герою прошедшего времени

Сандуны

Извивы моды в стиле «а-ля Петрович»

Символ эпохи

Продавец красной ртути

Антиквар

Антарктида без купюр

Книга судеб бухты Ардли

Именины на леднике Рассказ полярника Вити Никитина

Чилингаров из «Затерянного мира»

Обречённые выжить Хроника позабытой трагедии

Антарктида. Будни и праздники

А-ля «Титаник», или Бережёного Бог бережёт

Здравствуй, Жора, Новый год!

Сезон долгих полярных ветров

Капитан Октавиан

Купание между Африкой и Южной Америкой

На дрейфующем айсберге

На острове Тенерифе

Рассказы бывалых моряков

Утки и немецкая субмарина Рассказ мичмана ФэПэ

Дважды крещённый Рассказ Деда

Матрос Полковник Рассказ сослуживца

Башмак в косяке Рассказ тралмастера Никанорыча

Форс-мажорные обстоятельства

Спасибо тебе, «Беретта»!

Форс-мажорные обстоятельства

Пираты Гвинейского залива

Охота на медведя близ Певека

I

II

Копорская губа

Знойный сирокко

Много дней дует знойный сирокко

Пересадка на узловой станции БуйРассказ военного моряка Александра Чучупала

Матрос и «сеньорита»

Механик-налётчик Мамин

Были-небылицы от Бори Ткачёва

Наука умеет много гитик

Рыбная ловля на озере Ханка

Сказ про вулканолога и его чудесное исцеление

О вреде и пользе алкоголя

Primus inter pares

Фантасмагория

Рыцарь бесконечности

Поэтическая страница

Считаю прожитые годы

Девочка-Ангел

Потерявшийся нищий

Только я знаю, что там внутри

Уходящий от мора и морока

летящий

Найду тебя

Я стал другим

Примечания